Чистяков Владимир

М. С

Пролог

Это было не лучшее время империи. Время большой внешней войны. Но не в войне главная проблема. Война только усугубила всё то, что скапливалось десятилетиями. И рано или поздно должно было вырваться наружу.

Из-за чего началась эта война? Да если говорить грубо, то из-за того, что два тигра не могли поделить кусок мяса. А этим куском, как всегда, оказались земли, ресурсы, да пересмотр каких-то старых договоров. Да и пресловутая борьба за мировое господство. Всё как обычно. Колоссальные жертвы — колоссальные военные заказы. Колоссальные доходы. И масса социальных проблем в лагерях обеих противников. Пропаганда обеих сторон называет войну и «Великой», и «Народной», и «Священной». Употребляется и масса иных, столь же громких эпитетов.

Смертельная схватка двух великих народов. Грэды и миррены. Последние сто лет мировая история пропитана их противостоянием. Переполняет их энергия. Слишком тесен мир для двух подобных сил. Могущественные императоры, крупные финансово-промышленные группы, наживающиеся на военных заказах, политики, военные… Старые распри, новые противоречия. Пожар всё сильнее.

А сами народы… Народы пока безмолвствуют. Хотя на их долю, как обычно, не выпадает ничего, кроме гранитных глыб или иных знаков на могилы. Конечно, это касается тех, у кого будут могилы.

Но со стороны сражающаяся империя по-прежнему смотрится величественно. Впрочем, так же как и её противник. Враги стоят друг друга. Чудовищных размеров армии перемалывают друг друга. Пылают фронты на всех континентах. Не видно победы ни для одной стороны. Накапливается усталость от войны. Где-то проходят митинги под лозунгами «Долой войну!», где-то по лесам появились банды дезертиров и уклонистов, поднимали голову различные национальные движения, но громче всего звучали требования реформ. Звучат они по обе стороны фронта. Вопрос социального взрыва — только вопрос времени. Вопросы о его масштабах… У кого первым? Или у обоих сразу? Или будет что-то ещё?

Одного только ни ждёт никто — победы.

Война идёт уже не первый год, и конца не видно. Хотя оба колосса уже начинают шататься. А внутренний кризис в Грэдской Империи всё усиливается…

Верхи… Император и четыре соправителя (фактически главы наиболее важных в промышленном отношении регионов) фактически самоустранились от внутренних проблем и сосредоточились на военных вопросах и проблемах снабжения армии. С этим-то они скорее хорошо, нежели плохо справляются. Но в остальном… Парламент уже фактически решает многие вопросы, ряд министров прямые его ставленники, и всё громче раздаются требования об ответственной перед народными избранниками ставке. Ибо в военное время, с точки зрения парламентских умников, ставка совершенно бесконтрольно и бездумно распоряжается колоссальными суммами. Очень переживали, всенародно избранные, что мимо их карманов текут эти огромные суммы. А далеко не у всех парламентариев виллы построены, да детки на тёплые места устроены.

Генералы тоже далеко не ангелы, но один из прошлых военных министров пустил такую вот фразочку: «Один парламентарий за год награбит столько же, сколько все осуждённые в нашей стране за кражи и грабежи за пятнадцать лет». Обвинений в клевете на генерала никто не подал.

Кроме того, постоянно требовали включения в состав Генштаба военного комитета парламента, как говорилось, «для улучшения вопросов стратегического планирования». Начальника Генштаба, они этим как говорится, довели до ручки. Парламентариям под строгим секретом сообщили о негласном приказе — при появлении делегаций всенародноизбранных в районе любой из ставок охране открывать огонь на поражение. Осознали.

И подали прошение на высочайшее имя с требованием снятия. Ответ их величества не замедлил себя ждать: начальник генштаба получил специально учрежденную степень Большого Орла (все остальные имеет и так) с мечами и бриллиантами, хотя никаких особых побед в последнее время не было.

При неудачах на фронтах поднимались вопросы о недоверии тому или иному соправителю императора. Пока эти вопросы удавалось топить в процедурных дрязгах или отсрочивать. Но это только пока…

К и без того взрывоопасной ситуации следовало добавить слишком большие амбиции ряда членов парламента. Кое-кто из них не остановился бы ни перед чем, лишь бы стать президентом неважно, какого куска бывшей империи.

Впрочем, амбиции ряда имперских губернаторов не менее опасны. Особенно это касается тех, кто управляет развитыми в промышленном отношении, или просто богатыми провинциями. Слишком уж мешает закон о недрах, согласно которому, государство имеет монополию на добычу полезных ископаемых. Кому-то не нравятся и законы о монополии на торговлю продуктами земледелия. Да и почти все хотят иметь более широкие полномочия и фактически не подчинятся центру. Смычка парламента с губернаторами становилась всё опаснее. Да и ряд высших военных чинов тоже лили воду на ту же мельницу. Опасны и директора крупных заводов и шахт. Столько добра — и не моё. Правда, таких директоров меньшинство.

Далее следовала так называемая аристократия (в секретных докладах спецслужб обеих противников именуемая одинаково — «наиболее разложившаяся в моральном, политическом и бытовом отношении часть населения империи»). Из неё в первую очередь состоят такие социальные слои как так называемые представители творческой интеллигенции (и к которой относятся, по мнению злоязыкой старшей дочери императора, «все столичные проститутки с титулами и без»), юристы, видные экономисты. Все эти субъекты, кроме всего прочего, считают себя коренным имперским дворянством, честью и совестью нации, и орут об этом во всех СМИ, находящимися под их полным контролем, в том смысле что среди их сотрудников нет тех, кто бы не принадлежал к данной социальной группе.

А в секретных докладах приводились иллюстрирующие это цифры: из почти 10 миллионов человек, (чуть менее одного процента населения) относящихся к аристократии, несмотря на разгар войны, находятся на военной службе менее 50 тысяч человек, а из мужчин призывного возраста имеют белый билет или уклонилось по иным причинам- 850 тысяч.

Социальный строй обоих противников, хотя и имеет ряд общих черт, довольно сильно различается. Формально оба противника империи, но на деле всё выглядит несколько сложнее.

Грэдская империя фактически федеративное государство с весьма широкими полномочиями регионов. И это притом, что из населения страны грэды составляют почти 85 %. У мирренов ничего подобного на федерацию нет, государство унитарное. Хотя миррены составляют лишь чуть больше половины населения. Обоих случаях речь идёт о миллиарде с гаком жителей. В обеих странах имеется парламент. У грэдов он имеет довольно широкие полномочия, вплоть до выражения недоверия правительству или одному из соправителей, и в подобном случае император должен либо распустить парламент, либо отправить в отставку соправителя или правительство. Большая часть бюджета также утверждается парламентом. Правительство должно перед ним отчитываться. Правда военный бюджет (что в столь милитаризированной стране одна из важнейших расходных статей) утверждается сразу на десять лет. Что в военное время даёт право главнокомандующему, то есть императору, фактически бесконтрольно распоряжаться колоссальными суммами.

Империя грэдов, по сути, является страной государственного монополистического капитализма. До войны, правда осуществлялись очень широкие социальный программы.

Так как идёт война, то внутренняя жизнь обеих противников давно уже на всех парах катит по военным рельсам. Но у грэдов и в мирное время многое в государстве на военный лад. И армия и всё с нею связанное в большом почёте. Многие военные чины играют большую роль в государственных делах и активно вмешиваются в политику.

Император мирренов абсолютный монарх. Единственный закон ограничивающий власть- закон о престолонаследии, требующий передачи власти исключительно по прямой мужской линии.

Мнение парламента по тому или иному вопросу император выслушивает — но не более того.

У грэдов фактически вся промышленность и большая часть сельскохозяйственной земли принадлежат государству. Заводы, фабрики и шахты управлялись назначенными чиновниками. Земли сдавались в аренду на длительные сроки, но только для использования их в качестве сельхозугодий.

В империи мирренов огромную роль играет частный капитал. В том числе и императорский, императору Тиму принадлежат крупнейшие нефтяные месторождения, несколько крупных химических предприятий и судоходные компании. «В цивилизованном мире- говорит император Тим V (под «цивилизованным миром» он понимает только свою империю, страны-сателлиты и колонии, причем сателлиты «цивилизованы» по второму сорту, а колонии- вообще по третьему) — есть только одна марка бензина- «Горный лев». Поставщик двора- довольно почетное звание, неплохо рекламирующее тут или иную марку. Вот Тим не без иронии сам себе такое звание и присвоил. Компания «Горный лев» бензин и прочие нефтепродукты ко двору поставляет? Поставляет! Всегда исправно. А значит, и геральдический «Лев горный безгривый» у них на гербе должен быть.

Владеет Тим и банками. В стране есть ещё несколько столь же крупных олигархов, своими богатствами иногда превосходящими императора. Собственно, все эти денежные мешки и правят страной. Спускают в парламент для принятия те или иные законы, назначают и смещают министров (смещать приходилось редко, так как сами они зачастую и так министры), решают вопросы внешней политики.

В общем, это государственный строй, весьма подобный тому, который в другом мире почему-то именуется буржуазной республикой. Только там денежные мешки предпочитают оставаться в тени, и действовать через полу — подставные правительства и парламенты. Реальная власть всё равно не у этих продажных политиков.

Здесь же правительство состояло из олигархов или магнатов, или акул капитализма, или же, как их не называй, а сути не измениться — куча денежных мешков, контролирующих тот или иной сектор экономики. А парламент — декоративный орган, ибо каждый из членов оплачен тем или иным тузом. Каждое решение выгодное одной группе финансовых воротил, невыгодно другой группе. Называлось всё это монархией, а не республикой. Хотя какая разница? Как ни называй, а диктатура крупной буржуазии всё равно диктатурой и останется.

На землю так же частная собственность, но большая часть земли находилась в руках мелких собственников. Это государственная политика, направленная на обеспечение независимости от экспорта продуктов, и зачастую даже убыточные хозяйства получали от государства кредиты на весьма льготных условиях.

Очень большая и великолепно вооружённая армия никакой роли в управлении страной не играла. Среди высших офицеров довольно много родственников олигархов, притом многие из них прошли службу начиная с низов.

Грэды — атеисты, и это государственная политика проводящаяся уже не первую сотню лет. У мирренов несколько официально разрешённых культов, хотя особой религиозностью они не страдают, и большинство вспоминает о священниках только при заключении брака, похоронах да рождении детей. Император Тим не исключение, хотя и появляется по большим церковным праздникам в крупнейших храмах. Это политика. Материалист и атеист он каких поискать. Богослужения богослужениями, а именно в начале его правления теория эволюции, до этого преподававшаяся только в университетах да частных школах для элиты, включена в обязательную программу для средней школы. В настоящее время в клерикальных газетах с ужасом писали, что нынешние дети знать не знают, во сколько дней господь сотворил мир!

Император прочёл с чувством глубокого удовлетворения.

Впрочем, веротерпимость мирренов довольно относительна, и у человека не принадлежащего к одному из официально разрешённых культов непременно будут проблемы. С образованием, с работой, с карьерой. Особо принципиальные до войны иммигрировали к грэдам. Ирония судьбы! Веротерпимые атеисты! Ибо до откровенной дискриминации верующих они так и не додумались, и никаких ограничений в законодательстве по этому поводу нет. Пока налоги платишь, к бунту не призываешь, да на площадях не проповедуешь- молись как хочешь. Желает группа верующих строить храм- обращайтесь в «Комитет по делам культа»- и участок земли в том городе где группа проживает скоро в их распоряжении на правах аренды на 100 лет.

А человек, стремящийся сделать карьеру просто не может быть религиозным.

Два потока с разных концов материка столкнулись больше 150 лет назад. Грэды и Миррены. Велик этот мир. Но недостаточно велик даже для двух столь сильных народов. Сначала в великих степях встречались различные экспедиции и охранявшие их военные отряды. Довольно быстро от одного великого океана до другого пролегла длиннющая граница.

От одного великого океана до другого граница покрывалась сетью крепостей. А где крепости — там и гарнизоны. В результате сложилось так, что в относительно недавно занятых и теми, и другими землях соответственно грэдов или мирренов среди населения оказывалось намного больше, чем в иных территориях, вроде бы давно занятыми теми или другими.

Потом настал черёд укрепрайонов.

И как это часто бывало, встал сильный с сильным лицом к лицу.

Разразилась Великая война.

Тысячами ложились пехотинцы у фортов крепостей. Ровняла крепости с землёй тяжёлая артиллерия. От одного великого океана до другого взрыли землю траншеи. Не смолкал над ними гул артиллерии. Ползли по траншеям медлительные и неповоротливые первые танки. Трещали в воздухе пулемёты бипланов. Поднимались над траншеями ядовитые облака.

Миллионов смертей стоила война. Кончилась фактически ничем. Чудовищно усталые противники заключили мир. Фактически на условиях status quo. Властители оказались достаточно мудры, услышали ропот народов. Не дали ему перерасти во что-то большее.

Противники разошлись залечивать раны.

Однако мир всё равно мал для двух столь сильных народов. Никакое пространство не разделяет их. Уже подросли сыновья павших в первой войне. Снова всё сильнее пахнет порохом…

Места появления людей из ниоткуда к тому времени уже все выявлены, и взяты под строгое наблюдение. К изучению этого феномена стали привлекать ведущих физиков, и через определённые сроки удалось создать теорию параллельных миров, а вскоре и создать устройства, позволявшие наблюдать за происходящем в ином мире. Таинственным для грэдов он уже давно не был, и его картина им в общем известна. Прогресс не стоял на месте, и вскоре удалось создать теорию, благодаря которой стало возможно перемещать из одного мира в другой любые материальные объекты. В том числе, и живых существ. Правда, всё это требовало чудовищных затрат электроэнергии. Впрочем, «несанкционированным» переходам с той стороны воспрепятствовать было невозможно. Если у грэдов места, где появлялись люди, были жёстко привязаны географически, то исчезнувшие не имели никакой географической привязки, за исключением разве того, что попадали почему-то жители исключительно северного полушария.

Но зато, почти изо всех стран. За почти сто лет регулярного наблюдения «прибыло» во все места около десяти тысяч человек, среди них были граждане почти всех расположенных в данном регионе государств. Почему-то в процентном отношении среди них преобладали лица, входящие в состав воевавших армий, так что их пропажи вряд ли кто придавал большое внимание. На войне пропасть без вести проще простого. Вернуться живым и здоровым куда сложнее. Только вот что интересно, попадали в этот мир люди вовсе не из того времени, куда умели смотреть грэды, а в основном те, кто жил лет на пятьдесят- шестьдесят пораньше. А места переходов тем временем объявили запретной зоной, со всеми вытекающими последствиями как-то вооружённая охрана с собаками, колючая проволока в несколько рядов и тому подобное. Довольно забавны надписи, вывешенные на проволоке. И если на внешней стороне висело довольно традиционное «Стой! Запретная зона! Охрана стреляет без предупреждения!», то изнутри на нескольких языках текст был следующего содержания «Добро пожаловать! Вы находитесь вовсе не там, где думаете. Во избежание недоразумений просим подойти к ближайшему посту» — и указывалось направление. Территории, впрочем, регулярно прочёсывались. Не все вновь прибывшие адекватно реагировали на приглашение. К тому же затеряться в каком — никаком, но лесе было всё-таки довольно легко. После не слишком долгого разбирательства, вновь прибывший получал грэдское гражданство и мог заниматься чем угодно. Чаще всего тем же, чем и в своём мире. Особо ценные специалисты сами по себе почему-то не попадали. Ну, да это и подкорректировать можно было. Естественно, о том, что в теории возможно возвращение обратно, их никто не информировал. По эту сторону проволоки находились огромные корпуса исследовательских институтов и мощнейшие электростанции, способные обеспечивать энергией город с населением в несколько миллионов человек. Работы этих институтов естественно строго секретны (сами работы, а не существование странных мест, о них-то знают все). Кстати, поблизости от этих мест всегда базировалось несколько крупных воинских соединений, оснащённых самой современной техникой. Уже ведь успели установить, что параллельный мир довольно сильно превосходит этот мир по уровню развития вооружений, так что устанавливать организованный контакт с каким-либо из местных правительств грэды вовсе не желали. Тем более, что методы решения межгосударственных противоречий в обоих мирах практически не различались. А грэдам вовсе не хотелось встречаться с «Томагавками»… по крайней мере до тех пор, пока не появится возможность адекватного ответа. Заодно поинтересовались и местными достижениями в различных отраслях физики. К счастью, обнаружили, что в данной области даже у самых передовых стран нет никаких наработок. А чтобы их и в дальнейшем не появилось, нескольких физиков, работавших в близких направлениях, попросту похитили, заодно и уничтожив все материалы их работ.

Естественно, всевозможная военно-техническая информация тоже кралась во всевозрастающих количествах. Безнаказанный военно-технический шпионаж. Требует только затрат электроэнергии. Впрочем, применить многое из наворованного не было никакой возможности. Слишком велика разница в техническом уровне. Но кое-что полезное всё-таки находилось.

В тот мир засылалась и агентура.

Но странным была ситуация со временем, и пока этому не было объяснения: в один конкретный момент времени можно было следить сразу за событиями происходящими в течении примерно нескольких месяцев. В любую точку можно было отправить агента или какую-то вещь. При скором изъятии и вторичной попытки отправления в ту же точку времени, объект пропадал. Время в каждом из миров вроде бы текло с одинаковой скоростью. Но почему-то по отчётам вернувшегося агента всегда получалось, что в том мире он пробыл на несколько месяцев, а то и лет больше, чем прошло в этом.

Другие физики тоже не сидели сложа руки, и в секретных лабораториях уже вели кое-какие разработки, как-то связанные с одним очень редким элементом. Периодическая система здесь уже давно известна, и номер элемента в ней 92, немалый интерес представляет и синтезированный недавно 94…

До завершения работ остается недолго. И сомнений относительного боевого применения нового оружия не испытывает. Вот только доделаем. И ударим.

Ведутся и другие работы, и на расположенных в отдалённых местностях полигонах уже поднимаются на крыло первые реактивные самолёты. Работы ведутся форсированно, ведь идёт большая война, всё ближе приближающаяся к опасной стадии позиционного тупика.

Но пока в небесах безраздельно господствует поршневая авиация. А реактивную сначала как следует обкатают, потом поднакопят на тыловых базах самолётов… И в один прекрасный день как вдарят воздушной армадой. И фраза одного маршала авиации станет явью — «все, что летает — мое!»

Проблема только в том, что подобные планы усиленно претворяются в жизнь по обе стороны фронта, а противники идут практически ноздря в ноздрю.

Ситуация на фронтах почти патовая. От одного великого океана до другого огромный континент вспорот извилистой линией пылающих огнём фронтов. Война уже везде стала позиционной. А, следовательно, любая попытка прорвать фронт оборачивается колоссальными жертвами. А результаты наступлений почти всегда оказывались минимальными. Промышленность за месяц- другой полностью восстанавливала количество техники. Людей пока хватает. Снова всё по новой. Непрекращающиеся бомбёжки прифронтовых городов. Пиратствующие в морях подлодки. Тонущие линкоры и авианосцы. Погибшие десанты. Примерно то же самое творится и на двух других континентах и в водах вокруг них. На четвёртом, самом маленьком, войны пока нет, хотя на правительства находившихся на нём нейтральных государств и оказывалось сильнейшее давление с целью привлечь их на свою сторону. Да и в водах этого острова уже отгремело несколько сражений между крейсерами- рейдерами. Вряд ли эти маленькие страны смогут отвертеться от большой войны. Но пока они ещё остаются нейтральными. Но скорее, просто невоюющими. Хоть под торпедами подлодок их корабли тонут точно также, как и любые другие, и нейтральный флаг тут плохо помогает. Ибо оба противника частенько поднимают на своих транспортах нейтральные флаги. Да и рейдеры не отказываются пиратствовать по ними. И даже умудрялись под ними заходить в порты некоторых нейтральных стран. Которые, впрочем, только делали вид, что не узнали национальности корабля, ибо грэдский и мирренский крейсер не перепутаешь даже ночью и с перепою.

И уже очень многие понимали, что война идёт на износ. Победителя, скорее всего не будет. Чья экономика первой не выдержит чудовищного напряжения военных лет- тот и окажется проигравшим. Другое дело, что и «победитель» будет выглядеть ненамного лучше. Пока в «соревновании» экономик чуть лучше выглядели грэды. Но именно чуть, а никак не на порядок.

Грэды славятся боевыми качествами солдат, танковыми частями (они если на то пошло, танки и изобрели) и флотом, миррены ни без оснований гордились авиацией (не считая палубной, тут первенство за грэдами), артиллерией и общим уровнем механизации армии.

У императора грэдской империи Саргона кроме массы государственных проблем имеются и личные. Несколько месяцев назад таинственно исчезла его младшая дочь Марина. Не приходилось сомневаться, что она похищена. Но кем? И главное зачем? Кому понадобилась пятнадцатилетняя девчонка? Даже у прожженных хищников, опытнейших контрразведчиков, из аппарата начальника генштаба Гарбора и фактического министра безопасности, известного больше под прозвищем Бестия нет ничего кроме версий. Это настораживает, ибо если армейская разведка и безопасность вместе ничего не могут найти- то человека, скорее всего уже нет.

Но кому ненаследная принцесса понадобилась?

Официальные запросы, сделанные через посольства третьих стран в адрес императора мирренов Тима не дали результата. Ответили, что императору ничего не известно. Бестия считала, что он не лжёт, однако исчезновение Марины как-то связано с его спецслужбами, которые он контролирует далеко не в полной мере. Но нет фактов, есть только интуиция и великолепное знание ситуации в лагере своего противника.

Бестия слишком хорошо знает ситуацию по ту сторону фронта, и поэтому, почти сразу после императорского запроса она по своим каналам предприняла ещё один, адресованный Кроттету — человеку, контролировавшему все спецслужбы Тима, хотя его реальная роль в государстве была гораздо выше, чем полагалось по и без того не маленькой должности. Но и от Кроттета пришёл ответ, что о судьбе Марины Саргон сведений не имеется. Бестия чувствовала, что Кроттет не обманывает, но вместе с тем, сохраняла уверенность, что искать Марину следует именно по ту сторону фронта, а не в степи или в лагерях боевиков некоторых политических партий.

Но пока все поиски были безуспешны. А у Бестии, Императора, да и всех остальных, хватает и других дел. Что до Марины — одной жертвой войны больше, одной меньше. Эту жертву в случае худшего варианта, можно хотя бы использовать для пропагандистской шумихи. Другие не годятся даже для этого. В огне большой войны бесследно сгорали и гораздо более известные люди, чем пятнадцатилетняя девчонка голубых кровей. Но только она не желала сгорать. Ибо она ещё была жива.

Роковую роль в её судьбе сыграла триумфальная для грэдов «Битва в заливе».

Битва в заливе.

Все больше и больше нарастает взаимное недоверие. Газеты на севере каждый день пишут о угрозе с юга. На юге — об угрозе с севера. Любимая новость для первых страниц, что у тех, что у других — спуск на воду или вступление в строй нового корабля.

Гремят пока только дипломатические битвы. Слишком много по большим городам империй стоит памятников с одной и той же надписью только на разных языках — «Помни войну!». Помнят. Но уже подросли сыновья павших в первой великой войне. Слишком мал мир для двух огромных империй.

Путем немыслимых интриг удалось договорится о официальном визите грэдского императора к мирренам.

Никто и не сомневался, что вне зависимости от результатов, визит будет откровенной демонстрацией грэдской военной мощи. Но никто (по крайней мере у мирренов, не предполагал ТАКОГО).

Вместо государственной яхты, и кораблей сопровождения, император прибыл на линкоре. И любому, имеющему глаза сразу стал понятен выбор «транспортного средства» водоизмещением под девяносто пять тысяч тонн. Вооружение «кораблика» тоже внушает уважение — десять орудий калибром 510 мм в двух трехорудийных и двух двухорудийных башнях, двенадцать 210-мм в орудий в четырёх трехорудийных башнях, да тридцать шесть универсальных 130-мм орудий, не считая чудовищного количества зенитных автоматов. Паротурбинная установка в двести пятьдесят тысяч лошадок позволяет линкору разогнаться до тридцати двух узлов. Почти на треть километра простирается гигантский корпус и полсотни метров он шириной. Экипаж — тысячи три человек. Да и название — с типично грэдской скромностью дано «Владыка морей». Флагман одного из грэдских флотов, новенький — только полтора года со стапелей. С одной стороны, постройка столь гигантского корабля казалась не очень целесообразной, но с другой — для дипломатического и военного давления более весомый аргумент придумать сложно. Только дороговатым получился этот самый аргумент. На годовой бюджет не слишком крупной страны потянет, да ещё и не на один. Ну, да страна у грэдов вовсе не бедная. «Олицетворением национального грэдского духа» называла корабль официальная пропаганда.

Неофициальная пресса язвила же по этому поводу: «На свете есть несколько никому не нужных вещей: мирренская великая стена, памятник ИМПЕРАТОРУ, ступенчатые храмы Прежних и линкор «Владыка морей».

С ним в кампании прибыли ещё четыре линкора вступивших в строй в течение последних пяти лет, водоизмещением тысяч на тридцать поменьше «Владыки», способных при случае «угостить " супостата из двенадцати 410 мм каждый. В шутку их называют «Первые Еггты», хотя на деле только один из них называется «Дина I". Есть у сестершипов и другая кличка, погрубее — «Гарем императора». Ибо второй корабль назван — «Кэрдин». Конечно, в кают-компании висит портрет рыжеволосой воительницы, но все почему-то считают — корабль назван в честь самой известной любовницы Саргона по прозвищу Бестия. Третий — «Кэретта». Считается, что в честь крупного государственного деятеля, сестры Дины II, но всеобщее мнение — в честь нынешней императрицы. Название же четвертого не понятно никому. Имена кораблям император выбирает из представленного списка. Но для этого линкора император подобрал имя не из списка, а из своей памяти. Нарушил все традиции и дал линкору имя «Елизавета». Сияет золотом надраенная бронза, причудливо бегут вдоль борта старинного шрифта буквы.

Только никто не знает, чье имя сияет на борту.

А традиционный императорский подарок новому кораблю — произведение искусства с изображением человека или события, в честь которого корабль назван, не объясняло ничего. Серебряная красавица весьма уютно разместилась в адмиральском салоне. Немного грустная она. Загадочная. Немыслимо-прекрасная. Есть подпись на постаменте, но ничего не объясняет она.

В эскадре и два авианосца, названные в честь исторических провинций, имеющие возможность напару выпустить двести самолётов. Тоже ещё те кораблики. Пятьдесят тысяч тонн внушают уважение. И как показали последующие события, лётчики на них тоже были… серьёзными. Как показали потом те же самые события, грэды вообще придавали палубной авиации очень большое значение.

Прибыли и корабли не без основания звавшиеся гордостью грэдского флота — тяжелые крейсера двух последних типов. Восемь кораблей. Воплощение стремительности и мощи. Предмет черной зависти мирренских конструкторов и моряков. Собственные корабли блекленько смотрятся, словно длинный пароход взяли, на носу да корме орудийных башен натыкали, да корпус кое-где зенитками украсили. А так и надстроек словно у лайнера, и белая парадная раскраска с синими трубами, у него же позаимствована. Серые меньше, серые уже. Словно ни грамма лишнего жира в них; турбины, орудийные башни, и корпус, будто обтягивающий всё это. Всё во имя вооружения и удобства его использования. На мирренский крейсер глянешь — и кажется, что построен он исключительно для того, чтобы морякам на нем легко и приятно было плавать в любых широтах. Все бы ничего, но время сейчас сложное, и вполне может случится досадная помеха мореплаванию в виде грэдского крейсера. И вот тогда комфорт станет глубоко вторичен, а большая мощь бортового залпа, да толстая броня, да высокая скорость, не говоря уж про отменную подготовку моряков выйдут на первый план. Стремительная и быстрая красавица в обтягивающем платье и завернутая в груду шелков и бархата озабоченная переизбытком жира везде где надо, и не надо кокетка мнящая себя неотразимой. Только красивая не играет, красота в ней от природы. Совершенству незачем стремится к совершенству. Видно, кто красив, а кто так. Походить старается.

Была даже черная шуточка про бой двух крейсеров: «оса убивает пчелу». И мирренский крейсер вовсе не оса. А у крейсеров по прозвищу «осы» ещё и орудий в полтора раз больше несут, и намного быстрее, хотя и меньше по размерам, чем мирренские «собратья». Кургуза и неуклюжа пчела, легка и стремительна оса. Конечно, расплатой за столь высокие характеристики «ос» служит страшная теснота в кубриках. Ну, да грэды к тесноте привычны. А если тебя топить начнут, то размеры гроба будут как-то безразличны.

Да в нагрузку ко всем остальным — четыре крейсера ПВО, утыканных зенитками, словно дикобраз иглами, кстати целесообразность их постройки в то время широко обсуждалась в печати по обе стороны границы… Война показала — строили их не зря. Пригодились. И около двадцати эсминцев, не считая кораблей обеспечения. И на всех кораблях чётко можно заметить затянутые чехлами орудия, антенны, торпедные аппараты и тому подобное. Тоже демонстрация. А на обоих авианосцах на палубе ни одного самолёта, хотя среди офицеров немало лётчиков, неспроста ведь это, неспроста. Какую ещё пакость ждать с небес? Её кстати потом от их палубной авиации и дождались.

Для встречи армады на рейде одной из главных баз мирренского флота устроили морской парад. Миррены тоже денег на флот не жалели. А их всё равно не хватало. И выставили много чего. Но гигантские линкор и два авианосца произвели неизгладимое впечатление очень и очень на многих. Тим тоже был весьма под впечатлением. Результатами этих впечатлений стала корректировка кораблестроительных программ, на что пришлось ухнуть астрономические суммы. Да заодно и выцарапать у парламента средства на уже лет десять откладывавшуюся модернизацию старых линкоров. Парламент карманный. Но средства-то в стране не бесконечные. А умных людей, понимавших, что дальнейшее сокращение социальных программ и увеличение налогов может привести к социальному взрыву, хватало. Но парламентарии тоже видели огромный флот… И всё равно не успели. По сегодняшний день грэдский флот действовал куда эффективнее мирренского.

А ведь возможно, это демонстрация была затеяна отчасти для того, чтобы пробить колоссальную дыру в мирренском бюджете. Потратьтесь-ка на кораблики, если хотите пресловутого паритета. А корабли-то вещь очень дорогая. В общем, вся мирренская судостроительная промышленность после визита Саргона работала в совершенно лихорадочном режиме. Одно закладывали, другое наоборот разбирали на стапелях, третье спешно перепроектировали, четвертое модернизировали. А всё это стоит денег. И немалых. Флот мирренов мощный, но уже давно находится в догоняющем состоянии по отношению к грэдскому. А любой корабль должен быть ответом именно на соответствующий грэдский корабль.

Хорошо хоть, что исход войны решается ни на море, а на тянувшейся на многие тысячи километров бывшей границе двух величайших империй. Теперь это огромный фронт.

Император грэдов прибыл не один. Присутствовали и многие министры. А видимо, для того, чтобы протокольные фотографии выглядели не слишком милитаризовано, с Саргоном прибыли и обе младшие принцессы.

Кроме демонстрации военной мощи, грэды устроили и демонстрацию своих иных достижений. Привезли новинки живописи и последние театральные постановки. Впрочем, особо новаторствующих художников и режиссёров оставили дома. Привезли только добротную классику, которая, впрочем, среди мирренов была весьма и весьма модной.

Состоялась колоссальная выставка, которую посетило очень много народа. Ещё бы, какие имена! А те кто в живописи ничего не понимал, тоже пришли. Ещё бы, разве можно пропустить мероприятие, которое несколько раз почтило своим визитом их величество! Среди маститых академиков присутствовали и молодые, а зачастую и вовсе юные дарования. Внимание Тима (и дело тут не только в политике) привлекли работы той, которую уже частенько называли восходящей звездой грэдской живописи — старшей дочери Саргона Софи-Елизаветы. Признаться, он думал, глядя на выполненные с безупречным мастерством произведения, что автору несколько больше лет. Однако, девочка выглядела как взрослая, и соответствующим образом одевалась. Да и рассуждала тоже весьма и весьма разумно.

Настолько разумно, что оппозиционные (на деле просто принадлежащие сановитому денежному мешку, не слишком ладившему с императором) издания съязвили следующим образом: «Будь их высочество Софи-Елизавета Саргон лет на десять постарше, и будь она назначена руководить переговорами, то наши армия и флот капитулировали бы перед ней без единого выстрела».

Самыми красивыми женщинами издавна считаются грэдки. Старшая дочь императора блестящее подтверждение правила. Несмотря на свои четырнадцать лет.

А её сестра Марина-Дина. Император разбирается в языках иного мира, и знает, что второе имя означает — Морская. Даже в имени политика. Претензии на господство над морем. И Дина — как символ древней славы. Одна из первых её протокольных фотографий — Марина-Дина одетая как куколка — одни кружева да оборочки, кидающая бутылку о борт готового к спуску линкора. Той самой «Елизаветы». Пятилетний ребенок посвящает богу моря многотысячетонную громаду.

Императора мирренов Тима V во время визита гораздо больше заинтересовала новая для него фигура в грэдской колоде — командир гигантского линкора ненаследный принц Сордар.

Хотя фигура новая только наполовину. Много лет назад удалось выпутаться из серьёзнейшего дипломатического кризиса. Императоры какое-то время демонстрировали чуть ли не братскую дружбу. А Саргон в ту пору был ещё холост, несмотря на довольно зрелый возраст. Несколько действительно важных договоров решили дополнить и династическим браком, благо родственные связи в межгосударственных отношениях уже давно не играют ни малейшей роли. Дочерей у миреннского императора не было, но в императорском доме хватало принцесс. Саргон женился на двоюродной сестре Тима. Он, в ту пору наследник, поддерживал с ней довольно близкие отношения, но никаких чувств относительно судьбы девушки не испытывал. Принцессы — разменная монета в государственных делах, пусть и не столь значимая, как в старину. Это политика. Саргон чувства старательно разыгрывал. Тим знал и это. И опять, и не думал осуждать грэда. Это политика. Самому Тиму в ту пору старательно сватали кого-то из Еггтов. Причина — та же. Последуй хоть намек императора на желательность подобного брака, женился бы на какой угодно грэдке, даже не видя её.

Через несколько лет война всё-таки разразилась. И мирренка — грэдская императрица очень кстати умерла. Свет болтал — отравлена Саргоном. Тим так не думал. Сестрица была весьма впечатлительной, нервной и романтической натурой. Обожала заниматься благотворительностью, покровительствовала пацифистам. В политических вопросах была полным нулём (наверное, одна из главных причин, почему Саргон женился именно на ней). Одно из двух — либо сама чем-то траванулась, после сообщений о грэдских победах. Либо ностальгия в гроб загнала. Заложница большой политики.

Похороны Саргон закатил по высшему разряду. Присутствовавшие на них послы нейтральных стран и пресса всё доложили в подробностях. Каких — либо дипломатических бестактностей не было. Двор дипломатично оделся в траур.

Однако, за несколько лет совместной жизни императрица успела родить сына. Фигуру довольно заметную во всех отношениях.

Разведка очень осторожна прощупывала Сордара (имя дано неглупо, такое используется и грэдами, и мирренами, и у тех, и тех считается традиционным) незадолго перед войной. Ничего интересного. На 50 % по крови ненаследный принц миррен, по духу на 200 % грэд. Да ещё и националист преизрядный. В смысле вербовки — личность абсолютно бесперспективная. А вот с военной точки зрения…

Командир линкора одновременно командовал и всем этим соединением. Это положение. И немалое. Правда вскоре удалось выяснить, что в политику Сордар не лезет. Да и командиром столь крупного соединения он назначен только на этот поход. Но это стало ясно только потом.

А пока звучали громкие фразы, подписывались какие-то договоры. И ещё эти очень тяжёлые встречи либо один на один (языком противника и тот, и другой владеют блестяще) либо в присутствии наиболее приближенных. Тяжелые, очень тяжёлые переговоры. Никто не хотел уступать. И для того и для другого не пустым звуком было словосочетание «интересы страны». Каждый за них готов драться. Ничем кончились переговоры. Слишком уверенно чувствовал себя император грэдов, всего лишь пару месяцев назад завершивший перевооружение сухопутной армии и с месяца на месяц ожидавший выполнения очень амбициозной кораблестроительной программы. Но и мирренам нашлось что сказать в ответ.

Война разразилась. И чуть ли не первый морской бой подтвердил старую истину- не всякая техническая идея красивая на бумаге, красива и в реальной жизни.

Идей этой у мирренов был быстроходный с огромной дальностью плавания и слабым бронированием крейсер-рейдер.

Усилили флот называется. С начала войны придумать не могли что с этими супер-рейдерами делать. На бумаге-то двенадцать 300-мм орудий любой грэдский крейсер в клочья разнесут. Скорость хода — как не у всякого эсминца. Так что удерут от любого линкора, включая гоночных «принцесс». Дальность плавания — почти на кругосветку хватит. По мнению умников из адмиралтейства не корабль, а шедевр. Построили три, хотели ещё столько же, да в начале войны сцепился супер-рейдер в нейтральных водах с тремя грэдскими тяжелыми крейсерами. На бумаге — случилось то, для чего корабль и предназначался.

Только получилось все как в поговорке — позабыли про овраги.

Стремительны пятибашенные хищники. Причудливо изогнуты трубы. Словно пагода носовой мостик. Как у старинных клиперов форштевень. Красивые корабли. Как волки перед лосем бросились в рассыпную. Нет нужды подставляться под рогатую голову. С трех сторон, мастерски маневрируя засыпали рейдер снарядами. А сверх крейсер даже не мог сосредоточить огонь на ком-либо. То недолет, то перелет. А залпы троицы ложатся четко. Один, правда, участия в бою почти не принимает, так даст изредка залп-другой. В начале боя накрыл-таки залп супер-рейдера его. Вышла из строя кормовая башня. Но главное — пусть не пострадали машины, но заклинило рули. Однако, приблизится к поврежденному собрату крейсера не дали. Несколько удачных залпов вывели из строя носовые башни. Теперь оба крейсера атаковали рейдер с носовых курсовых углов. Изредка в бой вступал и третий.

Бой превратился в расстрел. Объятый пожарами рейдер оседал носом

Поврежденный крейсер тоже потонул. Уже после боя. Затопленный командой, ибо за сутки, и даже за трое повреждения не устранишь. А будь поблизости дружественный порт отремонтировали бы за пару месяцев.

Зато две трети боезапаса двух других крейсеров оказались перегруженными на рейдер. От обилия 210-мм гостинцев недолинкор плавно переходил из надводного состояния в подводное.

А пока маневрировали, добрались почти до границ нейтральных вод. Ох и много было в море катеров и яхт жадных до зрелищ местных жителей. Горел корабль весьма красочно. Настолько, что вдохновил какого-то живописца на полотно «Гибель рейдера». Картину потом гредский ВМФ купил.

Гибнущий недолинкор попытался уйти в нейтральные воды. Не тут-то было — почти не пострадавший крейсер подошел, да разрядил в упор торпедные аппараты. Любители зрелищ оказались довольны. Сдетонировал боекомплект. Довольны, правда были не все, ибо осколки летели весьма далеко, и какой-то катерок ими потопило, да на других суденышках четверых убило. Ну, да за удовольствие платить надо. Тут вам не потешный морской бой времен древних императоров.

Выловили грэды остатки экипажа — и только их и видели. На сутки, ни в коей мере не нарушая нейтралитета заглянули в нейтральный порт, залатали повреждения. Контр-адмирал принял дипломатический протест и даже выразил соболезнования. Хотя судьба раненых с погибшего крейсера его волновала куда больше чем все эти нейтралы вместе взятые. Тоже мне страна, весь флот которой один крейсер потопит и даже не заметит. А вот с формальной точки зрения к адмиралу не придерешься. Ни единого закона морской войны он не нарушил.

Броня-то у супер-крейсера была лишь немногим толще, чем у обыкновенного. Результат не замедлил себя ждать. Да ещё 300-мм орудия какая-то умная голова придумала все три в одной люльке ставить. Попал в башню один снаряд — хана всем трем орудиям. Что и произошло.

А с двумя оставшимися братьями рейдера-неудачника поступили оригинально. Объявили их линкорами, и модернизировали, установив вместо двенадцати-300 мм восемь 400-мм в двухорудийных башнях традиционной конструкции. Получилось нечто — по размерам — линкор, по вооружению — тоже. А по бронированию — крейсер. Притом хреновенький. И эту парочку добавили к эскадре! Рыбам на радость, не иначе.

Да одна «принцесса» их обоих потопит!

К тому же, моряки народ весьма и весьма суеверный, а корабли из этой троицы с самого начала считаются жутко несчастливыми. Ещё во время постройки всяких несчастных случаев с рабочими немало произошло.

Гибель одного из них только укрепила всех в вере в несчастливую звезду кораблей.

После боя Тим V ругался жутко «Что за…. у нас в адмиралтействе?!!!! Даром, что член царствующего дома! Да лучше бы у его отца член отсох, пока когда он такого «ребеночка» делал! Вот и сделал! Папаша «ребеночка», а тот «кораблики». Противник их даже если не захочет, все равно потопит».

Теперь эти два корабля сидели в печенках у императора и всего Морского генштаба в нагрузку. Звали их теперь не иначе как недомерки.

Четыре красавицы — так теперь зовут грэды «Гарем императора». И проклинают миррены. «Дина», «Кэрдин», «Кэретта» и «Елизавета». Четыре линкора. Прекрасные и смертоносные корабли. Быстрые и мощные.

Проклинаемые слишком многими мирренскими женщинами.

Гремели посреди великого океана величайшие морские бои. Невелики те острова, но удачно расположены. Буквально посередине Великого океана. Контролирующий их контролирует все судоходство между двумя материками. А там колонии. И грэдов, и мирренов. Богаты всем эти острова. В первую очередь нефтью. Кровью великой войны. За черную кровь с избытком заплачено красной.

На втором году войны, наплевав на нейтралитет правительства островов, грэды высадили десанты. Официально это было объявлено «Обеспечением независимости», хотя на деле грэдские адмиралы просто оказались пошустрее мирренских.

Главный театр морских боев сместился к югу.

Несколько лет бои на море шли с переменным успехом. Но чаша весов качнулась наконец в сторону мирренов.

Несколько лет назад десяток грэдских солдат с легкостью захватывали любой остров. Сейчас же миррены понимали — за каждый остров, и в первую очередь за Су-Лун-Су придется драться жестоко. На этом острове имеется неплохо оборудованный порт, и можно построить аэродромы. А если их занять — то авиация пережжет все коммуникации грэдов, что значительно усложнит ситуацию на колониальных фронтах.

Участок для высадки выбирали очень тщательно. И от порта недалеко, и сколь-нибудь значительных укреплений грэды понастроить не успели. На транспортах было несколько сот тысяч человек, танковые дивизии, строительные части (на острова планировалось перебросить тяжелые бомбардировщики, им нужно оборудовать аэродромы), огромное количество боеприпасов и топлива.

Порты на островах не могли принимать крупных кораблей.

Вскоре стало ясно — идут. Три крупных соединения грэдского флота. Наиболее мощная — северная эскадра. Четыре плюс четыре — линкора и тяжелых авианосца. Да пять крейсеров ПВО и эсминцы в придачу. Построенные двадцать лет назад линейные корабли ещё куда как грозны. Не раз модернизированные, и утыканные зенитками похлеще, чем еж иголками.

Похоже, в первую очередь придётся драться именно с ними. Вряд ли чудовищные клыки пушек линкоров вцепятся в противника. Но сотни самолетов на палубах. И ни кто-нибудь, а знаменитые красноносые эскадрильи, прозванные так за цвет коков. Ни раз, и ни два уже перепортившие мирренам немало крови. Что бы там они не думали, но мирренские пилоты не без оснований рассчитывали на реванш. Красноносые — это красноносые, но и мы своих летчиков подготовили не плохо. И корабли новые, а самолеты ещё новее.

Эскадра из двух линкоров, быстроходного лёгкого авианосца, двух крейсеров и шести эсминцев подошла с юга и двинулась через пролив, очевидно рассчитывая вклиниться между десантом и берегом. Линкоры опознали однозначно — две «Бабы императора», или повежливее «принцессы». Ещё две — в северной эскадре.

А выход из пролива надежно перекрыт мирренской эскадрой. И на ней — командующий флотом. Без зазрения совести отправил авианосцы на перехват идущей с севера эскадры. Семь линкоров против двух. Победа в кармане. Как бы ни хороши были принцессы, но здесь им не пройти. Адмирал разгадал замысел грэдов. И они сами лезут в подставленную ловушку остается только гвозди вбить в крышку гроба. Хорошие такие гвозди — по несколько сот кило весом снаряды линкоровских пушек. Да и тешил себя мыслью о том, что не минуло время ещё линейных флотов. И гарантированно выигранный бой должен это подтвердить. Линкоры не только для огневой поддержки десанта годятся. Линкор всё-таки повелитель моря, а не баржа для действий в прибрежных водах.

А в явно запаздывающей третьей — четыре старых линкора, построенных почти тридцать лет назад. Они-то и в лучшие годы едва двадцать два узла давали, а сейчас с трудом выжимают и двадцать. Им не успеть. Скорость эскадры определяется скоростью самого тихоходного корабля, и стремительные крейсера еле плетутся вслед за старьем.

Северная эскадра грэдов ударила первой. Доклад с РЛС флагмана мирренского авангарда — и завыли сирены боевой тревоги. Четыре авианосца выпустили всё, что могло летать. Авангард мирренской эскадры попал под удар. Два линкора, два тяжелых авианосца, недавно вступившие в строй и стая эсминцев — а против них — почти четыре сотни самолетов с опытнейшими пилотами.

Красные коки попросту расшвыряли истребители. Слишком для многих молодых пилотов первый боевой вылет стал и последним. Слишком много пролегло к поверхности моря длинных черных хвостов.

Волна накрыла корабли, один из авианосцев потонул почти мгновенно, получив пять торпед в борт и несколько бомб пикировщиков. Вопреки расхожему мнению, в этом бою не авианосцы защищали линкор, а как раз наоборот — линкоры авианосец. Зенитки наводились с помощью РЛС, один линкор сбил почти тридцать самолетов, получив лишь незначительные повреждения. Второй отбивался не хуже.

До тех пор, пока в него не врезался пылающий торпедоносец. Корабль тряхануло крепко. Радар и другие приборы управления огнем вышли из строя. Корабль форменным образом ослеп. Точность зенитного огня снизилась в разы. И опытные грэдские пилоты это почуяли мгновенно. Атаковали корабль, стремясь всадить торпеды в один борт. Спасения не было. Попадания следовали одно за одним. Вода кипела от близких разрывов бомб. Вдоль бортов проносились смертоносные рыбины. Не все. Корабль кренился на борт, не прекращая вести огонь из уцелевших орудий.

Три пикировщика зашли с кормы. С других кораблей видели, как отделились от них черные точки. Как понеслись вниз…

Бомбы пробили крышу башни вспомогательного калибра и угодили в погреба боезапаса. Пламя взрыва поднялось на сотни метров. У всех в памяти осталась кувыркающаяся в воздухе трехорудийная башня, весом в несколько тысяч тонн. Только потом донесся грохот. Сдетонировал боекомплект кормовых башен. Спасенных с линкора не было.

Уложив на прощанье пяток бомб в палубу второго авианосца, и полностью выведя корабль из строя, грэды улетели.

Не оставалось никаких сомнений — ещё один, пусть и в половину подобный налет — и от соединения ничего не останется. Один авианосец потоплен, второй вышел из строя. Линкор взорвался, второй хотя почти и не получил повреждений, лишился наверное половины расчетов зенитных автоматов, выбитых пулеметным огнем и ракетами истребителей. Утоплено также два эсминца, а шесть оставшихся с трудом держаться на воде. Каждому по бомбе, а то и по торпеде досталось.

Впрочем, в итог первой фазы сражения мирренам все-таки удалось внести довольно-таки серьезные коррективы. Крейсерская подлодка оказалась чуть ли не в центре грэдского соединения. И восемь торпед рванулось к цели. Шесть из них настигли авианосец. Начался пожар. Отчаянная матросня умудрилась выправить крен, почти справиться с огнем. Корабль сильно осел, но казалось — ещё немного и сможет вновь принимать самолёты. Но взорвались пары бензина. Пламя стремительно охватывало корабль. Борьба с огнём становилась бессмысленной. Корабль приказали оставить. Эсминцы добили калеку торпедами.

Экипажу лодки этого уже не суждено было увидеть. На километровой глубине упокоился расколотый глубинными бомбами корпус.

Потрепанные в схватке авиагруппы с четырех авианосцев теперь разместились на трех.

Обмен ударами. Схватки над морем, схватки над кораблями. Редеют авиагруппы. Но исход сражения пока не определился.

Перепалка в рубке мирренского флагмана.

«Уходить. Немедленно уходить к транспортам. Это не «принцессы». Мы уже не успеваем. Авианосное соединение ушло слишком далеко. Они идут не к главным силам. Их задача — уничтожить десант. Транспорты прикрывает только флотилия эскортников".

Адмирал наливается желчью, но пока слушает. Какой-то кавторанг…

«У тех, кто идет к нам скорость девятнадцать узлов. А «принцессы» дают тридцать пять. Похожи — не факт, маскировка. Сами полгода назад старый корабль-мишень через полсвета гоняли»

«Хотите сказать, что это тоже мишени?»

«Нет. Но это что-то старое. «Герои войны» наверное».

«А где «принцессы»?

«Третья эскадра».

«Тогда почему они так ползут?»

«Не знаю. Но если тоже маскировка? Северная эскадра слишком далеко отошла. А мы прикованы к этим двоим. Что если третья резко увеличит ход? Это же будет такое!»

«Отставить паникерские настроения!»

Эсминцы дозора донесли — эскадра входит в пролив. Мстительно усмехнулся адмирал. Идите-идите. Выход из пролива надежно перекрыт. Семь линкоров. И на двух легких авианосцах греют двигатели бомбардировщики.

Адмирал колебался. В словах кавторанга была доля истины. Но слишком близко маячит призрак победы.

Он колебался, пока не пришел доклад с эсминца.

«Эскадра увеличивает ход».

«До скольки», — спросил адмирал

И пришел ответ:

«Двадцать семь узлов».

Двадцать семь. Ни один старый грэдский линкор не развивал такой скорости.

И адмиралу все стало ясно: перед ним — две принцессы.

И словно подтверждение этих слов — на большой высоте над эскадрой пронесся предвестник надвигающейся рукотворной грозы — грэдский самолет-разведчик, по официальной мирренской аббревиатуре «Анна» (всем грэдским самолетам миррены присваивали женские имена), а на жаргоне моряков — «нахальная ведьма». Кажется, кто-то из грэдских конструкторов решил пошутить, и спроектировал гидросамолет-разведчик словно наглядное пособие по аэродинамике на тему «как поставить рекорд скорости». Оружия на самолете нет, да оно и не нужно, ибо оружие «Анны» скорость. Но раз появилась она — то значит, где-то близко и выпустивший её линкор. Новый линкор, ибо практичны грэды, и не станут сажать первоклассные самолеты на второсортные корабли.

Истребители на перехват поднимать не стали. Все равно «Анны» не догонишь.

И значит — ждать осталось недолго.

А тут ещё передача от младшего флагмана: в эскадре с которой он ведет бой — ночной кошмар любого моряка — «Владыка морей» собственной персоной. Сердце у адмирала вздрогнуло, накатился чуть ли не смертельный холодок. И сразу же отпустило. Чудовище идет не на него. Он знает — не существует на свете корабля, способного выдержать артиллерийский бой с гигантом. Самые дальнобойные и мощные пушки в мире — на нем. Не зря линкором сын императора командует.

Жуткий рейд «Владыки» несколько лет назад памятен многим. Казалось, сверхлинкор пойман. С ним в бой вступило соединение из восьми быстроходных линкоров. «Владыка» накрыл флагман с первого залпа. Залп флагмана лёг с большим недолётом, а другие линкоры ещё не могли открыть огонь — слишком далеко гигант. Новый залп. Со стороны показалось, что флагман просто исчез в огне чудовищного взрыва. Потом долго спорили сколько попаданий получил флагман. Не менее одного, но и не более десяти… Спорили и о том, сдетонировали ли погреба… Как бы то ни было, корабля и двухтысячной команды не стало за несколько мгновений. Бой шёл в водах теплого моря. Но спасенных не было.

Залп эскадры лёг с недолётом. А «Владыка» опять накрывает противника первым залпом. Новые залпы. Вроде бы «Владыку» накрыли. Но и второй линкор радирует: «Попадание! Радары отключились. Башня Љ3 вышла из строя».

Это была последняя радиограмма линкора. Следующий залп «Владыки» стал роковым. Сдетонировали погреба носовых башен. Корабль исчез под водой меньше чем за две минуты. Из экипажа уцелело пятеро.

А гигант перенёс огонь на следующий линкор… Их оставалось ещё шестеро против одного. Но гибель двух кораблей за неполные полчаса сломила многих. Увеличив ход, эскадра отвернула, уходя от залпов. «Владыка» тоже изменил курс и исчез в надвигающейся ночи.

Потом его атаковали истребители, потом была ошибочная атака авианосного соединения на свой линкор. Потом исчез патрульный крейсер. Наконец, грэды раструбили на весь свет о возвращении «Владыки» в свой порт.

Командиров соединения многие упрекали в трусости: мол, увеличив ход, надо было идти на сближение с гигантом. Но те, кто так говорили, не видели, как взрывались линкоры.

Пару лет назад только один снаряд «Владыки» попал в мирренский линкор. Это было страшно. Он словно бумагу проткнул и броневой пояс, и броню барбетов башен и взорвался внутри. Корабль уцелел. Но с мостика теперь открывался вид не для слабонервных: две башни без крыш, полностью выгоревшие изнутри. Крыши вышибло взрывом и швырнуло за борт. Палуба вспухла пузырём. Открылась течь. А свидетелей боя оказалось слишком много, и в результате каждый матрос теперь знал, что его корабль против этого монстра — картонный. Сильно уверенность в себе повышает подобная новость. Не удалось и скрыть результат боя от прессы.

Только посадка на мель спасла искалеченный корабль от гибели. Восстанавливать не стали, кое-как залатали и перечислили в разряд учебных. Околачивается калека теперь где-то в водах метрополии, к немалой радости уцелевших тогда членов экипажа.

После рейда в мирренские воды, «Владыка» заставил себя уважать. Шуточки в прессе относительно бесполезного корабля прекратились раз и навсегда. А потом были ещё странные случаи: несколько раз ни с того ни с сего взрывались и тонули эсминцы. Чаще всего из дальнего охранения эскадры. Официально считалось, что причина гибели — мощные торпеды грэдских подлодок. Адмирал так не считал. Ибо загадочная гибель эсминца всегда совпадала с присутствием в составе соединения «Владыки». И адмирал свято верил — эсминцы на совести снарядов чудовища, выпущенных с придельной дальности. А это чуть ли не сто километров. Знай адмирал, что на его семь линкоров прут не две «принцессы», а «Владыка» и ещё какой угодно грэдский линкор — сбежал бы на полном ходу, и сам Император его бы не осудил. О безнадежном деле моряки уже несколько лет говорят так: «Легко. Как «Владыку» потопить». Да ещё последние несколько месяцев из кубриков, где втихаря слушают грэдские радиопередачи стали расползаться слухи, что грэды достраивают второго «Владыку». С пушками в 800-мм… И ведь не узнаешь, пропаганда это, или нет. Разведка доносит только о том, что на стапелях у грэдов три линкора, и ещё два достраиваются на плаву. А о характеристиках кораблей неизвестно ничего. Тоже было и с «Владыкой», о реальном калибре орудий гиганта узнали только когда тот снаряд прилетел. И если готовится к худшему, то скоро на морях станет совсем не весело.

Адмирал не любил авианосцы, но испытал несказанную радость, поняв, что у 1-й эскадры есть шанс. Сомнительно, что гигант выдержит десятки «угрей» под ватерлинию. Только всадить их будет сложновато. Однако, все-таки попроще чем полуторатонный снаряд с сорока километров. Если тебе ещё позволят приблизится.

Немало летчиков были «знакомы» со шквальным и дьявольски точным огнем зениток корабля. И не слишком многие могли рассказать о этих встречах.

Палец с массивным перстнем гвардейского моряка ткнулся в кавторанга.

«Арестовать»

Выполнили.

Но как бы там ни было — бой предстоит тяжелый.

А запертый в каюте кавторанг страстно молился. Молился об одном — об ошибке. Господи, пусть это и в самом деле будут «Принцессы». Ниспошли нам победу. Только даже господь может неправильно понять обращенные к нему молитвы.

Накатилась волна. Но быстроходный эскортиник, бывший лайнер, поднял все истребители. А командиры линкоров оказались асами своего дела. И тысячетонные громады с немыслимой грацией укорачивались от торпед. Несколько раз проходя между двумя выпущенными.

Пилоты дрались отчаянно, и немало самолетов так и не вернулось на свои корабли.

Торпеда в борт — и почти два десятка сбитых самолётов. Да ещё столько же поврежденных, с трудом дотянувших до своих кораблей. Не очень равноценно.

На что рассчитывали, идя против семерых?

А многие мирренские моряки, видя это граничащую с самоубийством дерзость, тихо молились, суеверно сжимая различные проверенные амулеты. Два линкора — это хорошо, просто замечательно. Но если один из них тот, чье имя стараются не повторять лишний раз, дабы не накликать беды — не многие из нас вернуться домой. А в передачу с флагмана, что гигант атакован и поврежден авианосным соединением не очень-то верили. Ибо во флоте много суеверий, известных всем. Мирных и предвещающих беду. Смешных и довольно опасных. И самое свеженькое- «Владыку морей» потопить нельзя.

Но доклады пилотов вселили надежду — «Принцессы»!

Про это уже слышали, и вот увидали — снаряды, летящие из-за горизонта. Своеобразная визитная карточка — кораблей ещё не видно, а снаряды уже тут. Есть и другой резон в подобных залпах — по очень крутой дуге падают снаряды. А о слабости горизонтального бронирования мирренских линкоров слишком хорошо известно. Проломит палубы полуторатонный гостинец — и привет. Ох и далеко же будет видно, и ещё дальше слышно, как корабль на атомы распадется.

Но об этом на мостиках и палубах стараются не думать.

«Восьмиорудийные залпы».

«Орудия неисправны? "

«Возможно…»

Залпы легли четко. Не артиллеристы, а звери у грэдов. Да и радары получше наших. Залп. Новый. Ещё один.

«Накрытие! Попадание в тройку!»

«Лучше бы взорвался, недомерок», — шипит адмирал.

Приткнули к эскадре «подарочек». Захочешь не откажешься. Адмирал и не отказался. Хорошо знает любимый грэдами прием — бить по головному кораблю. Ну, пусть и лупят. Не жалко. Первый в линии — линкор-недомерок, второй — тоже. Адмиральский линкор — только третий. Метким огнем грэды вывели из строя обеих недомерков. Сами, хотя и повреждены, управляются и ведут огонь как и раньше. А шестерка им на радость ещё и разгорается. Встали новые фонтаны разрывов. Всё! Везенье кончилось. Принцессы взялись за флагмана.

В нагрузку к прочим неприятностям ещё одна: пилоты с быстроходного эскортного авианосца, сделали все, что могли защищая гигантов. Теперь бой для авианосца можно считать законченным. Уходить подальше, и ждать команды. Которой скорее всего, уже не последует. Так кажется на первый взгляд.

Но это только на первый.

И на мирренских линкорах уже воют сирены воздушной тревоги.

Истребители пикируют на корабли, поливая надстройки огнем из крупнокалиберных пулеметов и сбрасывая мелкие бомбы. Сколь-нибудь серьезно гиганта этим не повредишь, но броня в надстройках символическая, и жертв среди команды немало. К тому же, пулеметный огонь и бомбочки вполне могут повредить чуткие приборы, ослепив корабли.

Другие машины несутся низко над водой, имитируя атаку торпедоносцев. Линкоры маневрируют, их залпы ложатся мимо цели. Зенитный огонь почти не ведется: бьют только универсальные орудия в башнях, а большинство зенитных автоматов установлены открыто и не могут стрелять из-за огня орудий главного калибра.

Экипажи мирренских линкоров после боя скажут много теплых слов командам авианосцев. Тяжеленные бляхи матросских ремней примут самое горячее участие в дискуссии.

Стоят радары и на мирренских линкорах. Гремят ответные залпы. И тоже не безуспешные.

«Одна горит. Огня не прекращает»

Залп. Очередной. Гигантский корпус вздрагивает как живой. Боль, огонь. Крики.

«Попадание в четвертую башню! Пожар!»

«Затопить погреба!»

В отсеках кормовых башен около ста человек. Теперь они все обречены. Спасти их невозможно. Иначе взрыв далеко видать будет, а услыхать и на обоих берегах океана смогут.

«Пожар прекратился. Залпы четырехорудийные».

«Мать их! Куда тройка лупит? Расстреляю командира!»

«Прямое попадание. РЛС вышла из строя».

На поврежденном флагмане РЛС ещё работает. Но бьют только носовые башни. Кормовые развернуты на борт. В этом бою им больше не стрелять.

Над башнями шестерки столб пламени и дыма в пару сотен метров.

«Боеприпасы» — стонет кто-то с какой-то почти суеверной радостью — «Сейчас рванет!»

Не рванула. Прекратила огонь, и выкатилась из строя.

«Каперанг! Оформляйте похоронки на обе башни недомерка! И перевод на берег для командира»

Канонада не стихает. Даже без лупящей хрен знает куда недолинкора тройки, безуспешно борющейся с пожарами шестерки и поврежденным флагманом в эскадре все равно четыре корабля против двух. Дистанция дальняя, и крейсера в перестрелке не участвуют. Младший флагман с авианосца отказывается поднимать самолеты. Докладывает — большие потери в авиагруппе. Докладывает — много поврежденных машин. Докладывает… Трусит попросту.

Второй час канонада.

«Второй тонет. Эсминцы снимают команду».

«Надо думать! По стволы носовой башни в воде сидит!»

Опять вздрагивает тысячетонный корпус. Последний «привет» с погибающего чудовища.

«Конец второму. Крейсера и эсминцы уходят».

«Что первый?»

«Стреляет…»

Выдавлено сквозь зубы.

«Стальные принцессы. Умеют умирать».

И гневный окрик: «Да что там с шестеркой?»

«Подводные пробоины. Хода нет. Большие разрушения».

«Мать их так, где буксиры?»

«Потонула…»

От мирренских снарядов, или просто команда погибающего корабля открыла кингстоны — теперь уже не узнать. А столбы разрывов ещё встают.

«Прекратить стрельбу» — орет багровый адмирал — «Послать эсминцы. Пусть подберут хоть кого».

Хотел бы адмирал повидаться с создателем «принцесс» и их покойными командирами. В безнадежном бою корабли проявили чудеса живучести. Из его семи линкоров вышло из строя три, и ещё неизвестно не придется ли топить флагман.

Так же и со своими конструкторами с удовольствием, и при помощи чего-нибудь тяжелого поговорил бы адмирал. «Принцессы» выдержали десятки попаданий, его же собственный корабль вышел из строя от пары снарядов. Опять похоже в адмиралтействе кто-то мудрил, да перемудрил. Строили корабли как ответ на «императорский гарем». На бумаге выходили корабли сильнее и с лучшим бронированием, правда, не столь быстроходные. А на деле получилось не очень. Вроде бы глава Морской Технической Комиссии Адмиралтейства, принимающей решения о постройке новых кораблей, родственник владельца завода, проект которого МТК был принят, и где корабли и строились. А был ли проект лучшим? Что-то не похоже: взорвавшийся линкор — из этой серии, наполовину вышедший из строя от пары попаданий- то же.

Почти все попадания в мирренские корабли пришлись на первые полчаса боя. Затем, и в этом адмирал не сомневался, на грэдских кораблях вышли из строя радары, а на такой громадной дистанции попасть полагаясь только на оптику практически невозможно. Бой постепенно превращался в расстрел. Но «принцессы»- то стреляли до последнего!

И без того высокое мнение о грэдских кораблях, несмотря на выигранный бой, стало ещё выше: будь здесь вся четверка — неизвестно кто бы рыб кормил.

Хотелось ещё знать адмиралу, какую пару из прославленной четверки он потопил. «Дину» и «Кэретту», или «Кэрдин» и «Елизавету»?

Вскоре вернулись эсминцы. Спасенных оказалось немного — около двухсот человек из более чем полуторатысячного экипажа. У принимавшего пленных офицера болезненно стукнуло сердце. Он слышал тот разговор в рубке. Его мнения не спрашивали, он был полностью на стороне адмирала. И одним из первых увидел, насколько же адмирал оказался неправ!

И значит — какая же беда ещё впереди!

На робе первого поднятого на борт матроса заметен номер. ЛК-36. Тоже и у остальных. А офицер прекрасно знает грэдские аббревиатуры. ЛК-36. Это не «принцесса». Те — НЛК -8-11. Это как раз «Герой войны» и «Слава» собственной персоной.

Были.

Так вот почему залпы были восьмиорудийными!

Первым в мире кораблем с орудиями калибра 410-мм были старые линкоры. Когда-то считались мощнейшим в мире. Годы пошли. Старые бойцы ушли достойно. Есть, есть же у стальных громадин душа. И как же они мстительно злорадствовали умирая!

Но где тогда заговорит главный калибр «принцесс»? На кого обрушаться снаряды, дающие при взрыве воронку размером с футбольное поле?

И принимавший пленных офицер одним из первых понял на кого.

Две эскадры обменялись авиаударами. Потеряли по сколько-то самолетов, но корабли получили лишь незначительные повреждения.

Цель следующей атаки указана однозначно — флагман грэдского соединения. Гигант «Владыка морей». Неизвестно, кто при прошлых атаках посшибал больше самолетов — пилоты с авианосцев, или зенитчики гиганта. По самолетам чудовище лупило даже главным калибром. И небезуспешно. Снаряды с радиовзрывателями давали гигантские облака осколков. Немало самолетов исчезло в этих облаках.

Игнорируя огонь других кораблей, торпедоносцы и пикировщики неслись на линкор. (Истребители сопровождения связали красноносых боем, и жестокая схватка кипела далеко от кораблей). Стрельба теперь была не столь смертоносной. И не от всех торпед смог уклониться гигант. Удар! И встал над бортом столб огня в воды. Почти сразу — второй. Добавили и бомбардировщики.

На одном из торпедоносцев стрелок взял с собой фотокамеру. Подобный бой надо запечатлеть несмотря ни на что. К тому же, во время атаки стрелок в общем-то не нужен. Стрелок не видел, но спиной чувствовал, как вырастает за спиной громада к корабля. Он ощущал вибрацию от стрельбы крыльевых пулеметов. На такой дистанции вполне можно поразить расчеты зениток. Командир экипажа слыл асом. Машина вздрогнула, освобождаясь от смертоносного груза.

С корабля видели, что эта торпеда не пройдет мимо. А самолет пролетел между трубой и мачтой корабля, чуть не зацепившись за стволы зениток.

Стрелок не сомневался, что кадр получится, и принесет ему славу. Накренившийся на борт огромный линкор. Из-за трубы вылит дым, на палубе — пожары. И нажал кнопку в тот момент, когда поднялся выше носовых башен столб воды. Но стволы ещё не всех башен поникли, и чертят воздух трассы. Даже золотая звезда на носу корабля видна! Такой получится кадр! Это не снимок с большой высоты, где и силуэт-то рассматриваешь с трудом. Тут корабль во всей красе. На мгновение даже кольнуло сердце: какой шедевр кораблестроения уничтожаем!

Кадр и в самом деле вышел великолепным. Только стрелку не суждено его увидеть. Хлестнула по куполу очередь ещё живого зенитного автомата. И не выдержало бронестекло. Камера разбилась, но пленка уцелела.

Убит и нижний стрелок. Но командира не зацепило, и ас изящно посадил машину на авианосец, счастливо избежав встречи со спешащими на выручку линкора красноносыми. Столкнись он с ними — и мастерство стало бы бесполезным. Красноносые уже поняли, что их провели и знали, что флагман тяжело поврежден. Они были злы, и даже с половиной боекомплекта могли натворить дел. Бой с истребителями выигран — а бомбардировщики достигли своей цели. К тому же, какой-то не в меру везучий (что б ему в мирренском аду на самой большой сковороде жариться) пилот всадил торпеду в корму авианосцу, так что заклинило оба руля. И ушел ведь, гад. Так что любой обладатель белой шестиконечной звездочки на левом крыле сверху, да на правом снизу крупно рисковал серебристой звездочкой на шлеме, а так же, тем предметом, где шлем обычно располагается.

Только очень нескоро попали в открытую печать снимки.

Итог второй фазы сражения по всем параметрам в пользу мирренов. Казалось, что в третьей будет только преследование и добивание отступающих.

Уже готовилась высадка. Транспорты спокойно поджидали линкоры. Лучше дождаться гигантов, и пусть чудовищные орудия превратят такой приветливый пляж в лунный пейзаж. Торопится некуда. Уже перемололи в страшном сражении две грэдских эскадры. Одна погибла почти полностью, вторая откатывалась на север.

Конечно, на берегу грэды. Но теперь это не более, чем досадная помеха.

Тим помнил царившую в ставке в тот момент эйфорию. И оторвавшегося от приборов офицера-радиста. Он наиболее полно видел общий рисунок сражения. Наушники сползли на шею. Лицо — как у покойника. Холодок закрался в сердце императора. «Докладывайте» — сказал он.

«Третья эскадра увеличила ход до тридцати двух узлов. Это «принцессы». Все четыре. Держат курс… ".

Генералы не поняли, а адмиралы побледнели.

Какой-то кавторанг оказался прав!

Раскрылась двадцать лет хранимая тайна старых грэдских линкоров. Быстроходны они были. Давали на шесть-семь узлов больше, чем писали во всех справочниках. Потому и просчитался адмирал. Свято верил книгам. Купился на высокую скорость идущих на него кораблей. А силуэты новых и старых грэдских линкоров так похожи…

И как гром — панические радиограммы от сил прикрытия десанта. Как бессмертные призраки из преисподней появились они. Четыре быстроходных линкора и шесть тяжелых крейсеров.

Сработал воистину дьявольский план грэдов. Просчитались миррены. Расчет был в том числе и на психологию противника. Миррены смелы, но слишком дорожат своими жизнями. И никогда не поверят, что полфлота — это приманка. Привыкли воевать в новых условиях. И свято уверили — самое мощное авианосное соединение и должно нанести главный удар. А оно — приманка. Лишь бы ввязалась с ними в бой авианосное соединение. Лишь бы ушло из залива. Неважны жертвы, неважны смерти. Важна только цель. Намеренно отправили фактически на смерть грэды две эскадры. Отдали линкоры, авианосцы, сколько-то эсминцев. Страшную заплатили цену. Пошли на чудовищный риск. Но оттянули-таки главные силы мирренского флота от района высадки.

Не укладывалось в голове у мирренских адмиралов. Главный удар наносит не авианосное соединение. Даже сверх линкор только приманка.

Линкоры вчерашний день? Может и так, но тем кто по их милости не увидит дня завтрашнего, от этого как-то не легче.

На силы прикрытия обрушался огонь десятков тяжелых орудий. Ударили чуть ли не из-за горизонта, по показаниям радара. Запылали так и не успевшие поднять самолёты три эскортных авианосца. На остальных — лихорадочная беготня и отрывистые крики команд. Торопливо отцепляют НУРы, контейнеры с пулеметами и напалмом. Скорее, скорее двигатели самолетов уже прогреты, они только что обработали берег. На полутора десятках эскортных авианосцев должны быть от двадцати пяти до сорока самолетов на каждом. Но на половине группы недоукомплектованны. Да и зенитки на берегу кое-что подвыбили. Торопятся, очень торопятся миррены. За считанные мгновения три корабля превратились в факелы. Но остальные ещё целы.

В погребах боезапаса почти нет торпед. А попаданий 250-кг и даже 500-кг гостинцев линкор может выдержать ни один десяток. Снаряд вздыбил палубу очередного авианосца. Уже пустую. Почти три сотни машин поднялись в воздух.

В прошлом много рассуждали о теоретической вероятности подобного боя: линкор против авианосца. И пришли к выводу — очень много «если» в таком бою. У кого лучше радары, чьи зенитки бьют точнее, есть или нет у линкора авиационное прикрытие, сколько эсминцев охраняет гиганта, и наверное, главное — насколько хорошо подготовлена команда.

В теории допускался любой исход подобного боя. И сегодня все было не в пользу серебристых птичек. Эскортный авианосец грэдов поднял всю свою стаю. Полсотни машин. Первое действие драмы, главные роли в которой придется играть бомбардировщикам с торпедоносцами.

Истребители мирренов шли отдельной группой. Они вырвались вперед. Каждый тащил под крыльями по паре гостинцев 250-кг. Они…

Они были обречены, ибо все грэдские эскадрильи накинулись на них с высоты. И прежде чем пилоты сообразили что происходит, с десяток машин уже горели. Остальные скидывают бомбы, остальные врубают форсаж… Поздно! Противников почти в два раза больше. Короткий и яростный завязался бой.

Все-таки чуть-чуть, но помогли погибшие истребители своим. Без потерь несутся бомбардировщики и торпедоносцы.

Действие второе- завеса эсминцев. Точен огонь эсминцев. Шапки разрывов, трассы снарядов. Проскочили бомбардировщики, потеряв от силы пяток машин. Да ещё десятка два сбросили смертоносный груз куда ни попадя, и повернули назад. Может повредил их огонь зениток, а может пилот решил- самолетов у Его Величества ещё много, а я у мамы один.

Торпедоносцы идут ниже, и им от огня эсминцев достается куда больше.

Финал. Тяжелые корабли.

В небесах расцветают чудовищные белые цветы. Не сразу поймешь — это линкоры бьют по самолетам главным калибром. Набитый поражающими элементами снабженный радиовзрывателем специальный фугасный снаряд. «Облачко» осколков при удачном попадании может сдуть с небес до пяти самолетов за раз.

Ближе!

Облака разрывов поменьше. Но и разрывов гораздо больше. Универсальные 130-мм. Со всех линкоров и крейсеров.

Торпед мало, сброшены с большой дистанции, и все проходят мимо.

Автоматы опустошают ленты и обоймы.

С воем пикировщики несутся вниз. Иные из бомб достигают цели. Только всегда славились живучестью грэдские корабли

На уцелевших после атаки обрушиваются истребители.

Возвращаться некуда. Авианосцы горят, иные уже на дне, горит море.

Лететь, лететь к другим эскадрам, садится на последних каплях топлива… Или в море, надеясь, что подлодка или гидросамолет заметят в безбрежном океане крохотную оранжевую лодочку. Иногда их и правда находили…

Не видно и эсминцев.

Только не сбежали они!

Лидер эсминцев поднял парадный флаг. Только раз, на императорском смотре, развивалось полотнище. Корабль родился во время войны, и не видел парадов. Бросив спасать тонувших, эсминцы устремляются в атаку. Отчаянную, почти без шансов на успех. Вздымаются пенные буруны. Полный ход! Плавятся турбины.

А навстречу несутся подобные им.

Стремительно несутся смертоносные рыбины. По девять торпедных труб на мирренском эсминце, от восьми до двенадцати на грэдском. А в каждой от 350 до 850 кг. взрывчатки, да скорость доставки под 50 узлов.

Минуты нужны для перезарядки торпедных аппаратов.

А счет в бою идет на секунды.

Кажется неуклюжим мирренский лидер — огромные трубы, нелепые четыре башни. Только это самый быстрый в мире боевой корабль. Все, кто на палубах, уже видят — четыре громадных линкора, идущих полным ходом. Полный ход! И из всех аппаратов веером, чтобы в два, в три корабля врезались торпеды. В момент разворота, в боевую рубку угодил снаряд с крейсера, убивший всех находившихся там. Смерть адмирала не решала ничего. Одна за одной, из двенадцати труб плюхались в воду смертоносные рыбины.

Снаряд линкора сшибает за борт нелепую башню. Корабль почти не видно из-за фонтанов разрывов. Четыре линкора и два тяжелых крейсера. Более чем достаточно. Потом уже грэдские эсминцы подобрали только двоих из экипажа корабля. Но это будет только потом. Крошечный эпизод громадной битвы.

Выше мачт «Кэретты» встает фонтан разрыва. Мгновением позже — ещё один, спустя миг- третий. Три торпеды несутся прямо в борт флагманской «Елизавете». Не отвернуть гигантскому кораблю. Мгновения были на размышления у капитана эсминца. Полный ход! Трех торпед мало для гиганта. Но слишком много для эсминца. Не спасся никто.

Мимо плотиков, мимо безжизненно качающихся на волне объятых пламенем кораблей несется краса и гордость грэдского флота.

И никого нет между ними и огромным флотом транспортов.

В боекомплекте линкоров и крейсеров почти нет бронебойных снарядов. Только фугасные. Не слишком опасные для любого бронированного противника.

Но смертельные для всего остального.

Бронебойный снаряд имеет взрыватель с задержкой — чтобы проломить броню и взорваться внутри. Но не имеющий брони корабль такой снаряд прошьет на вылет и полетит дальше. Может сложиться так, что эсминец пропустит через себя столько снарядов — закованный в полуметровую броню линкор потонуть может.

Кровавая баня. Чуть ли не в упор бьют орудия. Главный калибр. Универсальные. Иногда включаются в дело даже автоматы. Один за одним тонут транспорты. Не бой. Избиение. Слишком плотно они стоят. Стрелять можно почти не целясь.

Десантные транспорты расстреливают четыре линкора и шесть тяжелых крейсеров. Серия «принцесс» и пятибашенные крейсера — гордость грэдского флота. Сегодня стали они предсмертным кошмаром мирренского.

И эфир заполненный криками. И песней. Песней грэдских моряков. Не зря погибли две эскадры. Сторицей заплатили за погибших.

Кипела вода. Пожар на море. Пламя. Столбы чёрного дыма. В грохоте орудий не слышно криков. Мучительно умирают транспорты, десантные и эскортные корабли. Кто пытается поднять белый флаг, кто стремится уйти. Но большинство предпочли сражаться. Две-три пущонки были на каждом. На десантных кораблях и побольше. Бесполезные против гигантов, но вполне способные остановить бег хищного эсминца.

А те чуть ли не в упор выпустили десятки торпед.

Десантные транспорты торопливо сбрасывали на воду катера. В этой каше маленькие судёнышки имели неплохой шанс уцелеть. Только куда они уйдут? На берегу грэды. Уйти навстречу эскадре? А куда та повернет?

Потом ни раз и ни два в океане встречались десантные катера с мертвецами.

Рванула груженая боеприпасами гигантская баржа — бывший броненосец. Впечатляющий вид бронированной коробки, уже находящийся в стадии перехода в сырье для мартеновской печи, вдохновил кого-то из адмиралов на близкую к гениальности идею — загрузить внутрь тысячи тонн снарядов, протащить через пол океана, и приткнув сооружение к берегу, на несколько дней обеспечить десант боеприпасами, пока саперы будут сооружать временный порт. Бортовая броня посудины легко могла выдержать огонь всего, что могло у грэдов оказаться на берегу. Но не было защиты от рухнувшего с небес снаряда линкора. Эхо взрыва зафиксировали сейсмические станции на обоих берегах великого океана. На несколько километров поднялось облако чёрного дыма.

А над пылающими кораблями носятся самолёты. На быстроходном легком авианосце не было ни одного бомбардировщика. Только истребители. С избытком сегодня попробовавшие крови. Носятся над побоищем, поливая пулеметным огнем палубы, плотики, и просто барахтающихся в воде людей. Расстреляют боеприпасы. Садятся. И через минуты — снова в воздух.

А вода зачастую густая от разлившейся нефти. Жжет лёгкие, выжигает глаза.

Спасительными кажутся ослепительно белые пляжи. Именно кажутся. У самой кромки прибоя — врытые в песок проволочные заграждения. Берег минирован от души. Под водой наставлено, к заграждениям прикручено, в песок закопано, даже на ветках, словно игрушки развешано. А в траншеях и нет почти никого. Командир обороны острова решил ограничится на побережье демонстративными действиями. Главные, и хорошо укрепленные позиции — дальше в глубь территории. Нет резона городить на берегу непробиваемую оборону. Линкоровские пушки её все равно сдуют. Не зачем и гробить пехоту. Лучше пусть высаживаются почти без потерь, да сами лезут на укрепления, где пристрелян каждый метр. И куда не долетит гостинец от морского чудища.

Немногочисленные грэдские части, ещё час назад не рассчитывавшие уйти с побережья живыми, теперь вовсю палят в воздух, приветствуя корабли. Миррены лезут на берег считай толпами. Тонут в двух шагах от берега, запутавшись в проволоке. Гибнут уже на берегу, подрываясь на минах. Но хорошо, если один из двадцати с оружием. Многие ели ползут по вязкой нефти. По ним никто не стреляет. Это уже не солдаты, деморализованная толпа голых и грязных людей.

Умер от сердечного приступа мирренский адмирал, несколько часов назад потопивший два линкора. Застрелился другой. Несколько часов назад они оба мнили себя победителями. А теперь — на испытаниях так не ходили линкоры и авианосцы, как шли теперь. Шли, неслись как на крыльях, впустив из когтей фактически добычу — три поврежденных линкора, крейсера, эсминцы да тяжелый авианосец, потерявший две трети своих самолётов, правда на него сели остатки авиагрупп с трех погибших собратьев. Они бы не ушли.

Но экстремальные события порождают иррациональные приказы. Как этот — повернуть на обратный курс. Назад. На выручку гибнущему десанту. Пусть и знаешь, что не успеть. Но стоит в ушах голос радиста с какого-то эскортного корабля.

«LR-14,- тонет, LR-18- горит, ой, а куда LR-25 делся? Только что здесь по правому борту был. А теперь нету. Транспорт взорвался. У нас на мостике все убиты. Тепло-то как! А не уйти. Ноги перебиты. Совсем горим. Скоро глубинные бомбы рванут. Полетаем! Как жалко что вас нет с нами, господин адмирал!»

До конца дослушал кошмарные радиограммы погибающего десанта император. Только сделать ничего не мог. Ни он, ни кто-либо другой.

Выжать из машин все, что можно. Лишь бы успеть. Добить всё, что не может дать полного хода. И линкор с авианосцем отправились на дно от своих торпед.

Чёрный день мирренской армии и флота.

Два часа, полностью изменившие ход сражения.

Сказать, что начальник морского генштаба был в шоке — не сказать ничего. Кричал — война проиграна. Немедленного заключения мира требовал.

Колебался не только он. Сомнения в целесообразности продолжения войны возникли и у Тима. Император даже вызывал к себе посла нейтральной страны, представлявшей грэдские интересы. Намекал, только намекал, на status quo. Дипломат довел эти сведения до грэдского двора. В ответ пришел намек, только намек, на принципиальное согласие, при условии проведении границы по нынешней линии фронта. Это было уже кое-что. Призрачный конец войны всё-таки замаячил.

Но к несчастью, или к счастью, с какой стороны посмотреть, на одном из фронтов мирренам удалось одержать крупную победу. Может, и не столь значимою, но старательно раздутую пропагандистской машиной до заоблачных высот.

И её результаты в глазах многих до какой-то степени скрасили шок от «Разгрома в заливе». И переговоры закончились так и не начавшись.

Года ещё не прошло с того дня.

Как же взвыли тогда все грэдские радиостанции «400 000 врагов убито за один день. Захвачено 160000 пленных. Потери врага — полмиллиона за один день! Невиданный успех! Невероятная победа! Мирренского флота больше не существует! Слава нашему флоту!»

По тяжелым кораблям счет-то в этом бою безусловно в пользу мирренов. Но кому от этого легче? Тщательно планировавшаяся стратегическая десантная операция закончилась грандиозной катастрофой. 90 % десанта погибло или попало в плен. А потери флота оказались довольно чувствительными, но не смертельными. Только эти корабли должны были защитить десант. Корабли вернулись в базы. А десант? Огромный десант куда делся?

Моряки старались не показываться из казарм. Нет и желающих пойти в увольнение на берег. Чуть ли не впервые в истории мирренского флота, на пьяных на боевых кораблях смотрели сквозь пальцы. Пусть там, на верху разбираются, кто именно дурак. А вот в лицо плюнут мне, матросу или каперангу — без разницы.

А о судьбе уцелевших десантников любезно сообщили сами Грэды. Обычно Министерство Пропаганды не слишком жаловало корреспондентов из нейтральных стран, держа их в столице и сухо подкармливая фотографиями от проверенных корреспондентов, да интервью с идеологически выдержанными героями. Но в этот раз на острова иностранцам организовали самое настоящее паломничество. Посмотреть и в самом деле было на что. Посмотреть, и осознать, куда может завести непродуманная политика в отношении империи.

Страницы всех газет обошли фотографии толп голых, грязных и обгорелых мирренских пленных. Особую известность обрел один фотоснимок. С язвительной подписью «Иностранные туристы посещают тропические пляжи. Безопасность обеспечивает грэдская армия». Толпа в несколько десятков рослых мирренов. Кто в лохмотьях, кто даже без штанов. Все в нефтяных пятнах. И конвоирующая их грэдская то ли повариха, то ли прачка — девчонка лет семнадцати с винтовкой чуть ли не выше её роста.

Тяжело бился о песчаные пляжи густой черный прибой. Кровь войны, перемешенная с кровью людей. Не день, и не два волны выбрасывали вперемешку мертвецов и дохлую рыбу. Их не успевали жечь и закапывать.

Роскошно пировали уцелевшие обитатели моря с плавниками и клешнями!

Тим V тогда именным указом объявил национальный траур. Раньше подобный объявляли только по случаю кончины императора. Последовал град отставок и перемещений, кого-то отдали под суд. Женщины плевали в лицо морякам.

Одни требовали скорейшего прекращения войны, другие собирали деньги на новые корабли. Имелись и третьи, и пятые, и десятые. Поражение не оставило никого равнодушным.

Не тогда ли в больную голову наследника закралась мысль об изощренной мести грэдам? Тем более, он числился флаг-капитаном погибшего со всем экипажем линкора. Много кто тогда обращался к императору с различными предложениями, как отомстить грэдам. На некоторое время канцелярия уподобилась крупному военному заводу, перейдя на трехсменный режим работы- столько приходилось писать вежливых ответов на различные в меру глупые предложения «как нам выиграть войну». Справедливости ради стоило признать- поступило и кое-что дельное: проект нового бомбового прицела, позволявшего сбрасывать бомбы с большой высоты с высокой точностью и рецепт нового взрывчатого вещества. Всё это уже прошло испытание, и вскоре должно появится на фронте. Авторов же всего остального следовало направлять на принудительное лечение.

Зуд по спасению родины охватил и верхи. На идею о флоте, поступившую от человека, никогда не видевшего корабля канцелярия могла придумать ответ. Но если этот человек принадлежит к титулованной знати, а то и министерский пост занимает… Император иногда жалел, что у него нет соправителя. Как бы здорово было иметь этакого блестящего парадного императора для встречи иностранных делегаций, для присутствия на пустых и никому не нужных приемах, и для вежливых улыбок высокопоставленным тупицам, в конце-концов. Как бы он хотел… Но чего нет, того нет. И высокопоставленным тупицам приходится отвечать самому. Император умеет быть потрясающе вежливым, даже разговаривая с настоящим одушевленным поленом. В такое сложное время непозволительная роскошь — увеличивать количество внутренних врагов. А большинство из ничего не понимающих в морском деле деятелей хоть соответствует остроте любимого грэдами писателя с непроизносимым именем: «узкий специалист подобен флюсу — поднятость его одностороння». Проблема что среди ничего не понимающих в морских делах деятелей есть один. Ну нисколько не приподнятый. Гладенький, как хорошая дубовая доска. На бумаге — второй человек в империи — кронпринц.

Идея кронпринца граничила с чем угодно, кроме здравого смысла: похитить ни много ни мало Саргона и наследника. И заставить его подписать мир. Далее следовали многостраничные условия мира, сделавшие бы честь любому писателю-фантасту… Императору пришлось вспомнить все слова, которые он со времен молодости и шефства над полком гвардейской кавалерии не употреблял. Сынуля явно не знал известной поговорки про виртуозную ругань: «Покрыл как гвардеец». Равно как и факта в школьной программе отмеченного — пока личность с косой в дверь не постучится, не назначит грэдский император наследника. Нет у грэдов кронпринца. Просто нет. Есть лица, принадлежащие к Императорскому дому, и Сордар только один из них. Узнать о диверсантах на палубе (а ещё лучше — в погребах боезапаса) огромного линкора император вовсе не отказался бы. Но вероятность их проникновения в главные базы флота давно и стабильно пребывала в области отрицательных чисел. Как только в воздухе повеяло порохом, со всех приграничных да приморских территорий грэды выселили в неизвестном направлении всех, у кого была хотя бы 1/8 восьмая мирренской крови. С началом войны пропаганда подняла вой о геноциде мирренского населения и жестоком убийстве мирных жителей и лояльных подданных Саргона. Император знает, что переселены они вовсе не на дно песчаных карьеров. Народу же, знать не обязательно.

Тим понять потом не мог, как до столь цветастых оборотов речи додумался. Бредовой идее не придал значения. Ну и что из того, что есть законспирированный агент в обслуге одного из дворцов Саргона? Он сам из столицы не вылазит, а Сордар с палуб практически никогда не слазит! Бред, он и есть бред. Окрестности главной базы флота — одно из самых спокойных мест в империи. И в живописных горах немало особняков грэдских аристократов. Что из того, что один из них императору принадлежит? Агентуре не известно, где Саргон при встрече флота останавливался. Не исключено, что и нигде: прилетел, покрасовался и улетел на шестимоторной «Стреле Дины» в сопровождении полка истребителей.

Обматерив наследника, чьи способности в государственных делах следовало измерять теперь отрицательным числами, план Тим демонстративно разорвал, и в корзину выкинул.

А зря.

Да ещё поступили и фотоснимки с разведчиков: на одном из самых больших пляжей проклятого острова выложена огромная, только с самолетов рассматривать, надпись по-мирренски «Приходите ещё! Ждём с нетерпением! «Ну, а материалом послужил в изобилии усевавший побережье военный хлам мирренского происхождения.

Четыре красавицы. «Дина», " Кэрдин», " Кэретта» и «Елизавета». Их звездный час это сражение.

Наши красавицы — так их стали звать после этого боя. Одним из популярнейших грэдских имен стала Елизавета.

Два поврежденных эсминца зашли в порт для ремонта. Какой же прием закатили в их честь! Последнего матроса на руках по городу носили пехотинцы, ещё вчера готовые при встрече любому моряку дать в морду. Да что там матроса! Эсминец целиком на сушу готовы были вытащить, и на руках на главную площадь города оттащить. Как памятник на прибрежных скалах водрузить. Чтобы все хорошенько запомнили, как грэды воюют.

К тому времени, когда линкоры вернулись в свою базу, дошли уже некоторые сведения о масштабах учиненного ими разгрома. Четыресто, не четыресто, а много больше ста тысяч всё-таки погибло. И около двадцати тысяч пленных. Миррены потеряли два линкора, четыре авианосца, шесть крейсеров, три подлодки, четырнадцать эсминцев, и огромное количество транспортов. Собственные потери в тяжелых кораблях куда как выше, но их можно и замолчать. Или отделаться стандартной фразой вроде: «наши потери не выше, чем готовы понести мужественные войска».

При возвращении из боевого похода, линкоры всегда встречали с почетным караулом и оркестром, игравшим веселые марши. На этот раз было не совсем так. Оркестр не играл маршей. Трубы молчали. И для встречи выстроился не обычный караул. Застыли в ряд императорские кирасиры. А перед строем с обнаженным мечом в руке стоял император. И адмиралу отсалютовал как младший по званию. Ибо хотя и главком, но одновременно имеет и морской чин капитана первого ранга.

Обошел все газеты и другой фотоснимок. Расцеловавшая какого-то матроса с «Елизаветы» красавица старшая дочь императора. В тот момент наверное, на целом свете не было более удивленного и счастливого одновременного человека, чем никому не известный матрос. А раскрасавица ещё и на руках у него устроилась! Матрос с принцессой на руках! Снимок стал известен всему миру.

Бродили даже слухи о коротком, но бурном романе. Точно никто не знал, а Софи-Елизавета лишь загадочно улыбалась.

Несколькими днями позже в порт вернулся и «Владыка». И стороннему наблюдателю показался бы столь же грозным, как и раньше. А специалист бы заметил, что корабль сильно осел, приняв несколько тысяч тонн воды. И скорость оставляет желать лучшего. Да и в порт входил не сам, а с помощью нескольких буксиров. При более детальном осмотре заметны и большие разрушения в надстройках. Три четверти зениток вышли из строя.

Но кроме почетного караула немало стояло у пирсов санитарных машин.

Многие с кораблей списаны навечно.

Однако, осмотром займутся на заводе, построившем корабль когда-то. Через несколько месяцев линкор снова выйдет в море. Такой же, как и прежде. Ибо ещё не конец войны.

На участников сражения обрушился дождь наград.

Только больше всего ценилась специально отчеканенная медаль. Ибо её получил каждый. От адмирала до матроса. И живой, и родня погибшего. Медаль, учрежденная именным указом императора.

На лицевой стороне — горящие корабли, на оборотной — дата и одно слово — «Был». А материалом медали послужил не пресловутый желтый или белый металл, а пожертвованное императором и соправителями серебро высочайшей пробы.

В империи слишком мало знатоков, способных указать, откуда Саргон идейку позаимствовал. Да и те, кто есть — промолчат. Ибо это наша победа.

Качнулся маятник в сторону грэдов. Не переломил в их сторону войну исход величайшей морской битвы. Точно так же, и успешная высадка десанта вызвала бы горечь, раздражение. И не сильно больше. Сражаются чудовища, подобные тем, у кого голову срубишь- на её место две новых лезут, да ещё каждая в два раза зубастее отрубленной. Легли на дно погибшие корабли. Но вовсю искрится сварка на новых остовах, стремительно обрастающих броней и надстройками. Скоро, скоро скользнут они в море.

У войны свои законы, бессильно военное искусство, если воющие против тебя бездари на каждый потопленный корабль могут построить три, пять, десять — да сколько угодно, в зависимости от класса и потребностей.

Рано или поздно построят новые корабли, и не по этим, так по другим островам ударят.

Но тогда были колебания, ибо не месяц, и даже не два строятся авианосец или крейсер, не говоря уж о линкоре.

Было и прошло… В других водах гремят сражения. Словно неуязвимы проклятые принцессы — «Дина», «Кэретта», «Кэрдин» и «Елизавета»…

Часть 1

Глава 1

Кроттет заканчивает ещё один тяжелый день. Впрочем, он уже позабыл про лёгкие дни. На часах 6 часов утра. И, кажется, годы начинают давать знать о себе. Министра за глаза уже давно называют «Великим Кроттетом». Не из лести. Воистину всемогущей и всевидящей стало при нем «Министерство общественного порядка», одинаково успешно вылавливающее как жуликов в подворотнях, так и чужеземных шпионов. Глава одной из церквей даже хотел пожаловать ему порядком позабытый почетный титул «Защитник веры». Министр вежливо отказал, так как не принадлежал к данной конфессии. Патриарх позабыл, то же, что забывали и многие до него — второе лицо в империи- вовсе не миррен. Его народ покорен мирренами около трехсот лет назад. Националисты и сейчас любят кричать об угнетении, министр же происходит из тех, кто считает — завоевание принесло только благо. Железной рукой миррены прекратили все войны между кланами и магнатами, так и не сумевшими объединится перед лицом новой угрозы. Что же, вековечная мечта о единстве народа пришла с неожиданной стороны — на багинетах мирренских пехотинцев и палашах кавалерии императора Тима I.

Наступил мир. Плохой ли, хороший ли, но мир. Личные армии магнатов больше не разбойничали на больших дорогах, да не грабили соседей, вся вина которых заключалась в том, что на каком-то пиру один магнат другого пивом облил. Чванливые и спесивые магнаты никуда не делись, но их гипертрофированному честолюбию весьма льстило что их принимают как равных при дворе, в моде их танцы, да и за знаменитые мирренские шелка теперь не надо платить втридорога.

Прошли годы — и первое из сокрушенных мирренами государств оказалось чуть ли не в центре земель огромной империи. Миррены не лезли в вопросы веры и не насаждали своего языка. Но тот кто хотел сделать карьеру знал — первым делом надо учить мирренский.

Бывший враг стал теперь моден, один из полков императорской гвардии носит теперь клетчатые береты, а на парадах надевают подсумки из шкуры медведя

За будущим министром никогда не водилось любви к национальным костюмам, хотя язык он знает, и появляется в храмах по большим праздникам. Не по велению сердца — в душе он атеист, но считает что нравственный стержень в виде религии необходим для обывателя, и обыватель должен брать пример с высших.

Не мыслит себя министр вне империи. Лучший мировой порядок, вершину человеческого общества олицетворяет она. И безжалостно уничтожает он все, что мешает. Хотя и понимает, что карательными мерами очень со многим бороться уже невозможно. В обществе назревают перемены. Но от указа императора, от воли лучшего, должны произойти изменения, а не по воле вырвавшейся на улицы толпы, наслушавшейся сказок сладкоголосых болтунов из Белого дворца. Будь его воля, он бы этот Белый дворец со всем содержимым… Долг министра — посоветовать императору. Но если Его Величество принял решение — то надо притворять его в жизнь. А император сказал «я не знаю, и не хочу знать, что нужно народу, но я знаю, что для него полезно». Император считает, что сила государства вовсе не в пышности праздников и размерах построек. Сила в дымящих трубах заводов, в копрах шахт, в броне линкоров, в блеске пропеллеров. Так считает император, и полностью согласен с ним министр. А тем, кто считает иначе — лучше помалкивать.

Министру далеко за шестьдесят, но выглядит моложе. Среднего роста, ничем не примечательная внешность. На улице встретишь и не заметишь такого. А он вот всё заметит и запомнит. Всё. И про всех. Министр сидит за столом времен правления Тима I. К вещам он равнодушен, но положение обязывает. Кабинет больше двадцати лет принадлежит ему. Просторный кабинет в старом здании министерства. Новое — по сути дела центр связи расположенный за городом, выглядит вовсе не пышно. У министра довольно специфический распорядок, и он предпочитает работать по ночам. И спать до второй половины дня. Но за сегодня скопилось относительно мало бумаг, и он решил заняться теми делами, до которых в обычное время не доходили руки. Он очень быстро читает, притом настолько, что постороннему человеку может показаться, что просто пролистывает дела. Но это не так. Методика быстрого чтения разработана им самим несколько лет назад. Весьма проста и функциональна, требует для изучения очень мало времени. Решив, что от этого будет польза в государственных делах, материалы отправил всем министрам и императору, а заодно сделал обязательным предметом в разведшколах. Как потом смог убедиться, только император и взял методику на вооружение. Императору, как и Кроттету тоже есть до всего дело. Вскоре Кроттет неизвестно за что получил небольшой орден.

Сегодня решил просмотреть дела посвящённые материалам слежки за членами императорской семьи, и, прежде всего, за старшим сыном императора. Просмотрев подобные доклады месяцев десять назад, Кроттет настоятельно рекомендовал императору отнять у наследника некоторые полномочия, ибо занимаемым должностям тот не вполне соответствует. Император выслушал, ничего не сказал, но ничего и не предпринял, очевидно, решив, что Кроттет по обыкновению, интригует. Но вот прошло несколько месяцев, посмотрим что набежало.

Первые листы докладов Кроттет просматривает почти с саркастической усмешкой — ну всё как всегда — пьянки, гулянки, охоты да оргии. Кого другого может, и шокировало бы, но не министра. Принц популярен, обожает блистать при дворе и на обложках журналов, красавец мужчина, любимец домохозяек и прочих не обремененных интеллектом личностей. С ума принц сходит не только в своих владениях. Слишком уж любит посещать более чем сомнительной репутации заведения, и несколько раз с трудом удавалось избегать крупных скандалов. Прикрыть их — на бумаге дело десяти минут. А на деле — не только принц туда захаживает. Ладно, эти мерзкие слабости ещё можно было бы стерпеть, если их не слишком афишировать. Но принц полностью лишен способностей. Каких бы то ни было. Если принц станет императором-то за полгода он сделает для дискредитации монархии больше, чем все революционеры за десятки лет. От принца министр уже давно ничего путного не ждёт, и больше интересуется тем, чтобы тот не натворил чего-либо уже слишком беспутного, ибо дурак на высоком посту всегда представляет большую угрозу для окружающих. А в такое время — особенно. Давно, очень давно решил министр- пусть он монархист, и давал присягу служить верно. Но долг его, как монархиста, как гражданина, просто как человека, интересующегося судьбой своей родины — любой ценой не допустить того, чтобы принц стал императором. Пусть нет у Тима других сыновей, и невозможна передача престола по женской линии. Пусть лучше начнется новая династия от одной из боковых ветвей. Но не будет ещё одного императора этой династии. Пусть династия закончится Великим Тимом V, и вволю пусть вздыхают историки последующих времен. Императору Тиму VI не быть. Ибо он погубит страну.

Кроттет берёт очередной доклад, с усмешкой начинает читать. По мере прочтения усмешка сползает с лица, а взгляд бесцветных глаз становится очень пристальным. Он резко отшвыривает доклад в сторону, быстро просматривает последующие, затем вытаскивает последний, читает.

И почти на минуту погружается в раздумья. Материал серьёзен. Очень серьёзен. Кроттет решает, стоит ли ставить в известность императора, или разобраться самому — и концы в воду. Затем Кроттет убирает доклады обратно в папку, завязывает её.

Берётся за трубку телефона, на диске которого герб.

— Я немедленно прошу аудиенции у Его Величества. Дело чрезвычайной важности.

Все в императорской канцелярии прекрасно знают распорядок дня Кроттета. И то, что он никогда не является в неурочное время по пустякам.

Поэтому ответ- «Вас примут». Кроттет кладёт трубку, берёт папку, дела из которой только что читал и вызывает машину.

Как всегда, при подобных неурочных докладах, император один. Он ровесник Кроттета, но выглядит почти стариком. Пусть ещё очень и очень крепким, но всё равно стариком. Принято считать время по годам правления. Праздновать день коронации. Только каждый год добавляет морщины и седину императору. Нет вещи тяжелее короны.

В кабинете ни секретарей, ни обслуги. Они никогда при подобных встречах не приветствовали друг друга. Всегда говорят только по делу. Как и сейчас. Кроттет развязывает папку, достает несколько листов, и передавая их императору говорит.

— После того, как прочтёте, настоятельно прошу сообщить мне, является ли это… некой спецоперацией, проводимой другим ведомством, или это частная инициатива данного лица.

Император читает стремительно. Но даже не дочитал первый лист, как лицо изменилось. На щеках заиграли красные пятна. Он резко переворачивает лист, второй, затем швыряет их на стол.

Интересно, чем он так взбешён? Тем, что на жаренном поймали? Или чем-то иным…

— С-с-с-котина — сквозь зубы шипит император. Он заговорил отрывисто — верный признак, что не просто взбешён, а, что называется, доведён до ручки — Вы-вы-вы-родок. Ублюдок. Да что он о себе возомнил? Подонок. Я в прошлом месяце подписал официальный ответ на запрос о её судьбе. Я знать не знал, где девчонка, а она у тебя под носом была.

Почему раньше не доложил? — уже несколько менее нервно бросил он Кроттету. Императора сложно вывести из себя, и даже в таких случаях, он быстро берёт себя в руки.

— Моя недоработка, я буквально только что прочёл этот доклад.

Император хлопнул по одной из кнопок на столе. И заговорил в поднявшийся микрофон.

— Мой автомобиль и усиленную охрану. Немедленно вызвать всех лейб-медиков и главного врача медицинской академии, и привезти туда, куда поеду Я.- и когда отключилась связь он уже почти нормальным голосом сказал Кроттету. — Так значит, они со вчерашнего дня там, а она там уже почти четыре месяца.

— Так точно.

— Надеюсь, что она ещё жива. А у кого-то будут проблемы. И большие.

«Зато в стране одной достаточно крупной потенциальной проблемой станет меньше»- торжествующе подумал всесильный министр. Наследник своими руками вырыл себе могилу. На лице же не отразилось ничего.

Дверь резко распахнулась. Он входит внутрь первым. На четверых, расположившихся за столом, его появление произвело эффект разорвавшегося фугаса. По стенам расшвыряло, только в кровавую кашу, перемешенную с бетонной крошкой не размазало. Один из этих четверых его сын. Но императора это совершенно не интересовало. Ибо в камере ещё и пятый человек. И это главное.

Она висит на стене. Распятая. Железные обручи охватывают руки и ноги. Девочка-подросток лет пятнадцати. На ней только рваная грязная рубашка, не доходившая и до колен. Ноги все в кровоподтёках. На оголённом плече виден свежий шрам. Волосы свалявшиеся и грязные. Голова безжизненно свешивается на грудь. Намётанным глазом Тим сразу отметил, что у нее ещё и сломана левая рука.

За Тимом в камеру вошёл второй после него человек в империи — министр безопасности Кроттет. Внешне так себе: мужчина как мужчина. Лет 50, неброская внешность. Это на первый взгляд. А на второй, страшнее, чем он в империи человека просто нет. Да и в мире таких не больно много. Он встал за спиной Тима, сложив руки на груди. Он просто стоит и ждёт решения императора, хотя по данному вопросу вполне мог бы принять и собственное. Но сейчас он считал поступать нужным именно так.

Вошедшие за ним охранники, словно невзначай загородили императора от наследника и его офицеров.

Тим шагнул вперёд. Голова распятой, на одном уровне с лицом императора. Холёные пальцы коснулись подбородка и резко задрали голову девушки. Тим хотел взглянуть в лицо дочери Саргона. Относительно дальнейшей судьбы дочери главы враждебного государства мирренский император ещё ничего не решил.

Цвет кожи нездоровый, чёрные волосы прилипли ко лбу, под глазами огромные синяки, и в кровь разбитые опухшие губы. Сначала Тим подумал, что она без сознания. Но заплывшие веки дёрнулись. Глаза приоткрылись. Мгновением позже Тим понял, что узнан. Он почувствовал, что она хочет вскинуть голову.

В лицо императору, словно струёй пламени ударяет взгляд невиданных зелёных глаз. Тима словно обжигает сквозящей из них безумной ненавистью. Яростью. Силой. Не сломленной гордостью. И простой человеческой болью.

Буквально дьявольскую силу воли видит Тим в этих зелёных глазах. Нечеловеческая ненависть обжигает. Он не трус. Тима злейший враг так не назовёт. Но он знавал в жизни и страх.

Но такого звериного ужаса, который испытал, взглянув в эти зелёные глаза, никогда ранее не испытывал. Так не может смотреть полумёртвая жертва высокородного подонка. Нет!

Так может смотреть боец. Не просто боец, а тот, который, прорубаясь через кровавый беспорядок сражения, идет прямо на тебя. Несёт смерть. Твою смерть. Он видит тебя. Знает, что ты скоро умрёшь. Ты сам это знаешь. Только почему-то ничего не можешь сделать.

Но так может смотреть и смертельно ядовитая змея перед броском. Перед тем, кто смотрит так невольно ощущаешь себя подобно суслику перед змеёй. Ты не сможешь отвратить бросок. Умрёшь без славы. Как суслик.

Змея вовсе не ненавидит суслика, она убивает только на еду. Нет ненависти в холодном взгляде.

А этот взгляд не холодный. Он прожигает насквозь. От него не может спасти никакая броня. Ибо от этого пламени и вовсе нет защиты. Ибо нельзя спастись, бросившись в жерло пробудившегося вулкана. Оно сожжёт тебя без остатка. Оно…

Тима злейший враг никогда не назовёт трусом. Но сейчас императору по настоящему страшно. Такого страха не приходилось испытывать никогда ранее. Он многое видел в жизни, этот статный седовласый мужчина в дорогом костюме. Он очень многое видел. Но не видел такой ненависти и такой силы одновременно в человеке, который почти ребёнок. А она сильна. Очень сильна. Хотя беспомощна и искалечена.

Но это не ей, полумёртвой девочке-подростку, страшно. Страшно ему, здоровому и крепкому мужчине, вокруг которого стоят несколько телохранителей, а за спиной — один из самых безжалостных людей на земле. Ему, правителю огромной империи, сейчас страшно. А ей — нет. Она смотрит в лицо смерти, но не боится её. Презирает его, и его бобиков, и тем более, ублюдка сына. Да и саму смерть, раз уж на то пошло.

Тиму страшно. Ибо нечеловеческая мощь сквозит во взгляде этого полу ребенка. Император видит перед собой что-то, что многократно сильнее его. Уж чего-чего, а противников он повидал перед собой ни одного и не двух. Есть с чем сравнивать. Но не таких противников. Ибо это даже не противник, с противником можно сражаться, а ЭТО в бою попросту убьет тебя. Даже не как суслика. А как муху. И не заметит. И пойдёт дальше. Куда? А не суслика это дело, куда дракон направился.

Тим понял, что это тоже бой, молчаливый бой. Этот беззвучный бой им проигран. Сколько он шёл? Минуту или вечность? Какая теперь разница, ибо проигран раз и навсегда. Он мог приказать убить её. Никто бы даже ничего не заметил. Но сам-то никогда не забудешь о том бое, который проиграл, точнее, не проиграл, а просто не мог бы выиграть никогда. Тим понял, что просто не сможет убить её сам, хотя запросто мог бы свернуть шею. И не сможет приказать сделать этого своим людям. Но что он с ней сделает? Этого он ещё не знал.

Но тут он заметил, что хочет сделать она. Единственное, что она могла сделать в таком состоянии — плюнуть ему в глаза. Но он не хочет этого. Действовать надо было быстро. Будь он с ней наедине, он бы плевок, скорее всего, стерпел. Но он не один. И не хочет, что бы кто-то видел его позор. Он сразу понял, что она сейчас видит только его. И почему-то считает, что он пришёл только поиздеваться над ней. Надо показать, что он пришёл за чем-то другим.

Он медленно отпускает подбородок. Спрятать руку в карман? Нет. Только не это. Когда задумаешься, то бывает что рукой охватываешь нижнюю челюсть. Откуда этот жест? Ведь он ничего не значит. Но человек кажется задумавшимся. Он понял, что проиграл это молчаливый бой. И она поняла, по крайней мере то, что он её испугался. Хорошо хоть, что она ещё не осознала до конца тех страшных сил, что таятся в ней. Но этот жест задумчивости…

По крайней мере, для Тима этот жест хотя бы знак того, что бой проигран с честью. Она победила и так. Ничего больше не надо. Это он смог дать понять своим жестом. Она чуть прикрыла веки и слегка склоняет голову на грудь. Ей просто очень тяжело так держать, как она держала до этого. У неё чудовищная сила воли. Но почти уже нет физических сил. Только на силе воли она выиграла бой. С более чем достойным и грозным противником.

А противник так и стоит словно задумавшись. Она смотрит на него. Она не может торжествовать. Болит всё тело, болят раны. Огнём горит вырезанная на плече звезда. Кровавый туман застилает глаза. Она чувствует, что вот-вот снова потеряет сознания. Но знает, что не может, не должна этого допустить, пока враг ещё смотрит на неё. А она буравит врага почти тускнеющим взглядом. Она не потеряет сознания, пока враг смотрит на неё. Назло и вопреки всему. Она будет держаться. Этой радости ему не видать. И точка. А кровавый туман всё сильнее. Сквозь него уже почти ничего не видно. В ушах словно шумит море. Всё сильнее и сильнее. Её словно жгут. Фигура в тумане почти не видна. Почти превратилась в чёрный силуэт в багровой воде. Утративший человеческие черты, и выпустивший длинные скользкие щупальца вместо рук. Но поворот пока ещё человеческой головы она всё-таки заметила. И накатилась чернота.

Тим поворачивается к Кроттету. Пустым кажется взгляд министра. Но уж кто-кто, а Тим-то прекрасно знает, что такого взгляда у Кроттета не может быть по определению. Министр сейчас видел почти то же, что и он. Понял почти тоже самое. Вот только что об этом подумал — кроме него самого об этом никто не узнает. Но эти мысли следует отложить на потом.

Сейчас следовало принять какое-либо решение. Император решил:

— Эти трое из твоего ведомства?

— Да.

— В штрафбат. Немедленно. И чтобы завтра были на фронте.

— Есть. — сказал безо всякого выражения. У него и не такие без следа пропадали.

Тим младший дёрнулся, словно хотел что-то сказать, но осекся, едва взглянув на Кроттета и на отца, взгляд и того, и другого не предвещал ничего хорошего.

— К нему лучших психиатров. Всех чинов и званий с этого момента он лишён. Готовьте официальные бумаги. Уведите.

Это немедленно выполнено. Вместо тех четверых и охранников вошли новые люди. Несколько женщин и мужчин. Лучшие столичные медики, медсёстры и переводчик.

— Прикажите снять её? — спросил Кроттет.

А император нутром чует — министр просто жаждет об обратном приказе — добить. Да и сам с трудом борется с подобным желанием.

— Да. Пусть её осмотрят и приведут в порядок. Я хочу говорить с ней и как можно скорее.

Был десятый месяц четвёртого года войны…

Марина очнулась от резкого запаха, ударившего в ноздри. Открыла глаза, и сразу закрыла, ибо в лицо бьёт яркий свет. Чувствует, что лежит на чём-то похожем на клеёнку. И на ней ничего нет, но нет ощущения грязи на теле, преследовавшей её несколько месяцев кряду. Вокруг стоят несколько человек. Но не только мужчины. Ничего страшного с ней вроде не происходит. Ибо это врачи. Настоящие, а не как в те разы…

— Она очнулась. — сказал кто-то по-грэдски, но с резким акцентом.

— Позвать переводчика? — это на миреннском языке

— Рано. Сделайте ещё два укола вот этого.

— Не опасно?

— Нет. Она чрезвычайно вынослива, но очень слаба.

— Поразительно, что она выжила.

Марина всё понимает, но лежит абсолютно неподвижно, хотя уколы довольно болезненны. Но по сравнению с тем, что пришлось испытать раньше…

— Она очень сильно истощена. Придётся подбирать специальную диету.

— Сейчас это не важно.

— Сильной эмоциональной встряски в настоящий момент она может просто не выдержать. Душевные силы её на пределе.

— Есть приказ.

— Она очень больна.

— Есть приказ.

— Ей нужно время, что бы хоть немного оправиться. Хотя бы несколько часов.

— Они у вас есть.

— Теперь её можно поднимать.

— Она сможет стоять на ногах?

— Не знаю.

Марина почувствовала, что стол пошёл вверх. Чьи-то руки аккуратно подхватывают её. Через голову накинули что-то вроде халата без рукавов. Теперь она стоит, поддерживаемая с двух сторон.

— Она в сознании?

— Да.

— Пусть откроет глаза.

Заговорил переводчик. Его грэдский просто великолепен.

— Ваше высочество, вы нас слышите?

— Да. — еле слышно ответила Марина. Ей просто очень тяжело говорить.

— Сейчас вас отведут в другое помещение и помогут одеться, потом вас накормят.

Неожиданно его прервали.

— Почти ничего из того, что вы доставили, ей сейчас есть нельзя. Она очень истощена.

— А что можно?

В этот момент Марина открывает глаза. Это действительно что-то очень похожее на хорошо оборудованную операционную. Всё белое. Кафель, стекло и металл. Довольно много народу. Несколько врачей и офицеров. Марину под руки поддерживают две молодых женщины в белых халатах. Один из врачей — мужчина лет сорока разговаривает с офицером.

— Так что ей можно — спросил офицер

Врач в ответ стал говорить какие-то названия. Только однажды офицер достал блокнот и попросил что-то повторить. Из чего Марина заключила, что у него прекрасная память.

— Отпустите меня — сказала она — я хочу посмотреть, могу ли ходить сама.

Женщина взглянула в сторону одного из врачей, тот кивнул.

Марина осталась стоять. Это тяжело, но она чётко ощущает — ей вполне по силам. Да, медики над ней поработали, похоже, очень хорошо. Раны ушибы и синяки почти не болят. Губы и то словно не были разбиты. Она ощущает себя только страшно усталой. Левая рука в гипсе. Пытается сделать шаг, это вполне удаётся. Непривычно снова ходить не чувствуя на руках и ногах кандалов. Один из офицеров посторонился. За его спиной дверь.

— Пройдите туда, вам там помогут одеться.

Она сама доходит до двери. Почти нормальным шагом. Почти не шатаясь. Но только ей самой известно, чего это стоило. Те две женщины входят за ней.

За дверью на нескольких столах разложена одежда. Сбоку стоит большое зеркало. Марина идёт сразу к нему. Она уже очень давно не видела себя со стороны. А, как и почти все в её возрасте, она не прочь была повертеться перед зеркалом. Ведь ей только пятнадцать лет. И горько завидовала сверстницам, и в первую очередь, красавице-сестре. Её саму принимали за двенадцатилетнюю.

Но она не сразу узнала своё отражение. Где эта почти полненькая Марина Саргон? Та, что отражалась в зеркале — кожа да кости. Лицо страшно осунулось. В глазах нездоровый блеск. Взгляд затравленного зверя, который вовсе не собирается сдаваться, хотя и знает, что не уйти. Она подняла правую руку. Все пальцы почти до половины перевязаны. Ну, естественно, но о той боли лучше не вспоминать. А ссадины на руках почти не видны. Она сбрасывает халат. Выглядит она, несмотря на работу врачей, действительно жутко. Теперь её можно назвать даже слишком худой. Повязка охватывает одно плечо. Под рёбрами очень аккуратно прилеплен большой кусок пластыря. Там ещё одна рана. Гораздо более старая, чем та, что на плече. Тоже от раскалённого железа. А раны от уколов ножами хорошо обработаны, и их почти не видно. Но она это пережила. Она не стала поворачиваться спиной. Всё равно, всего не увидишь, а про то, сколько там шрамов, она знает и так.

Она идёт к столам. Надо же, вся одежда и бельё от «Теренн», она ещё помнила, что все девчонки в школе, включая красавицу-сестру Софи и единственную подругу Эриду, буквально бредили одеждой от «Теренн». А ведь была война. Такая одежда стоила бешеных денег, ибо поставлялась только контрабандистами. Естественно, у таких детей, как они не было проблем с деньгами. Проблемой было, что у многих отцы и матери очень сильно возражали против известнейшей мирренской марки. Саргон придерживался такого же мнения. Марина не такая, как все. Она никогда не думала, что ей придётся одеваться в «Теренн», ей это было просто не нужно.

Но что бы так…

Она не стала надевать юбку, видимо, она её больше никогда не наденет. Она подбирает неплохую рубашку и брюки. Но очень холодно. А тёплых вещей здесь нет. И она смогла одеться сама.

— Принесите свитер и куртку.

Одна из женщин выходит. Вторая говорит:

— Пройдите в соседнюю комнату. Вам всё принесут туда.

За дверью уже накрыт весьма неплохой стол. Едва Марина садиться, как входит офицер, и протягивает небольшой полиэтиленовый мешочек.

— Ваше высочество, это ваше.

Она сначала удивилась, и только взяв мешочек с некоторым удивлением видит в нём свои колечки и цепочки, которые она когда-то носила… Словно тысяча лет прошла с той поры. Вряд ли она когда-нибудь снова наденет украшения. Чуть ли не первая испытанная в жизни боль — когда из ушей вырвали сережки… Кровь на белом платье. Боль от удара в лицо. Рвали одежду. Били. Сломали пальцы, стаскивая кольца. Лишь бы унизить, лишить всего и растоптать. В грязь, лишь бы ничего не осталось от маленького и безобидного существа. Боль, страх и унижение других. Бить, слушая плач и отчаянные мольбы. Сломать и растоптать. Хотели, что бы валялась перед ними, кричала, умоляла… Она действительно, валялась — не устоит девочка маленького роста от удара взрослого самца. Но не было слез. Только взгляд. Способный убить. И ненависть. Не кричала от боли, плакать — плакала — только в кромешной тьме, где никто не мог её увидеть. А мольбы от неё так и не дождались. Серьги тоже лежат здесь… Такие маленькие. Словно игрушечные. Мешочек она взяла и даже положила в карман. Хоть какой-то кусочек из прошлой жизни, так страшно закончившейся несколько месяцев назад. А сейчас начинается что-то другое. Вот только что? Она пока понять не может. Она очень голодна, но ест медленно и можно даже сказать изящно, как учили. Она должна оставаться собой. Той самой Мариной Саргон. Или надо стать кем-то иным? Кем-то живущим по принципу «с волками жить — по-волчьи выть». Она этого ещё не знает.

И девочка совершенно не представляет, как действовать дальше. Она не слышала, что говорил в камере император, но догадывалась, что наследничек, как говориться, доигрался.

Встав, она сразу же чуть не упала. Всё-таки она очень слаба. Но подхватили те две женщины.

— Можно на воздух? — попросила Марина, чувствуя, что начинает задыхаться.

Впервые за несколько месяцев видит солнце. Деревья. Траву. А цветы у входа уже завяли. Только желтые хризантемы ещё цветут. Наперекор всему.

— Помогите мне сесть. — сказала она увидев стоявшую неподалеку скамейку. Когда её усадили, спросила.

— Сколько у меня времени?

— Три часа. Потом вам назначена аудиенция у его величества.

— Обождите меня где-нибудь в стороне.

Откинувшись на спинку скамейки, Марина закрыла глаза. Кроме всего прочего, она ещё и страшно устала. Всё самое плохое в жизни, видимо, кончилось. Или ещё нет? Да нет, всё-таки кончилось. Её, по крайней мере, не убили. Хотя и собирались.

Что будет теперь? Неизвестно. Что императору может потребоваться от неё? Она не знает. Но почему-то вспомнился разговор отца с кем-то из министров. Речь шла о Тиме. И сказано следующее: «Я в первую очередь генерал, он — дипломат. При прочих равных условиях он меня, да и всех вас, на любых переговорах вокруг пальца обведёт. Это — старая седая и хитрющая лисица». Саргон значительно старше Тима. Но и Тим не первый год правит империей. Из многих внешнеполитических кризисов последних десятилетий удавалось выпутываться во многом благодаря дипломатическим способностям Тима. (Другое дело, что кризисы, зачастую, мирренский император создавал столь же мастерски, как и распутывал). А кризисы разрешались к выгоде его империи почти всегда. Исключениями бывали только те случаи, когда грэды уж слишком сильно начинали бряцать оружием. Тут Тим мог и отступить. Слишком уж много у грэдов танков. И не слишком охота смотреть, каковы они в деле. Но несколько лет назад никто не захотел уступать…

О многих дипломатических передрягах последних лет Марина прекрасно знает. Всегда очень интересовалась политикой. Вот и помог интерес этот. А положение всегда позволяло читать и имперские, и мирренские газеты. Ибо язык и тех и других понятен. А когда постоянно видишь как одно и тоже событие в одних газетах оценивают так, в других — диаметрально противоположно, да ещё и отец c Сордаром и Кэрдин по прозвищу Бестия вполне могут выдать оценочку не похожую ни на первую, ни на вторую…. Но ведь Марина общалась ещё и с Эридой Херт, и в устах первого из соправителей, отца Эриды, любое событие тоже частенько выглядело совсем не так, как с точки зрения императора. В общем, о Марине можно сказать, что у неё более чем критический склад ума. Склонность верить только фактам, выводы из фактов всегда делает самой. Несмотря на юный возраст, Марина, уже преизрядный скептик. Да пожалуй, и циник. Слишком рано поняла девочка, что значит происхождение. Рано заметила вопиющие противоречия между теми образами отца и других людей, какими они были в жизни. И теми, как их описывала пресса. Очень рано для неё стало ясно, насколько сложно устроен этот мир. Но Марина очень скрытна. Уже давно поняла, что почему-то выглядит в глазах многих людей глупенькой. Научилась этим пользоваться. Ибо куда умнее сверстниц. Причём абсолютно всех. У неё всегда было очень мало чувств. Наверное, во многом благодаря этому, она смогла выдержать всё то, что происходило с ней в последние месяцы. Она не эмоциональна, и ко всему на свете относится примерно так, что от определённого человека можно получить только нечто определённое и ничего другого. Под дождём нельзя остаться сухим, а под солнцем — промокнуть. Так и люди.

Почти сразу поняла, что Тим младший- сумасшедший. Внутренне до какой-то степени оказалась готова ко всем тем ужасам, что пришлось пережить из-за него и его прихвостней. Но почти любой посторонний, узнав о произошедшим с ней наверняка считал, что она пережила страшную психологическую травму. А на уверенности других тоже можно играть. Только неясно, стоит ли так играть при разговоре с Тимом старшим.

Наверное, главным в жизни пятнадцатилетней принцессы являлась мысль о справедливости. Именно поэтому она ненавидит Тима. Она ведь в Грэдской империи никто. Ничего о важных государственных делах не знает. Тим прекрасно знал, что ей ничего не известно. Она просто очень умный ребёнок. И ничем не заслужила того, что вытворяли с ней, и как обращались. Для неё это было, прежде всего, несправедливым по отношению к ней. Её никто не считал доброй, и, как ей казалось, она немного добра видела и от других людей. Но это вполне справедливо, раз она такая. Но она никому не делала и явного зла. А над ней творили откровенное зло. Она не считает себя ни злой, ни доброй, но полагает, что на добро надо отвечать добром. Но и на зло надо тоже ответить злом. Она так считает. Но совершенно не представляет, как теперь действовать. Тим младший, безусловно, её вот-вот бы убил. Это знает чётко. Но старший… Чего хочет старший? Этого пока не понятно.

Сейчас она чувствует себя в первую очередь, очень усталой и больной. Но теперь снова можно спокойно размышлять. И все душевные и физические силы больше не надо вкладывать в ту ненависть, на которой она держалась несколько последних месяцев. Да, именно ненависть не дала умереть под пытками. Не сойти с ума от издевательств. Но сейчас следовало действовать как-то иначе. А как? Она ещё не решила.

Для себя, уже решила, что в камере допустила ошибку перед Старшим Тимом. Да, ненависть тогда застилала глаза. Но он явно разглядел перед собой бойца. А надо было бы казаться затравленной жертвой. Но теперь этого не вернёшь. Да, её вид ещё вполне способен вызвать жалость. Но она всегда очень боялась выглядеть именно жалкой. И всегда стремилась держаться лучше, чем следовало бы. Это стремление не зависит от неё, а сидит в крови. Крови Еггта.

Её жизнь, и дальнейшая судьба сейчас полностью во власти Старшего Тима. Она знает, но ни умолять, ни просить его, ни о чём не собирается. Марина очень горда. В её языке просто нет слова унижаться. Против Тима она в настоящий момент не сможет предпринять ничего. Но и старому хитрецу вряд удастся похвастаться тем, что заставил Еггта плясать под свою дудку.

Но раз смерть в очередной раз с ней разминулась. То значит, всё-таки не зря она столь отчаянно цеплялась за жизнь. Значит, что-то ещё светит, кроме пули в затылок. Она уже знает, каково это, когда к твоей голове приставлен пистолет. И ты ждёшь выстрела, и знаешь, что с ним кончится всё, что было у тебя в этой жизни. Она это уже знает, и знает, что ей не сегодня- завтра придётся умереть. Но ведь вышло по-иному. А раз так — мы ещё повоюем.

Она полулежит, откинувшись на спинку скамейки и неторопливо вдыхает ещё тёплый осенний воздух. Она почти забыла, как это быть на свежем воздухе. Теперь вспоминает об этом. Со стороны могла бы показаться очень умиротворённой. Но нет больше мира в душе. Разгорается там огонь и сильный огонь. Навеки ушло из души спокойствие. Навеки там поселилась тревога. И ненависть. А ум и гордость там есть и так. А боль и унижение вполне можно пережить. Ибо раз очень сильная воля. Прославленная воля Еггта по матери. Об этом говорили и раньше. Она не думала, что этому качеству будет устроена столь жестокая проверка. Марина выдержала. Она твёрдо уверенна. Чётко знает теперь, что сильнее очень и очень многих людей. Намного сильнее.

А раз так — мы ещё повоюем!

Тим беседует с Кроттетом, в присутствии одного из секретарей императора.

— Каковы результаты проверки?

— Более чем занимательны. Оказывается, около двух месяцев назад она пыталась бежать. Стащила у кого-то из них пистолет. И выбралась в коридор. При попытке задержания застрелила троих охранников и двоих тяжело ранила. А бывший наследник после этого довольно мило развлекался: её в течение нескольких дней выводили на расстрел. И расстреливали. Холостыми. Остальное всё вам и так известно.

— И что же мне теперь с ней делать?

— Вас интересует моё мнение?

— Да.

— Исходя из общегосударственных интересов, дальнейшее продолжение данной жизни не является целесообразным.

Министр замолчал. Император смотрит весьма вопросительно. Кроттет обычно не столь краток. А столь странные фразы — не слишком хороший признак.

— Допустим, но не желателен вариант её использования в качестве разменной монеты на планируемых переговорах.

Сказал не бесцветно, а бесцветнейше. Высказал свое мнение, и желает, что бы император его принял.

— Почему ты предлагаешь ликвидацию? Объект не представляет никакой угрозы.

— Проблему всегда стоит решать максимально простым способом. Этот как раз и является таковым.

— Я больше склоняюсь ко второму варианту. Не поверишь, но мне её просто жалко. Я не настолько жесток, чтобы приказать убить пятнадцатилетнюю девчонку только за то, что она оказалась не в том месте и не в то время.

— Если, так или иначе, она окажется у своих, то через несколько лет она создаст нам массу проблем.

— Скорее, она у себя во что-нибудь ввяжется это уж точно.

— Вот именно из- за потенциала её и не следует оставлять в живых.

— Потенциал может оказаться и не использованным.

— Не в этом случае. Они поначалу вели что-то вроде протоколов её допросов. Я с ними бегло ознакомился, и пришёл к выводу, что она над ними просто издевалась. Подчёркиваю именно она над ними, а не наоборот. Она делала вид, что не понимает наш язык, хотя на деле говорит на нем великолепно. И в ходе разговоров вытянула из них и где находится, в какой тюрьме, в каком секторе этой тюрьмы. И какая охрана. И что внешний периметр охраняют не подчиняющиеся наследнику гражданские гвардейцы. Я уверен, она пыталась бежать только затем, что бы сдаться гвардейцам, ибо они должны были бы доложить о подобном побеге — и бывший наследник остался бы с носом.

— Она у тебя не ребёнком, а опытным агентом получается. — недовольно буркнул император. Подозрения оправдались — Кроттет похоже разглядел в девчонке кое-что, что и его напугало, а ведь напугать Кроттета столь же легко, как и императора. Они оба хищники, только в чём-то различные. Ибо в одном горячая кровь, а в другом — ледяная. Один может чувствовать, а другой уже нет. Один человек, похожий на машину, а другой — машина, похожая на человека. Оба о своих различиях прекрасно знают. Не могут один без другого. Ибо вместе тащат тяжеленный груз. Стоит исчезнуть одному, как второму придётся в одиночку тащить груз целиком. Ибо взвалить часть ноши будет просто не на кого. Они опасаются друг друга. Но оба знают, что заменить другого некому. Они знают свои силы. Прекрасно знают. Оба увидели перед собой совсем ещё маленького человека. Который однако, может стать сильнее их обоих. Вместе взятых. А они ведь очень сильны оба. Человек этот родился в стане врага. И что же с ним делать? Один считает, что простые решения иногда самые эффективные. Другой же пока ничего не решил. Хотя приказы о простых решениях и он отдавал частенько.

— Все документы переданы в вашу канцелярию. Всё сказанное мной там имеется. Если она настолько опасна в этом возрасте… Дальше будет гораздо хуже. Для меня это совершенно очевидный факт.

— А для меня нет. В общем, одной проблемой у нас будет больше.

— Двумя проблемами, смею вам напомнить.

Император пристально смотрит на министра.

— Действительно, двумя. Лучше бы она тогда стреляла не по охранникам. Нет человека — нет проблемы.

У императора хватает основания подобным образом рассуждать о сыне. Слишком уж тот амбициозен. И одновременно глуп. Единственное стремление — занять место отца. И чем скорее, тем лучше. Перед войной даже плёл какие-то интриги с грэдами. Те и рады стараться. В условиях непрерывно ухудшающейся международной обстановки о большем «подарке» чем император Тим VI сложно и мечтать. Изменником, правда не назовёшь. А вот дураком — запросто. К тому же, знаменитую грэдскую фразочку про трёхрогий венец наследничек не вспоминал никогда. Теперь будет возможность вспомнить.

— А проблем две.

— С той, которая проще, поступим так:- это Тим сказал обращаясь к секретарю. Он о делах в стране знает ненамного меньше Кроттета. Но Кроттет амбициозен, а секретарь императора — нет. И служит императорскому дому, что называется не за страх, а за совесть. — Подбери один из дворцов фамилии где-нибудь в глуши. Поместим её там, в соответствующих рангу условиях, но и соответствующей охраной. Приведём в норму. А потом посмотрим, что делать.

А с более сложной проблемой, я сначала собираюсь дождаться заключения психиатров. Действовать буду потом.

Секретарь забрал бумаги и вышел.

— Я не одобряю первого вашего решения. — Кроттет слишком хорошо знает себе цену. Если и бывают на свете незаменимые люди, то он как раз из таких. Он мог себе позволить так прямо разговаривать с императором. И бывало, что тот изменял свои решения. Но это не тот случай. Простого решения проблемы здесь нет и быть не может, что бы ни думала эта похожая на человека машина.

— Я всегда готов выслушать твоё мнение. Но имею и своё. И император всё-таки тут Я. Так что в несчастный случай или какую-нибудь болезнь её высочества Я не поверю. Сделай из этого выводы для себя.

Кроттет всё понял.

Император встал, давая понять, что аудиенция окончена.

Министр уходить не спешит.

— Что-нибудь ещё?

— Да. Так сказать, последний вариант её использования.

— Говори.

— Как вам известно, её отец подергался, так сказать, некоторым операциям. И изучение последствий этих операций может оказаться очень плодотворным.

— Изучение на её генном материале?

— Именно.

Император забарабанил пальцами по столу. Бессмертие. Слишком сильное искушение для любого. И за это не жалко заплатить любую цену. Это на карикатурах хорошо смесятся над бессмертием Саргона. Тим же в него верит. Иначе почему же на протяжении стольких лет совершенно не меняются внешне известнейшие грэдские вельможи? А сейчас к мирренам попал ребёнок бессметного. О ней в данном качестве Тим не думал. Ребёнок бессмертного… Неплохой трофей. Объявлено о ненаследуемости бессмертия. Проверить? Уже проверено. Самой жизнью. Погибли дети иных вельмож. И миррены тут ни при чём.

— Есть какие-либо свидетельства того, что операции проведённые над отцом, как-то повлияли на неё?

— Да. Косвенные. У неё сильно изменённый состав крови. И чрезвычайно снижен порог болевой чувствительности. Я успел проконсультироваться… со специалистами. Такие меры физического воздействия сломали бы любого. А она, несмотря на истощение и меры физического воздействия такого уровня выглядит довольно неплохо. Один из задержанных был специалистом высочайшей квалификации. Он таких раскалывал. И она очень сильна для своих лет.

Император задумчиво барабанит пальцами по столу. Соблазн велик, слишком велик. И призрачен одновременно. Что бы ни говорил министр, но секрет бессмертия находится вовне, а не в человеке.

— Состав крови… Это меняется при заболеваниях. А Еггты славятся своей выносливостью. Меня не убедило. — император на несколько секунд задумался — Есть ещё что-нибудь?

— К сожалению, нет.

— Первоначальное решение остается в силе. Это приказ. А этого специалиста да и двух других никуда не отправлять. Наболтают ещё лишнего… Замена ему есть?

— Так точно. — ответил он безо всякого выражения и вышел.

К немалому удивлению Тима, в кабинет Марина входит сама. И даже без поддержки. Выглядит сейчас намного лучше, чем полдня назад. Тогда походила только на умирающую. Сейчас же — на первый взгляд — обычная девочка из богатой семьи, ибо чтобы одевать ребёнка в «Теренн» надо иметь очень хорошие доходы, больная, видимо после аварии и немного усталая. А так — вид вполне приличный. Во взгляде нет ничего от взгляда того запредельного существа, которое Тим видел несколько часов назад. Лицо как лицо, и взгляд как взгляд, только вот глаза, действительно, зелёные. Но это в любом случае она. Ребёнок, напугавший самого опасного человека в мирренской империи.

— Присаживайтесь. — сказал император указывая на специально принесённое и поставленное возле стола кресло. Встреча происходит в малом кабинете одного из дворцов в окрестностях столицы. Все встречи, требовавшие определённого уровня подготовки, но не требовавшие огласки, проводятся здесь. Дворец стоит в глубине довольно большого, но очень ухоженного леса. В лесу иногда устраивали охоты для высоких гостей. Но последние несколько лет их не было, так что зверьё живет спокойно.

Кабинет императора оформлен в стиле старых дворцов, то есть весьма роскошно. Да и император очень любит красивые вещи. А этот кабинет оформлен в старогрэдском стиле, и Тим решил, что Марине, у которой с нервами сейчас явно проблемы, будет просто спокойнее. Тем более, что здесь она уже бывала во время знаменитого предвоенного «адмиральского» визита Саргона.

Марина тогда жила в этом дворце. Вместе с сестрой, которая тогда уже выглядела почти взрослой… Может, из-за своего роста? Да нет, из за чего угодно, но только не из за этого. Они даже общались с его младшей дочерью. Детям-то почему-то легко договариваться друг с другом. Хотя Эллиан тогда очень плохо знала грэдский. А эти двое — мирренский. Однако, взаимопонимание было достигнуто… Дети смогли договорится. Но их отцы — нет. Ребёнок-то говорит только за себя. А они, говоря должны были думать о многих других. А довольно-таки замкнутая Эллиан потом довольно долго называла дочерей грэдского императора своими друзьями. Впрочем, об её умственных способностях Тим довольно низкого мнения.

Сам он Марину практически не запомнил. В конце концов, она тогда была просто ребёнком. Конечно, в империи любой член царствующего дома с рождения играет какую-то роль. Именно про неё вспоминалось какую серьёзную мордашку она пыталась изобразить на протокольных снимках. И как смеялись при этом глаза. Для неё тогда всё происходящее было какой-то увлекательной и интересной игрой. Игрой, правил которой она тогда ещё не знала. Да и не догадывалась, наверное, что вовсе не для неё эта игра. И что она в ней — пешка. Даже меньше. Так было тогда. А что стало теперь?

Вряд ли воскреснет во взгляде тот озорной огонёк. Навеки он потух. Эти глаза уже никогда не будут смеяться. Сейчас перед императором слишком рано повзрослевший человек. Противник. Далеко не безопасный.

Потом состоялся и ответный, столь же пышный, и столь же бесполезный визит к Саргону.

А потом была война. И вот перед ним снова Марина. Жертва войны? Может да. А может и нет… Чутье императору подсказывало, что в грэдской колоде скоро может появиться ещё одна, и очень крупная фигура. Но ведь может и не появиться…

Она уже довольно давно сидит напротив него. Император словно очнулся. Глаза цвета морской зелени пристально изучают его. Откуда у полу ребенка такой взгляд расчетливого хищника? Именно хищника. Перед схваткой.

Марина молчит. В измученной душе встают не только образы ужасов последних месяцев, но и бывшее с ней раньше. Этот дворец. То, что было с ней. Тогда… Всё ведь тогда казалось таким необычным. Почти сказочным. Брат, похожий на сказочного героя, только вот почему-то с игрушечным мечом. А он сказал, что это вовсе не меч, а кортик. И что носить его не меньше чести, чем носить меч.

Корабль брата огромный словно плавающий остров. За несколько дней плавания, не осталось на корабле места, где бы она не побывала. Из обслуги никто за ней не мог угнаться. Слишком уж Марина была шустрой. Тогда удивляло абсолютно всё. Длиннющие коридоры с массой дверей со штурвалами. Снаряды, вдоль каждого из которых можно было сделать довольно много шагов — такие они длинные, и их так много. Огромные пушки для этих снарядов, большие настолько, что наверное внутрь можно было бы спокойно забраться. И забралась бы непременно, если бы за ней не столь внимательно следили.

Забавно было в рубке. Она думала, что штурвал на таком корабле тоже должен быть немыслимого размера. А оказалось, он чуть побольше автомобильного руля. В то время был шторм, а они находились где-то на самом верху корабля. Через окна рубки виден нос корабля, врезающийся в огромные волны. Видно, что природной стихии противостоит почти равная сила, созданная руками людей. Смотрели вперёд пять длиннющих стволов. Три из дальней башни и два из ближней. Брат сказал, что большая башня вместе с пушками весит столько же, сколько два эсминца. Она тогда спросила, где здесь эсминец, и он показал идущий недалеко от линкора «кораблик» («кораблик», если с «Владыкой» сравнивать, всего-навсего 130 метров). Над огромными стволами возвышались ещё три, намного меньше, и все в одной башне. На крыше этой башни ещё две совсем уже маленьких пушки, но зато в каждой уже по четыре ствола. Ещё по четыре таких четырёхствольных пушки стоят на каждой из огромных башен. Таких пушек на корабле очень много.

Днём она даже посидела немного в кабине одного из находившихся на корабле самолётов. У самолёта нет привычных колёс, и снизу он больше напоминает лодку, нежели самолёт. Правда в кабине она ничего не увидела кроме разноцветных ручек и приборов.

Тим наконец заговорил.

— Как официальное лицо, я приношу вам официальные извинения за имевший место быть в отношении вас… инцидент. Всё это было частной инициативой отдельных лиц, и свершалось без ведома властей. Виновные в инциденте уже понесли заслуженное наказание.

Она ответила.

— Как официальное лицо я принимаю ваши извинения за… инцидент, допущенный по отношению к Марине-Дине дерн Оррокост Еггт-Саргон как к частному лицу, при этом прошу заметить, что указанное лицо не является военнослужащей, равно как и лицом, приравненным к ним. Однако, оно, вне всякого сомнения, должно находиться под защитой всех законодательных актов, касающихся защиты прав интернированных. Однако это не выполнено, и данное лицо подвергалась действиям, которые можно классифицировать только как военные преступления.

Вот это да! Тим вполне ожидал, что после пережитого при разговоре с ним она просто замкнётся в приступе молчания. И каждое слово надо будет, чуть ли не клещами тянуть. Морозной гордости пополам с презрением тоже весьма ожидал. Несколько меньше — истерики, слёз, криков и мольбы «скорее отправьте меня домой», или наоборот, угроз, что папочка де ещё покажет вам всем какую-то там мать.

Чего бы не ждал, а получил вполне официальное заявление, сказанное ровным и спокойным голосом, на превосходном старогрэдском языке, на котором по сегодняшний день ведутся все дипломатические переговоры. И он это воспринял почти как вызов, ибо он-то с ней заговорил на обычном грэдском. А девчонка столь шустро напомнила опытнейшему дипломату о довольно-таки большой его ошибке. Даже если и пленный, она в любом случае, официальное лицо, и требует соответствующего к себе отношения. Что же, придётся признать, что первый ход в этой игре за ней.

Тиму почему-то вспомнилась младшая дочь, почти ровесница Марины. Эллиан даже на обязательном для будущей светской куклы старогрэдском говорит с трудом, да и глубина познаний в родном языке тоже оставляют желать лучшего. И ничем не отличается от ровесников. А эта свободно владеет четырьмя языками и Тим просто вынужден с ней говорить словно со вполне зрелым дипломатом. А ведь ей пятнадцать лет.

Что же, продолжим игру. И он заговорил по старогрэдски.

— В настоящий момент, на данное лицо распространяется действие всех законов, касающихся интернированных лиц. Хотя, с формальной точки зрения данное лицо вполне возможно признать некомбатантом. И приравнять его к военнопленным.

Тим имеет в виду то, что вскоре после рождения Марины её имя было присвоено стрелковой дивизии. Дивизия в данный момент находилась на фронте. А Марина с формальной точки зрения, включена в списки личного состава.

— Данное лицо невозможно приравнять к военнопленным, так как оно ещё не достигло призывного возраста, а из лиц, не достигших призывного возраста, военнопленными могут быть объявлены только курсанты военных училищ. Так что данное лицо можно считать только интернированным. И оно должно подпадать под действие всех законов об интернированных. Включая в это число, разумеется и закон о переписке.

— Согласно действующему законодательству, разрешение на переписку для интернированных лиц должно рассматриваться в каждом конкретном случае отдельно. Переписка может быть ограничена или вовсе запрещена, если военные власти признают это нецелесообразным.

— Что они, безусловно, и сделали.

Вот язва! И откуда только такие берутся? Хотя понятно, есть у них поговорка такая — на Еггте женится. На другие языки переводится обычно — в кипящий котёл свалиться. Или крутым кипятком облиться. Кто так придумал, точно с кем-то из этой семейки водил близкие знакомства.

— Именно так и решено поступить в конкретном случае.

— Но о данном лице наверняка уже были официальные запросы от моего правительства. — сказано тоном утверждения.

— Как уже было сообщено ранее, о инциденте в отношении данного лица, центральные власти узнали только сегодня утром. Последний запрос был датирован прошлым месяцем.

— Вполне возможно и появление нового запроса. Каков будет на него ответ?

— Это вне вашей компетенции.

Всё-таки пора напомнить ей, на чьем поле, и по каким правилам идёт игра. А то не решила как бы своих понавыдумывать.

— Вами упомянуто, что в отношении данного лица действуют законы об интернированных. И согласно им, интернированные должны содержаться отдельно как от военнопленных, так и от лиц, задержанных по иным мотивам. Однако, данное лицо содержалось в месте заключения, предназначенном исключительно для граждан данного государства, совершивших тяжкие и особо тяжкие преступления. Содержание данного лица в подобных условиях также является грубейшим нарушением упомянутых вами законов и вполне может классифицироваться как военное преступление.

У Тима зародилась мысль, что Кроттет не так уж и не прав в отношении её. Но императору слишком нравится всё необычное. А она слишком уж отличается от хрестоматийных представлений о грэдской принцессе. Да и не только грэдской, а вообще какой угодно. Похоже, от пятнадцатилетней у неё только физиология. А мозги зрелого политика и дипломата. И без подобного существа всё-таки скучнее станет в мире. Утратит он какие-то яркие краски. По крайней мере, так будет казаться потомкам. Современникам-то от подобного существа всяко будет ничуть не весело. А может, как раз, наоборот, очень даже весело будет. Поначалу. А потом… Девчонка ведь из разряда тех, кто смеётся последними.

Она ведь говорит с ним, могущественным императором, как с равным. Хотя на это имеет полное право. Статуса её никто не лишал. Да никто и не в состоянии этого сделать. И держится просто с невероятным достоинством, особенно после пережитого. Да, девчонка сильна. Очень сильна. И дьявольски умна для своих лет. Да и такой гордости все светские пантеры позавидуют. Да приходится признать, что есть в империи министры есть глупее её. И что ещё хуже — девчонка имеет представление о своих силах. А это опасно. Но и император не первый день живёт на свете. Он и куда более серьёзных противников переигрывал. В том числе, и отца этой зеленоглазой ведьмы. Официальным языком владеет лихо. Даже слишком, если принимать во внимание её возраст. Но может, попытаться пронять человеческим языком? Благо, его она в последние месяцы слышала весьма мало, если вообще слышала.

— Может, попытаемся отложить дипломатические формальности, и поговорим как люди?

— По-людски могут говорить только те, кто прибывают в хотя бы приблизительно равном положении. Моя же жизнь сейчас целиком зависит от вас, так что разговор будет не на равных. Ибо вам просто хочется новых ощущений, ведь вряд ли вам когда-нибудь придётся общаться с грэдской принцессой в подобной ситуации.

— Что до вашей жизни, то лично мне было бы гораздо лучше, если бы вы по-прежнему находились во Дворце На Побережье, и событий последних месяцев не происходили бы вовсе.

— Но события произошли, и я сижу здесь, и Дворец На Побережье до меня так же далек, как Луна. Вы сказали мне, что виновные наказаны. Как именно?

— Трое из них последние месяцы жили довольно-таки грязно. Я предоставил им возможность, по крайней мере, умереть с честью.

— Точнее, предоставили нашим солдатам возможность убить их. — констатировала она — А четвёртый?

— А четвёртый лишён всех званий и чинов, и отправлен на принудительное лечение. Для подобного субъекта крах всех амбиций — похуже любой смерти.

Ему интересно посмотреть на реакцию Марины на эти слова. Но на лице не дрогнул ни один мускул. Во взгляде зелёных глаз ничего не изменилось. Умеет держаться, этого у неё не отнять! Фамильное умение, похоже. Сразу по обеим линиям.

— Пожалуй, вы правы. Крушение амбиций — весьма серьёзное наказание, не говоря уж о штрафбатах… Но меня также естественно, интересует моя собственная судьба. Я ведь вынослива, но далеко не бессмертна, как мой отец. Да и силы мои были уже фактически на пределе. Мне ведь немного оставалось.

Ну и девка! Конечно, многим известно, что из себя представляют штрафбаты, но пятнадцатилетним об этом знать как-то не положено. Что ещё входит в круг её интересов? Не видит ли он перед собой будущую грэдскую императрицу? К которой вовсе не обязательно будет прилагаться император. Вопрос очень спорный…

— Скажем так, с отцом в его столичном дворце вы увидитесь. О сроках пока ничего сказать не могу.

— Хоть на этом спасибо. Но что будет со мной, допустим, завтра?

— Поместят в нашем загородном дворце, и пригласят медиков для завершения обследования.

Она невесело усмехнулась. И резко встала, опершись руками о стол. У Тима рука чуть не дёрнулась к кнопке вызова охраны. А она заговорила.

— Папенька отобрал у плохого мальчишки игрушку, которой ему играть не положено. А игрушка была живой. И никому не было дела до её чувств. Я может, ещё и вернусь к себе, а может, и нет. Но ведь есть некоторые вещи, которые мне не вернёт уже никто и никогда. Я ведь не делала людям зла. Но за что они со мной поступили так? За что? Ведь никто мне на это не ответит. Я ведь была просто ребёнком. И я вынуждена была стать взрослой. Ибо просто не хотела умирать. Но за что со мной так поступили! За что!

Тиму снова стало страшно как тогда в камере. Она говорит вовсе не ужасные вещи, но это вновь говорит то самое запредельное существо. Та самая униженная, оскорблённая и почти до смерти избитая, но вовсе и не сломленная личность. Вот только в глазах сейчас была не ненависть, а боль. Страшная боль, скорее не физического, а душевного плана. Слишком много места в её душе занимала теперь эта боль. Только вот ничего в этой боли нет от боли униженного и до смерти напуганного ребёнка.

Не ребёнок перед ним. Это хорошо понял Старший Тим. На миг у него даже появилось желание поступить с ней так, как предлагал Кроттет. Но это желание почти сразу прогнал. Не в его правилах добивать настолько слабого врага. А дрался враг достойно. Очень достойно, особенно если помнить о чудовищном неравенстве сил. Пусть живёт. Она храбро дралась и заслужила право на жизнь. Тим иногда мог быть и благороден. В какой-то степени. Лучше казаться благородным, чем признать самому себе, что испугался. А она пусть живёт.

Вот только вряд ли люди увидят от неё много добра. Это будет машина пострашнее Кроттета. Не сомневается теперь в этом Тим. Когда она вырастет… Да, она вырастет, хотя и так уже взрослая. Но она проживёт столько, сколько отмерено судьбой. Немало людей ещё попытаются оборвать горячую и яростную жизнь. Только это будет также легко, как залить ведром воды извержение вулкана.

Спустя несколько месяцев, когда Марина полностью поправилась, через посольство одной из нейтральных стран начались конфиденциальные переговоры о её возвращении. Сама Марина к тому времени уже находилась на территории этой самой нейтральной страны, но в личном владении Тима, пользовавшегося правом экстерриториальности. А территории владения, кроме всего прочего, имелся и неплохой аэродром. Способный принимать даже самые тяжёлые самолёты. Грэды уже ни раз запрашивали об этом аэродроме. Нейтралы ссылались на экстерриториальность, говоря что это частное владение определённого лица, а ни в коей мере не мирренская военная база. А так страна мы нейтральная, никого не трогаем. В результате кое у кого из грэдских адмиралов появлялось жгучее желание, сославшись на ту же самую экстерриториальность, либо высадить на территорию владения группу диверсантов с хорошим количество взрывчатки, либо предпринять гораздо более простое, но гораздо более дорогое действие — попросту разбомбить это владение к такой-то матери палубной авиацией, не забыв при этом послать в МИД нейтралов заверения в вечной дружбе. Местное ПВО грэды в грош не ставили, и были правы. ВПК нейтралов пребывает в зачаточном состоянии, а поставки вооружения от мирренов идут ни шатко, ни валко. У них как-то других дел хватает, чем вооружением полуколонии заниматься. (А что с нейтралами за подобную выходку сделают мирренны… Точнее, сколько с них сдерёт лично Тим за плохую защиту его частной собственности). Впрочем, эти довольно здравые планы неожиданно были отложены. Это владение под строгим секретом посетили грэдские дипломаты и лица лично знающие Марину.

Страна декларировала нейтралитет, однако на территории военного порта откуда-то взялась огромная летающая лодка без опознавательных знаков. Спрятать такую махину на территории нищей страны, фактически полуколонии, было невозможно. Однако её видели довольно многие. И иные из них, следившие за новостями, пришли к выводу, что это угнанная грэдская лодка.

Лодка действительно грэдская. Только по-прежнему числится в составе их ВМФ. В другое время у мирренов возникла бы масса вопросов к местному правительству. Но тут они почему-то упорно делали вид, что ничего не замечают.

Касательно лица, по чью душу, собственно говоря и прибыла сюда лодка, то после установления личности, достигнуто соглашение, что в официальной грэдской прессе будет опубликовано сообщение о выздоровлении этого лица после тяжёлой болезни, лечение которой проводилось на одном из островных владений грэдов в южных морях

(весьма далеко от тех мест, где шляется мирренский флот). Сообщение появилось. Следующей ночью лодка улетела. Отбыло количество людей несколько отличное от прибывшего. Не все ведь пассажиры, прилетевшие сюда были официальными лицами… Впрочем, до грэдского императора доведена и настоящая версия событий.

А в порту вскоре забыли о странной летающей лодке. Равно как и о том, что на неё никак не прореагировал занимавшийся какими-то своими делами за пределами территориальных вод мирренский эскортный авианосец. А ведь базировавшиеся на нём истребители эту махину могли вполне догнать. Радары на них уже имеются.

Впрочем, через два месяца аэродром всё-таки разбомбили. Только не палубной авиацией, а с летающих лодок, аналогичных той, что побывала здесь некоторое время назад. Как говориться, тогда грэды совместили приятное с полезным. Всевозможной фотоаппаратуры та лодка могла таскать преизрядное количество. А то когда ещё удастся столь безнаказанно пошляться у берегов, считающихся чуть ли не вотчиной мирренского флота? И всё представлявшее интерес засняли. А на аэродроме оказывается было очень большое и великолепно замаскированное бензохранилище. Только о нём узнали после того как рвануло. Горело здорово. Пожар видели за десятки километров. О своих убитых миррены помалкивали, но вольнонаёмных из местных погибло довольно много.

А от грэдов в МИД страны пришло уверение в вечной дружбе. И даже соболезнования погибшим. Которые с кислыми ухмылочками пришлось принять.

Глава 2

Многое в этом мире могло изменится. Но в сущности ещё юный город — грэдская столица уже казался вечным. И неизменным. Может происходить что угодно, но всё также пылают по ночам огни. Дворцы, театры, дорогие рестораны и магазины. Всё это живет и бурлит. Премьеры, балы, банкеты и выставки — все как и раньше, разницы-то — некоторые из этих мероприятий из них проходят под патриотическими или благотворительными лозунгами. Собирается пестрая публика, именующая себя знатью. Старая, зачастую пропившая все, кроме фамильных мечей, и прогулявшая земли, и новая, купившая эти самые земли. И все вместе- такие рафинированные, чистенькие и высококультурные. В меру критикующие императора, участвующие в благотворительных или патриотических кампаниях, и до глубины души презирающие то самый народ, за здравие которого столько вин выдувается на банкетах.

А так — для этой публики словно и нет войны. Всё как прежде. В блеске фейерверков и брызгах шампанского.

И днём и ночью бурлит в столице жизнь. Царствует безудержное веселье. Проносятся по ночному городу дорогие машины с теми, кого здесь было принято называть золотыми.

И они почти не замечали огромных зданий монументальной архитектуры в центре города — важнейшие министерства. А ведь в них идет совсем не такая жизнь. С каждым днём накапливается всё больше проблем. Низы всё более косо смотрят на золотых. Война когда-нибудь, да кончится. Миллионы прекрасно умеющих убивать, и разучившихся ценить жизнь людей вернуться по домам. И что тогда?

А на окраины золотые практически не заглядывают, и не очень интересуются, как и чем там живут люди. Но ведь рано или поздно придут домой те, кому жизнь окраин небезынтересна… Хорошо хоть пока не было проблем со снабжением продовольствием, и всё положенное по карточкам, по крайней мере в центральном регионе, выдается в полном объёме.

Грэдская столица по-прежнему для половины мира остается законодательницей мод. И грэдки, как и раньше славятся своим изяществом.

Хотя слишком многим из них уже давно не до новинок моды.

Пир во время чумы? Может быть…

А на окраинах города тоже пылают огни. Почти адские. Огни заводов. Течет с окраин на страшный поток гружёных оружием и техникой эшелонов. На многих из рабочих этих заводов распространялась бронь, но нередки и эшелоны с пополнением, уходившие из столицы.

А навстречу — не менее страшный поток эшелонов подбитой, но ещё годной к ремонту техники. А также негодной, своей и трофейной. Катящейся в мартеновские печи. Чтобы вновь ожить. Возродиться из пламени новым стальным монстром.

Катятся поезда с ранеными. Летят похоронки. Технику ещё можно возродить. Людей же… Война пожирает всё больше и больше ресурсов. Всех видов. И в первую очередь — человеческих. Каждый день битвы сверхдержав стоит десятки и сотни миллионов в твердой валюте. И не считанного количества крови и смертей. А конца битвы по-прежнему не видно. Уже возникают сомнения в смысле самой битвы.

Слишком сильно во многих слоях населения накапливалось глухое раздражение властью. И её ошибками. И многим уже казалось, что поднимутся вскоре такие бури, перед которыми померкнет всё виденное людьми во время этой войны.

А сгорают в огне чудовищных битв в первую очередь те, кто сами горячи. Сейчас на фронтах, те кто подобны огню. А в другое время они бы могли быть иными. Ибо способны мыслить эти огненные люди. И зачастую именно этим страшны они для властей. Они мыслят сами и могут заставить мыслить других. Могут раскачать чавкающую у корыта с более или менее сытным пойлом серую массу. Могут поднять её с четверенек и превратить её из бессловесных скотов в людей, думающих людей.

Эти люди имеют твёрдые убеждения. За них они будут драться всегда. И во главе огромной армии. И в одиночку. Заранее зная, что обречён на поражение. Они знают: смертны они сами, бессмертно их дело. Их могут убить. Но будущее всё равно принадлежит тем, кто придёт им на смену.

Ибо не могут эти люди быть иными. Они храбры, но зачастую и жестоки. Они могут первыми идти на чужие пулемёты, но не менее ловко будут и стрелять из-за угла.

Иные из них почти благородны, и за ними поднимаются другие. Ибо людям часто просто нужны те, на кого стоит равняться. А тот, кто благороден, кто сияет подобно алмазу чаще всего ведёт бой за умы и сердца людей. И стадо начинает становиться массой, той массой, которая ещё не может свергнуть старый строй, но которая вполне способна тот самый далеко не бессмысленный, но от этого не менее беспощадный бунт. А затем масса превращается в народ. И наступают революции.

Но благородство многих из тех, кто становится их вождями, зачастую может им повредить. Они созданы для честных боёв. И вполне способны позволить расползтись по сторонам всяким мерзким тварям, кормившимся в логове поверженного исполина. Орлы мух не ловят. Орлу для боя подавай другого орла.

А про то что пощажённая тварь вполне может перегрызть глотку спящему победившему исполину, они попросту не задумываются.

Но тяжёл, ох тяжёл характер у большинства этих людей. Он горячи, но их горячность зачастую подобна горячности медленно ползущей по склону вулкана и сжигающей всё на своём пути, лаве. Они могут быть страшны. И умеют внушать ужас.

А среди огненных людей есть и другие. Те которые ради Великой Идеи убьют не задумываясь. И любого, кто встанет им наперекор, они уничтожат. Пусть он вчера был своим. Но сейчас он враг, если усомнился в правильности идеи.

И если старый мир рушится, то таких людей частенько называют железными. И их всегда запоминают.

Среди таких людей бывают и мстители. Те, кто делят людей на два сорта — рабов и господ. И по ним господа всегда давили рабов. А теперь раб поднял голову. И он пойдёт на вчерашних господ. Иные из них и сами были рабами если не по положению, то по духу. Но калёным железом они выжгли в своих душах рабство. Багровая ярость ведёт их на бой. Они жаждут мстить, они жаждут карать. Они идут разрушить до основания старый мир. Они ничего не оставят от него. Они перевешают всех господ. А что будет дальше — не их забота.

А в любом огне и благородных, и мстителей сгорает всё-таки побольше, чем железных. Не потому что они трусливее, нет зачастую они также смелы и отважны. Просто они более расчетливы. И на пулемёты лезут не всегда, как первые два типа, а только когда это действительно необходимо.

Железным людям частенько достаётся высшая власть.

И именно одной из таких людей и стала теперь младшая дочь грэдского императора. Ещё юна она по возрасту. Но страшных событий в короткой жизни с лихвой бы хватило на несколько человеческих судеб. Никто бы не назвал эти судьбы простыми. А ведь у неё только одна судьба.

А личный конфликт с породившим её обществом уже слишком далеко зашёл и уже давно стал чем-то большим. Демонстративный и скандальный отказ от состояния (входившего в первую десятку в стране). Император только пожалел о принятом по его же инициативе законе, снижавшем возраст совершеннолетия до шестнадцати лет. Фронтовой кризис, вызвавший принятие закона давно миновал. Да и закон был лишь первой стадией другого закона, так и не принятого, о снижении призывного возраста. Но некоторым слишком поверившим патриотической фразеологии щенкам удалось отправиться на фронт. Умная и циничная младшая дочь императора с детства не верившая ни одному печатному слову меньше всего напоминала их. Спровадить бы доченьку подлечить головку на горный курорт, да под строгой охраной… Но если чего и боялся Саргон, то бешеного норова своих дочерей. Так что пусть дурят, как хотят. А то что собственность вновь в министерство двора перешла — так то ещё и лучше.

Марина же продолжила дурить. Начальника одного из танковых военных училищ чуть не хватил инфаркт, когда он узнал, КТО документы подал! Однако, министр двора оказался не против. А министр двора — что попугай, своего мнения не имеет, только чужое озвучивает.

В училище за Мариной враз, и навсегда, утвердилась слава человека, который умеет за себя постоять, и никогда ничего не забывает. Ускоренную программу подготовки вдруг продлили на четыре месяца. Марина бесится, понимая что обучение продлили вовсе не из-за улучшившейся обстановке на фронте. Там-то все без изменений. Продлили как раз из-за желания более чем высокопоставленного лица держать успевшее прославиться более чем эксцентричным поведением лицо подальше от мест, пребывание в которых может закончиться размазыванием в кровавую кашу в самом прямом смысле слова. Из-за одной зеленоглазой морды погибнут тысячи, может и не лучших чем она, но не меньше заслуживающих жизни. НЕ-НА-ВИ-ЖУ!!!!

«Они погибают, что бы жила я. Погибают, не зная обо мне, и не зная что я, сидючи здесь, за этими партами, тренажерами и рычагами учебных машин, убиваю их. Я должна быть там, должна быть среди них. Должна убивать сама, и помогать убивать другим. Должна мстить…

Кому? И за что? Жить, чтобы нести смерти.

Но это хоть какой-то смысл в этом бессмысленном мире».

И первой по списку заканчивает училище. Многие смотрят с плохо скрываемой завистью. Её наплевать. А дальше кровавая мясорубка, хотя ей и намекали на преподавательскую должность.

«Тяжелый танк весит пятьдесят три тонны, я пятьдесят три килограмма — да мы просто созданы друг для друга!» — заявила она, прикручивая к мундиру Золотой значок первого выпускника (на деле — из пресловутого желтого металла) и отбыла за дружком в пятьдесят три тонны.

Достаточно быстро выяснилось — воительницы среди Еггтов не только в прошлые времена водились. В части Марина достаточно быстра прослыла неуязвимой. «Видать водились в её роду ведьмы, она тоже, и заговор от снаряда да мины ей ведом». Марина слухов не подтверждала, но и опровергать вовсе не рвалась. А количество силуэтов танков, орудий, грузовиков и прочего на башне её пятидесятитрехтонного любимца всё увеличивалось.

Она отважна, прослыла бешеной, дерзкой, злой и очень нервной. Немало орденов заработала та, которую зовут теперь Мариной Херктерент. Только награды — всего лишь подтверждение и без того известных ей качеств. Война продолжается.

Конфликт с обществом продолжался, только ещё непонятно, чем именно закончится.

Только все на свете когда-нибудь кончается. Закончилось и Маринино везенье.

Марину тяжело ранило, правда везенье все-таки сыграло напоследок злую шутку. Обгорев, Марина не сгорела. Приобрела вместо лица испещренную шрамами багровую маску. Кисло ухмыльнулась своему отражению, после того как сняли бинты. «Теперь только боятся больше будут!»

Кровавый бардак заканчиваться не собирается. Марина вновь рвется в эту жуткую и безжалостную стихию. Только приказ за подписью генерал-инспектора заставил её поехать в столицу. На бумаге — долечивать раны. Те, что на теле и так почти все зажили. Кому-то опять захотелось её и Безносую по разным дорожкам отправить.

Другие раны остались: страшнее, болезненней и неизлечимей физических. Совершенно обуглилась и без того не белоснежная душа. Для израненной души даже в городе, где есть всё что можно найти на земле, вряд ли найдется лекарство.

Был первый осенний месяц шестого года войны…

Марина медленно идёт по улице. Спешить ей некуда. Делать — по крайней мере ещё два месяца тоже, в общем-то, нечего. После тяжёлого ранения иногда предоставлялся месячный отпуск. После награждения высшим орденом такой предоставлялся всегда. А у неё два высших ордена, ещё пять рангом пониже, два тяжёлых ранения, погибший на фронте любимый и абсолютная пустота в душе.

В этом районе города люди на улице смотрят на неё с большим уважением. Здесь живут в основном рабочие многочисленных военных заводов. И, несмотря на льготы, работает на заводах процентов семдесят женщин и подростков. Мужчины на фронте.

А, взглянув на Марину один раз сразу становилось понятно — уж кто — кто, а она-то в тылу не окопалась. Говорят об этом не только ордена. Говорит обезображенное ещё не зажившими шрамами от ожогов лицо. Она почти всегда носит перчатки, но когда не надевает, видно, что и руки в таких же шрамах. Если не худших. А ей ещё нет и двадцати.

Жить она сейчас живёт в дешёвой гостинице на окраине. Обычно в таких останавливались командированные в столицу рабочие военных заводов, да такие же, как она, выздоравливающие из низшего офицерства. Конечно, звёзды давали право на квартиру в одном из престижных районов. Но она слишком хорошо знает, что за публика живёт в этих районах. И ненавидит её.

Впрочем, меньше чем за десять дней своего пребывания в столице она уже успела несколько раз посетить богатые кварталы. И устроить три пьяных дебоша, из них два с применением оружия. Обошлось без убитых и раненых, но искалеченные имелись. Патрули и полицейские все три раза оказывались на месте. И все три раза давали ей уйти, разглядев звёзды того, кто являлся причиной выбитых зубов и разбитых окон.

Впрочем, у этого вполне могла быть и другая причина.

А частные охранники с полицией предпочитают не связываться. Себе дороже. Лишение такого охранника лицензии автоматически означает снятие брони, и отправку на фронт. А туда вовсе не хотелось. В частных охранниках сплошь и рядом косили от передовой сынки государственных деятелей среднего звена.

Сегодня Марину тоже тянет на мероприятие с мордобитием. Несмотря на маленький рост, дерётся она так, что её спокойно могли бы взять в десантное военное училище на должность инструктора по рукопашному бою. Так что заранее можно посочувствовать тем, кто сегодня мог подвернуться ей под руку. Тем более, под пьяную, ибо шуточка, что пьяный десантник страшнее танка, к ней тоже относится. Хотя к десанту отношения вовсе не имеет. А вот насколько страшнее танка и пьяного десантника вместе взятых нетрезвый танкист и по совместительству так и не лишенная статуса ненаследная принцесса Марина-Дина дерн Оррокост Саргон-Еггт — сегодня проверим в очередной раз.

— Эй, капитан, не хотите прогуляться? — раздался голос за спиной. Так, а вот похоже и первый кандидат если не в реанимацию, то в травм пункт.

Она резко обернулась, намереваясь для начала покрыть нахала семиэтажным матом, а потом — по обстановке. Но сжатые кулаки сами разжались, а на обезображенном лице впервые за несколько месяцев появилось подобие улыбки.

— Сордар.

У тротуара остановился открытый трофейный вездеход. За рулём сидит лейтенант флота, это он и окликнул Марину, а на заднем сиденье возвышается, иначе не скажешь, человек, которого и назвали Сордаром — старший брат Марины по отцу, вице- адмирал. Он встал, и перемахнул через дверцу. Гигант, ростом под два двадцать, если не выше. Да и в плечах очень широк. Где не появится, всюду люди оглянуться ему вслед. Подобная богатырская фигура всегда привлекает внимание. К тому же гигант наделён и неплохим умом, и слывёт весьма талантливым военачальником.

Невысокая, даже для женщины, Марина рядом с ним кажется просто ребёнком. Да и не слишком-то много ей лет. Когда-то Сордар любил свою маленькую сестру. Но они не виделись почти три года. А в жизни Марины за эти три года слишком много всего произошло. А к сестре адмирал очень привязан. Она к нему тоже. Может, это связано с тем, что у него самого в принципе могла быть дочка такого же возраста. Но нет у него детей. Никогда не был женат ненаследный принц. Ибо больше всего он любит море.

— Привет сестрёнка. — пророкотал он.

— Здравствуй, Сордар. — она невесело усмехнулась — Теперь ты уже не скажешь мне, как я похорошела.

Если его и поразило обезображенное лицо сестры, то виду он не подал, и глаз не отвёл.

— Я никогда не мог подумать, что заслужишь звёзды. Я никогда не называл тебя Еггтом, но теперь вижу, что действительно, истинный младший Еггт.

— Мне давно не говорили комплиментов… Спасибо, Сордар.

Они какое-то время идут рядом. Молча. Словно не о чем говорить, а ведь раньше всегда находилось. Но другой уже стала Марина, и оба прекрасно знают. Наконец Марина спросила.

— Сам — то, что делаешь в этом гадюшнике?

— Аппаратуру для кораблей принимаю.

— Понятно. Кстати, кто сказал тебе, где я сейчас околачиваюсь? Хотя… Попробую и сама догадаться: отцовские бобики?

— Можно и так сказать.

— Значит, меня всё же пасут… Ну и хрен с ними.

— Не совсем так. Сначала я из вежливости заехал к Софи. Она мне, кроме всего прочего, сказала, что ты в столице. Где ты — она не знала.

— Вернее, ей это до лампочки.

— Тогда я нанёс визит Эриде.

Марина хмыкнула. Когда-то это была её единственная подруга. Это было давно.

Сордар же невозмутимо продолжил.

— Она, кстати, превратилась в настоящую леди.

Марина снова хмыкнула. Они с Эридой в раннем детстве казались похожими словно сестрички, правда, Эрида была повыше. Теперь же Марину ни с кем не спутаешь.

— Я спросил её о тебе. Она, оказывается, знала о тебе всё, вернее всё то, что о тебе писала пресса. Но она не знала, что ты в столице, более того, думала, что ты погибла. И даже сказала, что Софи решила по дурному надо мной пошутить.

— А у тебя таких мыслей не возникло? Как бы меня не любили в Старом городе, а похороны всё одно пришлось бы закатывать по высшему разряду. Младший Еггт преставился! Красота. Сестренка на похоронах обхохочется. Как бы я со строем ни конфликтовала, в преисподнюю отправлюсь принцессой и Еггтом. Так и представляю ухмыляющуюся Соньку над моим закрытым гробом!

Она раскатисто хохочет. Сордар молчит некоторое время. Сестра плакать давным-давно разучилась. А то можно было бы сказать — сквозь слезы смех.

— Нет, при всём её чернейшем юморе, шутить с некоторыми вещами она просто не станет. Ну, да ладно. И ты зря не зашла к ней. Да и Эриду зря обидела, она ведь этого ничем не заслужила.

— Проехали, — сквозь зубы выцедила Марина.

— А когда я официально был приглашён к императору, то спросил о тебе. Ну, он и сказал. Сегодня с утра я поехал в твою гостиницу. Тебя не было, а ребятня местная сказала, где ты обычно прогуливаешься. Тут ты почти знаменитость.

— А вот это меня почти радует. А что до обиды Софи… Общаться с её кобелями у меня нет ни малейшего желания. Надо будет — сама ко мне явится, к Эриде это тоже относится.

— Злая ты.

— Да уж, какая есть.

— Храбрая, маленькая и одинокая.

Марина вздохнула.

— Охота поспорить, да не выходит.

— Да лучше и не спорь. А то помню я, насколько ты это дело любишь.

— Любила раньше, а сейчас — спорить и не о чем, и не с кем. И так ясно, что вокруг ничего, кроме дерьма не было и нет. А его сколько ни мешай, всё равно ничего, кроме дерьма и не получишь.

— Какой же ты стала оптимисткой!

— Да уж другой не будет. Да и этой, видимо, недолго осталось.

Сордар хотел сказать ей что-то вроде грубоватой шутки, но взглянул ещё раз в лицо — и передумал. За словом в карман сестра никогда не лезла, а сейчас и подавно может ляпнуть такого… К тому же, и это он тоже понял, она перешла в разряд людей, которым и чужая жизнь — медяк, да и своя — не дороже.

Ребёнком сестра была очень обидчивой. И доброй…

И адмирал в душе не мог смирится с тем, что нет уже той озорной и любопытной девочки. Сордар прекрасно представляет, как выглядит сестра в глазах окружающих. Что ей по виду никто не даст меньше тридцати. А то и сорока. Но сам-то прекрасно знает, сколько лет младшей сестре. Восемнадцать ей, только восемнадцать. И, похоже, что она не надеется дожить до девятнадцатилетия.

Ибо слишком многое уже пришлось ей пережить.

— Что дальше делать собираешься?

— До комиссии погуляю, а там — видно будет. Куда-нибудь, да пошлют. Буквы эдак на три — закончила она по-русски.

Сордар знает русский язык. Не только литературный вариант. В лексиконе сестрёнки явно произошли серьёзные изменения.

— Демобилизоваться не думаешь?

— Во- первых — на хрена, а во-вторых — я ведь здорова, на мне, оказывается, всё заживает как на собаке. Я, наверное, снова буду годна даже на первый разряд. Если к нервам не сильно будут цепляться. Я ведь только урод, но ни в коей мере не калека. Я теперь только урод — со злым раздражением повторила она.

— Отец вполне может подстроить тебе демобилизацию.

— С чего ты взял?

— Я бы на его месте поступил бы так.

— Ты на своём месте, а он на своём, и ему ко всему вагону проблем только колоссального скандала в благородном семействе не хватало.

— Так в чём дело? Врачи, обслуживающие аристократию тебе всё смогут восстановить. Твоё прежнее лицо, я имею ввиду.

— Денег нет на этих буржуев.

Сордар удивился. Это нечто новенькое в лексиконе сестры. До войны она таких слов не употребляла. Словечко-то говорящие. Дочь императора, похоже, выдала весьма сильный крен влево. Детское увлечение утопистами никуда не прошло. Интересно, на новый этап развития, вполне способный привести на баррикады перешло или как?

Это не экстравагантный, и даже слишком для человека её круга, внешний вид и любовь к дешёвым и не слишком эффектам. Это что-то иное, только вот что?

— Могу дать, мне они без надобности.

— Пока не надо, а там посмотрим. — она грязно выругалась

— Знаешь, далеко не всякий боцман парусного флота умеет так ругаться…

— А мне плевать на всё. И на всех. И читать мораль мне уже не надо.

— Я и не читаю. Просто… Я хотел увидеть в тебе что-то от прежней Марины. И не увидел ничего. И я понял, насколько ужасна была твоя жизнь в эти годы. Но всё-таки жаль, что от прежней Марины не осталось ничего.

Он видел, как дёрнулось в это момент лицо сестры. Словно гримаса боли искажает его. Первая мысль — явно сказать какую-нибудь гадость. Но она проходит. Марина ссутулилась и устало сказала.

— Я и сама иногда жалею, что ничего не осталось… Но прошлого не вернуть. А будущего у меня нет.

— Будущее есть у всех. И всегда.

— У тебя его нет также как и у меня.

— Интересно, почему?

— Объясняю. Допустим, завтра подпишут мирный договор. И что будет послезавтра?

— Демобилизация.

— Совершенно верно. А в нагрузку к ней и сокращение армии. Твои кораблики порежут на металл в первых рядах. А куда ты денешься? В свой особняк мемуары писать? Так таких писателей ни один десяток будет. А меня попросту выпрут в отставку. И сам знаешь, кто к этому руку приложит.

— Я бы на его месте тебя бы уже в отставку отправил.

Она пожала плечами.

— Я в столице — это просто опасно. Я просто убью кого-нибудь. И всё.

— Верю. Ты ведь герой, а это значит — кроме всего прочего — человек без меры.

За этими словами чуть не последовала одна из знаменитых вспышек Марины. Унаследованная от матери черта — Еггтовское бешенство. В подобном состоянии Еггты прошлого бывало, учиняли такое… Что-то мелькнуло в её глазах и сразу же погасло. На этот раз потухло не разгоревшись. Ей показалось, что в словах Сордара не было иронии. А он продолжил.

— Но беда наша в том, что не многие родятся героями, как ты, с иных достаточно оставаться бойцами, как я или Софи. Но и таких людей становится всё меньше. Это непреложная истина в такое время. И какие с позволения сказать, люди, править будут после того, как это время пройдёт? А серых становится всё больше и больше. И даже Софи уже кое в чём серая. И серые займут наше место.

Марина не стала спорить. Её взаимоотношения с сестрой в последнее время складывались непросто. Правда, Софи по этому поводу сказала бы «Что это я виновата, раз она решила со всеми рассориться?»

— Беда не в том, кто кем родится, а в том, что вокруг творится. Ну, что с того, что мы честные солдаты. А ты вокруг посмотри, что творится. Откуда столько паразитов работающих на оборону развелось? А титулы у многих из них не короче наших. Директора военных заводов только массу стараются гнать. А то что танк ломается из-за некачественной сборки — никого не волнует. Зато вон сколько выпустили! Шапками закидать можно. А как закидаешь? К нам пополнение прислали, тридцать танков. От станции было километров сорок хода. И дорога была, по военным меркам, почти идеальная. Стали все. Сначала чуть было экипажи под трибунал не отдали. За трусость и чуть ли ни как самострелов и саботажников. Не вру именно с такой формулировкой! Но потом разобрались. И знаешь как? Не благодаря особистам вовсе. Они себе небось уже мысленно дырочки под ордена прокручивали. Вон де сколько за раз наловили! Да вот незадача, оказался у нас один деятель, металлург- профессионал, добровольцем на фронт пошедший. Я тут на днях от скуки в публичную библиотеку рыло сунула, да в соответствующем разделе порылась. Его там работ штук двадцать пять, наверное оказалось, светилом оказывается он был. Именно был. Обратил он внимание на одну странную вещь. У всех танков вышло из строя КПП. Зубцы на шестернях обломаны. Что ты думаешь оказалось? Все машины ведь принимала военная приёмка. После пробега кажись тридцать км. Ну, так вот, на шестерни должна была идти сталь определённой марки. Металлург наш заподозрил, что на них другую пустили. Машины приняли без пробега. Явился к особистам прихватив меня в качестве живого тарана, ибо звёзды мои способны произвести некоторое впечатление. А у него вообще наград не было, его к нам не слишком давно перевели, а там где он раньше был давно уже в глухой обороне обе стороны сидят, так что там орденов не заработаешь. Я-то в сталях ни бум-бум, но успела уже некоторое впечатление о том человеке составить. В общем, припёрлись мы, а он и потребовал отправить эти самые шестерни на химический анализ. Они упёрлись. Но и мы упорные. К тому же, эти придурки похоже знали, кто я на самом деле. Как я уже сказала, на шестерни должна идти сталь определённой марки, естественно, сталь эта не дешёвая, а они почему-то были сделаны из другой, которая раз в пять меньше стоит. Но она то для этого не годится! Металл таких нагрузок не выдерживает! Эти суки из приемки знали что за сталь! Машина десятка километров пройти не может! Боя не было, а почти четверть дивизии небоеспособна. А приёмка-то танки приняла! Кто сука? Директор, приёмщик, главный инженер или кто? А звания и титулы за работу на оборону получили, да в материальном отношении их не обидели. Или это сознательный саботаж был? Если да, то куда безопасность смотрит? В спальни светских блядей что ли? А мы — изволь гореть! Типа бабы ещё нарожают. Я уж не говорю, что соседям как-то раз прислали пару машин с корпусами из неброневой стали! Ты только вдумайся! Как на таком воевать! Ведь никто ответственности не понёс! Так повсюду. Уже давно. И не говори мне про трудности военного времени. Есть трудности, а это наш извечный бардак, который с каждым годом только усиливается! Такое впечатление, что бардак сознательно усугубляют. И не поймёшь кто и зачем.

Я вот на фронте, хотя вовсе не обязана. А сколько тех, кто там обязан быть, по тылам кантуется? Да не один миллион, небось, наберётся! И все на оборону работают, или белый билет имеют. Все вокруг такие больные! А иной из этих «больных» быка кулаком убить в состоянии. Только вот папенька министр или директор, неизвестно за какие деньги любимое чадо от фронта отмазал. А на хрена привилегии, если ты сам ни черта на пользу другим не делаешь смысл в них? Я от того, что мне по пресловутой крови положено, сознательно отказалась. Понимаешь, сознательно! А то что у меня сейчас есть, я ведь кровью заработала! В самом прямейшем смысле кровью! Своей кровью! Мне двадцати нет, а меня за сорокалетнюю принимают. Ты понимаешь, как это тяжело для женщины? А сколько всевозможного дерьма имеет всё тоже, что и я, но ни приложив при этом абсолютно никаких усилий. Родились они, видите ли, такими! Выродки! Вроде как я Еггт, и мне всё от рождения положено. Но я-то ведь не такая! Почему, почему же я другая? Да потому, что у меня ещё совесть есть! Понимаешь, есть! А у них уже ни у кого нет!

— Но у меня-то есть. Или тоже скажешь, что нет?

— А! — Марина махнула рукой — Ты ведь тоже белая ворона, вроде меня. Или я вроде тебя. А таких ворон — одна на сотню тысяч, так что таких, даже среди пресловутой элиты ещё с пару десятков наберётся. А элита выродилась, раз люди похожие на нас в этой среде белыми воронами кажутся!

Я вот такой случай помню: механик-водитель из нашей части встретил земляка-пехотинца. Офицера. И тот в разговоре сказал, из каких же сволочей состоит элита. Тот сержант его избил. Знаешь почему? Потому что из всей истинной элиты механик видел только одного человека — меня. Он посчитал, что, оскорбляя элиту офицер, прежде всего, оскорбляет меня. Я его спасла от трибунала. Но мне было стыдно. Ведь прав был как раз тот офицер, а не мой сержант. Но он видел только меня. Защищая меня, он защищал и тех, кого на самом деле, стоило бы убивать. Нынешняя элита превратилась в паразитов. Да, они ещё могут являться кумирами того достаточно широкого социального слоя, чей девиз — " хлеба и зрелищ». Точнее, тех кто просто не умеет думать и тупо жрёт всё то, что ему дает пропаганда… Или какие-нибудь другие субъекты из разряда совесть нации. Помнишь, недавно кто-то из этих интеллигентов- писателей помер, так что про него газеты писали — «У нашей нации больше нет совести» цитата! Сообщение о его похоронах во всех столичных газетах заняло первые полосы! Вместо фронтовых сводок. А ты ведь помнишь, что в те дни на фронте творилось! У журналюг этих что шизофрения в дебильной стадии!

Или он не так давно участвовал в сборе средств пострадавшим от наводнения. Шуму-то было, особенно о том, как он страдал душевно мучаясь! Сколько они там набрали? Я не помню. А что у этой совести нации гонорары от книг астрономическими цифрами измеряются, я знаю. Сумма гонорара только за один его роман была куда больше, чем они насобирали во время той кампании. Взял бы да пожертвовал! Скромный наш. Знаешь, года четыре назад Херт одно своё имение продавал. Тоже, блин, пропагандистская акция была. Деньги в фонд обороны! Ну он-то то, что выручил на самом деле и пожертвовал. Но не о нём вовсе речь. Знаешь, кто имение через подставных лиц купил? Этот скромненький! Думал, дурак, что Херт не узнает! Как же! Он первым и узнал о покупателе. От Бестии. Очень веселился. Даже бриллиантовую брошь из своей коллекции ей подарил. Ибо давно его не одна новость так ни забавляла. А имение-то огромное было. И Херт — то по нормальной цене продал! А она-то астрономическая!

— Слушал я вас тут слушал, — неожиданно встрял в разговор лейтенант — и пришёл к выводу: бардак у нас в стране куда больший, чем я думал. И прогнило не почти всё, а всё абсолютно.

— С чего ты взял, — неожиданно флегматично поинтересовалась Марина?

— А подумайте сами: Стоят тут ненаследные принц и принцесса, знатнейшие люди империи и что же несут? А несут они, до какой степени эта самая империя прогнила. Ладно бы это была оппозиция из салона. Так нет — оба боевые офицеры. Оптимистично — аж жуть. Каковы же масштабы бардака, если представители царствующего дома говорят такое, что хоть сейчас стучи на них в безопасность?

— На тебя там помнишь сколько настукано? — поинтересовался Сордар

— На пару самосвалов примерно. С прицепами.

— А по какому поводу? — осведомилась Марина

— А я тебе разве не говорил, что это натуральный бывший революционер? — спросил Сордар

— Если уж на то пошло, то революционер я не бывший, а просто временно вырванный из благодатной для деятельности среды.

— А поподробнее, — сказала Марина

— А подробнее расскажу я. Слыхала о заговоре пятилетней давности?

Марина кивнула.

— Ну, вот перед тобой один из бывших руководителей этого заговора.

Лейтенант с развязанной ухмылкой кивнул.

— Да, я тот самый.

— И как это тебя тогда не расстреляли? — поинтересовалась Марина

— Польщён вашей добротой, — ответил лейтенант, отвесив церемониальный поклон. Марина хрюкнула от смеха.

— Ну вот, о программе, целях и задачах своего мероприятия он, если надо, сам объяснит, а после того, как сцапали, то наши судейский и парламентские чины… Только без комментариев в адрес их достоинств, — поспешил добавить Сордар, прекрасно зная, что язычок у сестры, мягко говоря не сахар, — ну так вот, и эти чины не придумали ничего лучше, как отправить их всех на фронт. В общем, ко мне он угодил после того, как трижды посылали в офицерское училище, и трижды выгоняли оттуда, прочитав биографию. А я, пообщавшись с ним, получил ещё одно подтверждение того, что справедливости на свете нет. Да за три последних года, будь моя воля, он бы уже давно кавторангом, если не каперангом был. А не дают. Лейтенанта и то со скрипом дали.

— Дашь ему кавторанга — а он ещё на каком-нибудь крейсере бунт учинит. Топить его придётся. Вместе с крейсером. Людей лишних, конечно, предостаточно… А лишних крейсеров не бывает.

Лейтенант тут же встрял в разговор.

— Попробуй, не дай, когда в аттестационную комиссию ненаследный принц в придворной форме и с пулемётом под мышкой явился. А двери высаживают с полсотни явно нетрезвых матросиков с ломами.

— Сордар, ты в своём репертуаре.

— Стараюсь.

— Слушай, революционер, — сказала Марина — а я вот что-то не поняла, а зачем твоя революция? С вашими теориями я неплохо знакома. Всё-то в них гладко да ладно. Как-нибудь, может быть до власти доедете. А дальше? Я не про идеалы, всё одно, дорожки, вымощенные благими намерениями, ведут в направлении заднепроходного отверстия. Я про то, чем всё это закончится. Создадите или не создадите вы принципиально новую социальную систему- это ещё не известно. А вот что после победы распадётесь на пяток грызущихся между собой группировок — так это факт. Гражданская война будет — ещё один факт. От интервенции наверняка придётся отбиваться — тоже факт. И не факт, что отобьетесь. А даже если так, то чем всё кончится? Если повезёт, и вас не сожрут, или сами друг друга не пережрёте? А кончится всё новым императором, только и всего. Сами же его и породите. Ибо он будет одним из вас. Это всё уже было ни раз и ни два. И не обязательно, что он окажется лучше нынешнего. Да и теория и практика слишком различные вещи.

— Но почему-то это ведь было. И будет впредь. Значит, человек ещё верит, что что-то можно изменить. И дать людям более достойную жизнь. Построить общество, основанное на идеях справедливости. В этом смысл любой революции.

— Изменить, конечно, можно. Дубину на меч, его на мушкет, потом на автомат, можно ещё добавить промежуточную стадию капсюльного ружья или ручного пулемета. А люди как были теми, что с дубинами, так ими и остались. Если хуже не стали. И вообще, человек — это такая свинья с которой настоящая свинья в одном хлеву сидеть постесняется!

— Просто потрясающий оптимизм! Чего угодно ждал от восемнадцатилетней принцессы, но только не такого.

— Ты меня просто слишком плохо знаешь. Такая оптимистка я уже давно. И только удивляюсь, почему не все вокруг такие. Времена меняются — она криво усмехнулась — люди тоже, впрочем, меняются. Иногда смотришь на них — и думаешь, что термин эволюция неизвестно зачем выдуман. Нету её. Тысячи лет цивилизации существуют. Вроде хоть чуточку должно стать общество мягче и добрее. А нет — становится всё жестче и жестче. С каждым поколением всё меньше и меньше красоты и благородства. И всё больше зла и ненависти. Или того хуже — увидеть прекрасное — и со скотским ржанием с грязью смешать. Словно ничего прекрасного в мире и не было. И следа не осталось.

— Да будь хоть половина подобна вам, человечества уже бы не существовало.

— Весьма спорный вопрос — целесообразность существования человечества. Чем уничтожать друг дружку медленно и постепенно, не лучше ли гробануться всем и сразу.

Навстречу парочка — полковник и симпатичная деваха не старше Марины. Только мордочка смазливая. Кривейший взгляд и гадливейшую ухмылочку их высочества не заметит только слепой. А она ещё чмокнула и проблеяла.

— Муси-пуси. Помолодели бляжьи войска. Интересно подешевели или как? За стольник со мной пойдешь?

Весьма сложно побороть желание дать по физиономии за подобную выходку. Но ещё сложнее не заметить возвышающегося рядом Сордара. Впрочем взгляд полковника вполне способен убить. А девчонка чуть не заплакала, к немалой радости Марины. Неужто и вправду любовь у них?

— Ребятки, я что-то не пойму, вы оба не старые да здоровые, так что с собой фронтовых подружек не прихватили? Тоже небось, девахам погулять охота. Насколько я помню, почти у любого начиная от майора по какой-нибудь связисточке обретается. А то и не по одной за раз. Да и у лейтенантов нет-нет, да и попадается кто-то.

Абсолютно бесцветным голосом адмирал ответил.

— Против эрзац-жен как явления принципиально не возражаю — неизбежное зло. Но очень возражаю против злоупотребления властными полномочиями.

— Ка-а-кие принципиальные.

— Если хочешь строить новый мир, то начни с себя. — столь же бесцветно сказал лейтенант.

— Знаешь что, революционер… — понизив голос начала было Марина, интонация при этом явно позаимствована от кобры…

Но тут вмешался Сордар. Он-то прекрасно знает о вспышках Еггтовского бешенства, и о том, что взрыву всегда предшествует как раз такой полушепот. Одну вспышку удалось погасить. Не факт что удастся другую.

— Знаете что вы оба. Убить друг дружку вы ещё успеете, а у меня есть более интересная идея. — Сордар выразительно щёлкнул себе по горлу. Марина на это посмотрела весьма заинтересованно. Естественно не стал возражать и лейтенант.

Город мирно готовился ко сну…

Сначала Марина проснулась. Глаза открыла уже несколько позднее. Сказать, что в голове гудит после вчерашнего — значит не сказать ничего. Там словно марширует по брусчатке полк в стельку пьяных барабанщиков. Кажется, что мозг и прочие органы функционируют безо всякой координации друг с другом. Сначала попыталась сообразить, где же находиться? Первое, и самое очевидное — лежит на кровати уткнувшись носом в одеяло. Второе — почему это собственно она лежит в кровати, да ещё поперёк? Третье — где собственно говоря, эта кровать находится, и чья она вообще? Четвёртое — как сюда попала? Пятое — с кем вчера пила? Простой поворот головы не дает ответа ни на один вопрос, за исключением установления размера кровати — очень большая.

Марина подтянула к лицу руку, и несколько удивляется тому, что костяшки пальцев в нагрузку к шрамам ещё и в запёкшейся крови и порезах от стекла. Так. Значит, вчера не только пила. Но и кого-то била. Но кого? И за что?

Так. Похоже, надо всё-таки встать.

С некоторым трудом удается осуществить намеченное. Оглядевшись по сторонам, по крайней мере смогла сообразить, что находится в спальне в одной из городских квартире Сордара. Несколько позже обнаруживается и он сам, мертвецким сном спящим в кресле. Судя по виду мундира, драка вчера была более чем серьёзная. Но Сордар в ней явно практически не пострадал.

«Чего не скажешь о прочих участниках вчерашнего мероприятия «- думает Марина, имея ввиду вовсе не себя. Чуть не стукнулась лбом но всё-таки, оперлась о стену. Глаза почему-то упорно пытаются разбежаться в разные стороны. Но с кем дралась, в голове ещё не всплыло. А равно, как и по какому поводу вчера нажралась. Зато всплыла идея добраться до кухни и найти там что-либо для проветривания мозгов. В мечтах представляется заполненный банками с ледяным пивом огромный холодильник.

Через несколько минут удалось завершить путешествие. На кухне обнаруживается только лейтенант. Вроде бы знакомый. Собутыльничек. Сидит за столом, обхватив руками голову. На Марину посмотрел самым страдальческим взглядом. Холодильник в поле зрения не наблюдается. А вот кухня выглядит так, словно на ней лет десять никого о двух ногах не бывало, разве что о четырёх или о шести…

— Ни хрена, кроме кофе, нет, и тот почти семилетний.

Вот, блин, обрадовал!

— Плевать, — отвечает Марина, подсаживаясь за стол, — Курево есть?

— Не курю.

— А куда я свои дела?

— Не знаю.

Пришлось довольствоваться кофе. Что-то похожее на возможность соображать у Марины до какой-то степени, наконец, восстановилось. Она даже выглядывает в окно, упершись лбом в стекло.

Сордар живёт на третьем этаже знаменитого «Дома у Старого Замка «- огромном помпезном сооружении в «Староеггтовском» стиле, здании последних лет предыдущего царствования, построенного как роскошный отель для провинциальных аристократов. В этом качестве здание не прослужило и трех сезонов. С воцарением Саргона изменилось многое, в том числе и расходы на содержание двора и его статус. Теперь пребывание при дворе не давало ничего. Отель стал не нужен, и император распорядился перестроить его в жилой дом для высокопоставленных сановников. Одну из квартир демонстративно занял сам: «Власть должна быть ближе к народу» — в полном соответствии с популярным в те года лозунгом. С тех пор изменилось многое. И наряду с министрами живут здесь потомки шоферов прежних министров. Только слава дома потускнела не сильно. Хотя из действительно крупных фигур, в Доме временами живет только Сордар. Точнее, эта квартира одна из нескольких в доме, принадлежащих ему, но за последние шесть лет адмирал провёл в столице от силы несколько месяцев. Настил палуб ему давно милее паркетов.

В данном доме имелся ещё совсем недавно очень ухоженный внутренний двор. Вернее, ухоженным он был когда-то. Сейчас же двор больше походит на танкодром. После учений с боевыми стрельбами минимум танковой дивизии во время сильнейшего ливня.

Цветник и газоны уничтожены, скамейки переломаны, заборчики обращены в щепки, якобы древние скульптуры доведены до состояния крупной щебенки. А непосредственный виновник безобразия — открытый трофейный вездеход пребывает в нежных объятиях росшего среди протараненной живой изгороди дерева. Марина почему-то вспомнила, что вездеход бронированный, и вообще по сути дела является броневиком с обрезанным верхом. Но, как не крути, а дерево теперь годно только на дрова. А вездеход — на металлолом. Почему это они не в реанимации?

Только не наблюдается ли туда очереди по нашей вине?

Или может сперва позвонить патологоанатомам?

Молча выцедили кофе. Под столом Марина усматривает что-то подозрительно похожее на пачку сигарет. При визуальном контакте установлено, что это они и есть. Вроде не её. Но как-то без разницы.

— Кто вчера был за рулём? — поинтересовалась вылезая из-под стола с сигаретой в зубах.

Закуривая от газовой зажигалки, случайно сдвинула рычажок, и пламя слегка опалило чёлку. Даже не дернулась.

Лейтенант честно ответил:

— Не помню.

— И кто за всё это будет отвечать? — Марина, кажется, начала вспоминать, что танкодром во дворе — только последний аккорд вчерашней гулянки. И задала ещё один, очень животрепещущий с момента отключения мозгов около восьми вечера, вопрос.

— Мы никого вчера не убили?

Лейтенант поднял слабо замутненный взгляд. Похоже, вчера мозги у него отключились ещё раньше. Однако, за четырнадцать часов не контролируемой работы мозга можно проиграть войну средних размеров. Или, наоборот выиграть.

— Вроде, обошлось без покойников.

— А ты хоть помнишь, что вчера было?

— Нет.

— Я тоже. Может, Сордар помнит?

— Может, и помнит, только мы его всё равно не разбудим. Так что лучше пока пребывать в неведении.

Лейтенант прислушивается.

— А он, похоже, проспался.

Марина тоже навострила уши.

— Там ещё кто-то есть, — сказала она, машинальным движением расстёгивая кобуру, почему-то теперь болтающуюся на заду.

— Хреново дело, — лейтенант явно несколько отрезвел. Он не особо опасался посторонних. Он больше опасался, что может выкинуть излишне нервная сестрёнка вице-адмирала. Некоторые эпизоды вчерашнего дня с трудом, но всплывают в памяти. В наиболее красочных эта, с позволения сказать, принцесса, принимает весьма деятельное участие. А она вон что даёт — чуть что — сразу за пистолет. Да ещё с похмелья. Сказал бы он про некоторых… аристократок.

Он не испытывает ни малейшего почтения к тем кого называли аристократами. Более того, он их откровенно ненавидит. Но уважает Сордара как смелого, честного и мужественного человека. Они немало воевали вместе. И ещё больше вместе пили. А что до политических взглядов — Сордар, с точки зрения лейтенанта, прежде всего честный служака, по мнению которого хорош любой режим, заинтересованный в наличии сильной армии. Но вот его сестрёнка… по происхождению — типичнейшая аристократка, а вот по всему остальному… Восемнадцать лет — и два высших ордена, и слепому видно — их заработали. А манеры… В общем, девчонка из разряда коня на скаку остановит, да и шею ему пожалуй, свернет. Да ещё и в политике разбирается! Да для девиц её круга это практически противоестественно! Впрочем, она и так всем своим видом и поступками прямо демонстрирует, в каких местах она тот социальный слой, из которого произошла, видала. В таких местах друзей обычно видеть не желают.

— Пошли?

— Да.

Но едва они высунулись в коридор, как сразу стало ясно — поводов для волнения нет. Для оптимизма, впрочем, тоже. У входной двери стоит сержант внутренней безопасности, которую давно уже чуть ли не в лицо называют внутренним органом, а деятели вроде Софи даже уточняют каким именно — аппендиксом. Да ещё и больным. Марина и Сордар примерно такого же мнения. Мнение же лейтенанта о организмах цензурными словами непередаваемо. Нецензурными впрочем, тоже. Ну нет просто таких слов в языке.

— Проходите в комнату, — говорит сержант приказным казенно-хамским тоном. Он что, не понял, кто перед ним?

В комнате находятся ещё двое «организмов», и их начальник в звании майора. Увидев Марину и лейтенанта, он сказал, обращаясь не к ним, а к сидящему в кресле Сордару. Тот по виду больше всего напоминает не выспавшегося медведя. У косолапого тоже примерно такая же рожа, когда разбудили среди зимы, но из берлоги ещё не выгнали. А тут «будильнички» ещё и непосредственно в берлогу влезли….

— Господин вице-адмирал, можете проводить свою даму…

Договорить не удалось. Сордара словно пружиной выбрасывает из кресла, и пудовый кулак адмирала вступает в непосредственное соприкосновение с лицом сотрудника внутренних органов.

— Свинья!!! — взревел Сордар при этом.

Грохот падающего тела.

— Перелом основания черепа. Летальный исход, — решил поупражняться в похмельном остроумии лейтенант.

— Нокаут, — флегматично констатирует Марина.

Ещё примерно через полчаса, когда майора привели в чувство, Сордар перед ним извинился, а затем майор извинялся перед Мариной, за то, что не узнал их высочество, перешли, наконец, к делу.

— Собственно говоря, ваше высочество, я послан с поручением пригласить вас к их величеству, как сказано для очень серьёзного разговора. Ещё раз приношу свои извинения за мою ошибку.

— Бывает, — скучным тоном сказало их высочество, попивая пиво из банки. Любимая марка светлого. Настроение плавно приблизилось к состоянию благодушного. Пивко холодненькое. Хоть в чём-то повезло. Аж герб на банке красуется. Поставщик двора Его Императорского величества. А вот интересно, самолёты зачастую из дерева делают, а на пивные банки алюминий или из чего их там делают почему-то находится… Или это поставщиков интересы важнее интересов Министерства Авиации? Ну, да у нас ещё и не такое бывает. И как говорится, кто виноват?

За пивом по её приказанию, и к плохо скрываемой радости Сордара и лейтенанта, бегал сержант этих самых органов. Когда она отдала приказ, то мягко говоря, обалдели, все присутствующие.

— Ну, на такие просьбы грех отвечать отказом. Сейчас это допью, — она взболтнула банку, — и поедем.

— И я заодно, — сказал Сордар

Майор взглянул на Марину.

— Не возражаю.

Такое поведение Марины объясняется очень просто: Согласно всем писанным и несписанным законам, в первую десятку по значимости титулам в стране, входит и титул Марины — титул Младшего Еггта. Правда, титул совершенно не обязательно должен подкрепляться какой-либо значимой должностью. Различные феодальные и придворные чины в стране уже давно жаловались просто за какие-нибудь значимые достижения. Реального содержания в них уже практически нет. Но титул Младшего Еггта, наверное, единственное исключение. Именно Младшим Еггтом и является Марина. Когда-то очень давно несколько Младших Еггтов были правителями государства, ставшего впоследствии ядром грэдской империи.

По сегодняшний день Еггты считаются самой знатной фамилией империи. Вот только, по мнению Марины, все прочие Еггты, за исключением разве что Софи мало отличаются от табуреток по своим качествам. К тому же, на табуретках можно по крайней мере, сидеть. А вот для чего можно использовать прочих Еггтов, остается почти государственной тайной. Лично Марина, будь на то её воля, использовала бы всю аристократию в одном, идеально подходящем для неё месте — на лесоповале. Или при копании какого-нибудь канала. С прочих Еггтов и начала бы.

Миррены серьёзнее грэдов относятся к пожалованию дворянства. Хотя и у них титулы не играли особой роли, жаловали их только за военные или административные заслуги, обычно лицам, имеющим высокое звание или чин.

У грэдов право на титул дает награждение многими орденами. И не только.

Дворянство щедро раздается известным писателям, певцам, артистам да и прочим людям искусства. А моральный облик этих деятелей таков, что известная скандальным поведением старшая дочь императора Софи характеризует их одним словом — извращенцы. И никогда не появляется на церемониях пожалования дворянства. Особенно высшего. Из принципа.

А эти самые новые дворяне страшно гордятся. И всячески стараются продемонстрировать внешние проявления своего статуса. Доходит до анекдотов: дорогие автомобили с нарисованными на дверцах гербами приобщенных к дворянству.

Правда, до умных людей всё-таки доходит, что вот так, жалуя дворянство направо и налево, император попросту издевается над порядком разложившимся институтом. Но есть разница между умением видеть необходимость перемен. И желанием их осуществлять. Да и умные люди, как обычно в меньшинстве.

Император же пока только шуточки шутит. Коня консулом вот только ещё не назначил. Право же, лошадь оказалась бы более достойной личностью, чем иные парламентарии и министры с губернаторами.

По крайней мере, большая любительница непарламентских выражений Марина именно так и думает. Да ещё припоминает, что любитель лошадей консульского сана кончил не очень хорошо. Дошутился.

Выходя на улицу, Марина поинтересовалась.

— Слушай, ты не помнишь, кто из нас троих вчера машину парковал?

Сордар некоторое время заинтересованно обозревает «танкодром», а потом изрекает.

— Исходя из того, что я чётко помню, как лейтенант всю дорогу отбирал у тебя пистолет, то, по всей видимости, мое высочество.

Физиономия у него в этот момент — только для парламентских дебатов. Марина хихикнула. Сордар — парламентарий! Слон в посудной лавке и то уместнее смотрится. Большей глупости нарочно не придумаешь. Даже на трезвую голову.

— Рождённый плавать ползти не может. Хана вездеходу.

— Это точно… Кошку ведь так и не догнали.

— Это за ней вездеход на дерево лез?

— Наверное.

— В следующий раз привози в столицу амфибию. И езди на ней по реке. Только смотри, мосты не роняй.

— Там кошек нет.

— Рыбок давить будешь.

— Они уже и так передохли.

— Печально. Нас не дождались.

Марина направилась к машине, но Сордар её остановил.

— Пистолет в кобуре? Глянь.

Она останавливается, достает оружие некоторое время с непонимающей ухмылкой разглядывает и наконец во всеуслышание сообщает.

— А он вообще не мой. А где тогда мой?

— В машине, наверное, значит лейтенант у тебя всё-таки отобрал.

— А это чей?

— Ремень я такой где-то видел… Наверное это того… Жирного. Которого с балкона в бассейн скинул. Я его вроде за ремень хватал, — проорал он заднему фасаду сестры, торчащему из вездехододеревянной конструкции. С пьяных глаз, фасад весьма и весьма неплох. Слышится какое-то шебуршание, лязг, брязг и отборнейшая ругань. Наконец, Марина возникает вся целиком. Кобура переместилась на другую сторону фасада. Ещё один пистолет засунут за ремень. Лоб в машинном масле.

Сордар протягивает платок, похожий на небольшую простыню. Она не сразу соображает зачем. Лоб Марина не столько вытерла, сколько грязь размазала.

Машины из императорского гаража. Когда они сели, Сордар говорит Марине:

— Знаешь, сестра, воля младшего Еггта, тебе всё-таки не за этим дана. Шутить с подобными вещами не стоит.

Она как-то странно взглянула на него и ответила.

— Это одна из моих последних шуток, Сордар, я не хуже тебя знаю, какими словами не стоит бросаться.

До дворца доехали молча.

Аудиенция назначена в малом кабинете нового дворца. Хотя дворцом здание можно назвать с большой натяжкой. Есть дворцы, служащие для представительных функций, ломящиеся от роскоши и чуть ли не до крыши набитые произведениями искусства. И есть административные здания наподобие этого, откуда, действительно, управляют империей. Как эта, внешне невзрачная постройка в одном из пригородов, фактически доверху набитая разнообразной радиоаппаратурой, впрочем постройка невзрачна только внешне, а на деле это уходящий на несколько этажей под землю шедевр инженерного искусства, бетонные своды подземных этажей вполне могут выдержать прямое попадание пятитонной бомбы. Надежно упрятанные под землю кабеля обеспечивают связь не только со всеми ведомствами в столице, но и резиденциями соправителей и ставками фронтов. А благодаря мощнейшим рациям связаться можно даже с пограничными частями охраны рыбных промыслов чуть ли не за Полярным Кругом. (Рыба за полярным кругом, конечно, есть. Да не в ней дело — полигон для испытаний творческих работ по преобразованию девяносто второго и девяносто четвертого элемента периодической таблицы там достраивают). Не дворец, а мозг, откуда по проводам, как по нервам разлетаются импульсы к различным частям огромного и очень сложного организма под названием Государство.

Охраны в приёмной нет. Зато по дороге вниз к высочайшему хватает кордонов. И на каждом делают запись, кто прошёл и во сколько. Через первый пост их пропускают, едва взглянув. На втором документы смотрят очень тщательно. На третьем посту Марину и Сордара просят оставить личное оружие. Надо — значит надо. Не те у них должности, что бы являться к императору в любое время. Он всё-таки в первую очередь глава государства, а только уж потом их отец.

Обстановка в помещении — ничего лишнего. Отделанные деревянными плитами стены. Диваны, оббитые чёрной кожей, столики со свежими газетами, прохладительными напитками и ящиками с сигарами, да пальмы в кадках. Присутствует и три бутафорских окна, за которыми просматривается парковый пейзаж. В самом деле поверить можно, что за окном парк, и птички поют. В паре десятков метров под землей!

Ну, и перед пресловутой дверью, изготовленной по образцу и подобию двери тронного зала, два стола одного из секретарей императора. Естественно, записывает прибывших. К некоторому удивлению Марины, её и Сордара попросили немного обождать. Это-то при всем известной пунктуальности Саргона!

Марина только пожала плечами, и отправилась на диван, покуривать казённую сигару. В голове бродит хулиганская мысля: подойти к окну, открыть форточку, и стряхнуть на пейзажик, или как там это сделали, пепел. Исключительно из соображений — загорится или нет? А если да, то кто и как тушить будет? Или может, и открыть форточки не удастся, из-за бутафорских шпингалет?

Довольно скоро Марина обратила внимание, что секретарь явно как-то странновато-маслянисто посматривает на неё. Словно не может сообразить, за какие такие заслуги в эти апартаменты попала какая-то капитан-танкист с обожжённым и грязным лицом, и в форме, состояние которой вызовет немало вопросов у любого комендантского патруля. Вопрос может быть суток на двадцать пять ареста с содержанием на столичной гауптвахте. И звёзды тут вряд ли помогут. Или это его так заинтересовали некоторые детали содержания формы? Марина уже стала забывать как на достоинства обоих фасадов её фигурки ещё совсем недавно смотрели. Некоторые. До тех пор пока она различными средствами: мало литературными словами, ударами танкистских ботинок (в том числе и промеж ног), или упёртым в лоб (или иную часть тела) пистолетом не убеждала найти для обозрения какую-нибудь иную точку на горизонте, максимально удаленную от некоторых точек на её обмундировании, а так же отказаться от попыток установить, что находится под ним.

А этот продолжает пялится, да ещё и явно принюхивается. Ладно, хоть слюни от вожделения (хе-хе, извращенец ты братец) не пускает. Боится что ли, что датчики биологической угрозы сработают? Ну и что с того, что она в состоянии «после вчерашнего»? В журнале регистрации записано одно из многочисленных имён их высочества с присовокуплением титула, которым Марина никогда не пользовалась. Да и не каждый знающий полную титулатуру членов императорской фамилии, вспомнит ещё и этот её титул и имя. Взгляд уже начал раздражать. Интересно, как он себя бы вел, прочтя всем известное (по крайней мере в этой канцелярии) Марина-Дина дерн Оррокост Саргон-Еггт?

«Не узнал меня, дожила блин!» — подумала Марина, пытаясь разглядеть, один перед ней секретарь, или целых оба, и кого из них надо побить — «Впрочем, вид моего рыльца с момента последнего издания придворного календаря явно сильно изменился. Да и сигар я тогда не курила, и пить не пила. Но если не перестанет пялится, получит в глаз. В один персонально от ненаследной принцессы, в другой- от принца. Будет о чем на старости вспомнить, если конечно, Сордар шею не сломает».

Слегка качнувшись, Марина шагнула к столу…

Секретарь взвился как ужаленный. Щёлкнул каблуками и козырнул, словно весь на шарнирах. Марина удивленно обернулась, с опозданием сообразив, что все это не про её честь.

В приёмную вошёл ещё один человек. Ослепительно красивая черноволосая женщина с тростью под мышкой.

Цифры о служащих в армии аристократах засекречены, но Марине прекрасно известно что из почти миллиона аристократов призывного возраста, в армии служит от силы пятьдесят тысяч. При армии приближающейся к двадцати миллионам не очень впечатляет. Тем более, что многие из них и так не афишировали свою принадлежность к дворянству. Зато «работающих на оборону» дармоедов в военной форме и с громкими фамилиями в тылу скопилось уж очень много. Конечно, там были не только аристократы всех мастей, но они-то заметнее всех.

Так что, весьма распространённым воинским преступлением были драки между фронтовиками и тыловиками. Нередки и убийства. Эта неприязнь пока ещё не носит политической окраски, но это только вопрос времени. А если ещё и учесть колоссальный характер армии… В общем, во всех городах где имеются крупные госпитали не очень спокойно.

Среди тех представителей элиты, кто действительно работают на оборону в той или иной сфере, но не афишируют свою социальную принадлежность, есть и женщины. Иные из них могут в чём угодно поспорить с любым из мужчин. Наиболее известна из них та, которую все называют не по имени, фамилии или титулу, а по краткому и ёмкому прозвищу — Бестия; официальное звание и должность — генерал-лейтенант, начальник внутренней безопасности. Генерал-лейтенантов в империи несколько десятков человек. А вот Бестия одна.

Впрочем, она-то знаменита в первую очередь вовсе не храбростью. Вернее, не только ей.

Есть и ещё один забавный факт: министерств и приравненных к ним ведомств хватает. Хватает и титулованной аристократии. Однако, днём с огнём можно искать титулованного министра и не найти. Титулы есть у всех министров. Пожалованные за заслуги. К родовой аристократии они не принадлежат. Только один из приравненных к министрам из родовитых аристократов имеется. Титул весьма и весьма пышный. Император превыше всех. Второй по значимости, согласно не изжитым феодальным предрассудкам — у главы Великого Дома Еггтов. Второй Великий Дом — Ягры. У Главы родовые замки ещё не все проданы. К древнему и прославленному роду принадлежит министр. Голубая кровь до… уже никто не помнит, какого именно колена.

Именно голубой кровью и отличается министр от прочих сановников. Сановники всех рангов её откровенно боятся. Боится и весь высший свет. А она всего-навсего Бестия.

Вся грэдская интеллигенция ненавидит её, шепотом рассказывая ужасы о десятиэтажных подвалах, где сутками пытают и расстреливают инакомыслящих. Говорили о звериной жестокости Самой и её подручных.

Всё бы ничего, но в подвалах под зданием безопасности никогда не было ничего кроме бомбоубежища, неплохого, для генералов строили, но не более того. А если учесть, что столицу за всё время войны бомбили раз десять, и то больше из пропагандистских соображений. Так что бомбоубежище прибывало в стабильно закрытом состоянии. Инакомыслящие, даже без визитов к Бестии занимались тем, что строчили друг на дружку та-а-а-кие доносы, что рассматривай она хотя бы десятую часть, то с расстрелами всевозможных заговорщиков не справилось бы несколько пулемётных рот. А с теми, что поступали, как втихаря говорили сотрудники, поступала довольно интересно: личный сортир в одном из особняков приказала оклеить, по крайней мере, с самыми выдающимися с литературной точки зрения так на самом деле и поступила. Только сортир был обклеен общественный в самом высоком здании столицы (том самом, из окон которого даже Приполярный Архипелаг видно). Была ли жестока, мало кто знал, а увольнения из органов за превышение полномочий при ней имели место быть, чего не случалось при предшественниках.

Да и смертных приговоров в отношении фрондирующих интеллигентов за последние десять лет вынесли не так уж и много. К тому же, примерно половина осуждённых за политику императором помилована. А вот уголовников расстреливают безжалостно. Насколько оправдана подобная политика — по данному вопросу имеются разные мнения.

Особенно среди столичной интеллигенции.

Бестия считает, что в столице в частности и империи вообще есть много чего, но одного только нет — честных и порядочных людей. Проблемой было то, что слишком многие считали себя именно честными и порядочными. А таковыми-то вовсе и не являлись.

И будь на то её воля, в первую голову расстреляла бы тех, кто сам себя нарёк совестью нации.

" Они не совесть, — говаривает она иногда, — они то, против чего больной организм вырабатывает антитела. Раковые клетки. Проблема только в том, что слишком больной организм не может вырабатывать этих антител в достаточном количестве. И сдохнет он рано или поздно. Однако меня организм всё-таки выработал. Антитело. А нужен уже скальпель хирурга».

Соправителей четверо, но когда просят назвать второго человека в империи, называют не кого-то из них, а как раз её. Зовут её и друзья, и враги, не по имени или фамилии, а по короткому прозвищу. Прозвищу, так похожему на боевой клич — Бестия.

Она очень высокая, настолько, что почти никогда не носит популярных шпилек. В светло — синем костюме тройке. Поверх красного банта над сердцем красуется усыпанная бриллиантами звезда — высший имперский орден. Ниже — пять рядов колодок. Под одной из пуговиц пиджака — короткая алая ленточка с чёрной каймой — так иногда отмечают нашивки за тяжелые ранения. Через плечо маленькая сумочка. На руках — чёрные перчатки.

Министр славится умением великолепно одеваться. Её наряды зачастую изысканны и разнообразны. От рождения очень богата, да и жалованье имеет такое, что только на него может менять костюмы по несколько раз в день. Делает она это значительно реже. И частенько ходит просто в генеральской форме. Даже не парадной.

Одна черта туалета известна абсолютно всем. Трость с золотым шаром на рукоятке. Уже многие годы никто не видал Бестии без неё. Трость словно приросла к министру. Она иногда ходит с ней, но чаще носит в руке, зажав конец под мышкой. К образу Бестии приросла трость, став характерной чертой внешнего облика. Никто не знает, какие воспоминания связаны с этим предметом. Мало кто помнит Бестию без трости. Даже на мирренских карикатурах присутствует эта вещь.

Посторонний человек, зная об этом месте, мог принять вошедшую только за императрицу. И больше ни за кого. Но императрицей она никогда не была, хотя и знают её гораздо лучше, чем жену императора. Поклоняются, уважают, боятся, ненавидят… По-разному. Зовут в глаза и за глаза, чаще не по имени или званию, а по прозвищу. А прозвище краткое и ёмкое. Уже почти стало именем. Потому что подходит человеку прозвище. За дело зовут её Бестией.

А что до внешности, то несмотря ни на что, Кэрдин уже почти шесть десятков лет, не без оснований считается одной из первых светских красавиц. Фигура такая — половина двадцатилетних дур от зависти удавиться. Любой мужик без различия возраста напрочь разум потеряет, стоит ей глазом моргнуть. А если с хирургами фигура и знакома, то только с теми, что пули удаляют. А вовсе не с пластическими. К фигуре и голова прилагается. Одни такие мозги пяток министерств со всем штатом от министра до дворника заменит. Хотя нет, как раз дворника и не заменит. А всех остальных — запросто. Только проблема маленькая — голова-то может пять министерств заменить, но их в стране много больше пяти. Министерств, а не таких голов.

Правда, на балах и приёмах Бестия появляется нечасто. Но, зато, уж когда появляется… Но это уже другая история. Стоит только добавить, что только пять лет назад в свете появилась весьма серьёзная конкурентка бессменной первой красавицы — старшая дочь императора Софи-Елизавета.

Зовут Бестию Кэрдин Ягр. По знатности род Ягров уступает только Еггтам. Ведёт своё начало от старшей дочери Дины I. Когда-то Великий Дом был славен… Но нынешним Яграм только Кэрдин славы и прибавит. Единственная, кто жизнь не прожигает, а делом занимается. Генерал-лейтенант внутренней безопасности. Это в настоящем. А в прошлом…. Ей уже немало лет. И в прошлом много всего. От бурного романа с императором, от которого остался уже взрослый, но нелюбимый никем из родителей сын, до сожжённых со всеми жителями деревень бунтовщиков. За ней числится и мастерски разгромленная шпионская сеть, и зарезанные в подворотнях известные уголовники. Она никогда никому ничего не забывает. Сейчас входит в первую десятку лиц, реально управляющих империей. Кстати, она одна из немногих, кто имеет право появляться у императора, да и у любого из соправителей когда ей заблагорассудится.

Войдя, она вежливо здоровается с Мариной, к некоторому удивлению их недоопохмелившегося высочества, свято веровавшей, что такую мордашку мало кто узнает. Впрочем, из всех высших сановников империи, Бестия единственная, с кем Марина довольно много общалась в неформальной обстановке.

Сордару Бестия заговорщически подмигивает, тот разводит руками, мол, что поделаешь. Он ничуть не сомневается, что сегодня с утра Бестия уже читала сводку о происшествиях в столице, и вчерашняя гульба там присутствовала.

К ещё большему удивлению Марины, Бестия не направилась в кабинет императора, а уселась рядом с ней.

Секретарь ещё более удивлённо уставился на Марину. Уж кого-кого, а генерала Ягр он знает прекрасно. Манеры у высокородной госпожи верх изыска, но и умение любые двери с позолотой пинком ноги открывать среди талантов присутствует. Так что под дверью лучше не оказываться.

Марина, которой уже мягко говоря, сильно надоел, излишне неофициальный взгляд на собственную скромную персону, стаскивает с рук чёрные перчатки. Руки обгорели много серьёзнее чем лицо. Секретарь сделал вид, что изучает бумаги.

— Радуйтесь, что вы все трое с фронта, — неожиданно сказала Бестия по-русски.

— А что такого? — на том же языке спрашивает Марина

— А ты не помнишь?

— Нет.

— Это понятно. В общем, вчера двумя неизвестными флотскими офицерами, один из которых гигант и бывшей с ними дамой, это по одним данным, а по другим — двумя десятками моряков и несколькими танкистами, командир которых выглядит так, что краше в гроб кладут, в ходе пьяных дебошей с применением оружия, устроенными в трёх ресторанах, были нанесены тяжкие телесные повреждения сорока семи лицам, и нанесено оскорбление действием семдесяти трём, это, не считая материального ущерба, размер которого ещё не подсчитан. Кстати, банкетный зал «Имперского орла» выглядит так, словно там батальон тяжёлых танков учения проводил. И я одного не могу понять, как эта троица люстру весом в несколько сот кило с потолка умудрилась отодрать? И так аккуратно уронить, что никого при этом не убило? Спешу тебя огорчить, для Сордара это вовсе не рекорд, правда, при рекордном результате они гуляли впятером. Уронили какой-то памятник. Вместе с конем и постаментом. Оскорбил он их эстетические вкусы, видите ли.

— А почему я должна радоваться своему фронтовому прошлому? — поинтересовалась Марина, а в голове в это момент, наконец, начали всплывать некоторые эпизоды вчерашнего «мероприятия». Но как они спустили с потолка эту гигантскую люстру? Это что-то не вспоминается. Правда, грохоту было много. И его она помнит.

— А я разве не сказала? В общем, в последние время, подобные драки фронтовиков с «лицами, работающими на оборону «- в последнюю фразу Бестия вложила весь сарказм, на который только способна — стали до жути частым явлением. В общем, дано неофициальное указание — она усмехнулась — «организмам» всех рангов, в том случае, если кроме битья морд, ничего больше не было, то, если виновны фронтовики, то мер не принимать, а попросту выпроваживать их, откуда приехали. То есть обратно на фронт.

— Так я и уехать могу. Меня в столице вообще ничего не держит.

— Это твоё мнение.

— Которое я смогу навязать кому угодно.

— Это мы ещё посмотрим.

Марина хмыкнула, но промолчала. Навязывать людям своё собственное мнение было бы одним из талантов Бестии, если бы не методы, которые при этом применялись. Она не жестока, но принцип «цель оправдывает средства» её принцип.

— Я бы на твоём месте, курить бы бросила. — сказала Бестия, обратив внимание на сигару Марины.

— Курить — здоровью вредить, — в тон ей отозвались.

Бестия как-то странно прищурилась, но ничего не сказала.

Совещание у императора закончилось. Двери раскрылись, и появилось несколько человек в военном и штатском. Министры и директора крупнейших военных заводов. Выходя, они здоровались с Бестией, та им отвечала, некоторые приветствуют и Сордара. Марину словно не замечают. Ну, да после её выходок это и не удивительно. Да и не все знают её настолько хорошо, чтобы узнать. Особенно с таким лицом.

Затем их троих попросили войти. К некоторому удивлению Марины, свято уверенной, что она и Сордар вместе взятые в государственных и военных делах значат раз в десять в неизвестно какой степени раз меньше, чем одна Бестия.

Этот кабинет скорее следовало назвать залом, до того он огромен. Одну из стен целиком занимает карта мира с проведёнными на ней линиями фронтов. Длинный стол и несколько десятков стульев вокруг него. Всё красного дерева украшенного золотом. Стол оббит зелёным сукном. Словно палочка над Т на небольшом возвышении- всемирно известный по протокольным фото стол императора. Кроме бумаг и телефонов на нем модель тупоносого истребителя И-16. Когда-то эта машина определила судьбу человека много позже ставшего императором Саргоном.

Люди из ниоткуда ещё никогда не появлялись таким образом.

Аэродром, заставленный обтянутыми перкалью бипланами-бомбардировщиками, похожими на гигантских хищных насекомых каменноугольного периода.

Вынырнувший из облаков небольшой тупоносый самолёт. Казалось, что он вот-вот разобьется, ибо под крыльями нет шасси. Но уже почти над самой полосой они словно нехотя появились из крыльев машины. Пока он катился по аэродрому, все хорошо сумели рассмотреть. Сразу стало понятно — это истребитель. Хотя и не похожий совершенно на привычные бипланы и трипланы. Чувствовалось какое-то родство. Волкодав всегда заметит, что какая-нибудь карманная собачонка тоже пёс. Так и здесь. Только никто не видел монопланов со столь толстым крылом. Большинство не видело и самолетов из металла, хотя наиболее опытные пилоты уже знали — такие тоже есть. Голубой низ со звездами на крыльях, чёрный нос, зелёный фюзеляж с красной звездой позади козырька пилотской кабины. Руль поворота тоже красный, и на нём какой-то знак.

Когда машина остановилась, заметили десяток маленьких красных звёздочек нарисованных возле кабины.

Из самолёта выпрыгнул очень высокий лётчик, казалось непонятным, как он там вообще помещался. Лётный шлем совсем не такой, к каким привыкли, очки непривычного вида, кожаная форма и странные сапоги мехом наружу. В руке он сжимал пистолет.

Скулы белые. Несколько минут назад он был уверен, что это чужой аэродром, и сейчас будет последний бой. Он видел чужих, но вовсе не тех, которых он ожидал. Но не понимал, как взлетев весной на Кольском полуострове на перехват «Юнкерса» — разведчика, шедшего над морем, можно вдруг оказаться над огромной сушей, внешне напоминающую только среднюю полосу России ранней осенью. Он помнил этот «Юнкерс» и ломанный камуфляж крыльев. Он поджёг правый мотор, но машина ещё тянула. Оба верхних пулемёта выплёвывали огонь. Вспышка! Он ослеп на мгновение. А потом… Где «Юнкерс»? Где море? Под ним земля. Местность совершенно незнакомая. Видна железная дорога и дым поезда, леса, деревни… Только чуть позже он заметил, что самолёт тоже повреждён и до аэродрома не дотянет. Только где этот аэродром, что произошло? Прыгать? В такой населённой местности? Самоубийство! Машина тянула какое-то время, потом он заметил заставленный самолётами аэродром. Он хорошо различал силуэты самолётов, и стоявшие на земле бомбардировщики не походили ни на какие известные ему. Желтели длинные и тонкие крылья. Никакой маскировки. Однако, было вовсе не похоже, что они собираются взлетать. Узнай он стоявшие на аэродроме самолёты — и он бы не рассуждал. Их тут штук двадцать. Может больше. Стоят в три ряда. Он хорошо знал свою машину, и её возможности. Пусть она повреждённая, но ещё есть боеприпасы и можно разок пройтись над ними, обстреляв их. Хватит сил у машины и на второй заход… И врезавшийся в стоящие такой почти что толпой самолёты, истребитель будет хор-р-рошей бомбой. Вряд ли хоть один из них не сгорит. Но… Это не они. Он шёл низко, и различал даже знаки на крыльях. Это не чёрные кресты или синие свастики. Это звёзды. Красные звёзды. Вот только не узнавал он самолётов. Они напоминали машины времён Первой Мировой Войны, какого-нибудь «Илью Муромца», модель которого он видел в училище. Странно…

Он решил садиться. Хотя почему-то и был уверен, что это не свой аэродром. К нему почти сразу подбежали несколько человек. Он хорошо их разглядел и не узнал формы. У окружавших его солдат винтовки, но почти у всех за спинами. И все разглядывали его только с любопытством, переговариваясь друг с другом. Лётчик отлично знал немецкий и на слух воспринимал финский и английский. Но их язык был другим. Ему казалось странным, что на них погоны, и форма непривычного покроя, но на пилотках почему-то красные звёзды с чёрным кружком в центре.

А кто-то из офицеров уже догадался, и вызывал переводчиков…

Прошли годы…

Летчик оказался не только неплохим пилотом, но и талантливым организатором. Немало нового он внес и в тактику воздушного боя. У него появились могущественные покровители из Управления ВВС и среди директоров крупных заводов. Появились и могущественные враги. Карьера летчика развивалась стремительно. Гремели бесконечные колониальные войны. Неслись через океан многомоторные летающие лодки. Пилотом первой, пересекший океан был совсем молодой генерал авиации с непроизносимым именем. Неторопливо ползли дирижабли. Люди осваивали небо. Оно немного пугало, но так манило! А на земле все шло своим чередом. Управление ВВС превратилось в министерство авиации, генерал стал министром. Весьма популярным среди всех слоев населения. Годы старого императора катились к закату. Были, не было у него сыновей — не играло никакой роли. Наследником император назначал популярного военачальника или политика. Специально для молодого министра учредили должность Главного Маршала Авиации. А вскоре он получил и титул наследника. Годы спустя даже враждебно настроенные к императору деятели признавали — единственное решение, за которое императора не упрекнешь — назначение наследника. Будь не он — была бы революция. Кровавая, беспощадная. И практически неизбежная.

Но одно время почти каждый Грэд с чистым сердцем писал не Саргон, а САРГОН, подобный ИМПЕРАТОРУ. Не только в небесных делах блестяще разбирался он. И сказал однажды странную фразу. «Никогда не думал, что большевик наденет корону».

Прославленный узенький платиновый венец. Тоненький крученый обруч с тремя устремленными ввысь вершинами, средняя в два раза выше. И голубым камнем под ней. Ещё с прежней родины грэдов происходит венец. Три зубца символизировали три горы, а камень озеро у подножия. Символы прежней родины грэдов. Но даже вершины этих гор не вздымаются ныне над водами океана.

Своим обычным именем теперь император не пользовался, а согласно древним традициям даже в обычной жизни использовал тронное имя — Саргон. Это имя стало фамилией его детей. Разумеется, только законных. Ибо император славится и любовными похождениями.

Вдоль стен — столы стенографистов, связистов и шифровальщиков. Аппаратура везде — чуть ли не сразу из КБ. Все последние слова техники в области связи здесь. Но почему-то весь технический персонал выпроводили вслед за министрами.

Император прохаживается вдоль стены с картой. Очень высокий статный черноволосый и чернобородый человек. Сордар очень похож на отца, только все черты императора гораздо резче и острее. На вид — лет сорока-пятидесяти, хотя на деле ему почти в два раза больше. Он действительно почти бессмертен. Напоминает хищную птицу. В отличие от своего главного противника, грэдский император предпочитает носить чёрную военную форму с маршальскими погонами. Форма ему идёт. Очень пристальнен взгляд голубых глаз.

Он почти бессмертен. Но качество не наследовалось. Никто из детей бессмертным не является. Ни знаменитый адмирал Сордар, ни сын от второй жены, известный журналист Херенокт, ни дети от третей — красавица и гениальный художник Софи, и уже успевшая прославится невыносимо стервозным характером Марина.

Каждый из детей внешне в чём-то похож на отца. Только в Марине нет ни одной его черты. Она один в один копия легендарной прародительницы всех Еггтов — Дины I. Маленького роста, довольно плотненькая, хотя и гармонично сложенная, черноволосая, смугловатая и зеленоглазая. Последнее практически однозначно указывает на её принадлежность к Еггтам. Ибо больше ни в одной семье не рождались зелёноглазые дети. Такими людьми среди Еггтов были только женщины, да и то не все. Но Марина как раз такая. Когда она была ребёнком, её считали любимицей императора. Но за последние годы жизнь несколько раз выписывала крутые виражи, чуть не улетая в пропасть. Ко всему прочему, она обладает весьма длинным и почти змеиным языком. Характерец всегда был не сахарным, да за последние годы явно изменился совсем не в лучшую сторону.

Бестия направилась к столу, и села место, где обычно сидит, когда на совещаниях не присутствуют соправители — первое кресло справа от стола императора. Марина нагло усаживается через кресло от неё. Сордар обошёл стол и сел на одном из первых мест по левую сторону. Император пока стоит. Он вообще частенько во время совещаний предпочитает не сидеть, а расхаживать по кабинету.

Он тоже обходит стол, и останавливается рядом с Сордаром. Теперь он смотрит прямо на Марину. Мало кто мог выдержать прямой взгляд, и не опустить глаза. У императора очень сильный характер. Даже ходят слухи, что он хорошо владеет гипнозом. Но Марина смотрит на него почти насмешливо. У неё тоже характерец, и норов, и ещё какой! А собственно говоря, что она такого натворила, кроме грандиознейшего скандала в благородном семействе, учинённого ей полтора года назад? Да вроде и ничего.

Однако, император думает иначе.

— Ты что вытворяешь?

Это вместо приветствия. Он явно не в духе. Ну, у Марины тоже настроение плохое.

— Что моя левая пятка пожелает, устраивает объяснение?

— Естественно, нет.

— Так в чём дело?

— Ты когда последний раз была у врача?

— Можно подумать, ты не знаешь.

— Разумеется, знаю. Но хотелось бы это от тебя услышать, а, равно как и о поставленном диагнозе.

— В госпитале я была дней семь назад, ну а диагноз у меня на роже написан.

— Если уж на то пошло, то меня интересует вовсе не твоя, как ты сама изволила выразится, рожа, а нечто другое.

— Что же именно?

— Не придуривайся!

— Да ни в одном глазу в натуре, только о чём ты типа ведёшь базар, я ни уха, ни рыла.

Сордар мысленно присвистнул. Ну, сестрёнка даёт! Точно тормоза окончательно отключились. Прёт, прямо как её разлюбезный тяжёлый танк. Она ведь специально разговаривает, словно только что от пивного ларька. (Хотя, как минимум, у одного, они вчера пиво пили). Она отца из себя вывести хочет. Это у других светских кукол лексикон в пару сотен фраз. Она же ещё в школе на конкурсах призы по литературе брала. И не потому что дочь императора! А потому что талант! Её литературному языку иной писатель позавидует. А тут- разговор такого уровня. Ясное дело, сестрёнка отца попросту взбесить решила. Ну-ну, посмотрим, кто кого.

Женился император в своё время на Еггте — ну, вот, как говорится, пожинай плоды. У них, кроме бесспорных достоинств, которые правда есть не у всех, хватает и недостатки и главный из них — редкостно сволочной характер. Сидящий у Еггтов даже не крови, а в костном мозге, если не глубже. У всех. Марина не исключение. Правда, мозгов у неё одной явно больше, чем у всех прочих Еггтов вместе взятых.

Император подошел к столу и встал, опираясь на кулаки. Очень нехороший признак. Марина поднялась, и точно также оперлась на стол. Похоже, сейчас в императорской фамилии вновь будет грандиозный скандал. И Сордару стало почти смешно, ибо отец и сестра сейчас здорово напоминают двух котов на заборе. Спины выгнули, хвосты трубой, шипят аж искры летят. А из за чего спор — и сами понять не могут. Но шерсть во все стороны сейчас явно полетит.

— Значит, называть вещи своими именами ты не желаешь?

— О чём базар, не въехала!

— Ах, не въехала, говоришь, ну так я тебе помогу въехать, тварь ты такая! Прекрати водку жрать, и по кабакам шататься. О себе не думаешь, так хоть о ребёнке подумай!

— Что!? — в один голос Марина и Сордар. А Бестия только чуть голову повернула, мол, для меня это всё вовсе и не новость.

— Что слышала. Ты беременна, примерно на четвёртом месяце. И не делай такие глаза, будто ты ничего не знала. Я ещё не забыл про твоё увлечение биологией!

Марина устало опустилась в кресло. И значительно тише сказала.

— Врачебная этика в нашей стране равна нулю. А может, и отрицательными числами измеряется. Или всё продаётся… Да, я всё прекрасно знала.

— Так какого хрена вчера набралась, как свинья!!! — не выдержал Сордар выходка сестры взбесила и его, и самым неприятным было то, что он ей более чем откровенно способствовал.

— Не ори на меня, брат. Не доходит, что мне просто не очень нужен этот ребёнок?

— А это уже мы поглядим. Ибо нас это тоже касается. — сказал император — а если бы он тебе вовсе бы не был нужен, то давно бы аборт сделала. А раз нет — это ведь будет Еггт, а для того чтобы быть Еггтом достаточно иметь только мать из этого рода, и не важно, кто там отец.

— А я вообще-то про все, про это прекрасно знаю. Отца ребёнка не смей трогать. Понял! Человек был получше тебя!

— И что скажешь, раз знаешь? — император сделал вид, что пропустил хамство мимо ушей. Ну — ну, так в это и поверили.

— А ничего, как жила, так и буду жить. Ясно!

— А вот этого Марина, уже я тебе не позволю, — сказала Бестия, — и ты знаешь, я вполне в состоянии это сделать. Пить да гулять ты, по крайней мере ещё несколько месяцев, больше не будешь. Я тебя к себе заберу.

— К себе — это куда? В подвалы что ли? Ну, так я в одном аналогичном месте уже побывала, так что можешь не пугать.

— К примеру, в пятый отдел, ты вот вроде очень оппозиционеров любишь, ну вот и познакомишься с ними поближе. Работа кабинетная, и как раз для стерв вроде тебя. И официальный приказ о переводе уже готов. Передо мной лежит.

— И разумеется, уже подписанный их величеством- до чего же ядовитый у Марины голос.

— Конечно, а ты солдат, и приказы должна выполнять. Хочешь — отпуск догуливай, хочешь — завтра приступай.

— Я ведь ещё и отставки попросить могу, право имею.

— Так ведь не попросишь же.

Марина откинулась на спинке кресла. Безопасность — так безопасность. Тоже дело. Да и против Бестии она никогда ничего не имела. Несколько месяцев можно побыть и в Безопасности, тем более, что там вовсе не безопасно. Ну а потом — видно будет.

— Как говорили в другое время и вовсе не здесь, мне сделали предложение, от которого я не в силах отказаться.

Бестия хмыкнула. Она знает, кто такой Дон Корлеоне.

На полной скорости чуть не врезалась в ярко освещённый шлагбаум в чёрную и красную полосу. Впервые перед ней данный предмет не перешел в вертикальное положение. Ну, да за что боролась. Ещё с пол минуты помокла, прежде чем появился охранник габаритами с хороший шкаф. В дождевике. Внешне безоружный, но Марина-то знает про короткоствольный автомат. Равно как и про то, что ещё как минимум двое наблюдают за ней. Притом один — через оптику, да ещё и инфракрасную. А для особо непонятливых «гостей» ещё и ДОТ имеется.

Охранник пролаял.

— Настоятельно рекомендую предъявить пропуск, или покинуть данную территорию.

Марина откидывает с лица капюшон. Её вид после ранения ещё ни у кого не вызывал оптимизма. Даже если он и видел её раньше, то надо иметь очень хорошую наблюдательность и богатую фантазию, чтобы узнать в этом уроде младшую дочь императора.

Охранника передёрнуло. Не умеешь своей рожей управлять приятель — недолго ты тут послужишь.

— Позови старшего. Он меня знает.

Ох, и до чего же нехороший у неё взгляд. И властные рассуждения. Она явно неспроста сюда заехала. Но начальника, действительно, лучше позвать. Ибо явилось нечто довольно странное. Охранник попросту струсил и решил перевалить право решения этого вопроса на плечи вышестоящих. Впрочем, даже такое чудище в одиночку вряд ли что сделает.

В охрану дворцов Великих домов попадают разные люди. Но клинических дураков среди них не держат. Вот и начальник охраны, едва взглянув на Марину, сразу же сказал.

— Приношу извинение за допущенное недоразумение. Пожалуйста, проезжайте.

Махнул рукой, и шлагбаум взлетел вверх.

Марина газанула, но мотоцикл остался на месте. Лицо охранника приобрело несколько ошарашенное выражение. Вот тебе и проявили бдительность! Это-то птичка не из простых. Марина повернулась к начальнику охраны.

— Недоразумение, говорите! Тогда извольте сейчас же, при мне проинструктировать своих на предмет того, кто я такая, и как часто могу здесь появляться! И нужны ли мне пропуска! А то понабирали неизвестно кого! Лбов много, а толку — ноль!

Ничего не оставалось делать, как вызвать весь личный состав. А дождь по-прежнему льёт как из ведра. Дождевики додумались надеть далеко не все. Ничего, не сахарные, небось, не растаете, а то вон тут вас сколько по тылам кантуется. Дармоеды! Хоть у отца ума хватает орденов им не вешать, бобикам этим сторожевым. Дармоедам тыловым.

Начальник охраны сказал подчинённым.

— Сейчас произошёл недопустимый инцидент. Один из вас не пропустил человека, в силу своего статуса имеющего право посещать это место безо всяких ограничений. Внимательно посмотрите на неё и хорошенько запомните! Перед вами высокородная владетельная госпожа Марина-Дина дерн-Оррокост Еггт-Саргон, её высочество ненаследная принцесса. — и уже значительно тише он говорит Марине. — Надеюсь, вы удовлетворены и не станете предъявлять никаких претензий.

— Не стану.

Хотя стоило бы. Ну, да она не настолько мстительна.

Принцесса с обгоревшей физиономией с интересом разглядывает выражения лиц охранников. Марина любит шокировать людей. В очередной раз удалось. Дочь императора, разъезжающая не на дорогом лимузине с шофёром и охраной, а на армейском мотоцикле, да ещё и без шлема, не в шелках и бархате, а в кожаной куртке, крагах до локтей, камуфляжных штанах да армейских ботинках (правда, они просто Софи в форме не видали хе-хе), не земное воплощение богини, а фактически урод с обожженным лицом и почти мужской стрижкой. В общем, Марина Саргон собственной персоной. Прошу любить и жаловать. Хотя без этого Марина вполне обойдётся, но помнить о том, кто перед ними, охранники просто обязаны! Теперь они это запомнят. Хотя бы через то, что вымокнут как неизвестно кто по её милости.

— Тогда, смею обратиться к вам с просьбой. Не соблаговолите ли вы дать указание своей канцелярии, чтобы они направили нам полный список номерных знаков всех тех транспортных средств, которыми вы пользуетесь. Это в дальнейшем позволит избегать подобных недоразумений.

Марина самодовольно усмехается. Шокировать — так по полной программе.

— Никакой канцелярии у меня уже года два как нет. А что до списка номеров — перепишите номер этого мотоцикла. Других транспортных средств у меня нет! Ауфидерзейн!

Секундой позже мотоцикл рванул с места.

В Загородном дворце свет не горит. Но фонари на клумбах перед входом светят весьма ярко. Правда, некоторым клумбам крепко не повезло, так как Марина мчалась, не разбирая дороги. И естественно перепортила при этом преизрядное количество любимых сестрёнкой темно-бордовых роз. Не смогла удержаться от того, чтобы по пандусу въехать прямо под застеклённые двери, явно спертые из какого-то музея. В двери удалось не врезаться, однако одна из стоявших перед входом фарфоровых ваз оказалось разбитой. Ну, надо думать, блин, чем дом украшать, а то человеку к тебе ни пройти, ни проехать.

Марина соскакивает с мотоцикла и жмёт рукоятку звонка. Послышались звуки популярной мелодии. Даже тут оригинальничает! Пижонка! Дождь продолжает хлестать, но ей всё равно. Она знает, что Софи дома. И плевать, что на дворе три часа ночи. Знает она и то, что в Загородном дворце никогда не было много обслуги, так что сестренке придётся покинуть жаркие объятия кого-нибудь из своих кобелей. Модное мирренское словечко, обозначавшее подобного «друга» Марина не признаёт, и предпочитает пользоваться зоологическим теремном, считая, что он больше соответствует характеру взаимоотношений, где во главу угла поставлено удовлетворение инстинктов.

Снова дёргает ручку. Так, похоже на втором этаже зажёгся свет. Проснулась значит. Марина нервно барабанит пальцами по косяку. Их высочество ненаследная мягко говоря крепко не в духе. Но и сестренка явно будет напоминать кусок радиоактивного вещества с превышенной критической массой…

Интересно, здание переживет теплую родственную встречу?

Вскоре дверь распахнулась. Но вместо Софи на пороге стоит неизвестный Марине полуодетый молодой мужчина. Судя по мускулатуре — статуя из музея удравшая. И то место, где у статуи обычно фиговый листок болтается, таких габаритов, что для прикрывания понадобится лист какого-нибудь другого растения. Лопуха, например. И мозгов с куском мрамора у этого анатомического пособия, похоже, вровень. Ну, да сестрёнке до этого его органа дела вовсе нет. Мозг в виду имеется. А орган, который есть, так его и оторвать можно. Всё равно, у него только этот орган нормально и функционирует.

— Ты кто такой? — хрипло спросила Марина.

— В этом доме не подают.

Марина прищурилась. Этот козёл безрогий её не узнал! Не узнал её, младшую дочь императора, имеющую в неполные девятнадцать лет два высших ордена за воинскую доблесть! Да про неё же все газеты писали! А он выродок тыловой! Недоумок! Соображать надо, абы кого охрана сюда не пустит! А он, бля, в тёпленькой постельке, да с первой красавицей, да с белым билетом. А в ней свинца полно сидит. Выродок! А сестрёнка могла бы быть и поразборчивей в связях! Рука сама собой опустилась в карман и нащупала кастет.

— Мне нужна Софи. Позови её. Быстро! — выдавливает слова со змеиным шипением. Терпение Марины вовсе не ангельское, и сейчас на исходе. Если статуй этого ещё не понял, то скоро в борцовский манекен превратиться. А он, похоже, не понял!

— Слушай, погань, ты соображаешь, чей это дом! И кто я! Не знаю, как такое дерьмо сюда попало, но тебе же будет лучше, если ты уберёшься отсюда. И быстро!

Глаза Марины превратились в щёлочки. Взбешена, что какое-то пособие по анатомии так с ней разговаривает. Сейчас пособие о своих словах пожалеет. И крепко пожалеет. Будет пособием по травматологии.

— А ну-ка повтори, выродок, как ты меня назвал.

— Я сказал убирайся!

Он замахивается на Марину. И сгибается в дугу от удара колена в пах. Не на ту напал, подонок! От второго удара повалился. В драке Марина звереет моментально. Драться она умеет. И прекрасно знает, как излупить человека, чтобы он потом месяц встать не мог. Но сейчас не смотрит, куда бьет. В ней кипит ярость, и злоба, и ненависть к этим сытым, здоровым и богатым паразитам, словно в насмешку именуемыми элитой и золотой молодёжью. Да! Она и сама по происхождению относилась к ним. Но совершенно другая она по складу. Это дерьмо живёт так, словно весь мир ему что-то должен. Идёт колоссальная война. А что аристократы, подобные ему делалют? Да ни черта, паразитируют только. Паразитируют на стране, а значит, в том числе и на ней. Твари! Ненавижу!!!

Ударами почти до лестницы зашвырнула. Ярость не проходит. Да она его сквозь этот паркет поглубже фундамента забить готова! И видимо, забила бы!

— Браво! Весьма совершенная техника полировки паркета седалищно-спинными мышцами, — раздается откуда-то сверху способный разбить любое мужское сердце обворожительный голос, вполне способный принадлежать ожившей мраморной богине.

На верхней ступени изогнутой лестницы на второй этаж появилась главная достопримечательность Столицы, а, возможно, и всей империи, по совместительству ненаследная принцесса Софи-Елизавета дерн Оррокрст Саргон-Еггт.

Со стороны Софи и Марину никто не принял бы за родных сестёр — настолько непохожи. На первый взгляд, Софи типичная светская кукла, к двадцати с небольшим годам прославившаяся двумя несостоявшимися, но весьма скандальными замужествами, и большим количеством «друзей». Но не кукольный чуть насмешливый и презрительный её взгляд. Так, наверное, могла бы смотреть пусть юная, но богиня которая прекрасно знает и весь этот мир, и всё происходящее в нём. Богиня уже познала в этом мире всё. Её ничем уже не удивишь. Хотя, жить ей далеко не скучно. И наслаждаться жизнью она умеет. Вернее, она мастерски умеет казаться такой. Играя по всем известным правилам вполне можно жить. Другое дело, что эти самые правила тебе могут казаться очень противными.

Софи значительно выше сестры. Носит Софи частенько остроносые туфельки, цокают по асфальту или паркету тоненькие каблучки, несут стройные ножки изящную фигурку с неплохой головкой. Жаль, только мало кто замечает что-либо, кроме изящных ножек. Тонка костью ненаследная принцесса. Но какая-то немыслимая гармония в фигурке. Словно богиня воздуха из старой сказки. Только и ураган может ведь наслать тоненькая богиня.

Какое-то немыслимое изящество во всём присуще Софи. Чертами лица она скорее напоминает отца, лицо довольно удлинённое, но очень приятное с остреньким подбородком. У Софи, в отличие от смугловатой и зеленоглазой сестры очень светлая, буквально молочно-белая кожу и карие глаза. Прямой нос и тонкие чёрные брови делают особенно приятными её черты. Она сознательно подчёркивает в своём облике эти черты загадочной женщины издалёка. Может, даже не из этого мира. Единственным, что у неё общего с сестрой — так это обе их фамилии. И та, и другая — Еггт-Саргон. Тёмно-русые и очень длинные пышные волосы Софи. Она очень любит ходить с распущенными волосами, хотя не чурается и экстравагантных причёсок. А чаще всего она распускает волосы по спине, оставляя недлинную чёлку из под которой слегка насмешливо смотрят на мир карие глаза. Умеет Софи получать удовольствие от жизни. Вовсе не кажется ей ужасным мир. Он таков, какой есть. И найдется в нем место прекрасной Софи-Елизавете дерн Оррокрст Саргон-Еггт. Пусть колышет ветер распущенные волосы. Немало в мире чудес, и одним из них не без оснований считают люди Софи-Елизавету.

Софи частенько оказывалась выше своих многочисленных друзей. Проблемой было только то, что она намного их выше не только в физическом смысле слова. Друзья ей всегда очень быстро надоедают. Да, она не просто красива, а ослепительно красива, и прекрасно об этом знает. Старшая дочь императора просто не может не быть первой красавицей страны. Особенно, если характер подобен характеру Софи. Всегда и везде первая. Она давно уже привыкла быть лучшей из лучших. Она не считает себя таковой. Она просто лучшая. Талантливая и красивая. Само совершенство. К тому же, ненаследная принцесса сказочно богата. Другой бы этого хватило с лихвой. Но не Софи. Ибо она очень умна. И её не слишком-то устраивает та жизнь, которую ведёт.

Софи талантлива. Иные даже говорят что гениальна. В настоящий момент нет более спорного живописца, чем она. Известность пришла к ней ещё в детстве. Злые языки говорили, что за якобы её работы император втихаря платит академикам живописи. Это ложь, та самая ложь, которую может породить только чернейшая зависть. Гораздо чаще говорили, что из чудо-ребёнка вырастает, как правило, полная посредственность. Но Софи выросла, и талант только заиграл новыми гранями. Начались стандартные разборки творческой интеллигенции. И тут-то выяснилось, что от матери Софи унаследовала ещё и фамильный Еггтовский язычок. А язычок-то слывёт гадючьим. Да плюс к этому ещё и любовь к ёмким фразам императора… Коктейль вышел воистину взрывоопасный. За словом в карман Софи лезть никогда не требуется. И язвительные шуточки ненаследной принцессы вскоре стали знамениты почти так же, как и её рисунки с картинами. Правда, юмор у неё черноватый; и иногда даже слишком.

Сейчас первая красавица империи явно заспанная, и крепко не в духе. (А кто будет в духе, когда к тебе являются в четвёртом часу ночи, да ещё устраивают в твоём доме драку?) На ней чёрный шёлковый халат с какими-то чудовищами. Впрочем, Софи уже догадалась, кто это явился, и весьма изящный наградной пистолет, полученный за сбитого аса, остался в ящике ночного столика.

Голос, конечно, может измениться, но громовым он останется в любых обстоятельствах. Так что можно не сомневаться — пожаловала младшая сестренка собственной персоной. Да и причина драки тоже понятна. Она сама сестру после фронта с немалым трудом узнала. А этот тип был буквально переполнен презрением к низшим. Хотя по сравнению с Софи он и сам за низшего сойдёт. Софи вовсе не спесива. Наверняка, что-то там ляпнул красавчик Марине. А та всегда, как говорится, с пол-оборота заводится. Софи про это знает. Если кто по незнанию пытается оскорбить Марину… Есть масса способов поскорее расстаться с жизнью. И оскорблять ненаследную принцессу из рода Еггтов далеко не самый извращённый.

Впрочем, Софи и без пистолета может натворить дел, ибо её способности в рукопашном бою тоже немаленькие, и она уже прикидывает, не придётся ли их применять, ибо «друга» от Марины уже пора спасать. Ведь прибьет ещё дурака ненароком.

Она с вершины лестницы с интересом разглядывает происходящее внизу. Этот «друг» довольно высокого роста, и очень хорошо сложён. И слывёт спортсменом. Но никакого места в сердце старшей дочери императора, уже довольно давно прозванной «ледяной принцессой» он не занимает. Софи очень любит необычные зрелища. А за иные из них приходилось весьма дорого платить. В материальном плане. Но экстравагантное развлечение дорогого стоит. И денег на них Софи не жалеет. А тут такое зрелище! Да ещё и бесплатно!

Сцена внизу действительно довольно забавная (правда, не для всех участников): полуголый двухметровый красавец, беспомощно лежащий на полу, и закрывающий руками лицо от избиения.

А лупит его маленькая, но довольно крепкая молодая женщина в мокрой кожаной куртке.

— Вызывай полицию! — как заяц верещит гигант, увидев Софи.

Вот придурок, какая полиция? Она на эту территорию носа не кажет. Вызывать надо охрану внутреннего периметра. Хорошо хоть статуй не знает, где в доме тревожные кнопки.

Софи неторопливо спускается на пару ступенек. Так, сестрёнку, похоже пора успокаивать, а то этот деятель станет непригодным даже для той функции, для которой его обычно используют. Благо, ни на что другое он всё равно не годен. Как там это называется? Что-то не вспомнить, но шлюха и есть шлюха, какого бы пола не была.

— Полицию!!! — теперь визжит, словно свинья которую режут. Аж уши болят. А у Софи слух музыкальный. Может повредить.

Принцесса заговорила с излюбленной ледяной интонацией. Ни чувств, ни эмоций. Обо всём — ровно и спокойно. Будь это хоть извержение вулкана за твоим домом, или визит бешеной младшей сестрёнки, что ненамного лучше.

— Ну, и что тебе, сестра, от него понадобилось? Нужен, так себе можешь забрать, мне не жалко. Кое на что он вполне годится. Особенно, если препаратов наестся. Останешься довольна.

Марина резко обернулась. Видок ещё тот. Мокрые чёрные волосы прилипли ко лбу, глаза бешено горят, зубы сцеплены, тяжело дышит. Вот-вот бросится. А на кулаке-то — кастет.

— Ты её знаешь? — снова верещит жертва её кулаков, кастета да, похоже, заодно и подкованных ботинок. Ничего жизненноважного, похоже, не отбито. Пока.

— Представляю вам мою родную сестру, ненаследную принцессу Марину-Дину дерн Оррокост Саргон-Еггт. Хотя, я вижу, вы с ней уже знакомы, — абсолютно скучным тоном сказано.

Марина опускает кулак, несколько секунд тяжело дышит наконец, взглянув себе под ноги, шипит как рассерженная гадюка:

— Брысь!

Тот не заставил себя ждать, и поспешил убраться. Куда? И Марине, и Софи это весьма малоинтересно.

— Добрый… вечер, сестра, чем могу быть вам полезна? — с интонацией, словно при случайной встрече на каком-либо балу, другое дело, что одна на них ни разу не была, а другая, наоборот, старается ни одного не пропустить.

Марина склоняет голову на бок, и злобно принимается разглядывать сестру. Говорить пока ничего не хочется. Халат из лучшего приморского шелка, и отсутствие под ним чего бы то ни было, про себя отметила. Да и сам халатик довольно короткий. Софи всегда стремится одеваться так, чтобы все замечали её изящные длинные стройные ножки. Сама она впрочем язвит по этому поводу «Кто слишком много смотрит на мои ножки, не замечает содержимого моей очаровательной головки. А там кое-что есть».

Стоит сначала успокоиться, ибо настроение у Марины после поездки под проливным дождём на мотоцикле, хамства в свой адрес и драки, какое угодно, только не благодушное.

Софи, похоже, это тоже понимает, и пока помалкивает. Что бы там про неё не говорили, а она довольно чуткий и добрый человек. И вполне в состоянии сопереживать чужой беде. Может, это просто называется человечностью. Но вращается она в таких сферах, где человеку очень легко проявить всё дурное в себе. И очень трудно — хорошее. И это она прекрасно понимает.

Софи знает, насколько жесток этот мир. Она видела смерти. Ибо, кроме всего прочего, принцесса ещё и лётчик-истребитель. На счету которого довольно много сбитых. А на её самолете, между прочим, присутствует изображение: весьма юная озорная черноволосая ведьмочка в почти до неприличия коротком красном платье верхом на помеле. Чертами лица эта ведьмочка весьма напоминает хозяйку истребителя, тем более, что та её и нарисовала. Среди лётчиков не очень много ценителей живописи. Но эту её работу знают все в данной части, и многие — на этом участке фронта. Причём по обе его стороны. Неплохо знают и непонятный позывной. Говорят, что миррены передают своим истребителям: «Внимание опасность! В воздухе Катти Сарк!» Катти Сарк. Таков её позывной. А иные, особенно по ту сторону фронта, думают, что это имя. Софи только недавно перевели в ПВО столицы. К её немалой радости, ибо вновь появилось немало времени для милого сердцу безделья.

Но она просто человек, слишком любящий удовольствия. И в ней совершенно нет огня, ненависти и фанатизма родной сестры. Софи действительно принцесса. «Ледяная принцесса» и этим всё сказано. Правда, у неё есть и другое прозвище, тоже весьма и весьма подходящее — «Леди-скандал».

Но к Марине в душе она относится с большим уважением. Сама-то она в авиацию пошла в основном за сильными ощущениями, которых ей явно не хватало. И как это не банально, за романтикой. Всё оказалось не столь романтично, но и не сильно грязно. А сестра-то по-другому устроена. И жизнь у неё тоже… довольно неоднозначная. И она заслуживает, по крайней мере уважения. В той среде, где Софи чаще всего вращалась, если бы человеку сказали, что тебя Софи уважает, это было бы высшей похвалой (другое дело, что таких людей ещё не было). Но Марине на чьё-либо уважение, а равно как и любое другое чувство по отношению к ней, попросту плевать. Она предпочитает быть самой собой. До безобразия взбалмошной Мариной Саргон.

Только вот об истинных чувствах Софи к кому бы то ни было, кроме неё самой, никто не знает. Впрочем, на одном из светских раутов ей как-то раз попытались рассказать довольно скабрезный анекдот о фронтовой жизни Марины. А Софи в ответ отпустила в адрес рассказчика одну из своих шуточек. Её остроты очень остроумны и злы. И их интересно слушать. Если только сам не стал объектом. Ведь все вокруг станут повторять, что про тебя Софи сказала. А характеристики зачастую просто убойные. Так что тот человек к Софи и её знакомым больше на пушечный выстрел не подходил. И ни о ней, ни о Марине больше ничего плохого не говорил. Остальные сделали выводы.

— Тебе не кажется, что для официальных визитов несколько поздновато? — наконец решила осведомиться Софи, посчитав, что сестра из состояния белого каления перешла в состояние — плюнь — зашипит, что значительно безопаснее для окружающих.

Та промолчала в ответ.

— Задам иной вопрос: что тебе от меня нужно?

«Ледяная принцесса» прекрасно понимает, что почти в четыре часа ночи, Марина к ней может явиться только с очень серьёзной проблемой. А возможно, и бедой. Хотя беда-то как раз она сама по себе.

— У тебя деньги есть? — вот так вместо приветствия. Сразу с места в карьер. Ну, да она всегда такой была. Совершенно спокойно Софи ответила.

— Естественно.

— Дашь?

— Дам.

— Мне много надо.

— Это сколько?

— Двести пятьдесят тысяч.

Сумма очень значительная. Для человека, занимавшего должность Марины. Для Софи же… У неё есть ожерелья, стоящие много дороже. Да и за одну картину не так давно заплатили триста тысяч. Но ведь у сестрёнки тоже было состояние. И немаленькое. Вот только зачем она от него отказалась? Ну, это в любом случае её дело.

— Может, поднимешься сюда, тут и обсудим?

Войдя в спальню сестры, Марина сразу же плюхнулась в кресло чуть ли не времен Первых Еггтов. Обивку явно придётся чистить. А что-либо грязное «Леди-скандал» органически терпеть не может. А вот сестра, похоже, думает иначе. Софи успела заметить взгляд, брошенный в сторону огромной двуспальной кровати под балдахином. И кривую ухмылку при этом. То, что в кровати недавно спали двое, слишком заметно.

Софи села в другое такое же кресло. Взяла из лежавшей на столике пачки длинную и тонкую сигарету, вставила в янтарный мундштук, и закурив, наконец, сказала Марине.

— Так, на что тебе деньги?

— На адвокатов. — говорит отрывисто, практически выплёвывая каждое слово — Эти суки, бля, не то что твой кобель, бля, меня сразу узнали, бля. И заломили за свои услуги чёрт знает сколько. Они ведь не понимают, что у меня, действительно, денег нет. А мне железные бумаги нужны. Понимаешь, железные! Такие, чтобы даже отец подкопаться не мог.

— А по какому поводу? Я что-то не поняла. Вроде бы он в твою жизнь больше не лезет…

— Да месяца полтора назад снова начал…

Софи пристально посмотрела на сестру. Ведь у неё в девятнадцать лет уже есть ребёнок. А «Ледяная принцесса» о детях пока не думает. И даже не знает, как зовут племянника или племянницу. Именно об этом и спросила.

— Как зовут твоего ребёнка? Ведь проблема именно в нём.

— Да. У неё моё имя.

— Марина дочь Марины, звучит почти как Дина дочь Дины.

— Не язви. У неё два имени. И второе такое же как второе имя и у тебя, Лиза.

Что-то дрогнуло в ледяном взгляде.

— Я не язвлю, и не собираюсь. Но ты так и не объяснила суть проблемы.

— Отец. Он хочет отобрать её у меня. Я ведь, как ты наверное и сама догадываешься, образ жизни менять не собираюсь. А я не хочу, чтобы она росла у него. А расценки столичных адвокатов тебе известны.

Софи встаёт.

— Насколько я понимаю, речь идёт о документах, касающихся передачи прав опеки?

— Да.

— Я тебе дам денег, и не попрошу возвращать. Но одно условие всё-таки поставлю: Не вздумай отдавать девочку мне. Это будет вовсе не смешная шутка.

— Да тебе вообще детей иметь нельзя!

Это вместо спасибо. Марина есть Марина. Софи отдала всё, что лежало в сейфе, находящемся в спальне. Там оказалось около трёхсот тысяч. Не попрощавшись, Марина укатила.

Через несколько дней Софи доставили пакет, в котором оказалось шестьдесят тысяч. Своеобразная принципиальность Марины.

С избитым сестрой субъектом Софи порвала всяческие отношения. Не с ним первым, не с ним последним. А он подал на Марину в суд за нанесение тяжких телесных повреждений. Но Марины уже давно нетв столице…

А на вопрос где она, один из многочисленных императорских юристов любезно предложил поинтересоваться у Бестии.

Чего делать, разумеется, ни один нормальный человек не стал бы. Но нормальность этого типа вызывает большие сомнения…

— Вот доступные назначения. Выбирайте.

— Это же не по уставу…

— Ошибаетесь. — сухо сказал генерал- инспектор. По лицу видно-меньше всего охота возится с высокородной выскочкой изощренным способом мающейся дурью. И почтение к Их Величеству только с трудом пересиливает презрение к чокнутой аристократке, к тому же отрывающей от важного дела, — Одна из привилегий лиц, имеющих две золотых звезды — возможность выбора места службы.

— Ну, если так…

Пробегает глазами список.

— Где сорок шестая дивизия воюет? А то не пойму, с чего это к ней усиленный танковый батальон с бронепоездом присобачили.

— Сорок шестая? — генерал на мгновение задумывается, — Так она, можно сказать, и не воюет вовсе.

— Учебка что-ль.?

— Нет. Это те, которых здесь так любят называть карателями.

— Так они в самой большой помойке нашей страны? В среднем течении Церента?

— Именно так.

— Именно туда и поедем! Подписывайте!

Генерал давным-давно научился прятать любые эмоции. Столь же давно его никто ничем не мог удивить. А вот у отчаянной чудачки (теперь вспомнил, что слышал о ней и раньше) удивить получилось. Добровольно, и при таких заслугах вызваться ехать в место, куда обычно ссылают. Место, о котором воет вся столичная пресса, как о территории, где кровавая солдатня творит массовый геноцид над беззащитным малочисленным народом с древней культурой. Проболтайся солдат в столице, что в Церенте служил- в лучшем случае в лицо плюнут.

— Майор, вам известно, что это считается самым злачным местом в армии, и отправляют туда самых худших. Любой офицер руками и ногами отбивается от назначения туда. Перевести туда могут только в наказание.

— Потому мне надо туда, куда никто ехать не желает. Раз кругом дерьмо, то значит, там наибольшее. Работа грязная, но делать-то надо. Вот и займемся.

— Если это не пустые слова.

— Еггты словами не бросаются.

— Смотря какие.

— Тоже верно.

«Побольше бы аристократов сходили с ума подобным образом — поменьше бы было бардака».

Вошёл один из офицеров-порученцев.

— Его величество приглашает вас, господин генерал-лейтенант.

Бестия ни сколько не удивилась: в последнее время такие приглашения в порядке вещей. Слишком уж многое от неё зависит. А что почти поздняя ночь — надо, значит надо. У государственного деятеля нет такого понятия — рабочий день. Есть понятие рабочее время суток, иногда достигающее двадцати четырёх часов. И последнее время довольно частенько. Поэтому она спросила только одно.

— Требуется доклад? По какому поводу?

— Нет, вы приглашаетесь для неофициальной беседы.

Не хочется ехать, а надо. Приглашение от императора равно приказу. Впрочем, она-то как раз из тех немногих, кто может себе позволить отказ. И ещё интересно, почему не звонил, это при наличии-то правительственной связи. Лишний раз видеть императора вовсе не хотелось.

Мало кто знает о её трениях с ним. Равно как и о том, что Бестия считает, что кризис зашёл уже слишком далеко. А откровенное потакание оппозиции только усугубляет его. А Саргон словно утратил возможность принимать волевые решения.

Парламент всё больше и больше вмешивается в вопросы, лежавшие вне его компетенции.(К примеру, в вопросы планирования наступательных операций). Идиотизм начинал граничить с изменой, когда поступило требование об обсуждении данного вопроса на открытом заседании… Говорят, болтун- находка для врага. А парламентский дурак? Такое впечатление, что вообще бесплатный агент.

Прикрыть этот вопрос ведомству Бестии удалось довольно оригинально. Весьма уважаемым (продажным, как неизвестно кто) в парламенте журналистам были подброшены документы о связях одних парламентариев с мирренской разведкой (документы вполне фальшивые), а равно как и о финансовых махинация других и визитах в кварталы сомнительной репутации третьих (а эти документы являлись настоящими). Наживку заглотили и занялись своим любимым делом по копанию в чужом грязном белье, отстав на какое-то время от попыток решать действительно важные государственные вопросы. Но это только на какое-то время…

Кстати, вброс документов был личной инициативой Бестии, проведённой безо всякого согласования с императором и соправителями. Она знает об их закулисных играх с парламентом. И вовсе не одобряет их.

Она рисковала, устраивая весь этот шум с поддельными документами. Она подставляла себя под удар, если бы всплыла интрига. До чего же надоело принимать удары предназначенные вовсе не ей. Кэрдин устала быть одним из немногих защитников государства от заразы, разъедающей изнутри. Пассивность, пассивность приближающаяся к той грани, за которой начинается уже преступление. И этой пассивностью больны те, кто по определению не может быть пассивен. Император и соправители. Пока активно действует только она. Но даже у Бестии вовсе не бесконечные силы. И обсуждать император явно желает всё, что угодно, только вовсе не то, что нужно.

В кабинете Саргон один. Бестия при входе хотела почти нахамить ему козырнув. (И он, и она в штатском). Но почему-то воздержалась. Император, как обычно, начал несколько неожиданно.

— Как твои дела, как сын?

Бестия развалилась в кресле, лениво закуривает, и только потом отвечает. Чуть ноги на стол по мирренским «манерам» не закинула. (Благо, в брюках). Она курит только когда очень сильно не в духе. Император эта привычка прекрасно известна.

— Спасибо, не жалуюсь. Сын где-то служит, где — тебе знать лучше. Это всё?

— Возможно, и нет.

— Так в чём же дело?

Император ненадолго задумывается.» Решаешь, стоит ли ей об этом говорить «- Бестия чуть не произнесла этого вслух, но всё-таки не произнесла.

— Речь идёт об одной их твоих бывших подчинённых. Некой Дине дерн Оррокост.

— Твоей законной дочери?

«Язва» — злобно думает император. О количестве его внебрачных детей Кэрдин известно прекрасно. Список сыном Кэрдин вовсе не ограничивается.

— Да.

— И в чём же дело?

— Ознакомься вот с этим документом. Точнее, сам документ не очень интересен, можешь прочесть только обведённое. Тут ещё куча приложений имеется. Но суть и из этого места понятна.

Бестия начинает читать.

" В связи с невозможностью заниматься воспитанием моей дочери Марины-Елизаветы дерн Оррокост Еггт-Саргон я поручаю право опеки над ней — далее следовало занимавшее чуть ли не пол листа официальное титулование императора- с условием, что он в течении месяца с указанной даты передаст её под официальную опеку какому-либо другому лицу не принадлежащему к первому и второму великому дому».

— Занятно, не правда ли?

— Она сейчас где?

— Кто?

— Марина.

— Какая?

Бестия начинает злиться.

— Старшая, если тебе так угодно. И прекрати дурака валять.

— В степи, где же ей ещё быть. Сама же приказ подписывала. И, между прочим, сей документ, а так же ряд приложений к нему ей составлял лучший столичный адвокат, и даже мои юристы не смогли к чему-либо придраться, что бы оставить её у меня.

— И ты вызвал меня, что бы я вырыла в этом документе лазейки, оставила и девочку у тебя, так как тебе жутко не охота её кому-либо передавать? Так что ли? Или затем, что бы мои люди кое-что объяснили этому самому адвокату, и он составил иной документ более тебя устраивающий, а этого словно и не было? Ну, так это не ко мне, пусть твой седьмой отдел этим делом и занимается, а мне на эти твои проблемы, как говорится, с высокого дерева. И если это всё, то разрешите идти.

Бестия демонстративно встает.

Император сделал вид, что пропустил откровенное хамство Кэрдин мимо ушей. У него до сих пор время от времени возникают сомнения, относительно того, кому следовало бы быть императрицей. Правда, сказав «А» следовало говорить и «Б»: в стране тогда просто оказалось бы два императора. А это уже слишком много, ибо её и одной-то частенько хватает.

— Это совсем не всё. Время уже кончается, а ещё не решил, кому передавать права опеки.

— Повторяю вопрос: А я здесь причём?

Непонятливую изображает. Актриса тоже не из последних. Это-то в нагрузку ко всему прочему!

— Она должна расти у кого-то из своих. А я никого не могу выбрать. Я не собираюсь давать оценку поступкам моей дочери, и не собираюсь касаться твоих отношений с ней. Но девочка не должна расти сиротой, что бы там не думала моя бешеная доченька.

Бестия пристально взглянула на императора. «Мне что ли он её хочет отдать? А с чего? Не понимаю. Родни же у него до чёрта, в конце концов, есть ещё Софи. А я… Почему я?» Так она и сказала.

— А почему ты выбрал меня?

— Вспомнил твою фразу, что ты очень не любишь, когда кто-то повторяет твои ошибки.

— Закроем эту тему. — и в голосе Кэрдин лязгнул металл.

— Это да или нет?

Бестия закрыла лицо руками. Поздняя ночь. Она так устала. А теперь ещё и это.

— Башка раскалывается. Ни черта я сегодня не соображаю. В общем, дай подумать пару дней. Мне ведь для полного счастья только полугодовалого младенца и не хватало.

Глава 3

Битый час торчит в приемной губернатора. Принимать не спешат. Ну барство из местных властей прет. Знакомая картина. Небось, скажи кто она… Давненько не видала плясок угрей на сковородке. И сейчас смотреть вовсе неохота. Пока…

Пока от вокзала сюда добиралась, насмотрелась кое — на что. Одни заголовки местных газет чего стоят. Шрифт уж больно интересный. Угловато-заострённые буквы здорово походят на старинные мирренские. Да и статейки на тему возвращения священной земле Юго-восточного региона исторического наименования наводят на грустные размышления. Равно как и переименование местных органов власти в министерства. Шевроны у местных полицейских на рукавах тоже интересные — с изображением местного флага. А ещё тут с имперским языком какие-то проблемы. Только «Не разумею» и слышишь. На местном Марина ничего не спрашивает из соображений гордыни. В конце-концов: у нас же один государственный язык. Ладно, перед губернаторским дворцом государственный флаг хоть присутствует.

Но присутствуют ли мысли о целостности империи в башке губернатора?

Пока шла до приёмной, да разглядывала обстановочку, раз двадцать пожалела, что не служит в контрольном отделе Минфина. Сотрудникам этого отдела точно сюда не помешает заглянуть. С проверочкой. А от местных пальм в кадках крепко воняет. Хищением государственных средств в особо крупных размерах. И на коврах заметно. А про мебель уж и говорить нечего. Понятно, почему губернатор в первых рядах борцов за культурную автономию (а между строк читай- независимость). Пока над тобой небезызвестным мечом нависает имперская безопасность, нет-нет, а будешь опасаться слишком уж явно казенные средства в свой карман перекладывать. Глядишь, и отвечать придется. А раз ты глава свежепровозглашонного государства — то и спросу с тебя никакого.

Лица встречных чиновников тоже говорят о многом. В первую очередь об экспериментах какого-то спятившего учёного по оживлению заспиртованных уродов из столичных музеев. Похоже, в основном из того отдела, где анацефалы хранятся. Как ни странно, опыты частично удались. Двигательный и хватательный рефлексы развились даже чрезмерно. Остальные так и остались на зачаточном уровне.

Марина демонстративно, аж челюсти хрустят, зевает. Со скуки разглядывает висящий в приёмной губернатора портрет императорской фамилии. Исполненная известным художником копия одной довольно много публиковавшейся где надо и не надо, кажется ещё довоенной протокольной фотографии.

Тоже мне, святое семейство, блин. Сейчас человек даже с самой богатой фантазией не сможет провести параллели между ней самой и кем-либо из лиц, изображённых на картине. Однако, вот она там, присутствует. Как часто бывает, на подобных произведениях, «августейших» детей изображают почти взрослыми. Ну, Софи — то ладно, на подобный портретик не обидится, ибо выполнен далеко не бездарно.

Но дата в углу картины стоит. Семь лет назад. И двадцатилетняя Марина, изображённая на картине — плод буйной фантазии художника. А у не живописной Марины чуть ли не болезненная страсть к критике всего и вся. Произведение само напрашивается. Ну не красавица она, и никогда не была. А в ту что на картине влюбиться с первого взгляда можно. Она-то на этакое эфемерно — воздушное существо не походила никогда. Тут только крылышек, нимба и полупрозрачных одежд не хватает! (Вот бы здорово она смотрелась в полупрозрачном! С её-то мускулами, шрамами да татуировками!) Воплощение красоты, женственности и прочих положительных качеств. Которых не имеется.

Оригинал с интересом продолжает разглядывать копию. Так. К телосложению тоже масса претензий. Худенькой отродясь не бывала. Платьев такого покроя не носила. Мать твою, за коим столько драгоценностей на различных частях тела намалевано? Чуть ли не половина фамильных бриллиантов. И что за причёску соорудил? Ладно, хоть с цветом волос не напутал. Сединой, правда, разбавить забыл.

Столик вот нарисован неплохой. Вроде, даже такой видала. Только почему на нем пивной банки не стоит?

Продолжим хамить.

Хотя на ней парадная форма, но в кармане — банка с пивом. Вытащила. Откупорила. Нарочно шумно глотнула. Намеренно рыгнула. И вновь уставилась на картину, спиной ощущая плохо скрываемую ненависть секретарши, охранников, да и прочих посетителей приёмной.

Ничего, у Марины на случай чего ещё фляжка есть. С соркапятиградусной.

Охранники, кажется, уже булькают. Бить их сразу, или погодить немного? «Так. Ещё чуть-чуть, и буду бить. — думает Марина, — Или нет, лучше объявлю, кто я. И тогда их всех, включая губернатора, качественно изобьют совсем в другом месте. Отлупят во всех смыслах. Некоторых селёдкообразных не только отлупят. Ну, для неё это самое «не только» считай и так вторая специальность. Хорошо, что я сегодня добрая…»

Так. Пивко кончилось. Настроение у Марины не улучшилось.

Она разворачивается к собравшимся, прикидывая, кого за пивом послать. Или просто их всех послать, отправив потом с вокзала виртуозно — хамскую телеграмму о своём визите? После нескольких секунд раздумий всё-таки посылает. Смятую пивную банку в свободный полёт. Аэродром приземления — корзина под столом секретарши. Посадка прошла неудачно.

Ента красотка с ногами жирафы, глазами копченой рыбины и мозгами породистой коровы её испепелить взглядом пытается. Безуспешно. Охранники все вчетвером загородили дверь. Ну прямо футболисты перед штрафным ударом. Забить им что ли?

Это ордена и нашивки за ранения их держат. Вежливо выгнать не могут, а силой — бояться. Как чуют, её не трогай, и она никого трогать не будет. Во всяком случае, ещё какое-то время. А дальше…

Ладно, ждать надоело. Вразвалочку подошла к столу. Оперлась. У охранников руки тянуться у кого в штаны, у кого за отворот, у кого ещё куда. Марина дыхнула перегаром. Эта сельде-вобла впечаталась в спинку кресла. Марина ещё с пол минуты поотравляла атмосферу, а затем грохнула локтем по столешнице. На запястье блеснул браслет полноправного члена Великого Дома.

Сельдя присмотрелась…

Интересное это зрелище, рыбьи пляски. Интересно, можно ли установить рекорд по умению заставлять людей менять мнение о себе? Если что, то Марина первая.

До чего же тошнит от насквозь фальшивых казенных улыбок, нарисовавшихся вдруг на холопьих рожах! Двери местного властелина распахиваются как по волшебству.

Кабинет способен поразить воображение. Только вот Марина знавала апартаменты и пороскошнее. Хотя, если честно… У императора если и лучше, то ненамного. Дорогая антикварная и довольно безвкусная мебель, старинные картины, явно приобретенный из-за массивных золоченых рам. Карты, правда, нет. Но портреты их величеств, их высочеств и прочих членов дома присутствуют. Небездарным живописцем выполненные. Себя краем глаза заметила, но всматриваться не стала. Всё равно не похоже.

Даже стены деревянным панелями отделаны. Прям как у Самого. Сам-то правда хотя в быту и не аскет, как-то раз смету на перестройку одного из дворцов прочёл. Долго и весьма нелитературно ругался. И в мусорную корзину смету отправил. В такое непростое время тратить чудовищные деньги на ненужную в общем-то роскошь император постеснялся. А дворец вместо ремонта просто закрыл, да охрану поставил. Так дешевле. Ну, как говорится, что не позволено Юпитеру, то позволено быку.

А ковер-то на полу — из мирренских колоний. Вещица просто до безобразия дорогая. Да ещё и в военное время, ибо ковёр производит впечатление откровенно новенького. Опять же вопрос — а на какие шиши? Империя у нас конечно, не бедная. Но вовсе и не настолько богатая, чтобы в разгар войны в провинции дворцовые интерьеры сооружать. Или же это деятель того разряда, которые вечно государственный карман со своим собственным путают? Интересно только, где таких деятелей больше? В столице или на местах? Жаль, официальной статистикой не поинтересовалась. Ну, Кэрдин, жди телеги. А как получишь — шли ревизию. Хотя с другой стороны. Дятлы тут неизбежно должны быть. Не может их не быть, в таком-то неспокойном регионе, да при таком вот губернаторе.

А вот и он сам. Чуть за стоящее посреди кабинета чучело не приняла.

Тоже экспонат из столичного музея удравший. Только на этот раз из запасников зоологического. Пьяные таксидермисты небось развлекались, да из частей хорька, свиньи и кажется, макаки, сшили вот такое. А оно взяло и ожило. Ходить на двух ногах, разговаривать и одеваться научилось. Только вот качества прародителей все при нем остались.

С подчиненными свинья, перед начальством хорек, а по сравнению с нормальными людьми — макака.

А так если не вглядываться, губернатор внешне типичный государственный чиновник. Даже в полувоенной форме без знаков различия, но с парой каких-то значков. Вроде как ходячий пропагандистский лозунг. Тоже мол, на оборону работаю. В поте лица, можно сказать. Решил наверняка, что Марина сюда явилась за очередной долей внимания официальных лиц. А то есть некоторые герои войны… фамилии называть не будем, орденов до пупа и ниже. Разъезжают по тылам с пропагандистскими компаниями да облигациями оборонных займов. Её за такую похоже и приняли.

С казенным радушие в голосе интересуется.

— С кем имею честь беседовать, миледи.

«Миледи» вздохнула, так чтобы точно почувствовали и прочувствовали исходящие от неё ароматы. Благо с дороги помыться не успела, а день жаркий.

— Я высокородная владетельная госпожа, принадлежащая к Великому Дому и принятая при дворе. Так что настоятельно рекомендую быть повежливее. На первый раз я так и быть готова простить тупость и невежество мужланов из вашей обслуги. Но на будущее… — она говорит с рафинированным столичным выговором. Так учили когда-то. А она ничего не забывает.

Губернатор вовсе не усомнился в её словах, степень казенного радушия на физиономии тут же увеличилась на несколько порядков. Хотя и почуял небось, как от неё разит. Ничего, такие хорькосвины к вони привычные.

— Могу ли я узнать ваш титул?

— Я путешествую инкогнито.

Понимающая улыбка в ответ. Этот тип явно размышляет, может ли новое знакомство быть чем-то полезным. Напрягай, напрягай извилины. Правила игры несомненно знаешь. И свои придумать явно не откажешься. Только играть по ним ещё не время. Ну, а я правил просто не признаю.

Ну опять невезуха! Поезд в этот отвратительный городок ушёл с утра. Попутных машин нет, и не предвидится. И ведь не далеко же! А в комендатуре её упорно уговаривают остаться на ночь.

— Дождитесь поезда. Не рискуйте зазря.

— А когда поезд будет?

— Завтра.

— А мне приказано прибыть на место сегодня.

— Объясните ситуацию. Никто из местных офицеров вас не упрекнет. Поймите же: в лесах опасно. Вы просто можете не доехать. В самом прямом смысле слова.

— Я тупостью не страдаю.

— Так. Мужик, куда направляешься?

Бурчит что-то похожее на название нужной Марине точки на карте.

— Ну, значит мне туда же. Поехали.

Очень похоже, что её мысленно похоронил. Да и себя заодно. Ну, Марина-то туда не спешу. У страха глаза велики. Не так уж и много народу пропало без вести, так сказать, за последний год.

Дорога проселочная. Лесочек сосновый. Даже птички поют. Мирный селянин на телеге едет. Пастораль! Только не все кто входит в этот лес, выйдут из него. Марина это знает. Кажется расслабленной и уставшей. Но на деле. Нет-нет да и мелькнут в зеленых глазах огоньки.

И то что надо, заметила. И не пожалела о подцепленной у разведчиков привычке таскать за голенищем револьвер. Пусть и старая конструкция, но в работе безотказен.

Лошади еле плетутся. Марина по-прежнему делает вид, что дремлет, на деле наблюдая из-под полу прикрытых век. Кто бы тут не шлялся, просто стрелять не станут. Рыбка слишком крупная. И сонная. Только вот не карп. А мурена. Хе-хе.

Словно прикорнула. А на деле свесившаяся рука прикрыла рукоять.

Всадник обогнал их. По кустам пыхтят трое. Думаете, майор спит? Уже награду небось поделили? За целого-то майора? Да ещё быть может, и живого. Да с орденами! Ща, козлы, майор объяснит за что ордена дадены!

— Стой! Кого везёшь?

Окрик явно в расчёте на то, что она обернётся. А то и с телеги свалится. А эти трое на неё и сиганут.

Марина кувыркнулась на землю, выхватывая из-за голенища револьвер. Эти придурки даже не удосужились снять с плеч винтовки. Тёпленькой решили взять!

Трах! Трах! Трах!

У одного дырка посредине лба. У второго и третьего аналогично.

Переворот. Как на стрельбище.

Всадник успел пальнуть. Облом! Щёку только обожгло. Передёрнуть затвор не успел.

Ещё два выстрела.

Валятся сражённые всадник и конь. Раненая лошадь пронзительно ржёт и дёргает ногами. Клячи храпят и пятятся. Их хозяин ещё не понял, что произошло.

Считанные разы успело стукнуть сердце, а несколько жизней оборваны.

Марина резко вскакивает. Нарочито медленно заряжает револьвер. Неторопливо обходит телегу и двумя выстрелами добивает раненого коня. Револьвер возвращается на свое законное место.

Развернулась, и с интересом уставилась на пребывающего в состоянии обалдения мужчину. Несколько секунд — и четыре трупа. Да ещё лошадь дохлая. Не у каждого нервы выдержат. Он откровенно боится стать пятым.

Крестьянин сидит, держась за вожжи словно утопающий за соломинку. От лесных он ещё надеялся уйти. От этой чокнутой уродины — нет.

Засунув револьвер обратно, Марина достает из кобуры на поясе пистолет и направляется к застреленной троице. Держит оружие так, что бы тот на телеге разглядел орден на рукояти. И сделал правильные выводы. Застреленные холодненькие. С гарантией. Одежда — у двоих — типично крестьянская, третий в офицерском френче и галифе. Ремни со стандартными подсумками. Сапоги у всех троих армейские. Убрала пистолет в кобуру, вытащила из-за другого голенища нож. Распорола на всех троих обувь. Вдруг еще подберет кто. А так — никому не достанется. Марина переворачивает тела и снимает с них винтовки и ремни с подсумками. У того во френче ещё и пистолет в кобуре. Как мило, мирренский! Здесь! Что за хрень тут творится? Отодрала у шапки на память самодельный символ веры. Закинула оружие и ремни с подсумками на телегу. А то мало ли кто подберёт. А четыре годных винтовки — слишком жирный презент лесным бандитам. Сдадим в местный арсенал. Под расписку. Пошуровала по карманам, да заплечным мешкам. Ничего интересного. Бумаг нет, курево поганое. У одного правда моток хорошей веревки и большой мешок нашелся, ну да майор в такой таре не нуждается. Вот только не понравилось — еды у них мало, топора, котелка или там лопатки ни у кого нет. А значит — не издалека они топали. Тут, в лесу у них лагерь. Хотя лагеря может, и нет, и это из соседней деревни мужички. Ну с этим-то пусть Особисты местные разбираются. Вчерашние «коллеги», так сказать.

— Трогаем! Что встал! Объехать можно.

Мужик живого покойника напоминает. Ненормальная майор уселась рядом с ним.

Марина наоборот заметно оживилась. Даже фляжку вытащила, и пару раз отхлебнула. Предложила мужику. Тот мотает головой. Ну и ладно, Марине больше достанется. Отхлебнула ещё пару раз.

Храбрился-храбрился, косился-косился и наконец промямлил:

— Высокородный сиятельный господин майор, спросить разрешите?

От интонации такой феодалом в худших традициях себя ощущаешь. Чуть не ответила «Что надо, презренный пес?». Хотя на деле за подобное обращение к не благородному уже при Дине I могли бы и язык вырвать. С точки зрения Черной Ведьмы, среди неблагородных, крестьянин стоял неизмеримо выше торговца и ростовщика, а уж по отношению к бродячему актеру земледелец выглядел чуть ли не главой великого дома. Ну да тут даже не времена Дины I, а как раз те, что лет за пятьсот до неё были.

— Спрашивай. Я сегодня добрая. Пока не очень пьяная.

— Премного извиняюсь; а сами-то вы кто будете? Ведь не простой господин майор.

— Ага. Жутко специальный. Императорские лесные патрули «Рыси ненормальные». Хребты ломаем только так. Человечину жрём сырую. Пьем только H2SO4. Слыхал про таких?

Мотает головой. С чего это побледнел так? Неужели и вправду думает, что у неё во фляжке серная кислота? Да нет, не похож он на знатока химических формул. C2H5OH и то вряд ли известно.

— Даже странно, — сказала Марина (ещё страннее было бы если крестьянин слышал про патрули, Марина их только что выдумала). Вытаскивает портсигар, закуривает. Вздыхает. Показывает мирренский орден на крышке.

— Наш герб. У всех такие. У меня-то простой, а у иных — из кожи. Человеческой. У живого со спины срезанной. А у иных ожерелья есть. Из ушек. Я правда, право на такое ещё не заработала. И ушки на память ещё резать нельзя. Только хрены с яйцами можно. Маленькая слишком. Вот подрасту…

Просто обворожительно улыбается. Только закрыв рот вспоминает, что оба клыка от природы несколько больше чем следует. В школе пытались дразнить вампиренышем — и были зверски биты. Кому-то даже швы на прокушенную шею пришлось накладывать. Как там папенькина канцелярия скандал замяла, ей было весьма малоинтересно. Кстати, под обворожительным глазиком сестренки лет десять назад красовался весьма неаппетитный синяк, полученный как раз за шуточки про оборотней.

Крестьянин судорожно сглотнул. Значит, зубки разглядел. Позеленел. Кажется, все съеденное за обедом просится наружу.

— А занимаетесь-то вы чем?

А сам того и гляди в лес сиганет. Только помнит — пульки намного быстрее бегают.

— Как чем? С вредителями лесного хозяйства боремся.

— Ну и как?

Марина оскалилась. Забавный коктейльчик — животный страх и детское любопытство в одном стакане. Зевает. Ей в прямом смысле в рот посмотрели.

— Помаленьку, как видишь.

Пару минут едут молча. Обед крестьянина все-таки решил выбираться наружу более традиционным путем.

— И у вас там все такие?

— Да нет. Не все. Я-то у них вроде малолетки необученной.

Как-то странно глянул. Небось представил, каковы не малолетки. Марина бы тоже очень хотела посмотреть.

— И много вас ещё пришлют?

«Обрадую- ка его. А то больно уж лень акты на покойников писать».

— Посчитали, и решили — одной меня вполне достаточно. У остальных дела поважнее есть. А тут и девчонка справится.

— Рыси. Вы говорите рыси. — он боязливо озирается. — И на гербе у вас кошка. Рысь. Почему вас так зовут, а? Не по-людски это как-то…

Ну, вот тебе и шуточки на тему мирренского геральдического котика типа лев горный безгривый. Дошутилась! Тут что, у народа с чувством юмора до такой степени проблемы?

Ну, так у их высочества проблемы те же самые.

— Ну, командир у нас, — она загадочно промолчала, — Ну, он вроде того… Ну, понимаешь меня. Того. — склоняется к уху и самым таинственным шепотом, — Оборотень!

— Понимаю… — побелев как мел выдавил мужчина, — Только он… Или…

— Не говорят об этом. Точно знает только он, — Марина поднимает палец кверху — и больше никто.

Пристально смотрит в лицо мужчины. Бледнеть дальше уже некуда, однако он умудряется.

— А ещё ваши здесь есть? Ну… ваши.

— Я младшая. Мне многого не говорят. Старший сам призовет если надо.

Крестьянин почему сделал защитный жест своей веры. Неужели в детскую сказочку про оборотней поверил? Блин, Маринка, в какой век-то тебя занесло! Почему-то вспомнился статья из старинного кодекса отдаленного предка: «За обвинение кого-либо доброй или худой славы в оборотничестве, насылании порчи, полете на метле, отнятии детородного органа путем колдовства, обвинитель да будет выдран кнутом на базарной площади, и да не будет ему больше веры ни в каком деле. Обвиненный же получит от него сто монет серебром за урон чести, тридцать — судья за отнятое время, да десять — палач, за работу».

Ну, да и здесь жить можно. Она с хрустом потягивается. Рысь — так рысь. Зеленоглазая. Жаль, серебро не в ходу.

— Мур — мур.

Защитные знаки уже не таясь сотворил. А потом из под одежды иконку вытаскивает, и вцепляется в неё. Тоже мне, последняя зашита от оборотня. Она ведь даже не серебряная.

Правда и Марина не оборотень.

Вот и городок показался. Напоминающая бидон фляжка опустела только наполовину. Приветливо улыбается табличка у обочины: «Мины!» Наблюдательные вышки торчат. У дороги блиндаж. Траншея. Танк посреди неё в капонире стоит. Антиквариат! Поперёк дороги — поднятый шлагбаум. Декоративный. И обмотанная колючей проволокой рогатка. Не декоративная.

Наконец-то до своего в доску родного железно-бардачного века доехала!

На КПП приезду нового офицера почему-то сильно удивились.

По городку едешь — вроде всё как в обычной провинции. Дома в основном деревянные. Заборы покосившееся. Собаки бегают. Свиньи в грязи валяются. Провинция и провинция. Только крыши домов поострее. И наличники на окнах другие.

Но люди не те. Одеты-то как и везде. Да лица какие-то не такие. И дело не в смуглости, южные грэды куда как смуглее. Взгляды какие-то не такие. Бегающие. Настороженные. Испуганные.

Да и солдаты. По одному ещё не видела. Всё по двое, по трое. Каждый с автоматом. Обязательно — запасной диск или сумка с обоймами.

Весело тут живут чувствуется. В других городах с оружием только патрули ходят, да и то не всегда.

А в остальном вроде всё нормально. Магазины госторговли работают. От торговых рядов красного кирпича остро несёт навозом. Только вот у входа в здание администрации — обложенные мешками спаренные пулемёты. Да и в углах здания амбразуры пробиты.

Прибыла значит. Легко спрыгнула с телеги, и как и полагается, отправилась доложить о прибытии командиру дивизии. Сегодня девятый день десятидневки, и в здании администрации никого не оказалось. Скучающий дежурный офицер сказал, где дом полковника. Живёт оказывается, в двух шагах от площади. Каким взглядом её проводили, Марине известно и так. Если не касаться рожи, то спереди и сзади у неё, как говорится, есть на что посмотреть. Только тот, кто засмотрится, с гарантией получит в глаз.

Заодно и осведомилась, куда можно сдать оружие. Переглянулись, и отправили в казармы одного из пехотных полков, 346-го, кажется. На месте оказался только начальник склада боепитания. Поинтересовался, откуда оружие. Марина мило улыбнувшись (у начсклада от такой «улыбочки» да запашка перегара лицо разнокалиберными пятнами пошло) ответила, что под кустиком нашла. Дополнительных вопросов не последовало. Получила расписку, и отправилась доложить о прибытии.

У ворот дома полковника обнаружились два зверообразных солдата явно местной наружности. То есть с ярко выраженными признаками дебильности не ясно в какой стадии.

С автоматами наперевес. Да ещё и со штыками. Как хотите, а автомат этой модели со штыком почему-то вечная тема фронтовых анекдотов.

Только кто здесь более анекдотичен — солдаты или их оружие — ещё вопрос. И большой. А так — ну полное «Моя твоя не понимать, отсюда не пускать».

Пропустили, увидав удостоверение. Даже попытались прочесть.

Однако, у дверей дома обнаружилось ещё двое. Внешне не столь зверообразные, как первая пара. Но чутьё Марине подсказывает — куда опаснее первых двух будут. Им удостоверения и предписания показалось мало. Не пропустили. Один остался, а второй ушёл в дом докладывать.

Обратно вылетел с такой скоростью что Марине захотелось повнимательнее осмотреть его пятую точку, на предмет обнаружения следа от ботинка командира дивизии. Ибо явно для придания такого ускорения использовался данный предмет.

Ускоренный охранник попытался добродушно оскалиться (малоуспешно) и распахнул дверь.

«В каждой голове свои тараканы, — думает Марина, — у полковника что паранойя?»

Обстановочка в доме не бедная, но такую себе считай каждый в таком звании может позволить. А он и не совсем полковник, а по занимаемому положению тянет на командующего второстепенного военного округа. Хотя это немного и перебор.

Вошла в кабинет, так сказать

На стенах — местные ковры ручной работы. На них висит несколько шашек, старинных ружей и пороховниц. Шашки и пороховницы — хоть в этнографический музей сдавай. С длинноствольными ружьями посложнее — стволы — местные, замки — грэдские. Получается наглядная иллюстрация теории о не перспективности традиционных культур в сравнении с индустриальными.

Напротив входа поверх ковра — щит с золотым узором. Слева от щита — бунчук — знак местного князька, справа — палаш в золотых ножнах с драгоценными камнями. Трофеи что ли?

— Приветствую вас майор, — раздается голос из-за спины.

Марина резко развернулась. Щёлкает каблуками, козырнула.

— Майор Херктерент. Назначена командиром отдельного танкового батальона. Прибыла для дальнейшего прохождения службы.

Примесь местной крови в полковнике чувствуется. А так — офицер как офицер. Среднего роста, сухощавый, полуседой. Взгляд вот довольно колючий и движения плавные. Как у рыси. Да и глаза словно кошачьи. Безрукавка из меха упомянутой киски на нем. Марина чуть качнулась, стремясь рассмотреть, не болтается ли сзади хвост.

Стремительно ощупал взглядом. Она к подобному уже привыкла. Но тут взгляд достоинства фигуры проигнорировал и задержался только на револьвере за голенищем. Неужто о пальбе уже успели доложить?

Во избежание вопросов, протянула пакет с документами. И только потом сообразила — по прочтении вопросы возникнут непременно. Ибо в пакете присутствует послужной список. А в графе о поощрениях там та-а-а-а-кое!

Смуглолицый полковник неестественно побледнел. Марина старательно делает вид, что ничего не замечает.

Словно невзначай спросила.

— Разрешите выйти?

— Идите.

За дверью обнаружилась вешалка. На ней и разместилась неуставная, но носимая всеми без исключения танкистами кожаная куртка.

А Марина снова входит. Хорошо, хоть полковник сидит. А не то упал бы непременно. Не у каждого маршала столько нагрудных знаков с большим содержанием драгоценных металлов. А уж среди женщин… Есть, правда одна, у которой не меньше. С длиннющими ногами, длинными волосами и многокилометровым языком, словно бритвами утыканном… Ну, да с ней тут вряд ли кто знаком. Если только на картинках стерву по прозвищу Катти Сарк видали.

— Извиняюсь за сцену у ворот. Офицер или солдат… из регулярных частей, — после паузы добавил он со значением, — может прийти ко мне в любое время. Охране было неизвестно о прибытии нового командира танкового батальона. А местные ко мне просто так прийти не могут. Я тут им власть, и относится они ко мне должны соответственно. Да и вы теперь тоже представитель местной власти. И держите себя соответственно.

— Это как? Отродясь в администраторах не хаживала.

— Очень просто. Вы — человек, местный — обезьяна. Не снял перед солдатом шапку — получил в обезьянью морду. Вот и всё. Просто и понятно, по-моему.

«Просто, как грабли. И далеко мы с этакой простотой уехали?»

— Лично мне кажется, что принимать командование батальоном вам не следует. Там сплошь разгильдяи, а не солдаты. А вы боевой офицер. Настоящий. А то присылают сюда обычно разнообразные помои. К тому же, на вас ещё и бронепоезд повесили. Ну, там-то команда приличная. Я предлагаю вам принять командование 346-м стрелковым полком. Оттуда командир перевёлся. А здесь пехота гораздо нужнее всего прочего. Неофициально, конечно, но у нас тут много что делается неофициально. Согласны?

— Нет. Никогда в пехоте не служила, а здесь не то место, где хорошо переучиваться. А что до разгильдяев. — Марина усмехнулась, — Я хоть маленькая, да удаленькая. Не захотят по-хорошему — будет по-плохому. И экскурсию в места зимней дислокации раков я вполне в состоянии организовать.

— Учтите, у вас в батальоне не солдаты, а жопы с ушами.

— Ничего, у нас говорят, через голову не доходит, дойдёт через это самое место.

— К тому же, не матчасть прислали, а неизвестно что. Ладно, хламом-то тоже можно воевать. Но не здесь же!

Тут в Марине взыграла профессиональная гордость.

— А какую же вам технику захотелось для противопартизанских действий? Да ещё при таком личном составе? Сверхтяжелый ТТ-18 что ли?

Танк этот в природе ещё не существует, и видела его Марина только на эскизах.

— Да зачем он тут нужен? Я же нового и не прошу. Наделали в середине войны… Видали небось «Трактор, возомнивший себя драконом»? На фронте их даже не применяли. Аэродромы они сейчас охраняют. А нам бы они так пригодились.

— Возможно, — соглашается Марина, подумав про себя: «А мужик-то ты с башкой».

Эти танки она видала, но под какую концепцию подобную машину создавали, понять не могла. Обозначался как лёгкий, по размерам лёгким и выглядит. Только простой формы корпус из девяностомиллиметровой брони сварен. Гусеницы широченные. Есть три модификации — одна с крошечной башенкой с двумя пулемётами, у другой башня значительно крупнее с короткоствольной пушкой. А третья модификация — учебная — ну просто песня, а не танк. Газогенераторная с огромной колонкой над моторным отсеком. Это просто супер. Танк на дровах! Прозвище машина получила из-за смотрового прибора водителя, позаимствованного с тяжелого танка. В лоб смотришь — и видя широченные гусеницы и смотровой прибор приходит на ум второе прозвище машины — «Драконий выкидыш».

Атаку «Драконов» этой чудо-машиной остановишь запросто: экипажи как увидят, так сразу со смеху передохнут.

Сначала Марина считала, что создание и серийное производство подобных машин в разгар войны — это чуть ли не сознательное вредительство и сознательное разбазаривание казённых средств. Теперь же пришла к выводу — у нас всё как всегда. Создать можем — правильно использовать не умеем. В местных условиях эта «Тяжёлая Танкетка» оказалась бы идеальной машиной. Танк для противопартизанских акций.

А так — что же ей подсунули? Наверняка то, что миррены не пережгли в первых сражениях. То есть в лучшем случае всё предельно изношенное.

— Как хотите. Если что — место 346 комполка пока свободно.

— В любом случае, не пойму, что вы здесь делаете. Это просто расточительно использовать здесь подобные вам кадры. Ерунда какая-то получается.

— Я добровольно сюда ехать вызвалась. А бардак у нас — всепроникающее явление.

— Не понимаю. Вы же далеко не из тех восторженных щенков, рвущихся выполнять священный долг. Характеристика отличная. Может вас здесь просто спрятать хотят от глаз подальше?

— Люди уже давно перестали понимать мотивы моих поступков. Может, я и туз, но исключительно в своей собственной колоде.

Прямо от полковника отправилась доложиться особистам. Заранее настраивая себя на ссору, а то и драку. Скольким людям эти дармоеды жизнь испоганили, а ей не смогут по определению. Вот за всех в рожу и плюнет. И пусть только что-нибудь вякнуть попробуют. Мигом аргументом в виде браслета и удостоверением за подписью Кэрдин их по стойке смирно, или в другую какую-нибудь интересную позу поставим.

Когда вошла, они уже и стояли. И как ни смешно, как раз по стойке смирно.

Ничего не оставалось делать, как сказать «Вольно».

Обычно любой капитан безопасности нагл настолько, что не боится армейского полковника, а тем более майора-танкиста. А здесь что-то противоестественное.

— Какие будут приказания? — с мастерски изображенной казенной радостью бодро пролаял капитан особистов.

Марина с полминуты погрелась в лучах славы. Особисты навытяжку перед тобой! Сладкий сон любого армейца! А Марина продолжает считать себя именно армейцем.

Но звездные полминуты прошли, и пришло осознание ситуации:

Наивная девочка, ты что забыла, где живешь? Они же по определению обязаны знать кто ты такая. Бумаги с красным штампом даже такие тупицы всегда читают. А Кэрдин в документе такое прописала! Наблюдатель с правом вмешательства из пятого отдела! М-да, а ведь наблюдатель с правом вмешательства для них пострашнее лесного пожара будет. Вроде офицер как офицер, ходит, служит, только имеет право с твоим непосредственным начальством непосредственно сносится, и любое твое распоряжение может отменить. А тебе только о его существовании известно, и больше ни о чем.

Пора бы и поглядеть, что вверенные части представляют. Если их уже так рекламировали, то что же они представляют на самом деле? Почему-то вспомнилась старая шуточка: у мирренского шпиона спрашивают: какие в грэдской армии самые страшные части? А тот отвечает: Стройбатовцы. Просто звери. Им даже оружия не выдают.

Тут что, тоже зверьё из этого анекдота?

Как и предполагала танки — словно из антикварного салона. Половину Марина только на картинках и видела, и думала, что в армии их давным — давно уже нет. Другие видала только в учебке. Общее впечатление — везли утиль на переплавку, да адресом ошиблись, сюда вот завезли. Ну, вообще-то комплектовать танковый батальон настолько разнотипными машинами — почти верх идиотизма. Начать, видимо, стоит с того, что чуток поприличнее: была лет за десять до войны такая концепция пехотного танка с толстой бронёй, маленькой скоростью и вооружением из двух пушек — противотанковой 50-мм в башне, и 75-мм, предназначенной в основном для действий против пехоты и лёгких укреплений — в корпусе. Концепцию, кажется стянули из того мира. Чертежи этой машины, похоже, тоже. Звалась сия машина в девичестве, француженкой В-1 ter. Здесь она официально зовется ТТ-8, но танкисты её оригинальным именем называют. Тяжеловесно выглядит машина. Ходовая часть вся фальшбортом прикрыта, из катков только звёздочку сзади видать. Башню, впрочем грэды сами спроектировали, и если сравнивать с оригиналом, то довольно неплохо, ибо у французов командир по совместительству и за наводчика с заряжающим отдувался. А здесь башня трёхместная. И грэдская 50-мм Т-16 все-таки не французская SA-35. Трофейные машины в другом мире немцы потом в огнемётные переделывали, огнемёт вместо переднего орудия ставили. Здесь тоже до подобного додумались. И экипаж машины теперь шесть человек Сколько их точно построили здесь, Марина не знает. А на неё смотрят десять подобных машин. Семь с пушками, три с огнемётами. То есть, стандартная рота тяжёлых танков.

И нравится Марине машина, несмотря на устарелость конструкции. Проста и надёжна. И не лишена какого-то своеобразного изящества. Пусть и тяжеловесно выглядит машина. А всё равно красива.

Продолжим осмотр. «Виккерс» — шеститонный грэды тоже не поленились свиснуть, правда в облике одного из его советских собратьев — Т-26 обр. 1937. Вроде как дёшево и сердито. Его-то почему-то содрали один к одному. И название оставили прежним, как был Т-26, так Т-26 и остался, только теперь не образца 1937, а просто 937. А сейчас на дворе, кстати говоря, уже 955. Даже фары боевого света над пушкой установить не поленились. Всё бы ничего, но с начала войны уже почти восемь лет прошло, и на фоне семидесятитонных гигантов эти танки смотрятся не очень, мягко говоря. Конечно, здесь не фронт, но броня-то этих машин изредка даже бронебойной винтовочной пулей пробивается, а противотанковое ружье из такой машины заправский дуршлаг сделает (чем мирены в свое время занимались, и весьма активно). Правда, здесь- то варианты поздние, и везде где только можно дополнительная броня наварена. Таких машин штук двадцать, и видно, что экранировка вся на разных заводах производилась. На одном башня словно распухла — такую вот дополнительную броню сделали. Один из Т-26 если так можно выразиться, редкий. Из верхнего переднего листа корпуса ствол огнемёта торчит. Экранировка на нём — по полной программе, и на корпусе, и на башне. Всё бы хорошо, но двигатель-то прежний, и подвижность машины в результате снизилась довольно сильно. Если она вообще передвигаться способна. Ибо тут явно половина, а то и больше машин давным-давно утратили способность к передвижению. Две никуда ни поедут по причине отсутствия гусениц. На одной левой, на другой, словно в насмешку правой. Между ними расположилась машина вообще без гусениц. К танку прилагается устроившаяся на люке трансмиссии пятнистая кошка.

Сонно взглянув на Марину, кисаня тут же подпрыгнула, выгнула спину, зашипела и ретировалась под танк. Как прознала, что в период проблем со снабжением на Пятнадцатом фронте Марина с экипажем нескольких её сородичей слопали. В виде жаркого и супа. При наличии большого количества соли было даже почти вкусно. С той поры у Марины к кошачьим нежное, можно сказать даже трепетное отношение. Особенно к их ливеру. Впрочем, попадись тогда кто из снабженцев, она бы его тоже слопала. Только не в виде жаркого или супа, а прямо так. Живьем.

А то миррены как знали и орали в громкоговорители да ещё и на великолепном грэдском: «Что у вас на обед? Вода из супа, да суп из воды? Переходите к нам. У нас тепло и сытно. Подают паштет из цыплячьей печени, устриц, консервированные ананасы, вино лучших виноградников, поискать так и марочные коньяки найдутся.

Кормить вас будем не хуже. Мир измученной родине! Штыки в землю!»

Отвечали в основном минометчики. Ибо только мин и было от пуза.

Марина с экипажем сидели под танком. Доедали свежепойманную кошку. Голодали все, но они оказались наименее брезгливыми. Правда, ночью приползли разведчики. Притащили языка, и несколько банок консервированных ананасов. За «языком» вскоре явились Особисты. Смотрели на них без особой симпатии, но и без былого раздражения. Сошел с них жирок. Такие же морды худые.

Но на удачное окончание дела их не пригласили.

На своем веку Марина повидала немало шикарных обедов и ужинов. Но отложился в памяти только этот. Под замаскированным танком, с мирренским брехуном в качестве музыкального сопровождения, жарком из кошки, консервированными ананасами и неразведенным спиртом, добытом неизвестно где вороватым башнером… Или это он спирт притащил… Тот лейтенант из второй роты по прозвищу «милорд»…

А Марину за глаза звали «миледи», хотя пила, много купила и выражалась так — артиллерийским лошадям (тем, которых ещё не съели) плохо становилось…

Мотнула головой прогоняя воспоминания. Память не убьешь, даже если захочешь. Убит под Ан'д Аром милорд. Убит, так и не узнав что не одна принцесса уже у него, а две… Хотя знал уже, что ты Еггт. У Еггта первый ребенок всегда девочка. Не разводи сопли! Мать-то из тебя все равно хреноватая. Миледи!

Кое на что походила только машина, которую Марина без колебаний решила присвоить себе. Этот-то танк без вопросов можно назвать тяжёлым. Хотя машина и типичный продукт военного времени. Несколько лет назад на фронте появились мирренские «Драконы», и у до этого практически неуязвимых грэдских ТТ-12 сразу же начались серьёзные проблемы. Против толстенной драконьей шкуры их пушки были совершенно неэффективны. Разрабатывать новую башню для и без того порядком перетяжелённого шасси сочли нецелесообразным. Новые разработки у грэдов разумеется, имелись, но для запуска их в серийное производство требовалось время. В результате появилось это. Стандартное шасси ТТ-12 удлинили на три катка. Поверх водрузили спешно разработанную башню. То что спешили, хорошо заметно — хотя броня на башне под 150-мм, но стенки прямые, да и башня положенный на бок параллелепипед здорово напоминает. Но зато в неё удалось запихнуть 190-мм гаубицу… Скорострельность сего сооружения оставляет желать лучшего, но снаряды весом в полцентнера в клочья разносят любой бронеобъект. Включая «Дракона». Зовется сие чудище ТТ-14.

В любом случае, создание этой машиной было вынужденной мерой. Выпуск их продолжался всего месяца четыре, параллельно велась подготовка к запуску в серийное производство нового толстобронного монстра.

Им стал знаменитый ТТ-16, известный в войсках под прозвищем «Драконоубийца». На таких Марина в своё время и воевала. На нём же и горела. А скоро на полях сражений появятся сверхтяжёлые ТТ-18. Драконоводы, правда, тоже без дела не сидят…

А немногие уцелевшие на фронте ТТ-14 передали в учебные части. Марина на нём и училась, и эту машину она знает, что называется, до последнего винтика. К тому же этот танк явно командирский, раз из корпуса торчат две длиннющих антенны. «Интересно, местное воинство рации поломало, или нет ещё? " — подумала Марина.

Впрочем, давать подобному личному составу что-либо стоящее тоже слишком расточительно.

Лично Марине очень хотелось бы знать, какая вумная голова таким образом укомплектовывал батальон. Даже небезызвестная троица из басни про воз с поклажей на этом фоне выглядели просто образцом сбалансированности и слаженности действий. Особенно забавно смотрелся гигантский ТТ-14 и два стоявшие по бокам от него Т-26. Они казались просто игрушечными на фоне этого монстра.

А ведь снабжение подобной части всем необходимым — буквально кошмар для любого завскладом. (Хотя завскладами кошмары и сами по себе) Т-26 неженки, кушают только деликатесы — высокооктановый бензинчик. В-1 и ТТ-14, попроще, потребляют исключительно соляру. Снарядики требуются не абы какие. С ними как с косметикой в сумочке у раскрасавицы-сестренки. И тушь для век совсем не тоже, что туш для ресниц. Вот и от Т-26 снаряды B-1 не годятся. А со снарядами для B-1 ещё хуже чем с помадами разнообразными. Вроде как с блеском для вечера, матовые для утра, ещё какие-то водостойкие, а какие-то нет… Бронебойные, кумулятивные, фугасные, дымовые. И смотри чтобы вместо обр. 944 обр. 937 не подсунули. А то он того. С чувствительной ко… Тьфу ты, блин. В казенник не лезет.

И запчасти нужны. А все части в этом регионе снабжаются по остаточному принципу. И что-то в этом нечисто, ибо не настолько большое количество материально-технических средств необходимо этим частям. А говорят, что ничего нет. Ой, не вериться!

Интерес к боевой технике у Марины пробудился после того самого официального визита. А технической литературы в императорской библиотеке масса. Да и в школьной хватало. Как отечественной, так и импортной, в том числе и из другого мира. Память у Марины великолепная, и читает она быстро. Так что характеристики всей наземной боевой техники за последние двадцать лет ей прекрасно известны. И неважно, откуда эта техника родом.

А сам личный состав ещё не в полной мере отошёл от шока, вызванного появлением подобного нового командира. У полковника и то орденов меньше, чем у их нового командира. А у неё не просто ордена, у неё звезды. Почти немыслимая даже на фронте награда. Да портреты таких людей в газетах печатают, а за две вообще положено памятники при жизни ставить. Хотя чаще получается посмертно.

А она здесь как-то оказалась. К тому же, звёзды звёздами, но она ведь ещё и женщина. Многие уверены, что их в танковых войсках вообще нет. Да вот опровержение появилось, да ещё какое!

Танкисты стоят у своих машин. Первый в ряду — Т-26. Три танкиста… Вчера приняли на троих. Можно не сомневаться. Ладно, хоть не шатаются. Следующая троица… М-да, похоже, вчера принимали на шестерых. Если не больше.

Только как же они умудрились гусеницы пропить?

Ребятки, жрите хоть денатурат, хоть на четвереньках ползайте, но машины в скотском состоянии Марина больше держать не позволит.

— Так, сержант, говорите не заведётся? — она хитро прищуривается. Тот самый Т-26 с огнемётом имеется ввиду. Сам-то огнемёт и пушка во вполне нормальном состоянии, двигатель же совершенно не вызывает положительных эмоций.

— Так точно!

— А я говорю, заведётся!

— Никак нет! Сломано. Запчастей нет. И машину вообще надо списать, только вот возни с бумагами много, одних актов пять штук.

— Так рано машину ещё списывать. Она почти исправна.

Послышались неуверенные смешки.

— Разговорчики в строю! А чем просто так болтать, сержант, давайте лучше поспорим. Я ставлю свой водочный паёк за месяц, что чрез пятнадцать минут этот танк поедет, вы — что останется стоять.

Видно было, что сержант считал три с лишним литра водки уже своими, однако сказал:

— А если узнают о таком споре. Не положено ведь это!

— От кого узнают? Точно не от меня!

На том и порешили.

Прошло тринадцать минут двадцать секунд (специально время засекали). Танк выплюнул облако чёрного дыма из выхлопной трубы, над двигателем тоже поднялся дымок.

— Ща рванёт, — прокомментировал кто-то.

Машина дёрнулась, совершенно ненормально взревела, но всё-таки тронулся с места и выехала из-под навеса. За рычагами сидит Марина. Сержант выглядит довольно глупо. Рыбу, лежащую на берегу в жаркий летний день, он сейчас весьма и весьма напоминает. По крайней мере, рот так же закрыть не может и глаза бестолково выпучил. Ну, не он один выглядит подобным образом. Точнее, почти все, словно после шашки динамита в глубокой заводи, рыбоньки мои. Сейчас я вас…

Танк-то этот последний раз ездил года два назад. Марина не знала, но им-то прекрасно известно. Устроили проверку. И на свою голову, похоже, ибо ненормальный майор обо всём догадалась.

Выбравшись из танка, и налюбовавшись в пребывающий в состоянии обалдения, строй, она сказала.

— Двигатели перебрать, заменить что велела. Сроку — сутки. Не справитесь — пеняйте на себя. Я шутить не умею. А то и сами распустились, и машины запустили. Не солдаты, а чёрт знает что. Но кое-что из вас сделать все-таки можно. Раз уж меня сюда послали.

Кстати, увижу кого-нибудь завтра в подобном виде — будет ему очень не весело. У меня с чувством юмора большие проблемы, так что проявлю полную власть. Это моё первое и последнее предупреждение. Разберусь как положено, и накажу, кого попало. А если не справитесь — вытаскивает из кармана специально прихваченный для подобной агитки гвоздик. Очень длинный и толстый. Поднимет так чтобы все видели. И с милейшей улыбочкой завязывает узлом.

— Свободны! А вас, сержант, я попрошу остаться…

Гвоздик подобрали. Безуспешно пытались разогнуть. Кажется, предстоит веселенькая ночка, связанная с переборкой двигателей и наборкой траков.

А трём литрам водки пропасть тоже будет не суждено. О них Марина позаботится. Лично. Она почти не пьянеет, и выпить весьма любит. Но стороны пьяной выглядит только когда пьет в компании Сордара. Еггтовской стойкости у адмирала нет. Есть своя собственная. Плюс профессиональная.

Заглянула в отведенный ей казенный домик. Крыша не течет, сухо, тараканов с клопами вроде бы нет, гвоздик для куртки имеется, стаканы тоже нашлись. А что ещё надо?

Ближе к вечеру (и концу половины… или всё-таки меньше выигрыша) в гости заглянул полковник.

— Чем занимались, майор? Каковы впечатления?

— Знакомилась с личным составом вверенного мне подразделения! Впечатлений масса!

Отрапортовала бодро. Ну просто, ни в одном глазу. Никто ничего, а она уже набраться успела. И крепко. Но мозги ясные.

— Решили их с песочком продраить? Задумка неплохая. Только видимо, бесполезная… Сами понимаете, какой здесь контингент. Но я вообще-то к вам по другому вопросу. Вас сюда мужик из этого города вёз, с окраины?

— Так точно.

— Ну, так вот, является он в особый отдел белый как снег, и просит его посадить, ибо теперь ему, после того как бабе-офицеру помогал лесных убивать, в тюрьме куда спокойнее, чем на воле. Да и семью заодно просил задержать как бандпособников. Боится за них очень. Наши сначала ничего не поняли. Но буквально час назад привезли четверых застреленных бандитов. Да из сорок шестого доложили о сдаче вами винтовок. Не часто я видал тех, кто так метко стреляют. Очень нечасто.

Марина пожимает плечами. Лавры снайпера приелись ещё на фронте.

— Я действительно метко стреляю.

«Даже сейчас» — подумала она.

— А вам известно, что с вами было, если бы вы стреляли не столь метко?

— Скорее всего, на моих же кишках повесили бы. — радостно сообщила она.

Полковник как-то странно взглянул на неё, словно соображая, она настолько смелая, или настолько глупая. Или же вовсе ненормальная. А может, просто принюхиваясь, насколько пьяная.

— Странный вы человек, майор, я вас вот ещё полных суток не знаю, и за это время уже две истории с вашим участием произошло.

Марина самодовольно ухмыляется.

— Я в известном смысле историческая личность. Где не появлюсь — там истории с моим участием.

Тот даже не усмехнулся. Авторство фразы ему неизвестно.

— Сколько вам лет? Я читал ваши бумаги, но по-моему, в канцелярии допустили ошибку.

Хм. Мелочь, а приятно. Думает, что там лет на пятнадцать, а то и на двадцать ошиблись.

— А какой год там указан? Впрочем, и так догадываюсь, и могу вас уверить, мне действительно, столько лет, сколько там написано, хотя это и неприлично, спрашивать женщину о возрасте. — говорит Марина, думая при этом: «Что я несу? Точно, пить меньше надо! Кокетка неопохмеленная!»

— А у вас два высших ордена, и вы уже майор. Всё готово для старта бешеной карьеры. Только здесь-то вы что делаете? Тут ведь карьеру не сделаешь, даже если очень захочешь. За какие такие подвиги вас сюда направили? Да ещё из столицы, и при этом с великолепной характеристикой за подписью самого министра. Вы оказывается, ещё и в безопасности служили, и обратно в армию перевелись. Или вас… перевели за что-то, что лучше не афишировать. Меня, между прочим, вчера посетили особисты и показали письмо без грифа, в котором сказано, что с вами надо быть очень осторожным, и не подвергать вас особой опасности. Однако, опасности вас сами находят. Ко всему прочему, мне предписано относится к вам как ко второму после себя офицеру в дивизии. В общем, я пришёл к выводу, что вы вовсе не та, про которую написано в документах. Другого полёта вы птица. И явно из высших сфер…

Марина скучными глазами посмотрела на полковника. Ну не сохранишь инкогнито, как не пытайся. Вечно-то ей во всё влезть надо.

— Может так, а может, и нет. А сюда я вообще-то добровольно вызвалась ехать. А что до того, что про меня наговорили особисты — я майор Херктерент. И точка. И относится ко мне я прошу именно как к майору. К тому же, в столице считают, что местные особисты — откровенные бездельники.

— Так гнали бы их в три шеи. — похоже полковник о них такого же мнения.

— А вместо них других таких же?

— Шлите нормальных.

— А где их взять-то, нормальных? Спроваживают сюда чёрт знает кого, да ещё каких-то дел требуют. Разве не так?

— Да так всё.

Утром снова явилась к полковнику. Голова абсолютно свежая.

— С командой бронепоезда уже познакомились? Их ведь тоже вам подчинили.

— Никак нет. Ещё не знакома. А что в них есть что-то особенное?

— Да как вам сказать, в принципе есть, состав конечно староватый, но команд крепкая, из фронтовиков. И в этом и проблема.

— Простите, не поняла.

— Их всех перевели сюда с фронта. Какой-то они там коллективный дебош устроили когда на ремонте были. Месяца четыре назад это было… Перед этим их прежнего командира в бою убило. Ну, вот и справили поминки… Их всех сюда и перевели. В наказание. И в этом проблема.

— Не уловила.

— Вы здесь человек новый. Этого так сразу не понять. В общем, у нас здесь много солдат, и даже некоторые офицеры из местных. С моей колокольни, больше как на чистку выгребных ям, местные солдаты не годятся.

Марина промолчала. Смугловатый и чёрноглазый полковник явно имел одним из родителей местного уроженца. Это не комплимент и не осуждение, это констатация факта, только на какую полочку положить этот факт Марина ещё совершенно не решила. Полугрэд полковник махровый грэдский националист. И националист искренний. А он между тем продолжает.

— Но трений между ними и грэдами удаётся пока избегать. Во всех частях личный состав неоднороден. Это специально делается когда пополнение приходит. Землячеств быть не должно, ибо в сложившейся ситуации это просто опасно. Однако, они есть. И бронепоезд этот лишнее тому подтверждение. Они давно вместе воюют. Команда спаянная, и все явно из городских, образованные там все, по крайней мере, относительно местных, и они почти все грэды. И… В общем не любят их солдаты из всех прочих частей. И грэды, и местные. Эксцессы были. Местных они откровенно презирают, называют их всех «поленьями". Командир упёрся, своих наказывать не даёт. То есть не командир, а исполняющий обязанности, старлей, командир второй бронеплощадки. Их тут кстати прозвали «Хужбудэт». - сказано по-грэдски, но с сильным местным акцентом, звучит довольно забавно, — Так и говорят в одно слово.

Впрочем, вы, возможно и произведёте на них впечатление… Тем более, — он словно хотел что-то добавить, потом замолчал на несколько секунд и закончил, — но не будем об этом. Сами скажут, если сочтут нужным.

«Ну и бардак же здесь, — думает Марина, — командир собственных подчинённых боится больше чем бандитов! Ничего, у меня попляшете. Вприсядку!»

В принципе, стандартный бронепоезд. Четыре площадки, посредине между ними бронированный локомотив, платформы с бронированными бортами, одна для перевозки танка приспособленная, да чёрный паровоз. На соседнем пути, похоже, всё остальное хозяйство стоит: теплушки, штабной вагон, цистерны, мастерская, платформы с рельсами и прочим хозяйством. Штатный броневичок со скатами вместо колёс тоже в наличии. Площадки, действительно, старые. Довоенные ещё. Две граненые башни на каждой. Да и сами какие-то… в заклёпках все. Торчат из них 75-мм, лет за десять до рождения Марины на вооружение принятые. Сейчас-то в основном на поезда танковые башни ставят. И дешевле, и эффективнее. Посредине — командирская рубка, за ней — выдвижная зенитная пулемётная установка в четыре ствола. Хм, понятно конечно, что лет десять, а то и пятнадцать назад, из этого устройства стрелять по самолётам вполне можно было. И даже, попадать. А сейчас — дохлый номер. Но её-то зачем оставили, для поднятия боевого духа, что ли? Сняли бы лучше, а на её место миномёт бы всунули, даже 120-мм вполне влезет. Авиации-то здесь у противника нет.

Из бортов бронеплощадки выглядывают ещё несколько пулемётов.

А на второй бронеплощадке кто-то рационализаторством занимался. Установку сняли, а вместо неё 23-мм зенитку установили. Внутрь она, конечно уже не убирается, но хоть что-то на ПВО похожее. Вот заодно, и следы ремонта налицо. Пробоины на первой башне заваренные… На рубке тоже… Мама дорогая, а что это из второй башни высунулось? Да и саму башню явно заново сделали. Судя по дульному тормозу характерной формы — мирренская 75-мм дивизионная пушка. Захватили их вроде порядком в начале войны, да под свой боеприпас расточили казённую часть. Только вот неужели в ремонтных мастерских ничего другого не нашлось? Эти ведь пушки подвыбило крепко за столько-то лет войны. И вот нате!

Ну, хоть локомотив вполне приличный. Типа ВВ-24 колёсная формула 0-6-0 надёжный локомотив, специально разработан, что бы на бронепоездах использоваться. Ходит хоть на дровах, хоть на угле, хоть вообще на всём, что гореть в состоянии. Кабина машиниста специально очень просторную сделана, ибо там ещё рубка командира бронепоезда находится. Локомотив вполне нормально переносит тот ненормальный режим движения, в котором бронепоезд бой ведёт: то резко вперёд, то резко назад, то стоп, то опять вперёд или назад с той или иной скоростью. Впрочем, при передвижении вне боя ни один нормальный командир бронированный локомотив использовать не будет. Всё время его гонять — быстро из строя выйдет. Бронепоезд из одного места в другое перегонять — так для этого в состав каждого небронированный локомотив включен. Его обычно чёрным называют.

Броню тендера тоже нарастили, и из щелей толстые дула пулемётов с водяным охлаждением торчат. Опять антиквариат! Да ещё и с вооружения уже снятый. Но в такой глуши, думаю, ещё и не такое найдётся. Да и сам тендер, конечно, типовой, но явно от другого состава прицеплен.

А Марине почему-то вспомнился виденный ей на какой-то станции новенький бронепоезд. Всего три вагона, только на каждом — по три башни, и в нагрузку к ним спаренная 37-мм зенитка. И в каждом вагоне — двигатель, и каждый может двигаться своим ходом. Разительный контраст.

Однако, сам состав и всё к нему относящееся выглядит как-то иначе, чем всё здесь. Ну нету у него какой-то местной разболтанности. Команда даже стандартный камуфляж для данной местности нанести не поленилась. Только вокруг красной надписи на тендере зелёная краска видна. Надпись гласит. «БП Љ 46. Не тронь меня. Хуже будет». И кулак в виде наглядной агитации изображен.

Схемка прилагается, специально для тех, кто не уяснил ещё, с кем дело имеет. А на схемке — карта железной дороги, а на ней крупные города в прифронтовой полосе. Знающему человеку эта карта много о чём говорит. Марина из их числа. Одна линия белая. От завода, где он был построен. Остальные красные. И только одна — от последнего места ремонта до этого города — чёрная. Тоже всё ясно. А на броне паровоза счёт. Если не врут ребятки, то весьма приличный: 29 танков, 160 машин, 36 орудий, 15 миномётных батарей, 18 дзотов, 4 паровоза, 45 вагонов, 2 самолёта, чужой бронепоезд и даже какой-то корабль, судя по силуэту — бронекатер. Интересен масштаб их дебоша, если столь бравую команду сюда засунули. Или вруны они порядочные. Это тоже может быть. До «живописи» на тендерах никому из вышестоящих, как правило, дела нет.

" Юмористы! Понятно откуда их прозвище, — подумала Марина ещё раз взглянув на надпись, — ну, поглядим, что эти звери из себя представляют».

По сравнению с прочими, виденными здесь солдатами, команда бронепоезда заметно отличается в лучшую сторону. Их то с бандитами при всём желании не перепутаешь. Все чисто выбриты, не то что некоторые, на всех стандартная форма чёрного цвета и танкошлемы, которые они носят явно из своеобразного форса.

У многих по несколько орденов и медалей, а так чтобы ни одной награды не было — так таких, похоже, и вовсе нет. У иных — по несколько нашивок за ранения. Вообще, они производят впечатление ребят бывалых, ничуть не хуже тех, с кем Марина сталкивалась на фронте. Впрочем, она про бронепоездников, или как они сами себя называли, бойцов-броневиков, она слышала, что они все такие. Команды сплочённые, спаянные, один за всех и все за одного. Иначе долго не просуществуешь. Наверное, на кораблях есть что-то подобное, но с флотом Марина не настолько хорошо была знакома. Есть у них какое-то чувство братства что ли.

Она тоже явно произвела на них впечатление. Хотя бы тем, что сама танкист. И видно, что бывалый. Тут-то как раз на пользу и идёт, что она много старше своих лет выглядит. И звёзды имеет. Да такие, что не у каждого генерала найдутся. А это, как говорится, внушает уважение.

— У нас тут каждый может за другого работать, а то и за двоих или троих — он так и говорил «работать», словно речь шла о чём-то обычном, а вовсе не о войне. — Я вот артиллерист, но могу в случае чего и за водителя, и за машиниста побыть.

— Кто был ваш прошлый командир?

— Интересно? Можем показать. В штабном вагоне мы сделали… Вроде как в память… О ней.

«О ней? Я не ослышалась? " — подумала Марина.

А он продолжал.

— На второй убило командира. С танками бой был. Разведка не сработала, артиллеристы, необстрелянные, пушки побросали. Пехота так через насыпь и чешет. Паника. Понятно, с винтовками-то, против танков. И мы тут. Местность ровная. Всё, как на ладони. Завернули мы их. А со второй два человека осталось, и тех в госпиталь увезли — он вздохнул. Командир-то всегда со второй командовал.

Они подошли к штабному вагону. Возле двери лежит довольно крупный широкомордый пёс с обрезанными ушами и хвостом. Серый весь из себя такой, на лапах белого немножко, вроде не слишком солидно выглядит, а чувствуется — благородных кровей. Не слишком лохматый, но и гладкошерстным его не назовёшь. Чуть приподнял голову, вроде насторожился, увидев незнакомого, но решил, что опасности нет, и снова положил голову на лапы.

— Командира… — пояснил бронепоездник, — часто вот так лежит и хозяина ждёт.

На столике в купе стоит большая фотография под стеклом. Цветная. Марина не ослышалась.

На снимке действительно она. Их прежний командир. Совсем ещё молодая, но постарше Марины. Ну, это Марина знает, что командир постарше. Со стороны-то всё выглядит совершенно наоборот. Года двадцать два или двадцать три ей. Толстая светлая коса лежащая на плече, прямой нос, голубые глаза с хитроватым прищуром. Она казалась весёлой, но Марина кое-что понимала в людях и сразу сообразила. Мог сверкнуть сталью подобный взгляд, могла она источать холодное презрение. И был в ней какой-то огонь, огонь притягивавшей к себе людей.

Нет уже этого огня. Только память осталась. Фотография вот эта. Да ещё кое-что.

На стене висят несколько довольно таки умелых рисунков. Букет маков на одном. Какие-то зверушки изображённые на красной бумаге.

— Тоже её, — поясняет он, заметив взгляд Марины, — неплохо она рисовала. Бумага осталась, а человека нет уже.

Книжная полка ещё в купе, а поверх неё сидит несколько мягких игрушек и стеклянный кораблик в бутылке на подставке стоит. Совершенно неуместные здесь вещи! Словно из другого мира пришедшие.

Такие мягкие и хрупкие. Но почему-то уцелевшие во всём этом огне. Они словно хранили какой-то отсвет души человека.

Бронепоездник сказал:

— Как её только в училище взяли? Хотя такие всего, чего захотят, добиваются. Она ведь видела не очень хорошо. Очки частенько носила. А от начальства их прятала. Она ведь не из наших была. Она в тех краях родилась, где эти живут, которые из другого мира приходят… Слыхали про таких?

— Да.

— И родом она… Говорила же, да я забыл, словом из тех, которые рядом с русскими живут. Только по-другому называются, и родня им в общем… Ну не помню я, как их зовут. Её в жизни не забуду. А к кому она относилась… Да какая разница к кому! Наша она была, и всё тут!

— Украинка она была, — неожиданно тихо сказала Марина.

— Что!? — такого неподдельного удивления на лице человека Марина не видела уже давно, — Откуда… Вы сказали. Я вспомнил. Говорила, говорила ведь она это слово… Откуда…

Он в замешательстве, и это искренне. Он не смог вспомнить национальности человека, которой искренне поклонялся. А его новый командир так легко назвала её. Марина не стала его мучить, и сказала правду.

— Просто я русская по отцу. Оттуда так хорошо и знаю, кто в том мире кому родня.

Подошёл пёс и лизнул руку Марины. Она погладила его по голове.

— Как зовут?

— Джерма — он печально улыбнулся — не знаю, что это имя означает.

— С юга откуда-то это имя…

— Да? Не знал. Хотя… Она как-то раз говорила, что это овчарка откуда-то из тех краёв. Она её ещё «Солнце моё» называла. — после паузы он добавил, — А она ведь не к каждому подойдёт. Умная псина.

— Я вижу.

Повинуясь какому-то странному желанию, Марина опустилась на одно колено, и обняла пса. Тот лизнул её в лицо. Марина потрепала собаку по загривку.

— За свою признала. Не каждого к себе подпустит. В третьей бронеплощадке дочка этой волкодавихи живёт. Чёрная с белым, раза в полтора больше матери, глаза кровью налиты, но глуповатая. И Джермы до сих пор боится, Ванда эта.

Марина словно не слышит. Сидит, обняв собаку. Та иногда лижет ей лицо. Шрамов Марины касается шершавый, горячий и влажный язык. Собака словно хочет залечить загнанную в глубину душевную боль человека. Прошло какое — то время.

— Майор.

Она словно очнулась и повернула голову.

— Разрешите задать вопрос не по службе.

Она кивнула.

Он несколько помялся и заговорил.

— Заранее извиняюсь… Сначала мне показалось, что вам лет сорок… Но сейчас… Вы ведь очень молоды. Даже младше её наверное… И здесь вот вы оказались. С вашими-то заслугами. У вас, похоже, очень сложная судьба была.

— Сложная… Верное, пожалуй, определение.

— У нас ещё и авиация имеется?

В ответ полковник заржал.

— Загляните на аэродром как-нибудь. Если сердце здоровое. А то не советую. Полюбуйтесь, что нам придали. Я вот в конце первой войны на фронте был, и клянусь, что самолёты этого типа там видел. Пилоты просто нечто. Летают, как психи. Хотя, почему как? Психи и есть.

На аэродром Марина заглянула. Полковник не сильно приврал. Обнаруженное там в лучшем случае сняли с вооружения в первый год войны. Техника, как известно, может прибывать в состоянии металлолома. Если представить человека, пребывающего в состоянии металлолома, то можно получить полное представление о местных пилотах.

Лётчики производят впечатление людей, пьющих всё. Включая авиационный бензин. И непонятно, у них ещё не закончилась вчерашняя пьянка, или уже началась сегодняшняя. Особенно хорош старлей, командир эскадрильи. Росточком чуть пониже Сордара, правда в отличии от него худой, как жердь. Физиономия завзятого пьяницы, трёхдневная щетина, форма как у пленного с мирренской карикатуры. Лет тридцать пять, но ни одной награды, что для лётчика довольно странно. И старлей… Маловато для такого-то возраста. Шрам через пол-лица. Довольно старый. Как доложил, из двух десятков наличных самолётов, к полётам пригодны шесть. Что оказалось ровно в шесть раз больше, чем предполагала Марина, посчитавшая что летать может только один учебный биплан. Докладывать — докладывал, а на Марину демонстративно пялился. Благо, она награды не надела. Взглядов демонстративно не замечает. И о фактах из фронтовой биографии помалкивает. А то были уже. Прыткие. Зубов у многих из них не хватает. А кое у кого — не только зубов.

А то этот старлей жутко развязанный и хамоватый тип. Идет извиваясь и словно пританцовывая. Говорит — словно тормозной жидкости перепил. И в каждом слове гласных оказывается раз в пять больше, чем их есть на самом деле. Да ещё и представился. «Бывший подполковник, бывший кавалер пяти орденов старший лейтенант».

Решила осмотреть так сказать матчасть. Все равно, старлей-подполковник ей не помощник.

По крайней мере сегодня, и на предмет осмотра самолетов. Вот если собутыльник завтра понадобится… А понадобится непременно, ибо настроение от обилия «впечатлений» питейнее некуда.

Первый номер программы — бывший истребитель-биплан.

Из-за характерной формы обтекателей шасси, самолёт прозван «Лаптёжником». Когда-то он был истребителем. И даже «звездой» многих авиационных парадов. Но из первой линии его вывели за пару лет до начала войны. Ну нечего там уже делать было изящному истребителю-биплану с двигателем жидкостного охлаждения, закрытой кабиной и четырьмя пулемётами в фюзеляже.

Правда, машина славилась отличной маневренностью и лёгкостью в пилотировании. Сюда они попали явно из-за других своих положительных качеств — нетребовательности к качеству аэродромов и технического обслуживания. Правда, при местном уровне технического обслуживания, из десяти самолётов к полётам оказались пригодны три.

«Лаптёжники» Марине прекрасно известны. Увлечённая авиацией сестрёнка училась летать именно на этой модели. При некотором содействии Марины.

Попутно упражняясь на ней в так сказать, «живописи». Знаменитая ныне ведьмочка на помеле впервые появилась именно на такой машине.

Спору нет, «Лаптёжник» чуть ли не вершина концепции истребителя-биплана. Вот только сами по себе любые бипланы, кроме разве что ночных бомбардировщиков, уже не вчерашний, а позавчерашний день.

Второй номер — как раз и есть биплан-бомбардировщик. Его-то где откапали? Он же даже формально с вооружения снят давным-давно.

Потом ради интереса заглянула в личное дело брехуна-старлея. Не соврал, и вправду был подполковником. Асом. Три десятка сбитых. Имел награды. И кучу выговоров за пьянство. С чего это он в разгар войны что называется, по чёрному запил? Ба, до чего же знакомый номер полка, его последнего места службы. Воистину тесен мир. Меньше всего ожидала встретить здесь сослуживца Софи. Интересно, она его знает? Сюда «прилетел» больше года назад. Прямо из-под суда, лишившего его наград и понизившего в звании. История довольно занимательная.

После бурно проведённой ночи, отправился на боевой вылет. Разбил на взлёте новенький истребитель. На следующий день по той же причине — второй. Через пять дней в аналогичных обстоятельствах — третий. Терпение лопнуло. Правда, вредительство и трусость всё-таки приписывать не стали. Однако, похоже, только заступничество фронтовых друзей спасло от штрафной роты. За такие-то «подвиги»… Право, стоило бы. А то лично у Марины от общения с мирренскими бомбардировщиками остались не самые тёплые воспоминания. С такими «героями» — лётчиками понятно, почему истребителей не хватает — сами их гробят, лишь бы в бой не идти. Тоже мне, асы по переведению продукции авиапромышленности в металлолом. У неё в части тоже один такой умник был, что перед атакой двигатель испортил. Отсидеться решил… До утра не дожил. Расстреляли перед строем.

Хотя… Про случаи поставки в части бракованных самолётов Марина слыхала не только от Софи. Так что, возможно на выпивоху — подполковника повесили чужие грехи, спасая чью-то жирную задницу то ли из министерства авиации, то ли военной промышленности.

Дежурные офицеры шумно обсуждают ночное происшествие — местные полицейские окружили банду, но не могут её взять. Случай просто невероятный. Обычно местная полиция появляется когда бандитов уже и след простыл. Да и при встрече с ними зачастую просто отдает оружие и отправляется по домам. А командир строчит потом в город бумагу «О значительном численном превосходстве противника… о недопущении кровопролития… и тыры-пыры». В городе делают вид, что верят. «Установление доброжелательных отношений с местным населением». Так это кажется называется. И так уже доустанавливались — военнослужащим разрешено покидать расположение частей только группами не менее пяти человек, и при наличии у каждого автоматического оружия. А ведь «утраченное» полицейскими оружие компенсируется с наших складов…

Интересно, чем эта банда так полицейским насолила? А кто там у нас один из дежурных? Как раз командир роты В-1.

— Что за банда?

— Судя по всему, не идейные ребята, а уголовники обыкновенные хотя и местные. Полиция таких иногда ловит. Полтора раза в год примерно. Лесные уголовщину тоже вроде недолюбливают. Хотя друг от друга крайне мало отличаются. А ту ещё и родовые приколы.

— Какие?

— Дикость обыкновенная. Кровная месть. Они в этой деревне уже побывали. Убили кое-кого. А местные их запомнили. Кто там какого рода. Самим в лес идти и их ловить — не каждому охота. Повстанцы их тоже приструнить не захотели. А отомстить надо. Не отомстишь — за человека считать не будут. Вот человек и прознал откуда-то, куда они направляются. И в полицию. Те их взять попытались. Двоих застрелили, да своих столько же потеряли. Но в общем загнали их в каменный дом на отшибе. Там когда-то наша комендатура была. Выходить не хотят. Стреляют. Из окон местность — как на ладони. Ещё двоих застрелили. Тогда сюда прикатили помощи запросили. Подставляете свои лбы, защищаете пособников идейных бандитов от бандитов безыдейных!

— Брать их надо…

— Надо. Только как?

— Живыми их обязательно?

— Да нам всё равно, это полиции за пойманных платят. А нам не положено.

— Бандитам по тюрьмам сидеть положено. Или по фонарям болтаться. Но никак не по лесам шляться.

— Тоже верно.

— Сколько их?

— Говорят, от двадцати до тридцати.

— Под мою ответственность. Взвод из десантного отряда БП и В-1 Љ4. Осчастливлю местных высочайшим визитом царственной особы.

Хоть и пытаются скрыть смешки, а всё равно не получается. Показала, что знает как за глаза кличут — " Их высочество». Знали бы насколько это близко к истине…

И главное, непонятно почему такое прозвище появилось. Особисты что ли такие болтливые? Или это она такая неповторимая. Хотя если вспомнить… Кого-то на фронте звали «иглой» то ли в честь памятника, то ли за характер.

— По дороге в эту деревню мостов быть не должно. Доедем без приключений.

— Причём здесь мосты? — не поняла Марина.

— Мосты-то сплошь деревянные. А танки эти с ними не очень-то дружат. Взгляните с той стороны возле вентиляционной решётки.

Марина обошла танк. В указанном месте изображены пять силуэтов рухнувших мостов. Не выдержали видать почти сорока тонной машины.

— И каков же результат первого из мосторазрушителей?

— Так это он и есть.

— Интересно, а ТТ сколько мостов поломал?

— Нисколько. Он из парка ни разу не уезжал. Его тут ни один мост не выдержит

Добрались. Даже мост не уронили. А вот начальник полиции чуть в обморок не упал, когда того самого ненормального майора увидел. Доклад вместо него кто-то из местной администрации делал. Личность довольно колоритная. В грэдской форме без знаков различия (чиновничья мода, так сказать) и в местной мохнатой шапке с хвостом. Пара юбилейных медалек — и браслет приверженца на руке. Выговор столичный — но к ней обращается словно деревенский староста.

Терпеть не могу таких — и вашим, и нашим.

Этот-то из разряда точно не нашим.

— Ладно. Из оружия у них что? — спросила Марина, проигнорировав администратора, у механика-водителя танка, местного уроженца. Он перевёл вопрос. Послушал, что гомонят в толпе и сказал.

— Да вроде только стрелковое.

— Гранатомёты есть?

Солдат снова обернулся к местным.

И вашим, и нашим тихонько булькает. Начальник полиции старательно делает вид, что его тут нет. Что бы чокнутый майор ни сотворила — она тут старшая по званию, и спрос с неё будет. А начальнику только головной болью меньше. Сидишь тут между грэдами и лесными как между молотом и наковальней, и только и ждешь — либо эти арестуют, либо те пристрелят. При наличии семьи и детей вовсе не весело.

Марина прекрасно понимает, что говорят в толпе, но помалкивает. Механик перевел, что нету. А в толпе всё друг друга толкают, да на неё поглядывают.

На жутком лице что-то изменилось. А то не видит, как на неё смотрят. Болтают, прокажённая. Или же что-то на тему венерических заболеваний. Думаете, не слышу?

Ничего, сейчас устрою вам наглядную агитацию. Надолго запомните. И меня, и мою рожу.

Вразвалочку, и слегка прихрамывая, Марина направляется к танку.

— Сколько выстрелов для огнемета?

— Полный комплект.

— Отлично. Прокачусь пожалуй!

Дверца в башне захлопнулась. Мотор взревел. Машина неспешно тронулась с места. Неторопливо прошлепала траками мимо собравшихся

Заряжающий, тоже знающий местный язык, поинтересовался у администратора (довольно фамильярно, между прочим). Но такие к любому обращению привыкнуть успели. Да и сержант наблюдательный, разглядел уже, какого мнения майор о подобных деятелях.

— Слышь, у вас тут штатный святоша имеется?

— В деревне есть законный святой отец. Какие-нибудь проблемы?

— Да собственно, никаких…. Только ему сегодня много отпеваний служить придётся.

И вашим, и нашим озадаченно взглянул вслед ползущего танка. Выражение лица стало заинтересованным. И испуганным одновременно.

Смерти засевшим в доме бандитам он вовсе не хотел. И в очередной раз взялся за мегафон и проорал предложение сдаваться.

В ответ из окна хлестнула очередь.

По танку ударил пулемёт. Видать, рассчитывали разбить какой-нибудь триплекс, ослепив машину. Обзор между гусениц хуже некуда, но домик вполне видать. Водитель раньше был наводчиком орудия, и вел огонь. Теперь же водитель имеет шуточное прозвище «Огнеплюй». И скоро кому-то будет нет до шуток.

Танк остановился в нескольких метрах от дома. Словно чудовище из ночных кошмаров дыхнул огнём, выпустив коптящую струю пламени. Дикий крик. Словно животное танк, принюхался. Ствол чуть дёрнулся. Полыхнул снова. Доносится какой-то буквально звериный вой. Из окна вылетает с нечеловеческим криком какой-то комок огня, бьётся по землю, в безнадёжной попытке сбить негасимое пламя. Хлопнул винтовочный выстрел.

Танк ещё несколько раз полыхнул огнём.

Она выбралась из танка и махнула рукой. Огня навалом, можно и закурить.

В воздухе стоит тошнотворно-сладковатый запах горелого мяса.

— Не завидую тем, кто в доме прибираться будет.

Сказала нарочито громко. И на местном наречии. Прекрасно видит — смотрят на неё теперь иначе. Пусть среди убитых нет их родственников. Но они теперь запомнят её. Уважать грэдов сильнее не станут. А вот лично её теперь боятся. И это правильно.

Для протокола.

А по сути?

Вечером полковник сказал:

— В целом, одобряю. Но думайте о последствиях. Первоначально следовало бы разогнать толпу. Среди населения вполне могла быть парочка засланных корреспондентов. А нам лишняя шумиха вовсе ни к чему.

— Про нас и так в столице та-а-а-акая слава ходит.

— Так незачем усугублять.

— Да мы местных можем хоть по соснам вешать, хоть в задницу их целовать. Это ничего не изменит. Всё культурное общество столицы как было, так и будет считать нас чудовищно жестокими карателями. А политику енто самое культурное сообщество свиней во многом и определяет. Так что нам куда не кинь, а всюду клин.

— Не понимаю я этой политики.

— А какой нормальный человек её вообще понимает? Я таких ещё не видала.

— Чем больше вас узнаю, тем больше утверждаюсь в мысли, что вас сюда выперли исключительно за длинный язык.

— В следующий раз пальну из огнемёта по толпе. Пусть разбегаются.

— Дошутитесь майор.

— Так точно.

Хотя тут и так уже всем далеко не до шуток.

Утром стало ещё веселее. Привезли оружие убитых.

Марина узнала об этом уже подходя к дому полковника. Зверообразные солдатики на входе не хуже дрессированных мартышек взяли на караул. В прихожей слышен ор превеликий. Полковник плюс старлей-подполковник. Найденное мирренское оружие послужило предметом оживленной дискуссии.

— Меня не интересуют отговорки: я хочу знать, где аэродромы. И точка. Сроку — три дня. Не найдешь — пойдёшь под трибунал.

— Я там уже был.

— Молчать!!!

Марина открыла дверь пинком ноги.

— Приветствую вас, господа хорошие! Позволите присоединится к дискуссии?

У обоих лица нашкодивших мальчишек.

— А, майор! Проходите. Что можете сказать по этому поводу — показывает на стол, где лежат несколько винтовок и автоматов.

Берёт винтовку.

— Обыкновенная Образца 910 дробь 943. Кавалерийская. Довоенного выпуска. Номера сточены промышленным способом. Откуда она здесь?

— Вот и я хочу знать откуда!!! Последний год у лесных бандитов все больше и больше оружия. Мирренского. Как оно к ним попадает я хотел бы знать! Очевидно, летают транспортники, садятся чуть ли не у нас под носом. А кое-кто места посадок обнаружить не может!

Скоро десанта дождемся.

— Знаете, — сказала Марина, — насколько я помню характеристики транспортных самолетов противника, то нашей «авиации» за ними все равно не угнаться. Тем более, ночью и без РЛС.

— Я знаю характеристики не хуже вас! Я не требую перехвата, я требую найти посадочные площадки. Как-то же повстанцы подают им сигналы! Костры там или что! Сколько раз просил прислать пеленгатор или радар — ни ответа, ни привета. Как же мне иначе их рации засечь? Связывался с командующим армии ПВО, просил выделить ночные истребители для патрулирования — ответ: «Отставить паникерские настроения! Лишних машин нет!»

Знаем мы, как их нет! Пилотам этим только бы казенный спирт без закуси хлестать! Мирренские транспорты летают как на параде в День Коронации, а этим «героям», как говорится, с высокого дерева! Я не могу у каждой поляны засаду поставить! У меня одна звукоулавливающая станция неизвестно какого года выпуска, и на той работать некому.

— А кто-нибудь видел эти самолеты?

— Что значит видел? Оружие бандитам кто-то привозит? Привозит. Подземный ход до границы ими прокопан по-вашему что ли?

— Может, они не садятся, а контейнеры с оружием на парашютах сбрасывают.

— А зачем я по-вашему с армией ПВО связывался? Не такие уж мы тут серые!

— Но ведь парашют может не раскрыться, ветер отнести контейнер не туда. Найти хоть один, да в ПВО-шную рожу сунуть.

— Так найдите на свежую голову! Думаете, мы тут не искали! Ох, хотел бы я с организатором этих полетов поболтать, перед тем как его повесят! Умелый гаденыш, до чего умелый!

— Меня, как свежего человека, смущает одна вещь в этой истории: оружие возится какое угодно, и в любых количествах. Так?

— Да так.

— Но бандиты не ведут активных боевых действий во многом из-за недостатка боеприпасов. Верно?

— Да.

— Тогда, почему им не везут боеприпасов?

— В схронах придерживают патроны.

— А вы сами в это верите?

Полковник чуть не просверлил её взглядом.

— Если не верить в это, то скоро вообще не во что будет верить.

— Хотите на губу отправить бога ради, только патруль вызовите, ибо я не транспортабельна.

Полковник как-то очень осторожно шагнул в комнату. Бумаги, книги и бутылки устилают весь пол. Обстановка в общем-то отсутствует, ибо вся мебель казенная. Зато не проспавшаяся майор валяющаяся поверх одеяла носом в смятую подушку присутствует.

— Беспорядок в моем помещении обратен порядку в моей голове.

— Я знаю. Заглянул сегодня к вашим. Словно на занятия императорской гвардии попал. Неисправных машин две! Что вы с ними сделали? Обычно стояла половина машин?

— Императорские гвардейцы… Да вы бы видели, какой у них бардак!!!

Полковник смахнул со стула трехмесячной давности газеты. Усаживается.

— Знаете, майор, пришлю-ка я к вам баб.

— И кто из нас спятил? — бубнит Марина. Нос по-прежнему воткнут в подушку.

— Да не поняли вы, жен моих, — он подчеркивает слово «моих», — солдат. Пусть тут маленько приберутся. Да как говорится, хозяйственными вопросами займутся. Никогда не думал, что молодая женщина может жить в таком свинарнике. Всё равно, до них не скоро дойдёт, что женщина ещё на что-то, кроме трёх К годиться.

— На таких фанатов дремучего патриархата посмотришь — поневоле в феминистки запишешься.

А полковник-то эрудит оказывается! Только где вот он премудростей этих набрался? У него что, тоже хобби всех удивлять?

— Я что-то не пойму, что за три К?

— Кындер, Кырхен, Кюхен, — он так и сказал со странным акцентом, и так, будто И в немецком языке вовсе не существует, — Дети, Церковь, Кухня. Вот где место женщины. Не знаю кто сказал, знаю, что человек очень мудрый был. А на местных баб поглядишь, да припомнишь, что из их деток вырастает — так лучше бы и не рожали. Мозгов и так нет, а как священника послушают, так и вовсе с ума сходят. Остается одно — кухня да тряпка.

— Да вы женоненавистник, подполковник! И как-то забываете, что я тоже женщина.

— Во-первых, вы майор Херктерент, во-вторых, вы же грэдка, и то что уместно в родовом обществе неуместно в вашем. А в-третьих вы же слывете известнейшей человеконенавистницей, и не всё ли равно, как другие к людишкам относятся? Кстати, ещё совсем недавно деток непослушных пугали: «Вот придёт старый оборотень и заберет тебя». А теперь кое-что новенькое появилось: «Придет вот паленая зеленоглазая кошка, и съест тебя».

— Мне бы рассолу, а не мясца парного, — жалобно просит Марина.

Полковник усмехается. Марина усаживается на кровати. Вроде бы все органы более-менее установили координацию друг с другом. Только глаза почему-то съезжаются к переносице.

— А не подскажете, часом, откуда вы эти три К вытащили?

— Вы что с автором знакомы были? Служил я с одним. Не здесь. Забыл уже, как зовут. До чего же аккуратный человек был. Вроде даже не из нашего мира. И Императора называл Кайзер. А свой народ — дойче.

— А про три К придумал канцлер.

— Бисмарк.

Твою мать! Не одна Марина тут такая умная!

— Всё-таки пытаюсь разобраться, откуда вы такая взялись. Ни карьерист, ни служака, ни искатель приключений, на психа тоже вовсе не похожи. Да и глупенькой аристократкой лезущей хрен знает куда за острыми ощущениями вовсе не выглядите. Откуда вы взялись, странное создание?

— Папа с мамой постарались, вот и выродили на свою голову.

— Если бы только на свою…

— Тогда бы на свете было гораздо скучнее.

— Вы о серьезных вещах говорить в состоянии?

— Яволь герр оберст!

— У меня есть какая-то агентура. Не бог весть что, но… — а несказанное за этим стоит — но всё одно получше наших особистов. Полковник продолжает. — Одна мелкота, да сплошь безграмотная, их ни во что не посвящают, но все доносят- затевают они что-то. И очень серьёзное. А приказы приходят — не знаешь то ли их выполнять, то ли сразу вешаться. Вон, последний — организовать во всех населённых пунктах с населением свыше… да неважно скольки человек отряды самообороны. И вооружить их за наш счёт. Это как называется? Да те кто по окрестностям прячутся на следующую ночь их разоружат. А у самооборонщика отговорка — не стану же я в моего брата стрелять. Эта идея — фактически приказ вооружать бандитов. И какой вумной башке пришла подобная идея?

С меня так местной полиции вот так хватает. Я их уж давно ни во что не посвящаю. Тоже мне, достижение взаимопонимания с местным населением! Волка сколько не корми, а он всё в лес глядеть будет. Местная полиция — считай их агентура. Причём, у нас на содержании.

— То-то я и гляжу, они всё без оружия патрулируют. И тюрьму даже наши солдаты охраняют.

— До чего же вы майор наблюдательны! — с плохо скрываемым сарказмом сказал полковник, — А вы в курсе, что в двух третях городков вся власть торжественно передана местным органам. И полиция там с оружием. А в местных органах — ни одного грэда. И это выдаётся за достижение! Местным на медяк верить нельзя. Знаю что говорю. Там все друг с другом повязаны. Дикость, родственные связи, да авторитет священников. Это же такой компот! Они восстание могут готовить, священники о великой войне на площадях проповедовать, мужики стрелковым делом заниматься, а мы и знать не будем. А они уже занимаются. И тем, и другим, и третьим. Нутром чую. А сделать ничего не могу.

— А дали бы вам полную власть — как бы поступили?

— Как? Да все местные органы разогнал бы к такой-то там матери. В каждый городок — по гарнизону. И пусть коменданты правят. Полицейских да местных солдат — всех, без разбору — в стройбат — и на север, пусть канал какой-нибудь покапают, или уголёк добывают. Говорят, там ветры сильные — ну вот и пусть им мозги проветрит. Лет пять, а лучше десять. Бандита пойманного — допросить — и на сук. Солдата где убьют — пусть ближайшая община отдувается — собрать мужиков призывного возраста — и каждого десятого под пулемёт. А семьи их — тоже куда-нибудь в места угледобычи. В товарных вагонах. И чем больше по дороге сдохнет — тем лучше. А смиренных служителей господа — они бы расстрелянным завидовали.

Знаете майор, нам тут даже легче стало, когда вас прислали. Вы на ведьму из их преданий похожи. Бессмертную. И ведёте себя соответственно. Это они так Великую Чёрную Дину переделали. Недоумки. Агентура доносит — до недавнего времени детей моим именем тут пугали. Теперь ещё вашим начали. Болтают, что вы чуть ли не младенцев в сыром виде жрёте. Шустрый вы человек. Без обид, чрезвычайно шустрый. Так лихо даванули на суеверия. Раньше болтали — он усмехнулся — Один кот-оборотень ночами орал. А теперь говорят — парой они бегать стали. И кошка — зеленоглазая такая рысь. И тоже от оружия заклятая.

По мне так и наплевать. Делайте что хотите, сказками, так сказками, виселицами, так виселицами, как угодно, но заставьте их уважать ИМПЕРИЮ. Местная полиция пусть на вас жалуется хоть до нового ИМПЕРАТОРА. Камин у меня хорошо топиться. И хрен они что мимо меня отправят.

— Я ни грэд, и не местный. — он тяжело вздыхает, — И всю жизнь так — грэдам я кажусь местным, местным — грэдом. Мне постоянно напоминали, кто я. И в результате должен был выбирать, с кем я. И поступать, как грэд. И уничтожать эту погань. Ибо раз ИМПЕРИЯ сюда пришла — то пришла навечно.

— Не как грэды, или местные должны мы поступать, а именно как имперцы. В ИМПЕРИИ живут и другие народы. И надо убеждать — мы все заодно. Это наш общий дом. Но… ваши методы, да и мои тоже. Господин полковник, я уважаю вас как солдата, но хочу сказать только одно: такими методами ни вы, ни я, ни оба вместе ничего не добьемся. В нас по-прежнему будут стрелять из-за угла. Только и разницы — в таких как мы — серебряными пулями.

— Не ожидал, что вы сторонница парламентских методов. Право не ожидал.

— Я не сторонница их методов. Они гибельны в значительно большей степени, чем, то что предлагаете вы. Ваши методы приведут только к тому, что некий народ будет полностью стёрт с лица земли. Парламентские — то что эта вялотекущая война будет продолжаться ещё многие годы.

Не выработан ещё метод разрешения подобных конфликтов. И пока я собираюсь придерживаться прежних.

— А потом?

— А у нас есть время думать о том, что будет потом?

— Времени нет. Вы правы. И что бы они там не затевали, предотвратить это мы не в состоянии. Мы будем вынуждены только реагировать на предстоящие события.

— Методы-методы. Такие, сякие да всякие. А с этими методами портим всё только больше и больше. Как думаете, давно тут всё стало наперекосяк? Лично вы как думаете, а не что там в столице болтают.

— Лично я думаю так: слава про местных жителей отродясь шла самая дурная. Но, думаю до начала войны, даже тут ходить по улицам можно было и ночью. Поплыло всё, как война началась, и дивизии на фронт отправили. Тут-то местные и распоясались. Почуяли, что армии не до них стало.

— Связь-то верно уловили. Ещё несколько лет назад тут вполне прилично всё было. Люди, правда, время от времени пропадали, но по сравнению с тем, что сейчас творится… И насчёт дивизий всё правильно подметили… Только с дополнением маленьким: не с началом войны дивизии на фронт отправили. А года четыре назад. Тут раньше четыре дивизии базировались. Одна здесь так и была, одна в Дальнем, ещё две там-то и там-то. Да комендатуры во всех сколько-нибудь значимых селах были. Ну, вот четыре года назад приказец и пришёл… Отправляли быстро. Так быстро, что половина оружия на складах осталось… Пока снова под надлежащую охрану взяли, да сюда все свезли… В общем, не досчитались многого.

Как специально всё делалось, словно провокация была. Не верю, что настолько мы нуждались в людях. Да и на фронтах в то время относительно тихо было.

В курсе, что полиции тут раньше фактически не было, эти функции солдаты осуществляли. И порядку было на порядок больше.

Кому пришло в голову отдать приказ о формировании местной полиции? Здесь же население нас просто ненавидит. Это же дикари, понимающие только силу. Покажи слабость — и ты погиб. А их чуть ли не в зад целовали. Всеобщая мобилизация вроде как не про них! Каково? В наших деревнях мужиков как метлой вымело, а тут гуляют! Ладно, на фронт их нельзя, но уголёк-то на крайнем севере добывать вполне могут.

— Между прочим, касательно мобилизации. Изначально указ этот касался только малочисленных народов дальнего севера. Ну тех, которых то полторы тысячи, а то и целых две. И только их. Но почему-то сразу закон распространили и на… Ну в общем понятно кого.

— Я не знал об этом. Думал даже, что специально про соотечественников так сказать издали подобный шадевр. А вот так оказывается… Хотя я и сам догадываюсь — нестабильность здесь кому-то очень нужна там — он показал пальцем наверх.

— Тут всё местное население меня боится. Я словно оборотень. Не их, и не грэд. Да особо дикие оборотнем меня и считают, раз из рода рыси происхожу. И кстати, с недавних времен, как мне доносят, не только я в оборотнях числюсь.

— Местных не жалуете, а все ваши охранники из них будут. Странно это как-то.

— Если мои охранники носят форму, то это вовсе не значит, что они солдаты нашей армии. Они мои. И только мои.

— Ваши персональные солдаты. Нечто новенькое.

— Они не мои солдаты. Они мои рабы.

— Как так?

— А вот так! — он начинает злиться, — Род здесь по отцу числят. Только. Неважно кто мать. У меня мать грэдка. Отец местный. Одно время был не многим лучше тех, кого я потом по деревьям развешивал. Как-то раз дочку офицера похитил. Молоденькую. Уж не знаю я, что она там ему наговорила, но через несколько месяцев он сам к грэдам пришёл. С дружинниками и рабами. Человек двадцать их у него было. Сдался. И местную клятву верности на символе веры властителю грэдов принёс. Ни до, ни после такого не бывало. Это страшнее клятвы на крови. Такую ни давший клятву, ни его потомки, ни дружинники, ни рабы во веки вечные нарушить не могут. Страшную клятву принёс мой отец… И сдержал. Жена тогда уже беременна была. Она молодой умерла. А отец. Он меня грэдом растил. Кормилица — грэдка, слуги — грэды. Но так сложилось, что и с теми, за кого он клятву принёс, я тоже общался. Потому и стал таким. Местные обычаи знаю. Но это я такой, ни грэд, ни местный. А все, за кого мой отец клятву принес — они как жили в не пойми каком веке, так и остались там жить. Он для них как барином был, так барином и остался. Кому там барин служит — не наше дело. Мы служим барину. Его это бесило. Но и бросить он их не мог. Рухнул бы их мир. Он смог подняться над породившей средой. Они не могли. Он был как я. Ни грэд, ни местный. Но есть и разница. Он местный, стремящийся стать грэдом. Я — грэд, выдавливающий из себя местного. И это страшно — быть порождением двух народов. Сторонятся тебя и те, и те. Я чудовище. Да и вы, кстати тоже.

— Я тоже порождение двух народов. Однако, мне это никогда не мешало.

— Да? — он впивается взглядом ей в лицо, словно пытаясь разглядеть под шрамами какие-то чужие черты. Смотрит довольно долго. Потом выдавливат из себя.

— Ваш народ живёт в этом веке. А мой — неизвестно в каком. А я вынужден жить и тут и там. И ни от того, ни от другого не могу оторваться.

— Майор, что вы можете сказать о Белом Броде.

Марина зевнула. Её отношения с полковником в последнее время не слишком-то походили на служебные. Весь гарнизон считает их мужем и женой. Реальных оснований под этим масса — целый ноль процентов. Старый оборотень просто в кои-то веки сумел отыскать родственную душу и по-человечески привязаться к ней. Хотя имеет где-то на большой земле законную жену и детей. Ну, да это ни раз бывало — родня побоку, а родственную душу отыскал там, где вовсе не думал.

— Белый Брод деревня километрах в сорока отсюда. — скучным тоном читает как по учебнику, — Комендатура выведена три года назад. Считается мирной. По-моему только баб у пятнадцати мужья… на заработки ушли. Эксцессов не было вообще.

— Теперь будут. Доносят мне — четверо из тех, что на заработки ходили, вернулись.

Марина нехорошо сощурилась.

— А они на постройке окопов бесплатно поработать не хотят?

— У нас на них ничего нет. Вообще ничего. К тому же. С заработков этих, тех кто без рук, без ног, по домам отпускают. Как их вот. Один-то не жилец, как мне доносят. Больной, не раненый. А вот трое других. Воду мутить будут непременно. В общем, съездите туда, с плановой проверкой, так сказать. Поищите. Не может быть, что бы ничего ни нашлось, за что эту троицу привлечь можно. Должно что-то быть.

Полковник выразительно посмотрел на Марину.

Склад трофеев в её личном распоряжении, и что там прибыло, а что убыло, никто контролировать не будет. Кроме полковника. А он не станет.

Грузовик ведёт сержант-полукровка из сверхсрочников. Знакомый. Если в полковнике примесь местной крови чувствуется, то этот выглядит на все сто местным уроженцем. Слава про сержанта тоже гуляет. Правда, оборотнем не числят. Но и истинным приверженцем не считают. Полукровок и чистокровных местных в дивизии немало. И почти каждому можно доверять, что бы там полковник не говорил. У многих из них личный счёт к лесным имеется.

А судя по тому, что знает про сержанта — и у него немаленький.

— Сержант. Берете взвод — и на южный край деревни. Особое внимание — домам вот этих четырех рыл, — она называет имена, — Ищите хорошенько. Там непременно должно что-то быть. Оборотень так сказал. Непременно. Помощь в поисках не требуется?

— Никак нет. Сами найдём. — а от ухмылки его иным повесится охота. Сам же пачки мирренских патронов по карманам распихивал.

Марина в очередной раз подумала, что такое количество мирренского оружия у местных жителей откуда угодно, только не от мирренов.

Все стандартно. Собрала жителей, потребовала сдать не зарегистрированное оружие. Почти сразу притащили несколько позапрошлого века ружей да пару старых винтовок без затворов и патронов и со спиленными номерами.

— Это всё? Не верю!

Впрочем, в нескольких домах, и в самом деле ничего не нашли. Ну, да дома-то на этом конце деревни. А сержант-то ищет на том.

Вбегает солдат-первогодок. Глаза на выкате, хватает ртом воздух, бока как мехи ходят.

— Майор… Госпожа майор… На южный край… Сержант послал… Там такое… Такое…

Хм. И не подозревала у сержанта наличия режиссерских способностей, а также персональной труппы.

Во дворе дома просто театральная постановка. Семейка хозяина с белыми как мел лицами и поднятыми руками у стены сарая. Три солдата наставившие на них автоматы.

А вот и сержант…

Снова хм. Лежит на земле, и четверо его с трудом удерживают.

Марина присела на корточки. Да от невозмутимого сержанта прикуривать можно! Талант! Нереальзовавшаяся звезда Драматического театра! Заговорила на местном.

— Перестарался приятель. Я и так не сомневалась, что найдешь.

Тот дёрнулся, но ничего не сказал. Скрипит зубами как зверь. Только теперь рассмотрела валяющейся в пыли длинный кинжал. Раньше наблюдавшейся у сержанта за голенищем.

Неужели и вправду нашел не им положенное?

— И что же здесь произошло?

— Он хозяина свежевать хотел. — ответил один из солдат.

— Не поняла.

Тот замялся. Покосился на сержанта. Решил, что тот не слышит, однако заговорил шепотом.

— Ну, кожу с него содрать живьем.

— А за коим?

— В сарае телемм нашли.

А Марина и слова такого не знает.

— Так тащите его сюда.

Лучше бы она этого не приказывала.

Из сарая вытаскивают что-то вроде рамки для шкур. Только очень большую. Прислоняют к стене. Марина подходит поближе. Телемм. Человеческая кожа, содранная целиком. Как с животного. С лицом, волосами, половыми органами и всем остальным. С пальцев кожа снята как перчатки. Выделанная и навощенная уже. И «работа», если можно так выразится не вчера сделанная.

Чей-то голос за спиной:

— Это сдирают с живого.

Другой голос.

— Я знал его. Помнишь, год назад грузовик с двумя ребятами пропал? Это шофер из автобата. Ну, тот, здоровый.

— Точно. Он самый. Вон и татуировка на плече…

Сержант стоит рядом. Лицо дергается, но себя вполне контролирует.

— Дерут только с сильного врага. Видать, прихватил он с собой сколько-то сучар этих.

Истерический смешок.

Какая у них самая поганая смерть? Ах да, утопленник.

— Сержант. Вон бочка для дождевой воды стоит. Этого — она ткнула пальцем в безрукого — туда. Немедленно. Я как раз право вести военно-полевой суд имею!

А даже если бы и не имела.

— Утопить всегда успеем. Спросить сперва надо…

— Так ты и спрашивай. Только семейку его заприте где-нибудь.

— Телемм. Ты выходит знаешь, как это делается.

— Да! Знаю! — крикнул он. Молчит с полминуты. Говорит глухо. — Сейчас меньше. Раньше. Как обряд инициации это было. Содрать с врага. Воина. Перед домами раньше держали. Я тоже хотел. Дурак был. Но мне ещё рано было.

Видел. Притащили женщину. Грэдку. Молодую ещё. Не знаю, кто она была. И детей её. Двоих. Сначала их убили. Просто убили. Она смотрела. А потом… Я всё видел. Всё. И потом её видел.

А через месяц сбежал сюда.

«Будь достоин отцовского рода!» — говорили у нас. Мне так говорили. Называли моим отцом какого-то лесного, убитого много лет назад. А мать мне сказала. Когда я уходил… «Я знала, кровь потянет. Ты уйдешь к людям своего отца». Я не понял, она ведь понимала, куда я ухожу. Но она сказала: «Мальчик мой, твой отец грэд». И назвала имя. Скала ещё: «Он хотел увезти меня, и так и не пришел. Не осуждай его. Они тоже не любят полукровок». Потом я его искал…

— Нашел?

— Да. Он не обманывал мать. Он погиб в бою за несколько дней до того, как обещал вернуться за ней. Я знаю, где он похоронен.

— Не вылезут. Вход искать — в двух шагах пройдешь — и не заметишь. На воздуховод этот считай случайно напоролись.

— Кинуть гранату- и привет, — предложила Марина

— Да вы видали как они строят? Похлеще блиндажей мирренских. В два, а то и в три яруса будут. Одной гранатой их не выкуришь.

Марина усмехается. Сказать что неприятно — не сказать ничего.

— Одной и правда не хватит. Обойдемся тремя. Ты — дуй за кувалдой. Ты- ищи чурбачок что бы как раз в трубу пролез и ветошью его обмотай. Ты- сцеди мне бензина пол литра.

Пока бегали за кувалдой, да искали колобашку, Марина примотала к гранате бутылку с бензином.

— Значит так: я кидаю первую гранату, и ждем пока рванет. Потом вот это — она показала гранато-бутылковый бутерброд. Затем по тому же адресу следует граната с замедлением. Как только кину- пробку в трубу, кувалдой по ней и в кусты. На счет три.

Тряхнуло хорошо. Пробка улетела в неизвестном направлении. Из трубы полыхнуло, а затем повалил дым. Кажется, из-под земли донесся какой-то вой.

— Все очень просто: если кто был наверху — убит первой гранатой. Второй взорвется номер три. Энергия взрыва пойдет внутрь и на пробку. Пробка задержала весь компот на какое-то время. А тут и номер два рванул. В трубе — газовый затор, второй взрыв отразился от первого, и внутрь идет коктейльчик с горючей смесью. Все что может гореть — загорится.

Так что нам остается только сидеть и ждать, пока рухнут перекрытия. А потом собрать, то что останется и готовится к подсчету наградных. В общем, «Памятка саперу», издание кажется, седьмое, исправленное и дополненное. Полезная книжечка одним словом.

Пьянки с лейтенантом-подполковником стали почти обыденным явлением. Пить — пили много, а он всё на неё косился, словно пытаясь сообразить, почему это старый оборотень не ревнует. Марина скабрезные анекдоты не любит, но при случае рассказать может. Так что временами производит впечатление излишне веселой во всех смыслах женщины. Но производить — одно, а быть — нечто другое. К тому же, старый оборотень склонен думать, что у неё роман как раз с этим неудачливым летуном.

А две трети прочих офицеров, и в особенности их жен, свято верят в существование любовного треугольника — полковник — майор — подполковник. Кот драный, кошка паленая и кот облезлый. Три самых известных урода на сотни километров вокруг.

Ну, а облезлый наш, как наберётся, просто забывает о поле собеседника и начинает вспоминать бывших подружек. В ответ и Марина начинает нести та-а-а-кое, что не каждое издательство для взрослых осмелится напечатать.

Болтать о услышанных солененьких сказочках старлей-подполковник не болтал, но бывало находясь в состоянии после вчерашнего начинал выяснять некоторые технические и физиологические детали пышно описанных оргий. Марина готова была поклясться, что вновь научилась краснеть. Всё бы ничего, но эту околесицу она и в самом деле вчера наплела. М-да, надо было меньше в четырнадцать лет в секретных отделах императорской библиотеки копаться. Не то, что бы было очень занятно, кругозор, так сказать, расширила. Только от теории к практике переходить не спешила.

Сегодня к россказням ещё не перешла. Хотя и набралась преизрядно. Пока байки травит пол… или полный му… полковник. Надо же, знакомое что-то слышится!

— Баба у нас одна была… Летала как демон. Словно с крыльями родилась. Красивая как… не знаю даже с кем сравнивать можно. Уж не с тобой, это точно. Ножки — супер. Знаком я с ней был. В небе — смерч. В постели — ураган. Как в небе, так и на земле такое вытворяла… Раз в сто лет такие родятся. Глядишь на неё — словно сияет вся. Как молния. Ослепнуть можно. Жила весело, но слова дурного сказать было нельзя. Ибо столько в ней жизни. Нельзя ревновать богиню. Тебе больше чести, если в твою сторону обратится карий взгляд, и сверкнет улыбка… Эх, знала бы ты, как она улыбалась. Солнца не надо. Такой свет от неё шел! До гроба не забудет её тот, кому она хоть раз улыбнулась.

Да и звёзд побольше, чем у тебя. И все кровью заработаны. — Он с издёвкой глянул на Марину. А у той и так не сильный хмель начисто выветрился. Неужели мир и в самом деле настолько тесен?

Что же до высказываний этого деятеля, то можно подумать она не знает, что пилот считает её бывшей подружкой какого-то чина. И нет вопросов, каким местом ордена заработаны. То она не знает, что все местные бабы да и мужики многие, причем без различия в национальностях, трендят друг другу, что у неё лицо такое оттого, что любовник ей от ревности кислотой плеснул. А другой его за это убил, ну а третий хотел и её и его порешить. Того арестовали, а её сюда сослали от греха подальше.

Сейчас-то все болтают, что она любовница полковника. И гадают, что он в такой страхолюдине нашёл. Гадают исключительно грэды. У местных-то подобных вопросов нет. С кем же ещё якшаться оборотню, как ни с себе подобной?

Ну как, кинем пробный камушек.

— У вас, это там где ты три самолёта за пять дней грохнул?

От такого взгляда пороховая бочка точно рванет.

— Если выражаться официальным языком, то да.

Трепач. Заткнем его сейчас пожалуй. Змеино улыбаясь Марина сказала.

— Слушай, ещё раз что-нибудь про свои отношения с Катти Сарк брякнешь — и я тебе морду набью. Нос из затылка торчать будет. Сам знаешь, это я делать умею. Так что ври, да не завирайся. С отбросом вроде тебя Катти Сарк дел иметь не могла, — сказала Марина, подумав при этом: «А вот с ещё большей кучей отходов — запросто!»

Пилот вскакивает. Лицо побелело.

— Тварь!!! Я тебя в окно выкину!!!

— Попробуй. — ледяным голосом сказала Марина. — Без крыльев летать научу.

— Да хоть знаешь, что за человек это была!!! Да ты же ногтя её не стоишь!!!

— Приеду домой — расскажу сестрёнке, до чего же она здесь популярна.

— Что???

Кажется, лицо лейтенант-подполковника вытянулось в два раза.

— Ничего. — Марина усмехнулась, — Та, которую зовут Катти Сарк — моя родная сестра. И это не её имя.

— Я знаю. Елизавета она.

Надо же, сестрёнка наврала только наполовину. Нехарактерно для принципиальной противницы любых полумер.

— Если уж так гордишься знакомством с ней — то и поступай так, что бы при встрече она от тебя не отвернулась. Не таким ведь она тебя знавала. Подполковник.

— Не таким. Это верно. Она меня от расстрельной статьи спасла. Ничего людям не забывает. Давно с ней виделись?

— Перед отъездом. Она сейчас в ПВО столицы. Бездельничает.

— Отдыхать с шиком она любит. Я помню.

Никогда не видела Марина у подполковника подобного лица. Встретивший богиню не позабудет её никогда.

Полковник с каждым днем все страннее на неё смотрит. Словно подозревает что-то, а спросить боится. Только что же может страх у старого оборотня вызвать? Или пригляделся, какого цвета глазки у ненормального майора? Есть же тут легенда о зеленоглазой ведьме, обещавшей вернуться и погубить народ. Они утверждают, что шли через эти земли войска Чёрной Дины. Шли, сея смерть вокруг себя. И великий святой проклял Динердов… Обещала Черная Дина на обратном пути вырезать тут всех. Но проклял её великий святой. И не вернулись они до сих пор. Никто их не видел больше.

Деток малых пугать легенда вполне сойдёт. Только Марина неплохо знает историю. Хронисты тех лет даже не заметили разгромленных деревенек и воплей безумного деда. Шла война с куршанами, и Дина решила ударить, откуда её не ждали. А кто там по дороге попался — а какая разница. Мир-то подписывали на руинах одной из куршанских столиц.

К себе домой грэды, или динерды, что на грэдский можно перевести примерно как «отродья Дины», вместе с ней самой возвращались другим путем. И все. Нет никакой легенды.

Однако, есть вера в зеленоглазую ведьму.

Неужели и полковник верит?

Сегодня после доклада попросил задержаться. Кажется, решился-таки спросить о важном.

— Сначала я думал что вы здесь человек случайный. Ждал рапорта о переводе. Но потом… чего-то в бумагах не дописали. Это факт. Кто же всё-таки вы? У меня начинает складываться впечатление, что вы нечто вроде личного представителя министра, посланного сюда для сбора информации. Это так?

Марина решила играть в открытую.

— Близко к истине. Министр меня знает. И к сказанному мной прислушается. Но не более того. Права менять тут что-либо у меня нет.

— Как часто докладываете министру?

— Раз в месяц. Могу чаще. Но не вижу особой нужды.

— Ситуация не улучшается. Скорее наоборот.

— Да. Но последнее время мне начало казаться, что дело не только в повстанцах. И не в старых их покровителях — нейтралах да мирренах. Что-то тут не так. Либо в гарнизоне, либо где повыше.

— Создание территориальных частей да местной полиции вовсе не моя идея. Закон принят парламентом.

— Они и не такое принять могут. Но инициативная группа депутатов — сплошь из данного округа. И иные из них в неплохих отношениях с губернатором.

— На что намекаете, майор? Знаете, на что это тянет?

— Я не намекаю. Делюсь своими наблюдениями просто.

Витает, витает что-то в воздухе. Нехорошее. Городские местные боятся. Грэды, кто могут, на большую землю уезжают, продав имущество по дешевке. Не верят, что армия может защитить. В ближних деревнях мужчин почти не осталось. Где они? А заработках. Знаем мы эти «заработки». Местные полицейские да из территориального полка солдаты уж слишком нагло себя ведут. Чуть ли не в лицо говорят. «Чемодан, вокзал, домой».

«Хужбудэт» с танкистами собрались, пошли, и территориалов отметелили. Сильно. Какого территориала не встретишь — рожа оплывшая, вокруг глаз синева, да и шепелявит чего-то. У кого зуба не хватает, а у кого и десятка. А Марина упорно делает вид что она тут ни причем. Только на утреннем построении объявила личному составу благодарность за идеальную дисциплину.

А от полковника приказ — выделить взвод для земляных работ. То есть для работы на единственном в гарнизоне экскаваторе и паре бульдозеров. И что же копать собрались? А оказывается, траншеи и рвы вокруг города. И там уже все полицейские с битыми территориалами без энтузиазма правда, но машут лопатами.

— Ваша идея — укреплять город?

— Моя. По крайней мере, полиция да эти полусолдаты, пока окопы копают, всегда на виду, и ничего не выкинут.

— Неисправные машины можно использовать как огневые точки.

— Есть идеи, где их установить?

— Разумеется.

— Ставьте.

— Есть!

— На охрану складов поставим «Хужбудэт».

Марина усмехнулась.

— Кто сунется, тем точно хуже будэт.

Усмехнулся и полковник.

Только обоим оборотням не до веселья.

— Есть конкретные предложения?

— Пока только — изъять всё излишнее вооружение у местных органов власти и полиции. По стволу на рыло оставить. А лучше — по одному на двоих. Чует моё сердце — по нам эти стволы скоро работать будут. Так что — чем меньше этих стволов будет — тем лучше.

— Вони будет…

— Ничего, мы привычные.

— Не помешает заменить и охрану моста. Рванут его — и помощи к нам добираться будет куда сложнее.

— Охрана из лояльных полицейских.

— Лояльных, так их раз так.

— Конечно же без радиосвязи?

— Да.

— Послать бронепоезд. — обрубил полковник.

Что-то блеснуло над дорогой.

Трос!!!

Марина успевает вывернув руль положить мотоцикл на бок.

Спасла хвалёная Еггтовская реакция. Нога и бок об дорогу словно до кости ободраны, мотоцикл исчез в кустах. По кустам из двух автоматов лупят. Только Марины там уже нет. Они высунутся, непременно высунутся. Они должны убедиться что палёная кошка мертва.

Точно!

Один, ага и вот и второй вылез. Что за?!!!! Оба в форме, хотя и незнакомые. Есть ли третий? Неважно. Пистолет самозарядный, а с этой маркой Марина чуть ли не с десяти лет знакома. Обойма опустошена на максимальной скорострельности. На уровне рефлекса Марина перезаряжает оружие. А разум уже подсказывает — допросить этих двоих не удастся.

Выстрелила из ракетницы. Хотя стрельбу и так все вокруг слышали.

Крепко же она здесь кому-то стала поперек горла!

— Полковник убит.

— Где? Кто?

— У него. Охранник.

— Схвачен?

— Убит.

— Кем?

— Другими.

Вот всё и стало с ног на голову. Теперь точно можно не сомневаться — началось!

У ворот дома часовые. Как ни странно, те же самые. Во дворе — полный комплект особистов и накрытое брезентом тело.

Та комната с коврами и оружием на стенах. Полковник лежит на низком диване. Холодный, можно не сомневаться. В грудь полдиска всажено, не меньше. Но врасплох чудовище не застали. В руке зажат пистолет. И возле входа лежит убитый охранник. Судя по всему, они зашли к нему вдвоём. Как осмелились эти почти потерявшие человеческий облик существа поднять руку на своего господина. Полубога. Психология раба — потёмки для тех, кто рабом не был. Эти двое считались особо приближенными. И могли заходить к нему с оружием. Но старый оборотень о чём-то догадался. И рванул пистолет, едва они вошли. Первого застрелил. Второй из-за падающего тела поднял автомат…

Опустошив диск, не попытался скрыться через второй выход, а бросился обратно. Во дворе его изрешетили прочие охранники. Не столь приближённые. Но видимо, более верные.

— Радируют.

— Что именно?

— Опоздали…

— Чего и следовало ожидать. Все пролёты моста взорваны?

— Да.

— Где местные.

— Их нет, правда постройки сожжены. Но следов боя нет.

— Пусть возвращаются. Связь поддерживать постоянно. При малейшей попытке помешать движению — открывать огонь на поражение.

— Спрашивают чей приказ?

— Командира дивизии.

— Их могут задержать только вот на этом мосту.

— Там охрана из наших.

— Их мало. Роту на грузовиках и три танка туда. Подойдёт бронепоезд — пусть грузятся на платформы.

— Ну, чё, братва, до белой горячки уже допились, или как? Жить-то ещё не надоело? Конечно, если надоело, то можете и дальше квасить, а если ещё нет, — она резко стукнула кулаком по столу и проорала, — То вставайте немедленно и поднимайте части. Иначе нас как курей передушат.

— Какого…

— Уже два часа я являюсь командиром сорок шестой дивизии и всех приданных частей. НЕМЕДЛЕННО ВЫПОЛНЯТЬ МОИ ПРИКАЗЫ!!! ВСТАТЬ!!!

— Их надо вытаскивать.

— Как?

— Как угодно. Пошлем составы. И бронепоезд. Там не так много народу. У них вряд ли есть крупные силы… Точнее, их ещё не подтянули.

— Рискованно…

— Иначе их всех перебьют. К каждому составу подцепим по охранному вагону. Как раз подойдёт полицейских отпугивать.

Рельсы разобрать не хватило ума. Соорудили баррикаду из шпал. Её разворотили за пять минут.

Бронепоезда откровенно не ждали.

Теперь можно давать команду составам. Повстанцы, оказывается, сразу утрачивают боевой пыл, когда приходится стрелять не имя в перспективе возможности пограбить.

Торопливо лезут в вагоны. В основном — женщины и дети. Многие полуодеты.

«Хужбудэт» кочегарит из всех стволов. В основном затем, что бы зажечь город. Те, кто намеревались перебить засевших на вокзале, сбежали. Кто смог. Остальные остались. Судя по докладам десантного отряда, уничтожили до трёхсот человек. Среди них довольно много полицейских.

В начале заварушки «мирные» местные жители ринулись было грабить район, населённый грэдами, но натолкнувшись на какое-никакое, но вооруженное сопротивление, сбежали. Хотя и сожалели небось, что всё имущество достанется повстанцам.

Пожаров в городе всё больше. Вот-вот они сольются в один большой. Но бронепоезд и составы с беженцами к тому времени уже уйдут. А любители мародёрничать не сумеют спасти даже своего барахла. Ну, так им и надо, любители чужого.

Хотя лупить-то в первую очередь стоит вовсе не вас.

— Как полноправный представитель центральной власти, объявляю город на осадном положении. Всеобщая мобилизация по первому разряду.

— По взводу танков распределить в каждый сектор, и подчинить командиру сектора обороны.

— Батальон в полном составе остается резервом командира гарнизона.

— Кровь взыграла, майор? Танки придадут обороне жесткость и положительно повлияют на боевой дух личного состава.

— Боевой дух состава и так высок. Нам необходим мобильный резерв для ликвидации возможного прорыва.

— Если не распределите танки по секторам, оборона гарантированно будет прорвана…

— Батальон останется в резерве. Это мой приказ.

Мало кто в эту ночь спал. Объявили боевую тревогу. Части заняли оборону. Усилили патрули. Блокировали казармы вспомогательных частей и полицейских. С ними разберёмся утром. Оружия у них практически нет. Произошло несколько перестрелок с неизвестными. Парочку удалось взять живьём. При ближайшем рассмотрении оказались очень даже известными — местный полицейский да житель ближайшей деревни. Естественно, никогда ранее даже не подозревавшиеся в связях с повстанцами. А дальше вступили в дело законы военного времени…

Ближе к полудню, вспомогательные части и полицейские, объявили, что они сохраняют верность правительству. Им не особенно поверили, и потребовали выйти из зданий и сдать оружие. Что и было выполнено. При здравом размышлении, решили использовать их для рытья окопов, а на ночь загонять в их же казармы, и держать под охраной.

Собственно, с мобилизацией проблем не было. О художествах повстанцев местные жители и так преизрядно наслышаны. Да тут ещё и беженцы добавили живописных подробностей. Большую проблему составляло то, что многие никогда раньше не служили.

Да и формы просто не имелось — все склады амуниции достались повстанцам. Правда, кроме формы военного выпуска, да чудовищного количества седел и конской сбруи им мало что досталось.

Ну, да ладно, свой дом и в гражданской одежде защищать можно. Главное было бы чем. А с этим проблем не наблюдается. А стрелять — научим.

Город опоясан рядами траншей. Улицы перегорожены баррикадами. Только теперь стали устанавливать мины и натягивать проволоку. Но вряд ли удастся создать нормальные минные поля. Они ждать не будут. Мелкие и крупные отряды стягиваются к городу. Авиаразведка докладывает о продвижении артиллерии и бронетехники. Дожили! В глубине территории империи началась самая настоящая война. Вроде никто не думал, ни гадал… А кто местную полицию вооружал? Вот теперь и палят.

Судя по всему, тех кто по лесам прятался, не так много и было. Основная масса восставших — территориалы, местные полицейские, да мобилизованное мужичьё. Живой силы у них на бумаге — похоже, раз в десять больше, чем у защитников города. И город им нужен. В нем неизвестно зачем устроены военные склады. Оружия и боеприпасов там — на пять дивизий хватит. И городская полиция похоже и должна была их захватить. То-то они несколько дней у складов крутились. Крутиться крутились, а соваться под пулемёты мрачных Хужбудэт вовсе не хотелось. А теперь уже и не сунуться. Сидят в своих казармах с одной винтовкой с пятью патронами на троих. Сидят небось и думают о превратностях земного бытия. Казармы окружены. На каждый вход с интересом смотрят пушки В-1. И несколько пулемётов. Попытаться пробиться — будет море трупов. Сдаваться пока не предлагают. А здания-то деревянные. А на В-1 огнемёты имеются. Ситуация вырисовывается не очень оптимистичная. Обезглавленную дивизию рассчитывали застать врасплох. Но с обезглавливанием вышли проблемы. Смерть старого оборотня не изменила ничего.

Осталась паленая зеленоглазая кошка. А она-то пострашней будет. Старый оборотень хоть как-то её бешеный норов сдерживал.

Повстанцы очень рассчитывали на захват складов. Имея такую груду ресурсов можно довольно эффективно оборонятся. И даже попытаться перерезать трансконтинентальную дорогу. Однако, с вооружением проблемы и приходится довольствоваться небогатыми полицейскими арсеналами, да содержим лесных схронов. А этого маловато чтобы быстро подавить сопротивление засевшей в круговую оборону дивизии.

К утру окончательно всем стало ясно: началось всеобщее восстание. Вся местная администрация и полицейские перешли на сторону восставших. По рации от них теперь слышны только призывы сдаваться пока целы и площадная брань. В городе в общем спокойно. Жители в основном боятся соотечественников больше чем грэдов. В траншеи не полезут, но и в спину стрелять не будут.

Бронепоезд и охрана моста вернулись в целости. Мост рвать не стали. На крайний случай, под ним радиофугас. Успеем, если что.

Связь с центром превосходная, но радируют оттуда: «Не поддаваться панике. Ситуация под контролем.» А то мы не видим, под каким она контролем! Новость о взрыве моста не произвела впечатление.

Дураки или изменники?

Время работает против повстанцев, и их лидеры это прекрасно понимают. Как бы ни были перенапряжены фронты, а две-три дивизии вполне смогут отыскать. И перебросить их сюда. Расчёт только на то, что это невозможно проделать быстро. Слишком уж большую угрозу может представлять пробка на трансконтинентальной дороге.

Поэтому надо любой ценой захватить склады. Ибо только с помощью этого оружия можно перерезать дорогу — и тогда с империей можно будет говорить на равных. И требовать независимости. Или очень широкой автономии. Можно рассчитывать и на дипломатическую поддержку мирренов. В условиях переговоров внутренние проблемы грэдов им на руку.

Так что сейчас — задача один захват города. Задача два — установление контроля над отрезком железной дороги под лозунгом «Поход к святому городу».

Одним из ключевых моментов плана восстания было застать дивизию врасплох. Всех их. Тёпленькими. Что бы и следа от грэдов не осталось.

Сорвалось. Придётся воевать. Восстание планировали почти бескровным (для своих). А теперь стало ясно — крупных потерь избежать не удастся. И отступать уже поздно.

Время против повстанцев. Но на их стороне многократный численный перевес. И поддержка населения. Грэдов не слишком много. Они не особенно уверены в себе.

Но очень уж много у них пулемётов. А это важный аргумент.

Начали обстрел города. Десяток гаубиц так и не разоружённого территориального полка. И толково бьют — по танковому парку, казармам, депо. Правда, там давным-давно пусто. Только какими бы разгильдяями ни были грэдские артиллеристы, а готовили их получше территориалов. А уже про бронепоезд и говорить нечего.

Да и истребитель для корректировки огня поднять не поленились.

Четыре гаубицы разнесли в клочья. Остальные снялись с позиций.

В цепях и пулемётчики, и расчёты противотанковых пушек (выучили на свою голову, так их раз так). Чуть сзади — ротные и батальонные миномёты. Создавали силы самообороны да местную полицию. Ну, вот и создали. Теперь расхлёбываем.

Давят со всех направлений. Ищут слабину. Лишь бы где затрещало — и ударят резервы. А они у повстанцев есть. Можно не сомневаться.

К вожделенным складам ближе всего станция. Но там бронепоезд. И весь его десантный отряд. И если где и прорвут оборону, то точно не здесь. Судя по форме, им противостоят бывшие полицейские да территориальный полк. Одни из самых подготовленных повстанческих частей.

«Хужбудэт» лупит из всех орудий. У насыпи — десантный отряд. А наступающих повстанцев явно намного больше, чем грэдов. Они даже с артиллерией, миномётами и несколькими броневиками.

Один горит в полусотне метров от траншеи. Второму снесло башню снарядом бронепоезда. Остальные куда-то делись. Пехота вперёд больше особо не рвётся. Врали вам небось, что территориальные части радостно перестреляют своих офицеров, и радостно перейдут на нашу сторону, стоит только нам высунуть нос из лесу.

Ну, высунуться-то легко. Теперь поглядим, получится ли убраться обратно.

А не остаться с носом.

Но повстанцы тоже не дикари с копьями и пушки противотанковые выкатывают на прямую наводку. Две батареи. Восемь орудий. Действуют слаженно. Чётко по уставу. (Грэдскому, чью-то там мать!) И огонь открыли довольно меткий. Паровоз правда, забронирован так, что снаряды этих пушек вряд ли возьмут. А вот на площадках броня хуже. Состав подал вперёд. Там выемка. Неглубокая, даже пулемётам стрелять не мешает. А рельсы не перебить.

Да и бронпробиваемость снарядов противотанковых пушек в таблицах сильно завышена. Неуместный вопрос, кем и зачем? Своих-то обманывать. Кличка-то у пушки нелестная — «надгробие на четверых». А по бумагам на начало войны всё прекрасно выглядело — любой мирренский танк берёт. Броню-то мирренских танков разведка замерила правильно. А вот качество снарядов оказалось не на уровне. Завышена в бумагах и бронпробиваемость, и дальность стрельбы. Интересно, за приписки кого-либо посадили? Вряд ли!

Невысокое качество этих орудий стоило грэдам немалой крови. Но и тем, кто использует трофейные тоже не сладко приходится.

Бронепоезд движется рывками. Вперёд. Назад. Стоп. Вперёд. Огонь из всех орудий. Башня на первой площадке замолчала. Но и «надгробия» одна за одной превращаются в надгробия. Такой огонь долго не выдержишь. Даже если нервы крепкие. А тут силе противостоит сила. Три последних орудия расчеты бросили.

Недооценили этот бывший городской выгон. И лес за ним. Траншею там только ночью закончили копать. Да и заслон — две роты. Из недавнего пополнения. Всегда так, где тонко, там и рвётся. Сначала без особого энтузиазма поднялись цепи пехоты. Новобранцы их, тоже без видимых усилий прижали огнём к земле. Да ещё и миномёты по выгону шпарят. Не бог весть что, но на нервы действует. Перестрелка всё-таки велась довольно вяловатая.

Ударили. Кавалерией в развёрнутом строю. С шашками наголо. Как в кино. Психическая атака, блин. Но подействовало. Да и сил-то тут, похоже с кавполк. Против двух рот. Стрельба из траншей. А эти летят. Молча. Кто-то валится. Их не остановишь. Огонь усиливается. Они всё ближе. Кто-то лезет из траншей. Назад. Пока ещё стреляя.

Вот он, кризис боя. Либо они сейчас ворвутся в город, и уже к вечеру будут считать трофеи, предварительно перевешав все грэдов. Либо…

Навстречу живой стене двинулась стальная. Десятка три плохоньких танков. Вся эта куча разнообразных Т-26. Броню такого иногда берёт даже бронебойная винтовочная пуля. Но это всё-таки танки. И потери среди атакующих сразу выросли.

Как могли, они тоже подготовились к встрече с танками. То один, то другой всадник вырывается вперёд, и летит к машинам, стремясь забросить на моторный отсек или под гусеницу бутылку с бензином, или связку гранат. Иногда удаётся. Но чаще — нет.

Почти столкнулись. Волна врезалась в волну. И с пары десятков метров ударили струи коптящего пламени. Люди и лошади вспыхивают как гигантские факела. Предсмертные крики и ржание. И мерная трескотня пулемётов, да хлопки минометных снарядов.

Запаниковавшая было пехота поворачивает назад. А из-за домов выползают ещё танки. Их поменьше, но сами они намного массивнее. Семь штук. В-1. В ряд. И в центре — просто гигантский ТТ. Ахнула гаубица. Замолотили 75-мм. А на иных В-1 огнемёты-то помощней, чем на Т-26.

Горят люди, горят лошади. Какие мёртвые. А какие кошмарными факелами бегут. Недолго. Кто живой — поворачивают коней. Лошади ржут, и сбрасывают всадников. Упавшему — верная смерть.

И страшной косой по телам, по горящей земле, по ещё живым, мимо танков с поникшими пушками, идут созданные людьми чудовища. Вроде бы медленно. Как лава из жерла вулкана. И как лаву их не остановишь.

Там, где они прошли не осталось ничего живого.

Танки стали. И все видели. На гигантской башне ТТ, словно на хребте сказочного исполина, появилась маленькая фигурка. В багровых лучах заходящего солнца она кажется чёрной. Фигурка встает во весь рост. Мгновение — и словно молния сверкнула во вскинутой вверх руке. А она так и стоит, словно смертоносную молнию сжав в руке. Пусть её навеки запомнят все, кто видел это поле. И кому повезло уйти с него живым. Дьяволицу с молнией в руках. Ту, которой отныне жизни и смерти подвластны. Теперь за неё в огонь и воду пойдут. Куда угодно, ибо их поведёт она. Не каждый может похвастать, что видел её — древнюю и вечно юную богиню победы. Про неё только слышали какие-то обрывки древних легенд. Не верили в неё, а теперь увидели. Вот она какова!

Та что вела их предков через великий океан. Та, которая шагала в первом ряду подле ИМПЕРАТОРА. Та, чьего снежно-белого коня ни раз и не два видали подле вороного скакуна Дины. Многие не помнили её имени, но никто не забывал прозвища — Та, что шагает впереди.

Она дарует победу достойным. Юная и вечная. Бессмертная воительница.

Значит, надоело на высоких и пустых небесах. И вновь спустилась она на землю. К людям с горячей кровью. Что бы повести их за собой. И словно с земли в небеса ударила молния. И как говорили потом, даже дрогнула земля. Ибо воистину не человек стоял на башне созданной людьми машины. Не человек. Богиня! Та самая, из древних легенд.

А раз вернулась она, так значит вернулось и всё лучшее, бывшее в тех легендах. А раз вернулось прежнее — значит и про нас ещё сложат легенды. Ибо к нам пришла ОНА. И мы будем достойны её. Ибо много она не прощает. И если уйдёт — то никогда уже не вернётся. Но мы будем достойны. И не покинет она нас.

Прекрасная, вечно юная. И смертоносная. Как молния у неё в руке.

И до скончания века одни будут молится ей. А другие — проклинать. Победа одних — поражение других. Так было и будет всегда. А зачем людям эта вражда? И кровавая ратная слава? А пусть об этом другие боги думают. Те, кто пореже этой вечно юной молниеносицы на землю заглядывают. Ну, так и спите на своих небесах. А здесь теперь будет другая жизнь. Ибо она пришла.

Да и среди людей, если уж честным быть, хватает тех, кто жизнь готов отдать, но всё-таки хоть одним глазом увидеть эту красавицу с молнией в руке. И ухватить хоть немного той славы, которую она приносит верящим в неё.

С чем в эту ночь были проблемы — так это с горячей пищей. Хлебопекарная рота оказалась в траншеях. Туда же угодили и все повара. Ну, да ладно, обойдёмся и без жратвы. Главное отбились.

Работа кипит. Дважды поймать их на одном и том же не удавалось ещё никому. Несмотря на усталость, роют траншеи. Сапёры уползли вперёд, и ставят противопехотные мины. ТТ и В-1 вытащили все подбитые танки. К вечеру стало попрохладнее, но завтрашний день ожидается жарким. Баграми и кошками тащат тела. Во всех окрестных домах распотрошили поленницы. Зажгли несколько костров. В них швыряют чужих мертвецов. Своих уже увезли.

Не особо брезгливые солдаты обшаривают убитых. Патроны вещь в хозяйстве нужная. А больше даже и с не обгоревших взять-то особо и нечего. Сапоги разве что, да и то, они в основном грэдские. Не первого сорта.

Покойного полковника уважаешь всё больше. Предвидел восстание. Боролся с то ли идиотизмом, то ли сознательным предательством центральных властей. И всеми силами стремился ослабить потенциальных повстанцев. Почти получилось.

Выполняй он все предписания губернатора — имели бы сейчас восставшие раза в три больше артиллерии, оружие посовременнее, даже танковый батальон территориалам планировали передать. Штаты создал, ни одной машины не дал. Так и с остальным. С месяц назад додумался — забрать у полиции патроны для крупнокалиберных пулемётов. Поступил де приказ о их утилизации, просрочены мол. Скоро новые привезут. Отдали. Тем самым оставив без боекомплекта основного вооружения все полицейские броневики. 120-мм миномёты тоже изъяли. Для профилактического обслуживания.

Как раз вчера бывших владельцев и обслуживали. Некоторых как раз в воронках от 120-мм мин и закопали.

Костры пылают. Пламя освещает лицо. В багровых отсветах кажется, что смотрит существо, у которого с лица содрана кожа. Какой-то окровавленный кусок мяса. И разум во взгляде. Холодный разум существа не из этого мира. Для которого не существует человеческих понятий и представлений. Кажется, будто на рубцах кровь. Заметны на красном белки глаз. Ярок нечеловеческий взгляд. Подобен смертельной вспышке молнии. Разящей без промаха. Гримаса искажает безобразную маску. Не поймёшь, какие чувства выражены.

Глянул в лицо — и отступил на два шага. Что бы там говорить не собирался, а смелости поубавилось.

Она шагнула навстречу.

— Что вы мне хотите сказать, господин подполковник?

Тот отступает ещё на шаг. Знает, что надо идти против неё. И боится её одновременно. Мобильный резерв майора решил исход сегодняшнего боя. Подполковнику отступать уже некуда.

— Прислушайся мы вчера к вам — ушли бы или нет — не знаю, а беженцы погибли бы все. Поголовно. Мы бы не смогли их защитить.

— То, что отбились — случайность.

— Отставить панику! — отрубила Марина. — Хватит паникёрских настроений. Их вполне можно бить. И мы их будем бить. Я сказала! Командир здесь Я!

Подполковник оборачивается к офицерам, словно надеясь на поддержку. Только его «популярность» не особенно высока. Сюда всегда спроваживали самых негодных офицеров. А он даже на их фоне… А вот к чокнутому майору многие успели проникнуться искренней симпатией. А за прошедший день симпатии выросли до заоблачных высот.

Капитан особистов — туповатый служака. Мыслительный процесс — не далее параграфов должностных инструкций и предписаний. Что в данный момент нам на руку. Думать этот тип не умеет совершенно.

— Имеется приказ за подписью министра безопасности. Господин майор — лицо обличенное особыми полномочиями. После командира дивизии, второй по рангу офицер. То есть, в настоящий момент командир дивизии она. И все остальные обязаны выполнять её приказы.

Особист туп, но далеко не безопасен. Сейчас он союзник Марины, ибо так понял инструкцию. А держать две мысли в голове — выше его умственных способностей.

Марина отправилась в госпиталь. Раненых довольно много. Но настроение довольно приподнятое. Краем уха слышала разговор.

— А кто теперь командует?

— Майор с бронепоезда.

— Эта страхолюдина?

— Да.

— Ну, раз она за дело взялась, то дело пойдёт!

— Точно!

К утру окончательно подсчитали потери. Повстанцев местами наложили чуть ли не штабелями в два-три ряда. И это притом, что довольно многих не попавшие в штабеля сумели вытащить. С полсотни попало в плен. Прикатили даже один полицейский броневик. Во время боя с танками у машины заглох мотор. Экипаж бросился бежать… Их нашли недалеко. Всех пятерых. Срезанных пулемётной очередью. На машину за полчаса поставили обратно крупнокалиберный пулемёт.

Следующий день прошёл в обмене артиллерийскими «гостинцами». Грэдам ничего не жалко, а повстанцы стреляют довольно вяло. И из рук вон плохо. Спасибо полковнику, оставил местные части без трёх четвертей боекомплекта. Да и из имеющихся снарядов для гаубиц — половина — дымовые гранаты. Пользы от них ноль.

Подогнали машину с громкоговорителем и начали вещать. Артиллеристы уже рвались принять участие в дискуссии («Лаптёжник» разглядел машину), но Марина приказала подогнать танк с громкоговорителем.

Начался диспут. Кто с той стороны — не поймёшь, а с этой принимает участие танковый экипаж, да солдаты, в основном уже употребившие императорские сто грамм. Ржут и подают разнообразные советы танкистам. Те озвучивают особо выдающиеся.

С самолёта доложили о большом скоплении повстанцев в одной из соседних деревень. Беспокоить не стали. А в четыре часа ночи организовали побудку. Из всех гаубиц, да заодно и орудий бронепоезда. Кажется, угодили в бензовоз. И не в один, судя по осветившим ночное небо огненным вспышкам.

«Проблема ещё сложнее, чем казалось вначале, — думает Марина, — Радиограммы от губернатора более чем странные. Какое, к свиньям собачьим, примирение?! Ну, да я лицо двойного подчинения. И губернатор может материться сколько угодно. Но пока не получу приказ от командующего округом — действовать буду по своему усмотрению. Ой, влезла в большую политику. Точнее вляпалась. Ну, да я всегда знала, что политика от всем известной субстанции не отличается. Только что же тут всё-таки затевали? Полковник что-то подозревал, но со мной не делился… Не доверял? Вряд ли. Сам верить боялся, где зараза гнездо свила… Если подозрения оправдаются — то местное восстание- это так. Семечки. Ибо такое затевается… Мы это запомним на будущее. А пока не мешает подумать, где бы ещё мин поставить. И хватит ли их. Раз губернатору почему-то очень не хочется, чтобы мы этот город защищали — значит его надо защищать. Да и с военной точки зрения целесообразней не ловить бандитов по лесам — а приманить на жирную приманку. И уничтожить оптом. Приманка есть. Создана не мной. И не в качестве приманки. Но ничто не помешает ей воспользоваться».

Дня три ничего не происходило, если не считать активного проведения земляных работ. Переругивание с «Министром пропаганды государства Церент» уже успело стать чем-то вроде бесплатного развлечения. Но к вечеру третьего дня вместо уже привычного «министра» заговорил кто-то иной. Грэдский отменный, и одновременно какой-то чужой. Местный, даже знающий грэдский как родной так говорить не будет. А вот кто-то с успехом окончивший курсы военных переводчиков по ту сторону фронта — вполне.

Предложили начать переговоры, не уточнив о чем.

Место Марина выбрала не задумываясь — в сотне метров от своих траншей на выгоне. Тела уже убрали, но воронки остались, и несколько сгоревших броневиков приятно оживляют пейзаж.

Ну, надо же, почти настоящие парламентёры. Или кто-то на них очень похожие. Почти по грэдскому уставу. Только там записано, что они должны быть с горнистом или барабанщиком, а тут и тот и другой присутствуют. Да ещё и человек с белым флагом. А вот и собственно, офицер-парламентёр. Впрочем, субъекта разряженного подобным образом, только при наличии буйной фантазии можно принять за офицера.

Обычно «Священная дружина» хаживает либо в обычной крестьянской одежде, либо в каком-либо подобии военной формы. Особенно любили псевдо форму главари. У них даже что-то вроде знаков различия введено. В средствах нуждались, а знаки различия и как бы награды из серебра, а изредка даже из золота делали. Идиоты! У этого же деятеля на голове красуется медная шапка, отороченная мехом и с лисьим хвостом на макушке. Поверх расшитой бисером грэдской шинели, на рукаве которой пришиты серебряные символы веры, свидетельствующие о том, что её обладатели кто-то вроде полевого ястреба, что на грэдский можно перевести примерно как подполковник, напялена национальная жилетка, такого качества, что с руками и ногами оторвал бы любой этнографический музей. Весь наряд дополнен поясом из алой материи, к которому привешен допотопный револьвер и старинная сабля с позолоченной рукоятью. Рожа такая, что Марина сразу решила, что дальний родственник новогоднего дерева вряд ли умеет читать.

Впрочем, её вид тоже таков, что, пожалуй, не особенно укладывается в хрестоматийные представления о грэдском офицере. Она в чёрной футболке с маленьким гербом на груди. Между прочем, вполне штатной. Всё бы ничего, но футболка Марине маловата. (Еле нашла такую!) Свои-то привыкли, а святоши довольно непривычно видеть женщин, одетых подобным образом. К тому же на ней штатные шорты для жаркого климата и ремень с кобурой и сапоги со шнуровкой до колен. Завершает наряд пробковый шлем. В общем, по мнению любого святоши, она практически голая. И она это прекрасно знает. А тут ещё и резкий контраст между довольно неплохой фигуркой и испещрёнными шрамами руками и лицом. И естественно, парламентёры смотрят куда угодно, но только не туда, куда надо.

«Ну, а в чём ещё ходить в тридцатиградусную жару? В шинели, что ли парится? Да нет, у меня с головой вроде бы нормально. В отличие от некоторых… И не только местных. А насчёт штатного обмундирования — спасибо, увольте. Команда бронепоезда вообще в одних трусах воюет. И я на их боеспособность не жалуюсь. К тому же с детства жару плохо переношу, тем более, такую сильную».

И стоять Марина стремится так чтобы «парламентёры» оказались между ней и опушкой леса. Стрелять-то сейчас смогут только оттуда. Впрочем, снайпер понадобился бы — не чета местным.

Марина совершенно сознательно вырядилась классическим колонизатором. Вроде как — ребятки, когда с вами по-людски разговаривали, вы этого не ценили. А теперь с вами вот как мы говорить будем. Делайте выводы. Если башку под таким шлемом не напекло, конечно.

Впрочем, этому «офицеру» с позволения сказать, её юмора всё равно не оценить. Шариков недостаточное количество, да и те уже почти за ролики заехали.

А вот знаменосец-то явно из ценителей хорошего юмора. Рожа — на местного явно непохожа. Хотя и загорел почти как они, до черноты. А костюмчик-то почти военная форма, и носит её владелец ох как давно. Да и взгляд явно иронией сквозит. И выправка военная. Кого за дуру держите, неужели я не вижу что это самый натуральный «иностранный доброволец», представитель прогрессивного человечества, блин. Кадровик типичный, его как не выряди, всё одно проглядывает, кто такой есть. Чей вот только? Навряд ли мирренский… Хотя чем чёрт не шутит? Да нет, не их вроде, они-то сюда только военных советников засылают, да и то редко. Далеко и орденов хрен заработаешь. А то ещё и поймают… Совсем скучно тогда будет.

Из нейтралов, скорее всего. До чего же эти «добровольцы» с честными рожами офицеров чужих генштабов надоели!

Наконец, налюбовавшись на предоставленное зрелище, и сообразив, что никого другого для переговоров он всё равно не дождётся, «офицер» заговорил.

— Ми есть уполномочен предлагать вам капи… катипо… катипиляцию. — сказал, блин, словно мешок стокилограммовый дотащил. Даже для жителя степи идиот редкостный. Пару секунд передохнул и продолжил. — Ми есть гатарнировать…

Язык бы хоть выучить соизволил. Или знаменосца попросил бы потрепаться. Марина на их языке уже спокойно говорить может. Из бандитов тоже многие неплохо грэдский знают. А этот… Ну просто образец тупости какой-то. Благо висюльки на рукавах наверняка не его. Она про многих главарей знает, и этот ни на кого из них не походит. Шут он только и всего. А с шутами и разговаривать надо соответствующим образом.

Марина резко прервала его. Сощурила глаза и ответила как в виденном в детстве фильме из другого мира. Правда, там был несколько иной уровень дискуссии.

Она подносит почти к носу парламентёра полусжатую ладонь, шевелит мизинцем, и говорит по-грэдски так, чтобы слышали все:

— Твоя степь вот такой м-а-а-а-ленький. — и почти писклявым голосом, — А моя империя… — она сжимает кулак и суёт прямо в нос «офицеру», — Вот! Большой! — И сказано это, как удар от которого нет обороны. Её обычным мощным и чуть хриплым голосом.

Развернулась и зашагала обратно к траншее. Она прошла почти половину, когда её окликнули. И похоже, не «офицер», а тот с белым флагом.

— С кем мы вели… переговоры. — и на прекрасном грэдском сказал, между прочим. А то такой слепой, не догадался.

Марина не оборачиваясь, ответила.

— И Глаз Змеи сверкнёт сквозь ночь

И божий храм падёт

И Чёрной Ведьмы сын иль дочь

Погибель принесёт

Я майор Херктерент, прямой потомок в двадцать девятом колене Чёрной Ведьмы Дины. Это про меня ваше пророчество. Так что копайте себе могилы. Скоро они вам понадобятся! А ещё явятся парламентёры — расстреляем их. Всех! — всё это отчеканено на их родном языке. Свои тоже всё поняли, ибо среди них немало местных по происхождению, но вовсе не по духу.

На этом «переговоры» завершились.

А «знаменосец» тоже уходил, прячась за спинами. Его-то голова явно поценнее трёх других будет. Так бы мозги из неё и вышибла бы… Ничего, это мы, может быть, ещё сделаем!

Впрочем, по мнению Марины смысла в этих «переговорах» не было ни малейшего с точки зрения обеих сторон. Степные уже давно успели «прославится» столь гуманным обращением с пленными, что пресловутая фразочка на тему того, для чего предназначается последний патрон здесь чётко усвоена всеми. И смелыми, и не очень. К грэдам степным тоже в плен лучше не попадать. И Марина прослыла ещё не самой жестокой.

А что до «переговоров», то Марина уверена, что горнист тоже вовсе не степняк, а корреспондент одной из нейтральных стран. В этих странах миррены платили ряду изданий, чтобы они описывали грэдскую борьбу с бандитизмом как освободительную войну маленького, но очень гордого и свободолюбивого народа, мужественно противостоящей бесчеловечной военной машине. Впрочем, в нейтральных странах хватает и изданий, существующих за счёт грэдских денежек.

Издания промирренской ориентации естественно, умалчивают о многих странных случаях, связанных с вооружением «повстанцев», равно как и о контингенте, из которого состоят грэдские части и уровне их вооружения. Впрочем, от официального признания «Государства Церент» Тим воздерживался. А, следовательно, союзником не признавал, эмигрантских правительств не создавал, договоров не подписывал, да и помощи практически не оказывал. Игра не стоила свеч. Слишком уж далеко от фронта, а, равно как и от сколько-нибудь важных промышленных центров грэдской империи эта местность. А газетный вой недорого стоит. А вот кое-кто из нейтралов «государство» признал. Правда не без давления со стороны мирренов. Да за посылку «добровольцев» с кое-кем из нейтралов вроде миррены заключили с ними какие-то важные для них торговые договора. По крайней мере что-то такое Марина в столице слышала. Хотя ей про такие дела по должности знать и не полагается. Ну да она много такого знает, что знать вовсе не положено. И корреспонденты из нейтральных стран случалось попадались даже на фронте. И здесь за сенсациями гоняются. Да и шпионят по мере сил и способностей. Куда уж без этого.

Ну, спектакль для кого-то из них и устроен. Если выберется отсюда, то наверняка напишет про то, как «борцы за свободу» во избежании лишнего кровопролития по всем законам ведения войны предлагали кровавой грэдской банде почётную капитуляцию с соблюдением всех прав военнопленных. Чудовища ответили отказом…

Ну мы тоже постараемся, чтобы ничего подобного не было написано. И более того — эта статья вовсе не выйдет. Марина уж как-нибудь об этом позабочусь. Имеется у их высочества опыт общения с корреспондентами.

С месяц назад при зачистке одной деревни солдаты одного такого поймали. Верещал как свинья, какая он важная птица и каким уважаемым изданием послан. И что с ним правительственные издания сотрудничают. Может, ему бы и поверили бы, или сделали вид, что поверили. Но нашли при нём довольно много фотографий, на которых изображены были, кроме всего прочего пытки и издевательства над пленными и мирными жителями, в том числе женщинами и детьми… Был приказ, что таких «корреспондентов» следует высылать из данного района и ничего больше, по крайней мере, пока второй раз не попадутся. Ну да там это уже не военных властей дело.

Марина, не могла понять, почему эту область не сделали закрытой для иностранцев. И почему вообще с этими иностранными журналистами возятся. Она бы их всех… Как говорится, в изощренной форме… Лучшего коня не пожалела бы! И с особой жестокостью. Приказ есть приказ, и его надо выполнять. Какое бы у тебя ни было мнение относительно его целесообразности и вообще здравого смысла. Впрочем, с этим самым смыслом здесь уже давно проблемы.

Только конвоировать свежепойманного писаку до станции Марина приказала двоим солдатам, у одного из которых бандиты несколько месяцев назад убили жену и годовалого ребёнка. А второй его приятель. И фотографии видели оба.

Журналиста застрелили, как докладывали солдаты «при попытке к бегству». Расследование происшествия тоже должна была вести Марина. Тело нашли быстро. В акте написала, что иностранец получил три пулевых ранения в область шеи, от которых и скончался. Равно как и о девяти найденных гильзах, что должно значить, что положенное количество предупредительных выстрелов сделали. Написала и об обнаруженном на трупе пистолете, и о том, что из-за жары отправка тела на родину не представляется возможной. А равно и о месте погребения.

Полковник сделал вид, что акту поверил. Хотя ему без сомнения доложили о теле, в которое всадили самое меньшее три диска от автоматов. Почти триста пуль, если кто не понял.

Когда представляли к наградам (в основном денежным) за эту зачистку то обоих солдат Марина внесла в список с характеристикой «за образцовое выполнение задания командования». Чуть больше было дано солдату, у которого погибла семья.

Марина не жестока. Но лев тоже убивает гиен. Хотя их и не ест. Просто презирает. Или ещё что. Кто там зверей поймёт.

— Так, — сказала она солдатам, — Знаменосца запомнили?

— Так точно!

— Это явно один из их главарей. И явно не из последних. Так что при следующей встрече…

— Так точно.

Увидят — не промажут. Хотя и из местных.

— Приведите пленного.

— Какого?

— Какого угодно. Лишь бы не сильно тупого, и чтобы на своих ногах ходить мог.

Его втолкнули так, что повалился к её ногам. Попытался встать, но со связанными руками это сделать сложновато.

— Поднимите его.

Теперь можно рассмотреть. Явно, мужик из мобилизованных. Лет тридцать или сорок. Выглядит напуганным, но хорохорится. Одет — грэдская форма со споротыми знаками различия. Понятно, на каком складе досталась. В общем, сойдёт.

Марина встала с табуретки. Кто-то поправил лампу на столе.

Она подошла к пленному. Тот смотрит сверху вниз, но поёжился. Взгляд-то колючий. Да слава оборотня. Некоторое время Марина рассматривает пленного, а потом осведомилась:

— Знаешь, кто Я?

Тот словно помимо воли кивнул.

— Тогда скажи.

Чуть ли не шипит она. Он пятится к стене. Марина ведь умеет разговаривать так, что из под губы словно невзначай показываются клыки. А время позднее, да луна полная…

— Их новый командир.

— Верно, да не совсем, ибо во мне ещё кое-что есть — она отступила на шаг, и резко рванула из ножен меч. Взмах!

Отточенное лезвие застывает в миллиметре от шеи пленного. У того с виска сползает капля пота.

А Марина почти шепчет. Такой голос может быть только у научившейся вдруг разговаривать смертельно ядовитой змеи. Вполне под стать тем стальным, из которых сплетена рукоять меча.

— Видишь мой меч? Смотри на него хорош-ш-ш-ш-шенько! Смотри и запоминай, ибо это и есть ОН. Тот самый Глаз Змеи. А я та самая дочь Чёрной Ведьмы, которая принесёт вам всем погибель. Я вернулась, доделать начатое. И ещё запомни: ты первый и последний враг, кто вот так посмотрел в Лицо Змеи и остался жив. Запомни это.

Сейчас тебя отпустят, иди к своим, и расскажи, что ты видел. И пусть они хор-р-р-р-ошенько подумают, о том, что вас всех ждёт.

Уведите!

Уводят.

— Что с ним делать?

— Что сказала, проследите, чтобы он добрался до своих траншей.

Офицер не уходит.

— Вам что-то не ясно капитан?

— Ясно… Разрешите обратиться?

— Обращайтесь.

— Это и правда тот самый древний меч?

— Естественно.

— Значит вы…

Офицер из местных уроженцев, и значит, все предания всосал с молоком матери. И знает прекрасно, кому может служить этот меч. Хорошо хоть, что он не силён в генеалогии императорской фамилии. А ведь владельца этого меча по местным преданиям не может убить никакое созданное руками человека оружие. И владеть им может….

— Я Еггт! Истинный Еггт из рода Чёрных Еггтов. И этим всё сказано. Выполняйте приказание!

Вошёл радист. Козырнул.

— Господин майор, разрешите доложить- тут ещё один миротворец выискался.

— Кто на этот раз? — весьма раздражённо спросила Марина. От бессонных ночей голова просто раскалывается. А сейчас как раз глубокая ночь.

— Губернатор. Радирует о перемирии и прекращении огня. Говорит, что с ними уже достигнута договорённость. Мы можем уйти с оружием, передав им всё тяжелое вооружение. Утверждает что невозможно бороться с восставшим народом. И лучший выход уйти с честью.

— Пошлёл он на *** — по-русски сказала Марина.

— Простите, не понял.

Марина перевела: пусть идет и насадит сам себя задним проходом на крупный мужской половой орган. Радист оскалился.

— Так и передавать?

— Можешь и без перевода. — сегодня поспать опять не удастся, — Немедленно давай мне связь с командующим округом.

— Что? Какие волнения? Какие беспорядки? Какое несанкционированное применение оружия? У меня здесь война самая настоящая! В гарнизоне десятки убитых! Вчера с большими потерями отбит штурм города.

— Мне передают нечто иное.

— Кто? Губернатор? Да что ему (не будем уточнять, чьему сыну) за семьсот километров видно?

— Он постоянно поддерживает контакт с авторитетными местными лидерами и старейшинами.

— Командирами бандитов. Повторяю. Здесь война. Город в осаде. Дорога в опасности. Время политических игр кончилось.

— Майор. Вы сошли с ума. У вас паранойя. Я намерен отстранить вас от командования.

— И как вы это собираетесь осуществить? Взорванный мост через Бурную тоже плод моей паранойи? Или я его сама взорвала?

— Доносят именно это.

— А вам доносят о предложении передать местным охрану складов?

— Вы сумасшедшая майор. Охрана складов осуществляется местными формированиями на протяжении целого месяца.

— На протяжении целого месяца охрану несут исключительно регулярные части. Местная полиция в городе по моему приказу шесть дней назад полностью разоружена. Полиция прочих населённых пунктов участвует в боевых действиях против нас.

— Кто убил полковника?

Марина буквально опешила от такого вопроса, но ответила:

— Двое из его охранников.

— Каким образом?

— Застрелили из автомата.

— Где находится тело?

— В морге местного госпиталя.

— То есть его возможно осмотреть?

— Конечно, хотя акт уже составлен.

— Губернатор утверждает, что он погиб при пожаре в его доме. От дома одни угольки. И от хозяина.

— Дом где стоял, там и стоит.

— К вам вылетает мой представитель. Борт СС-145. У него есть полномочия отстранить вас. Или не отстранять. В зависимости от ситуации.

— В любом случае, настоятельно рекомендую усилить охрану дороги во избежание диверсий.

— Конец связи.

Маленький транспортный самолёт появился около полудня следующего дня. Сделал круг над городом и пошёл на посадку. Теоретически повстанцы могли обстреливать аэродром. Практически же этим не занимались, опасаясь ответных мер со стороны грэдской артиллерии.

Из самолёта выпрыгнул щеголеватый подполковник в полевой форме.

Вместо приветствия он сказал следующее.

— Я вовсе не склонен был верить вашему донесению. Но я верю своим глазам. Мы летели над Дальним. Нас обстреляли с земли. Неоднократно. Что же тут у вас творится, майор?

— Шизофрения в дебильной стадии. Не у меня. — с сонным раздражением ответила Марина.

От командующего округом пришёл приказ. «Все губернаторские мирные инициативы посылать с объяснением маршрута. Прямым текстом.» Прочтение приказа личным составом встречено с энтузиазмом. Только реально оказать им помощь в данный момент никто не мог. Свободных сил у командующего оказалось только дивизион бронепоездов. Его сразу отправили на патрулирование дороги. Угрозу осознали и в столице. Но три дивизии не выдернешь словно карту из рукава. К тому же, здесь не годятся новобранцы.

Парламент ничего умнее не придумал, как создать какую-ту комиссию, которую немедленно следовало отправить самолётами в Дальний. В Министерстве авиации вежливо отказали, сославшись на отсутствие в городе аэродрома, и предложили лететь прямо к майору Херктерент. Но показываться в осажденном городе народным избранникам вовсе не хотелось. Гораздо проще казалось сидеть в столице и сотрясать воздух воплями о тираническом режиме и нарушении прав национальных меньшинств. Ещё популярнее оказалась тема о маленьком, но очень гордом народе, ведущем неравную, но справедливую национально-освободительную борьбу.

О том, что в результате этой национально-освободительной борьбы за прошлый год мирных граждан убили гораздо больше чем «слуг режима» — солдат и полицейских предпочитали не вспоминать. Зато фотография большеглазой девчушки с чуть ли не символической повязкой на левой руке и подписью «жертва бомбёжки» обошла все популярные среди интеллигенции газеты.

Какие-то они иные они, офицеры осажденной крепости. Помощи-то, конечно, ждут. Только попутно прикидывают, как бы сами с осаждающими управиться. И побыстрее.

— Хм… Они очень неудачно расположили лагеря, — говорит Марина, — Между ними практически нет связи. То есть, мы имеем неплохой шанс какой-нибудь уничтожить без шума. А если получится, то и не один.

— А в Дальнем идёт всеобщее бухалово. Хороший урожай свёклы!

— Всё не выпьют. Нам тоже охота.

Предчувствие многих смертей, а не веселье в усмешках.

Восстание было бы куда более опасным, присутствуй среди повстанцев хоть какая-то дисциплина. И имейся единое командование. На деле же всё оказалось совершенно иначе. Лидеры наиболее крупных лесных группировок, бывшие полицейские начальники, да командир территориального полка попытались было договорится. Но за каждым штыки, у каждого амбиции. И священники у каждого свои. И никто не имеет такого авторитета, чтобы заставить всех подчинятся ему.

У лесных какая-то дисциплина всё-таки наличествовала, но они составляли от силы 10 % всего воинства. Остальные же… Полицейские Дальнего захватили завод по производству пищевого спирта. Когда бронепоезд спалил полгорода, в завод почему-то не попало ни одного снаряда. Может, случайно. А может, и нет. А рабочие почти все местные. И запасы готовой продукции грэды вывезти не успели. А с сырьём проблем нет. Так что, основная часть «Армии государства Церент» заняла позиции в окрестностях Дальнего, а части осаждавшие засевшую в глухую оборону сорок шестую дивизию, сменялись чуть ли не раз в десять дней. Да и те, что занимали позиции, из Дальнего прибывали не пустыми.

Так что кольцо осады не назовёшь плотным. Особенно с точки зрения командиров разведгрупп, добиравшихся без особых проблем до Дальнего.

Эта ночь наступила. От кавалерийской группы поступил доклад, что кавалерию повстанцев заманили в ловушку. Осталось только крышку захлопнуть.

Для нападения на лагеря собрали два сводных батальона из добровольцев. Командиром одного из них Марина назначила капитана, семья которого не смогла выбраться из Дальнего. А второго — лейтенанта, командира десантного отряда с «Хужбудэт». Разведгруппы без шума уничтожили в стельку пьяное боевое охранение повстанцев. Батальоны выбрались из города. В темноте окружили лагеря. Часовых поснимали тихо. Ударили когда стало светать. Подползли к крайним палаткам. Где через вход, где распоров ткань попадали внутрь. И резали спящих. Как скотину. Бесшумным броском к следующей палатке — и там тоже.

Тревога так и не поднялась, хотя и раздалось несколько выстрелов. Только не было уже ушей, способных их правильно интерпретировать.

К полудню в лагерь приехал торговец из Дальнего привёз несколько бочек спирта. Поразился было непривычной тишине… Но заглянул в первую палатку…

Оттуда выскочил, зажимая рот. Потом торопливо выпихнул из кузова грузовичка бочонки. Развернул машину. И поехал. Но не Дальний. Свернул на малоприметную лесную дорогу. В глубине леса есть маленькая деревушка. Там живет его дальняя родня. И там можно пересидеть несколько дней, тем более, что один бочонок остался-таки в кузове…

А пересидеть эти дни просто необходимо. Вполне сообразителен торгаш, и сразу понял, чья это работа. Как и то, что ушли они отсюда не более нескольких часов назад. И случайные свидетели им вовсе не нужны.

Только вот осталось неизвестным, добрался ли он до лесной деревеньки.

Марина сунулась в люк броневика с двумя длиннющими антеннами на корпусе.

— Что бронепоезд, держится?

Радист сорвал наушники.

— Так точно, говорят хоть до зимы удержаться.

— Так долго не понадобиться.

В темноте не видно оскала. Враг попал в капкан, только ещё не знает этого. И из капкана не уйдёт. Не дадим. Решили, лопухи ушастые, что бронепоезд струхнул и решил к своим прорываться. Вот в него и вцепились. Ну, до чего же сообразительные, и о грэдах мнения как о полном дерьме. Наживка бронепоезд. И попались вы на неё как большая сонная рыбина на крючок с колючем окунем. Сейчас мы вас… Как рыбак ту рыбину. Да и бронепоезд вовсе не окунек. А что-то ближе к мурене. Да ещё и голодной. А зубки-то у этой рыбины ох и острые…

Приятно искупаться, одним словом.

Судя по докладу, с наскоку проскочили до вокзала. Десантный отряд занял несколько улиц. В депо захватили недоделанный повстанческий бронепоезд. Ничего, и такой воевать может. Гарнизон только часа через два и опомнился. Сейчас вблизи вокзала идёт ожесточённый бой. Местами доходящий до рукопашных схваток.

В траншеях под городом не осталось практически никого. С бронепоездом драться отправились. На то и расчёт. Сейчас вам будет сюрприз. Большой сюрприз. В виде сорок шестой дивизии. С потомком Чёрной Ведьмы во главе.

Марина соскочила с коня. Светает. С Лица Змеи медленно сползают тяжёлые капли. В предрассветной мгле кажущиеся чёрными. Всё кончено. Ещё где-то слышится приглушённая стрельба. Но это уже мужество и отчаяние обречённых. Их скоро добьют.

«И глаз змеи сверкнул сквозь ночь» — сбылось древнее пророчество. Марина не стала убирать меч в ножны. Так и шла с ним в руке. Маленькая победительница.

Кавалеристы и десант с бронепоезда сгоняют в одно место пленных. Без особого рукоприкладства. На них наставили их же собственные пулемёты на треногах. На что, интересно, они надеялись? Пока у вокзала шёл бой с, как им казалось, пошедшим на прорыв бронепоездом, на окраинах благополучно дрыхли. Не все, конечно, но в подштанниках пленных хватает. А их конная дивизия, если так можно выразиться, тысячи четыре сабель, напоролась (пришлось постараться, чтобы им этот сюрприз устроить) на пять эскадронов с двумя ротами танков…

Танки не справились, пришлось помахать и шашками. В том числе и Марине. И вот теперь всё кончено.

Потери ещё не подсчитаны, но одно уже ясно: как организованной силы этих бандитов уже не существует. Хвастались, борцы за государство Церент, что у них пятьдесят тысяч. Может, столько и было. У грэдов не было и десяти, всех вместе. Солдат, и тех кто просто взял в руки оружие, чтобы защищать свой дом.

А что теперь? При попытке штурма три тысячи погибло. Два лагеря вырезали почти без шума — минус две. Дивизию, или как там у них называлось, грохнули — ещё минус четыре. Здесь, в городе, судя по всему никак не меньше десяти положили. Да пленных. Здесь под тысячу, у вокзала, говорят, триста, у храмового комплекса две или две с половиной взяли, да ещё неизвестно, сколько в нём самом засело.

Сколько бы не засело, а обратно не выйдут. Эти не сдаются. Ну, да и мы людей гробить не собираемся. Взрывчатки предостаточно. Храмовый комплекс большой, да не очень. Завалим. И чтобы наверняка никто не вылез — баллоны-то с красной маркировочкой имеются. Заставим начхимов вспомнить чему их учили. Уже везут баллоны и «специальные» мины с тех самых складов. Вот после взрывов и закачаем по развалины. Как крыс перетравим, сколько бы вас не было.

В общем три пятых воинства этого уничтожили. А из оставшихся уже к сегодняшнему вечеру процентов десять останутся. Народ «мобилизованный» по домам чесанёт. Быстро узнают, что с дьяволицей им воевать не с руки. Той самой дьяволицей! А они тут суеверные.

Она подошла к пленным. Те невольно попятились. Приятно! Показывает на одного мечом. Они все смотрят не на неё. Они её вообще, наверное, не видят. Видят только меч из легенды, пришедший сюда. Пришедший испить их крови. Три камня в змеиных пастях. Они все знают, что это за вещь. Эта вещь живёт сама по себе. И человек только творит волю этого меча. Они так думают. Марина прожженая материалистка. Но может жестоко играть и на суевериях. И они сейчас словно кролики перед змеёй. Марины для них сейчас словно не существует. Зато живое существо Глаз Змеи. Существо живое, хищное и беспощадное. Та вещь, которая должна рано или поздно разрушить их мир. И сейчас и происходит крушение.

— Ты кто? Священный или мобилизованный.

Он боится, видно за километр, но всё-таки отвечает.

— Мобилизованный.

— Стой здесь.

Подходит к следующему.

— Ты кто?

— Тоже.

— Ты кто?…

Через несколько человек ещё один сказал что «мобилизованный». Но вокруг зашумели.

— Выйди. — негромко сказала Марина, и очень интересно взглянуть на человека, который бы не послушал.

Он шагнул на негнущихся ногах. Его жизнь и смерть в её руках. Она сделала шаг назад…

Не сразу поняли, почему стоявшее тело вдруг оказалось без головы. Кровь ударила фонтаном. Он только потом стал падать. Голова подкатилась к ногам остальных. Среди Еггтов были разные люди. Не было только тех, кто плохо владел мечом. Почти все в роду Еггтов слыли жестокими. Жестокость… А какие эмоции испытывает уничтожающий заразу антибиотик? Или скальпель хирурга, вырезающий рак? Кому какое дело до их переживаний? Они просто должны уничтожать что-то, ибо для этого они и предназначены. А если опухоль надо вырезать не из тела человека, а из социального слоя больного общества? Всё равно, ты должен убить эти заражённые клетки. Ибо ты просто антибиотик. И по определению не можешь испытывать чувств. Только вот дела никому нет до того, что ты ещё и человек. А не лезвие скальпеля.

— Не надо врать Чёрному Еггту, — цедит сквозь зубы Марина.

И шагнула к следующему. Она зарубила ещё двоих. Из строя вышел третий. Марина сделала шаг назад и остановилась. «Зачем мне это, — подумала она. — Или это не я, а он их рубит? Есть ведь в нём какая-то сила. Пусть и злая. Но и я не добра. И во мне достаточно своих сил.»

— Принесите мне их знамя. Сотенное. От древка только отдерите.

Принесли.

Она берёт кусок материи, ещё недавно бывший символом, и вытирает меч. Комкает и швыряет грязную тряпку под ноги.

Неожиданно понимает, насколько же устала за эти дни. Но ещё один приказ всё-таки надо отдать. Она вовсе не собиралась щадить этих по уши перемазанных в крови двуногих скотов, словно в насмешку именовавшихся «священными». И так любившими болтать о своём природном гуманизме!

— Мобилизованные — туда, — она показывает мечом, — Священные — сюда.

Нет сомнений, не скрылся ни один. Не слишком — то они друг друга жаловали, защитнички веры, мать их. Когда разошлись, подходит Марина к пулемётчикам, показывет на кучку людей поменьше, и командует.

— Огонь!

Двенадцать стволов изрыгают огонь. Всё кончено очень быстро.

Посмотрела на вторую кучку. Лица. Лица только видно белые как мел. Среди лежащих вповалку тел ходят несколько солдат. Время от времени раздаются пистолетные выстрелы.

Ещё раз глянула на толпу. Кажется, ещё попятились. Хотя последние и так по стене чуть ли не размазаны.

— Найдите лопаты, и дайте им. Пусть зароют этих бандитов. И убираются по домам. Больше они нам не враги. Но если кто. Ещё раз…

Она резко выбросила вбок правую руку с мечом.

— Понятно! Империя отсюда не уйдёт.

Н-И-К-О-Г-Д-А!

Здесь пересадка, и через пару дней в столице. Трансконтинентальный экспресс даже сейчас ходит как часы. Хотя спешить в столицу вовсе незачем. Марина сидит в привокзальном ресторане в самом мрачном расположении духа, и напивается. Официанты вокруг ужами на сковородке вертятся. Видят же, паразиты, что деньги есть, и их не считают. Поезд будет только ночью. Интересно, сможет ли она до него дойти? А даже если и нет, найдётся, кому погрузить перебравшее высочество в вагон. Пусть и в виде куля. И даже вместе со всем содержимым карманов. Как ни крути, а от ощущения, что пасут не отделаешься. И пастухи — вовсе не неизбежные на любом вокзале воришки.

Она хватанула очередную рюмку. Состояние глухой озлобленности на всё и вся. Морду пойти набить кому-нибудь? Да некому вроде, народу слишком мало. Хотя, если поприсматриваться, вон те двое у окна как-то нехорошо на неё смотрят. И ржут над чем-то. За столом Марина одна. И вряд ли кто захочет подсесть к человеку с подобной физиономией, да ещё и при наличии на ней такой вот гримасы.

Опрокинула очередную Стало ещё тоскливее. Ровно настолько, что пора крикнуть «Счёт». И пойти проветриваться… По всей видимости, до комендатуры.

— Можно к вам присоединиться? — вопрос из-за спины.

Она резко оборачивается. Стоят капитан какой-то и лейтенант, к нему прилагающейся. В петлицах — колесо с крылышками.

«Снабженцы, мать их. Послать что ли? А вот возьму и пошлю. С полным объяснением маршрута. Я как ни крути, а целый майор, и почти подполковник. Не говоря уж о всём остальном».

Марина подернула плечами, как чтобы немного распахнулась куртка, и стали видны ордена.

— А пошли бы вы в известном направлении, — с почти истеричной интонацией сказала она им.

Капитан зачем-то полез в карман, достал удостоверение и сунул в нос Марине.

Чуть не получив по своему при этом.

Третий отдел безопасности. Наряду с прочим — особо тяжкие преступления военнослужащих. И хмырь этот, оказывается не капитан, а целый подполковник.

— Вам лучше пройти с нами.

«Сейчас, так и побегу. Перед другими бойцов невидимого фронта изображайте. А я-то вас как облупленных знаю. В безопасности, если разобраться, только один порядочный человек. Да и тот, если посмотреть, свинья. Надо же, прямо цитата из классика получилась. Впрочем, они вряд ли читали».

Марина влюблено взглянула на бутылку. Пустая она только наполовину.

— Вот это допью — и погуляем.

Она демонстративно наполняет рюмку.

«Придурки, не знают что ли, я ведь, если только захочу, и вы заместо официантов мне за водкой бегать будете. Да ещё и спляшите что-нибудь. Я и не таких могу по стойке смирно поставить. Забыли, блин, кто Я?»

Как правило, субординацию Марина соблюдает строго. Во всяком случае на трезвую голову. Но сейчас в ней говорит пьяная удаль. И хоть на ком охота сорвать злость.

Занимайся… коллеги этих двоих делом, было бы куда поменьше смертей.

— Мы здесь по личному распоряжению министра, — сказал капитан. Или подполковник. В общем, среднеарифметическое, майор. Прям как Марина. — Вам, действительно, лучше пройти с нами.

Это аргумент. Стоит прислушаться.

Марина с показным трудом начала выбираться из-за стола. Лейтенант, наоборот за столом устраивается.

— За вас заплатят.

С кривой ухмылкой пожала плечами. Пропьём деньги в другом месте.

Разговор продолжили в городской комендатуре. В кабинете начальника, почему-то в поле зрения не наблюдавшегося. Марина недолго думая, устроилась в начальственном кресле и закурила. Ну не любит она таких «орлов» из безопасности. Не любит и всё тут.

— Вы читали последние газеты?

— Года полтора я не читаю никаких. Берегу остатки душевного здоровья.

Подполковник взглянул на неё с изрядной долей сарказма. То, что Марина гуляет не первый день хорошо заметно.

— Тогда введу вас в курс дела. Парламентское большинство требует расследования и суда над всеми офицерами сорок шестой дивизии и приданных ей частей.

«Это тебе вместо ордена с подполковничьими погонами. Арестантскую робу и миску баланды. Заслужила, блин. Ну, да со справедливостью в этом мире уже давно большие проблемы. А со здравым смыслом и подавно».

— Глупый вопрос: А за что?

— Если с парламентского перевести на человеческий то одним словом сказать можно — геноцид.

«Оригинально аж жуть. И долго интеллигентные дебилы из парламента эту мыслю рожали?»

— И что же решено относительно карателей вообще и моей скромной персоны в частности?

— Пока ничего. Требуют ареста ряда офицеров и рядовых. Составленный вами наградной список в полном составе. Особенно настаивают на аресте лица не упомянутого в списке.

«Лицо не упомянутое в списке» — дожила, блин. Хорошо хоть розданные мной медали никто отобрать не сможет. А ордена… Их и в штрафбате заслужить можно. Как правило, посмертно. Что мне теперь в штрафбат собираться?»

— Парламентской комиссии сообщено, что все указанные в списке лица задержаны и до завершения расследования будут находиться лагере безопасности Љ 14.

Марина заржала. Даже согнулась от хохота. Колотит кулаком по столу. Лагерь Љ 14! В предгорьях! Да под этим обозначением скрывается ни что иное как ведомственный курорт!

Свежий воздух, здоровый климат, минеральные воды, лечебные грязи в конце-концов. Лечат от всего, начиная от рака и заканчивая подтяжкой морщин. Ну Бестия даёт стране угля!!!

Сама она в мирное время там частенько отдыхала. Да и император этим местом не брезговал.

«Арестованные» как только в таком лагере окажутся, сразу поймут, что в министерстве безопасности о них думают. И как все их действия оценивают. А если МО тот самый список утвердить не захочет, то через безопасность ордена все получат. Да и не упомянутому лицу что-нибудь да достанется. Память у Бестии прекрасная. Чем закончится ещё не начавшееся расследование, уже понятно.

А парламенту — есть такое народное блюда — дуля с маком. Марина не ела, а они пусть попробуют!

Солдаты вполне заслужили два-три месяца качественного отдыха. Да и самой нервишки поправить не вредно. Она хотела это сказать. Но у подполковника уже было заготовлено мнение министра.

— Вас отправляют на лечение в центр пластической хирургии.

«А я думала, их с началом войны позакрывали. Хотя да, физиономия у меня сейчас — деток малолетних пугать. Собственно говоря, кое-где уже пугают».

Сорок шестую да бронепоезд отправили на фронт. С точки зрения парламентариев — более чем серьёзное наказание. По патриотической фразеологии спецов там навалом. Только тошнит от неё тех, кто пресловутый «священный долг перед родиной» на деле выполняет. Ладно хоть последние несколько месяцев не очень с выполнением этого долга усердствуют. Так что количество похоронок существенно сократилось.

Решили увеличить их количество за счёт сорок шестой? Помечтайте!

С точки зрения солдат — считай на курорт поехали. Какой участок фронта? Так там уже полтора года глухая позиционная борьба. Весьма вялотекущая. Фронт за прошлый год тысяч пять человек потерял убитыми и раненными, а также рванувшими по домам, не больше. Да ещё ведь и переговоры с мирренами сейчас ведутся. Обеим сторонам охота сохранить хорошую мину при не слишком-то хорошей игре. Стоившей миллионов по пятнадцать каждой стороне. Так что мысля на тему статус кво никому не внушает особого оптимизма. Но перспектива одержать блестящую победу внушает на несколько порядков меньше оптимизма. Политики с дипломатами, развязавшие эту войну, сейчас усиленно чешут языками. Слишком уж велика усталость от затянувшейся войны у всех участников. И как бы усталость не выплеснулась наружу. В виде революции.

Ну а на всех фронтах сейчас практически не стреляют. Ждут.

А командующие парламенту вовсе не симпатизируют. Так что если кто рассчитывает на использование сорок шестой в качестве пушечного мяса… Блажен кто верует. «Те самые сорок шестые» — говорят про них с большим уважением. Не из-за подавленного восстания. А как раз из-за парламентской склоки.

Бронепоезд перевели в береговую оборону. То есть тоже на пару месяцев обеспечили «Хужбудэт» официально санкционированное безделье, ибо вблизи побережья уже давным-давно без грэдского флага только рыба и плавает.

Марине теперь вновь не противно смотреться в зеркало. Мастера своего дела над физиономией работали. Сейчас их высочество выглядит почти красавицей. Только мордочка уже больно властной получилась, да с таким цинизмом во взгляде. Ну да на взгляд ранение не повлияло. Может, ещё и косметичку купить? Или лучше всё-таки остатки денег пропить? Хотели заняться и другими её шрамами, но тут уже взбрыкнула она. Из центра удрала. Спасибо, конечно, Кэрдин, но как говорится, хорошенького понемножку. Интересно, а вот кто это подстроил ей ещё один отпуск для поправления здоровья? Да ещё на три месяца?

Ну, ладно. Осчастливим столицу официальным визитом их высочества принцессы ненаследной.

На лаврах почивать нам, конечно не дадут. Но и под суд тоже не отдадут.

Трансконтинентальный курьерский. Знаменитый экспресс. До появления авиации — самый быстрый способ пересечь материк. Стремительный темно-синий локомотив. В облике — словно родство с торпедой на колёсах. Вагоны специальной постройки. Трансконтинентальное путешествие — весьма популярное развлечение. Было. Города на противоположных концах материка между которыми курсирует экспресс — две важнейших базы грэдских флотов. А где базы — там и верфи. А по дороге — немало городов с крупными заводами. Так что в настоящее время на экспрессе от одного моря до другого в основном катаются инженеры, связанные с достройкой кораблей и поставками оборудования. Катаются за казённый счёт. Из-за войны судостроительная промышленность работает с большим напряжением.

Хм. Всплыли в памяти личные поезда императора. Каждый имеет свое имя. Как корабль. В трёх из них у неё было по персональному вагону. Точнее, почему было? Поезда-то есть. Только она на них ездить больше не собирается.

Что-то вспомнился мелкий скандал незадолго перед её похищением. Тогда она гостила у Эриды. Херт же был весьма высокого мнения о умственных способностях ненаследной, и поэтому время от времени разговаривал с ней. И даже с усмешкой выслушивал мнение четырнадцатилетней девчонки по тем или иным государственным проблемам. Или же просто хотелось отдохнуть душой, общаясь с человеком не научившемуся ещё лжи и лицемерию.

К сфере деятельности соправителя относился и весь железнодорожный транспорт. Он рассказал Марине о высокородной аристократке, к тому же его дальней родственнице напросившейся на аудиенцию. Принял. Влетела и с места в карьер, стала жаловаться на начальника одной из железных дорог. Она де высокородная госпожа собиралась поехать на курорт. А негодяй начальник железной дороги заявил, что может предоставить ей только три купе первого класса, тогда как она требовала два вагона для себя, два вагона для прислуги и платформу для личного автомобиля. Но она, высокородная госпожа, не может путешествовать в таких кошмарных условиях…

И что бы их высочество сделало на месте соправителя?

Нашёл кого спрашивать! От высказываний Марины уже в том возрасте у многих глаза квадратными становились. Статистику сердечных приступов не вели к сожалению.

Марина ответила: предоставила бы один товарный вагон для скота. Во время войны надо ограничивать свои потребности. А это просто скотство так поступать. Ну, а вы как поступили. Странно как-то на неё посмотрел первый соправитель. «Выросла ты, девочка», — задумчиво проговорил он. — «Ей же я просто сказал — аудиенция окончена».

В этот раз решила возвращаться в столицу на трансконтинентальном. В нем всегда только один класс- первый. Быстро. Дорого, правда, но с её звёздами есть определённые скидки. А вздумай показать настоящие документы — вообще бы бесплатно поехала.

Одноместных купе не было. Взяла билет в двухместное.

Ну, а кто там в соседях? Тьфу ты пакость. Легальный святоша. И довольно высокого ранга. Молодой ещё. Физиономия сытая, ряса новенькая, символ веры — ювелирный, да с камушками. Пользовался бы успехом у столичных потаскух высокородных.

Глазки вот только неприятно умные. Святошам такие не положены.

А денежки на трансконтинентальный откуда?

Ну, ладно хоть можно не волноваться, что приставать будет. Рожица-то да и всё остальное у Марины сейчас более чем ничего… Хотя она-то хорошо знает, что не на пустом месте скабрезные анекдоты про священников появляются.

Скорчила кислую рожу, и сделала вид, что спит. Почти два дня пути. А не повезёт — то и три. Даже трансконтинентальный могут задержать из-за экстренных перевозок военных грузов. В том числе и мяса. Пушечного.

Два или три дня. Столько не проспишь. А той мусорной литературой, что торгуют на вокзалах, запасаться из принципа не стала. Посетить что ли вагон ресторан? Но тогда надо отправляться поскорее, ибо в столицу она твёрдо решила приехать трезвой как стёклышко.

Сквозь полуприкрытые веки заметила, что священник нет- нет, да и скосит глаза в её сторону. Физиономия-то у него более чем благообразная. Старушенциям такие очень нравятся. Или аристократкам свихнувшимся на мистике. Или же — хе-хе, малолеткам. Что-то вспомнилось, ещё перед отъездом было громкое дело. Сколько-то там священников разных конфессий обвинялись как растлители.

Пресса, общественность и прочие прогрессивно мыслящие выли конечно, о провокации спецслужб. Но изнутри спецслужб как-то виднее. Кэрдин конечно и не такую провокацию организовать может. Но в данном случае в этом нужды не было. Несмотря на вопли всяких там деятелей, засудили довольно многих. Да ещё церкови спасли некоторых, дав семьям пострадавших немаленький отступной, лишь бы они не подавали исков.

Интересно, этот благообразный тогда не привлекался, а то рожа уж больно знакомая… Или она в досье эту харю видела? Напрягает память. Точно, из досье рыло. И ни кто-нибудь, а один из лидеров умеренного крыла этих самых борцов за культурную автономию. Ну, надо же так вляпаться!

Теперь три дня любоваться на рожу главаря повстанцев безо всякой возможности выкинуть его из поезда. На полном ходу, разумеется.

«Ну, что за удача у меня такая? Сумасшедший не убил, в танке не сгорела, бандиты не прирезали, и вдруг нате! Повезло. Сиди теперь и слушай проповеди. Притом за свои же деньги!

Или, может в окно его выкинуть?

Только от такого номера даже Кэрдин вряд ли отмажет».

«Сколько ей лет? — думает святой отец- Двадцать пять? Тридцать? Или больше? Выглядит молодой, но рассуждает… Кто же она? Судя по форме — каратель. Судя по речам — человек с высшим образованием, а то и не с одним. Судя по внешности — человек весьма благородных кровей. Но аристократы не ходят с пистолетами на поясах и ножами за голенищами. А те кто так ходят, не рассуждают о смысле жизни и не цитируют отцов церкви. Хотя ненавидят нас не меньше, чем она. Чем умнее враг, тем он опаснее».

Она по-прежнему сидит, откинувшись на спинку кресла. Глаза закрыты, но она не спит. Святой отец твёрдо уверен в этом. На руках и на шее у неё были видны следы залеченных ожогов. Да и лицо явно не обошлось без внимания хорошего пластического хирурга. Когда-то давно она, должно быть, выглядела страшно.

Где это её так? Здесь или на фронте? Судя по наградам, она там была. Но что бы фронтовик с двумя высшими орденами добровольно подался в каратели… Мягко говоря, странно.

— Нужник то же кому-то надо чистить, — не открывая глаз сквозь зубы проговорила она.

Святой отец отпрянул. Она словно прочла его мысли.

Она же села, и облокотившись на стол, с усмешкой сказала.

— Не надо быть гением или телепатом, что бы понять твои мысли. Та-а-а-кие заслуги, и в та-а-а-кой дыре.

— Не такая уж здесь дыра.

— Не дыра, разумеется, но всё равно, в нужнике почище. А чистить надо. Ну вот я и чищу.

— Виселицами, расстрелами да лагерями?

— А хотя бы. По-моему, это ничуть не хуже, чем отрубленные головы, руки, ноги и распоротые животы беременных женщин с зашитыми внутрь кроликами. Лично видала эти ваши художества. У меня кроме как на петли и пули ни на что больше фантазии не хватало. Да и не считала я нужным особо фантазировать. У ваших же…Перепилить человек двуручной пилой, сжечь заживо, загнать в задницу пяток пустых бутылок, или в глотку залить расплавленный свинец, иголки под ногти пленным загонять. Сразу под все — она зачем-то взглянула на свою руку и добавила — впрочем, у Тима до подобного тоже додумались. Да ты не морщись, и не делай вид, что не знаешь. Знаешь ведь ни хуже меня, а может даже и лучше. Легальный оппозиционер, — в последней фразе звучит буквально звериная ненависть.

— Да легальный, и не стыжусь этого. А зло никогда не рождало ничего, кроме зла.

— Да это, с какой стороны посмотреть. И знаешь, тут не кафедра в богословской академии, так что не надо проповедовать.

В воздухе повисла напряженность. Она зевнула, и спросила.

— К вопросу о зле и добре: вот ты вроде из синих, значит можешь иметь жену и детей. Так?

— Да так.

— Значит, женат и дети есть?

— Да есть.

— Сколько?

— Трое.

— Сколько им?

— Семь, пять и два.

— Прививки от оспы им делал?

— Да делал.

— В наших клиниках?

— Да.

— Оспа — зло, а мы с ней боремся. И дети от неё не умирают. Это плохо?

— Нет.

— Значит, нет. Ваши пророки призывают просвещать тёмных людей. Но там, где я была, ваши священники, кстати, кончившие Академию, вместо того, чтобы объяснять народу, зачем мы делаем прививки, внушали людям, что мы, таким образом, хотим убить их детей. И люди убивали врачей. А у всех священников дети были привиты. Но они говорили прихожанам, что это дух святой их защищает. Тоже и с другими прививками. Спросишь, зачем это делалось? А власти над стадом, вам, уродам элементарно хотелось. А то не дай бог, мужики нас слушать начнут, и налоги нам платить будут, а не вашим бандитам, да вам дармоедам. И таких да подобных примеров я знаю массу. Я зла, может даже жестока. Но я не ханжа. А вы все страшные ханжи, волнующиеся только о своём материальном благополучии, и больше ни о чём. А паства для вас это только то, что обеспечивает вам это самое благополучие, и больше ничего. Вы не хуже нас знаете про темноту и невежество народа в этих краях. Процентов семдесят мужчин не умеет ни читать, ни писать, среди женщин ситуация гораздо хуже. И вы ни черта не делаете, что бы это исправить. Грамотный для вас просто страшен. Ибо он умеет думать. И может читать не только вашу священную белиберду, но вообще всё, что захочет. И грамотный может элементарно начать слушать нас. Ибо он поймёт, что мы людям врём намного меньше вас. А если все начнут думать, то кому окажетесь, нужны вы? Проповедники мёртвых учений, великолепно научившиеся пользоваться невежеством собственного народа.

Можешь не врать мне, о высочайшем нравственном здоровье вашей паствы. Если ты не дурак, то знаешь, небось, о покупке в жёны двенадцатилетних, о том, что у иных женщин по пять шесть детей — и все от разных отцов, и ни один из них ещё не помер, о том что пить в ваших деревнях начинают чуть ли не с двенадцати лет — и результате этого — масса душевнобольных, рождающихся в ваших селениях. И ещё о многом другом, чего уже давно нет среди грэдов, и что есть среди вас. И вы консервируете всё худшее, что есть в человек, не даёте ему развиваться. Стадом управлять легче. И вам проще управлять стадом. И вы хотите, что бы народ и дальше оставался таким. Но этого не хотим мы. Нам не нужно стадо. Нам нужны умеющие мыслить люди. Люди, а не скоты, гордые люди, смелые люди, а не то забитое и тупое стадо, которое нужно вам.

И вас мы рано или поздно перебьем. Перебьём не эту обманутую толпу в жалких деревушках, а именно вас, гадов с несколькими университетскими образованьями, живущими в столице, пользующихся всеми благами цивилизации, и натравливающими нищий народ на империю. Это же бесполезная борьба! Но борьба за что? За дикость? За варварство? За что? Да скорее всего, просто за ненависть к разуму. Ведь ваша вера всегда обожествляла душевнобольных калек и уродов во всех отношениях. Кто там они у вас? А-а, вспомнила — принявшие подвиг добровольного ухода от мира. Вам не нужны нормальные люди. Вам нужны калеки и убогие, а ещё лучше и слепые. У которых вы сможете быть поводырями. Это ведь в ваших законах записано, как и чем надо бить жену. И за какой проступок. У нас телесные наказания отменены двести лет назад. Я к вам впервые попала — словно в позапрошлом веке оказалась. Я от взрослого мужика слыхала рассуждения, что если баню поставить на колёса, то получиться паровоз. Что самолёты это призванные из ада демоны.

Да меня саму, из- за того, что женщина, а командую мужиками в дьяволицу записали. Меня первый раз здесь пытались убить, облив святой водой! Дичь!

И во всей этой дичи больше всех виноваты именно вы, легальные оппозиционеры. И наш парламент, потакающий вам. И наша интеллигенция, подпевающая парламенту. Они все в один голос воют о военных преступлениях. А кто-нибудь из них хоть раз был здесь? Видел творящиеся? Нет! И никогда здесь не появится. А нас обвинять все горазды. А мы расхлёбывай.

А помощи — только патроны и новобранцы. И нет даже толковых переводчиков. Мы ведь зачастую элементарно не понимаем вас! А вы этим и пользуетесь. До чего же неохота терять свою кормушку.

И поэтому несёте чушь о том, что мы разрушаем древнюю культуру. Какая культура! Да ваше письмо — и то от грэдов заимствовано. А один из ваших деятелей, кстати, живущий в районе со смешанным населением вообще сказанул примерно такое, если в переводе: " Мы, жители степи, нация здоровая от природы: нам не нужна медицина. Нужно позакрывать аптеки и больницы, а динерды пусть убираются лечится к себе». Каково?

А ведь это депутат парламента! Больной национализмом дикарь по сути дела. Национализм происходит только от комплекса неполноценности. Маленький народ всегда стремится опошлить то, что сделал большой. И великое не велико, и величественное не величественно. А сами в дерьме по уши сидите. И создать ничего не можете. Только надуваетесь от важности, какие мы маленькие и гордые, и как все вокруг должны заботится о нашей самобытной культуре. И как нас травит мерзкая империя. А за счёт чего вы будете жить без империи?

Дорожный сбор с трансконтинентальной взимать? Так мы обходную построим. И ведь без нас смертей только больше будет. Клановая грызня начнется такая — ужасы похода Дины померкнут. Или может за счёт грабежа соседних областей жить хотите? Так уж на мирренов надеетесь? Да им на вас плевать. Враг моего врага мой друг. Старая истина. У мирренов нет постоянных друзей, если только постоянные интересы…

Точно так же, как и у нас. Есть два мира. Наш и мирренский. Все остальное — так, полумир. Нечто малозначительное, копошащееся у ног гигантов. И этому копошащемуся не стоит уподобляться собачонке из детского стишка. Гиганта сложно разозлить. Но если получится — собачонку одним ударом вобьют в грязь.

— Малые народы тоже заслуживают уважения.

— А кто говорит что мы не уважаем не грэдское население империи? К примеру, я грэдка только наполовину. Да и со стороны матери во мне столько всякой крови намешано… Ведь даже у вас мы боролись только с самыми дикими обычаями. И пытались бороться с самым дремучим невежеством.

Святой отец уже понял, что перед ним та самая маленькая дьяволица, подавившая последние восстание. Так значит, вот она какая! Вид-то вовсе не грозный, но насколько обманчив. Он слышал совершенно жуткие рассказы о её делах. И уверен, что если в них и есть преувеличения, то совсем не много. А именно этот священник ведь предупреждал, что чем-то подобным всё и кончится. Он был на том совещании. И оказался в меньшинстве. Подавляющем меньшинстве. Он предупреждал, что даже если эту дивизию удастся разбить, то ни о каком походе к «Священному городу» не может быть и речи, ибо грэды вместо одной дивизии пришлют три. И всё будет только хуже. Туманными намёками губернатора да столичных чинов сыт не будешь. Стрелять из них не станешь.

Так всё и оказалось. Ничего центральным властям присылать не понадобилось. Одной дивизией управились с восстанием. И в этом немалая заслуга маленькой женщины, сидящей перед ним. Больше «божьего воинства» не существует. «Друзья» за границей в газетах повоют- повоют и перестанут. А «друзья» в столице хвосты подожмут, да пожалуй тебя по сходной цене и продадут.

Она едет в столицу за орденом. Хотя… Только ли за ним? Да нет, не только. Ибо неспокойно сейчас в империи. А такие, как она никогда не ищут спокойной жизни. Им подавай бури. И они их находят всегда. Или это бури находят их? Кто знает.

А она, между тем, продолжала.

— Да и вообще, любая идеология или религия построенная на принципах национального превосходства и презрения ко всем остальным, никогда ещё не доводила приверженцев ни до чего хорошего. И вы исключением не окажетесь. Надо же так умудриться переделать под себя вовсе не кровожадную религию!

— Среди наших приверженцев хватает и грэдов.

— А часто вы с ними сталкивались? Я имею в виду не богословов или священников, а рядовых прихожан.

— Если честно, то нет, но я…

— А я таких прихожан видала. Среди своих солдат. И как-то раз одного, который был солдатом не хуже других, но слыл преизрядным богомольцем, я спросила, почему он воюет за нас, раз мы против его бога. А он мне ответил, что мы вовсе не против его бога, мы просто придерживаемся своей веры. И его вера вовсе не запрещает служить безбожным властям.

Тот кто верит неправильно может одуматься, и принять истинного, с его точки зрения, бога. Он ведь просто не слышал о его доброте, а если услышит- поверит. Ведь даже первоученики, и то не сразу услышали господа, а ведь люди слабы от природы.

А я сказала ему, ты всё равно не ответил, почему ты за нас.

Он мне сказал. Знаешь, что он мне сказал? Ты помнишь обряд приобщения к вере? Тот, который свершается над достигшими семилетнего возраста детьми? Да помнишь, помнишь, сам его совершал не раз.

А знаешь, что происходит с душой ребёнка любой нации и веры, умершем до этого обряда? А душа отправляется прямо в рай. Какой бы нации не был ребёнок, и какой бы веры не придерживались его родители. Душа эта на небе становится ангелом, ибо у ребёнка ещё нет и не может быть греха. До этого возраста он ещё гость на этом свете. Так мне сказал солдат, слывший большим богомольцем. А эти говорят что они нашей веры. Но они убивают детей. Даже совсем маленьких. Эти… Далее он сказал очень нехорошие слова, которыми у вас даже слуг зла не всегда называют, эта зараза, они портят веру. Ожесточают сердца тех, кто может, ещё бы мог услышать божье слово. Потому я за вас, и поехал сюда добровольцем. Они ведь не вероотступники, они хуже, они как слуги ложного спасителя, который должен прийти перед концом света, и совратить многих людей. Но ещё не пришёл ложный спаситель, которого потом всё одно сокрушит истинный. А с продавшими душу злу, мы и сами разберёмся. Ибо каждый из нас рано или поздно предстанет перед одним из первоучеников, и тот спросит тебя обо всем, что ты сделал в жизни. И о злом, и о добром. Иногда только господь может отличить зло от добра. Но иногда… Ты перестаёшь быть человеком, если видишь зло и не борешься с ним. Когда я предстану перед ним… За другие мои дела я получу заслуженное. Но с гордостью я скажу, что стало в мире на несколько штук меньше слуг зла.

Так он мне сказал.

Ещё он сказал: незадолго до вас я служил в трофейной команде, и кроме всего прочего, принимал вещи отобранные у бандитов. И я был в ужасе, ибо часто у одного находили по несколько символов веры, которые на шеи носят. Человека с ним ведь в могилу кладут. А они… До совершеннолетия ведь носится немного не такой символ, как после… А там находили и такие. Снимать эти символы… Для него это было… Вообще для верующего это немыслимо. Он в бога верил. Словно не с единоверцами, и вообще не с людьми он столкнулся. Это было для него немыслимо, грабить и сдирать с трупа вообще всё, что представляло хоть какую-нибудь ценность. Он таких «единоверцев» с позволения сказать, после вообще уже за людей не считал.

Потом, уже после конца, я снова видела его. Спросила, что он думает теперь обо всём что мы сделали. Он сказал так: Вы боролись с большим злом, и допустили зло меньшее. Я знаю, что вы творили, но я так же знаю, что в этой области больше никто уже не будет убивать детей. Пусть господь вам отмерит за ваши дела. Их будет ещё немало. Мне не под силам подойти к ним с какой-либо мерой. Но раз вы задумываетесь о таких вещах… Может вы и могли бы услышать слово божье. Если бы не ожесточилось из-за жестокости людей ваше сердце.

Я же всегда без стыда буду говорить что служил под вашим началом.

Так он мне сказал. И это была не лесть.

А ты мне на простенький вопросец ответь: только что сделанные телеммы, свеженькие ещё, видал когда-нибудь? В то что такого слова не знаешь — не поверю!

— Их уже давно не делают. — он сам себя старательно убеждал в этом. Хотя слухи, очень нехорошие слухи, всё-таки доходили.

— Делают. Точнее делали. Больше уже не будут — и полу ухмылка, полу оскал искажают и без того не слишком приятное лицо.

— Бог, боги, просветленные да мученики. Если не касаться священнослужителей, для которых они источник дохода, то нужна эта компания исключительно слабым духом людишкам. Вроде как я помолюсь, петуха там у идола заколю, лбом об пол шесть раз в день постучу — и дорогой господь все-то мне сделает. Скотину вырастит, хлеб посадит, или там дом соседа ограбить поможет, да жену его украсть. Поможет он мне в этом — и я свечку поставлю. Ну, или там храм построю, если уж очень много украсть довелось. Вроде как, если я четыре, или шесть раз в день молюсь, посты соблюдаю, по праздникам в церкву хожу, то рай с ангельским пением, или голыми девками, это уж кому что милее, мне обеспечен. А в промежутках между молитвами твори, что хочешь. Ну, или помягче: «слаб я господи, того-то и того сделать не могу, помоги». Этакой подпоркой сзади выступи. Заградотрядом, или знаменем, смотря по ситуации. Я-то трус, сбежал бы, но он не пускает.

Те, кто придумывали первые религиозные учения, дураками не были, и слишком хорошо знали, какое животное, этот самый человек. И сколько мерзости скрывается в нем. Потому и придумали Кого-То-Там-С-Самой-Большой-Дубиной, сказавшего что этого и этого делать нельзя, а то он обидится и даст своей Дубиной. В основе каждой веры лежит страх. Но не страх перед стихиями. А страх перед возмездием. За все дела и делишки. Даже термин у вас есть — «Страх божий».

Какое-то количество поколений от религии есть толк. Медленно, но выдавливается из человека скотская сущность. Пока люди верят, что он все видит, следит за всеми и каждому отмерит по делам его.

Но потом появляетесь вы, избранные. Каким-то особым божественным словом отмеченные. Утверждающие, что господь слышит вас лучше, чем других людей. Посреднички, так сказать. И из-за вас люди меньше начинают поступать по совести. Зачем боятся? Можно пойти к священнику, пожертвовать сто монет — и совесть чиста, а он ещё на службе и скажет какой ты примерный приверженец и как богобоязнен. А на завтра тот же священник будет служить заупокойную за найденного в лесу зарезанного тобой.

А нам боги не нужны. Мы сильные люди. Люди новой погоды, если угодно, даже сверхлюди, в том смысле, что надо же как-то эту новую породу людей называть. В нас есть моральные нормы, и может, они даже строже ваших. Но мы их не нарушаем не потому что чего-то боимся. Нам просто в голову прийти не может, что эти нормы можно нарушить. Как большой объем мозга и отсутствие надбровных дуг отличали нынешних людей от их косматых предков. Так и мы отличаемся от людей отсутствием в нас животного начала. Его нет. Выдавлено предшествующими поколениями. Лапы превратились в руки, но в душе ещё оставался зверь. В нас же его нет.

— Между ангелом и зверем стоит человек, он ближе к зверю, и это надо признать. Только где здесь место падшему ангелу?

— А где здесь место свободе воли? Сами же говорите, есть тот которого зовут злым. И есть тот, которого зовут добрым. И если первый создал тьму, то второй создал свет, если первый зажег огонь, то второй создал воду. Смысл мироздания — вечная борьба между этими двумя. И человек сам решает, на чью сторону встать. Падший ангел сознательно сделал свой выбор.

Но он ведь только с вашей точки зрения пал. А есть ещё и другая.

— Молитва приносит успокоение…

— А зачем нам покой? Вон губка на камне сидит. Мозгов и нервных клеток у неё нет. Сидит, водичку фильтрует, и абсолютно спокойна. Можно даже сказать, в состоянии истинного блаженства находится, ибо ничего её не волнует и волновать не может. Жить без волнений и тревог — это не жить, а сидеть как губка на камне. Интересно, зачем такое успокоение? Хотя покой полнейший. Какой-нибудь крабик пообедать тобой решит — и то ноль эмоций.

Святые, люди праведной жизни. Уход от мира, голым в цепях бродить по улицам, бессмысленно бормотать на базарах. Искать глубокий смысл в бреднях душевнобольного. Да что это за святость? Да по определению противопоставляете себя народу, за который якобы молитесь. Если ваш бог так могущественен, то он любое из своих созданий услышит. Вы святые, а все остальные грязные свиньи.

— Что-то подобное говорите и вы сами.

— Говорю. Не спорю. Но одна большая разница: в вашем мире не все смогут быть святыми, святость для избранных, для других в лучшем случае, спасение. Да и то не в этой жизни. В нашем же мире… Наше стремление — выдавить из человека животное, создать сверхчеловека. Любой может стать подобным нам. Любой может выдавить из себя животное и стать подобным нам. Любой. Мир не может состоять из одних святых. Но мир должен состоять из подобных нам.

Если у человека беда… Найди другого и расскажи о ней. Иногда просто нельзя носить беду в себе. Скажи о ней, и сама уйдет. А если что серьезнее… Поддерживать надо сильного, получившего удар и шатающегося. Он силен, он встанет, если ты поможешь подняться. И он снова станет прежним.

Но если видишь упавшего слабака — наступи на спину, что бы захлебнулся. А то поднимешь такого раз, поднимешь другой — тут-то он на спину тебе и усядется. Тащи его, несчастненького. Ни хрена делать ни желающего, а только скулить о своем несчастье умеющего. Добрым надо быть к тем, кто оступился, но ещё может встать, а не ко всем подряд. Скулящих — втоптать.

Сама? И падала, и роняли. Но поднималась всегда. И помогали встать такие же, как я. Знаю одно — главный мой бой уже позади. И выигран в одиночку. И знаю теперь, насколько сильна.

Мы без страха смотрим на мир. Ибо нет в нем ничего, с чем бы мы не справились. Что нам бог? Горы свернем, реки повернем, солнца зажжем. Только мерзости не сделаем не потому что кого-то там боимся, а потому что сами такие. Нам не враг живущей по совести кладущей поклоны. Нам враг тот, в ком сидит зверь. Нам враги люди с мелкими и подлыми душонками, считающие что центр мира — его норка, и весь свет должен заботится о её обустройстве. Мы не ценим вещей. Что нам дом? Весь мир для нас. Он плох, и его можно улучшить. Так мы и сделаем.

Это наши представления о мире, это наш мир. Он будет таким, каким мы его создадим. Мир глина в наших руках. Что захотим — то и слепим. И люди только часть этой глины. Когда-нибудь, довольно нескоро, но в обозримом будущем лепить будем только из неживого. Пока же приходится и из людей. Давить скотов в них, давить скотов из них. Выдавить можно изо всех. Мир, где каждый не похож на другого, но где все равны.

Это должен быть прекрасный мир.

И он будет таким!

«Когда-то я задумывался о природе Врага Рода Человеческого и о его сути. Почти не думал, как враг выглядит… Сомневался, есть ли враг вообще. Теперь я знаю — он существует. И вот один из его обликов… Или же это посланник Господа, присланный людям для испытания, и не ведающий что послан Господом? Как бы то ни было, не человеческая природа этой яростной души. Не мне ли Господь ниспослал испытание? Должен ли я убить её? Ведь не только недостойных приверженцев она лишала жизни… Может, слепым орудием в руках Господа была она?»

Она знает, что узнаваема каждым вторым, не считая первого. Ещё бы! Сама Бестия стоит у входа на перрон. И вроде без охраны. Подойти к ней не пытались. Видимо, ни у кого просто нет ничего такого, с чем стоило бы беспокоить. Да и каждый человек, увидев Кэрдин наверняка думает, что половина носильщиков и пассажиров на платформе — переодетая агентура.

Хотя многие бы удивились, узнав, что охраны-то фактически нет. Бестия есть Бестией. И по ночному городу, бывает, разгуливает в одиночку. На совещаниях у императора ей неоднократно указывалось на недопустимость подобного. На что Бестия невозмутимо отвечала одной и той же фразой, смысл и авторство которой мало кому понятны. «Не посмеют, пёсья кровь».

Человек, сказавший эту фразу, не был грэдом. Жил очень далеко. Но жизнь он прожил небедную событиями. И человек сказал её, когда ему стали говорить о том же, о чём и Бестии. Может, те люди просто беспокоились за него, ибо он был уже не очень молод и болен. Но человек сказал.

«Не посмеют, пся крев». И не посмел никто…

А автор-то фразы был того — человеком более чем неоднозначным. Одним казался страшным, другим — великим. Не один десяток лет прошёл с момента его смерти. Но его не забыли. И вспоминали о нём одни — с почтением, другие — с содроганием. Было за что. Ибо он был одним из тех, кто свершил Великую Революцию. И кто потом строил новую страну. И это куда сложнее того, чем занимается Бестия.

Он не был изящен, не был красив, мог быть страшен, и бывал таковым. Но с него от чистого сердца советовали человеку делать жизнь.

Бестии таких похвал не доставалось. И она ничего не строила. Она изо всех сил стремилась не допустить краха того, что уже создано. Её нельзя назвать революционеркой, но те, кого так называли, относились к ней, примерно как человек с копьём, охотящийся на кабана, относится к бродящему по этому же самому лесу тигру. Со своеобразным уважением, но и со страхом. Ибо лес для двоих слишком тесен. Да и к тому человеку многие относились также.

Среди многочисленных интересов Бестии был и интерес к биографиям людей, занимавшим должности, подобные её собственной. И изо всех это человек казался ей наиболее близким по духу. Вот только время, в котором он жил ничуть не походило на то, в котором живёт Бестия. Юная, кипящая энергией пережившая революцию кровью умытая страна у того человека. И разъедаемая многими язвами уже почти дряхлая (в плане наличия идеологии) империя — это то, что есть у неё. Этот человек привлёк внимание Бестии в первую очередь своей необычностью, и необычностью времени, в которое он жил. Кэрдин неплохо знает и об одном из приемников этого человека. Тоже весьма достойной, и одновременно очень страшной личности. Но она и сама такова. А этот по сути дела, советник последнего и величайшего императора, почему-то напоминает Кроттета. В общем, всё на этом свете повторяется. Всё когда-то уже было.

Вот только откуда берутся люди, похожие на пришельцев из иного мира? Только людям зачастую не понять, откуда, с райских небес или из глубин ада приходят они. Толи ангелы, толи демоны. Да и к вопросу о том, откуда они приходят, ведь и с райских небес могут ниспослать кару.

Или это больное человеческое общество порождает их в качестве лекарства. А оно ведь может быть и очень горьким. Только оно жизнь несёт, а не смерть. Но не всегда это способны понять люди.

И Бестия хорошо понимает, что кто-то такой и нужен сейчас тяжело больному обществу. Но она подобного не видит. И знает, что она-то точно не такая. Она просто Бестия. Не больше. Но и не меньше.

Когда тот человек ушёл, ему было почти столько же лет, сколько Бестии сейчас. И когда он ушёл, то осталось ощущение, что многое осталось не свершённым. А Кэрдин Ягр смогла только стать Бестией. Это немало. Но и не особенно много. А ты уйдёшь такой, какая есть.

Бестией.

Всегда хорошо запоминают подобных людей. И дела, и внешний облик, так было и с ней. И её изящный костюм, и трость с золотым набалдашником знали не хуже, чем в другом месте знали длиннополую шинель, френч и фуражку того человека.

А она должна быть такой, какая она есть. Она знает себе цену. И её знают все. Она поступает так, как считает нужным. То есть так, как никто не ждёт. И из-за этих её поступков многое произошло, но ещё большего не произошло. И так будет всегда, покуда она жива. Ибо горячее у неё сердце. И холодный рассудок.

Потому что она — Бестия!

И это уже почти её имя, почти боевой клич.

Бестия!

Народу на трансконтинентальном в этот раз приехало мало, и поэтому Бестия увидела ее почти сразу. Марина явно никуда не спешит. Идёт не торопясь. Люди на неё оглядываются, впрочем, похоже, она как раз к этому и стремится. Невысокая, но хорошо сложенная молодая женщина. Не по-грэдски черноволосая, коротко остриженная, и смотрящая на всех со смесью насмешки, злобы и презрения. Даже военная форма подчёркивает достоинства крепкой фигурки. Форма подогнана мастерски.

Но оборачиваются люди не потому, что привлекают, или наоборот отпугивают черты Марины. Нет. Тут дело в другом. Вызовом всем и вся горят на груди две золотые звезды, и ряд орденов под ними. А правее звёзд одна под одной идут нашивки за ранения. Их пять: два тяжёлых и три лёгких.

А ведь ей двадцать с небольшим лет. И герой она. А вот сердца у нее, похоже, нет. Бросаются в глаза танкистские погоны Марины, резко контрастирующие с кавалерийскими сапогами со шпорами. Старинный меч за спиной понимающим людям скажет немало о древности рода хозяйки.

Вещей так и не нажила, как уехала, так и вернулась с одним чемоданчиком. Она никуда не спешит. Ей словно не к кому спешить. И на вокзале никого не ожидает встретить.

Она почти прошла мимо Бестии, когда та окликнула её.

— А я тебя сразу заметила, вот только думала по мою, или не по мою душу ты сюда явилась.

— Если бы не по твою, ты бы меня вообще не узнала. — сказала Бестия, с трудом, однако удерживаясь от того, чтобы не влепить ей пощечины.

— Возможно, — ответила Марина, — Итак зачем я тебе понадобилась?

— Я просто давно тебя не видела.

В ответ-ухмылка. Мол, знаю я тебя, что-то от меня всё-таки нужно. Ну не хочешь, и не говори. Привязанностей к людям Марина не имеет, и считает, что в них никто и не нуждается. Да и не верит она в человеческие чувства.

— Ко мне заедем?

— Я не возражаю. Всё равно, спешить мне некуда.

Они направились к машине. В душе Бестии боролись слишком разные чувства по отношению к Марине. С одной стороны, она ей почти как дочь. Но с другой… Много лет назад сама Бестия была почти такой же молодой, амбициозной, злобной и бессердечной… да по сути дела, волчицей, а не человеком. «Хотя волки лучше заботятся о своих детях, чем она… или я». Её все ненавидели, и она ненавидела весь свет. Почти как Марину сейчас. Но ведь было у Марины, за что всех и вся ненавидеть. Слишком многое ей пришлось пережить к двадцати годам.

— Сейчас у нас контрабандные сигары где-либо достать можно? Те, что от нейтралов этих, промирренски ориентированных. А то устала уже без нормального курева.

Смысл вопроса не сразу дошёл до Бестии. Вопрос, надо признать, шокировал. Она почти год не видела своего ребёнка. Но первый вопрос не о ней, а о сигарах. Неужели на самом деле она такое бесчувственное бревно, каким изображал император? Не очень-то хотелось в это верить.

— Конфисковали недавно большую партию, так что при желании достать можно. Тебе много надо?

— А сколько притащишь. Всё употребим.

Про себя Бестия решила, что пока они не доедут до дома, никаким образом не касаться в разговоре Марины младшей, а по приезду просто поставить Марину как мать перед фактом, и посмотреть на реакцию. В душе Бестии ещё теплилась надежда, что хоть что-то человеческое в душе дочери императора ещё осталось.

Или же она уже успела сжечь свою душу там, в застенках Тима, и в огне двух своих войн. Но ведь Бестия — то сожгла далеко не всё. Или всё-таки всё? И чего тогда она хочет от Марины? Она ведь ей не дочь. А от Марины ещё никогда никто ничего не добивался. Она всегда делает то, что хочет, и тогда, когда хочет. Но император-то знает её лучше Бестии, и не раз называл железнобоким фанатиком. И ещё говорил, что из всех людей нет никого более достойного высоких постов, чем Марина, но вместе с тем это единственный человек из достойных, кому он не хотел бы их давать. Власть портит людей. Но в ней-то уже нечего портить. Амбициозности в ней море, злобы — ещё больше, ненависти — тоже достаточно, цинизма — через край, но при этом она ещё и дьявольски умна и столь же дьявольски жестока. И к себе, и к другим.

Она прекрасно видит, в каком болоте ей приходится жить. Но ей это болото не нравится, точнее оно вообще никому не способно нравиться, но одни прекрасно в нём устроились, другим на него плевать, а вот ей и таким как она… Драконы могут зарождаться в болотах — почему-то вспомнилось Бестии из какой-то древней легенды. А ведь она действительно дракон, только пока ещё молодой и не опытный. А Бестия не дракон, но всё-таки опытный хищник.

Почти звериное чутьё подсказывает Бестии — это-вожак, и она поведёт за собой рано или поздно людей. Вот только на что? Но это будет ещё не завтра, и тем более не сегодня. Кое-что другое нужно сейчас понять Марине. Но способна ли она это понять? Остались ли у неё ещё человеческие чувства? Или всё-таки прав император?

Бестия сама садится за руль. Марина устраивается на другом сиденье и закуривает. Бестия краем глаза заметила марку папирос и мысленно присвистнула — «Великий канал». Одни из самых дешевых и вместе с тем популярных у простонародья и среди рядового состава. Для аристократки высшего круга, каковой числится Марина, курить подобную марку — не просто дурной тон, а вообще чуть ли не крайняя степень деградации. А ведь она никогда ничего не делает просто так.

Шрамы на руке так и остались. Так и не собралась залечить. Но и душа маленькой принцессы не в меньших шрамах.

— Устала я, Кэрдин, ты бы знала, как я устала за этот год. Это не война, это гораздо хуже, грязней и бесславней… Хотя это с какой стороны посмотреть. С какой стороны посмотреть, — зачем-то повторила она снова. — А я уже ни с какой смотреть уже не хочу. Плюнуть что ли на всё и подать в отставку. Буду скандалы в свете устраивать, да водку жрать. Всё равно больше ни на что не гожусь. Я опустошена. И всё тут.

— Неужели настолько нечего делать? Сама же говоришь, что болото у нас страшное.

— И кто с этим болотом что-либо делать собирается? Ты что ли со своими бобиками? Да вы степных бандитов, и тех поймать не можете, вплоть до того, что сами на них и работаете. Тоже мне… безопасность. Молчишь… Значит не только из моего докладика фактами владеешь. А про отдельные недочёты в работе мне лапши на уши можешь не вешать, у нас по всей стране недочёт на недочёте сидит и недочётом погоняет.

— Так чего же ты от меня тогда хочешь, раз везде недочёт на недочёте?

— А вот потому-то я ничего и не хочу. А денег на водяру у меня надолго хватит.

— Никогда не думала, что ты будешь рассуждать подобным образом.

— А на свете всё и всегда меняется, и ничего постоянного нет.

— Ценное замечание. А тебя, между прочим не удивило, что на вокзале оказалась я, а не представители твоего отца, Софи собственной персоной, или вообще никого?

— Последнего я весьма ожидала, а ты единственный человек на свете, кого мне видеть не тошно. Хотя… Тебя-то я ожидала меньше всего.

Относительно Софи Бестии давным-давно известно, что у сестёр с детства довольно напряжённые взаимоотношения. И Бестию совсем не удивило, что Марина её даже не упомянула.

— Ну, и какое же дерьмо у нас ещё происходит? — спрашивает она.

— Что именно тебя интересует? — вопросом на вопрос отвечает Кэрдин.

— К примеру, с кем сейчас спит Софи.

Бестия усмехнулась.

— Могу сказать только то, что не с тем, кому ты морду била. А с каким-то хреном, ростом почти на две головы ниже её, правда, в плечах широким и рожей, как у организма нижнего звена. Тупой, как дерево. Сынок какого-то деятеля из академии тыла и транспорта. Вышибала в третьесортном кабаке вылитый.

Марина хмыкнула. Сказать, что на фронте деятелей из этой самой академии презирают — значит не сказать ничего. Их ненавидят чуть ли не в несколько раз больше, чем мирренов. И в общем-то за дело.

— Ну, предыдущему-то положим, я била вовсе не морду.

— Ага, семь зубов выбила. Челюсть сломала. Адвокаты посчитали. Подошва твоего ботинка на морде хорошо отпечаталась. Могу потом фотографию подарить.

— Подари непременно, в рамочку повешу, и буду окурки тушить. И этому новому, если придётся, тоже что-нибудь и набью, и выбью. И задержусь в столице, набью непременно. Делать-то больше не хрена, а морда сама напрашивается. Сестрёнка в связях могла бы быть и поразборчивей. Скоро глядишь, вообще с грузчиком свяжется.

— Будешь смеяться, но в его карьере был и такой эпизод.

— Врёшь!

— Нет. Был он и грузчиком в одном из крупных магазинов, папаша его каким-то хитрым образом от фронта отмазывал. Софи его на каком-то сборище университетских деятелей подцепила. Гуляет с ним по крупному! Думаю, скоро какие-то меры надо будет принимать.

— Ничего, гинекологи у нас хорошие. Так что это не по твоей епархии. Да Софи и сама от такого субъекта ребёнка не захочет.

— Ошибаешься. Она за него даже замуж собиралась. Правда, раздумала потом.

— Не с твоей ли помощью?

— Нет. Император сказал — брак не признает.

Марина злорадно усмехнувшись заговорила совершенно лекторским тоном.

— Не в императоре тут дело. Как раз в Софи. Захочет — и папенька брак даже с телеграфным столбом признает. Но башку я сестрёнке за подобного муженька всё-таки отверну.

— Быстрее она сама это сделает. Видели его кое с кем. Болтал про неё невесть что. Она пока не знает. Терпеть не может, когда кавалер ещё с кем-то гуляет в то время когда их высочество внимание обратить соизволила. Тоже мне, представления о верности.

— А владетельной госпоже завидно, что на неё никто внимания не обращает? — и как это её с таким языком до сих пор не убили?

Бестия давным-давно уже научилась не реагировать на чьи-либо колкости. И мало ли кто и как обыгрывает её титул или грешки молодости.

Что понадобится — и так узнает! О любом.

— Кстати, тот, которого ты побила, судится с императорским домом пытался. Тебя хотели видеть на суде.

— Ну и слали бы мне в степь повестки. Только вот не пойму, с чего это тебя так на сплетни потянуло?

— Да вот решила от скуки матерьяльчик на великие дома прособирать. Вдруг, что интересное выплывет.

Криво усмехнувшись, Марина сказала.

— Дерьма всевозможного повсплывает, конечно, преизрядное количество. Педофилия, зоофилия, некрофилия, садизм, инцест и тому подобное плюс алкоголизм и наркомания. Но в основном ничего интересного не будет. У Херенокта просто не хватит мозгов для похищения Элиан. Только вот не верю я что-то в сказки про то, как у нас скучно. Может и вправду скучно. Как при пожаре на пороховом складе.

Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

— Разбудишь, когда приедем.

Бестия не стала спорить.

Пока поднимались до квартиры, Кэрдин не сказала не слова. В прихожей встретила горничная. Она хотела что-то сказать Кэрдин, но та за спиной Марины сделала знак молчать.

— Подожди меня в зале.

— Есть. — безо всякого выражения.

Марине хотелось закурить, но она сдержалась, зная о нелюбви Кэрдин к табачному дыму. Как с ней бывало всегда, она стала расхаживать по комнате. На несколько секунд остановилась у окна, разглядывая происходящее во дворе. И услышала какой-то странный голос Бестии.

— Марина.

Она обернулась. И сразу узнает, кто на руках у Бестии. И дрогнуло уже почти окаменевшее лицо.

Девочка недавно проснулась, но не плачет. Как и все дети в этом возрасте она очень хорошенькая. Кругленькая рожица с удивлёнными и радостными глазками. Материнскими. Она ещё не знакома со злом этого мира, и с восторгом смотрит на него. До какого-то времени она с восторгом будет смотреть на него. Ну а потом перестанет. Со всеми так почему-то происходит. Все были такими, а вырастали из таких Бестии, Марины Саргон, да и степные бандиты, в конце концов тоже когда-то были детьми. И их тоже любили.

— Доченька…

Похоже, у неё подгибаются ноги. Бестия шагнула к ней.

— Возьми её на руки. Вот так. Она всегда плачет, когда её берут на руки чужие. Видишь, она не плачет. Она узнала тебя. Она уже умеет немного говорить. И пусть, наконец, она тебе скажет «мама».

Впервые в жизни Кэрдин увидела слёзы на глазах Марины.

— Я не знала, что ты можешь плакать.

Лицо Марины склонилось к личику дочери. Очень тихо она ответила Кэрдин.

— Я никогда не знала, что ты можешь любить. Прости меня.

— Единственная, у кого здесь стоит просить прощения, ещё не осознаёт, как ты перед ней виновата.

— Я не ожидала увидеть её здесь.

— Ты вообще её не ожидала больше видеть. Но это в прошлом. И забыто. А теперь запомни: она останется с тобой. И точка. Я сказала. Ты её мать. Такая, какая ты есть. И ты любишь её, всё-таки ты это умеешь. А я только Кэрдин-Бестия, Идущая Через Огонь.

— Нам вместе идти через этот огонь.

— Точно так. Но кто-то этого огня не должен увидеть.

— Мы постараемся…

Они так и стояли втроём. Две женщины, одна из которых годилась в дочери другой. И маленький ребёнок на руках у одной из них. Слишком поздно всколыхнулись в сердце Бестии человеческие чувства. Направлены они были на ту, про которую, так же как и про неё саму, говорили, что у неё нет и в принципе не может быть человеческих чувств. Про обоих говорили, что нет у них сердца. Про Бестию — очень давно, про Марину — только недавно впервые так сказали. Напомнила ли Бестии судьба маленькой Марины судьбу собственного сына, никогда не знавшего материнской любви? Или это было что-то другое? Даже сама она никогда не смогла бы ответить, на вопрос, что это было. Способной оказалась на человеческие чувства младшая дочь императора…

«А могла она быть и моей дочерью» — почему-то подумалось Кэрдин. — «Но никто уже не сможет вернуть прошлого. Никто. И никогда. И не о чем тут жалеть. Было то, что было. Ты всегда была преизрядной эгоисткой и в первую очередь, клинической карьеристкой. И больше не хочешь такой быть. А твоя карьера превратилась просто в тяжеленный груз, который ты до гробовой доски вынуждена будешь тащить на себе. Уже ведь стало так, что если не ты, то больше никто этого и не сделает. А надо! Ибо ты — Бестия! И Кэрдин Ягр уже не станешь, да ты и сама забыла какой ты тогда была. Забыла… И никогда не держала вот так на руках своего сына, как она держит свою дочь. Но именно благодаря тебе она её сейчас так держит. Только вот зачем ты это сделала? Кэрдин Ягр, по прозвищу Бестия. Или Бестия по имени Кэрдин Ягр».

— Кому-то ты крепко напортила своей геройской обороной.

— Напортила здесь?

— Именно. И по-крупному. Губернатор снят. И не только он…

— Давно напрашивался. Такой ротозей, и в таком регионе. В зоологический музей запрос отправь. По-моему, он из их вивария удрал.

— Он вовсе не ротозей. Он до жути хитрая и скрытная тварь. При этом слишком себе на уме. Вопрос. Почему в его аппарате все были уверены в успехе восстания, и слали сюда феноменально панические сообщения, даже не удосужившись перед этим связаться с командиром гарнизона?

— Первым подозрения появились у полковника… Он не мог не выполнять данного постановления.

— О создании сил самообороны?

— Именно.

— А ты в курсе, что губернатор был одним из самых горячих сторонников закона о культурной автономии?

— Голову оторвать надо автору! Там где проблем не было, прикрываясь этим законом их создали.

— Там они имелись и до закона.

— После принятия их меньше не стало.

— Верно. А ты не задумывалась, какие политические последствия могло иметь поражение сорок шестой?

— Я так понимаю — тот, кто готовится к поражению — таких надо гнать из армии.

— Не все рассуждают как ты. И… У политики другие законы. Враг очень легко может стать союзником. И наоборот. Подойдем с другого края. Что-нибудь особенное было в допросах пленных?

— Сама можешь посмотреть. Всё зафиксировано.

— Уже посмотрела. Просто, хочу услышать твое мнение. Что показалось самым странным?

— Странным… В этом заповеднике пятого века чего-чего, а странного выше крыши…. - она на несколько секунд задумалась, — Выделить ничего не могу.

— А я вот выделила… Кого бы на месте повстанцев ты бы нейтрализовала в первую очередь?

— Офицеров, разумеется, с полковника бы и начала. Командиров все трёх полков, бронепоезда и особистов. Командира танкового батальона не пропустила.

— Верно подметила. А они думали не так, вернее не совсем так. Ты об этом знать не могла. Но меньше чем за сутки до начала восстания мои перехватили шифровку с чёрным списком. А в нём далеко не все офицеры. И прямо подчёркнуто — половина успеха — устранение полковника и майора.

— Красота! Я сама популярность!

— Хватит ёрничать. Дело слишком серьёзно. Что в этой провинции водится кроме бандитов. Не забыла?

— Бандитов там уже не водится… Нефти нет. Золотишка тоже, — с усмешкой начала перечислять Марина и помрачнев закончила, — крупнейшие алюминиевые заводы… Но они же далеко.

— Да всё одно — в этом регионе. И охраняют их территориальные части. А сорок шестая — единственная регулярная часть в этих краях. Допустим, она разбита. Сразу же поднимется жуткий вой как о вспышке народного гнева против произвола военных, так и о неспособности центра обеспечить безопасность мирных граждан. Послать регулярные части мы сейчас не в состоянии. Начинается вербовка в территориальные. И народу набирается много. Служить возле дома, а не кормить вшей в окопах. Восстание подавят. А мы получим фактически неподконтрольного центру лидера с карманной армией, перекрывающего одну из важнейших железных дорог, и сидящего на жизненно необходимом нам сырье. Как тебе подобная перспективка.

— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Про меня, к примеру.

— Слушай, скромная ты наша. У нас в стране не один такой губернатор. Да и этот не в одиночку действовал. Они использовали повстанцев. Я, если на то пошло, использовала тебя, зная твою большую любовь к сепаратистам. Зачем вылавливать по лесам этих паразитов? Лучше сделать так, что бы они сами собрались в одном месте. Позарившись на лакомый кусок. А потом и перебить их всех оптом.

— Так я и не в обиде. Как там говорят в другом мире: пусть век солдата быстротечен, но вечен Рим.

— Нет ничего вечного. Всё течёт, всё изменяется. Да и наш Рим уже давным-давно миновал времена Цезаря и Августа. Сейчас у нас в лучшем случае кризис третьего века.

— Если смотреть на столичные нравы, то точно… Слушай, у меня уже который месяц вопрос один вертится. Разрешите обратится, госпожа генерал-лейтенант!

— Обращайтесь.

— Так вот. На досуге я посчитала, сколько примерно у повстанцев нашлось мирренского оружия. Грубо-приблизительно, винтовок- около ста тысяч, автоматов- тысяч десять, пулеметов- тысячи полторы, минометов- около тысячи, правда в основном лопатные пятьдесят миллиметров, даже противотанковых пушек с десяток нашлось, ещё с полторы тысячи противотанковых ружей да огнеметов. Да БК ко всему этому.

Но это ещё не вопрос. Потом я посчитала приблизительную вместимость СТ-12 (уж извини, забыла мирренскую аббревиатуру), да вспомнила их дальность полета. Сочла-сложила — и ничего не получилось. Как это все привезли? Такой воздушный мост получается! Да ещё с промежуточными посадками! И никто об этом ни сном, ни духом. Повстанцы даже ни одной полосы не оборудовали. И подумалось мне, Кэрдин, совсем нехорошее. Кто же это нас так подставил? Оружием мирренским повстанцев снабдил, комендатуры да дивизии вывел и местную полицию сформировал. Поняла я одну простую и грязную вещь: даже стрелянной гильзы миррены в Церент этот не отправили. Бумагу только марали обильно. А оружие им отсюда кто-то слал. Но кто? И зачем? И что ты про все про это думаешь? И это уже вопрос!

— Пару лет назад были сильные пожары на одном из складов трофейного вооружения. Подозревались большие хищения. Я готовила проверку. И тут случайно разразился пожар. Расследование вела безопасность МО. Как мне докладывали, не слишком усердно. Имущества было утрачено… Набавь процентов двадцать пять к приведенным тобой числам.

— Я всё правильно поняла, уши этого дерьма не из губернаторского дворца растут? Тогда… что же тут затевают?

— Ничего хорошего!

— Почему-то я о том же думаю! Только скажи мне пожалуйста, как это ты просмотрела, когда оружие эшелонами возили? Я ведь не маленькая, знаю, кто железные дороги охраняет.

Кэрдин вздохнула:

— Если не маленькая, то и сама бы должна знать, что охрана всех трансконтинентальных дорог с ответвлениями осуществляется армейской безопасностью.

— Извини, позабыла!

— По-моему, ты мне не веришь.

— Я никому больше не верю. И даже не очень хотела разбираться сначала, что за отрава в столичном котле вываривается. Теперь же… Не поверишь, но страну мне всё-таки жалко. Как-то грустно без неё будет.

— Мне тоже.

— Не забудь, у нас в столице всегда хватало умельцев читать между строк. Фамилию И. О. командира сорок шестой называли неоднократно. И всему парламенту известно, кто это такой. И заметь, достаточно раздастся рыку из императорского дворца — все мгновенно замолчат. Но рыка не происходит. И они по-прежнему требуют суда над тобой.

— То есть ты хочешь сказать, что ради нормализации отношений с парламентом или же ещё в свете каких-то интриг, император преподнес им мою очаровательную головку на блюдечке с каемочкой. Знаешь, я вовсе не удивлена. Слишком многим охота погавкать на Великий Дом. А Глава им предоставил возможность заниматься этим безнаказанно. Только гавканье- блекленькие цветочки в этой истории. Сочненькие ягодки совсем в другом. Глаза можно отвести многим. Но не всем.

— Ты знаешь, ко мне несколько раз приходила Кэретта.

— Зачем? — безразлично поинтересовалась Марина. У императора и императрицы уже давно очень непростые отношения. А принцессе эта вялотекущая война до лампочки. У неё от всех Великих Домов остался только многокилометровый титул. Да Глаз Змеи и ещё пяток мечей. Ну и какое-никакое, а влияние.

— Наверное, чтобы понять каково это, когда твои дети тебе хорошо, если только чужие, а скорее всего, враги.

«Кто бы говорил, — раздраженно подумала их высочество, — Братец-то Ярн совсем неправильной ориентации стал. Политической».

— И что ты ей сказала?

— Мы просто сидели с ней. И она спрашивала о тебе и Софи, но больше всё-таки о тебе.

— Еггт и Ягр никогда не поймут друг друга.

— Я ей сказала тоже самое. И знаешь, что она ответила? «Я Еггт по крови, ты — по духу, она — и так и так. Так что нам надо попытаться понять друг друга». Она, похоже, боится. И тебя, и за тебя.

— Я к ней совершенно не привязана, и не нуждаюсь в ней. Но, правда и то, что это не моя, и не её вина. Жизнь так сложилась.

— Не пытайся казаться более жестокой, чем ты есть на самом деле.

В ответ она прищурила левый глаз и вдруг спросила.

— А как там мой единокровный братец поживает? Или его уже ты пристрелила?

Если она рассчитывала, что на Бестию этот вопрос хоть как-то повлияет, то глубоко ошибалась. Совершенно ровно Кэрдин сказала.

— Хамло ты, Марина.

— Я это знаю. Извини. Я вовсе не хотела тебя обидеть, бывает просто со мной такое, что хочется говорить гадости все подряд.

— Она кое-на что намекнула, тебя это касается непосредственно. И не делай такое лицо. Она ведь кроме всего прочего, глава дома Еггтов. И ещё не назначила наследника майората.

— Нам бы мирренские законы о наследовании. Передача такого рода владений — только старшему сыну. Его нет — то зятю, ему же и титул. Красота! Никаких забот у главы дома!

— Марина. Мне иногда тебя убить хочется.

— Не тебе первой. Далеко не тебе.

— Сама понимаешь, она думает о завещании майората угадай на чье имя.

— Сама понимаешь, а на фиг мне это надо. Если это изощренное извинение за ту старую историю, то тем более мне этого на фиг не надо.

— Я ей примерно тоже и сказала, правда, немного в другой форме.

— И что она?

— Ни один Еггт не может жить недостойно. Иначе он не Еггт.

— Любой Еггт может прекрасно жить без денег. А достойно или недостойно — определяется другими критериями. И не ей рассуждать о человеческом достоинстве!

Бесперспективность войны, в смысле невозможности достижения одной из сторон решающей победы, и низведения второй до статуса региональной державы, стала наконец очевидна обеим сторонам. Однако, у народов, несмотря на колоссальную усталость от войны, возникали вопросы: ради чего все это было нужно? Многие миллионы смертей, чья-то храбрость, чья-то трусость. Ради чего? Неужели только ради изменения границы на сколько-то десятков километров, да перекройку сфер влияния в колониях.

Усталость от войны слишком очевидна. И растущее недовольство затянувшейся войной вполне может перекинуться на её организаторов.

Политический зондаж — и на территории одной из нейтральных стран развернулись сначала тайные, а потом уже открытые переговоры о мире во всем мире. Без особых проблем смогли договорится только о прекращении огня и обмене пленными. Обо всем же остальном…

Выставленные сторонами условия предварительного мирного договора говорили, как минимум, о том, что каждая сторона считает себя чуть ли не бесспорным победителем, полностью сокрушившем вражескую армию, и как минимум, осаждающем столицу.

Естественно, о принятии подобных условий не могло быть и речи. Но так же не могло быть и речи о прекращении переговоров. Начались многомесячные дипломатические баталии. А причудливо тянущаяся от одного великого океана до другого тысячекилометровая линия фронтов стала стремительно обрастать полевыми фортификационными сооружениями. Баталии дипломатов не стихали, и вскоре как грибы стали расти бетонные колпаки дотов. Стратегическую паузу стороны стремились использовать на 500 %.

В принципе, дипломаты были вынуждены согласится с тем, что новую границу на материке придется вести по сложившейся на момент перемирия линии фронта, возможно с образованием нескольких нейтральных и демилитаризованных зон.

Теперь споры шли о разделе колоний, и о судьбах нескольких нейтральных стран, во время войны занятых войсками сторон. В конце-концов, надо же куда-то приткнуть эмигрантские правительства, а заодно не дать противнику пополнить свои владения парочкой не самых бедных провинций.

Так что было много шуму на тему " защиты наших национальных интересов», «сохранения политического равновесия», «защиты прав малых наций», «обеспечения интересов национальных меньшинств», в ряде случаев упоминалась также «борьба с тиранией», «восстановление законной династии», «установление народной власти». В общем, весь богатейший арсенал дипломатических штампов задействовали по полной программе. Коснулись и прав наций на самоопределение (в первую очередь имелись в виду интересы населения областей, занятых неприятельскими армиями, впрочем, и тут к определению границ подходили в основном с военной точки зрения). Однако, ни о каком «Государстве Церент» миррены не вспомнили, грэды тоже промолчали о некоторых не слишком удачных своих авантюрах.

Хотя все статьи мирного договора удалось согласовать, речь в нем все равно шла не о границе, а о временной демаркационной линии, имеющей статус государственной границы. Одна из мин под двусторонние отношения, вполне способная при определенных обстоятельствах послужить поводом к новой войне. Одна из мин… Но далеко не единственная.

Только одной статьи не было, да и не могло быть в «Договоре» — статьи, хоть как-то ограничивающей вооруженные силы сторон. А это значит одно — декларируемый с высоких трибун мир и всеобщее разоружение следует понимать как перемирие с целью перевооружения.

Благо, у обеих сторон хватает различных разработок, довести до ума которые сложно из-за большого напряжения промышленности.

Первый парад после заключения мира показал: далеко не со всеми приятными сюрпризами удалось ознакомиться на фронте.

Традиционно вдоль трибун у стен Старой Крепости течет река брони. Только больно уж непривычно видеть на одной из трибун для высоких гостей персонал мирренского посольства в полном составе. Естественно, присутствуют и военные атташе в парадной форме. Как и раньше смотрят очень внимательно. И конечно, у каждого на груди по последней новинке мирренской фотографической промышленности, а то и не по одной.

Повисла тишина только нарастает рокот моторов. Хотя шуму поменьше чем от привычных ТТ.

Пауза затягивается. Зрители вертят головами.

Показались. Невиданные.

Четыре гусеницы под корпусом, по две на пилоне. Не верится, что такие обтекаемые корпус и башня из толстенной стали отлиты, такими изящными они кажутся. Длиннющие стволы орудий.

Кто понаблюдателеней, заметили и командира правофланговой машины.

В парадной черной форме застыла на башне маленькая фигурка. Женщина-полковник с целым рядом золотых орденов на груди. Молодая, но суров и властен взгляд.

По лицу дипломата ничего не скажешь о чувствах и эмоциях. Только атташе военные не столь искушенные. И нет- нет, да и дрогнет губа или веко. Нервы-то крепкие, но хорошо представляешь, что с тобой подобное бронированное чудище сделает. Брось грэды этих монстров на фронт — иными были условия мирного договора.

Начинаешь додумывать: а что же они ещё припрятали?

Император Тим частенько просматривал грэдскую прессу. И сразу узнал изображенную. Благо не слишком много минуло лет… Прежний огонь в глазах. Может, даже и сильнее стал.

Вот значит какая она теперь! Есть негласный закон — на правофланговой машине последнего батальона танков всегда первый из грэдских танкистов.

Видел снимок и Кроттет, только никто не знал, о чем министр думает.

Цензурный устав в связи с окончанием войны пришлось отменить. И кто бы сомневался, какое из мирренских изданий опубликовало снимок первым. Естественно, «Наша жизнь», карманное издание не слишком ладящего с императором денежного воротилы. Коммерческие интересы того и другого напрямую не пересекались. Однако, уже много лет он числился штатным оппозиционером. Его основным торговым партнером до войны была грэдская империя, многие его заводы зависели от поставок сырья от грэдов, причем сырья из тех местностей, до куда даже в самых сладких снах не мечтали добраться генералы. И в силу этого, был принципиальнейшим противником войны с грэдами. На войне одни нажились, да ещё как, а другие потеряли многое. А он больше всех. Но все равно не настолько, чтобы с ним не считались.

Не то, что он проявлял прогрэдские симпатии. Но при случае всегда стремился кольнуть императора, и, особенно, самых ретивых магнатов из милитаристской клики. А Тим всегда славился умением выслушивать все мнения, но решения принимать собственные.

Фото грэдской принцессы на обложке одного из самых популярных в стране изданий — вызов. А подобного «добродушного» существа — вызов в квадрате, если не в кубе. Знакомьтесь, Дина V — так называлась статья.

Статья-статьей, а продемонстрированные на параде сверхтяжелые монстры- принеприятнейший сюрприз.

Глава 4

За время войны даже в столичных частях отвыкли от пышных церемоний встречи начальства. Однако, эта танковая дивизия исключение. И причина — захваченные в самом конце войны на железнодорожной станции два мирренских трехосных легковых автомобиля повышенной проходимости знаменитой марки «Две звезды». Император Тим именно на таких машинах принимал военные парады. «Реклама» сыграла свою роль, и комдив, уволившись в запас, одну прихватил себе. Вторую, надраенную как на парад, даже с флажком с эмблемой дивизии, отправили встречать нового комдива.

Для встречи выстроилась рота с оружием и дивизионный оркестр.

После возвращения в места постоянной дислокации, своими силами соорудили памятник павшим: водрузили на постамент прошедший всю войну старый тяжелый танк. На броне башни — боевой путь. Во многих землях империи, и даже на другом материке побывала машина. Степи, предгорья, леса, пустыни, и главное, всё созданное человеком для уродования ландшафта повидала машина. И обрела заслуженный покой. В последние года войны на танке возили знамя дивизии. Теперь у его гусениц принимали присягу.

Когда-то давно дивизия была кирасирским полком. Много воды с той поры утекло, но и сейчас на парадах офицеры ходят в кавалерийских сапогах со шпорами, и носят огромные палаши, а рядовые и сержанты обязательно посылают домой фотографию — в надраенной кирасе, кивере чёрной кожи с золотым гербом и темно-синим султаном на вороном скакуне, такой же темно-синий черпак покрывает коня, на черпаке- золотые вензеля С и III. Сордар III, император в правление которого сформирован полк. Цветные фотографии страшно дороги, но такую за счет части получит и писарь, и повар. Их делали даже на фронте, а кирасы, кивера и прочее возили на знаменном танке. Хуже было с конями, зачастую довольствовались артиллерийскими. Но как война кончилась, купили двоих жеребцов прославленной породы. На них никто не ездил, их держали только для того, что бы каждый солдат мог послать домой снимок.

Танкисты есть «Старые» и «Новые». Дивизии «Старых» когда-то были переформированы из кавалерийских полков. В столичных парадах принимали участие части 1-й дивизии, выводившие свою историю от «Чёрного отряда» Дины II. «Новые» — части не имевшие давней истории.

Дверца распахнулась. Первой на подножку шагнула нарядно одетая девочка лет трех-четырех. Слезла на землю, и деловито направилась изучать переднее колесо машины.

За ней вылезла коротко остриженная молодая женщина в танкистской куртке, лосинах для верховой езды и кавалерийских сапогах со шпорами. Как-то странно посмотрела на офицеров.

Машина открытая, и спрятаться в ней невозможно. Водитель так и сидит, а искомый генерал-майор все не появляется.

Прошло секунд десять.

Женщина саркастически ухмыльнулась, тяжело вздохнула, уперла руку в бок, второй небрежно пробежала по застежкам. Резко откинула полу вбок, и отвела за спину.

На груди три золотые звезды, под ними — ряд орденов и нашивки за ранения. Погон не видно, но генеральская петлица просматривается. Равно как и чёрный цвет танкистского мундира.

— Не думала, что в танковых войсках так много людей, которым я не известна.

Офицеры неуверенно переглядываются. Кто-то толкнул соседа и прошептал:

«Это она! Наша принцесса с парада!»

На слух комдив не жалуется.

— Будем считать церемонию приветствия завершенной.

Журналы видели все, но как-то позабыли, что фотографии делаются с живых существ из плоти и крови.

А машину генерал забраковала, забрав для личных целей тяжелый мотоцикл.

На башне танка комдива вместо стандартного номера крупно намалеваны белым буквы М и С, обе кириллические. Так что в дивизии никто не задумывается о взаимосвязи этих инициалов с личностью автора скандально прославившегося романа «Под Ан' д Аром».

Генерал командир дельный, крепко не любят её только офицерские жены и дочери, главным образом из-за полного отсутствия у комдива представления о каких-либо манерах. И обожают судачить, кто отец очаровательной малышки, а так же с кем из молодых, уже послевоенных лейтенантов спит матушка.

Лейтенанты, хотя и уважают комдива, тоже не прочь посудачить между собой, с кем из старших офицеров у неё излишне непринужденные отношения.

Старшие же, достаточно быстро поняв, что ордена генерал получила вовсе не там, где их обычно члены Великих Домов получают, признали генерала человеком из одного с ними теста.

Частенько гуляют в маленьком парке военного городка женщина-генерал и маленькая девочка.

Иногда генерал с дочерью ездят в город. Бесшабашное их высочество на мотоцикле, дочь сидит перед ней. Ни та, ни другая не надевают касок, хотя далеко не каждый разведчик осмелится гонять с такой скоростью.

Что комдив дочь императора знают все, только никого не волнует, законная или нет. Знак на башне помнят все, а что значит — не наше дело.

Парады, награды, известность — все это хорошо, но на одних парадах далеко не уедешь. Генеральские погоны в двадцать с небольшим — неплохо. Но должности надо соответствовать. А не блистать в генеральском автомобиле. Тем более — блистать- не про нас. Дел куча. На данный момент главное — обучать личный состав использовать новые танки. Да, экипажи сколоченные, но на монстрах этих не привычные дизеля, а новые многотопливные двигатели, плюс синхронизатор пушки и автомат заряжания. Для улучшения хорошего настроения, присланы ещё пяток экспериментальных машин с каким-то огнеметом новой конструкции вместо пушки. И полное отсутствие каких-либо пособий на всё это хозяйство. На том параде вели танки заводские водители, а танкисты только из люков торчали. Сводному батальону удалось с машинами хоть как-то ознакомиться исключительно благодаря статусу Марины.

Кататься на парадах легко, а знай миррены как хорошо освоены новые танки личным составом — получили бы массу положительных эмоций.

Так что, в мыле все. Никто не верит в прочность мира.

Однако, должность генерал-инспектора танковых войск почему-то упразднили, а его самого назначили командующим военным округом. Генерал славился вздорным характером, имел непомерные амбиции. Во время войны все так или иначе связанное с оснащение и применением танковых войск проходило через него. Но война кончилась, и генералы из столичного военного округа (как острили в армии, округа где самый высокий процент генералов на душу населения при наименьшем количестве дислоцированных частей) занялись любимейшим делом — интригами и коллекционированием орденов. И имевший дурную привычку в любой кабинет открывать дверь пинком ноги, генерал стал просто неугоден. Мешал не столько он сам, мешало его право доклада императору, и непосредственное подчинение только ему. Особенно на него были обижены в министерстве вооружений, ибо как то раз на демонстрации новых образцов боевой техники обо всех машинах созданных министерством, генерал изволил выразится с солдатской прямотой на родном языке императора «Полная х***я. Гореть хорошо, воевать невозможно». А ведь пахло большим заказом. И деньгами. Такое не забывают. На вооружение приняли образцы, за которые ратовал генерал. Император послушал профессионального танкиста. А Безопасность проследила, что бы директора заводов не вздумали выпускать образцы министерства вооружений. А то были уже в прошлом прецеденты. Но с императором генерал не слишком ладил. И фактическую отставку (формально генерал пошел на повышение) подписал без колебаний. Хватает трений с соправителями да Бестией в нагрузку.

И теперь вместо одного генерал-инспектора да технического отдела при нем сидит в столице целое бронетанковое управление аж с пятью генералами (не способными из-за своих габаритов поместиться даже в сверхтяжелый танк) во главе, да штатом из нескольких сот тыловых бездельников.

Бронетанковое управление это вам не генерал-инспектор! Мыслительный процесс пошел со скрипом немазаной телеги. Первые же инструкции нового ведомства привели танкистов в полное обалдение с плавным переходом в коматозное состояние.

Издана инструкция по сбережению моторесурса. Марина прочла. Витиевато выругалась. Новые танки только получены, но эксплуатировать их нельзя. Беречь материальную часть надо. При этаком-то букете технических новинок. Только у нормальных людей вопрос возникнуть может: Как танкист будет воевать на технике, которую видел только в гараже, и то издалека?

А для обучения личного состава на каждый батальон обещали прислать по десять Т-26…

Попадись автор инструкции Марине — позавидовал бы защитникам Государства Церент.

Молодая генерал в тот же вечер была в столице. Бронетанковое управление в результате чуть не взорвалось, от подобного визита. Но никого из жирнозадых начальников в наличии не обнаружилось. Чинуши рангом пониже были подчеркнуто вежливы, и мастерски переправляли её от одного к другому. Марина взмокла, носясь по этажам, съездила примерно по паре десятков чиновьих рож, переколотила массу посуды в буфете «Управления», съездила ещё по нескольким мордам, и уяснив, наконец, что ничего от дармоедов этих не добьется, пообещала вернуться завтра, и приготовить генерал-полковничий салат, в том смысле, что туши жирнозадых послужат основным ингредиентом, конечности и головы чинов рангом пониже украшением сверху, а кухонным ножом выступит отодранный с пожарного щита топор. Топор во избежании и в самом деле отодрала и с собой утащила.

Немного остыв, Марина призадумалась. А ну как будь она только генералом, а не ненаследной принцессой. То что тогда? Стоять ведь будут бронированные монстры в своих гаражах, а экипажи знать не будут, как толком к ним подойти. Лично её мат и мордобитие в управлении ничего не решили. Ладно, хоть просто слушали. Из-за статуса. Поначалу. А любому другому комдиву сказали бы «Кру-гом. Шагом арш!» А на прием к министру или кому повыше простому комдиву не пробиться…

Так где же у нас главный бардак?

Стоп! Она-то комдив не простой! И не только к министру без проблем пробьется! Впрочем, от её визита император был явно не счастлив. Правда, узнав о цели визита стал ещё менее счастливым. Кажется, кому-то в Управлении больше не придется полировать задами казенные кресла. Ну, что поделаешь, очень у Его Величества болезненная реакция на словечко саботаж.

Марина чуть не получила должности генерал-инспектора.

А что делать с инструкцией? Император тоже при случае мог разнообразить язык солдафонскими словечками. И прямо порекомендовал авторам засунуть её себе… Ну, понятно куда!

Теперь на танкодроме и в мастерских дым коромыслом во всех смыслах слова. О пережженном топливе да всяких там сбережениях никто больше не заикается.

Новость о расформировании управления и назначении нового старого генерал инспектора прошла почти незамеченной.

— Да что же тут, в конце-концов творится? Какие бомбежки? Какой десант? Что за ракетные танки? — Марина откровенно бесится. Связи с командованием округа нет, в соседнем городе пожары от бомбежек, эфир заполнен переговорами на непонятном языке.

Глава администрации в панике, несет какую-то околесицу, просит то защитить их неизвестно от кого, то умоляет прислать солдат для тушения пожаров и разбора завалов. Осмысленного удалось вытянуть — связь с вышестоящими структурами и у него полностью отсутствует.

Что же тут в конце концов творится? Ну, да с этим после разберемся. Пока других дел хватает. Дивизию подняли по боевой тревоге и спешно готовят к маршу. И бою. Достоверно известно одно: десант и в самом деле высаживается. Из столицы несколько дней назад под строжайшим секретом передали: между МИДами уже второй месяц идет жуткая перепалка о неизвестных самолетах, систематически нарушающих воздушное пространство сторон. На большой высоте случаются, залетают на тысячи километров в глубь территории. Перехватчики их достать не могут. А от принадлежности самолетов стороны старательно открещиваются.

Как бы там ни было, а под видом больших учебных сборов обе стороны начали скрытую мобилизацию. Вроде как на всякий случай.

Внизу болтали «неужто опять?», на верхах декларировали мир и взаимное уважение.

А чем кончилось?

Только вот понять никто не может, что же такое началось.

Военный городок, парки и мастерские несколько раз бомбили.

Вся техника и личный состав в окрестном лесу. Танки врыты в землю и замаскированы. Марина после первых сообщений о бомбежках на свой страх и риск объявила боевую тревогу. С вышестоящими она всегда договорится, а если сто тонные гиганты сгорят с гаражами, складами ГСМ и боепитания… Это как-то никому (кроме тех, кто с небес всякую тротилосодержащую гадость в изобилии сыплет) оптимизма не прибавит.

Всем хорош командир разведроты, только разговаривать без присовокупления деталей совокупления с неизвестной матерью попросту не умеет. Ходят слухи, даже на вручении Малой Звезды командующему фронтом умудрился ответить:

«Служу народу и императору, его мать!»

Рация взревела:

— Контакт, твою мать!

Пять секунд.

— Разведгруппа, их мать! На трех машинах, их мать!

Ещё через пятнадцать.

— Бьем, их мать.

Через полминуты.

— Горят, их мать. Едем дальше, твою мать!

«Это деятель в постели с Кэреттой! Вот уж действительно, оргия будет воистину вашу мать!»

— Потери?

— Ни ***. Какую-то там мать!

Проезжая мимо, Марина высунулась из башенного люка. Машины горят, две на левой обочине, одна на правой. Все бы ничего, но военная техника каждой страны очень индивидуальна, и имеет какие-то необъяснимые общие черты. Поставь рядом танк, самолет, орудие, грузовик, пусть одинаково выкрашенные, но сделанные в разных странах — наметанные глаз сразу определит, где чей, даже если чего-то никогда и не видел. Какое-то в них национальное родство присутствует. Легко отличить свои от чужих. И даже если появится что-то новое — будет преемственность с уже известным.

Это же… не мирренское. Нету в машинах их фирменного тяжеловесного изящества, острота и стремительность в линиях. Парадоксальные ребристые колеса.

Только сейчас все изломанное и мертвое. Сначала исхлестанное разрывными и бронебойными пулями крупнокалиберных пулеметов, а затем доломанное свежесделанными гусеницами.

— Нашли убитого десантника.

— И что такого? — огрызнулась Марина. Подпалить пяток трехосных джипов — сомнительное «достижение» для сверхтяжелых танков. Мечемся в поисках противника, жжем топливо. На складе — одна заправка, да и ту ещё надо довезти. Кстати, о данном вопросе.

— Капитан, с ротой мотопехоты займите нефтебазу вот здесь — она ткнула пальцем на карте — обеспечьте охрану, потом пришлю наши бензовозы.

Тот лейтенантик не уходит.

— И что же в нем такого интересного?

— Это не человек.

Хотя и похоже по фигуре. Бросилось в глаза снежно-белое обмундирование чуть ли не в обтяжку. Сухощавый мужчина лет тридцати, лицо узкое с тонкими чертами и очень длинными заостренными ушами причудливой формы. Это что, продукт мирренской генной инженерии?

— Снайпер, — пояснил кто-то.

— В бордельных штанах? — не поверила Марина

— Понимаете… Когда застрелили. Он в камуфляже был. Нормальном. Потом пожелтел. Сейчас вот такой.

— Винтарь его где?

Протягивают. Длинный и легкий, зараза, из металла, похоже, только ствол, приклад из белого пластика и с растительным орнаментом, выложенным серебром; прицел похоже с подсветкой, да еще и ночного видения, собака, маленький какой, не то что наши амбары с забралом.

— Прицел, часом, цвета не менял?

— Менял.

— Кто бы они ни были, а то что у них под боком танковая дивизия околачивается, явно прохлопали, благо такими ушами хлопать сподручнее.

Самоходные гаубицы натружено гудят, сползая с дороги в лес. Все-таки двигатель слабоват для такого шасси. На удлиненный корпус среднего танка в легкобронированной открытой рубке водрузили 150-мм гаубицу. Пусть броня полегче чем на базовом танке, но гаубица-то тяжеленная.

Батальон тяжелых танков, атакуя эшелонированную оборону всегда наступал имея за боевыми порядками роту штурмовых танков — тяжелобронированных малоподвижных машин, вооруженных короткоствольными 250-мм орудиями в рубке. Однако, фугасный снаряд «обрубка» с гарантией превращал любое полевое укрепление в комфортабельный склеп для гарнизона. А бетонные доты низводились до уровня кладбищенского монумента, построенного по проекту пьяного художника-абстракциониста.

Столь часто практиковалось размещать в танках офицеров-артиллеристов, корректировавших огонь тяжелых гаубиц из ближнего тыла.

Сажали в танки и летных офицеров, но Марина подобную практику откровенно не жаловала, ибо на фронте при атаке под удары своих бомбардировщиков попадала не многим реже, чем мирренских.

Зато первые две тактики танковой атаки были излюбленными Мариной, и на учениях она неоднократно с успехом комбинировала их.

А сейчас предстоит продемонстрировать на что ты годен на 200 %, если не на 300 %. Связи с соседями нет, связи с командованием нет, авиационная поддержка отсутствует по определению.

Есть только ты. И неизвестный, но сильный противник.

— Это не ловушка? Может, макеты выставили?

— Большое количество личного состава и инженерных машин. Не похоже.

— Что со связью?

— Труба.

— Ладно, не маленькие. На артподготовку — полчаса. Начало — в 21. 00.. Всем установить приборы ночного видения. Атака — в 21.30. Артиллерийским наблюдателям — на танки командиров рот.

Паника, не паника, а организованное сопротивление как таковое отсутствует. Отбиваются кто, и как умеет. Легкие танки подбиты очень быстро. Но нехороший признак: в кромешной тьме, освещаемой только вспышками разрывов, огнем горящих машин и невидимым светом инфракрасных прожекторов, они ориентируются едва ли не лучше грэдов. Краем уха М. С. слышала о датчиках, реагирующих на освещение машины инфракрасным лучом. Нам не досталось, а мы отдуваемся.

А они бьют кумулятивными гранатами, прыгающими минами, ампулами с чем-то вроде напалма и управляемыми ракетами. Совсем в упор могут и ручную гранату кинуть. Броня ТТ-18 все это выдерживает, но это грибовидный корпус да такая же башня спасает. Шестнадцатым бы досталось, а со средними так и вовсе неизвестно кто бы бой выиграл.

По недостроенным траншеям, тараня горящие и целые машины, словно корабли через бушующие волны, идут гигантские танки.

Без не отстающей от танков пехоты тяжелым машинам пришлось бы лихо. И не помогли все пулеметы. Четыре — в корпусе, один спарен с пушкой, второй, дистанционно управляемый — на крыше башни, да ещё два по бокам башни стволами назад.

Ото всюду, из каждой щели, можно ждать хлопка гранатомета. Но в щели бьют огнеметы штурмовых групп.

Танки утюжат лагерь.

После грохота ночи какая-то оглушающая тишина. Довольно зябко, и поднимается утренний туман. Несмотря ни на что, поют птицы.

На броне живого места нет. Проектируй корпус не поэт от танкостроения — худо бы пришлось машине. Стояла бы сейчас в сторонке многотонная груда обгоревшего металлолома. А так причудливые формы корпусов и башен спасли немало жизней.

Марина смотрит на побоище, забравшись на непонятного назначения подбитый агрегат. Все мертво, насколько хватает глаз. Целее всего выглядят напоминающие гигантских мертвых китов транспорты вторжения. Вокруг них — кладбища подбитых и сожженных машин.

Машины, что-то похожее на орудия, подбитые танки. Некоторые ещё дымятся. В воздухе стоит запах хорошо прожаренного, местами даже подгорелого мяса.

— Потери?

— Десять процентов техники, и до двадцати — личного состава. Много убитых в штурмовых группах. Броня новых танков не берется пехотным оружием. Часть машин выведена из строя путем пробития ствола орудия.

— Мне так показалось, наиболее сильному обстрелу подвергались ведущие сильный радиообмен машины.

Согласный гомон.

— Глянь, братва, у них, как и у нас офицеры с мечами ходят! — лейтенант фронтовой закваски держит над головой длинный меч в ножнах.

Прищурившись, разглядывает клинок. Сталь отличная, не придерешься. Узор кажется наведенным, но это не так. Переплетенные полосы белого на черном узора с золотистым отливом. Булат высочайшего качества. А вот про рукоять вполне можно сказать фабричная. По качеству стали клинок далеко превосходит многие из тех, которыми щеголяют в столице, да и в арсенале не каждого Великого Дома найдутся такие клинки.

Марина достает из-за спины Глаз Змеи. Такой же переливающийся узор струится по клинку. И так же отливает золотом. Гордостью Дины были такие клинки. Что же, клинок Первого Еггта, не подведи наследницу!

— Хорошо держи!

Марина перехватывает Глаз Змеи, благо меч из тех, что зовутся в полторы руки.

Взмах!

Сверкнула огненная полоса. Рукоять клинка чуть не вывернуло из рук от удара. Отлетел в сторону обрубок.

— Вот так мы их! Как этот меч.

На Лице Змеи ни зазубринки.

Отправилась взглянуть на пленных. Их немного, и на первый взгляд, все до одного раненые. Сквозь зубы, а признаешь, как ни банально звучит, а ушастые (надо же их как-то называть!) стояли насмерть. Такого упорства в бою Марина не припоминала даже у мирренских гвардейцев. А те ведь тоже в плен не сдавались. Правда, и к ним в плен было лучше не попадать. Но сильный вынужден уступать сильнейшему.

Довольно похожи на убитого на дороге снайпера. Столь же высокие и сухощавые. Довольно бледные, но от чего угодно, только не от страха. С весьма надменными и гордыми лицами. Переговариваются между собой. Речь весьма певуча и мелодична. Марина прислушалась… Вроде, проскальзывают какие-то знакомые нотки, но язык неизвестен. Хотя не может отделаться от ощущения, что когда-то слышала эту речь. Чуть ли не в детстве.

— Говорить с ними пытались?

— Бесполезняк. Ни по-нашему, ни по-мирренски, ни по-каковски, ни хрена ни рубят тупые какие-то.

Капитан тоже не больно остер, типичный фронтовой офицер выслужившийся из солдат, а до войны, похоже, начальную школу не кончил. Правда, заборные выражения не столь любит, как командир разведроты. Марина искренне (про себя) удивлялась количеству всевозможных ошибок в рапортах капитана. Вслух же не говорила ничего. Ещё в детстве прочла в басне «по мне уж лучше пей, да дело разумей», и по этому принципу и действовала. Благо, безграмотный капитан мало того что храбр, ещё и имеет какое-то интуитивное понимание техники, имеющееся не у всякого инженера с дипломом.

— Имею ли я честь говорить с представителем его величества императора грэдов? — вот те на!

— Я генерал-майор Армии Грэдской Империи, — и не удержалась, добавила, — командир разгромивших вас.

— Это всего лишь частный успех, — сказано с уверенностью из разряда, не сразу и сообразишь, кто у кого в плену.

Со столь же айсбергоподобной гордостью в плену держались только мирренские аристократы самых что ни на есть голубых кровей. Хорошо, хоть этих было немного. А тут, что все такие?

Поставленную самим себе задачу выполнили. А что дальше?

— Связь, связь со штабом округа!

Марина торопливо забирается в броневик. Просит разъяснить обстановку. Разъясняют. Думала, что удивляться давным-давно разучилась. Ан нет! Удивили, да ещё как! Свято верила, что инопланетяне существуют только в фантастических романах. Оказалось, что они существует ещё где-то, помимо бумажных страниц. И надоело им что-то в этом самом где-то, взяли да наведались к нам в «гости», в худших традициях фантастических романов — с целью банальнейшей агрессии.

— В общем, ребята, опять война!

Начальник медицинской службы экспедиционного корпуса позывной Четырнадцать знал, что сегодня он умрёт. Это он понял ещё вчера вечером, когда позывной Один заявил ему, что кораблей для эвакуации подразделений в этом регионе нет, и взять их неоткуда. Четырнадцатый ему прямо в эфире высказал всё, что о нём думает. Легче не стало. Четырнадцатый знал, что первый не лжёт. Он смелый и лихой командир.

Но обстоятельства с самого начала против него. С первых дней, да что там дней, часов и даже минут высадки всё пошло не так, как планировалось. Ибо никаких феодальных государств на планете не оказалось вообще. На этой планете феодализм, во всех своих проявлениях кончился лет триста назад. Четырнадцатому было не до достижений местной цивилизации. Но с первых часов высадки, когда он ещё находился на орбите, сведения о раненых поступали в совершенно немыслимых количествах. Цивилизация этого уровня в принципе не могла оказывать подобного сопротивления. Потом стало хуже: одна из зон высадки не успев толком развернуться была уничтожена жуткой ночной атакой аборигенов. У всех стоял крик погибавших: «Штурмовые танки! Не сдержать!» Четырнадцатый теперь готов был поверить во все, что угодно.

Ремонтные базы пришлось высаживать на приполярных островах, а центральный госпиталь — на самом крупном материке. Высадка прошла без потерь. Но к удивлению Четырнадцатого, в нижних слоях атмосферы корабли подверглись обстрелу с земли. И вместо почти тепличного госпиталя двадцать восьмого уровня пришлось разворачивать госпиталь третьего уровня. Применять маскировку от воздушных налётов, и разворачивать массу операционных, и вместо ожидаемых немногочисленных ранений от укусов дикими животными в массовом порядке стали поступать солдаты с огнестрельными и осколочными ранениями. Обожженные. Оглохшие и ослепшие под бомбёжками и обстрелами. Те у кого взрывами оторвало конечности. Те, кого стоило только усыплять. Меньше чем за три дня все штатные места оказались заполненными. При том, что на планете не предполагалось наличия даже пороха. Раненые всё прибывали. Пришло уже пять переполненных транспортов. Их не становилось меньше.

У аборигенов в наличии техника. Много. Хорошие солдаты. А у корпуса только лёгкое вооружение. Броня носителей оружия легко пробивалась почти всеми видами оружия аборигенов. А тяжелой техники нет вообще!

Штурмовые танки, способные спуститься в жерло действующего вулкана остались в другой звездной системе. Смертоносные установки марева, способные найти и сжечь заживо любого гуманоида остались там же. Тяжёлая броня пехоты. Атмосферные корабли огневой поддержки войск. И многое, многое другое, что сейчас просто жизненно необходимо здесь.

Четырнадцатый помнил то совещание три дня назад. Связь работала отвратительно. Изображения на экранах пляшет и дёргается. Иногда слышны только голоса. Все говорили об одном и том же — неожиданно ожесточённом сопротивлении аборигенов. Больших потерях. Нехватки того или иного. А ведь всего этого вроде как не должно быть. Это слишком уже начинало напоминать, что корпус откровенно подставлен. Только ради чего? И чья в этом вина? Явно, что не первого.

Первый крутился, как мог: десантные корабли имели кое-какое вооружение, способное действовать по наземным целям — из них спешно сформировали эскадрильи огневой поддержки. С огнём штатных кораблей это не сравнить, но хоть что-то. Срочно приказано развернуть отделы радиоразведки, о которых думали, что они не понадобятся. Все находившиеся на орбите тяжёлые боевые корабли спустились на максимально низкую для них орбиту, и постоянно передавали в штабы снимки поверхности. Это всё, что они могли сделать. Ни одно из этих чудес техники не могло действовать в атмосфере. Их даже строили в космосе. И там они и несли свою службу. Приземлиться на планету боевой корабль не мог. От девятой планеты вызваны все резервные корабли, на них кое-какое вооружение отсутствующее у корпуса. Но они подойдут только через несколько дней. А как-то надо держаться. Да и на них не так уж много людей. Похоже на то, что Первый хочет свернуть ряд зон высадки и сосредоточить внимание на тех, где достигнуты наибольшие успехи. Четырнадцатому было легче всех, ибо если поток раненых не возрастёт, то проблемы с медикаментами начнутся тогда, когда даже по самым пессимистическим прогнозам подойдут резервные корабли. А уж чего-чего, а медикаментов на них навалом.

Поток раненых не возрос. Случилось кое-что другое. Командование какой-то из группировок аборигенов решило уничтожить несколько зон высадки. В том числе и зону Четырнадцатого. И нанесло контрудары.

Раненых вдруг начало поступать в несколько раз больше. Сразу стало ясно — что-то произошло. Отряды носителей оружия почти полностью погибли в боях с боевыми машинами аборигенов и ударами их авиации. Лишившаяся всякой поддержки лёгкая пехота вскоре вынуждена была отступать. В этой зоне — на всех направлениях, к той равнине, на которой были корабли высадки. Эти корабли служили только для доставки на поверхность будущей колонии личного состава. Взлететь они не могут. Но волне могут использоваться как хорошо оборудованная казарма или госпиталь. Но никак не как оборонительное сооружение. Формальным командующим этой зоной высадки был Четырнадцатый, но на деле всем управлял командир отряда носителей оружия. Его машине повезло уцелеть. Выслушав доклад об обстановке, Четырнадцатый понял одно — необходима эвакуация зоны. Иначе всем конец. Но Первый ответил, что кораблей нет, они все задействованы на поддержке войск слитых зон один, два и три, которые подвергаются массированным атакам с земли, воздуха и воды. Сложилось впечатление, что аборигены уже уяснили, где высажены главные силы, а где вспомогательные части.

Держаться не было никакой возможности. Да, управляемые ракеты способны вывести из строя какое-то число боевых машин аборигенов. Но ракет-то было очень мало, их просто так, про запас взяли, ибо их использование не планировалось. Тоже и с зенитными ракетами. А только ими и можно было отбиваться, ибо тяжёлые машины аборигенов стрелковое оружие не брало. И это-то они, те кто давным-давно привыкли быть только победоносными завоевателями. Просто хватало ума лезть только в те места, где не ожидалось сколько-нибудь сильного сопротивления. А вот здесь напоролись на тех, кто готов отчаянно защищать свой дом. И есть чем! А виной-то всему те самые наши мерзавцы из правительства, так подставившие своих собственных солдат.

В кораблях хоть были землеройные машины. И вокруг севших кораблей вовсю копали траншеи и строили ДЗОТы. А ведь давно уже этим не занимались. Только вот поможет ли это? Видимо, нет. Но кэртэрцы всегда дерутся до последнего. Даже тогда, когда нет надежды на помощь. Вот как сейчас.

Четырнадцатый развернулся к экранам. Отсюда, из командного отсека одного из кораблей он должен был управлять работой огромного госпиталя. Но он никогда не ждал, что ему придётся управлять работой переполненного ранеными госпиталя. В госпитале сейчас оставались только лежачие. Все, кто мог держать в руках оружие, включая большую часть персонала, ушли драться с аборигенами. А резервов больше не было, и ждать помощи не приходилось. Корабли не подойдут.

Военный военный. Не осуждает Первого. Он должен сохранить боеспособные части. И выполнить то, что ему поручили. Любой ценой! И Четырнадцатый со всей зоной входит в эту цену.

Вот только никто и представить себе не мог, что настолько высокой окажется цена…

На экранах было видно, что остатки всех боевых групп подошли обратно к кораблям. Где-то там, не очень-то далеко погибали под натиском аборигенов группы прикрытия. Они ещё выиграют несколько часов тем, кто ушёл. Вот только ради чего ушёл?

Среди траншей спешно сооружали укрытия для немногочисленных уцелевших носителей оружия. Только это бессмысленная работа. Аборигенов всё равно слишком много. Кэртэрцам не выстоять. Им остаётся только умереть. Но это тем, кто ещё способен держать в руках оружие. А остальным? Нескольким тысяч беспомощных раненых? Их что, перебьют аборигены.

Или что-то иное? В любом случае, последнее решение он не может принять единолично. Нужно совещание всех оставшихся в живых командиров. Их решение будет обязательным. От него зависит судьба всех, кто ещё жив, без разницы, могут они сражаться или нет. Это долг Четырнадцатого созвать подобное совещание. Созвал.

На неё присутствовала едва ли треть от тех офицеров, кто высадился здесь полмесяца назад. Да и из них много раненых. Они дрались отчаянно. Потери аборигенов были, раз в пять выше их собственных. А может и больше. Но их здесь просто слишком мало высадилось. Они неспособны взять под контроль указанный регион.

Командир отряда носителей кратко доложил обстановку. Смысл доклада и так всем известен: Положение безнадежно. Не будь за их спинами нескольких тысяч раненых, никто бы из них ни на миг бы не задумался о том, что делать дальше: Пока есть возможность — вгрызаться в землю, строить оборону. А когда подойдут аборигены — продать свою жизнь подороже.

Но у них раненные. Очень много. Их гораздо больше, чем тех, кто в состоянии держать оружие.

Четырнадцатый доложил о состоянии большей части раненых — лежачие, большинство подлежит эвакуации в госпитали более высокого уровня. Кораблей нет и не предвидеться.

Снова заговорил командир носителей. Больше суток не удержаться. Нет ракет. Очень мало зарядов для гранатомётов. На уцелевших носителях почти закончились боеприпасы.

Встал ещё кто-то из офицеров. Судя по виду — недавно сбежал из госпиталя, да и сейчас еле на ногах стоит. И сказал совершенно жуткую вещь, которую уже очень давно никто в империи не говорил.

— Я предлагаю капитулировать.

Поднялся шум. Но Четырнадцатый прекратил его.

— Любой имеет право высказаться. Слушаем!

— Они достаточно развиты. И не тронут раненых. А здесь, как мы все и так видим вовсе не колониальная акция, здесь самая настоящая война. У такой войны есть законы. Здесь наверняка есть понятия о правах военнопленных.

— Это будет величайший позор для нас! — сказал командир носителей.

— Отнюдь. В чрезвычайных ситуациях такое решение вполне допустимо.

— Но вопрос решается голосованием.

— Насколько я понимаю, — сказал Четырнадцатый, — есть два предложения — держаться, и наверняка погибнуть всем. Или капитуляция. Позором мы покроем только себя. Но сохраним тысячи жизней, которые ещё понадобятся империи. Решение голосования обязательно для всех. Если решим драться- то ты, позывной Четыреста пятьдесят возьмёшь оружие и пойдёшь в траншею. Я туда пойду. Все там будем. Но при другом решении ты, Пятьдесят седьмой его тоже выполнишь.

Каждый сказал, что думал. Незначительным большинством приняли решение поднять белый флаг. Четырнадцатому даже не пришлось голосовать, ибо его голос должен был быть последним. Он уже ничего не решал. Хотя лично он предпочёл бы драться. И погибнуть. Отвечай он только за свою жизнь, так бы и поступил. Позывной Четырнадцатый, член славного рода с хризантемой в гербе по имени Элендиэленделииванкэреналандалинделиетинэртинден.

Остаткам групп прикрытия было приказано отходить. Командир носителей взорвал все свои машины. Это его право. И долг. Именно он должен вести переговоры с командованием аборигенов.

Докладывает министр здравоохранения. Тяжелая ситуация в крупных городах. Большие жертвы среди мирного населения. Нехватка медикаментов. Каких? Протягивает императору список. Выделю из стратегических запасов. Фармацевтическая промышленность переведена в режим военного времени? Переводится… На юге из-за уничтожения дамб и очистных сооружений — угроза эпидемий. Строительную технику снять со строек под такими-то номерами.

Император встает и подходит к министру. Перейдем к последнему пункту доклада. О недавно доставленном в столицу раненном этот пункт. Младшей дочери Саргона.

— Как она?

— Безнадежна. Ожоги второй и третьей степени, перелом позвоночника, обеих ног, множественные переломы ребер, повреждения внутренних органов, возможно, повреждения головного мозга. Она без сознания, и практически в коме.

— Но ведь жива ещё?

— Буду откровенен: это только вопрос времени…

— Времени… Я не ошибаюсь, пленный генерал военмедик высшего ранга? — это Саргон спросил у Бестии. Размещение военнопленных находилось в ведении безопасности.

— Так точно.

— Пусть попытается спасти её.

— Они чрезвычайно выносливы. Генерал может отказаться действовать добровольно.

— Как хочешь, а заставь.

— Софи. Что с ней?

— Травма головы, сотрясение мозга средней тяжести. А так в основном ушибы. Ни малейшей опасности для жизни.

— Он сказал, что когда перед ним раненый, ему всё равно какого он клана.

— Согласен?

— Да.

— Немедленно везите его в госпиталь. Пусть делает всё, что считает нужным.

— Генерал чужаков просит аудиенции. И выдвигает при этом довольно странные условия: встреча должна проходить в присутствии лучших медиков, желательно гематологов, которые заранее дают подписку о неразглашении всего того, что услышат. Сама встреча должна касаться ваших дочерей.

Император устало взглянул на секретаря. Сказать, что последние дни были сумасшедшими — значило не сказать ничего. Дел была просто уйма. И все — безотлагательные. А у императора не десять голов, а решать надо всё. А тут ещё такое. Но прямо сейчас нет ничего спешного. Значит, можно попытаться решить и этот вопрос.

— Вызывайте всех, кого он просил немедленно, а пока вызовите его.

— Он отказывается говорить что-либо без присутствия наших медиков.

— Ладно, ждём, а пока, давай, что там ещё не слишком важное скопилось.

Генерал вошёл в кабинет первым. Вошёл и встал, словно чего-то поджидая. Император видел его впервые. Он вообще впервые вот так близко видел чужака. Колонизатора из другой звёздной системы. Внешне — мужчина, как мужчина, лет сорока, высокий, худощавый, темноволосый с резкими чертами лица, и пронзительными глазами светло-серого, почти белого цвета, из таких уж явных внешних отличий — только необычайно длинные заострённые уши причудливой формы. Одет в грэдскую форму без знаков различия.

За ним входят врачи, четверо, двоих из них император знает лично.

Генерал заговорил первым.

— С моей точки зрения, то что я собираюсь сообщить, является делом чрезвычайной важности, и поэтому я настоятельно прошу вести протокол.

Император кивнул. Вызвали одного из секретарей. Генерал достал из принесённой папки несколько листов бумаги и сказал.

— Я прошу одного из вас выступить в роли консультанта правителя, ибо сейчас будет названо большое количество медицинских терминов.

Затем генерал роздал каждому по три листа. Это были результаты анализов крови.

— Я прошу охарактеризовать полученные вами данные.

Один из врачей почти сразу сказал:

— За номером один — результат анализа крови здоровой женщины.

Генерал кивнул.

— За номером два — анализ крови чужака.

Пленный генерал снова кивнул.

Некоторое время все молчали, потом другой врач как-то неуверенно заговорил.

— Я кажется узнал третий анализ. Я видел кровь с такими странными показателями несколько лет назад, когда меня приглашали в императорский дворец во время болезни одной из дочерей императора.

— И какой вы сделали вывод?

— Сначала я решил, что это признак определённого заболевания, но ни один препарат никак не повлиял на значение данных показателей. К тому же выяснилось, что и более ранние анализы показывали такое же значение этих показателей. Я не смог дать объяснения. А больная поправилась, и эти показатели не изменились.

— Теперь я попрошу сравнить все три результата, и обратить внимание на то, что значение показателей в третьем случае гораздо ниже, чем во втором, но выше чем в первом.

— И что это значит?

— О, теперь я перехожу к самому интересному! Обратив внимание на данные показатели, я позволил себе провести ещё один анализ крови, но провёл так, как принято делать у нас.

Как вы заметили, наша и ваша кровь близка по многим параметрам, и различается лишь по некоторым. Но в нашей крови есть ещё один компонент, который у вашей расы полностью отсутствует.

Генерал достал ещё несколько листов и роздал их.

— Его значение обведено. Анализы брались у тех же лиц, что и в первом случае. У женщины вашей расы этого компонента нет, у одной из военнопленных он есть в нормальном для её возраста состоянии.

Но он в половинном объёме имеется и у дочери правителя, у вашей дочери. И как это можно объяснить? Мне в голову приходит только одна, парадоксальная, феноменальная, или идиотская мысль: я своими глазами видел то, чего не может быть в природе- жизнеспособного гибрида! Я не поверил, провел анализы ещё раз-всё тоже самое. Запросил, под предлогом получения донорской крови, анализы её близких родственников. И понял, как меня обманывали последние несколько десятков лет. Мать женщины, которую я лечил- тоже гибрид, с ярко выраженным преобладанием генов нашей расы.

— Я не уверен, что должен кому-либо что-то объяснять, — сказал Саргон.

— Ну, тогда я добавлю ещё кое-что, только не про вас, а про нас. Как вам известно, одно из главных физиологических отличий между нами — это чрезвычайно высокие сроки наших жизней. Мне, например, несколько сот лет, уникальный по вашим меркам возраст, а по нашему — я достаточно молодой мужчина. Около пятидесяти лет назад сюда прилетала экспедиция и собирала материалы на предмет пригодности этой планеты для колонизации. Она находилась здесь около двух лет. Некоторые её члены были замаскированы под аборигенов. Потом экспедиция улетела.

И на заседании нашего руководящего органа был сделан доклад, главным в котором было то, что ваш уровень развития- восьмой, запасы ресурсов — третий, то есть в примерном переводе на ваши термины ваш уровень развития где-то на уровне перехода от рабовладения к феодализму, то есть у вас ещё не по всей планете известно колесо, а о применении пара не может быть и речи, население планеты — около миллиарда человек, масса свободных земель; а если говорить о ресурсах, то тут чуть ли не на каждом углу можно золото и уран добывать, в нефти можно купаться, а континенты из угля высшей марки состоят. Аборигены хотя и похожи на нас, но биологически совершенно несовместимы. В это поверили, и исходя из представленных данных был сформирован экспедиционный корпус практически без тяжёлого вооружения.

Корпус высадился. И что мы увидели? Ваш уровень развития — примерно двадцать восьмой, порог космической эры, и ко мне недавно доставлено несколько десятков раненых с явными признаками радиационного облучения, причем не космического характера, а полученными здесь вследствие применения вами боеприпасов, содержащих редкоземельные элементы, боеприпасов возможность существования которых отрицается всеми основными научными школами…

Ни единый мускул не дрогнул на лице императора. Понял ли чужак, что он сейчас сказал, и что это может значить для дальнейшего хода войны? Он признал что у них нет атомного оружия. И значит пожар, зажженный недавно мирренами будет только разгораться.

Сколько лет назад состоялся тот визит посла? А какая теперь разница! Император прекрасно помнил день накануне. С утра радиограмма из одного слова «Успех!». А вечером в большом зале ставки собрались все министры и многие из генералитета. Показывали только что привезенные с севера плёнки.

У них у всех нервы из стали. Но ТАКОГО видеть не приходилось видеть никому. Играя причудливыми цветами поднималось к небесам грибовидное облако. Вид с земли. Вид с борта самолета. Ветер. Чудовищный ветер переворачивающий самые тяжелые машины. Пылающие манекены. Рассыпающиеся домики.

Когда зажегся свет несколько минут стояла гнетущая тишина. Нарушенная Главным Маршалом Авиации. О работах он знал, только не вполне представлял их масштабы. Теперь же.

— У меня три вопроса: первый — какие типы самолетов в состоянии доставить ЭТО; второй — каковы масштабы промышленного производства; и третий по порядку, и первый по сути- КОГДА?

Император ответил. Маршал кивнул. Буквально вчера он до хрипоты спорил с императором. Не мог понять, почему на тыловых аэродромах сидит чуть ли не пятая часть АДД, когда на фронтах… Император только сегодня ответил, почему. И ответил воистину по-императорски.

А через пару дней утром Саргону доложили, что посол одной из нейтральных стран, немедленно просит о аудиенции, причем говорит, что речь идет о существовании человечества.

Вошел. Несколько дней назад император видел его на приеме. За прошедшие дни посол постарел лет на тридцать, и сейчас перед Саргон стоял ещё крепкий, но видно, что смертельно больной старик в костюме от «Теренн».

Обменялись приветствиями.

Посол заговорил первым.

— Тем, чьи интересы я представляю, стало известно о значительном сокращении применяющейся на фронте АДД. Так же получены сведения о подготовке налета с применением, — старик сглотнул, — бомб нового типа. Меня уполномочили передать вам просьбу об отмене этого налета.

Он повернулся к переводчику, в руках у которого был какой-то сверток (раз эннадцать проверенный и перепроверенный охраной всех рангов, уже успевшей доложить о пяти коробках с кинопленкой).

— Прошу, от лица граждан всех стран, чьи интересы я представляю, дайте ответ только после того, как увидеть ЭТО.

Император молчал, а посол торопливо добавил.

— Я стар, и видел многое, но как человек говорю- страшнее ЭТОГО мне ничего не приходилось видеть.

— Я приму вас после просмотра, — сказал Саргон.

Фильм не произвел на него особого впечатления. Почти тоже самое он видел несколько дней назад. Только другого типа танки летали там как картонные, а домики рассыпались точно так же. И теми же цветами играло поднимающееся к небесам грибовидное облако. Что же, очередную замечательную идею, как выиграть войну одним ударом придется хоронить без музыки. Ученые проиграли свой главный бой. Но и оппоненты не увидят победы.

Остается только сохранить лицо.

— Можете немедленно связываться с пославшими вас: мой ответ: Я никогда не применю это первым.

Посол вздохнул с облегчением, а император добавил:

— Я уже распорядился: к вашему возвращению в посольство уже привезут некие пленки. Перед тем, как отправить по известному адресу, ознакомьтесь с ними.

В дверях посол чуть не столкнулся с Главным Маршалом Авиации.

Посол умер через три дня.

Тим тоже от чего-то долго лечился.

Это было давно. А несколько дней назад нервы у мирренского императора всё-таки не выдержали. И на десантные части, против которых действовали и грэды, и миррены упали атомные бомбы.

Генерал чужаков все говорил:

— Население планеты, по моим приблизительным подсчётам — миллиардов семь, свободные земли если и есть, то за полярным кругом вблизи полюсов, а мы не очень любим холод. Да и вы тоже его не жалуете. Запасы ресурсов — четырнадцатый уровень, то есть требующие больших усилий для разработки и общее их количество завышено раз в двадцать. Несколько дней назад я получил бесспорные данные о полной биологической совместимости аборигенов с нами. Ладно бы гибриды не могли иметь потомства… Но ведь могут! И уже есть третье поколение с примесью нашей крови.

Экспедиционный корпус, грубо говоря, оказался заложником интриг в высших сферах. Министерство колоний, а это именно оно посылало ту экспедицию, сфальсифицировало доклад, почти полностью, за исключением разве что филологической и лингвистических частей. Теперь я твёрдо уверен. Ведь планеты с уровнем развития выше двадцатого не подлежат колонизации вообще, с ними допустимо только заключение торговых соглашений. Какому гражданскому выродку взбрело в голову так подставить собственных солдат ради вонючей прибыли за эксплуатацию колонии? Какому выродку всё это взбрело в голову? Корпус несёт большие потери, у вас тоже громадные жертвы. Причина всего этого — колоссальная ложь каких-то гражданских умников. Мы никогда не пытаемся колонизовать планеты, где свыше двух миллиардов населения, даже если они и на низком уровне развития.

Здесь нет ни одного признака, позволявшего признать эту планету пригодной для колонизации. Пятьдесят лет назад их тоже не было. Но какому-то выродку захотелось доходов. Решил, видать, гадёныш, что солдаты опытные, с дикарями как-нибудь да справятся, а тяжёлая техника так дорога. Но что теперь нам всем делать? Особенно если учесть те факты, с которых я начал.

В теории, возможна ассимиляция… Да подобную планету вообще следовало бы пригласить в нашу империю. Объявит ваши государства двадцать первым, двадцать вторым и так далее, кланами. А что здесь устроено? И что ещё устроят? Я закончил.

Наступила тишина. Никто не усомнился в истинности слов генерала. Но они ничего не могли сделать с сообщенными им фактами. Он начала об одном, а говорил большую часть времени о другом. И то и другое взаимосвязано.

— И чего же вы хотите от нас? Может нам отправить вас обратно, чтобы вы, как говорится, глаголом жгли сердца людей, заставили их одуматься и убраться домой, или ещё лучше, попёрли на ваш парламент?

— Не будьте наивны, правитель, и вы, и я прекрасно знаете, что это совершенно невозможно.

И вы, и мы — жертвы обстоятельств. И с этим ничего сделать нельзя. У нас есть одна черта — если мы за что-то берёмся, то мы это доводим до конца. Даже если вы разобьете этот корпус — они пришлют новый. Как надо укомплектованный. Мы не любим проигрывать. Чем всё это кончится — не знаю. А всему виной — чьи-то амбиции, чьи-то интриги, и чья-то жадность. Деньги не пахнут. Так и у нас говорят. Только вот пахнут они частенько. Пахнут кровью. И смертями. Вы стреляете по нам. Но стреляете в лицо. Вы защищаете свой дом и тот порядок вещей, который вас вполне устраивает. Вас я хоть могу понять.

А тех, кто нас сюда послал — нет. Они стреляли нам в спину. Самое бесценное в армии — солдаты. А кто-то пожалел ресурсов, пожалел техники. А зачем? Из-за невыполненного контракта на поставку танков или ещё из-за чего-то. Я об этом уже не узнаю.

— Мне неизвестно, кто был отцом моей жены. Может, и кто-то из ваших. Но она внешне ничем не отличается от прочих людей.

— Если интересно, то я даже сейчас без особых проблем смогу это выяснить. Насколько мне известно, за прошедшие годы никто из участников экспедиции не погиб. Так что он ещё жив.

— А имеет ли это смысл?

— А что сейчас вообще имеет смысл? Оба наши мира давно уже сошли с ума.

— Это верно. Как вы полагаете, много на планете сейчас… Гибридов?

— Как много? Судить не возьмусь. Экспедиция находилась здесь несколько лет. В ней было около ста человек, примерно пополам мужчин и женщин. За время пребывания на планете ни одна из женщин не забеременела. Живых аборигенов экспедиция не привезла.

— Так что, у вас там гибридов нет?

— Теперь я не знаю, столько лжи… — он задумался на несколько секунд. — Я бы сказал, вероятность отсутствия гибридов- между 75 и 85 %.

— Немаленький шанс…

— Отвечая на ваш первый вопрос: члены экспедиции весьма активно перемещались по планете. Как вы и сами видите, наши физиологические различия крайне незначительны и легко маскируемы, так что вопрос упирается скорее в строгость местных нравов и отношение к внебрачным детям.

— То есть гибридов может быть и довольно много?

— Да. Но теперь вам известно, как их искать.

— В отдельных регионах.

— Я хочу спасти их обоих. Софи рвется в бой, но ты же сама знаешь, какие потери в истребительной авиации. Состояние Марины стабильно, но она теперь калека, полностью негодная к военной службе.

— И куда же ты их намерен отправить?

— В тот мир. Под попечение нашей агентуры. Они ни в чем не будут испытывать нужды, но будут в полной безопасности.

Активацию аппаратуры переноса людей можно было начать только после получения приказа от императора и министра безопасности.

— А что говорят они сами?

— Марина без сознания. А Софи можно убедить.

Бестия не слишком верила в искренность слов императора. Прожженейший циник заболел сентиментализмом. Дочек он видите ли хочет спасти! Особенно младшую, делавшую в последнее время просто бешенную карьеру, излишне интересующуюся политикой, и в открытую критикующую слишком многие вещи.

Или как-то в своих непонятных играх ещё и их использовать? Всё может быть. Кэрдин неизвестно точное количество агентов императора, действующих в том мире. Её же собственной агентуры в Восточном полушарии нет вообще. Нет и установок с блоком активации. При острой необходимости, она имеет право организовать портал… Только после этого гарантированно придется назначать нового министра энергетики, ибо прежнего после организации портала гарантированно хватит инфаркт, ибо перерасход энергии и десяток крупных городов, оставшихся без света будут так сказать, побочным эффектом. Последний раз через портал перебросили части только что разработанных «червей» и специалистов по их наладке. Эти установки можно было подключать к местным энергосистемам, причем так, что их работа не фиксировалась, а на земле хватает мест, где постоянные отключения электроэнергии уже давно не валят на пришельцев. С помощью «червей» можно было открыть портал в главные лаборатории «Института новых технологий».

Характер же деятельности ведомства Кэрдин таков, что им приходится в основном изымать из того мира что-то или кого-то, а не осуществлять переброски.

— Куда ты их намерен отправить? — поинтересовалась Кэрдин, рассчитывая услышать что-то вроде Лазурного берега.

Император издавна слывет мастером неожиданных ответов и нетрадиционных, на грани безумия, решений:

— Наиболее стабильно работающие «черви» расположены там, где я когда-то родился. Там же действует наиболее опытная агентура.

Бестия понимающе кивнула. Хоть тут-то перед ней прежний Саргон. Умный, расчетливый и хитрый государственный деятель, никогда и ни при каких обстоятельствах не упускающей выгоды собственной страны. Крушение Великой Империи упростил доступ к оставшимся военным секретам. Грех не поживится. Если раньше иногда закрадывались подозрения, что какое-то организованное противодействие оказывается, то последние несколько лет грэды получали все, на что обращали внимание. Зачастую даже без применения аппаратуры, а используя банальные отпечатанные типографским образом банкноты…

Но ведь в данном случае речь идет совсем не об отправки агентуры!!!

— Аргументация. У меня нет принципиальных возражений против операции, но имеются возражения относительно места проведения, и списка направляемых лиц.

— Относительно места. Всеобщий бардак тем и хорош, что никому нет, да и по определению не может быть дела до другого. Никто не заметит ничего странного, если в соседнем коттедже вдруг поселится взбалмошная леди с неизвестно откуда взявшимся состоянием. Прежде всего, на моей бывшей Родине действует наиболее квалифицированная агентура, включая специалистов по обеспечению личной безопасности. В конце-концов, денег у них будет столько, что на Лазурный берег или в Майами она сможет перебраться и сама. В том, что не касается охранных вопросов, агенты будут подчинены им.

— По кандидатуре Софи я согласна. Такие родятся раз в пятьсот лет, и её очаровательная головка со всем содержимым поценнее моей и твоей вместе взятой. В случае чего, мы легко сможем вернуть её обратно. Относительно же Марины. Я считаю, что после выздоровления она будет жизненно необходима здесь.

— Генерал Кэрт заявил о нецелесообразности продолжения её жизни. Он не зол. Логика просто у него такая. Нечеловеческая. Знаешь они добивают тяжелораненых. И считают, что это хорошо. В их обществе нет калек. Сейчас из-за развития медицины — но раньше. Их либо убивали, либо они сами прекращали жить.

— Эта нелюдь ушастая для тебя стал таким светилом в медицине? — холодно поинтересовалась Кэрдин. Она старательно гнала от себя мысли о высказываниях нелюди. Ибо хотелось верить всему, что он говорит. По крайней мере, в медицинских вопросах.

— В данном вопросе — да. Наши все от неё отказались. Он — не знаю как, но с того света её вытащил. А наши светила ходят с квадратными глазами и отвисшими челюстями. И мямлят нечто невразумительное. Честное слово, чуть не воспользовался древним правом, чтобы выгнать их из Академии.

— Я по-прежнему считаю — она должна находиться здесь. Ценность отдельного летчика-истребителя значительно ниже ценности талантливого и популярного в войсках генерала, к тому же, имеющему хороший потенциал для карьерного роста. Такими кадрами разбрасываться преступно. А раз она жива до сих пор… Она выкарабкается! Марина очень сильная. Куда сильнее, чем ты про неё думаешь! Она никогда не побежит. И ты это знаешь не хуже меня.

Саргон посмотрел на Кэрдин. Очень давно не видела Бестия подобного усталого и грустного, простого человеческого, взгляда.

— Жить будет. Но… тяжелое поражение нервной системы… Если очнется — гарантировано слабоумие. Для дела она теперь абсолютно бесполезна. Не дал отставки только из пропагандистских соображений.

Саргон кажется искренне, до глубины души опечаленным. Но Кэрдин прекрасно помнит — казаться император может каким угодно.

— Покажи заключение.

Бестия по имени Кэрдин верит только фактам.

Пробегает глазами. Торопливый, но каллиграфически четкий почерк пленного генерала медицинской службы. Ряд терминов не знаком, это явная транслитерация принятых в другой звездной системе грэдскими буквами. Общий смысл уловила. Факт констатирован. Грустить и радоваться Бестия не умела никогда.

Напрасно говорят, не бывает незаменимых. Бывает что сложно искать замену, ибо нет времени для поисков. Ладно, хоть не её ведомству предстоит замену искать. На последнем листе буквально одно предложение, ниже капнут золотистый воск и приложена печатка с чем-то похожим на хризантему. И подпись причудливым шрифтом через всю страницу. Просмотрела и заключение, написанное отечественными медиками. Судя по всему, под диктовку пленного генерала.

А что до человеческого…

НА ВОЙНЕ, КАК НА ВОЙНЕ.

Кладет бумаги на стол.

— Если так, то я не против. Пусть доживает свой век спокойно. Хотя, какое уж это спокойствие. Знала бы — не захотела так жить.

— Знаешь, Пантера, я тоже жесток. Но оставь свою самурайскую логику при себе.

Неожиданно жестко сказал Император.

В Загородном дворце безопасно. Какими бы чудовищами ни казались пришельцы, а представления о законах войны у них имеются. Бомбы точные. Мост сшибут, а на деревеньку у речки никакой пакости не уронят.

Правда, об истинном уровне варварства чужаков знают только военные, да и то не все. Из пропагандистских соображений противника надо представить сущим чудовищем. Что бы у малодушных сомнений не возникло, на предмет того, не пора ли домой. Лучше убедить его, что спасать свою шкуру лучше не под диваном, а с винтовкой в руках.

Тем более, что чужаки сами масла в огонь подливают, сыпля с небес исключительно тротилосодержащую гадость. Что, в их штатном расписании роты пропаганды не предусмотрены? От наших, впрочем, в сложившихся условиях толку тоже… В районе нуля абсолютного где-то.

Взлетное поле даже не маскировали. Такие крошечные аэродромы они игнорируют.

С десятку Софи погуляла по садику. Каждый день слушала все сводки. И обычные, и те, что для командования. Настроение пребывает в стабильно депрессивном состоянии. Голова болеть не перестает, но координация движений вроде восстановилась. Ровно настолько, что наплевав на запреты врачей их высочество велела выкатить из ангара «лаптежник». Озорно улыбнулась, запрыгивая на крыло. Впервые за этот страшный месяц ей видели веселой…

Самолетик уверенно побежал по земле. Все ждали светопреставления в воздухе. И даже приготовили любимое игристое вино отчаянной летчицы. Все-таки обслуга гордилась службой у такой лихой хозяйки.

Но что-то сразу пошло не так.

Машину в воздухе шатало словно пьяную. Сделав круг, казавшийся собравшимся на поле, бесконечным, машина пошла на посадку. Остановилась не выключая двигателя. Никто не появлялся на крыле. Подбежали к кабине. Смертельно бледна отчаянная Катти Сарк. Дорожки от слез по щекам.

— Я не могу летать. Слепну. Вираж — теряю сознание. Сердце вот-вот лопнет… ЗА ЧТО???

Её еле вытащили из кабины.

Через три дня была комиссия. Софи признали полностью негодной к полетам. Ожидали дикой вспышки гнева, но её не последовало. Осунувшаяся Катти Сарк всё выслушала молча. И так же молча ушла.

Поздно ночью в Загородный приехала Бестия.

Сидит в том самом знаменитом подвале под безопасностью. На деле — стандартное административное здание, даром что в полусотне метров под землей. Особо секретные да особо проверенные сотрудники уже третий день пичкают её информацией о том мире. Чем больше слышишь, тем меньше нравится.

— Полковник безопасности Олег. Один из самых квалифицированных агентов. Длительное время жил в СССР и России, располагает хорошо налаженной сетью, имеющей выход на властные структуры. Чрезвычайно грамотен технически, огневая подготовка и рукопашный бой великолепны. Временно отозван для получения инструкций.

— Дмитрий. Его отец родился в том мире.

— Я и так его знаю. Причем, давно….

— Специализация — внедрение во властные структуры. Хорошо знает вашу сестру.

— Встретит вас Сергей. Тоже потомок пришедших из того мира.

— Красивый мужчина, — с кислой иронией сказала Софи, посмотрев на фотографию.

Ей-то что до его стрелковой подготовки. Меньше всего на свете охота сейчас Леди-скандал думать о мужчинах.

Кресло словно украденное у стоматолога. Софи не привыкать быть в центре внимания. Но здесь внимание какое-то особенное. Чувствуешь себя морской свинкой, «звездой» сложного и рискованного эксперимента. Только у зверька мыслей нет по определению, и свинку никто не уверяет, что все будет хорошо, притом настолько фальшиво, что с каждым мигом убеждаешься всё больше и больше- ничего хорошего точно не будет.

На миг в глазах почернело.

Удар!

Приветствие нового мира никак не назовешь теплым. Кресел для встречи здесь нет. Вообще ничего нет. С высоты примерно метра плюхнулась, хорошо приложившись спиной и затылком. О бетон.

В глазах немного прояснилось. Лицо с фотоснимка собственной персоной возвышается над ней.

Смотрит на глазами размером с хорошее блюдце. М-да, приходилось видеть и более наглые рожи. Особенно у подобных красавцев.

— И что ты на меня так уставился? Я вроде не голая.

Он прокашлялся. Смотрит-то вовсе не нагло, а просто обалдело. Явно знать её знает, но увидеть ожидал кого-то другого.

— Не предполагал встретить настолько высоких гостей.

А Софи уже сожалеет о перевязанной голове и отсутствии макияжа. Ибо, раз он не с войны, и в ней никто не должен войны заподозрить.

А что тут у нас вокруг? Форменное бомбоубежище. Вдоль стены — ряд пультов, и четыре кресла, экраны горят перед одним. Вот аппаратура-то вся какая-то непривычная, только сама платформа переноса выглядит точно также как дома. За исключением отсутствия кресла.

— Сестра моя где?

— С-с-с-сетра?

Непонимающе смотрят друг на друга.

— Так, давай разберемся. Кого ты должен был встретить и какие действия предпринять?

— Четверых офицеров генштаба и обеспечить их размещение и охрану.

— С нами все понятно, эти двое тоже вовсе не генштабисты. Что же тут устроили? Стоп. За чьей подписью ты получил приказ о приеме лиц?

— Четырнадцатый отдел безопасности.

— Такого не существует.

— Его на самом деле нет. В переводе на обычный язык это означает прямой приказ министра и… — он осекся странно посмотрев на Софи.

— Что замолчал? — металл лязгнул в голосе принцессы. Она всё поняла. — По-моему, я могу закончить вашу фразу. Прямой приказ министра и их величества. Я права?

— Да.

— Знаешь, по-моему, мы всё-таки знакомы.

— Лично нет. Я присутствовал на приеме в честь Битвы в Заливе.

— Какое же вы имеете к ней отношение? — в голосе Софи плохо скрытая ирония, ибо она свято уверена, что подобный деятель органически не способен ни на что, кроме выполнения функций сторожевого пса о двух ногах.

— В свое время я первым по списку окончил Институт Физики. По военной специальности, я специалист по наладке РЛС, собственно именно из-за РЛС я здесь. А тогда… Новую станцию смонтировали на «Герое войны» буквально за пару дней до сражения. Обслуживала станцию институтская команда, я был старшим. Сами знаете, как выглядел мирренский флагман после боя. Это в какой-то мере и моя работа.

Неудобно как-то стало Леди-Скандал. Софи подошла и пожала ему руку.

— Извини. Не зря говорят, тесен мир.

— Мне очень понравилась та фотография.

Софи улыбнулась.

— От экипажа «Елизаветы» поступило прошение на высочайшее имя. Наградить меня медалью «Был». Подписались все. От командира до последнего трюмного машиниста. Вся команда выстроилась на шкафуте. Перед строем вручили мне медаль. Первая боевая награда.

— Что на фронте? Быстро!

Софи непонимающе смотрит на сестру. Только чуть позже соображает: три же месяца прошло. А она и не знает. Только… Это же прежняя Марина! Что за наваждение.

— Я что, в столице? — говорит явно копя силы для каждого слова.

— Нет. Ты что, помнишь меня?

— Твою стервозную рожу захочешь, не забудешь. Где я? Сколько времени прошло. Что на фронте. Почему ты здесь? У меня что, галлюцинации?

Софи коснулась руки сестры.

— У тебя нет галлюцинаций, маленькая…

— Не смей меня так называть… — попыталась прорычать Марина. И осеклась.

— Лиза, почему ты плачешь?

Софи стремительно расхаживает по огромному (по местным меркам) холлу. Так, что же такое сотворили? Она же читал заключения. Не было ни малейших сомнений. Той сумасбродной, вспыльчивой, отважной и такой несчастной Марины больше нет. Осталась только изломанная оболочка с какими-то её чертами. И больше ничего!

Ложь, опять ложь!

Марина искалечена. Но прежняя ярость пылает. Теперь впустую. Только зачем это кому-то понадобилось?

— Я хочу связаться с домом. Немедленно.

— Не вижу никаких препятствий, ваше высочество, — ни оттенка иронии в голосе. Кем он ни был здесь, но тем у кого в крови верность роду Еггтов в крови он останется навсегда.

Спускаются в подвал. Этаж. Второй. Искомое, кажется, на третьем. В прошлый раз не обратила внимания. Как же смогли втихаря построить эти бункера и вмуровать всю аппаратуру? А, какая разница. У нас и не такое втихаря проворачивали. Только чаще недоворачивали.

— Я хочу знать коды доступа.

— Записывайте, — ни тени иронии в голосе. Что же игру он ведет? На кого работает? И причем здесь она и Марина?

— Диктуй, так запомню.

— Приготовьтесь! Как только шкала посинеет, набирайте сообщение.

Софи положила руки на клавиатуру. Непривычно, но не сложнее пишущей машинки. Только усилия не надо прикладывать чтобы на клавиши жать. Ну, да времени нет это всё осваивать. Все равно через пару дней дома будет.

Гудение генераторов все сильнее. На приборах никаких изменений. Минута. Вторая. Сергей все заметнее нервничает. Софи делает вид, что смотрит на экран. Что за придурка приставили к такой вот технике?

— Этого не может быть! Она не работает!

Софи с позаимствованным от сестренки прищуром разглядывает Сергея. Либо несостоявшаяся звезда драматического театра. Либо, крупно же тебя подставили! Только, если тебя поставили, то что же с нами обеими сделали? И главное, зачем?

И в самом деле, молодой, сильный, и пять минут назад весьма и весьма уверенный в себе мужчина выглядит совершенно беспомощным. Стоит с совершенно потерянным видом, даже жалким видом. Что же, всем нам теперь одинаково хреново.

И противно одновременно.

Стоят, засунув руки в карманы и исподлобья рассматривая друг друга. Рухнуло все, целиком и безвозвратно. Да, Катти Сарк, столь лихо тебя ещё никто не сбивал. Но и для него ситуация похуже, чем на горящем линкоре.

Приплыли, одним словом.

— Что же теперь делать будем, ваше высочество?

— Высочество без королевства… — пропыхтела она, — Называй меня Софи-Елизавета, фамилию и так знаешь, а отчество потом придумаю. Похоже, наше общение затянется на очень долгое время. Кстати, ты на самом деле Сергей?

— Да.

— Что, Наполеоны после Ватерлоо, что теперь споете?

— Скорее уж эсэсовцы с Евой Браун в берлинском бункере.

Ресницы Софи поползли вверх. Наманикюренные ноготки барабанят по полировке. Мастерски скрытое бешенство Чёрного Еггта. По неписанным, да и писаным законам и кодексам другого мира, она лидер слово которого-закон. Но закон-то это одно, дома хоть некоторые соблюдаются, а в мире где даже десятилетние дети знают — законы нужны чтобы их нарушать… Тут как-то важнее понятия, а из всех прав соблюдается только одно — право сильного. Олег ей откровенно не нравится. И ещё больше не нравится даже потенциальная угроза зависимости хоть от кого. Тем более, от подобного субъекта.

— Тогда докладываете обстановку.

— У меня осталась только местная агентура. — сказал Олег. — На связь с центром я выходил только через него. Имел выход ещё на троих агентов. Но они пропали.

— То есть.

— Их отозвали вместе со мной. Но обратно отправили только меня.

— Что местной агентуре известно?

— О нашем мире? Ничего. Я для них просто не слишком разборчивый в средствах бизнесмен со связями в высших сферах. То что исчезаю время от времени — дела в другом городе.

— Куда твой начальник службы безопасности смотрит?

— Это я и есть.

— Остроумно. И похоже, сейчас ты просто жаждешь стать начальником охраны ещё одной службы безопасности.

— Я собираюсь выполнять приказ министра безопасности. И точка. Игры в верхах меня не касаются, а клиническим корыстолюбием я не страдаю. В конце-концов, в нашей империи ещё осталось слово Честь.

Софи смерила Олега взглядом. Пристально, оценивающе и в чем-то надменно.

— Ты знаешь, я тебе верю, и не потому что вынуждена.

Глава 5

«Почему так плох этот мир — думала Сашка неторопливо идя по осеннему лесу — Или это не мир плох, а я такая, неприспособленная. Одинокая, озлобленная и решительно никому не нужная. Все люди, как люди, у всех друзья, личная жизнь, вообще хоть какая-то жизнь. А у меня какое-то прозябание с примесью борьбы за существование».

Она часто так гуляет по лесу. Чем меньше времени проводишь дома, тем спокойнее, хорошо хоть эта скотина ночами почти не появляется. Очень уж ей не нравится, как он на неё смотрит. Не нравится настолько, что она поставила замок на дверь в свою комнату и запиралась на ночь. А сегодня он с утра дома, и она сочла за лучшее пойти прогуляться. Часов до одиннадцати вечера, когда он точно уберётся. И что только мама в нём нашла в своё время? А после её смерти начались проблемы. У Сашки. Он частенько стал говорить, что дом его, он тут всё содержит, и следовательно, всё что в доме, тоже его. Сашка вовсе не дура, скорее совсем наоборот, но упорно делает вид, что не замечает слишком прозрачных намёков. Хотя ей страшно, очень страшно. К счастью, часть квартиры оформлена на неё, и его это отчасти сдерживает. Только надолго этого не хватит. Она это прекрасно понимает. И что делать дальше? Как выкручиваться? Становиться подстилкой этого выродка она вовсе не намерена. Хотя выбора у неё особого и не было. На правоохранительные органы она совершенно не рассчитывала. Этот субъект сам в них служит, и имеет кое-какие связи. А насмотревшись на него, Сашка давно уже пришла к выводу, понятно почему ментов больше, чем армии, а преступность непрерывно растёт. С такими-то деятелями этому нечего удивляться. Они вообще от бандитов только расцветкой костюмов и отличаются.

Мотор работает, но машина стоит. BMW серебристого цвета. Одна дверь открыта, и возле неё на жёлтых осенних листьях лицом вверх лежит человек. Молодой мужчина, внешний вид которого не оставляет сомнений о роде его занятий. Мощная фигура, короткая стрижка, багровый шрам на пол черепа, какая-то татуировка на левой руке.

Кожаный пиджак распахнут, и Сашка видит ремни и кобуру под левым плечом.

Наконец он открыл глаза. Сашка вздохнула с облегчением. Он же, кажется, не вполне понимает где находится, и что с ним произошло. Он довольно долго вглядывался ей в лицо, словно ожидал увидеть какие-то иные черты, и потом спросил.

— Кто вы такая?

— Сашка.

— Александра…

— Это смотря для кого.

— Дмитрий.

— Что с вами произошло? На вас напали?

— Нет… — он как-то странно смотрел. Одновременно и на неё, и словно сквозь неё. Молчал довольно долго, а потом сказал.

— Проветриться хотел… Там озеро подальше есть, или было… Я никогда не был. Хотел добраться… В машине стало плохо…Не помню, как остановился. Спасибо вам Александра.

«Да уж обойдусь как-нибудь» — думает про себя.

Дмитрий так и сидит, прислонившись к колесу. Сашка ничего не смогла придумать лучше, чем сесть рядом.

— Куришь?

— Нет. И вам в таком состоянии не советую.

Он повернул голову, как-то удивлённо взглянул на неё, но промолчал. Прошло несколько минут. Он вдруг заговорил.

— Я в голову ранен был. Это от этого видимо.

Сашка молчала. Что ранен был — так это и так видно. Молчал бы лучше. Только вот не уточняй именно, где, и кем. И так понятно. Криминальную хронику смотрю время от времени. Не то что бы такая добренькая, но человеку при смерти не могу не помочь. Даже такому… не слишком хорошему, мягко говоря.

— Я ведь в этом мире ничего хорошего никому не сделал. Совершенно никому. Я не думал, что мне кто-то поможет. Тем более тот, кто меня вовсе не знает.

Сашка по-прежнему молчит. Она и сама знает людей, не остановившихся бы в такой ситуации перед грабежом. Знавала и тех, кто просто прошёл бы мимо, даже если бы он истекал кровью. Только вот она сама ещё не окончательно утратила сострадание. А из каких он?

С ним-то она возилась довольно долго. Уже начало темнеть, а идти назад довольно долго. Погуляла, так сказать, с приключениями. Которые ещё к тому же не закончились.

— До дому подвезти?

— Ты руль-то удержишь? Сам-то на ногах не стоишь.

— Удержу. Не из таких передряг выпутывался. Спасибо ещё раз.

В конце-концов, а чем она рискует? Тип этот явно на ногах плоховато стоит. И для него же лучше будет, если ещё кто-то в машине окажется.

— Совсем плохо?

— Да… Идти не смогу. Сходи к моему дому. — назвал адрес. — Вызови Олега, он знает.

Влипла короче, помогать бандитам больного дружка домой доставлять.

В подобном районе таблички с номерами присутствуют, и нужный дом нашла без проблем. Дома не видно, а забор наводит на размышление о списке богачей из журнала «Forbs», а так же о полном отсутствии у хозяев вкуса и чувства меры. К некоторому облегчению, у «калитки» из броневой стали не обнаружилось мало отличного по интеллекту от этой же стали, охранника. Нашлась несколько более дружелюбная кнопка домофона.

— Я могу поговорить с Олегом?

— Он уехал. Будет нескоро. — ответила стена недовольным, но без явной враждебности женским голосом.

Блин! Вот невезуха.

— Вы знакомы с Дмитрием?

— Да.

— Понимаете, ему плохо. Машина недалеко отсюда. Просил зайти к вам.

— Проходите в дом.

Не думала Сашка гостить в подобных местах. Идти до дверей дома пришлось через застекленную оранжерею. По бокам дорожки в изобилии цветут розы нескольких сортов. Журчат фонтанчики в псевдоантичном стиле. Ажурная дверь вызвала в памяти сказочку про колечко. Только не в новозеландском варианте, а там где работает зондеркоманда назгулов. Холл чуть поменьше чем во дворце. Обстановочка — соответствует. Интересно, это у дизайнера интерьера или у хозяев такой вкус? Неплохой довольно… Странно.

Вошла и стала не зная, куда идти. Размышляя, как бы поскорее отсюда выбраться.

— И что же это с нашим паладином случилось?

Сашка обернулась. Из боковой двери выходит молодая женщина в чёрной куртке и длинных сапогах на высоком каблуке. В глаза бросилась чёлка наискосок и белозубая улыбка. И ум в светло-карих глазах. Неожиданный для обитателя подобного места, ум. Пусть холодный, и временами циничный. Сашка слегка поежилась. Дверь дома вызывает ассоциации… Но и хозяйка вызывает не меньшие. Принцесса эльфов. И не из голливудско-новозеландского фильма, а из старой английской сказки. Вечно юная и прекрасная.

Вот уж никогда бы Сашка не подумала, что откровенного бандюгана могут так назвать. Или у этой красавицы столь извращенное чувство юмора. Как бы то ни было, а принцессы не встречают людей по одежке.

— Вижу, ты его сегодня впервые увидала. Я Софи-Елизавета, плюс ещё с три сотни имен, которыми не пользуюсь. Дмитрий работает у меня в охране, хотя как я вижу, ему самому охрана не помешает.

Красавица зачем-то вновь окинула Сашку взглядом. Оценивающе. Но явно без желания оценить материальное положение, а затем пустить в ход бессмертное русское умение разговаривать с человеком, у которого пятьдесят душ крепостных не так как с человеком, у которого сто, или тем более, тысяча.

Сашка ответила таким же взглядом. Полнейшего безвкусия в одежде и украшениях, вполне ожидаемого от обитателя подобного места не наблюдается. Под распахнутой курткой — светло-синяя кофточка с большим вырезом на груди. В вырезе на тоненькой золотой цепочке — кулон в виде маленького ромбика с небольшим бриллиантом в центре. Под ткань уходит ещё серебряная цепочка. Вещи весьма стильные и изящные.

— Я Александра.

— Сергей пошел в гараж. Сейчас подгонит джип.

— Вас не волнует, что с Дмитрием? — холодно спросила Сашка. Изо всей этой истории ей охота выпутаться как можно скорее. Да и не больно-то ей нравится эта Софи, да ещё Елизавета. Ибо в кои-то веки, пробудилась женская зависть.

— А что волноваться? После немаловажных для нас событий, чердаки у всех у нас крепко тряхануло. Причем, у всех примерно в одном месте. Вопрос в объеме. У каждого что-то из обстановочки разбилось вдребезги. Вопрос, только у кого, и что именно. Он не исключение.

Странный ответ. Человек, похоже, тоже довольно странный. Чувство превосходства так и сквозит. Но основанное на чем угодно, только не на финансовой составляющей, как у современных тупых барынь. Странная эта Софи-Елизавета. Богаче тебя или беднее — без разницы. А вот благороднее — всегда. И чувствуешь это. Если человек, а не скотина двуногая.

Джип любимый борцами за демократию и мир во всем мире с помощью крылатых ракет, а так же не обремененными интеллектом недобрыми молодцами, про которых анекдоты сочиняют. Только те машинки обычно песчаные да пятнистые, а этот джипарюга от обжорства раздутый, в угле повалялся да в лак окунулся. Да ещё и бамперами вызывающе серебрится.

— Что встала? Садись, дорогу показывать будешь.

Сергей вытаскивает Дмитрия, и усаживает у колеса.

Красавица достает из машины довольно большой деревянный ящик явно армейского происхождения. В белом квадрате на крышке — красный скальпель и хирургический зажим. На ящике массивные защелки, но Софи открывает без видимых усилий.

— Аптечка из штабной машины — начал было Сергей

Софи не оборачиваясь резко бросает короткое слово на незнакомом языке. Сергей замолчал, и даже отступил на пару шагов, да и Сашке стало как-то неуютно, настолько властный и резкий голос.

— Давай я

— Иди-ка ты, морячок. Знаю я ваши раны, хлобысь снарядом — и кишки на потолке. Только последствия обморожений да похмелья лечить и умеете. — ворчит Софи, сноровисто копаясь в аптечке.

Чему-то похожему на оказание первой помощи Сашку учили, но на фоне действий красотки… Сашку учили, да не доучили толком, а Софи похоже, первую помощь оказывала не раз в ситуациях посложнее сегодняшней. Знание анатомии, дозировка лекарств, и полное отсутствие страха.

Разворачивает кусок ткани, и укладывает несколько пустых шприцов. К некоторому удивлению Сашки, шприцы стеклянные. Коробочки, бутылочки и баночки сплошь стеклянные, да жестяные. Ящик изнутри оббит кожей.

Чего-то Сашка не понимает. Странный ящичек со всем содержимым, попавший сюда словно со слета военно-исторического клуба. Непривычно не видеть одноразовых шприцов и пластиковых упаковок лекарств.

Перебрасываются короткими фразами. Потом Софи выдает какую-то гневную тираду. Что за язык? Явно не европейский. Сашка не филолог, но почему-то уверена — и не арабский тоже. Кем бы они ни были — а точно не террористы, ибо с точки зрения Сашки, они реальны в такой же степени как черти. И даже в меньшей.

Домой Сашку отвез Сергей. Тоже на BMW, только не серебристом, а как в популярной тупой песенке — черном. Сашка чуть не съязвила по этому поводу. Серёга на бумере. Сколь попсу не презирай, а иные расхожие штампики как прилипнут — зубилом не отобьешь. Ехали молча. Остановились. Молча протягивает визитную карточку. Сашка удивленно смотрит на него. Если Дмитрий похож на бандюгана, то этот напоминает только хрестоматийного бизнесмена, правда с нехарактерной военной выправкой. Правда, если он тоже охранник, то все понятно — среди них полно отставников.

— Это Дмитрия. Просил отдать вам.

Взяла и машинально глянула. Всё стандартно. Если не считать того, что имя и фамилия написаны на двух языках. Букв второго Сашка отродясь не видала. А первый — русский, а не английский, как можно было бы ожидать.

Прошло несколько дней. О воскресном «приключении» она почти забыла. Других проблем как-то хватает. Обыкновенная полу жизнь, полу борьба за существование. День. Второй. Третий. В четверг вечером только вышла из института, как её окликнули. Обернулась. Надо же! Серебристый бумер, плюс «воскресное приключение», плюс темно-бордовые розы в большом объеме. И как это все понимать? Ах да, его же паладином зовут. Имиджу что ли стремится соответствовать? Или что? А в то, что на самом деле такой — не поверю. Не маленькая.

— Я так толком и не поблагодарил вас.

А вот что ответить, и не знаешь.

А вот розы, на самом деле, очень красивые и ароматные.

Сказала довольно глупое.

— Как вы меня нашли?

— Сергей запомнил адрес. Дальше все было просто. В наше время человек не может затеряться.

Взяла розы. И сразу подумала, каково с ними будет в метро в час пик. Ей никогда не дарили подобных букетов. Тем более, малознакомые люди.

— Подвезти?

Хотела было послать. Да раздумала.

А почему бы и нет? Человек вроде как человек.

Действительно, просто довез до дому. А на следующий день в то же время снова обнаружился у универа. И снова с розами.

Блин! Саня, похоже ты попала!!!!

И не верится, что в сказку.

— Если кто что начнёт спрашивать то можешь сказать, что я допустим, твой двоюродный брат.

Сашка усмехнулась в ответ.

— Ничего я им говорить не буду. Пусть эти дуры судачат и сплетничают, они это дело любят. Болтают про меня и так — принципиальную из себя строила, порядочную, а с откровенным братком связалась, а на деле завидуют стандартной бабьей завистью. За ними-то на BMW никто не ездит, а внимание на себя им обратить ой как хочется. А ты по современным дурным представлениям почти на сказочного принца тянешь.

— Интересно, чем это? Я в свой адрес много чего слыхал, но с принцем ещё никто не сравнивал.

Сашка прищурилась.

— А ты сам подумай: Полный джентльменский набор: Сам по себе молодой, здоровый как бык, с лица не очень, но шрамы мужчину украшают. Одет хрестоматийно для представителей своей среды, то есть с показным богатством. Машина дорогущая, денег явно куры не клюют, труба на поясе последней модели, домик — иной олигарх удавится. Да и ствол немного обаяния добавит. Усики отпусти — будешь вылитый латиноамериканский мачо.

Уж если с ним начнёшь гулять — то держи крепче, ну по крайней мере тряси с него по возможности. Такой сейчас если не у всех, то у многих идеал принца.

Дмитрий помрачнел.

— Это было бы смешно, если бы не было грустно. Больно общество, где такие идеалы. И где героями считаются те, на кого я похож.

— Не думала, что ты так скажешь. И не уверена, что ты так думаешь. Вид о человеке говорит зачастую слишком многое.

— Не стану спорить, но в моём случае всё гораздо сложнее. Ты ведь обо мне много не знаешь.

— И не думаю, что ты мне жаждешь об этом доложить.

— Согласен. Пусть всё пока остаётся как есть.

— Дело вовсе не в этом.

Сашка начала злиться:

— Понятно: Ты женат! А я тебе вроде бесплатного психотерапевта.

— Дело вовсе не в этом. Не спорю, есть женщина, которая мне нужна, но проблема в том, что она никогда и не по каким соусом не станет смотреть на меня как на мужчину. Она знает, что я люблю её. В ней слишком много всего перемешено: ума, смелости, злости, гордости, ярости и боли. Да, именно боли. Она сейчас тяжело больна. Это та, у которой я охранник. А ей вовсе никто не нужен на всём белом свете. Ибо она ненавидит его. И ненавидит людей. Всех, без разбору. Она вовсе не зла, но она очень ожесточилась. И поверь мне, у неё есть на это более чем серьёзные основания. Она лишилась всего, чем жила. Пусть и страшной была её жизнь, но она словно горела. И сожгла в себе почти всё человеческое. Очень далеко отсюда у неё остался маленький ребёнок. А отец его погиб, так и не увидев свое дитя. А теперь и ей самой уже никогда не суждено увидеть своего ребёнка. А больше всего в людях она ненавидит равнодушие и серость.

— Как её зовут? — неожиданно тихо спросила Сашка. Ушла куда-то злость. Всё на свете сложнее, чем кажется.

— Марина… Марина Саргон. Родная сестра Софи-Елизаветы.

Она уже привыкла ловить завистливые взгляды, слышать хихиканье за спиной. Она знала, что «роман» давно уже стал причиной досужих сплетен. Самым главным вопросом в которых было: «И что он в ней нашёл?» А ведь романа никакого вовсе и не было.

Сашка поняла, что попала в безвыходное положение. Ситуация совершенно зашла в тупик. Возвращаться домой — попросту опасно. Друзей у неё нет. Вообще никого на целом свете у неё нет. Остаётся только полубандит — полунаёмник Дмитрий, но можно ли его считать человеком, способным помочь в трудную минуту? И чего он может потребовать от неё? Как говорится, из двух зол надо выбирать меньшее, и Дмитрий именно им и является. Она для него, что бы не думали все вокруг, не более чем лекарство, общаясь с ней наемник пытается излечить измученную душу. Дальше дружеских разговоров у них не заходило никогда. Но с другой стороны, это он говорил «Будут проблемы — звони». Тем более, у него есть какие-то понятия о чести. По крайней мере, на это стоит надеется. Она решила не звонить Дмитрию, а сразу отправится по тому адресу. По крайней мере, при её появлении он будет вынужден предпринять какие-то действия. Только вот какие? Она совершенно не представляет.

Да и впустят ли её на этот раз?

Вот и стальные ворота Особняка с большой буквы, ну конечно, где же ещё таким, как он жить. В прошлые разы как-то не обращала внимания, насколько здесь всё огромное. На двери — домофон и можно не сомневаться в наличии камер наблюдения. Это уже хуже, но что поделаешь? А вот и серебристый BMW на стоянке возле дома стоит… Дома, стало быть. Хоть в чём-то повезло.

Подошла и нажала кнопку домофона. Через несколько секунд — ответ.

— Кого ещё принесло? — неприятный незнакомый женский голос.

— Я могу увидеть Дмитрия?

— Проходи. На второй этаж. Как войдешь — прямо, налево по лестнице, первая дверь.

Щелчок замка.

Пока шла, краем глаза заметила — обстановочка — только так и должна жить принцесса. Ну, чего-либо другого ожидать просто глупо. А вот кто ещё здесь обитает?

Странная комната, и странная хозяйка…

Едва вошла, как в ноздри ударил тяжелый запах болезни и спиртного.

Интересно, есть в этом доме хоть кто-то не заслуживающей этого определения? Странные. И каждый по-своему. Но Димкина любовь страннее всех!

Середина дня, но горит яркий свет, и тяжелые шторы плотно задернуты. Очень душно и сильно накурено. Только даже запах крепкого табака не может перебить густого сивушного аромата, перемешенного с запахом болезни.

Книжные шкафы, набитые безо всякой системы. Полкомнаты заставлено ими. Огромный антикварный письменный стол. На нем — включенный компьютер, вокруг ворох копакт — дисков в коробках и без, дискеты, листки бумаги, три заполненных пепельницы, несколько пивных банок. Ещё с десяток смятых и разорванных валяется на полу. Вперемешку с раскрытыми книгами и журналами.

У стола — высокий холодильник с прозрачными стенами. Примерно на две трети заполнен пивом в разнокалиберных банках и бутылках. Судя по ширине, пятиспальная кровать не убирается похоже, несколько месяцев. Над кроватью — ковер, о который явно частенько гасятся окурки. Пара мечей висит. Сашка в оружии не разбирается, но как кольнуло — настоящие. Не бутафория из «Старого солдата».

Низенький столик поперек комнаты. Весь заставлен початыми бутылками с водкой и коньяком. Там же и несколько вскрытых консервных банок.

Хозяйка всего этого безобразия сидит в странном кресле. Вроде инвалидного, но с ребристыми колесами как у какого-то космического аппарата.

Маленькая женщина с очень злым и довольно неприятным лицом. Ей, наверное, лет сорок в чёрных волосах полно седины, и вовсе не от возраста, руки чем-то сильно обожжены, хотя на левой из-под ожогов просматривается цветная татуировка. Цвет кожи болезненно-нездоровый. Вроде обвивающей руку змеи что-то. А и взгляд — буквально змеиный. Пригвождающий к месту. И властный одновременно. В чертах — ни малейшего сходства с принцессой. Одета — чёрная футболка с какой-то эмблемой на груди, да мятые камуфляжные штаны.

А что это поверх футболки? Сашка пригляделась. Да ведь это что-то вроде портупеи, и под мышкой кобура. А на ремнях на правой груди — чехол с мобильником. Бросилось в глаза — ни украшений на женщине, ни косметики. Одежду явно давненько не снимала. Ремни потертые, да и труба не последней модели. Неопрятная и неприятная личность.

Да ещё и с пивной банкой в руке.

Так вот на кого Димка работает! И это чудище он любит!? Несмотря на тяжесть своего положения, Сашка не удержалась от иронии — Любовь зла, это уж верно подмечено. Оказывается, и такие в братве встречаются.

Сашка уже пожалела, что пришла. У подобного субъекта человеческих чувств быть не может по определению.

Марина заговорила первой. Голос хриплый, как и следовало ожидать. По тональности — почти крик. Пивом разит — на другом конце комнаты и то чувствуется.

— Итак, зачем ты пришла? Я жду объяснений. Конечно, я не имею ничего против того, чтобы мои охранники заводили себе, так сказать, подруг. Как постоянных, так и на один вечер. Не имеет смысла охранять то, что и так никому на фиг не нужно. — банка с хрустом смята. Улетела вовсе не в сторону Сашки. Женщина с трудом нагибается, шарит под креслом. Характерный щелчок — и она сидит с новой банкой в руке. Уже откупоренной. Жадно делает несколько глотков, и продолжает — Но я предпочитаю, что бы они меня со своими б… подругами знакомили, а не сами эти б… подруги ко мне являлись незваными. Так что твоё появление здесь должно иметь серьёзнейшие основания, и я желаю их услышать.

Сашка молчит. Марина, склонив голову набок, разглядывает её. Вроде совершенно обыкновенная девчонка. Лет двадцать, вряд ли больше. Студентка, скорее всего. Довольно симпатичная, только физиономия слегка простоватая, хотя нет, не простоватая, а не лишившаяся ещё каких-то полудетских черт. Очки явно от близорукости носит. И за внешностью не особенно сильно следит. Украшения не слишком дорогие. Явно не Димкой подаренные, ибо у того водилась привычка к дорогим и обязательно экстравагантным подаркам. Но не дура, это точно. Чего спрашивается, от Димки понадобилось? Он ведь только на бандита и похож. Проблемы что ли какие? Или Димка гулял активнее, чем докладывал? Ну, вот с этого и начнём.

— Тогда придётся играть в угадайку. Ты ждёшь ребёнка от Дмитрия? — больше всего на свете не люблю ходить вокруг да около, и обожаю называть вещи своими именами. А это мало кто любит.

— Нет. Я вообще никогда не была с ним. — И глаза сверкнули, и сама она как-то встрепенулась. Гордая и обидчивая. И честная. Марина неплохо разбирается, когда ей врут, а когда — нет.

— Верю. Но что тебе надо? Говори прямо, и всё, что намеревалась сказать ему, я вовсе не такое чудовище, каким кажусь. — говорит Марина, отхлебнув из банки — Без моего слова он все равно ни хрена не сделает. Круто пользоваться плодами платонической любви. — раскатистый смешок.

Сашка задумалась на несколько секунд. Говорить, или попрощаться, и уйти. Вопрос в том, куда. Ещё раз посмотрела на чудовище. А та похоже, забыла, как видят люди. И только поэтому Сашка заметила слезы. Человеческие. Где-то в глубине взгляда монстра, за змеиным взглядом скрывается боль и страдание. И смертельная мука. В конце-концов, каким бы чудовищем эта Марина не казалась, она всё-таки женщина. И по-женски может всё-таки сможет понять Сашку. К тому же в жизни кое-что повидало чудовище это.

— Вам известно о моих семейных проблемах?

— Да. Они посвящают меня во все свои личные дела.

Ещё глоток. Левой рукой отыскивает на столе пачку, достает сигарету. Так же не глядя находит зажигалку.

— У меня очень серьёзные проблемы, если вы понимаете, о чём я говорю. И я намерена обсудить их с Дмитрием.

— Кто-то от тебя хочет чего-то, что ты вовсе давать не собираешься. К тому же, и хотят этого в грубой и извращенной форме. — и сказано, хотя и с кривой ухмылкой, от которой вытошнить может, а все одно с железной уверенностью. И попробуй ей соври.

— Да.

— О-ё!!! — она как-то странно вздохнула. Глотнула ещё разок. Банка кончилась. Смяла её и швырнула на пол. Сунув руку под кресло, достает новую. Открывает. Несколькими глотками выпивает не меньше половины. Заговорила снова. — До чего мир этот поганен. Почти как наш. Ну не будь Димки, кто бы тебя защитил? Друзей нет, менты насквозь продажны. И делать ни черта не хотят. Да тут вообще уже никто никому никогда не поможет. Убивать человека можно, а все будут делать вид, что ничего не замечают. Моя хата с краю, каждый сам по себе. Джунгли полные, одним словом. А в любых джунглях либо ты жрёшь, либо тебя сожрут. Ну, вот тебя и захотели. Сожрать. К нам приперлась. Только мы-то тоже из хищников. Но и от людей в нас кое-что ещё осталось. Ну, в общем, девочка, ты по адресу зашла. У тебя проблем сегодня станет гораздо меньше. — со злостью швыряет на пол недопитую банку — И почему в любом месте так много уродов? Что там, что здесь. Гад на гаде. Как мне это всё надоело! Ладно, сегодня одним гадом станет меньше. Жаль, сама не могу провести сокращение поголовья.

Сашка побледнела. Она ничуть не сомневалась, что Дмитрий может убить. Знает, что у него есть оружие. И не спрашивала, откуда шрамы. Хотя в последнее время всё-таки стала склоняться к мысли, что он не бандит, а скорее всего, наёмник, или как их сейчас модно называть, солдат удачи. А горячих точек в последнее время хватает. Но Дмитрий выглядит далеко не таким страшным, как эта маленькая женщина. Она ведь легко может приказать убить кого угодно. И пойдут, и убьют, ибо это она так сказала. Неважно, кого и за что. А это куда страшнее.

Сашка хотела получить от Димки какую-нибудь помощь. И даже не думала, что может быть подобная реакция. Отчим, безусловно, подонок. Но Сашка вовсе не желает ему смерти. И тем более, не желает подвергать опасности Дмитрия.

— Не делайте этого.

Марина снова прищуривается. Крутятся в голове невеселые мысли: «Гуманистка, блин. Вечно во что-то вляпываетесь, а мы расхлёбывай. Всех-то вам жалко. Дурехам, больным идеализмом. Птички певчие, в свинарнике вынужденные жить. Да свинье плевать, попала под пятак — хрум — и нету. Наверное, затем я и нужна — чтобы было кому в пятак свинье дать. А то и прирезать. Что бы она дальше корыта с отбросами рыло никуда не совала. Затем я и нужна — птенца из-под клыков выхватить…

Хотя отчасти, девчонка права, в том смысле, что нам концы в воду прятать не слишком охота. Хотя и сможем, если захотим. Так что лучше припугнём этого выродка, только пусть этим лучше не Димочка занимается».

— Ну и что мне с тобой в таком случае делать? Дом-то этот мой. И в нём происходит только то, чего хочу я. Димке ты вовсе не подруга, да его вообще-то вполне устраивают ваши отношения в их нынешнем состоянии, и углублять их он вовсе не намерен. Да и ты похоже, тоже.

Но с другой стороны. Тебе ведь повезло, что ты попала на меня, а не на него. Меня он послушает, тебя — вовсе нет. И скажи ты то, что сказала мне… Он ведь человек без меры. У него человеческая жизнь гроша ломанного не стоит. Он свинью просто убьет. И ты бы не остановила. Он очень не любит насильников. Даже потенциальных. Опаснее Димки в этом доме только Я.

А ты сюда пришла только потому, что больше тебе идти совершенно некуда. И это притом, что Димку считаешь бандитом. И не любишь таких людей. Ну, бандит он или нет, это он пусть сам тебе объясняет. А я решила вот что: иди на второй этаж, выбирай любую комнату и забирай ключ из двери. Потом иди сюда.

— Но…

— Без «но», — жестко отрубила Марина, — я дважды не повторяю, и решений своих не меняю. Ты человек, который никогда и не при каких обстоятельствах не сможет стать моим врагом. Ты вполне заслуживаешь право на человеческую жизнь. Я сказала!

И произнесла эти слова с такой интонацией, что Сашка сочла за лучшее послушать её.

Обнаружив дома Сашку, Софи только кривовато ухмыльнулась. Дмитрий неодобрительным взглядом смерил красавицу. Сергей добродушно подмигнул, а Олегу, что псу боевому — пока хозяйка «Фас!» не сказала, он помалкивать будет.

— В общем, нанесите официальный визит этому деятелю. Да проведите воспитательную работу на тему аморального поведения.

— В каких пределах? — поинтересовался Олег.

— Лишь бы не помер. А так можете не стесняться. Идите-ка прямо сейчас. Ты и Сергей… Хотя нет, пошли-ка ты своих братков. Нечего им прохлаждаться. Но сам не светись.

— Я… — начал было Дмитрий, но Марина его прервала.

— Ты не пойдёшь!

— Но…

— Без «но». Тоже мне, мститель. Хватит с меня этих «но» на сегодня, да и назавтра, пожалуй. Не забывай, что тебя не выперли из безопасности за превышение полномочий только благодаря заступничеству Бестии. Слишком уж ты жесток даже с её точки зрения. А сам знаешь, какая из Кэрдин «гуманистка».

— Я и сейчас не сожалею о сделанном тогда. — с вызовом сказал Дмитрий.

— Я знаю, но ты не имел права его убивать. Даже наш бардачный суд дал бы подонку высшую меру. А ты не суд, и не палач. А Бестии здесь нет. А человек ты нервный. Так что всем. Кру-гом! Вып-полнять!

— Может, это и не мое дело… Но она, ты говоришь о ней, а больная живет в таком свинарнике… Нехорошо ведь так.

— Ты её плохо знаешь. Мы все готовы помочь. Но её бешеный норов… Гордыня, и ещё много всего. Никогда не признается, что беспомощна. Она редко кому позволяет войти к себе. И очень чутко спит ночами. Прибираться сама не позволяет. Совершенно прекратила следить за собой. Мне больно за неё. Но попытка помочь причинит только боль. Как ей, так и нам.

Слишком хорошо знаешь о пережитом ей. И не можешь отказать, когда требует Сбегай за водкой.

Здесь, в этом мире она никогда не сможет жить. Всё здесь претит. Пустота. Страшная пустота у неё на душе. И нет выхода.

Она медленно убивает себя. Я это давно знаю. Хочу остановить. И не знаю, как.

Это так страшно, смотреть на подобное.

И боюсь — войду однажды к ней — а её уже нет.

— Её змею видела?

— На руке?

— Да. Змея определяет статус. Выше — нет и быть не может. Поднимет кулак левой руки — и всё последнее слово. Ты ничего не сможешь сказать.

Так Сашка поселилась в этом более чем странном доме. Странным казался не сам дом, и не почти сказочное богатство (в последнее время неизвестно откуда взявшимися состояниями сложно кого-либо удивить). Наиболее странным в доме оказались обитатели, и в первую очередь эти две непохожих сестры. Софи — то оказывается, неплохой художник, а по виду она словно живое украшение для гостиной. Так не бывает, чтобы столько всего сразу — и одной. Красота, ум, талант, богатство, друг-красавец — всё у неё есть. Только странно: Сашка интересуется современной живописью, но о Софи никогда не слышала, и та, похоже, нигде не выставлялась. Но этого не могло быть. Софи ведь талант, и общается с массой людей. А о ней, как о художнике не знает никто. Это довольно непонятно.

Характерец у Марины не сахар. Только Сашке все равно её жалко. Марина очень несчастный человек. И из-за её несчастья несчастливы и эти четверо. Пусть, у них какие-то странные отношения, опять же завязанные на Марину, и в меньшей степени на сестру.

Несколько позже обратила внимание на висящую в комнате Марины картину. Морской бой. Последний бой огромного линкора. По-своему прекрасен военный корабль. Совершенство линий корпуса, взметнувшаяся ввысь похожая на древнюю пагоду мачта, величественная мощь огромных орудий. Всегда прекрасен талантливо построенный корабль. На рейде. В походе. В бою. И даже в момент гибели. Восход над морем, начало нового дня. Серая громада пылающего корабля. Линкор ещё жив, стреляют зенитки. Но бьется пламя из пробоин, и столб дыма из-за высокой рубки. Кренится корабль, но ещё сражается. А прямо на зрителя устремлено тупое рыло самолета с пустыми бомбодержателями, пронесшегося над кораблем — маленького, но смертоносного противника тысячетонных гигантов. Это они, маленькие и верткие, бомбами и торпедами изранили могучий корабль. Видна в кабине голова летчика в черных очках, и заметна злорадная ухмылка.

Созданный для боя с себе подобными исполин оказался неспособен противостоять каким-то маленьким серебристым хищникам. Шарового цвета громада местами уже черна от копоти.

Марина иногда сидит и подолгу смотрит на картину. Однажды Сашке показалось, что в глазах её слезы.

— Это «Ямато»? Его последний бой? — спросила она

— Нет… — как эхо отозвалась Марина, — другой… Ещё больший. Он не погиб в этом бою. Более того, бой был выигран. Знаешь, чем кончилось, а картину все равно зовешь «Последним боем». Тот бой уже был выигран когда самолеты атаковали линкор. Только на корабле не знали, и думали это конец. Эту атаку отбили, но следующей не пережили бы. Оставалось только умереть. Они умерли бы с честью. Мне же не досталось даже этого — хрустнула смятая банка, но не потянулась за новой рука — осталось только это — просто подохнуть, как крыса во чреве погибающего корабля. Ты знаешь, когда корабль тонет, вода иногда попадает не во все отсеки. И там скапливается воздух. Там, в этих отсеках, часами, может и днями, никто не проверял, задыхаются они — корабельные крысы. Много есть у наших моряков суеверий, в том числе и про крыс. Но нету эквивалента вашего. Не чуют гибели корабля хвостатые. Дохнут вместе с ним. В кромешной тьме, плавая в теплой кампании с собственным дерьмом.

Людям хоть достается память… Крысам же — НИЧЕГО.

И я сейчас, как эта крыса, медленно, очень медленно задыхаюсь. Пусть отсек и огромен, но и в нем конечен воздух. Он подходит к концу. Хвостатым не дано этого знать. Тьма для них привычна. Но скоро уже придет удушье. Я знаю это.

На Сашку Марина не смотрела. Только на картину. Но заметила Сашка взгляд. Не показались ей слезы. Не в спиртном дело. Она словно сама с собой говорила. Как раньше сама заперла где-то под броней свою душу. Больше всего жалеет Марина, что нет её среди тех, кто так и не узнает, чем кончится бой. Не хочет уйти просто так, и знает, что именно так и произойдет.

А Сашка случайно заглянула в щель за мгновение до того как навеки захлопнулся люк. А внутри всё-таки нечто иное, чем то, что снаружи. Под сталью скрыто навек. Так скрыть может только сам человек.

Решила блеснуть интеллектом? И что получилось? Услышала отзвук страшного крика души, вызванного… чем-то непонятным, невероятно ужасным, и великолепно известным им всем. Но крик боли — это и просьба о помощи. По крайней мере, она так считает. Пусть и не знает как помочь. Да и помощи Марина не просила. Эта боль, боль, таящаяся внутри заставила её кричать. Никакая другая не заставила бы её проронить ни звука. Иногда ты не в силах помочь. И тогда лучше отойти. Но Марине-то помочь можно!

— Есть Богини, как Софи-Елизавета. На такую просто посмотришь — и сердце поет. Видишь в ней не женщину. Богиню. Слова ей зачастую сказать не можешь. Но если посмотрит — умрешь за неё. Да и не посмотрит. Смотришь на совершенство. И видишь, насколько несовершенен сам. А прекрасное в мире так редко! Ты исчезнешь — и мало что на свете изменится. А исчезнет она — покинет мир совершенная красота.

А есть другие, вроде как сама знаешь кто. За ними идёшь на баррикады. И умираешь, когда они прикажут. Они тоже совершенны. Но совершенно в них одно — совершенная воля к власти. Квинтэссенция её. Ты человек, она же — сверхчеловек.

— Дурацкая привычка! — Софи швыряет в корзину шарик жвачки — Иногда кажется, сестренкина привычка вечно обниматься с бутылкой или банкой в глазах людей выглядит не столь омерзительно, как мое пристрастие к жвачке.

Сашка промолчала. Среди её знакомых хватает тех, у кого недостатки много серьезнее. А у Софи меньше всего ожидалось наличие какой-либо человеческой слабости. Жует Мисс Само Совершенство, иногда даже в сумочку от Армани или ещё от кого, шарики засовывает. И считает это дурацкой привычкой! Кто бы мог подумать! При бесконечности дирольных улыбок везде где надо и не надо, комплексовать из-за такой мелочи! Впрочем, может для тех кругов, где она раньше крутилась, это и в самом деле признак дурного тона. А она явно бывала в местах, где ещё существует так называемая аристократия, со всеми пережитками и манерами.

— От любой привычки, подцепленной в экстремальных обстоятельствах, отделаться довольно сложно. На земле ад кромешный, в небесах филиал. А мы базировались на бывшем мирренском аэродроме. Склады их нам достались. От свистопляски в небесах, от похорон на земле, от кричащего эфира зачастую просто сходили с ума. Иные ломались. А паёк летчиков отменный. Тогда даже я пила. Руки тряслись. Не от водки, от нервов. У них похоже, были те же проблемы. Вообще-то жвачка их изобретение, потому у нас и не привелось. Но на складах попалась какая-то… со слабым наркотиком вроде, как раз для предотвращения нервного расстройства у летчиков. Пристраститься к этому наркотику невозможно, но приобретя привычку жвачного животного, от неё отделаться сложно. В наш пайковый шоколад тоже какую-то наркоту подмешивали, только мы чихать хотели, и под водяру после полета его трескали…

— О чёрт, завтра же шестое декабря! — театрально схватившись руками за голову вскричала Софи.

— И что? — не поняла Сашка.

— Как что? Мой день рождения.

— Я не знала, извини.

— Не за что извинятся. И речь вовсе не о тебе, и даже не обо мне.

— А о ком же тогда?

— О Марине. Среди массы её дурных привычек есть ещё и привычка напиваться по поводу и без повода. Правда, пить без повода нам её всё-таки кажется удалось отучить. Но… Сейчас ты будешь смеяться, но она добилась у меня чуть ли не письменного разрешения по каким дням можно устраивать свои безобразные пьянки. И завтра как раз один из таких дней.

— Марина по-прежнему много пьёт?

— Много! — Софи хохочет — Да к твоему сведению, пить водку при Марине, всё равно, что при Пушкине писать стихи.

Теперь смешно уже Сашке.

— Не очень-то смейся! — предупредила её Софи. — Она ведь ни одна пить будет. Я то трезвенница… — она на секунду замолчала, и добавила. — Во всяком случае, пока. А вот эти трое… Короче завтра вечером, точнее послезавтра утром я им устрою.

— Извини, я что-то не понимаю.

— Попытаюсь объяснить. Марина пить пьет, но при этом фактически не пьянеет. Зато все прочие оказываются налакавшимися как свиньи. Со всеми вытекающими всеми возможными путями последствиями. А они трое, да ещё может, и ты, напьётесь совершенно капитально.

— Я не пью.

— Ха-ха. Не пить при Марине можно только одним способом — не садится вместе с ней за стол. Если сядешь — проснешься под столом. И не советую проверять. Голова потом несколько дней трещать будет. Да и, кстати, какие у тебя планы на завтра?

— Да собственно, никаких, хотела посидеть… дома, почитать.

— Больше Маришки всё равно не прочтёшь, а останешься завтра здесь…

— Послезавтра проснусь под столом. — с усмешкой закончила Сашка.

— Точно. Кстати, как насчёт того, чтобы провести завтрашний день со мной? Прогуляемся по городу, посетим пару мест для избранных.

— Я не против, но для подобных мест у меня просто нечего надеть…

— Сие не проблема. Заодно и обчистим парочку модных магазинов. Давненько я нигде не бывала в компании умных людей. А одна… Куда не пойду, обязательно какие-нибудь козлы клеится начинают.

— И как ты с ними разбираешься? — Сашка уже знает, что познания Софи в рукопашном бою весьма высоки, и с оружием обращаться умеет, да и просто послать с полным объяснением маршрута, тоже вполне в состоянии, равно как и буквально излучать ледяное призрение ко всем и вся.

— Когда близко кто-либо из этих троих- то сама понимаешь, чем драка с бывшим десантником может закончится. А когда я одна, то приходится действовать по-разному. Язычок то у меня далеко не сахарный. Обычно понимают. Ну, а когда нет… Некоторые любят баллончики, а я предпочитаю ножи.

Сашке показалось, что Софи тянет на её зачастую довольно-таки дурные шуточки, и она поддела её.

— Да вот незадача, ножа-то поблизости может и не оказаться.

— Ха-ха, он-то всегда при мне.

Софи резко скрестила руки на груди. Потом рывок.

Такой «ножичек» Сашка видела только в исторических фильмах. Длинное тонкое гранёное лезвие и рукоятка слоновой кости. Кажется, это называется стилет. А клинок исчез также быстро, как и появился.

А Софи уже всерьёз сказала.

— Я видала довольно много людей, лучше меня владеющих огнестрельным оружием. Но что касается холодного, то я любого вашего киношного мушкетёра в капусту настругаю.

Внизу раздался какой-то шум. Софи прислушалась, и флегматично констатировала.

— Ну вот, пошёл бой на коротких дистанциях с применением всех видов оружия. Может, присоединимся?

Кроме Софи и Сашки, всем четверым абсолютно нечего делать. Мрачную и издёрганную Марину далеко на каждый день тянет на выпивку. В остальные дни они частенько собирались вчетвером и устраивали споры на предмет военной истории. Читать они все читали очень помногу, в военном деле разбираются явно неплохо, а политические взгляды у всех различны. И споры зачастую велись на весьма и весьма повышенных тонах. Перемывают кости всем, от Тутмоса до Буша. До винтика разберут политику того или иного и скрутят обратно. Только споры не академические вовсе, и то и дело на современность срываются. А уж тут такое начинается! До драки чуть ли не доходит. Все упрямые, да на бардак в стране злые, только зол каждый по-своему.

— Пытаться будешь потом, — сказала Софи входя, — мне ваши дебаты уже во как надоели, — она провела рукой по шее.

— Присоединяйся! — предложила Марина.

Сашка её уже достаточно хорошо знала, чтобы понять: эмоциональная встряска в виде этих споров Марине буквально жизненно необходима. Хотя и было понятно, что по уровню аргументации спор весьма походит на столкновение «Запорожца» с «Белазом», причём «Белазом» выступает Марина. Но Сергей, как ни странно, не терял надежды рано или поздно переспорить Марину.

Ну а сегодня, как заметила Сашка Марина ещё только начала разминаться, хотя от Сергея уже можно прикуривать. Марина же пока только с хитрым прищуром смотрит на Сергея и улыбается. По мнению Сашки, такая улыбочка вполне могла быть у кобры.

— Я вообще-то только начала веселиться — сквозь зубы выдавила Марина, поигрывая кухонным ножом.

— Знаешь, прекрасная дама, мне вовсе не улыбается любоваться на рыцарский турнир в стенах моего замка, который плавно перейдёт в обыкновенную пьяную поножовщину.

— Не смешно. — снова сквозь зубы, и на этот раз злобно. Взгляд Сашки невольно зацепился за графин на столе. В него наливали только воду, все остальное Марина пьет из заводского производства емкостей.

Повисла напряжённая тишина. Чуть ли не осязаем запах готовой вот-вот разразится грозы. Марина никогда не уступает. Все знают. Только и сестра не менее гордая, и столь же упрямая. Наверное, пару минут они переглядывались. У обоих во взгляде играет плохо скрываемое бешенство. Только у одной ещё и боль. Тщательно скрытая. Но есть она. Остальные молчат. Сашка считает, что права не имеет вмешиваться. Дима и Сергей действуют по грэдской поговорке — лезть в еггтовскую свару, то есть заниматься заведомо безнадёжным делом.

Сергей поднялся.

— Я пожалуй пойду.

Дима взглянул на Марину.

— Свободен, — безо всякого выражения.

Затем она с силой метнула в стену нож. Деревянная панель треснула сверху донизу.

— Психуешь? — спросила Софи.

— Нет, просто думаю, что сгореть в том броневике было бы лучше. Нож из стены кто-нибудь выдерет или так торчать и будет?

Софи с трудом выдергивает нож, плашмя швыряет на стол, и протянув руку приказным тоном говорит Марине.

— Ключи.

— Пошла ты!

— Ключи!

Марина шарахнула связку об пол, словно гранату, и отрывисто говорит, обращаясь к Сашке:

— А, и ты здесь. Хочешь, наверное, знать, что за ключи? Могу объяснить: Моя сестрёнка до смерти боится, что я пальну себе в висок. А ключи от сейфа с пистолетами.

Она резко развернулась на кресле.

— Завтра попрошу тебя нам не мешать. Ты и здесь себе место найдёшь. А у меня всё осталось там. И этого уже не вернёшь. Дверь открой!

Она укатила. Софи устало опустилась на стул.

— Тяжело с ней жить.

— Очень, — устало отозвалась Софи, — Дома мы последнее время почти не виделись, и это было к лучшему. А здесь… — она махнула рукой. — Мы все переживаем синдром войны, а она тяжелее всех. Мог что-то сделать, и не сделал. Это нас гложет. А она знает это и добавляет. Она ведь может сказать «крысы тыловые, я кровь проливала, а вы прятались», и это будет не слишком далеко от истины. А она занимается тем, что постоянно разжигает у нас чувство вины.

— Вины перед кем? — Сашка не могла ничего понять, во взаимоотношениях сестёр для неё открывалась какая-то новая страница, гораздо более жуткая, чем предыдущие.

— Перед кем? А друг перед другом, и перед всем миром. Она ведь живёт только надеждой когда-нибудь вернуться, и больше ничем. Больше ничем. — задумчиво повторила она, — Ведь только это надежда сдерживает её от того, что бы пустить себе пулю в висок. Я это чётко знаю. Она очень нервная. У неё серьёзно травмирована психика. Войной и не только. Она переполнена ядом, переполнена злобой и ненавистью ко всему человечеству и к каждому человеку в отдельности.

Я то к её характеру привыкла, он у неё всегда был довольно тяжёлым. А их троих она совершенно откровенно травит. Да и тобой уже занялась.

— Пожалуй это верно. — согласилась Сашка. Человеконенавистнических высказываний от неё Сашка наслушалась уже преизрядно. — Но ведь, насколько я поняла, её жизнь временами складывалась просто ужасно. И нет ничего удивительного в том, что она такая озлобленная.

— А! — Софи махнула рукой, — Ты всегда всех защищать готова. И уж поверь мне, Марина совершенно не тот человек, который нуждается хоть в чьей-то защите. Она не в коей мере не жертва. Она боец. И страшный боец. Ей убить человека — что муху прихлопнуть. И даже проще. Как в бою, так и из-за угла. Она очень на страшные вещи способна. И если она встанет, то начнётся что-то чудовищное. Можешь мне поверить.

— Ты ее, безусловно, знаешь гораздо лучше меня. Но, ты может, будешь смеяться, но она вовсе не жестока, и вовсе не зла. Она просто страшно озлобленна. И за этими шипами и иглами вовсе не видно её истинного образа.

Софи смотрит на Сашку, как на глупенького ребёнка, которому надо объяснять самые простые вещи. И уже далеко не в первый раз.

— Не забывай про то, что она ещё и политик, а хороший политик всегда ещё и неплохой актёр.

— Она сейчас не играет. Ей действительно очень плохо. Ей намного хуже, чем любому из вас. Она ведь потеряла абсолютно всё, что было в её жизни, у неё ведь не осталось даже её ребёнка.

И просто полностью пусто на душе. И ты это понимаешь.

— Да понимаю, но у меня попросту нет пути к её совершенно закаменевшему сердцу.

И Софи рассказала всё о своём мире. О конфликте великих империй, и их внутренних проблемах, о своей жизни и войне с чужаками. Обо всём, что творилось где-то в ином пространстве. О том, чем они жили почти всю свою жизнь. И волей обстоятельств лишились всего. Сашка читала о путешествиях во времени и в параллельные миры. А теперь видит людей оттуда. Им нельзя завидовать. Пусть они довольно сносно адаптировались к чужому миру. Не испытывают материальных проблем. Но в остальном…

С нервами у них у всех после войны крепко не в порядке. Особенно у Софи. У сестры, конечно, тоже есть определённые проблемы, но она очень волевой человек, и проблемы с психическим состоянием начнутся скорее не у неё, а у тех, кто с нею часто общается. А Софи из-за здоровья сестры переживает больше её самой. Ей жалко Марину. И Софи очень тонкая натура, и колоссальную роль в её жизни играют эмоции. А Марина абсолютно безжалостна, и больше всего на свете ненавидит именно выглядеть хоть в чьих-либо глазах человеком, который может вызывать сочувствие и жалость.

Но ведь это так и есть, ей двадцать пять лет, а она калека, прикованная к инвалидному креслу. И знает, что ей не встать, но не может с этим смирится.

Сашка не зла, и помнит добро, но с тех пор, как живёт в этом странном доме, старается держаться подальше от человека, по воле которой её избавили от многих жизненных проблем. В том числе, и от самых серьёзных. Да, она благодарна Марине. Хочет ей помочь. Но и быть вечной мишенью для её озлобленного настроения, тоже не намерена. Хотя, Софи и говорит ей, что с тех пор, как она поселилась у них, Марина несколько оттаяла. Может, и так, Софи Сашка из вежливости поддакивает, но про себя думает, что Марина не переменится, а Софи просто видит то, что очень хочет увидеть.

Марина уже не изменится никогда. Слишком уж много плохого было в её жизни. Она просто комок ненависти, злобы и ярости. Она словно вся переполнена ядом. В котором травится сама. И травит других. Ведь почти невозможно слушать её человеконенавистнические рассуждения. А их от неё слышишь почти каждый день.

— Ах, да, и вот теперь мы здесь. Человеку с замашками Марины, да и моими тоже теперь даже остров Святой Елены покажется курортом. Ибо оттуда всё-таки был шанс сбежать. Пусть, ничтожный, но был. А вот отсюда…

— Но вы же как-то попали сюда…

— Установку в подвале видала?

— Да.

— Ну, так вот, — раздражённо сказала Софи, — у неё нет, необъяснимая фигня с блоком перехода. В переводе на русский, это означает, что мы отсюда сможем вернуться, только если там этого хоть кто-нибудь захочет. Для нас же активировать установку невозможно в принципе. Вот так! И пошло всё к дьяволу! — Софи изрядно отхлебнула из фляжки и продолжила.

— Мне ведь здесь тоже несладко. Я слишком привыкла к известности. Выставки, богема, статьи в газетах, интервью, свора всякой швали, увивающаяся вокруг тебя, и то, когда тебя узнают на улицах, балы, приёмы и многое, многое другое… К этому привыкаешь, и просто не можешь без этого жить. А здесь ко мне отношение просто как к богатой и взбалмошной стерве. Каковой я в значительной степени и являюсь. Но ведь у меня есть и другой облик. Правда, умение одеваться, в том числе и в маскарадные костюмы, относится к числу моих несомненных достоинств.

— Я сознательно стремлюсь выглядеть так, чтобы любой стремился выбрать именно меня. Проблема только в том, что это он будет считать, будто выбирает он. А на самом деле выбираю я. Кружить головы умею мастерски. Этого у меня не отнять. Но ещё никто не может похвастать, будто он остановил свой выбор на мне. Ибо выбираю я и только я.

— Ну, а первое впечатление обо мне — либо очень дорогая шлюха, либо просто подстилка какого-нибудь распальцованного, в любом случае с полным отсутствием мозгов. То есть, как ни крути, а мнение не слишком благоприятное. Или скажешь, что я выгляжу как-то иначе? — а ведь такое спросит только на 200 % уверенная в своем превосходстве.

— Не знаю, мне ты, например, показалась классической современной принцессой.

— «Ледяная принцесса» — так меня ещё дома прозвали. Тем более, я ведь и есть принцесса. Только мне от этого не легче.

— Я знаю многих, которые отдали бы многое за то, чтобы выглядеть как ты.

— Они хотят выглядеть как я, а я не выгляжу, я собой являюсь, ибо я и есть такая необыкновенная. Только очень не любят люди тех, кто слишком отличается от других.

Охота поддеть, а не получается. Софи и правда само совершенство во всем. Только довольно циничное совершенство.

— Cuique suum, как сказала бы Марина, каждому своё. При чрезвычайных обстоятельствах действенны только чрезвычайные меры. Когда речь идёт о жизни и смерти страны. Тогда такие как она, берутся за дело, берутся, прекрасно зная, что их проклянут очень и очень многие. Такие люди есть всегда при становлении или гибели великой идеи. Они не боятся никого и ничего. Они абсолютно холодны и безжалостны, ибо Великая Идея для них превыше всего. Они способны кого угодно поднять на борьбу. Они в совершенстве умеют ненавидеть, и всех людей делят на два сорта — своих и врагов. В их слепой вере в идею их сила. Они способны как расстреливать безоружных, так и первыми подниматься в штыки. Они…

Но их беда в том, что большинство из них не способно заметить, что их время прошло.

И часто это приводит к трагедиям. И их начинают травить все. Они просто не вписываются в этот гладкий, прилизанный и счастливый новый мир.

Но если уже и над этим миром нависнет смертельная угроза извне или изнутри. То остаётся только молится, чтобы в этом мире ещё остались такие люди, ибо без них он обречён.

Ну, а третий — люди, исповедующие предписанные на сегодняшний день взгляды. Это самая поганя категория. Ибо для них превыше всего именно собственная выгода. И они ради неё продадут и предадут всё, что угодно. Но шкура у них такая, что они могут мастерски притворяться, и кем угодно — монтаньяром, карбонарием, нацистом, демократом, большевиком. И их сложно разглядеть. А они зачастую достигают весьма и весьма высоких постов.

— Сашка, а ты когда-нибудь кавалерийскую атаку видала? — глядя ей прямо в лицо мутными пьяными глазами спросила Марина.

— Иди проспись! Где она могла это видеть, — злобно почти кричит Софи.

— Ты меня… ик не прерывай!

Софи грохнула кулаком по столу.

— Достала! До чёртиков уже допилась. И всё хлещешь.

— И буду… ик хлестать. Слишком уж большой здесь свинарник. Почти как у нас, но хуже.

— Да, здесь конечно не рай, — мрачно соглашается Сашка, — но ты всё равно слишком много пьёшь.

— Ха, теперь и ты взялась мне мораль читать, ну, читай, послушаю, давненько я ничего новенького не слыхала.

— Я не буду тебе ничего читать. Такого права у меня нет. Ты слишком многое пережила, и я могу тебя понять.

— Понять, понять, ну понимай. — Марина снова наливает себе и залпом выпив, продолжает, — А что до кавалерийской атаки, то это наверное самое страшное, что может увидеть человек. Это по-настоящему страшно. Но я к тому времени уже давно научилась прятать свой страх. Их лава шла на нашу. Пан или пропал. Им не было пути назад. Для меня это был уже не первый кавалерийский бой, но запомнила я именно его. Знаешь почему? Я не знаю, сколько было между нами метров, когда он меня узнал, узнал маленькую дьяволицу. И когда он меня узнал, то я увидела, что на меня летит уже не живой человек. Он выронил шашку. Ему было страшно, потому что он узнал меня, Марину Херктерент. Я его не убила. Вроде. Шашкой плашмя дала. Или это не в тот раз было? Но и среди пленных я его не видела.

— Ты ещё ей похвастайся, что с пленными потом сотворила. Я ведь политикой тоже интересовалась, и знаю кое-что о твоих… похождениях. И об этом, и о последующих.

— А могу и похвастаться, — с вызовом говорит Марина, — Расстреляла я их. Всех… Поголовно! Сто пятьдесят шесть свиных рыл. В тот раз. Это уже были не люди. И не стыжусь этого. Ибо после того, что они творили, никто из них жизни не заслуживал.

— А кто ты такая была, что бы столь легко жизнью и смертью распоряжаться? Тоже мне, имперский суд последней инстанции!

— Тебя туда надо было. Да чтобы ты, чистоплюйка, на годовалого младенца, которому голову о камень расшибли, полюбовалась бы, да на мать его, беременную, с распоротым животом посмотрела бы, да мужа её с отрезанными половыми органами и выколотыми глазами, да ещё одного их ребёнка, который спрятаться успел, и всё, понимаешь ВСЁ видел. Пятилетний! И там пол деревни было перерезано. Или повешено. Или заживо сожжено. Повидала бы ты это всё. И что бы ты тогда запела? А? Очень бы хотела я знать!

— У сестрёнки есть бзик на тему оценки людей — Марина привычно пьяна. И разглагольствует. Хотя Сашка подозревает, что ей надо казаться вечно пьяной, чтобы иметь возможность говорить всем гадости. И смотреть на реакцию людей. А назавтра утром спрашивать, что вчера было. Всё-то она помнит. Но сейчас Марина пьяна ровно до состояния лишь бы кто тебя слушал. В данном случае, Сашка. — А людей Софи оценивает следующим образом. Ровня для неё любой, кто сбил десять самолётов. И становится ровней в момент подтверждения десятой победы. До этого человека для неё просто не существует. И плевать, какой титул, или сколько денег. Десять самолётов — это своеобразный критерий — человек что-то может. Доказал, что он человек. Она установила этот критерий. И всегда ему следует. Ты, к примеру, ему полностью соответствуешь. Гордись! Сонька тебе десяток истребителей насчитала!

— Жаль, что меня не было здесь в том поганом девяносто первом году.

— И что бы ты сделала? Стадо тогда людей слушать было не в состоянии. Ему пытались объяснить, что из этого выйдет. Но другие мысли владели стадом тогда.

— Не говори мне о стаде. Я с ним прекрасно знакома. Гораздо лучше, чем ты. Но будь я здесь, — и как-то странно изменилось её лицо при этих словах, — будь я здесь, — повторяет она зачем-то — количество жертв путча не ограничилось бы тремя недоумками, спьяну загремевшими под танк. Я и без танков дел наворотить была в состоянии. Ох, и переложила бы я этой обожравшейся водки толпы у Белого дома, порядком бы переложила. А там штабелями их надо было класть. Как собак бешенных. И фонари разукрасить как следует. Опухоль бесполезно лечить. Её резать надо было! Калёным железом жечь!

— А смысл во всём этом? Сама знаешь, героизм одиночек бесполезен. Ты бы ничего не изменила.

— Я по крайней мере, оказалась бы почти единственной, кто встал на защиту своей страны с оружием в руках. Я просто так стреляться бы не стала. Это ведь вполне достойно, быть последним солдатом империи.

— И сама бы ты умерла бессмысленно.

Глаза Марины сверкнули огнём. Очень медленно и с расстановкой она проговорила:

— Хрен бы меня кто поймал. Нету здесь уже таких спецов. Перемёрли уже все. А все нынешние оптом одной нашей Бестии в подмётки не годятся. Их грёбанные спецслужбы, всемогущие только в боевиках, все эти ФСБ, МВД да прочие ОМОНы на деле собственный *** в штанах не найдут. Не им меня в большом городе ловить. Я в городе — как зверь в чаще. А при тогдашнем бардаке может, и из головки кого-нибудь повезло бы грохнуть. Очень не люблю я смотреть, как гибнет империя. И умирает цивилизация. Не могу я оставаться безучастной. Только и всего. И может, ещё придёт время таких, как я.

Сашка слушает их молча. Марина наполовину пьяна. Как и почти всегда в последнее время. Но её разговоры… Это-то как раз из того разряда, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Нет в её словах ни на грош хвастовства. А есть что-то такое… И грустно Сашке оттого, что в столице умирающей империи несколько лет назад и вправду не оказалось её. Такой странной Марины Саргон. И ещё нескольких сотен людей подобных ей. Всё бы тогда могло быть по иному. Только не изменить уже этого. А жаль.

Смогли бы несколько сотен горячих людей окажись они в нужное время и в нужном месте изменить историю страны и не допустить краха? Видимо, смогли бы. Орущая толпа это одно. Стадо, жаждущее водки и дешёвых развлечений. Вариант римской черни. Хлеба и зрелищ. Или как там тогда говорили? Попсы и колбасы! Ну, что стадо, получили своё? Рады? Стоило вопить и бесноваться? Угробили свою великую цивилизацию, и скоро сами исчезнете как народ. Впрочем, нет, народом-то вы с того года, а пожалуй и пораньше, уже не являетесь. Так, ничем не спаянное и просто люто ненавидящие друг друга население. Стадо! Всё вы угробили, а теперь локти грызёте. Грызите, грызите, бесполезно всё уже. Дохните теперь как скоты, спивайтесь, травясь палёной водкой, надирайтесь наркотой, вешайтесь, так вам стаду, и надо. Люди-то среди вас в большинстве своём давным — давно погибли. Немногих оставшихся вы сами с удовольствием схрумкали. Кто-то сказал, что путь от сохи до атомной бомбы, или если по-другому, от полуфеодализма, а местами и рабовладения, до принципиально иного общества можно пройти за тридцать лет. Так было. Только не следует забывать, далеко не каждый двуногий скот может стать человеком. А для нового общества нужны именно люди. Это-то для общества массового потребления гамбургеров, кока-колы и голливудского бреда нужны именно скоты. Качественны рабочие скоты. Безо всякого наличия мыслительных способностей. А для нового общества нужны были именно люди. Их и пытались создать. Но скот-то в человеке сидит ну уж слишком глубоко. Скот, хищник, гребущий всё на свете под себя. Всё мне, и это мне, и то мне, а это опять мне. Просто дрянь из классического стихотворения. Старт что ли был взят слишком рано? Может, да, а может и нет. Только грустный очень получился финал.

Ну, что старушенция с портретиком будущего алкаша- президента, теперь довольна? За квартиру тебя ещё не убили? Или сама от нищенской пенсии с голоду не подохла?

Верным путём идёте, господа-товарищи. От ракет — к дубинам и морали пещерных людей. Меньше чем за десять лет! Так держать! Стадо! Туда вам всем и дорога. Раз взяли курс на массовое одичание — вперёд. Нынешнее поколение россиян, мать их будет жить при полном феодализме с элементами рабовладельческого и первобытнообщинного строя с худшими их чертами. Сеньоры уже завелись. Можно сказать, уже с замками и дружинами. О душах народа заботятся. Душ по двести крепостных каждому вполне хватит. Здравый смысл, получается, пропили, мозги заменили телевиденьем. Значит так вам и надо. Сидите на игле Останкина и будьте довольны. Голливудского дерьма у них для вас надолго хватит. Гордости-то у вас ни на грош не осталось. Пропили вы её что ли? За зелень всё что угодно сделаете. И с кем угодно. Впрочем, свинье и зелень-то особо не нужна. Она и забесплатно насвинячит. А прочие свиньи ещё и ржать при этом будут.

Одно вот только с одной точки зрения хорошо, с другой — просто ужасно. Люди-то ещё не до конца все вымерли. Остались ещё представители этой породы. А ну как они расшевелят это болото? И тогда кое-кто не кузькину мать, а кое-что пострашнее, то, что обычно бессмысленным и беспощадным принято называть, увидит. Только ведь не бунт это уже будет. А кое-то другое. Если будет… НЕТ! Не «если», а «КОГДА». Будет. Непременно будет. Хотя, может, уже и без нас. Ведь очень даже страшны подобные люди. Страшны. И поэтому-то на них скотов и натравливают. И так, похоже, во всех мирах дело обстоит. А ведь даже двуногой скотине голову дурить можно не до бесконечности. Зачатки разума даже у скота имеются. И если они пробудятся… Точнее, если люди сумеют разум в них пробудить. Ибо именно в этом задача людей — отучить скотов быть скотами. Заставить их встать с четверенек. И повести их на бой, против тех, кто создал подобное общество. И тех, кто его защищают. Проблема только в том, что люди всегда гибнут первыми. И зачастую так и не успев ничего сделать. Разве что оставить по себе память.

Наверное, примерно так рассуждает Марина. И в похожем русле текут мысли Сашки. Она не человек действия. К сожалению. Но эта более чем странная молодая женщина именно такова И страдает именно оттого, что не имеет возможности действовать. Да! Она калека. Но способности как говориться «глаголом жечь сердца людей» у неё развиты неплохо. Только она сознательно не желает их применять. Она по-другому жаждет действовать. Только ноги для этого нужны здоровые. А если она встанет… Хорошим для не слишком хороших людей это точно не кончится. Она ведь очень легко убивать сможет. И осуждать её Сашка не будет. Только встанет ли когда-нибудь Марина? Не знает про это никто. И почти бессильна современная медицина.

Но даже будь она здесь в том году, чтобы она стала делать? Сложно было разобраться в тех потоках помоев, которые отовсюду лили на тебя. Сложно было разобраться, когда рушились все авторитеты, и невозможно было поверить в гнездящуюся наверху измену. Люди утратили веру, люди утратили волю… Или это сейчас задним числом придумывают оправдания своей тогдашней трусости, тупости и малодушию. И лежанию кверху пузом у телевидения. Тоже мне, сопереживающие, принимающие участие. Обломовы конца двадцатого века. Страна целая Обломовых. А попросту говно. Поганые внуки прославленных дедов.

Почему же тогда не оказалось людей, похожих на эту странную пятёрку. Людей со сталью во взгляде и огнём в душе. Или были такие люди, только тупое стадо не желало их слышать. Да были они, не могли не быть, те, кто видели, чем всё это кончиться. Но стадо желало слушать наскоро переменивших оперения «прорабов катастройки». Не желало стадо слушать тех, кто хоть отдаленно походил на этих пятерых. А любого из них очень легко можно представить на баррикаде. Не шутовской образца августа девяносто первого. А настоящей. 1905. Да вообще, где угодно их можно представить. Только не на диване. И не болтающих неизвестно о чём. Они все люди действия. И буквально бесятся от вынужденной пассивности. И в первую очередь бесится именно Марина. Ведь бушует в ней пламя. И не может выплеснуть она его наружу. И либо найдёт такую возможность. Либо пламя саму её сожжет.

А вот найдись подобные люди. И перекроши в мелкий винегрет всё это московское быдло. То что было бы потом? Смогли бы они вывернуть штурвал того корабля, который несло на скалы. И повести его не этим гибельным курсом. А проложить свой. Смогли бы они это сделать. Безусловно, смогли! И может, ещё смогут. Только вот корабль строить заново придётся. Из обломков разбитого. Но ведь это тоже возможно.

Глава 6

«Ледяная принцесса любит тепло. Ну и что за чушь я несу? Из всех их странностей это еще самая безобидная. Хотя… Но я ведь не знаю людей. А они все такие странные. — Думает Сашка, закрыв глаза и полулёжа в огромной ванне с гидромассажем напротив Софи. В период, как она выражалась «приступов лени» та способна лежать в ванне часами. Правда, когда на неё снисходило вдохновение, может не мыться неделями. Ну, да это еще ничего. Вот у ее младшей сестренки привычки на порядок более оригинальные, характер взбесившейся кобры, замашки, как минимум, Наполеона, мозгов — как не у всякого Эйнштейна, и при этом способность материться так, что у всех завсегдатаев пивных ларьков уши завянут. В нагрузку она ещё и неплохой писатель и бывший танкист. (А она сама ещё добавит, что и бывший человек). Впрочем, на все эти характеристики есть немалые основания. А Софи…Марина просто виртуозно хамит всем подряд. А так как на улице она не появлялась, то единственными объектами её хамства выступают, естественно, Софи, офицеры, и в меньшей степени, Сашка.

Но когда речь заходила о талантах Софи, то самая «грубая» ее фраза звучит так: «Да Леонардо, который не Ди Каприо, ей в подмётки не годиться». Со временем Сашка стала считать, что пьяной болтовнёй это назвать крайне сложно.

Впрочем, это, так сказать лирика. Сашка не хотела переходить на полу пропагандистские штампы, но ничего умнее ей на ум все равно не приходит. Ибо Марина этот ломаный — переломанный в десятках боев профессиональный солдат, действительно, Настоящий Человек. Личность с большой буквы. Гораздо хуже то, что остальных она считает значительно уступающим себе. Сашка мало что знает о её прошлой жизни, но того что она знает вполне достаточно, чтобы понять — жизнь проходила страшной. И у стенки стоять приходилось, и самой расстреливать, и в танке гореть да и еще много чего делать, о чём Сашка не знает. Но о том, что Марина в двадцать пять лет калека с изуродованной психикой она знает слишком хорошо. Недавно был случай страшно поразивший Сашку: в новостях показывали сюжет об Олимпийских играх, или чем-то в этом роде инвалидов или умственно отсталых. Но реакция Марины на этот сюжет оказалась потрясающей. Сначала — всё как обычно- язвительные заявления о то, что таких уродов пристреливать надо, чтобы не мучались. Потом — дикая ругань в адрес журналистов, показывающих шоу уродов, которых надо не всему свету демонстрировать, а в лучшем случае, лечить.

А потом она заплакала. Сашка никогда не видела, как она плачет. Но Софи, как оказалось — тоже. Плакал человек прошедший круги ада, видевший сотни смертей, убиваемый, но не убитый десятки раз. Почему — она не сказала, но догадывались все.

Потом дело стало хуже: у Марины началась жуткая истерика. Она дергалась в кресле, кричала что-то непонятное, её всю трясло. Софи и эти трое стояли вокруг неё. Они словно в шоке:

Такой Марину не видел никто из них. Вовсе не трусливые люди со стальными нервами в состоянии полной растерянности. Они слишком хорошо знают Марину, и словно не могут понять, что с ней происходит. Из состояния оцепенения их вывел истошный крик Сашки: «Да сделайте хоть что-нибудь! Она же умирает!» Тогда она очень испугалась за Марину. Однако крик сделал свое дело. Софи и офицеров словно током шарахнуло. Марине сделали несколько уколов чего-то успокаивающего, и она заснула.

На следующий день Софи заехала за Сашкой в институт. Перед подъездом её появление произвело эффект мало отличный от разрыва атомной бомбы. Не часто можно увидеть, по меньшей мере, греческую богиню живьём, на не просто машине, а на «Бентли», стоимостью чуть ли не в два миллиона вечнозелёных президентов, в дорогих мехах, но при этом со слишком умной физиономией. Сашку она ждала около получаса, всё это время нервно курила. Увидев крикнула: «Привет сестрёнка! Поехали, полюбуешься, что эта умирающая вытворяет». Кстати на следующий день Сашке прохода не было от вопросов «Кто это такая?» Чтобы раз и навсегда закрыть эту тему Сашка сказала с несвойственной ей грубостью. " Моя двоюродная сестра. В прошлом — десантник. Любому озабоченному кобелю выбивает яйца через уши с одного удара!» Почему-то ни у кого не возникло вопросов, как это у неё получается. А равно как и откуда взялся «Бентли». «Бентли» и так машина не из простых, а уж эта единственная машина бриллиантовой серии в России. В эмблему оба имени хозяйки вписаны. Спец заказ не в квадрате, а куб в кубе.

Софи всегда остаётся Софи. И это значит, что первое появление Их Высочества неважно где, должно производить эффект разорвавшийся бомбы. Обычно-то она не так зимой одевается. Чаще всего она носит не слишком длинную чёрную кожаную куртку, рукава и воротник которой оторочены таким же чёрным мехом. И всё-то на ней чёрное. Сапожки, чулки, короткая кожаная юбка, изящный пуловер с манжетами на рукавах. Любит она этот цвет. Очень идёт он ей. Впрочем, ей идёт любой цвет. А голову она повязывает платком. И лихо выглядывает из-под него длинная челка над карими глазами.

В тот день всю дорогу до дома Софи молчала. Только выходя из машины, сказала: «Она поражает меня всё больше и больше. Вчера была почти при смерти. Извини, я забыла тебя поблагодарить. Она, действительно, чуть не умерла, а сегодня…Впрочем сама скоро полюбуешься».

Посмотреть, действительно, есть на что. Точнее, сначала стоит послушать. Они втроём старательно выводят «Пушки молчат дальнобойные». Голос Марины звучит громче всех. Сашка в очередной раз удивлена, ибо Марина поёт очень даже неплохо. Сашка сразу поняла, почему это обычно мрачная Марина вдруг распелась. Без спиртного тут явно не обошлось. Так и оказалось.

Песня кончилась на несколько секунд наступила тишина, а потом Марина начала «На том берегу». И поёт она с душой и болью. И за, ту, неизвестную Сашки страну, и за ту, которая для Сашке родная.

А мы покидали свои города,

И в них оставалась душа навсегда.

И все-таки, и все-таки, и все-таки мы победили!

Там, в другом мире навеки осталась душа Марины. Там идут бои. Победные или последние. Она этого не знает. Она всё оставила там. Молодость, силу, здоровье, красоту. Практически всё она оставила там, и даже не знала, не напрасно ли было это. Вернее не так. Напрасно или не напрасно — для Марины этих слов не существует. Она поступала так, а не иначе потому что так было надо. Надо! И всё и не о чем жалеть, и незачем молиться. Надо! Она была словно из другой эпохи, из тех самых сороковых — пороховых. Или скорее даже из времён Каховки и Перекопа. Но здесь и сейчас не гремят бои. И калека Марина. И похоже, что она вполне тоже сможет сказать «Кто осудит бойца, не желающего агонизировать».

Софи дала им закончить песню. Затем резко толкает дверь и входит. Да! Вид на кухне ещё тот. Кухонный стол черт знает из какого африканского дерева в изобилии заставлен бутылками из-под водки. В кухне страшно накурено. А за столом сидят, вернее уже почти лежат в дымину пьяные Сергей, Олег и Дима. Марина тоже далеко не трезвая, но в отличии от них способности соображать ещё не утратила. Сашке и Софи задан следующий вопрос.

— Ты меня уважаешь?

Сашка почему-то сразу подумала, что Марина вовсе не настолько пьяна, чтобы начинать разговор с подобных вопросов. В зелёном взгляде только мука и ярость. А никак не хмель. Софи, похоже, такого же мнения.

— Я даже не спрашиваю, кого посетила «гениальная» идея нажраться. Я спрашиваю: тебе жить надоело?

Голова склонилась набок, лицо скривилось в ядовитом прищуре. Больше похожем на гримасу от страшной боли.

— А тебе… дезертир?

И словечко полетело как плевок.

«Марина в своем репертуаре», — подумала Сашка. Но вслух язвить не охота совершенно. Ясно, что Марина пьёт от страшной тоски, овладевшей ею. И ещё она знает: дезертир в данном случае является очень страшным оскорблением. Для любого профессионального военного не самое лестное сравнение. А если такое сравнение звучит из уст человека, подобного Марине, то поневоле призадумаешься.

— Бросай пить, иначе скоро загнёшься, — сказала Софи, сделав вид, что не заметила оскорбления.

— Месяцем раньше, месяцем позже. Кстати, пора бы мне и завещание обнародовать. Запомни, Сонька, запомни, Софи-Елизабет, запомни, Лиза — так она называет Софи когда не просто злиться (в последнее время это почти ежедневно происходит), а когда, что называется доведёна до белого каления, тогда она называет многие её имена. И те два. Одно — которым пользовалась чаще всего — Софи. И другое, которое почему-то часто называет Марина в стрессовой ситуации. Елизавета, Лиза. А первое имя — Софи.

«Лиза — так вот значит, как её ещё зовут», — почему-то подумала Сашка, — «Тоже какое-то воспоминание о нашем мире, не иначе».

А Марина, между тем, продолжает.

— Так вот хорошо запомни: если я сдохну, а тебе удаться вернуться, то не вздумай взять Глаз Змеи себе, и дочери моей не отдавай. Не к чему он ей. А вот ей… — полупьяные глаза Марины впились в лицо Сашки и с полминуты её осматривали. В жизни Сашка не видела столь пристального взгляда. Она не знала, с чем его можно сравнить словно…словно по её лицу и душе скользил отточенный клинок. Марина словно знает про неё всё — А вот ей Глаз Змеи и достанется!

Повисла буквально гробовая тишина. Одна только Сашка ничего не поняла, но видно, что даже у в стельку пьяных офицеров лица несколько вытянулись. Произошло явно что-то очень важное для них пятерых. И Сашку это тоже каким-то образом касалось.

Софи неожиданно хриплым голосом буквально выдавливает из себя.

— Ты чё, пьяная?

— Ага, — подтвердила Марина, — и почти встав вцепившись руками в край стола отчеканила, — Я высокородная Марина-Дина Дерн Оррокост Саргон-Еггт рожденная в столице Чёрных Еггтов истинный младший Еггт в двадцать девятом колене после своей смерти отдаю Глаз Змеи равной мне по роду Александре Симон рождённой в Городе Ленина. И говорю при этом: Воля Младшего Еггта. — затем она перешла на свой язык. Сашка ничего не поняла, но, судя по проскальзывающим именам, она повторила только что сказанное на втором своём родном языке. Лица у Софи и офицеров стали очень серьёзными.

Затем Софи ругнулась так, что у человека, не привыкшего общаться с Мариной, завяли бы уши. Отодвинула стул и кивнула Сашке.

— Присаживайся, есть что обмыть.

— Я не… — начала было она, но сразу же осеклась увидев взгляд Марины. Если кому эта пьянка и нужна, то именно ей. Она хочет вырваться из этого мира и не может. Она прикована к нему. Здесь ей нет места. Ей вообще уже нигде нет места. Всё у неё осталось в прошлом. Но она не смирилась и не смириться никогда. Слишком уж она гордая. И одинокая. И никому, совершенно никому не нужная. И Сашка уже знает, что она прожила такую жизнь, прожить которую не пожелаешь и врагу. Но которой сам в глубине души всё-таки гордишься. Хотя много в ней было… всего разного.

— Софи, что такое Глаз Змеи? — вечером того же дня спросила Сашка.

— К наследству примеряешься? — съязвила она, но сразу же сказала очень серьёзно- Здесь это просто очень ценная в материальном отношении вещь. У нас же это почти национальная святыня, созданная одним из наших предков, и традиционно принадлежащая младшему члену семьи. Это великая вещь- Клинок Младшего Еггта. И кстати сразу хочу предупредить- тот, кто носит этот клинок может иметь многое. В первую очередь власть и славу. Но никогда за всю историю, а ей уже почти 700 лет, ещё ни один младший Еггт не был счастлив как человек. Марина, как видишь, не исключение. Я не верю в проклятья старинных мечей, но слишком хорошо знаю историю Глаза Змеи. Быть наследником владельца Глаза Змеи — это не многим лучше проклятья для Еггта.

— Но я ведь не Еггт. — только и смогла сказать Сашка.

Софи невесело усмехнулась.

— В вашем мире уже почти нет полуфеодальных пережитков. У нас же они ещё играют кое-какую роль. А Маринино слово — гранит. Точнее даже не гранит, а алмаз. Если мы когда-либо сможем выбраться в наш мир, а ты пожелаешь к нам присоединиться, то в твоих документах первым словом в твоей фамилии будет стоять Еггт, а твоя нынешняя уже потом. Ставим точку: с сегодняшнего дня Марина очень любезно добавила себе и мне ещё одну младшенькую сестричку. Законную, в отличии от некоторых прочих. А мне для полного счастья только второй М.С. не хватало.

— Извини, я не понимаю, кто такая М.С. (Об этой полулегендарной личности из того мира Сашка слышала очень часто. Впервые — когда в новостях промелькнуло сообщение, о том, что машину известного бизнесмена (с ним внутри разумеется) расстреляли из гранатомета. Сергей флегматично прокомментировал: «Вполне в стиле М. С.». После нескольких подобных заявлений у Сашки сложилось мнение, что М. С.- мягко говоря местный аналог Лаврентий Палыча, помноженного на Феликс Эдмундыча ведущий борьбу с оппозицией не слишком — то гуманными методами. Ещё прославившейся жестоким разгромом крупного восстания сепаратистов, жутким фанатизмом и личной храбрость.

— А ты разве не знала, что это прозвище, уже почти ставшее именем твоей сестры?

Почему-то Сашка совсем не удивилась ни тому, что страшной М. С. оказалась Марина, ни тому, что её с этой страшной личностью сравнили. Марина может быть страшной…Что же знаменитая кожаная куртка и «Маузер» ей бы очень пошёл. А Сашка никогда не осуждала подобных людей. В начале любого великого государственного строительства — кровь и грязь. Многое в такие годы бывало сделано такого, чем впоследствии не станешь гордиться. Многое, очень многое. Но без этого не было бы впоследствии и великих государств. А кому-то надо было делать то, что делали в России чекисты, а в том мире — чёрные саргоновцы. А Марина знает, что там, без неё, вполне вероятно, проигрывают. Знает, и ничего не может сделать.

— Возьми, вот она. Все её мечи носят женские имена. И прославленнее этого нет. И не будет.

Сашка даже вздрогнула от неожиданности. А Софи держит перед ней меч в ножнах. Рукоять клинка сразу бросается в глаза. И сразу становится понятным название. Все три конца рукояти оформлены совершенно одинаково. Три змеи. И у каждой из трёх в разинутой пасти — драгоценный камень. В пасти у той, которая была вершиной — огромный бриллиант великолепной огранки. В двух других — два чёрных камня с непонятным блеском. И ещё- рукоять стальная, но обработанная так, что кажется настоящей змеиной кожей. И видно — стар этот меч. Стёрт местами узор на рукояти. Стёрт руками многих из тех, чьи портреты видела Сашка. И на многих портретах видела она тот меч. Лежала на нём рука той маленькой женщины в чёрных латах. Той, на которую похожа Марина. Той, чей ледяной, и вместе с тем огненный взгляд словно прожигал насквозь. Той, которая навеки изменила историю того, другого мира. Той, которая даже поражения умела обращать в победы. Её ладонь когда-то сжимала рукоять именно этого меча. Рукоять выглядела зловеще, можно сказать даже жутко, но, похоже, именно этого и добивался неведомый мастер. И силой, нечеловеческой силой сквозит от клинка. Словно зачарованная взяла Сашка за рукоять и медленно вынула меч из ножен. Словно руки Марины, или той женщины из далёка, Дины, коснулось она, дотронувшись до стальной змеи. И почему-то ей показалось, что какая-то жизнь таится в этих змеях. Какая-то яростная и бешеная жизнь. Жизнь, словно состоящая из одного огня. И коснувшись её, уже никогда ты не останешься прежним. Упадёт и в твою душу частица этого огня. И многое ей изменит. Меняется человек, коснувшийся Глаза Змеи. Навеки меняется. Непростая это вещь. Непростая. И роковая!

Клинок великолепен. Словно из застывшего пламени он создан. Но ледяное то пламя. И кажется, что, коснувшись клинка, можно обжечься. Что-то сквозит от клинка, какая-то энергия от него исходит. Злая она или нет? Ведь только для смерти создают клинки. И только смерть они могут нести. Точнее, смерть несёт рука, сжимающая этот клинок. Только ради чего нёс смерть этот клинок? Ради каких великих целей или идей? А ведь были эти цели. Не могло их ни быть.

— Софи, а кто её создал?

Она отвечает как-то мрачно.

— Кто создал? Она и создала.

— Кто «она»?

— Дина. Она вложила в этот меч часть своей души. А у неё душа дракона. Так все говорили. И потому меч проклят. Дракон многое может подарить, но всегда что-то возьмёт взамен, и никогда не знаешь, что и когда. Но когда-нибудь пожалеешь, что однажды коснулась рукояти Глаза Змеи. Я не угрожаю, только говорю о том, что бывало уже десятки раз, и будет повторяться, пока жив хоть один Чёрный Еггт. И проклятие меча уже легло и на твою жизнь, а на наших уже лежит давно.

Снова то имя, похожее на боевой клич. Второе имя Марины. И первое имя той, кто дала начало всему роду Чёрных Еггтов. И Софи как-то очень странно смотрит на неё.

— А ты знаешь, есть ведь ещё и поверье, каким будет наследник владельца Глаза Змеи. Достойным славы или нет. Поверье основано на том, как человек впервые прикасается к этому мечу. Я кстати, никогда в жизни не доставала её из ножен. Да и в руки-то нечасто брала. Холодок какой-то от неё исходит. Да если честно, то и страшновато в руки брать. А я ведь не из трусливых. А истинный наследник — это тот, кто сразу достанет Глаз из ножен. А у иного она всю жизнь так в ножнах и пролежит. Такое есть поверье. Сам клинок иногда называют лицом змеи. И далеко не у каждого хватало духу вот так сразу посмотреть в это лицо. А ты так сразу и глянула.

Значит, ты и вправду Чёрный Еггт по духу. И сестра не ошиблась в тебе. Впрочем, сама она обожает говорить, что никогда не ошибается.

— Почему я так устала? Кто-нибудь мне может это объяснить? — вдруг спросила Софи.

Сашка словно очнулась.

— Я не могу.

— И ты не можешь, и никто не может. А гении тоже ведь живые люди.

— Ты же и здесь один из известнейших художников.

— Смотря в какой социальной среде. У массового зрителя, или у редакции газет типа «Завтра» может быть, но у так называемой богемы…

— А зачем тебе эта богема? Массовый зритель-это ведь и есть народ. А ты в отличии от богемы их не презираешь, и русофобией не страдаешь.

— А с чего мне ей страдать? Я не такая оригиналка, как моя сестра, чтобы писать в документах русская, вернее этого не было в документах того мира, а здесь… здесь я русская и горжусь той страной, что раньше была, и ненавижу то, что творится сейчас, и как и все совершенно не знаю, как из этого бардака вылезать. Хотя вроде бы лично я живу более чем обеспечено, и имею всё, что душа пожелает. Приятно живу в общем.

Наверху раздался нечеловеческий крик. Что-то очень похожее на «Не-е-е-е-т!!!!». Софи от испуга вскочила в полный рост. Сашка со смешанным чувством страха и удивления повернулась к двери. Испуг и недоумение. Что же может случиться в этом так похожем на дворец, месте? Кто-то с грохотом скатился по лестнице вниз. Дверь распахнулась от удара плечом. В комнату влетает Сергей. Его лицо… А вот лица на нём словно и нет. Глаза белые от ужаса и страшная гримаса. Он уставился на Софи и Сашку так, словно впервые их увидел, прислонился к стене и одними губами выдохнул.

— Марина застрелилась.

Софи словно пружиной выбросило из ванны. Как и была, она бросилась наверх. Сашка — за ней. Пока не добежали до её комнаты, они не хотели верить в происходящее. Ошибка, ещё одна чёрная шуточка Марины, всё что угодно, но не это. Дверь открыта. Сомнения пропали разом. И даже похолодало как-то. Посреди комнаты стоит её кресло. Почему — то Сашке сразу бросилась в глаза безжизненно свесившаяся с кресла рука Марины почему-то без перчаток. На полу лежит тот пистолет из времён Гражданской войны. Тот самый, с орденом на рукоятке. Потом только Сашка заметила, как выглядит Марина. Она в полной парадной форме той неизвестной страны. Своей Родины. Чёрный мундир, до блеска начищенные сапоги, на груди — три золотые звезды и все её ордена. Их много. Черноволосая голова безжизненно откинулась на спинку кресла. Лицо смертельно белое. Поза — живые так не лежат. Глаза закрыты, на правом виске — словно большой синяк и кровь вроде течёт. Почему-то Сашке бросилось в глаза, какая она маленькая.

Дмитрий сидит на её кровати, обхватив голову руками и раскачивается взад-вперёд. Олег стоит сзади кресла, почему — то с сотовым телефоном в руке. Похоже, что смысл случившегося ещё не дошёл до всех. Сколько они молчали — никто не знал. Потом Олег с трудом выдавил из себя.

— Димка заорал… Я прибежал… У неё ещё был слабый пульс. Я вызвал скорую. Она ещё жива.

Софи неуверенно шагнула к сестре, стала на колени и осторожно взяла руку Марины в свою.

— Марина, маленькая, не умирай, пожалуйста.

Никто никогда ещё не слышал от ледяной принцессы подобного тона. В голосе и страх, и нежность одновременно. И все переживания того мира в нём. Значит, всё-таки Софи сильно привязана к взбалмошной, очень нервной, и такой несчастной сестре.

У Сашки стучит в висках: Она ещё жива, ещё жива, ещё…

Вслед за медиками приехала и милиция. Но Олег достаточно быстро с ними договорился. Оказывается у Марины в ящике стола лежали несколько пачек стодолларовых банкнот. Ещё до приезда медиков он взял их оттуда. Сашка разговора не слышала. Но не сомневалась, что предложенная сумма вполне способна закрыть глаза и на попытку суицида, и на незаконное хранение оружия.

С врачами «Скорой» тоже видимо договаривались, по крайней мере поехали в клинику, явно финансируемую не из госбюджета, и Марину там приняли словно всю жизнь только её и ждали. Интересно, в какое количество убитых енотов укладывалось это радушие? — думает Сашка, и словно просыпается; она рассуждает словно Марина! Но ведь Марина умирает, а ей будто и всё равно.

В клинике кроме хирургического отделения, имеется и нервное, куда Сергей буквально на руках относит Софи. Та не могла стоять на ногах, и висела у него на плече. Ледяная принцесса в сильнейшем шоке.

Олег спокойно говорит по телефону, Дмитрий, словно зверь в клетке, расхаживает их угла в угол. Сашке пришло на ум, что она толком и не одета, и под плащом только купальник. А на ногах явно ни к чему не подходящие красные модельные туфельки Софи, к тому же и явно пошитые по индивидуальному заказу.

Персонал на своем веку повидал и более странных гостей, и ничему не удивляется.

— Как она?

— Состояние очень тяжелое…

Дальше Сашка не слышит ничего. Марина жива.

— Следи за Дмитрием.

— Что? — не поняла Сашка.

— Следи за ним. Если она… То он не на долго её переживет. Меня он не послушает, Софи тоже слушать не станет. А вот тебя… Может быть. Ему не жить без Марины.

— Я знаю. Я бы не смогла так полюбить.

— Это не любовь. Это проклятие — любить Еггта, ибо у них нет сердец.

Марина лежит, подключенная сразу к нескольким непонятного назначения установкам. В эти дни Сашке несколько раз приходилось разговаривать с врачами. И они всё поражались буквально звериной живучести Марины, да странному составу её крови. Кто-то из светил даже сказал, что это невиданный случай в истории медицины. Олег намекнул, что невиданный случай и должен остаться никем не виданным. Светило с сожалением согласилось.

Софи после попытки самоубийства сестры далеко не сразу смогла прийти в себя. Не намного лучше выглядел и Дмитрий. Софи было настолько плохо, что, как подозревала Сашка, Сергей ещё несколько раз водил её к психиатру. Помогло ли или нет, но только последние два дня она явно могла мыслить адекватно. «Очередная язва нашего общества — мрачно подумала Сашка- право на качественную медицину зависит от того, сколько у тебя денег. Есть они — ты живёшь. Нету их — не живёшь. Любой не со столь толстым кошельком на месте Марины уже был бы мёртв. С таким-то ранением. А тут — и лучшая клиника, и лучшие лекарства, и одни светила ей занимаются, и персонал просто потрясающе вежлив, и менты вопросов не задавали, откуда ствол взялся. Ибо всем им хорошо заплатили. Страна, где у власти еноты. Убитые. Единицы. Условные!»

Марина лежит. Выглядит так, что краше в гроб кладут. Но на умирающую вовсе не походит. Ей очень плохо, но чувствовалось, что она выкарабкается. Что-то прохрипела. Очень похожее на «Ко мне».

Софи и Сашка склоняются над ней.

Но, похоже было, что она видит только сестру.

— Знаешь, почему я не оборвала этих трубок… — она довольно долго молчала, словно прислушиваясь к чему-то, а потом почти неслышно произнесла. — Я уже хотела это сделать. Но… Ноги. Понимаешь, я почувствовала свои ноги. Теперь я встану.

Сашке показалось, что на её глазах слёзы. Хотя нет, это вряд ли. Она попросту не умеет плакать. И эту уверенность Сашки не поколеблешь ничем.

Кажется, инструктор по рукопашному бою, сначала Марину готов был убить. Презирающая дезодоранты маленькая и злющая девчонка казалась слепленной из живого огня. Усталость ей явно неизвестна. Резка в движениях, сильна не по-женски. А уж язычок…

Повидавший ни одну горячую точку человек, довольно быстро разглядел — эта ломаная переломанная девчонка из того материала, что и он слеплена. Больше всего удивляло то, что во всех горячих точках, нигде, даже краем уха не слышал о ней. Такие не умеют быть незаметными. Не задавал вопросов, помня что и сам далеко не о все «командировках» горел желанием рассказать. В одном можно не сомневаться- на одной стороне оба сражались, пусть и не зная друг друга.

— А тебе не приходило в голову, что там мы играли. Нервишки так сказать щекотали.

— Ты что имеешь в виду?

— Да вот, ящичек иногда посмотреть полезно. Есть, оказывается, несколько «фирм», организующих для зажравшихся буржуев, вроде нас, несколько экстремальный отдых — как-то почувствовать себя в шкуре быдла — бомжем, проституткой, карманником или гаишником. Костюмчик, аксессуары и безопасность обеспечены. Играй, пока не надоест. Клиента снять попробуй солидного или там в магазине что-либо стащить. Поиграй в другого, одним словом. Всё приелось, и деньги некуда девать.

И мы так в другого играли. Тоже за необычными ощущениями гонялись. Адреналину захотелось, и чтобы в кровь ударило! Да каждая собака знала, кто такие Херктеренты! Но делали вид, что идиоты, и знать ничего не знают!

Марина нервно барабанит пальцами по столу. Перчаток на ней нет, а у пластического хирурга так и не побывала. Шрамы видны великолепно.

Взгляд пустой и абсолютно ничего не выражающий. И у кого это она так смотреть научилась? А за этой пустотой пламя беснуется. И ещё какое! Софи — то прекрасно знает.

Ну, посмотрим, чем она сейчас рубанёт.

Но Марина начала неожиданно спокойно, даже слишком. И чуть пониженным голосом.

— Стрелять в меня тоже понарошку стреляли? Или всю войну только затем и затеяли, чтобы дать скучающим стервам, да их кобелям, возможность поразвлекаться? Мысль довольно интересная. А боевые патроны, стало быть, для повышения концентрации адреналина в крови?

— Что с установкой?

Сергей сейчас выглядит заправским электриком. Из кармана торчат отвертка и пробник, на шее прибор с рукоятью и несколькими шкалами болтается. Обвешан проводами словно новогодняя елка гирляндами.

— Полная труба, — раздражен сверх всякой меры, говорит отрывисто, — Полная! Все соединения по пять раз проверял. Все хоть сколько-нибудь подозрительное по несколько раз заменял. И НИ-ЧЕ-ГО. Проблема не здесь, не в питании. Я хоть сейчас всё РАО вместе с этой рыжей сволочью могу до инфаркта довести. Только что это даст?

Марина вертит в руках пилочку для ногтей. Никто в жизни не поверит, что она данным предметом по прямому назначению пользуется. Отвечает с милейшей интонацией.

— Лично тебе инфаркт рыжего может принести прижизненную золотую статую с рубильником в руках и надписью на постаменте «От благодарного русского народа». Слушай, и в самом деле переключи это самое ЕС России на нашу установочку. Право же, я никогда ни одних похорон так не ждала, как этих жду!

Кажется, Сергей готов подать самое высокое напряжение Марине прямо на темечко.

— Хм. А я думала, что моих похорон ты ждешь гораздо больше- с концентрированной изморосью в голосе выцедила Софи.

Марина её проигнорировала.

— В переводе на русский, сидеть нам тут до скончания века. Слушай, а ты местных физиков не привлекал? Не верю я, что тут работы в аналогичном направлении не ведутся.

— Привлекал. Олег подтвердить может. Он как раз безопасность и молчание и обеспечивал.

— Надеюсь, никого не убил.

На этот раз Марину проигнорировали уже всей компанией.

— Они что-то не договаривают, видимо до Олега ещё общались с конторой глубокого бурения…

— Бурившей, как оказалось, не туда! — вставила очередную шпильку Марина.

— Я им верю. Такой энтузиазм имитировать невозможно. Примерно понимают, что мы сделали, не понимают как. Рассчитывать нам не на кого. Обрубили нас бывшие соратнички капитально!

— И почему это я не удивлена!

Мотоцикл наматывает на колёса километры шоссе. Куда мчаться? Ей всё равно. Двигатель работает мерно. Легендарная машина куплена за бешеные деньги. Только они фальшивые. И документы поддельные. Маленькая женщина в чёрной коже усмехается своим мыслям. Вроде не соблюдена байкерская эстетика, но она предпочитает ездить в каске.

Остановилась у обрыва. Сняла каску и убрала в карман чёрные очки. Встала на краю, глядя вниз. Ветер колышет полуседые волосы. Когда-то они были иссиня чёрными. А теперь эти белые пряди — единственное светлое, что у неё осталось. Душа обгорела до черноты. Ещё там… Там куда уже никогда не вернуться. Туда, где осталось всё то, чем жила. В яростный, кипящий жизнью, временами злой и жестокий, а временами всё-таки прекрасный мир. Мир, бывший родным.

Лицо искажает гримаса боли. Там осталось всё, ради чего стоит жить. Великое и малое. Рушащаяся империя. И…

Осталось там маленькое существо, к которому всё-таки очень привязана. Там осталась дочь. Помнишь личико… Зеленые, смешные и такие смышленые глазенки. Топот детских ножек. Почти смышленая речь.

Но нет снимка. Словно специально так сделали. Своя доля мрази есть и там. А Софи хотела помочь… Висит где-то портрет. Только есть у гениальной художницы одна черта — всегда пишет людей не такими, как есть. А такими, какими они должны быть. Или не должны, в зависимости от того, кого пишет. И что о человеке думает. И на портрете — ангел с лицом Марины-Елизаветы, а не маленькая Марина-Елизавета. Что же, сестра действовала из лучших побуждений. Создала очередной шедевр.

И только разбередила старые раны. Они и так не заживут никогда!

Некого винить.

А здесь… Куда стремится? К чему? И что делать? Она злобно усмехнулась. Что делать — известно. Пусть не лучший выбор. Но и не сотрясание воздуха. А что благодарности не объявят. Так ты всё-таки человек. И должен не стремится приспособится к этому миру и устроится в нем, а должен стремится сделать его лучше. Для всех. Ибо человеку не может быть чуждо понятие справедливости. Он должен помнить что есть что-то за пределами его норки. А смысл жизни всё-таки не в набивании барахлом норки, и жратвой — брюха.

Он в другом. Для неё — в стремлении изменить мир к лучшему.

Только слишком уж много этих любителей обустраивать свою норку. Чаще всего — за счёт других. Любой ценой. Как там съязвил кто-то «Не трать, товарищ, время зря, устраивай свой быт».

Свиней всё-таки можно вытащить из лужи с помоями. Пусть и нравится им там плескаться. Но их можно заставить встать на ноги. И превратить в людей.

Только не каждому это по силам. Здесь и сейчас — точно не по мне задача. Всех мне не поднять. Но хоть кого-то думать заставлю. А обладатели самых лучших помойных луж будут боятся. Ибо ничто и никто их не защитит. Ибо Я иду. И Я буду мстить. И Я буду карать. За тех, кто не смог сражаться. За тех, кто сдох по вашей милости. За всех погубленных вами людей. И я буду мстить. Пока рука тверда. Дрожите, двуногие свиньи. Я иду к вам.

А мне самой ничего не нужно. Если хоть кто-то из грязи вылезет — значит не зря всё было.

Только путь от человека обратно до свиньи куда проще чем от свиньи до человека. И проходится гораздо легче. СМИ, кино, телевиденье, всевозможные «звёзды» с их принципом «жить нужно в кайф» с радостью помогут.

Что же, в этом мире всеми силами культивируется клинический эгоизм. Каждый сам за себя. Лишь бы мне было круто.

Ну да я уже давно привыкла рассчитывать только на себя.

Она закурила сигару. Портсигар — подарок того человека. На фронте — вещица редкая — из дюраля сбитого самолёта с одним из высших мирренских орденов на крышке. Она догадывалась, откуда взялся этот орден. Память. И талисман. Немного суеверен был человек. Многое хотел сказать таким подарком. Сердце тогда всё-таки начало оттаивать.

Ему не слишком нравилось, что куришь. Знала об этом. Курила всё равно. Ибо часто поступала назло. А он готов был потакать этой слабости. Была для него совершенством, гордая и бешенная Марина Херктерент. Он только потом узнал, кто ты. И ничего не изменилось.

Но теперь и у тебя осталась только память. Сколько воспоминаний того мира таятся в этой вещи. Первая и последняя любовь. Грэды, миррены, чужаки… Кому здесь дело до великой войны. Здесь нет трагедий, здесь нет героев. Здесь разучились чувствовать. Здесь только грязь. Сумерки народа, государства и цивилизации.

Марина пришла из мира, где ещё есть герои. Где осталось что-то высокое.

Здесь она инородное тело. Чуждое этому больному миру.

Может, лучше просто исчезнуть? Растворится в этом мире. Пока есть деньги, а они будут всегда, вполне можно жить. Тихо-мирно. В норке.

Через сколько времени от такой жизни тошно станет? Через месяц? Два? Или быстрее? Дракон заползает в нору только раны зализывать. Снова в бой. Один против ста. Против всего противоречащего мудрой рептилии мира.

Раз уж быть инородным телом- то антибиотиком. Смертельным для многих простейших этого мира.

Было такое довольно-таки мерзкое словечко — благонамеренный. Да пусть власть или кто ещё делает что хочет. Лишь бы нас не трогали. Мы люди маленькие. Нам волноваться вредно. Пескари премудрые. Моя хата с краю.

«Тебе что больше всех надо?» Так твердят они любому, кто попытается приподняться. Сначала только твердят. Потом… У скотов ведь тоже частенько растут клыки. И острые. Как раз для тех, кто не такой.

Она сплюнула. Ветер усиливается.

«Дождь что ли несёт? Не промокну!

Болото. Какое же здесь болото! Сидите в нём по уши, и пузыри пускаете. Вылезать не хотите. Ну, ладно. Всех, не всех, а кого-то я утоплю. А кто может, благодаря мне и вылезет.

Одна против всех… Долго ли продержишься? А без разницы. Ибо драться НАДО. НАДО, и всё тут. И неважно, узнают ли люди о свершённом тобой. Ты — человек. И как человек и поступай».

Марина сильна. Очень сильна. Но пошла на того, кто заведомо сильнее. Что же, враг ещё не знает, что война объявлена. Но скоро узнает. Только после какого удара? Узнает рано или поздно. Инстинкт самосохранения, он и у таких развит. Но у меня-то он напрочь отсутствует. А тот, кто слишком трясётся за свою шкуру, даже в мыслях не сможет представить, как будет действовать тот, кто эту шкуру вовсе не ценит.

Сашку подняли ни свет ни заря. Почему-то Олег. Пригрозил вытащить из кровати, и в таком виде и доставить на место проведения мероприятия. С таким аргументом спорить сложно. Хотя собиралась и даже в машину садилась на совершенном автопилоте. Немного начала приходить в себя уже в нескольких километрах от города. И что же на этот раз затеяли?

Судя по масштабам их прошлых мероприятий, да жутко загадочно-довольной физиономии Софи, от предстоящего можно ожидать всего, вплоть до начала Третьей Мировой войны. Хорошо, хоть Марины нет, и все по крайней мере будут трезвыми. А то последняя гулянка… Не столь важно, чей был день рождения. Кажется, Сергея… или Олега. Присутствовала и Марина. Укушались все капитально. Сама Сашка крепко перебрала «Мартини». Но как оказалось это были только цветочки. «Ягодками» оказалась поездка по ночному городу на джипе со в стельку пьяной Мариной в качестве водителя. Думать надо было!!! Сама, по собственной воле, села в машину родственничка японских летчиков. Да ещё и пьяную к тому же.

НЕЧТО!!!!

Вой милицейских сирен, мелькание огней, рев мотора, Марина, орущая все подряд от «Крейсера «Варяга» до «Атаса» вперемешку с «Банзай», «Гарде» и «Ура», взвизги тормозов — всё смешалось в каком-то сумасшедшем калейдоскопе. Казалось, что на всех светофорах вовсе отсутствует зеленый свет. Есть только постоянно горящий красный. Хмель у Сашки из головы испарился начисто. Кажется, она даже молилась. Конечно, её рано или поздно убьют… Но не так же!!! Не в двадцать же лет!!!

Только к утру вылетевший из головы хмель почему-то вернулся обратно. Сидела за столом часа полтора, уставившись в одну точку и обхватив голову руками. Да ещё и Софи добавила. Пришла. Свеженькая. Как песочком надраенная. Ни в одном глазу, хотя загружали её в разлюбезный «Бентли» чуть ли не по частям. Милейше улыбнулась, и живописно, с массой интересных и познавательных фактов принялась рассказывать подробности вчерашней поездочки. Сашка сидела, тупо глядя в одну точкуробностей принялась рассказывать подробности вчерашней поездочки. Кое-что стало всплывать в памяти. Кусками. Урывками. Осколками. Приходило осознание: неужели все это она и Марина вытворяли? И запоздало возвращался инстинкт самосохранения, явно бравший вчера выходной.

Братцам Шумахерам точно пора на пенсию! Вместе со всей Формулой 1!! Если рулит Марина!!!

А зеленоглазая наша с утра пораньше отправилась продолжать банкет.

Крупно же ей повезло, ибо дослушав Софи Сашка готова была убивать.

С особой жестокостью.

— Куда мы едем?

— На аэродром. В курсе, чем сейчас ваша авиастроительная промышленность занята?

— Открывашки для пива делает.

— В основном. Но кое-где и более достойным делом занимаются: выпускают по старой технологии истребители времен войны. Игрушки для богатых бездельников по паре сотен тысяч зеленью за штуку. А то и дороже.

— Ничего себе, достойное занятие!

— Давай не будем обсуждать наш бардак, а подумаем о приятном: Софи парочку машин прикупила. Не её стихия спортивные самолеты. А это истребители.

— Так вот почему она такая довольная ходит!

Совершенно по-детски любит Софи небо.

Покрытый зелёными и черными пятнами новенький ЯК — истребитель. То ли спарка, то ли от природы двухместная машина. Пахнущая свежей краской и лаком, резиной и металлом. Вся такая нереально-новенькая. На мгновение Сашке даже показалось, что перенеслась в прошлое. Во времена Великой Империи. В те времена, когда новенькие ЯКи особо не удивляли никого. Ибо были они немаловажной частью жестокого, но все-таки такого прекрасного мира.

Но сейчас это просто очень дорогая игрушка.

И Сашка видит Софи на крыле. Всю такую сияющую. Почему-то вспомнилось, что очень давно уже не видела просто счастливых людей. А Софи счастлива, ибо вновь может оказаться в родной стихи. Паря под небесами. Как птица. Только хищная птица. И всё одно прекрасная.

И смогла Сашка на мгновения увидеть не современную принцессу, а безумно влюбленную в небо четырнадцатилетнюю девчонку. Уж слишком по-детски блестят карие глаза. И солнце в них играет.

Довольно проблематичным оказалось надевание парашюта. Сашка помалкивала, ловя себя на мысли, что парашют-то надевает впервые в жизни. И понятия не имеет как им пользоваться. Вроде нужно дернуть какое-то кольцо. А где тут оно?

Правда Софи до такой степени переполнена энергией и оптимизмом, что невольно заражает всех вокруг. Себя Сашка считает не то что бы трусихой, но все-таки и не образцом смелости. Однако вот, собирается на истребителе кататься. Только терзают смутные сомнения на предмет того, что одна сестренка летает в таком же стиле, в каком другая машину водит. Полностью без тормозов. Да анекдот про стоп-кран в самолете в голове вертится.

— Сашка, давай быстрее! — окликнула Софи из кабины истребителя.

Подошел Олег. Тяжело вздыхает, и с самым страдальческим выражением лица поправляет на Сашке ремни парашюта. Снова вздыхает, и пожимает ей руку. Похлопал по спине.

— Бывай. Надеюсь мы с тобой ещё увидимся.

Сашка ничего не понимает.

— Я скорее как небезызвестная корова Кузьмича летать соглашусь, чем ещё хоть раз с ней в кабину сяду.

— Ахтунг! Ахтунг! Ин дер люфт Ла-фюнф унд Катти Сарк, — охотно поддакнул Сергей.

А от предложения теперь уже не откажешься. Сашка тоже трагически вздыхает, и ставит ногу на крыло.

Софи уже прогревает мотор.

Ощущений от полета масса. Примерно как у кошки засунутой в стиральную машину на максимальных оборотах. А потом ещё и отжатой. Все внутренности прибывают в самом живописном беспорядке. Сердце в районе затылка. А желудок порывается стать наружным органом. В детстве Сашке пришлось разок полетать на АН-2. Но это не сравнимо. Чувства верха и низа утрачены сразу после взлета. Двигатель ревёт, Софи хохочет, и все вокруг вращается. То по часовой стрелке, то против, то и туда, и обратно одновременно. Количество солнц в небе и на земле превысило все мыслимые и немыслимые пределы. Вот это значит как — весь мир вертится вокруг тебя. В самом прямом смысле. Говорят, это очень приятно. Настолько, что охота застрелиться.

Сияющая чуть потусклее солнышка Софи выпрыгивает из кабины.

— Красота! Как на «десятке» модернизированной. Эх, жаль «Шаровых молний» нет. А то бы я им устроила! — она оборачивается, и замечает бледно-зеленую физиономию Сашки.

— Тебе не понравилось?

Эта юмористка-камикадзе ещё спрашивает! Сашка выползает из кабины с грацией больного слизня. Земля ведёт себя как-то странно, почему-то меняя наклон в произвольной плоскости. На ногах всё-таки удержалась. Земля теперь колеблется с амплитудой градусов в пять, не больше. Внутренние органы вроде бы расположились по своим местам. Даже желудок похоже отказался от идеи перехода в наружное состояние.

Она пытается просверлить Софи взглядом. Не очень успешно, ибо вместо одной Софи перед ней почему-то разбегающиеся в стороны две. И между ними третья.

— У тебя ЗРК не завалялся? Всажу ракету под хвост в следующий раз.

— Я рада, что тебе понравилось.

Подходят Олег и Сергей.

— А ты сильнее, чем мы думали. Без последствий пережить полет с Катти Сарк. Достижение.

Вот спасибо. И так тошнит, без ваших комплиментов.

Кажется, результаты общения с этими сестричками начинают сказываться: чувство страха, преследовавшее её с раннего детства куда-то делось. В институте и то заметили, как она переменилась «Саша, ты стала очень злой и циничной» — стали говорить знакомые. Хотя на деле она просто стала намного меньше фальшивить в разговорах с людьми. Только вот вокруг фальши и грязи стало не меньше.

Должны были начаться занятия на военной кафедре, а казавшейся тихоней Сашке неожиданно захотелось получить погоны и должность командира артиллерийского взвода. На кафедре отнеслись без понимания. О помощи попросила Олега. Тот саркастически посмотрел на неё, и совершенно неожиданно спросил какую-то математическую формулу. Сашка удивилась, но ответила. Олег пожал плечам, и насвистывая «комбата» отправился в университет.

Вернувшись встал по стойке смирно, козырнул и отрапортовал: «Товарищ старший лейтенант! Разрешите обратиться! Все улажено! Приступайте к занятиям!»

Домик из разряда, что во всех каталогах недвижимости на первых страницах. Иногда даже с подписью вроде «Коломяжское поместье», или «предместье», в общем, гетто для буржуев, с охраной собаками и чуть ли не пулеметными вышками. Только из нормальных гетто никого не выпускают, а в эти никого не пускают.

Домик ни большой, ни маленький, но аквариум где бегемот сможет вольготно плескаться, в прихожей поместится. Ну, да те кто в подобных местах обитают по психологии от самых тупых бар не сильно отличаются. Крыши черепичные, окна непрозрачные, и что за ними творится никому не видно.

О хозяйке домика соседи не знают ничего. Молодая и довольно симпатичная. Может бизнес-вумен, может дочка или любовница какого-то бизнесмена. А может ещё кто. Живет тихо, ни к кому ни ходит, и к себе никого не зовет. Прислуги не держит. Некоторым кажется, что она слегка психованная ибо заборчик у домика — на танке не сразу прошибёшь, да и камер слежения понатыкано куда больше, чем у всех прочих.

Хотя, даже если она сумасшедшая то тихая, если конечно, не касаться того, как машину водит. Но до сих пор никого не задавила.

Обстановочка виду домика никак не соответствует. Самая дешевая, чуть ли не казенного образца мебель. Да и той маловато. Стерильной чистоты нет, и не предвидится. А вот профессиональной косметики и грима на столике перед зеркалом многовато. Компьютер правда, неплохой. А сейфы вообще шедевры. Только мало интересного внутри найдет медвежатник. Да ещё и убежит пожалуй от греха подальше, ибо в одном аккуратными брикетиками лежит взрывчатка. А в трех других — очень много всего огнестрельного начиная от карманных дамских пистолетиков и заканчивая восьмиствольной ракетной установкой. Установочку и пистолетики пока не доставали. А вот всё остальное — весьма и весьма часто.

Восьмой час утра.

На входе в так называемую спальню (если так можно наречь единственное помещение в доме, где присутствует спальное место в виде продавленного дивана, тщательно скрывающего свое происхождение с одной из окрестных помоек), валяется грязная черная кожаная куртка. Чуть ближе к дивану — армейского образца высокие ботинки. Посредине комнаты камуфлированный бронежилет, поверх — смятая рубашка.

Ну, а на не разобранном диване лицом кверху лежит Марина. На ней чёрная майка и кожаные штаны в обтяжку. Правое предплечье довольно неумело перевязано.

Марина не спит, но глаз не открывает. Устать вчера устала страшно, а выспаться так и не смогла. Многолетняя привычка — в случае чего отоспаться может и днем, но во сколько бы не завалилась, проснется между шестью и пол седьмого. Так и сегодня. Ладно, пора бы и слезть с дивана, а то и так уже второй час пребываешь в состоянии живого бревна по фамилии Обломов.

Она с трудом спустила ноги с дивана. Прошедшая ночка из разряда сумасшедших. Правой рукой не пошевелить, горит огнём, да и перевязана, похоже, не слишком хорошо. Ну, да медицина никогда не числилась сильной стороной Марины. Хорошо хоть ранение сквозное и кость не задета. Марина встает и оглядывает комнату. На полу сумка с обоймами, Марина знает, что трёх не хватает. Кобура с пистолетом висит на стуле. Под ним — кровавые комки ваты, и несколько вскрытых пачек бинтов. На столе шприц, резиновая трубка, какие-то ампулы и перевернутая пепельница.

— Кажется, после вчерашнего я не вполне соображала, — вслух сказала она, тупо глядя на стол, — Такое дозировочкой убьешь не хуже, чем пулей.

Выдвинув ящик, с трудом находит пачку сигарет и закуривает. Ещё порывшись в ящике вытаскивает пачку каких-то фотографий и начинает раскладывать их на кучки. Затем, ругнувшись, сбрасывает на пол.

— Пока ты однорукая — сиди и не чирикай!

Вытаскивает из того же ящика пульт и включает телевизор.

— Дурь! — констатирует через пару минут, прощёлкав все каналы. На последнем оказались городские новости. И довольно банальные.

«Злодейское убийство известного предпринимателя, депутата Государственной думы от СПС N.. Сегодня около трёх часов ночи у казино «Афина» группой киллеров…»

— В составе одной меня, придурки.

«Был убит N., его жена — известная фотомодель К. и трое их телохранителей. Правоохранительные органы выдвинули версию заказного убийства…»

На экране в это время, естественно, присутствовали залитые кровью тела. Потом начали показывать кого-то из очевидцев стрельбы (благо, в них недостатка не было).

«Правоохранительные органы рассчитывают задержать преступников по горячим следам…»

— Размечтались, — выключила телевизор и поплелась на кухню, то есть в ту комнату, где присутствует обшарпанный и местами обгорелый стол, пара табуретов, холодильник, микроволновка и электрический чайник.

Зацепившись больной рукой за дверь ругается.

— Аккуратнее надо быть, корова.

Привычка разговаривать самой с собой в последнее время развивалась стремительно, особенно вот в такие денёчки.

Впрочем, обо всём, что натворила в последние месяцы, Марина нисколько не жалеет. Критиковать что-либо проще всего, она же попыталась хоть что-то сделать. А методы… Человеческую жизнь Марина никогда особо не ценила. Ничью, включая и свою собственную.

Всегда живет по принципу или грудь в крестах, или голова в кустах. И знает рано или поздно какой-нибудь бандитский телохранитель окажется быстрее её. Но пока она неизменно оказывалась быстрее. И её пули не знают промаха, да и о талантах во взрывном деле кое-кто узнал не понаслышке. «Мерседес» машина хорошая, «Бентли» — ещё лучше. Но ни та, ни другая летать не умеют. А вот Марина презентовала парочке буржуйских драндулетов такие способности.

Пусть то болото, в которое превратилась великая некогда империя она всё равно не расшевелит. Но никто не сможет сказать, что она бездействовала. А человеком «без меры» Марина успела прослыть и в своём мире.

А освободить мир от какого-то количества мрази — вполне достойное занятие.

Марина доползла, иначе не скажешь до кухни. Опустилась на табурет и уронила голову на стол.

Прохладный пластик её даже обрадовал. Огнём горит всё тело, жжёт глаза. Лекарства тут, недалеко, в полке. Но лезть за ними не хочется. Марине сейчас на всё плевать. Хочется только вот так лежать, уткнувшись лбом во что-нибудь холодное. Объяви сейчас приглушённое радио о начале атомной войны — и то Марина не пошевелилась бы.

«С ума я что ли начинаю сходить? — подумала она приподнимая голову, может через минуту, а может и через час, — А если и так, то и чёрт с этим. Всё равно скоро сдохну. Всё равно».

Она вспомнила, что ничего, кроме тонизирующих таблеток со вчерашнего дня не ела. Но не хотелось и вставать. Что-либо делать и главное, ждать результата.

За эти несколько лет она до смерти успела устать от ожидания. От любого ожидания. И от одиночества.

Только здесь, оказавшись вырванной из той привычной, хотя и страшной суеты, она осознала настоящую степень своего одиночества. Что у неё теперь на целом свете нет ни одной родственной души. Она устала от окружавших людей. От жизнелюбия Софи, от почти собачьей верности офицеров, да и от доброты Сашки тоже. А больше в этом мире у неё никого и нет.

А в том мире… Ну нет, эти мысли надо гнать куда подальше, иначе точно спятишь. Марины-Елизаветы ты больше никогда не увидишь. Смирись с этим, железка.

А ведь волком иногда выть хочется. Волком!

А и завой. Всё равно никто не услышит. А и услышат — внимания не обратят. Этот мир, кроме всего прочего, болен ещё и чёрствостью с равнодушием. А прежде, чем мир ругать, на себя лучше полюбуйся, что в тебе-то из человеческих чувств осталось, кроме ненависти, да и та уже звериная. Стерва с автоматом — вот кто ты. Даже не так, просто автомат одушевленный. Марка только не АК-47, блин!

Да всем плевать, ради чего ты шкурой рискуешь. Герой одиночка, дура! Тоже мне, размечталась. Звезда той самой бульварной прессы, которую ты так ненавидишь. Ну и стоило ради этого жить?

А с другой стороны, что в жизни я умею делать? Я ведь только смерть умею нести. Да на Шапку Мономаха облизываться…, но это уже в прошлом. А что у тебя в будущем? А ничего. Только бандитская или ментовская пуля, которая рано или поздно оборвёт эту твою личную войну.

Дверной звонок заиграл какую-то сумасшедшую трель. Марина даже не пошевелилась. Так ей звонит только один человек. Надо если- сам зайдет, раз ключи дадены.

— Марина Вицкентьевна, где вы? — спросил он из коридора.

«Вицкентьевна — взбрело же мне в голову придумать себе такое отчество "

— Дома её что ли нет? — спросил он откуда-то из глубины квартиры.

Лишь затем он догадался прийти на кухню.

— С вами всё в порядке? — испуганно спросил, увидев Марину за столом.

— Прелестно, — проскрипела в ответ не поднимая головы и не меняя позы.

— Я принёс всё, что вы просили.

— Выкладывай.

М. С. услышала, как идёт в коридор, возвращается и открывает холодильник.

— Вы снова ничего не ели?

В ответ молчание.

Убрав принесённое, спрашивает:

— Может мне уйти?

Неожиданно для себя, Марина отвечает.

— Оставайся. Деньги у меня где?

— Не знаю.

— Правильно, откуда тебе, впрочем, я и сама забыла. Так что — она надолго замолчала, затем, резко разогнувшись, откинулась на спинку стула.

— Садись, чего встал.

Он сел. Второй табурет на так называемой кухне появился только недавно.

— Я вижу, что с вами творится.

— И что?

— Вас сильно ранили?

— Не очень.

— Уверены?

— Абсолютно.

Он знает, чем Марина занимается. Равно как знает и то, что с точки зрения закона является её сообщником. Но на этот, бывший для него родным мир он смотрит почти с тех же позиций что и Марина. Он ненавидит всё, происходящее здесь. Но он не боец. Он из разряда вторых. Тех, кто не может поднять других, но может услышать зов и встать под знамя одним из первых. Но ему нужен тот, кто поднимет упавшее знамя. Ибо без такого человека люди, подобные ему мало на что годны. Ведомые.

— Слушай, внук. Где ты её взял?

— Скорее она меня нашла…

— Ну, да это твое дело… Ты её мать, или, скорее уже бабку, знаешь?

— Нет. А в чем дело?

— А в том, видал я уже такую… Тем летом. В разгар нашего драпа… Подо Львовом… Мы шли… Не на запад. А по дороге навстречу три танка… Я только в конце войны видел таких. С длинноствольными пушками. Громадных! А она… В точности эта девка… Высунулась из люка первого.

Ну, что братва, драпаем? Зло так спросила… Не противно? Помню… До сих пор стыдно. С десяток человек к ним на броню забрались. Лейтенант орал — расстреляю за дезертирство… Погиб он под Киевом, лейтенант этот. А один из них — повернулся и сказал. Да пошел ты! Девка воевать едет, а мы драпаем!

А я не полез. Они поехали. Туда… Навстречу. Никогда её больше не видел. Ни её, ни всех остальных. Ни в войну, ни после… В сорок четвертом снова оказался подо Львовом. На той же дороге. Они не вывозили сгоревших тем летом танков. Искал этих троих. Сам не знаю зачем, но искал. Так и не нашел.

Потом уже искал только её. И тоже не встретил. А сегодня… Словно тогда… У той танкистки меч за спиной был. И с каким же презрением она на нас, драпавших, смотрела. Тот же взгляд зеленых глаз… Ту же я видел… Чудес не бывает, и дочка наверное, это её. Но в лицо глянешь — и словно как тогда — ОНА! И больше я не видел такой. Не знаю даже имени…

— Она говорила… Старшую дочь принято у них называть как мать. Марина она. И меч у неё есть. Старинный. Со змеями на рукояти. И у каждой в пасти камень.

— ЧТО???

Во весь рост встал дед. Неуютно стало внуку. Не старик, а один из тех, что прошел пол Европы, и намеревался пройти вторую встал перед ним. Стоит перед ним тот, для кого уже тылом стал поверженный Берлин.

— Значит, осталась она тогда жива… Её это дочка… Хотя, наверное внучка уже… Пригласи её. Хочу с ней о матери поговорить. Догадываюсь, насколько же ей тошно в нашем бардаке.

Капитан милиции постарался забыть о виденном. В конце-концов, давно предполагал — он здесь не один. А эти не по его душу явились — и ладно. От бывших коллег ещё не хватало бегать. То ещё развлечение. Однако, тот мир никуда не пропал. И ничего с этим не поделать.

Однако, по дороге домой всё-таки взял в ларьке водки. Впервые за два месяца. Ситуация-то всё одно — хреновенькая. Пил в одиночку, тупо глядя в экран телевизора. Щёлкал все каналы подряд. Раздражало абсолютно всё. Щёлчок. Ещё один. Очередной.

По какому-то каналу встреча с какой-то то ли актрисой то ли кем из бомонда. Так кажется это кодло называют? На актрис ему плевать. Не плевать на красивых женщин. Да и эту вроде видел. Показали рыло журналистки. Потом снова её.

И хмель начисто вылетел из головы капитана. Женщину он узнал. Сразу. Такую запомнит хоть раз видевший. А он её видел не раз. И ни два. А гораздо, гораздо больше. Ибо когда-то служил во внешней охране Загородного дворца.

Софи Саргон не перепутаешь ни с кем. А тут ещё и титры внизу экрана услужливо напомнили имя. Даром, что кириллицей написано.

Та-а-а-ак! Ещё и она здесь. Её нам только не хватало! Развлекаться что ли приехала? Чёрт их, сучек этих богатых, разберёт!

А в качестве кого она выступает? Надо же, самой себя! Известная художница, мать её!

Какого хрена её-то сюда принесло? Поразвлекаться решила? Или прячется от чего-то? Хрен поймёшь. В империи за эти годы всё, что угодно могло произойти. Вряд ли она тут без обслуги. Интересно, есть ли какая-нибудь связь между ней и этим пулями? Как не крути, а придётся разбираться.

Вот она. Появилась. Он нервно гасит окурок и швыряет в снег. Как того и следовало ожидать, эта красотка не одна. Красавец какой-то из разряд блядей мужского пола при ней. Тоже мне, служба эскорта. О похождениях Софи он слышал и раньше, и не секунды не сомневался, что и здесь их высочество, блин, не изменило себе. А костюмчик-то… Надо же какая скромница. Длинное светло-бежевое замшевое пальто отороченное мехом с капюшоном. Да в таких этой зимой наверное, половина женщин ходит. Одеваться как все. Это нечто по сравнению с её предыдущими нарядами. Которые иногда только с большим трудом можно было заметить на великолепной фигуре.

Снег довольно сильный, небось боится, что косметика потечёт, то-то один нос из-под капюшона торчит. А дружок под руку её держит. Идиллия, блин. Она это, никаких сомнений.

Ну, сейчас идиллию и подпортим.

Он неторопливо пошёл навстречу. Без формы, да поздней ночью… Люди обычно сворачивают в сторону. От греха подальше. Интересно, этот тип испугается? Не испугался. Взглянул просто безо всякой симпатии. А красавица даже взглядом не удостоила. Они уже почти разминулись, когда капитан словно бы невзначай бросил через плечо по-грэдски.

— Прекрасная погода, ваше высочество, не находите?

— Что? — по-русски. Она резко оборачивается….

Придурок, неужели обознался? Да нет, быть того не может. Она это.

— Счастлив вновь лицезреть вас.

Теперь смотрит прямо на него. В светло-карих глазах играет бешенство.

Хе-хе, а тушь-то всё-таки потекла.

С полминуты пристально разглядывает. Ну вряд ли ты там мелкую сошку могла запомнить. Хотя могла и запомнить. Глаз-то намётанный. А тебя не запомнить очень сложно. А здесь ещё вопрос, кто мелкая сошка.

А дружок зачем-то рукой махнул…

И вот ещё двое появились. Один ничего вроде, а другой два на полтора. И рожа — кресты по такой плачут. Самыми горючими слезами. Это что, тоже из службы эскорта?

Она, наконец, соизволила заговорить.

— Ты кто такой?

Морозное призрение из неё буквально так и сквозит. Не узнала, это точно. Или всё-таки вид сделала?

— Человек, которому известно кто вы, ваше высочество.

— Кто тебя послал? Зачем?

— Это не важно.

— Ошибаешься, — это выцежено сквозь зубы. — Злить меня может быть очень вредно для здоровья. Лучше сказать правду.

— Меня никто сюда не посылал. Я если угодно, дезертир. Сам сюда сбежал.

Бугай неожиданно заговорил. Хм, а оказывается умеет. И хотя заговорил по — русски, ясно, что весь разговор понял.

— Слышь, братан. А ведь дезертиров по законам военного времени того… на месте. Без суда и следствия. Не боишься?

Высказывание бугая проигнорировал. Бугай и есть бугай. Ничего не сделает, пока хозяйка не прикажет. Вот если опасность угрожать будет — тут-то он себя покажет. На многое он способен. Это не безмозглая гора мускулов, а страшная боевая машина.

— Так что же тебе от нас нужно? — до чего же бесит эта привычка аристократок говорить о себе всегда во множественном числе.

— Хозяйка, — это не бугай, это тот, второй, — шли бы вы домой. Время позднее. А с этим… дезертиром мы сейчас по-свойски потолкуем. И больше он вас беспокоить не будет.

— Молчать! — голос звонкий, и как топором рубанула. И несколько менее нервно — Я слушаю. Говори быстро, ибо у нас мало времени.

Надо же, на коротком поводке и в строгом ошейнике кобелей своих держит. Хотя, если присмотреться и не кобели это вовсе, а нечто из разряда волкодавов. Все трое. И что ещё хуже для него, волкодавов оттуда.

— Люди мы я вижу, деловые, и говорить будем по делу. Я в этом мире сотрудник уголовного розыска, но к вам я пришёл как частное лицо.

— Документы.

Он нарочито медленно полез в карман за удостоверением. Резких движений лучше не делать. Все четверо наверняка вооружены. Он, впрочем, тоже.

Взглянув она кивнула, мол продолжай.

— Вам известно, где находится ваша младшая сестра?

— Где-то в этом городе. Ничего точнее сказать не могу. Я её больше полугода не видела.

— И вас это не взволновало?

— Она взрослый человек. У неё своя жизнь. Я её не видела, но пару дней назад она мне звонила.

— А с месяц назад она не звонила?

— Не помню. И вообще, больше говорить не буду, пока не объясните мне, в чём дело.

— На улице говорить неудобно.

— Ничего, не замёрзнем.

С ней пожалуй, поспоришь.

— В отделе я считаюсь экспертом по огнестрельному оружию. Примерно полгода назад было совершено убийство одного… широко известного в узких кругах бизнесмена. Вроде бы заказуха. Но никто не смог определить, из чего его убили. Я тоже сделал вид, что не смог. Но это были грэдские пули. Ладно один раз. Вроде бы ничего. Хотя и непонятно. Но через две недели убит криминальный авторитет и два его охранника. Те же улики. Потом — пошло как из рога изобилия. За полгода около тридцати убийств. Сорок шесть трупов. Все убиты грэдским оружием. В большинстве случаев, одним и тем же. В двух случаях раненных добивали, перерезав им горло. А так раны были нетяжёлые. При малейшей возможности стрелок всаживает в тело всю обойму. Словно развлекается таким образом. Вроде как «Я целый диск в него вогнал, и лишь тогда признал убитым». Два дня назад в перестрелке у «Афины» этого снайпера ранили и он потерял автомат. Убийства нередко происходили вблизи известных ресторанов и казино. И камеры слежения засняли стрелка. Есть и свидетельские показания. Я только недавно смог заполучить эти снимки. Они забавные, не находите — сказал он доставая пачку фотографий и протягивая их Софи.

Снимки с камер слежения. Далеко не всё чёткие. Нужный объект на всех обведён кружком и помечен стрелочкой. Женщина маленького роста. Костюм — везде разный. Лицо правда рассмотреть сложно, да и чёрные очки мешают. Но очертания фигурки весьма и весьма знакомые. Однако…

— Откровенно говоря, в этой истории мои симпатии на стороне этого таинственного стрелка. В конце-концов, целый диск был всажен в вурдалака, а перебитые этим ночным снайпером не намного лучше… Стоп. Как ты вычислил меня?

— Таких, как вы вычислять не надо. Сами о себе везде где только можно заявляете. СМИ, выставки, великосветские тусовки. Всё довольно просто. Не будь подозрений относительно вашей сестры, вообще бы не стал с вами связываться… Но вы не сказали, что думаете по поводу фотоснимков.

— Вероятность, что это моя сестра равна одной доли от общего количества женщин такого роста, и даже меньше. Кроме роста нет ничего общего. Это может быть абсолютно любая женщина.

— Но вы не в состоянии обеспечить её алиби.

— А от меня-то что нужно? Я давно её уже не видела. И зачем вообще ты ко мне явился? Шёл бы к начальству с докладом, вертя мысленно дырку для ордена. Ты ведь уверен, кто убийца.

— И что я спрашивается доложу? Убийца ненаследная принцесса из империи, расположенной в параллельном мире? Да меня тут же в дурдом увезут.

— В любом случае, о сестре я сообщать ничего не намерена. И считаю разговор оконченным.

— А если я скажу, что вовсе не заинтересован в её поимке.

— А если я не поверю, во всю эту историю про стрелка?

— Ваше право. Но я уверен что это она. Такой высококлассный стрелок не мог взяться ниоткуда. Я её там видел несколько раз на стрельбище безопасности. Я знаю, как она стреляет. На стрелка ничего нет, кроме гильз и фотографий. На автомате нет отпечатков пальцев, а даже если бы и были, они бы нам ничего не дали.

— Какой марки автомат?

— ПП-945. Укороченный вариант.

Виду никто не подал. А марка сказала многое. Трёх таких автоматов и не досчитались в оружейке. Правда, там ещё много чего не досчитались.

А капитан продолжил.

— Могу добавить, что проверяется причастность данного стрелка ещё к нескольким убийствам, в том числе совершенным с чрезвычайной жестокостью. К примеру, поджег дачи весьма известного бизнесмена. Погиб он сам, жена, двое малолетних детей и четыре человека прислуги. Один из них выбрался из горящего дома. И был зарезан. А накануне местные жители видели в поселке женщину очень интересовавшуюся этим домом и его обитателями. Описание внешности не слишком соответствует. Но кое-кто вспомнил довольно характерную черту женщины — шрамы от ожогов на руках.

Стрелок охотится за людьми так сказать определенного круга — более чем хорошо обеспеченными. Кем-то вроде вас. Не боитесь, что окажитесь следующей жертвой?

Софи смерила капитана фирменным взглядом, за которой её и прозвали Ледяной принцессой, и сказала:

— Если ты ещё не все обо мне позабыл, то должен помнить мой образ жизни и отношение к опасностям. Не Катти Сарк боятся обкуренной гопоты или высокооплачиваемого киллера.

— Или стрелка с ПП-945.

— Не боюсь и его. Я прекрасно могу за себя постоять.

— По-моему, вы хотите её смерти. Кем бы этот снайпер не был, в последнее время он напрочь утратил осторожность. Раньше подкарауливал в подъездах и глухих местах. А сейчас прёт напролом. Последнее нападение видела толпа народу. Она ранена. Насколько серьёзно — не знаю. Она потеряла автомат. И уже после застрелила двоих охранников. Пистолет тоже грэдский. Охранники, кстати, бывшие сотрудники ФСБ.

Сейчас она залегла на дно. Но, поправившись, снова возьмётся за старое. Её убьют рано или поздно. А я не хочу её смерти, верите вы мне или нет. Пусть она уже фактически превратилась в маньяка. Её надо просто остановить. Иначе она погибнет. И погибнут ещё многие. Хватит смертей. Я знаю её судьбу, но это наш мир, и никто не давал ей даже морального права сеять тут смерть.

Софи несколько секунд размышляет и медленно произносит.

— До сегодняшнего дня я считала, что оттуда только мы… Теперь появляешься ты. Где гарантия, что нет ещё нескольких, один из которых и есть стрелок. Или же это местный, добравшийся до тайника с оружием.

— Гарантий разумеется нет. Вероятность высокая, что это она. Ищу её ведь не только я.

Между прочим, лучше всё-таки дать какой-то ответ. Я уверен — вы не можете просто взять и отправится домой. Давно вы здесь. Возможно, не по своей воле. Я просто помочь хочу. И вам, и ей. И невинным жертвам, которые ещё появятся.

Они вернулись. Сашка ещё не спит. Сидит с книгой, как обычно. Молчаливо переглянулись, и решили, что о похождениях подруженьки ей знать не обязательно. Теперь предстоит решать, что делать дальше.

— Итак, что мы имеем, — начала Софи, — первое — субъекта оттуда, мента здесь, утверждающего, что Марина занялась индивидуальным террором. Второе — саму Марину, неизвестно чем занимающуюся, и выходящую на контакт с нами исключительно по своему собственному желанию. Третье — основательно подчищенный кем-то зеленоглазым арсенал. Четвёртое — выпотрошенный сейф.

— Не перегибай палку, — проворчал Дмитрий, — нас шесть человек. Ровно одна шестая часть денег из сейфа и пропала. Она только взяла свое.

— Пусть так. Но в арсенале опустел кто-то основательно порылся. Причем, я абсолютно уверена — самое пристальное внимание уделялось тем помещениям, куда я не не заглядывала.

Но на повестке дня другой вопрос: можно ли этому типу верить? Какие мотивы он преследует? Лично я ему верю ему ничуть не больше, чем любому другому сотруднику этих самых органов. То есть гораздо меньше, чем нашим аппендиксам. Я уже давно не верю в людское благородство. Не исключено, что он просто карьерист, желающий через нас выйти на Марину, а там — по обстановке, либо арестовать её, либо начать шантажировать нас.

— Пусть лучше её попробует шантажировать, — предложил Сергей.

Все невесело рассмеялись. Камикадзе по сравнению с человеком, пытающимся шантажировать Марину был бы образцом осторожности. С тормозами у неё всегда хватало проблем, а с тех пор как поправилась, они и вовсе отключились.

Олег медленно проговорил.

— Насчёт стрелка, и всё прочее, мне кажется, он не врёт. На фотографиях Марина.

— Мне про это можешь не говорить, — Софи начинает злиться. — Вопрос только, зачем ей самой вся эта стрельба понадобилась.

— Мир болен. А она решила стать антибиотиком, — негромко сказал Дмитрий.

— Верно, пожалуй, — согласилась Софи. — По определению. А по сути такое кровопускание никому и ничему не поможет.

— С этим субъектом, или без него, а Марину надо найти. — сказал Сергей, — В первую очередь ради неё же самой.

Заговорил Олег.

— Вопрос только в том, как это сделать. Городского номера мы не знаем. Трубок у неё пять или шесть, и она их блокирует.

— Зачем ей столько? — не понял Олег.

— Затем, что она плохо дружит с техникой не имеющей ружейной смазки и бензина, — с непонятным раздражением ответил Дмитрий. — Имея столько фальшивых баксов, можно не парится с сим-картами.

— Сигнал можно засечь… Думаю, она сознательно перестала выходить с нами на связь, сменив телефон и все номера… Она не настолько безграмотна в электронике, как некоторым хочется думать… Она очень много расспрашивала меня о местных достижениях в области связи.

Олег щёлкнул пальцами.

— Стоп. У неё же куча денег.

— Неиссякаемая куча. Считай, пресловутая машинка по печатанью баксов, евро, рублей и тугриков по выбору, — с кривой усмешкой прокомментировала Софи.

— На них она наверняка купила квартиру, и скорее всего, не одну. Именно купила, снимать она не станет. Надо же ей где-то отлёживаться и держать арсенал. Искать надо среди покупателей квартир и домов в последние месяцы.

— Это несколько тысяч, а может и десятков тысяч человек. Как же ты будешь искать? К тому же у неё наверняка хватит ума делать покупки через подставных лиц. И ведь она уволокла полный комплект оборудования для изготовления фальшивых документов.

— Второй комплект нам оставила, — заметил Дмитрий.

— Я сомневаюсь, что их всего два было, — с непонятной интонацией говорит Софи, выразительно глянув на Олега.

— Между прочим, остаётся ещё этот… деятель.

— А нам он очень интересен. Только с другой точки зрения. Каким образом его сюда занесло? Вот что нам надо выяснить в первую очередь. Не спорю, я здесь неплохо устроилась. Я известна, богата… Но не мой это мир. Не мой и всё тут. Неуютно мне здесь.

— И мне, — сказал Дмитрий, — хотя мой отец и отсюда родом. Но я чувствую себя всё-таки грэдом, великолепно знающим русский, а ни в коей мере не наоборот. Ну может, я и ощущаю себя русским, но в очень небольшой степени.

— Оставим национальный вопрос в покое. Поговорим о ней и о нас. До недавнего времени я в глубине души была согласна с ней, что нас, в первую очередь конечно её, сюда попросту выкинули. И назад мы не вернёмся уже никогда. Она видимо, потому и начала свой крестовый поход, что решила: для того мира ей незачем себя беречь. Бой, возможно бессмысленный, надо давать здесь. Нас ведь, выражаясь испорченным русским, попросту кинули как лохов.

Но теперь я ни в чём не уверена.

— Мы забыли ещё про одну сторону, — сказал Сергей.

— Какую?

— Братва и так сказать, службы безопасности тех, кого она перестреляла. Он дал нам список. Пяток имён там весьма громкие. Им ведь тоже небезынтересно разыскать её и по душам побеседовать. Ладно, многие пока думают на конкурентов. Но ведь так долго продолжаться не может.

— Живой её взять сложно.

— Это лотерея. Она всего лишь человек из плоти и крови.

— Короче, искать её должны мы. Ибо только у нас есть шанс остановить её, не нанеся при этом никакого вреда. Что ментам, что бандитам, придётся убивать… Хотя бы из соображений самозащиты. Или же мы её вовсе не знаем.

Софи ухмыльнулась как сестра, и сказала:

— Кстати, если она позвонит, на это её легко можно будет поймать.

— На что на это — не понял Олег.

— На возможность вернуться, вот на что. Узнает — объявится непременно. Если поверит, конечно.

— Ага, а тут этот с ротой спецназа. И нас всех в одно место. Как террористов. Персонально тебя — за пистолетик с отравленными пулями. Просто мечта киллера!

— Какой ты добрый, дорогой!

— Какой уж есть, дорогая! — раздраженно ответил Сергей

— А если серьёзно, ты уверен, что он будет за нами следить?

— Почем я знаю? Он одиночка или как? Одному ему за нами естественно, не уследить. А если он не один, то хвост или что-либо подобное, по крайней мере мы трое, вполне заметим.

— Опять же многое упирается в этого субъекта. Может, кто из твоих его попасёт?

— Неглупый вариант, если он одиночка, да и в другом варианте не глупый.

— Пожалуй, на этом пока стоит остановиться. Кто им займётся — решайте между собой. Второй пусть охраняет Сашку. А я в охране не нуждаюсь.

— Это ты так думаешь, — сказал Сергей.

Впрочем, следить за капитаном поручили как раз Сергею. А Олег одним своим видом мог отпугнуть любого, пытающегося приблизиться к Софи.

Однако, она и сама могла пустить в ход как свои способности, так и свои знакомства. Ни в том, ни в другом недостатка не было.

Подробности служебной карьеры капитана как раз она и узнала, посетив одного знакомого генерала МВД в своём лучшем наряде, с самой обворожительной улыбкой, и весьма туго набитым конвертом в сумочке.

В результате ей удалось засунуть симпатичный носик в личные дела сотрудников. Нашла там не слишком много интересного, но то что нашла, всё перефотографировала. Аппарат вмонтирован в браслет, но с таким же успехом могла бы пользоваться и стандартным.

Олег тоже приступил к поискам. Раньше у него была масса свободного времени, которое он использовал довольно оригинально: заводил знакомства в криминальных кругах. С его опытом оперативной работы это не составляло особого труда. И вскоре в определённой сфере его стали считать своим. С кем-то в доле он даже завёл какой-то относительно легальный бизнес. Завел и собственных братков, из бывших военных, попутно выполнявших и функции охранников. Да и фирму охранную заимел. В общем, жил и давал жить другим. А вид охранников у кого угодно мог отбить желание задавать вопросы о характере его бизнеса.

Попутно он развлекался довольно специфическим образом: умудрился стравить две крупные преступные группировки, а потом с хохотом подсчитывал, сколько их членов погибло при разборках.

Рисковал он, раскручивая это дело? Безусловно. Зачем ему это было надо? Ну не любил он бандитов и всё тут. А заодно и считал, что в его монастыре устав был лучше, что бы там в поговорке не говорили.

Теперь он являлся к своим знакомым, показывал фотографию Марины и говорил примерно следующее:

— Слышь, братан, тут баба одна, вот эта, меня очень сильно обидела. Деньги мои взяла. Много. Если ты что узнаешь — скажи мне. Я с ней потолковать хочу. Сам её брать не пробуй и бойцам отсоветуй. Она того… С башкой не в порядке. Отмороженная баба. Проблемы быть могут. Если что — я в долгу не останусь. Ты меня знаешь.

Выслеживает же она где-то братков. Быть того не может, что бы её никто не видал. Впрочем, она может быть незаметной, когда хочет.

И какую-то информацию о Марине первым сообщили именно Олегу. Правда информация была из разряда тушите свет.

Один из знакомых Олега владеет, кроме всего прочего, крупным и известным рестораном на Невском. Директор этого заведения и рассказал ему об одном странном посетителе, визит которого надолго остался у всех в памяти.

Знакомый предложил заехать к директору и показать фотографии. Марину узнали сразу. Описание внешности соответствовало полностью. Запомнили даже зелёные глаза и шрамы на руках.

Рассказ о посещении ресторана был следующим: раньше её никто не видел. А она заявилась к директору, и любезно поинтересовалась, сколько стоит снять заведение на вечер и ночь. Сумму назвали, и осведомились, сколько ожидается гостей. Ответ был, что только один. Возражения она пресекла, накинув на оговорённую сумму 50 %. Больше вопросов не задавали. Платила наличными. Директору баксы показались подозрительными, их проверили, но деньги оказались настоящими. «Отпечатанными на фабрике государственных бумаг в столице " — подумал про себя Олег. Почти все их деньги происходили оттуда. Кое-что они могли изготовлять и сами, аппаратура имелась, но этим не злоупотребляли.

Блюд готовили как на полный зал. Заодно она заказала несколько огромных тортов с довольно специфическими рисунками. Шоу-программу тоже оплатила полностью.

В условленный вечер прибыла минута в минуту. Машина — десятиметровый белый лимузин.

На мероприятии не было ничего необычного. Если не считать пустого зала и официантов, заменявших нетронутые блюда.

Правда, одно блюдо запомнилось всем поварам: жаркое из кошки с гарниром из консервированных ананасов. И потребовала, чтобы готовил это шеф-повар. И заявила ещё, чтобы не вздумали заменить киску кроликом. Мол, по качеству кошачьего мяса она крупный специалист. М-да, нескольким окрестным муркам не повезло крепко.

Виновница «торжества» всё время молчала. Почти ничего не ела, но очень много пила. Однако, на ногах стояла крепко. Экстравагантное жаркое съела все, запила неразведенным спиртом и очень благодарила шеф-повара. Размеры благодарности были таковы что все сказанные мысленно в адрес заказчицы матюги шеф взял обратно. В принципе, за такие деньги он готов был жарить кошек хоть каждый день.

К сожалению, больше подобных заказов не последовало.

Ещё кое-какие сведения о Марине выплыли с совершенно неожиданной стороны: один из знакомых Софи художников вспомнил, несколько месяцев назад Марина появлялась у него и заказала несколько картин с довольно-то специфическими (если не знать характера Марины) сюжетами: рушащиеся башни-близнецы с надписью под ними на иврите «аллах велик». Изображение общественного туалета с надписью на стене «Мемориальный сортир. В нём замочили террористов». Портрет мочителя. Вид через снайперский прицел. Что-то отдалённо напоминающее лунный кратер с надписью по ободу «Здесь стоял когда-то Вашингтон». Карта северной Америки, на которой присутствует только одна страна, да лозунг по-испански «Да здравствует Мексика до Ледовитого океана!». Да ещё картина по мотивам небезызвестного советского плаката «Дошли!» Только солдат стоит вовсе не у Рейхстага, а у какого-то здания белого цвета, на стене которого, кроме прочих, присутствует надпись «Здесь была Марина» и дата — 9 мая 2010 года.

Вот оптимистка!

Заплатила она раз в пять больше, чем рассчитывал художник. Деньги не кончились до сих пор, так что цвет лица творца наводил на определенные мысли. Пару стобаксовых купюр он показал. К некоторому удивлению Софи, никакого отношения к фабрике ценных бумаг в грэдской столице они не имели. Попросила известить её, если сестренка ещё объявится за подобным заказом. Конечно, он был согласен.

Только в двух вещах была уверена Софи: не родился ещё мужчина, способный отказать её просьбе, и никогда больше этот художник не увидит Марину.

Дома Леди-скандал поинтересовалась у Олега:

— Ты часом не знаешь, в последнее время не было крупных нераскрытых ограблений? А то мне кажется, кому-то не дают спать лавры не только Леона, который киллер, но ещё и Робина, который Гуд, что с тогдашнего английского, кстати, переводится как «жестокий».

— Чем больше общаешься с вашей сестрой, тем больше всего интересного узнаешь.

Про грабежи он ничего не слышал. А вот ещё трое покойничков всплыло. В самом прямом смысле слова.

— Как успехи в ловле нашего крестоносца?

— Близки к нулю. Она словно сквозь землю провалилась.

— Ты уверен, что кто-то из… заинтересованных лиц не добрался до неё?

— В чём сейчас можно быть уверенным? Её не слышно уже второй месяц. Для неё это не характерно. Предполагать можно всё, что угодно, начиная от ранения и заканчивая подготовкой чего-то грандиозного.

— Не хотелось бы этого…

— Мне тоже. Менты до неё не добрались. Это факт. Тел, похожих на неё пока не найдено. Сам знаешь кто это проверяет лично.

— Ему можно верить?

— В данном вопросе да.

— Не все тела находят…

— Пошёл ты со своим оптимизмом!

— Видел этого. Помнишь историю с поджогом? Так это не она, хотя ещё три трупа на её счету прибавилось. Дачу подожгли так сказать во устрашение. Хотели припугнуть партнеров хозяина. Прямо скажем, получилось. Припугнули настолько крепко, что те рванули и к ментам, и в ФСБ, и кажется ещё в Интерпол одновременно. Вышли на организатора поджога. А исполнителей найти не могли. Думали, что он их и убрал, ибо больно таинственно они пропали в ночь пожара. Но потом нашли их.

Марина тоже следила за домом. Пожарных, судя по всему, она и вызвала. А исполнителей поджога… Их было трое. Она застрелила всех. Села на их джип. Загнала далеко в лес и подожгла. В телах нашли характерные пульки.

— Я и не сомневался, что не она убивала детей. — сказал Дмитрий

Софи нервно затянулась сигаретой и желчно выцедила сквозь зубы.

— А для нас это по поговорке: что в лоб, что по лбу. Что восемь трупов, что три, что восемь плюс три, то есть одиннадцать. А ты, Димочка, не волнуйся: детские трупики Made in Марина ещё непременно будут. Да и есть уже наверное. Их высочество в прескверном настроении, да с ТТ в кармане. А уж как она кастеты любит, я лично наблюдала. Мало ли кто какому бомжонку или цыганенку черепушку проломил. Менты и искать не будут. Отбросы друг друга за бутылку убьют. А Маринкино определение отброса шире некуда. И обитатель виллы на лазурном берегу, и алкаш из соседнего подвала одним словом называются.

— Почему ты считаешь её таким чудовищем? — спросила Сашка. — Она же вовсе не такова.

— Чем я её считаю — так то дело двадцать пятое. Не я считаю, она является. Уловила разницу?

К нему подходит хозяин заведения. Рядом с ним — какой-то прилизанный тип в костюме от кутюр. Олега тут давно знают. Этого типа похоже, тоже. Хозяин здоровается с ним и говорит.

— Этот господин хочет побеседовать с вами по конфедециальному вопросу. Не могли вы пройти в отдельный кабинет.

А почему бы и нет? Кому надо, знают, где он. А типчик-то это известный. И в СМИ мелькает, и в политику лезет. Тоже мне, порождение реформ, сынок какого-нибудь проворовавшегося изменника из ЦК.

Прилизанный заговорил только когда они сели за стол.

— Я слышал, вы ищите одного человека.

— Слухами земля полнится.

— Возможно, у нас есть общий интерес. Ибо я тоже ищу человека. Возможно, того же самого, что и вы.

— Все кого-то ищут. Но у того, кого ищу я не может быть знакомых, подобных вам.

— Я и не сказал, что с ней знаком.

Уже интереснее. Это что, начальник службы безопасности одного из тех, кого она прихлопнула? Или какой-то авантюрист, остро чующий запах больших денег, исходящих от него. Все ведь знают, что он ищет женщину и не поскупится за достоверную информацию о ней. Но этот слишком крупная фигура для шарлатана. Хотя, предположение верно только в том случае, если перед ним и правда фигура, а не кукла.

— У тебя не знаю, какой в ней интерес. А у меня он такой. Я словно егерь в лесу. Егерь на участке которого завёлся… ну, допустим, тигр. Завёлся и давай кабанов с оленями лопать. А лесок-то того. Егеря в нём и поставили, чтобы кабанов с оленями от всяких браконьеров стерёг. С двумя или четырьмя ногами — без разницы. Но это всё-таки тигр. И мало их. И пусть я сильнее. Может быть. Но убью я тигра. И будут кабаны искать жёлуди, а олени щипать травку. А тигра не будет. А их и так мало. Настоящих. Хоть с двумя ногами, хоть с четырьмя… Это мой кусок леса. Я его защищаю.

Но ведь рядом есть другой. Почему бы не прогнать тигра туда. А что он там натворит, так это не мои проблемы будут. Я просто не хочу убивать этого тигра.

— Всё бы ничего. Но живут в лесу не кабаны с оленями. А не описанные в учебниках зоологии твари. Да и права тебе никто не давал, егерем быть.

— Но и тигру права никто убивать не давал. У меня интерес именно егеря. Выпроводить тигра. Куда угодно. В Москву, Нижний, Владивосток, Нью-Йорк. Лишь бы здесь его не было. Там пусть свои егеря его ищут, если найдутся такие…

А тебе только деньги нужны… Сколько? Хочешь я тебе их отдам, а ты отстань от неё. Я её сам найду. И скажу тоже, что говорю тебе.

— И она тебя, дурака, тут же пристрелит. И все секрьюрити тебя не спасут. Я то её знал. Она считает так: раз она в этом лесу, то должна сделать именно его таким, как ей кажется правильным. Именно этот, раз она здесь. В другом — пусть свои тигры заводятся. А в этом — она. И будет тут всё по её правилам. Она ведь не тигр. Она себя так не назовёт. Антибиотик она. Лекарство для больного общества. Её проще убить. Она не уйдёт.

— Лекарство, которое само себя прописало.

— Егерь, который сам себя назначил. Такой егерь зовётся браконьером.

— Вопрос в том, насколько болен организм, и болен ли он вообще.

— Организм болен. Это факт. Вопрос, насколько.

— Настолько, что не заслуживает подобного лекарства. Я примерно представляю её мораль. Могу понять, за что она убила многих…. Но охранников-то — только за то, что они выполняли свой долг.

— Отрабатывали свои деньги. А деньги были грязными.

— Ну, пусть так. Большие деньги другими и не бывают. Я догадываюсь, за что она хотела убить меня… Основания серьёзные. Но среди застреленных есть как минимум пятеро не имевших ни малейшего отношения ни к нам подобным, ни к политике. Несколько достаточно обеспеченных людей, которые ей просто не понравились… Это не охота, и не лечение язв общества. Это ничем не мотивированное убийство! Хотела сократить количество зла в мире. И увеличила его в разы. У них остались семьи, маленькие дети. Да и К. просто красивая пустышка. Я знал её — абсолютно безвредное и глупое существо. Просто приложение к обеспеченному субъекту.

Это знаешь ли покруче номеров большевиков. По крайней мере, настоящих… Те хоть как-то разбирались, а не записывали всех кто в очках в контру. Она похуже — всяк кто на «мерине» — мишень. Ещё лучше вместе с «мерином» да из гранатомёта. Она ведь меня сжечь в машине хотела… Как её когда-то.

— Тебя-то за дело. А она в танке горела.

— Не спорю. Но когда тебя бьют, ты имеешь полное право защищаться. А ты можешь говорить, что хочешь. Но надо тебе в принципе тоже, что и мне — остановить её. И желательно не пулей. Другим можешь вкручивать всё что угодно про украденные деньги. Но не мне. Ты гоняешься именно за ней. А не за деньгами. Только за ней. И знаешь ты её гораздо лучше, чем говоришь.

— И что теперь? За мной гоняться будешь?

— А зачем? Может, договор заключим?

— Интересно, какой?

— Ты её найдёшь- известишь меня. Только известишь. Я найду — тебе позвоню. Я ведь совершенно не хочу её убивать.

— Я тоже.

Неожиданно позвонил художник. Немного рассеянный и непрактичный, как и почти все творческие личности, он только теперь вспомнил номер «Газели» на которой к нему приезжала за заказом Марина.

Олег довольно быстро пробил машину по базе, и на следующий день Софи и Олег заявились в фирму- перевозчик пообщаться с водителем. Отказать подобной парочке весьма и весьма сложно — там где не хватит природного обаяния Софи, помогут весомые аргументы Олега. У водителя оказалась прекрасная память, и он вспомнил, куда отвозил картины.

На звонок в дверь никто не отозвался.

Замки на металлической двери были высококачественными, но медвежатник из Олега далеко не последний. Беглый осмотр помещения не выявил картин, но однозначно указал на принадлежность квартиры Марине.

Обстановка отсутствовала почти полностью. Имелась микроволновка, матрас, десятка три банок консервов и сейф. Олег и его вскрыл без труда. Внутри — ПП-945 с патронами, пистолет и несколько гранат. Считай, визитная карточка.

Капитана в известность ставить не стали, но засаду из братков Олега, знакомых с Мариной поставили. Результат не замедлил себя ждать. Через три дня в положенный срок они на связь не вышли.

В квартиру зашли с осторожностью. Все трое оказались связанными. Содержимое сейфа, а так же их оружие пропало. В кармане одного оказалась записка, написанная очень знакомым почерком.

«Олег, тормоз, тоньше работать надо. Совсем квалификацию растерял».

В чувство троицу привести удалось с немалым трудом. Оказалось, что банально позвонили в дверь. Так как глазок отсутствовал, бывший омоновец открыл безбоязненно. За дверью, по словам не обремененного интеллектом шкафа обнаружился молодой парень из разряда лох ушастый. А на лестнице кто-то кокнул все лампочки. Парень нес какую-то чушь, а омоновец слишком поздно разглядел, что в темноте прячется ещё кто-то.

Марина выстрелила в шею ампулой со снотворным, вбежала в квартиру, и столь же быстро нейтрализовала двух других. Один, правда сумел-таки её рассмотреть. Последние сомнения после рассказа пропали — она. Да ещё и с сообщником. Возможно, не одним. Совсем не весело.

Проштрафившихся охранников Олег отправил оттачивать утраченные навыки.

Срочно обратились в агентство, продавшую квартиру. Оказалось, офис на днях ограбили. Неизвестный украл все бумаги, какие смог найти, взломал все сейфы, но почему-то не тронул дорогой оргтехники. Тандем Софи и Олег и здесь смогли добиться желаемого. Оказалось, что жительница Владивостока Галина Козлова приобрела на свое имя пять квартир в разных районах города. Правда, Галину описывали как довольно высокую голубоглазую шатенку. Но многим запомнилось, что она никогда не снимала перчаток. И расплачивалась наличными.

Олег сказал, что следить за четырьмя квартирами у него не хватит людей, к тому же он предположил, что Марина не только с этой фирмой сотрудничала.

— Тогда обратимся к капитану, — предложила Софи, — и пусть он нам поставляет сведения об ограблениях риэлтерских фирм. Сестренка будет заметать следы, уничтожая подписанные ей договора. К счастью для нас, она почти полная безграмотность в компьютерах, и похоже, элементарно не знает, что основная масса документов хранится именно там. Думаю, она ограбит ещё три или четыре фирмы. А мы узнаем обо всех её лежбищах. Так что, сестрица Галенька, держись!

Только вот Олег заявил, что втравливать своих людей в Еггтовскую свару он больше не даст. Марина, по его мнению полностью шизанулась, и в следующий раз стрелять будет не ампулами. Да и эти были с лошадиными дозами, и не столь крепких мужчин отправили бы на тот свет. Так что его люди будут отныне принимать участие только в слежке и сборе информации, а силовые акции… Нет, сам-то он участвовать будет, но у него работают люди, а не пушечное мясо. Здесь никто не приносил присяги императору.

Раздраженная Софи заявила, что ещё пара выходок Марины, и она сама при встрече будет стрелять на поражение. Не по конечностям.

— Я тоже. — сказал Дмитрий, посмотрев на Софи. Во взгляде — смерть. И чуть не был пристрелен Сергеем.

Сашка же о сваре так и не узнала.

За следующие пять дней были ограблены три риэлтерские фирмы. Подозрительных клиенток обнаружилось семь, а квартир под тридцать.

— Ты её такой благородной считаешь! Вот, мол, не хотела мучаться, и решила сама уйти! Ха-ха! Да эта рационалистка чёртова даже здесь варианты просчитывала!

— Я не понимаю.

— Не понимаешь… У неё в столе лежал пистолет с разрывными патронами. Есть и пули с ядом. А стрелялась она из обычного. Эти пули убили бы, и никто бы не спас. Решила оставить для себя последний шанс!

— Софи. По-моему, тебя не долечили.

— Умеешь, оказывается, быть жестокой.

— Я в спину не бью.

— Она в Коломягах.

— С чего ты взял?

— Там видели этого лоха ушастого. И честное слово, он крупно рисковал, ибо омоновец этот страстно хотел набить ему морду.

— Может, он там просто живет?

— Прописан он в другом месте. И в жизни не заработает на такой дом. Оттуда никто не выходит, но он регулярно таскает туда продукты, и иногда остается ночевать.

— А кому это все принадлежит?

— Некой Марии Шульц, лицу с двойным гражданством, вдове гражданина Германии.

— По-моему, нам просто необходимо повидаться с этой Марией.

— И как ты это собираешься сделать? Следящей аппаратуры вокруг дома просто перебор. Я за такое не возьмусь. Ибо подозреваю, там у неё ставка.

Часть 2

Глава 1

От последствий перехода, по неизвестной причине чуть не вышедшего из-под контроля и ни стоившего всем шестерым жизни, Марина оправилась позже всех. И то выглядела так, что император именным указом отправил выписанного из госпиталя генерал-майора в отпуск на три месяца. Бестия, а заодно Софи и все остальные вполне с этим мнением согласились.

Марина- нет. Откровенно хорохорится. Требует себе в нагрузку к генеральскому мундиру либо дивизию, либо должность в безопасности. Бестия из соображений наглядной агитации подвела её к зеркалу и поинтересовалась: «Кто из нас выглядит старше?» Вопрос очень спорный. Хотя чёрные волосы Кэрдин наводят на мысль о краске, они настоящие. А у Марины просматривается порядком седины. Лицо очень сильно осунулось. Да под глазами огромные синяки. Пришлось признаться самой себе — хуже она выглядела только когда «гостила» у Тима.

К тому же, ребёнку снова нужно привыкнуть к матери.

Все эти годы Марина младшая находилась у Бестии. Сама она по понятным причинам виделась с ней нечасто. Из соображений безопасности Марина живёт в одном из имений Кэрдин в окрестностях столицы. Летний дворец Бестии вовсе не нужен. Несколько лет назад даже продать хотела. Император из соображений престижа намекнул на желательность отказа от сделки. Ягры имения распродают! Куда мир катиться! Что же, Бестия в какой-то степени оставалась феодалом, а следовательно не могла отказать просьбе монарха. К тому же, император муж Еггта, а Ягры всё-таки их вассалы. Были.

Тем более просьба подкреплена некоторой суммой «на содержание памятника культуры».

В этом «памятнике» и поселили Марину. Как ту, так и другую. Тем более Старшей жить и негде — городская квартира оказалась разбомбленной. В числящихся за ней дворцах из принципа носа не покажет. Могла бы потребовать и другую квартиру, но Кэрдин попросила пожить у неё.

А на просьбы Бестии лучше не отказывать.

Совершенно неожиданно удалось наладить неплохие отношения с Мариной Младшей. Та оказывается прекрасно знает, что у неё есть мама, которая недавно вернулась с войны. Оказывается, материнский инстинкт ещё не до конца утрачен. Марина очень симпатичный и смышлёный ребёнок. И не любить её просто невозможно.

Она не лишена и общества сверстников. Весь персонал по приказу Кэрдин подобран из семейных пар, имеющих детей возраста Марины. Так что играть есть с кем.

Только через несколько дней отдыха Марина Старшая узнала о наличии на своем счету довольно неплохих денег — написанный ядом, а не чернилами роман оказывается довольно популярен. Выдержал десятка два изданий и приносит стабильный доход. Всё бы ничего, но писательская карьера никогда не прельщала. Да и произведением в основном хотелось плюнуть в рожу всем и вся. Получилось. Общество, оказывается, обожает, когда в рожу плюют. Вроде как свежо и ново.

Скандальных авторов до известно какого места и много больше. Но даже на их фоне Марина выделяется. Главным образом из-за того, что славы скандальной никогда не искала, а просто выплеснула на бумагу боль за происходившее.

О популярности и не думала вовсе. А в прессе, оказывается, до сих пор идёт дискуссия на тему установления личности М. С… Подозреваются светила литературы, а так же скандальные молодые авторы. Есть мнение и о коллективном творчестве нескольких литераторов. То есть, нет никакой М. С…

Марина не удержалась от соблазна посетить один из крупных книжных магазинов. Полистала роман. Обсудила с покупателями и продавцами достоинства. Оценки — от восторженных до чуть ли не мата. Прослушала с интересом весьма страстную речь одного восторженного поклонника, который довольно аргументировано доказывал, что роман- это последняя и лучшая вещь Н. - довольно популярного писателя модного направления умершего перед войной от алкоголизма и венерических заболеваний. Из соображений чёрного юмора даже поддакнула. И привела несколько аргументов, работающих на эту версию. Даже купила подарочное издание самой себя, расплатившись деньгами из гонорара как раз от этого издательства.

Заглянула в Военный музей, ознакомиться с официальным мифотворчеством о только что отгремевшей войне. Напротив входа в новый зал — застекленная витрина. В ней — разрубленный кэртерский меч. Чем-то смутно знакомый. Пригляделась. Клинок драгоценной булатной стали и простая рукоять. Здорово, давно не виделись. Вот уж не думала, что кто-то разрубленную железку подберет, и в музей притащит. А ту ещё и пояснительный текст присутствует, где много всего интересного про героизм генерала М. Херктерент написано, за исключение того, что на самом деле было. Бой-то оказывается был днем. А генерал Херктерент лично взяла в плен генерала чужаков. М-да, вон на стене и картина пленения присутствует. Вся в героических тонах выдержанная, всё бы ничего, только художник ни тяжелого танка, ни танкистов вблизи, ни генерала М. Херктерент никогда не видел, и допустил некоторые вольности. К примеру, генерал оказался не того пола. У танка — две гусеницы вместо четырех. Общее состояние машины наводит на мысли о увеличенной в эннадцать раз детской игрушке. Интересно, автор хоть один парад видел? Танкисты, судя по пропорциям, все ребята двухметровые, такое бывает иногда, но Марина в своей дивизии что-то таких богатырей не помнила. Ни на одном нет фирменной танкистской куртки. Это уже хуже. Да и комбинезоны такого покроя вроде бы на торпедных катерах носят, а не на танках.

— Вот уж не думал, что вам припишут ещё и мое пленение.

Марина резко оборачивается.

Перед ней самый натуральный чужак, почему-то в грэдской форме генерал-лейтенанта медицинской службы. Длинноушество и маникюр прилагаются.

Сощурив левый глаз, Марина пристально осматривает пришельца сверху донизу и сообщает.

— С утра не пила. Вроде не знакомы. Сама военнослужащий, и могу привлечь за неуставные отношения.

— Я прекрасно знаю, кто вы Ваше Высочество.

— И? Мы не знакомы.

Он улыбнулся. Улыбочка такая лет эдак надцать назад Марине пожалуй понравилась бы. Но не сейчас.

— Я знаю вас гораздо лучше, чем вы можете предположить. Сейчас профессиональный интерес мной движет так сказать. Без ложной скромности скажу — горжусь результатами своего труда!

Левый глаз закрылся окончательно. Градус наклона шеи приблизился к девяноста. Марина оказывается признаться самой себе, что ничего не понимает.

— Значит вы ничего не помните о обстоятельствах вашего ранения?

Неизвестно зачем, Марина ответила:

— С взрыва моста — в голове одна каша. До сих пор не уверена, что было, а что от наркоза померещилось. Ваша братия в этом бреде присутствует. Хотя в плен меня вроде не заносило.

— Медики Военно-медицинской академии отказались от вас. Признаю — обоснованно. При нынешнем уровне развития медицины вы были обречены. Да и моих знаний и опыта хватило с огромным трудом. Ожоги были далеко не самым страшным… За время операции вы трижды были в состоянии клинической смерти. Второй раз… Около шести минут. Ваша жажда жизни потрясает. Но и операция во все учебники хирургии попала.

— Спасибо. Просто по человечески. Вот значит благодаря кому в очередной раз разминулась со мной смерть. Одного только понять не могу- почему на вас этот мундир. Я ведь даже имении вашего не знаю.

Снова загадочная полуулыбка.

— Оно малопроизносимо. Я вполне уже привык, что меня называют генерал Кэрт.

— Кэрт… Это имя или фамилия?

— Считайте, как вам больше нравится. Скорее, теперь это все-таки имя. Ибо я точно лишен принадлежности к клану.

— Ещё раз спасибо Кэрт. Только объясните одну вещь — видела я недавно один акт о состоянии моего не очень драгоценного здоровья. Вроде все верно, за исключением одного — откуда там взялась фраза о фатальном повреждении мозга, полной утрате умственных способностей, моем переводе в состояние кактуса и прочих милых вещах.

Он покачал головой.

— Ничего подобного я в акте не писал.

Марина поверила. Сразу. Равно как и понял, в чьей канцелярии сочинен акт, и какая печальная судьба постигла оригинал. Кое-что в нашей стране не изменится никогда. К сожалению.

Если и надеялась Кэрдин подольше держать Марину вдали от каких-либо дел, то надеждам не суждено было сбыться. Марина перерыла подшивки основных газет за последние три года, а так же все стенограммы заседаний Совета обороны и доклады безопасности об обстановке в стране. Отказать ей как члену императорского дома даже Бестия не может.

Марина всё прочла очень быстро. Чуть ли не в два раза больше времени материлась на всех известных ей языках. Поводов предостаточно.

Живет Сашка в одном из «маленьких» гостевых домов во владении императора в окрестностях столицы. Тихо, тепло, прислуга вышколенная… Быстро же у тебя, поборница социальной справедливости, привычки клинической барыни развились!

Клеткой золотой не назовешь это место, а жить все одно противно. Даже мысли приходят — не зря ли сбежала?

Марина почти не появляется, Софи — тем более. Съездить посмотреть на столицу половины мира как-то не хочется. Слуги похоже считают её незаконной дочерью императора, и втихаря посмеиваются над акцентом.

Делать нечего, только гулять по усыпанным желтой листвой аллеям огромного парка, любоваться местными псевдоантичными скульптурами, кормить толстеньких золотых рыбок да цветных карпиков, сплывающихся на звук колокольчика, слушать журчание многочисленных фонтанов, да рыться в огромной императорской библиотеке.

Все основания для осеннего депресняка!

Седой дворецкий, похожий на отставного полковника говорит ей:

— Вам очень повезло, вы наверное, последняя кто сможет насладиться красотой и покоем этого места. На будущий год многого уже не будет. Последний год, когда парк закрыт. С весны следующего, снова здесь появится широкая публика, и даже чернь. Уже не будет прекрасного места для отдыха избранных. Его Величества снова распорядился открыть парк, и даже запретил брать входную плату. Люди устали от войны, и хотят отдохнуть. Но множество людей разрушат красоту этого места, созданного для немногих.

Сашка промолчала. Что бы ни говорила Марина, а моральные установки императора гораздо выше, чем многих настоящих и бывших владельцев дворцов в её родном мире. Да и сама Сашка не слишком-то жалует дворцы и парки для немногих. Только в чем-то прав и дворецкий.

Вассалитет, пышная титулатура, церемонии — осень увядание, признаки уходящего мира. Того мира, где когда-то не пустыми словами были честь и благородство.

Марина и Софи там много рассказывали Сашке о своем мире. Но только здесь, после нескольких недель, проведенных в дворцовой библиотеке, у неё сформировалось четкое представление об истории этого такого похожего, и одновременно, совершенно иного мира. И о славных предках Марины и Софи.

Не сразу рождаются могущественные империи любого мира.

Редко когда их созданию не предшествует жестокая борьба. Обе великих империи этого не были исключением из правила.

Мир… Четыре материка, да затянутый льдом полярный архипелаг на севере. Один материк начинался за полярным кругом и простирался за экватор одним из своих полуостровов. А по широте тянулся больше чем на 180 градусов. Он просто огромен. Остальные три материка не составляют и трёх четвертей от площади этого.

Много народов жило на этой земле. Возвышались и сходили в небытиё. Так было всегда. Из века в век. Создавались и исчезали государства. Сменялись народы.

В этом мире ещё недавно было пять материков. Пятый в то время и был весьма густонаселённым. Стояли там огромные города и крохотные селения. Из конца в конец пересекали материк великолепные дороги. Далеко, очень далеко от родных берегов хаживали длинные корабли с глазами на носу. Все народы на побережьях всех материков знали их керамику. Носили их украшения. Охотно покупали их картины и статуи. И оружие. Ибо очень хорошим было оно. Во всех портах моряки всех народов говорили между собой на их языке.

Но потом корабли стали приходить гораздо реже. А те, что приходили мало привозили товаров. Больше людей, бежавших от объявшую страну великой войны. Потом пришли вести, что боги прогневались на слишком гордых людей, и вскоре должна была земля исчезнуть в пучине вод. Что же, в той земле хватало огнедышащих гор.

К берегу великого материка двинулись корабли. Много их шло тогда, этих глазастых. Никогда раньше их не было столько. Было это около девятисот лет назад. За одним веслом на них случалось сидели смертные враги. Они если и не забыли о прежней вражде, то по крайней мере договорились забыть о ней пока под ними палуба.

Ибо действительно погибла их земля. В огне проснувшихся вулканов и от мощнейшего землетрясения. За считанные дни не стало её. Немало погибло при этом людей. Тех, кто не покинули свой дом. И тех, кто просто жили в городах на побережье, городах, которые слизнула чудовищная волна, поднявшаяся, когда затонул материк.

Немало погибло от этой волны тех, кто пришёл на глазастых кораблях. Но ещё больше их осталось на берегу. Стояли квадраты их лагерей. Ровно белели ряды палаток. Словно по линии проведены улицы в лагерях. Много, очень много было этих лагерей… Масса народу ютилась у частоколов этих лагерей. Ибо те, кто за стенами, были последней надеждой женщин, детей, стариков, да и просто тех, кто не мог держать в руках оружия.

Но не было уже дома у этих людей. Они пытались договориться. Они хотели пройти через земли прибрежных государств в огромные просторы степей. И взять их себе, ибо они считали, что земля кому-то принадлежит, если на ней стоят города и простираются пашни. А если их нет — то и земля ничья.

Но слишком много богатств со своей погибшей Родины привёз народ. Позарились на них правители почти всех прибрежных государств. Они считали себя очень сильными. И заломили за проход через свои земли слишком высокую цену… У вас столько нет? Как жаль. Тогда не пройдёте. Но мы добрые. Разницу можете покрыть рабами. Вон там у вас сколько женщин и детей… Правителей было много. Пришедших же из-за моря было очень много. У них на всех был один правитель.

Молодой император в золотых доспехах мило улыбался на переговорах. Говорил прекрасно поставленным голосом. Он был почти женственно красив. Казался изнеженным и слабым. Многие местные правители смеялись втихаря над его завитыми волосами и ухоженными ногтями. А какие дорогие перстни на изящных пальцах. Конченый народ, где такие правители. Не о чем с ними говорить. Взять с них можно не только золото, а вообще всё, что пожелаешь. Да и их самих, в качестве рабов, и особенно, рабынь.

Они просто не слишком внимательно смотрели на императора. Обратили внимания в его дорогом мече только на украшенную драгоценными камнями рукоять. Не глянули на клинок. А посмотреть — то стоило повнимательней. И подумать, насколько неженкой может быть человек легко орудующий ТАКИМ мечом. Да и золочёные доспехи ведь были очень тяжёлыми. Они забыли, что скача от одного властителя к другому, «изнеженный» император по трое суток не вылезал из седла. Они забыли, что он спокойно мог спать на голой земле, чего не умели уже многие из них.

Он привёл сюда лишившийся дома и расколотый страшной войной народ. Половина, если не больше командиров в армии ещё совсем недавно были его смертельными врагами. Они только на время согласились забыть о старых распрях. Ибо народу нужна новая земля, где можно жить.

Жадность прибрежных властителей застилала им разум. Уступки императора они принимали за слабость. Нежелание проливать кровь — за трусость. Но некоторые оказались жаднее прочих… Во время одной из ночных скачек императора догнал гонец. Один из властителей начал войну, сказал он, такой то лагерь осаждён, они режут всех, кто не успели укрыться за частоколом. Всех. Так сказал гонец.

Загоняя коней, неслась на выручку императорская гвардия. Только они и смогли привезти сюда своих лошадей. Всё-таки не хотелось пришедшим на кораблях оставаться совсем уж без кавалерии.

Император успел. Лагерь ещё держался. Пехота из соседнего лагеря просто не успела бы подойти на выручку, ибо здесь не было прекрасных дорог тех мест, где они раньше жили. Осаждавшие лагерь полегли все до единого. Гвардейцы не брали пленных. Ибо они хорошо видели, что сотворили с теми, кто не успел укрыться за стенами. А это в основном были женщины и дети.

Приплывшие на глазастых были терпеливым народом. Они довольно долго платили местным втридорога за хлеб, ибо мало у них было своего. Местные были жадные. Чем ближе была зима, тем больше они вздували цены. А властители, видимо считали, что за зиму порядком грэдов перемрёт, и весной оставшихся взять будет полегче. Себя-то, властители местные, считали непобедимыми воинами.

«Хотели войны- получайте» — только и сказал император. Вернее не так, ибо так сказал ИМПЕРАТОР. Народ помнил его имя. Но писали теперь только так: ИМПЕРАТОР. Все буквы большие. А если есть возможность, то и красными чернилами писали теперь ИМПЕРАТОР.

Отчаянно дерётся зверь, загнанный в угол. Нечего ему терять. И нечего было теперь терять этому народу.

Содрогнулась земля. В одну ночь исчезли лагеря. Развернулись боевые знамёна со змеями и драконами. Двинулись вперёд закованные в сталь колонны. Они шли не через земли. Они шли брать эти земли. Им нечего было терять. Им. Тем, кто сам себя называл коротким и чётким именем, похожем на боевой клич — Грэды!

Теперь жадным властителям оставалось только слать проклятья к небесам, неизвестно за какие грехи ниспославшую на них кару по имени Грэды. Иные даже пытались объявить их главу воплощением какого-то злого божества.

Словно машина шли по земле квадратики их пехоты. Чёрные перья, красные гребни, и серебристые рога торчали из-за башенных щитов. Часто бывший враг закрывал от стрелы своего врага. Что бы там грэды не поделили между собой, это осталось в прошлом. А теперь перед ними был просто враждебный мир. Грэды просто хотели жить.

Одно за другим исчезли прибрежные государства. А те, кто жили в них раньше — либо сливались с захватчиками. Либо… Это мир ведь очень жесток. Исчезали они.

Грэды шли, словно стальные. Ничто и никто не могло их остановить. Пусть погиб в бою ИМПЕРАТОР, и не осталось у него детей. Нет императора — выберем другого.

Со временем император стал символом. Пусть и не верили Грэды в богов. Но должно быть что-то, объединяющее всех. Символ. И только потом уже человек.

За полсотни лет грэды захватили огромную территорию, чуть ли не превосходящую по площади их прежнюю Родину (Кроме всего прочего, грэды умеют прекрасно считать). Ещё через несколько десятков лет человек с другого материка, впервые ступивший на эту землю, подумал бы, что грэды были здесь всегда. Всегда были эти дороги. Тянутся через овраги акведуки. Стоят огромные города. Прекрасные статуи на площадях этих городов. Огромные библиотеки. Каждый грэд умеет писать и читать.

Родилась новая империя.

Одного только нет в городах этой страны — храмов. Ибо больше не верят грэды в богов. И слишком привыкли в последнее время полагаться только на свои короткие мечи.

Грэдов много. Но империя довольно рыхлая. Наместники великого, особенно в приграничных провинциях правили фактически сами по себе. Так не могло продолжаться долго. Либо из каждого крупного наместничества рано или поздно образовалось бы своё государство, жители которого не обязательно и помнили бы о родстве с соседним.

Либо на троне Великого рано или поздно появился бы человек, снова решивший сколотить в одно целое начавшуюся расползаться империю. У которой уже и так начали объедать окраинные районы.

Народ породил такого человека.

Никто не знал родителей человека, но все знали ту, которая заменила ей мать — Рыжая Ведьма Кэрдин. Так её звали. Одна из дочерей тогдашнего великого, сама не возражавшая против занятия трона. В то время все соседи весьма воинственных грэдов жили спокойно, ибо всю свою энергию воинственные грэды тратили на борьбу друг с другом. А желающих лезть за собственной смертью через их пограничные укрепления, находилось немного.

А прошлый великий наделал слишком много внутриполитических ошибок. Немало было у него детей. Так что смута после смерти правителя стала неизбежной. Единокровные брат и сестра — Эрендорн и Кэрдин ополчились против малолетнего наследника, у которого тоже хватало сильных сторонников.

Эрендорн слыл не слишком хорошим полководцем, сестра же вовсе не бездарным. Наследника они вдвоём после кровопролитной войны благополучно спихнули. Прирезали втихаря. Только трон слишком тесное место, чтобы сидеть там вдвоём. Особенно двоим настолько несхожим людям. Хитер и изворотлив Эрендорн. Горяча и прямолинейна Кэрдин. Вскоре разразилась новая война. Слишком уж велики амбиции у Рыжей Ведьмы. У Эрендорна не меньше, только у Кэрдин на виду, а у Эрендорна — при нем…

Перед последним из величайших сражений той войны Кэрдин нашла брошенного новорожденного ребёнка. У Рыжей Ведьмы не могло быть своих детей. Этого ребёнка она объявила наследницей. Дав имя по половине своего, и в память о погибшей в начале войны любимой единокровной сестре — Дина. Короткое имя, похожее на боевой клич.

Рыжая Ведьма проиграла войну. Эрендорн стал править единолично. Он был вполне способным властителем и правил вполне достойно, хотя вовсе не контролировал почти половину из населённых грэдами земель.

В одной из этих областей и скрывалась потерпевшая поражение Кэрдин. И подрастала маленькая Дина…

Потом долго спорили, кто же подстроил тот бунт, в результате которого и погибла Рыжая Ведьма. Многие подозревали, естественно Эрендорна, хотя Дина так и не думала. За свою жизнь Кэрдин много кому насолила, и Эрендорн в списке врагов был далеко не последним. Он с ней только трон не поделил, лично против неё он ничего не имел. Рыжая Ведьма хотела спасти свою дочь. И спасла. Ценой своей жизни.

А дочь Рыжей Ведьмы оказалась вполне достойна материнской славы. Звали её Дина. Маленькая, темноволосая, зеленоглазая, плотненькая она нисколько не походила на худую как жердь Рыжую Ведьму. Не походила внешне. Но один в один была по духу. Только столь же отважна, но гораздо хитрее, умнее да и удачливее во всём.

И слава Дины скоро затмила материнскую.

Затмила настолько, что многие народы, не знавшие прежде грэдов, теперь узнали их. А те, кто знали раньше, позабыли прежнее их прежнее имя. Имя звучало по-разному. И немного по-разному переводилось. Одни звали их теперь — Дети Дины. Другие — Отродья Ведьмы. Но имя упоминалось всегда.

Динерды. Эл д'Динаар. Дереттер Дин. Дина Куртауу. И другое.

Но сами себя они звали Грэды.

И ещё Дина I ковала оружие. Великолепно ковала. Не будь она той, кем была, слыла бы одним из лучших оружейников своего времени. А так… Не слишком много клинков она сделала. Символом власти стал меч Дины. Не затерялись в веках и четыре клинка Еггтов- огромный двуручный меч Фьюкроста, лишь немногим уступающий ему клеймор Линка, изящная и тонкая рапира Кэретты и клинок младшей дочери, будущей Дины II, по имени «Золотая Змея». Эти пять мечей зовутся «первыми». «Вторыми» зовут мечи, сделанные Диной для тех немногих, кого считала друзьями и в подарок другим властителям. Каждый клинок имеет имя. Они словно живут своей жизнью. Говорили, что Дина I заключила сделку с драконом. Согласилась она, что непревзойдёнными будут её клинки. Но проклятье ляжет на тех, кто будет владеть ими после тех, для кого они созданы. Не будет в их жизни счастья, и не будет покоя. Будут они умирать молодыми. Не все, но многие. Будут у них драконьи сердца, неспособные к любви. Намного дольше, чем они будет жить их слава.

Так говорили.

Но никто и никогда в этом мире не видел ни одного живого дракона.

Гораздо чаще говорили, что у самой Дины душа Дракона. Создавая прокляла эти мечи. Не со зла. Просто не может иначе дракон, ибо яд в самом его дыхании. Он многое может дать. Но немало и попросит взамен. Только ты не будешь знать, что именно. И когда.

А её собственный меч звался Глазом Змеи. Лицом Змеи называют клинок. И достался он младшей дочери. Той, которая потом стала Диной II. Самое тяжелое проклятие лежит именно на этом мече. По крайней мере так говорят, зная судьбы владельцев. Но и самый прославленный меч- Клинок Младшего Еггта. Клинок Марины.

Он переходил из поколения в поколение. Он просто не мог затеряться. Ибо про него говорили, что он сам иногда находит владельца.

Вторым владельцем меча стала младшая дочь Дины I — Дина II. Как и мать, неплохой полководец. Именно она нанесла смертельный удар великой степной империи куршан. Удара, от которого те никогда не смогли оправиться. А грэды беспрепятственно дошли до Великого океана.

Ещё она была гениальным врачом. Казалось, нет болезни, от которой не может излечить зеленоглазая ведьма. Говорили, что она пришивает отрезанные руки и ноги. И даже поднимает мёртвых. Так это или не так, не знал никто, но ослеплённая в детстве старшая сестра Кэретта обрела зрение.

Одно плохо — Дина спасала людей, ненавидя и презирая их. Ни с кем не делилась своими знаниями. «Я прошла этот путь. Кто хочет пройти дальше — пусть пройдёт столько же» — так говорила эта дьявольски гордая маленькая женщина. Записи вела материнской тайнописью, которую даже родной брат не мог читать. Остались легенды о пересаженных сердцах. Только у неё сердца не было вовсе. Вместе с ней ушли великие знания. И даже написанных тайнописью книг не нашли.

Немало пришлось бороться за власть Дине III. Ибо многие считали незаконной её. Основания весомые: никогда не была замужем Дина II. Но привлекало многих и то, что она одна. Нет у неё братьев и сестёр. Вряд ли после неё разгорится новая война за трон. А та, что идёт, должна стать последней.

После смерти Дины III война и вправду не разгорелась. Относительно спокойно воцарилась её старшая дочь — Дина IV, далеко не столь воинственная как предшествующие Дины. Но вполне способная втолковать кому угодно, где начинаются земли грэдов. И стоит ли приходить на них с мечом. Прославилась она и своими постройками. Мудрыми законами. Почему-то на её правление выпал невероятный взлет человеческого духа. Народы, раньше знавшие только мечи грэдов узнали теперь их картины и статуи, поэмы и романы. Подобного не создавал никто. Сила, мощь, ярость и красота, сплавленные воедино гением народа-воина. Да и мечей Грэды ковать не разучились.

Часто впоследствии правление Дины IV называли Золотым Веком.

Эпоха Великих Еггтов закончилась со смертью Дины IV. Но осталась преображённая их трудами империя. Род Еггтов продолжал существовать, иные его представители даже бывали у власти.

А ведь наступил уже век пороха.

Грэды шли вглубь материка. Шли словно прорубая огромный коридор к другому великому океану. Ширина этого «коридора» чётко определялась границами земель, подходящей для выращивания традиционных культур грэдов. Они забирали земли, где жило не слишком много людей. Теперь эти народы оставались, где и раньше. Продолжали жить по своим прежним законам. Довольно сильно смешивались с грэдами. Иные за сотни лет жизни рядом перемешивались вовсе. Оставались от них уже ставшие своими для грэдов имена. И мало кому понятные рукописи.

Весь север материка великолепно знал грэдов. На юге же про них только слышали да торговали. Но сильно влияние их культуры. В искусстве, строительстве, в мореходстве. Ибо много где бывают грэды. Далеко не везде идёт про них добрая слава.

Почти из центра материка далеко выдаётся на юг большой полуостров. Благодатная земля, богатые недра, мягкий климат. Всё, что хочешь для жизни. Приходи и владей. Если пройдёшь через пустыню, закрывавшую дорогу на полуостров с запада. И переберешься через стену, стоящую на границе степи. С востока преграждают путь нежеланным гостям высоченные горы. И главное: если сможешь выгнать нынешних хозяев этих земель.

Зовут их Миррены. Весь полуостров принадлежит им. Даже отчаянные грэдские пираты, без зазрения совести грабившие прибрежные города на всех материках, не особенно любили совать нос к мирренам. Добычи-то у них можно взять немало. Но неплохи мирренские корабли. Крепки стены городов. Отважны защитники. Только по океанам они плавать не любят. Больше всё вдоль побережья плавали. Основывали новые города. Торговали с местным населением. Очень активно.

Торговые фактории мирренов стали превращаться в города. Довольно крупные, не терявшие, однако, связи с родиной. Миррены вскоре выжили с побережья прежних хозяев. Двинулись вглубь материка.

Но чёткую границу проводили миррены между собой и теми, которых покоряли. Не миррен — человек второго сорта. Миррены сильны. Весьма отважны. Довольно лихо подминали под себя государство за государством. Впрочем, со временем миррены стали помягче. Стали даже даровать права своего гражданства тем, кого ещё недавно считали почти своей рабочей скотиной. Даже довольно широко стали даровать. Но на новых граждан всё равно смотрели с оттенком пренебрежения.

Такими уж они были, уверенные в своей исключительности миррены. Исключительность исключительностью, а говорила между собой их аристократия почти исключительно по-грэдски. Куда больше интересовалась грэдской культурой, чем своей собственной.

В положенное время зашлёпал колёсами и первые пароход. Это было лет через пятьдесят после того, как закрепились грэды на берегу великого океана. Забухали паровые молоты. Задымили доменные печи. Вскоре и корабли оделись в броню.

Сашке нравится листать заполненные фотографиями, рисунками и схемами альбомы про броненосцы и линкоры — как и в другом мире олицетворение мощи государства. По-разному складывался век стальных гигантов. Десятки, а то и сотни снарядов губили одних, резак автогена превращал в металлолом других. На этих страницах они все были живы. На стапеле, в походе, в парадном строю и даже объятые пламенем они все были живы. Сила и мощь рукотворной стихии, на равных спорящей с природной и себе подобной.

— В детстве здесь очень часто жила Марина. Она любила осень, эти книги. Очень живая и умная была девочка.

Дворецкий всегда выглядит торжественно, но сегодня превзошел сам себя. Шитый золотом парадный мундир со всеми орденами и меч у бедра.

Пол стола занимает папка красного бархата с золотым гербом, свешиваются две печати в футлярах.

Огромный лист пергамена. Написано золотыми чернилами. Текст на древнем языке грэдов, да ещё и старинным шрифтом. Сашка с трудом начинает читать. Три четверти листа занимает полный титул императора. Далее следует. «Жалуем высокорожденную Александру высокого рода Симон правами и привилегиями Великого Дома по Воле Древнего Дома Прославленного В Веках, Нашей Милостью в знак Особой Воли на благо Древнего Дома». Внизу ещё одна печать красного воска размером чуть поменьше шины от «Белаза» и собственноручная подпись пурпурными чернилами «Саргон I».

Лестно, прекрасно, замечательно, одно только не понятно: за что? Император, по описанию Марины и Софи, выглядит кем угодно, только не клиническим шутником. И на награды он бывал щедр только к тем, кто этого действительно стоил.

Сашка видела его один раз, и он казался похожим на осовремененного римского императора из династии Антонинов — Адриана или Марка Аврелия. Благородная осанка, преисполненный мудростью и грустью взгляд философа. И одновременно спокойная и уверенная мощь. Только мундир вместо тоги, и не такое тщательное внимание к уходу за волосами и бородой. Холоден словно старинный мрамор.

Сашка впервые увидела человека, одного взгляда на которого достаточно, что бы понять — перед тобой глава сверхдержавы.

Хотя даже про Антонинов можно вспомнить кое-что не укладывающееся в представление о мудрых правителях.

Марина приехала вместе с дочерью. Естественно, их бесшабашие на мотоцикле, и без каски, как сама, так и девочка. Если не брать во внимание невысокий рост, то ни за что не догадаешься, сколько ребенку лет. Слишком уж по-взрослому смотрят материнские зеленые глаза. Длинные чёрные волосы заплетены в две косички. Одета девочка тоже во всё черное. Чем-то она напомнила Сашке младшую из Адамсов.

Ожидала Сашка увидеть изнеженное и робкое создание голубых кровей. А увидала вот такое волевое, сильное, не по годам умное, и в чем-то даже неприятное создание. Точную копию бесшабашной матушки. С совершенно иным, и весьма загадочным характером.

Оценивающе смотрят зеленые глаза.

Такие дети не выносят, когда с ними сюсюкают. Прямые, честные, волевые, но не в коей мере не простодушные и наивные. Словно проскочившие детские и подростковые года, сразу став взрослыми. Что-то в них есть от рождения, непонятное другим. Ни злое, ни доброе, просто иное. Могут вырасти в любви и ласке, а могут и в самых жутких условиях. Обстоятельства не имеют власти над ними.

Ничто и никто не сможет иметь власти над ними, да и сами они во власти не нуждаются.

По крайней мере, некоторые.

— Что в школе, сколько раз сегодня подралась?

И в голосе Марины ни нотки осуждения. Простой и банальный вопрос, вроде: «Какие у тебя отметки?»

— Я уже говорила тебе, таких тупиц в зоопарк сдавать надо.

Марина и Сашка переглядываются. Одна просто сияет. Другая скорее озадачена.

Дети очень часто страшно злы по отношению друг к другу. Но всё-таки цинизм прерогатива более старших возрастов.

— Знаешь, я в свое время тоже была не подарок, но количество наставленных тобой синяков впечатляет.

— Я же сказала, им в зоопарке место. Если что-то дергать охота, то пусть дергают у себя что-нибудь, а не мои волосы.

— Постригись, как я, и от волос сразу отстанут.

— К глазам пристанут. Или к тому же бритому затылку.

Марина хохочет. Она сейчас просто мать, откровенно хвастающаяся своим единственным и любимым ребенком.

— Александра, у вас есть дети?

Не ожидала Сашка подобного вопроса от маленькой девочки.

— Нет. А зачем тебе это?

— Вы очень добрая. У вас обязательно должен быть ребенок.

— Она всегда говорит, что думает. Это не простодушие, а так редко встречающаяся среди людей прямота и честность.

— Может и так. Но граничит с жестокостью такая прямота.

— Не она жестока, мир жесток. Марина слишком рано это поняла. Таким не оденешь розовых очков.

— Они никому не нужны, такие очки. Но в мире есть не только зло.

— С ней говоришь, словно с взрослой.

— Она умная, учится вместе с четвертым классом. Правда я тоже в свое время со школьной программой расправилась к четырнадцати годам.

— Wunder…

— Schwein, — с усмешкой заканчивает Марина.

— Из-вращенчески решил папенька узаконить твой статус, — тем же вечером сказала Марина, — ты хоть в курсе, что это такое?

— Патент на дворянство.

Раскатистый хохот.

— Патент на дворянство. И-го-го!

— Что такого смешного? — «манеры» Марины выведут из себя даже каменную статую.

— Он признал мою Волю Еггта. Родная моя, в пересчете на вашу скопытившуюся в семнадцатом, титулатуру, тебе пожалован великокняжеский титул с большим и малыми гербами, конечно без угодий лесов и крепостных, но все равно не кисло. Твое имя внесено в аналог шестого разряда родословной книги Дворянских родов Российской империи. Ну, туда где все самое титулованное говно заносится.

— Марина.

— Чего?

— А в глаз?

— Великая Княгиня, бьющая морды! Круто!

— Столь же круто, как и матерящаяся бухая принцесса.

— Один один! Только я так и не поняла, чего это разэтакого он в тебе нашел. Видимо, тебе надо кое-что объяснить о нашей титулатуре:

Категорий дворянства масса, привилегии, давным-давно утрачены. Светская спесь никуда не делась, равно как и всякие разные бархатно-родословные книги. Тебе в принципе обязательно знать только о высшем дворянстве- так называемых Великих Домах. Величие там только в названиях, ну да это к делу не относится.

Великие Дома делятся на два сорта — древние и молодые. Последние древние дома появились при Дине II. Разница — в счете степеней родства. У Древних — счет идет преимущественно по женской линии. У новых — и так и эдак, но преимущественно всё-таки по мужской. Даровав тебе титул Наследника Младшего Еггта, я причислила тебя к Великому дому. Но причисленный- не член Великого Дома. В твоем случае, после моей безвременной и насильственной кончины, ты бы обрела полноправие по факту. Ещё полноправие мог бы даровать Глава Дома, но он, то есть она, мать моя, мать её, быстрее удавится. Если же была объявлена Воля Младшего Еггта, то как-то неприличным считается, что бы наследник не носил ещё какого-нибудь титула. Император мог бы пожаловать тебе какой угодно дворянский титул. Но отмочил такой вот номер. Принял тебя в члены дома, приравненного к древним, по воле члена Старшего Дома. Теперь ты по знатности уступаешь буквально паре сотен столичных бездельников, да и то не сильно. Расщедрился называется! На моей памяти, подобные титулы жаловал раза три, а всего за правление и трех десятков не наберется. Хи-хи.

— Что опять смешного.

— Хитер папенька, вот что! Будь ты только моей наследницей, в случае моей смерти огребла бы не только титул, но и право на часть имущества дома принадлежавшую когда-то мне как Еггту, и как Дочери Императора. А теперь же, тебе остается только титул, а из имущества тебе отойдет только то, что моя матушка завещать сподобится, а то что у папеньки, у него при любых обстоятельствах останется. Хи-хи.

— Ты думаешь меня это волнует?

— Ты думаешь, его волнуют хоть чьи-то моральные принципы?

— Технический вопрос. Возведение в титул сопровождается какой-либо церемонией?

— Это в смысле мечом, да по голове?

— Это в смысле, хватит придуриваться. Я уже уяснила — слава тут о тебе бродит- наш Жириновский нервно в сторонке курит.

— Хе, а я никогда и не отказывалась от лавров маргинального типа. Только одна большая разница: НЕ БРАЛА, НЕ БЕРУ, И БРАТЬ НЕ СОБИРАЮСЬ.

Как это ни банально звучит, на фоне местных политиков, я честный человек.

И я ещё кое-что умею, кроме как бессмысленного чесания языком на трибуне и вне её.

Томов сочинений у меня существенно меньше, и генерал-майор я настоящий, и даже не самый молодой.

А в смысле ответа на твой вопрос — хоть в чем-то ещё император честен. Возведение с церемонией — пышные костюмы, золотое шитье, преклоненные колени и удар императорским клинком — теперь это особый вид пожалования только за особые военные заслуги. Каковых у тебя пока не наблюдается.

— Что ты хочешь сказать, — поинтересовалась Сашка с невыраженной интонацией. Невыносимость Марины уже давно стала притчей во языцех среди всех людей, общавшихся с ней хоть недолго.

Бесовские огоньки играют в зелёных глазах.

— Только то, что сказала. Эх, Саня, подруженька, не искала ты лёгких путей, да и сейчас не ищешь. Будут, будут у тебя немалые заслуги, будет слава, и мальчишки на тебя смотреть будут, разинув рот. Но никогда ты не увидишь спокойной жизни, тишины и покоя. Из огня, да в полымя, ты девочка попала. И зачем только ты на войну сбежала? Здесь ведь ужас что скоро начнется. Смутное время со всеми Лжедмитриями, ляхами да казачками-бандитами просто раем земным покажется.

— Умереть на баррикаде всё-таки лучше, чем от ножа наркомана-дегенерата.

— Знаешь, что у нас на самом деле общее? Доведенное до совершенства неумение наслаждаться жизнью и смотреть на все сквозь пальцы.

— Остается добавить большую любовь говорить, что думаешь, и наступать всем на любимые мозоли. Правда, мы замечательные?

Сашку теперь не узнал бы никто из бывших знакомых. От беззащитной книжной девочки не осталось и следа. Стремительная и резкая в движениях, раскатисто хохочущая, она гораздо больше напоминает Марину, чем прежнюю Сашку. Теперь-то она в себе уверена! И за словом в карман не лезет. В столице хватает темных переулков, но вовсе их Сашка теперь не боится. А те, кто любят прятаться в тени, оттуда и не покажутся. Борзая просто вырвет глотку осмелившейся тявкнуть шавке.

Сашка по-прежнему одинока. Да и не считает, что ей кто-то нужен. А данный вопрос — один из немногих, где Марина плохой советчик. Да и нечасто с ней Сашка ведется — Марина вся в политике.

Улица идёт перпендикулярно проспекту Номер Один — своеобразной визитной карточки Империи. Словно стрела пронзает весь город. Выходит на площадь. В створе арки виден круглый вход Императорская трибуна у крепостной стены из красного и чёрного камня у Сашки вызывает определённые ассоциации… Голубые ели вдоль стены только усиливают сходство. Да и о чёрных табличках с золотыми буквами не следует забывать.

«Смысл один, — с гордостью говорит об этом месте Марина, — это центр нашего мира, как мавзолей — вашего. Ось, вокруг которой всё вертится. Пока он стоят, пока сюда приходят люди — существует мир. Ваша красная цивилизация, наша империя… Это центр. Это одно на всех. И для каждого. Лучшие люди вашего мира лежат у Кремлевской стены. Особые чувства испытываешь, ступая на брусчатку. И забываешь даже, что за мразь сейчас обитает за стенами старой крепости. Брусчатка и стены. Здесь сходятся все пути. Здесь наша слава. Наши победы и поражения. Квинтэссенция наших свершений. Здесь лежат те, кто создал её. Нашу империю. Надо быть достойным старой славы».

Иногда Сашка замечает немного странную реакцию Марины на некоторых прохожих. Вроде мужчина как мужчина, а вытягивается перед Мариной, и рука к козырьку. И всегда отвечает она.

— Кто это? — спросила Сашка примерно на двадцатом.

— Наши! — и давненько ни от кого не слышала Сашка такой гордости в голосе.

Гордости, крепко настоянной на старых победах, свершениях и бедах. На пройденном ими плечом к плечу, или как здесь говорят, к клинку клинок.

Похоже, им и вправду есть, чем гордится. Гордость за какое-то большое, общее и славное дело. Не ожидала Сашка подобного от злобной и циничной Марины. Значит есть ещё что-то светлое под черной броней. И за бесконечным хамством и пошлыми шуточками Марины скрывается какой-то другой её облик. «Я обожаю быть непредсказуемой!»

Узнают их или нет — и той, и другой абсолютно наплевать. В конце-концов, эта обсаженная деревьями улица одно из красивейших мест столицы. Да и подсвеченные фонтаны ещё работают. Постоянно присутствует ощущение тихого праздника, и какого-то своеобразного уюта. Ансамбль как-то сам собой сложился. Другое лицо суровой империи.

Здесь всё — известные театры и крупные музеи, великолепные дворцы и уютные скверы. Галереи, рестораны, знаменитые на весь мир маленькие уютные кафе.

И пестрая публика. Поэты, писатели, художники и их друзья с подругами. Глазеющие на них провинциалы с туристами. Здесь словно ежедневный парад — моды, красоты и изящества. Вечный праздник жизни, далекой от боли и тревог.

Улицу все зовут «Проспектом грез».

Под вечер среди публики преобладают влюбленные парочки. Что же, жизнь идёт своим чередом, и за прошедшие годы мало что изменилось.

Представители богемы любят говорить, что здесь особенная атмосфера, и словно видишь сквозь серые будни прекрасных призраков серебряного века…

Если так говорят при Софи, то непременно следует кислая физиономия и вопрос: «Спрошу у ювелира, какое серебро самой низкой пробы. Ну, то которым раньше фальшивомонетчикам глотки заливали». А на фразы вроде «Дорогая, вы разве не тоскуете по тем прекрасным временам?» Ледяная принцесса реагирует с ледяным призрением. Думают, что подобные рассуждения — одна из милых слабостей чуточку взбалмошной Леди-скандал.

Не поверили бы, но серебряный век Софи действительно презирает до глубины души. И на порядок больше презирает тоскующих о нём.

Серебряный век Софи презирает. А «Проспект грез» очень любит. И частенько проплывает среди журчащих фонтанов изящная фигурка. Настолько прекрасная, что и вправду кажущаяся призраком, пришедшим из прекрасных волшебных сказок. Оборачиваются вослед люди. Значит, снова все по-прежнему. Раз здесь Наша Красавица, Наша Принцесса Софи-Елизавета. Как те птицы, появляющиеся только когда на земле мир. И исчезающие, когда пахнет порохом. Раз она здесь, то значит вновь пришла мирная весна.

А через пару дней все женщины оденутся как она, ибо фото во все глянцевые журналы попадёт. Правда, далеко не у всех хватит смелости заказать иной из излишне смелых нарядов их высочества.

Но грезы — грёзами, а жизнь — жизнью. И в последнее время частенько заносит на проспект пришельцев из того самого мира, столь упорно не замечаемого пестрой публикой. Мрачные ребята в куртках кожаных. Их извечные соперники в длинных шинелях. Другие, подобные им.

Фонтаны журчат по-прежнему, и так же играет музыка. И ещё танцуют.

Но сегодня на проспекте почти как раньше. А таких уж явных пришельцев из иного мира только двое. Две явно не по последней моде одетых молодых женщины. Одна, в танкистской куртке к тому же ещё и с мечом. Такая куртка неуместна здесь, и ещё более неуместно оружие у женщин. На проспекте хватает магазинов, торгующих антикварным оружием, да к тому же, разбираться в старинных мечах — признак хорошего тона. Старинный меч даже считается чем-то вроде признака чудаковатого поэта.

Но у этой женщины меч весит на армейской портупеи. Понимай, как хочешь — либо признак дурного вкуса, либо сознательный вызов.

А вторая женщина одета довольно простенько. Нельзя сказать чтобы безвкусно, но за модой явно не следит. А на «Проспекте грёз» это очень заметно. Туда ведь все, и всегда ходят принарядившись. То место, где каждому хочется быть красивым.

Разок к ним приблизились незаметные люди в штатском. Левый глаз Марины превратился в щелочку. Небрежный взмах левой рукой. Блеснул на запястье браслет. Одинаковые лица одеревенели совершенно, и исчезли в толпе.

— Органызмы. Ы-ы-ы-ы. — пропыхтела Марина.

— Что ты им показала? Мне казалось, ты не носишь украшений.

— А это и не украшение. — она оттягивает рукав — на запястье не браслет, а шедевр ювелирного искусства — переплетающиеся серебряные змеи, исполненные так, что сам Фаберже от зависти удавится, усыпаны мелкими бриллиантами и рубинами — Знак главы Великого Дома. Их в каждом только один. Принадлежит главе. Лучшему из лучших. В теории. На практике — лучшего прикрытия для безобразий инкогнито не отыскать. В принципе, могу натворить все, кроме убийства и тяжких телесных. Счет за разгром присылайте Дому. Императрица не обеднеет.

— Если какой-либо фирме заказывают подобный браслет — большего признания их мастерства нет и быть не может. В том и проблема.

— Не поняла.

— Браслет Главы Великого Дома — не произведение искусства. Это знак высочайших заслуг человека перед страной. Это не вещь. Это должно говорить что-то о человеке, а не служить удобным прикрытием пьяных дебошей. На бумаге выше любого ордена. А на деле… Из прочих Глав только Кэрдин пожалуй, достойна. А остальные куда хуже меня. Да и мой браслет. Только у рода Еггтов их два. У остальных — только один. Переходящий из поколения в поколение. У нас же таких браслетов два. Один — у главы Дома, матери моей, мать её. А второй — у младшего Еггта, то есть у моего окосевающего рыльца. Такова наша древняя привилегия. — глубокомысленно завершило зеленоглазое чудо, чуть не обнявшись с каменной вазой.

— Интер-р-р-ресный ты человек, Марина. Впервые за время нашего знакомства упомянуло свою маму, и притом в таком ключе.

— Разберем по пунктам. Я уже давно не маленькая девочка. Это раз. Кэретта только рожей ничего, а душой — чернейшая. Это два. Я милитаристка, она пацифистка, а точнее даже нелитературный вариант слова пофигист. Это три. Она леди, я нет. Это четыре. Имея подобную мать поскорее хочется остаться сиротой. В политическом плане — то лучше круглой. Это пять. Моральные устои всего царствующего дома, а точнее их полное отсутствие меня полностью не устраивают. Это шесть. Мне противны люди, считающие, что мир крутится вокруг них. Это семь. Ещё более омерзительны люди, ничего в голове не имеющие, однако считающие, что им все дозволено. Это восемь. В среде, где я росла теплые родственные чувства это какой-то нонсенс. Это девять.

— Марина, ты просто свинья. Это десять.

— Никогда и не утверждала обратного. Это одиннадцать. От Кэретты у меня пожалуй, только слегка возвышенное отношение к холодному оружию, да умение бинтовать мечи, что бы они не растрачивали попусту свою внутреннюю силу.

Ещё какой-то обычай, тоже неизвестный Сашке.

Вернувшись домой многие провинциалы, да и не только они, будут хвастать «А я видел того, а я видел этого… пятого, десятого». Может, с придыханием даже расскажут, что посчастливилось видеть Софи. Но никто не похвастается, что встретил её сестренку. «Посчастливилось» — это не про Марину.

Сашка весьма заинтересованно смотрит по сторонам. Всё виденное на фотографиях въявь перед ней. Один из самых прекрасных городов. Уютный и величественный одновременно. Столица огромной империи, центр цивилизации, и один из центров мира.

Но оценить достоинства архитектуры невозможно. Главным образом из-за Марины. Она ведь относится к тому сорту людей, которые даже на солнце видят только пятна. Никто не спорит, чернота там есть. Но нельзя только её видеть!

Проблема только в том, что Марина считает как раз обратное.

И за прошедшие годы на проспекте все изменилось явно в худшую сторону. Или же это проспект неуловимо меняется, одновременно оставаясь прежним. Но не меняются стальные люди.

— А теперь «визит» к вам я воспринимаю не только как ссылку, но и как своеобразное образовательное путешествие. Какой бы у нас не был бардак, всегда найдется кто-то у кого ещё хуже. Из этого можно сделать выводы — как не допустить у нас подобного.

— И только?

— И только. Сами у себя всё просрали, сами и выпутываетесь, хватит ждать пресловутых «варягов» или какую-то там «сильную личность». Да и те вам в вашем чавкающем болоте навряд ли помогут.

— Тоже мне, «варяжская гостья». Сама же знаешь, мало до кого доперло, что ты из идейных соображений в киллеры подалась.

— Зато, никто и не скажет, будто сидела и бездельничала!

— В твоих жилах точно кровь, а не водица. А когда ты не пройдешь через револьверный лай, то пароход в твою честь вряд ли назовут, а добрые дела и ты — несовместимые понятия.

— Я не поэт, но я скажу стихами — пошла бы Саня ты, такими-то шагами.

— Знаешь, подруженька, мы иногда вместе производим впечатление просто парочки психов.

— Буйных или как?

— Вот уж не знаю.

Застекленную дверь Марина открыла пинком. Хорошо, что здесь тоже успели освоить производство бронестекла, а не то было бы дело. Первое что обнаружилось за дверью — охранники.

Представители этой профессии весьма мало отличались от виденных Сашкой дома. Такие же шкафообразные с кирпичеподобными физиономиями. Только не в дорогих костюмах, или пародии на форму заоокеанских полицаев, а в псевдо военной форме. Ну, да здесь всеобщая мода на стиль милитэри. Почему-то казалось, что Марину в меру вежливо попытаются выставить за дверь.

Этого не произошло, и шкафы о двух ногах небезуспешно попытались прикинуться мачтовыми соснами. Марина посмотрела на сосенки взглядом профессионального лесоруба.

Сашка видала японские куклы, в том числе и неплохо сделанные. Одна из них, в человеческий рост, спускается по лестнице. Шелка, цветы, кимоно, высокая прическа всё по стандарту за исключением одной нехарактерной детали. Катана на поясе рукоятью вперед. Откуда-то Сашка знает, что гейшам и тому подобным прототипам этой куклы только короткие мечи носить разрешалось, и то в экстренных случаях.

Первый человек с выраженной монголоидностью, увиденный здесь. Внешность японки, габариты европейской супермодели. И неуловимо проскальзывают какие-то черточки Кэрдин. Марину и Софи рядом поставь — и не скажешь, что сестры. В лицах же этих двоих увидишь родство, пусть они и разных рас.

Если черные волосы старшей сестры наводили на мысль о краске или парике, то черные волосы младшей органически добавляли причудливый облик.

— Надеюсь, вы прибыли не с целью разрушения моего скромного заведения.

Сашка осторожно скосила глаза на одну из витрин. С математикой проблем отродясь не испытывала, а за годы реформ практически любой научился с легкостью конвертировать одну валюту в другую. Если эти цены перевести в зелень… На Невском, конечно хватает магазинов для сверх богатых. Но сюда бы их не пустили. Делать тут нищим нечего!

— Если только ты в мое отсутствие борделя здесь не завела. А пантеру на заборе повесила, глядишь и помельче кошечек где припрятала. А то предупреди их — Кэрдин как раз собирается Веселый отдел обревизировать. Так что займутся киски общественно-полезным трудом где-нибудь не в ближних окрестностях города.

— Клиническая патология еггтовского юмора уже давно изучается на кафедре психиатрии. Очень переживают о малом количестве материала для экспериментов.

Не знай кто это, точно бы подумала, что к двум сестренкам без тормозов и инстинкта самосохранения добавилась третья.

— Она в какой-то степени видит во мне родственную душу. Такая же оригиналка ни на кого не похожая. — сказала Марина, покидая «Дом Пантеры».

— Глянь-ка! Очередь!

— Интересно, за чем?

— Как за чем? За билетами на последнюю постановку какого-то новаторствующего режиссера. Стадное чувство. Модно — значит надо посмотреть. И восторгнуться опосля. Как всё изящно, элитарно и переполнено глубочайшим смыслом. Хотя на деле не понял ни черта и храпел половину постановки. Но раз сам мэтр похвалил, то значит шадевр!

Хошь поглядеть? Мне только браслетик сунуть.

— А зачем?

— Верно. Жаль, нет у вас другой очереди.

— Такие же есть.

— Я же сказала, другой. И самой важной, той, которая если не появится в ближайшие десять лет, то можно будет брать резинку и стирать с этой карты Россию. Система прогнила… И как мне кажется, понимать это стали уже многие. А то при мне абсолютно клинический интеллигент сказанул «Отдел кадров нашего правительства находится в Вашингтоне». Хор-роший признак, если даже у западников такие мысли появляются.

— Ты думаешь, люди ещё способны встать в очередь за винтовками?

— Люди — безусловно, а сколько их там у вас осталось — статистики не имею, с тобой-то точно на одного больше бы было.

— Спасибо за комплимент. Только и тут назревает необходимость подобной очереди.

— А я, что, спорю?

— Принцесса на баррикаде! Делакруа отдыхает!

— А в глаз?

Гуляют, препираясь подобным образом. А голос-то у Марины громовой. И у Сашки под стать ей. Люди уже косятся. Носы воротят. Накрашенные губки презрительно поджимают. Дорвались, мол провинциалки до культуры. Смотреть противно.

— К-а-а-кой милый домик!

Марина качнулась. Но равновесие удержала. Сашка не архитектор, но особняк снаружи таков, будто дворец в стиле рококо наизнанку вывернули, да так и поставили глаза услаждать. Стиль и вправду весьма и весьма причудливый. Если таков декор снаружи, то что же ждёт внутри?

— Интересно чей?

— Как чей? Мой. Точнее, за мной, как членом императорского дома числящейся. От денег отказаться легко, а вот от статуса…

— Финансирование реставрации этого шедевра архитектуры явно идёт по остаточному принципу.

— Конечно. Хозяйка внутри уже лет десять не бывала. Хочешь, зайдём?

— А там хоть интерьеры остались?

— А черт знает, если честно.

— Ну, тогда дальше пошли.

— Пошли.

Как прохладительное, так и горячительное со всех концов света здесь продается повсюду. Почти в каждом здании маленький уютный магазинчик, с очень неуютными даже для богатого человека ценами. Едва закончилась первая банка, Марина завернула в один из них. За новой. А как стала расплачиваться, вытащила из кармана пачку крупных купюр, разодрала обертку, протянула одну. Потом минут пять, шепча и слюнявя пальцы пересчитывала сдачу. Продавец, с казенно-радушной улыбочкой медленно багровел, и с трудом сдерживался от желания вызвать охрану. Марина-то демонстративно раз пять ошибалась. И всё по новой.

Невыносимо противно и больно Сашке смотреть на такую Марину. Опять вызов всему и вся. Только какой-то уж слишком дешевый и не натуральный.

Впрочем, за последующие расплачивалась нормальными купюрами. Кончаются банки с ужасающей быстротой.

Марина идёт пошатываясь. Со стороны — пьянее пива. На то и расчёт. Ибо на деле она, может и пьяна, но координация движений нисколько не пострадала. И в случае чего…

Но «организмы», похоже, и вправду работают.

— О, историческое здание!

— По-моему, на этом проспекте других и не имеется.

— Но это особенное. Отель «Императорский орел», и не менее знаменитый ресторан при нем. Даже жареного орла подать могут. Вместе с перьями… А в нем гусь, кажется… А в том утка. В утке… Заяц… или зяблик… Вспомнила! Перепелка! А в нем соловей… Забыла, как это жрать. Или жрать там надо только засунутое внутрь яйцо. Голубиное. Или поросячье. Или же туда орех запихивают. Позолоченный! Забыла!

— И чем же он так знаменит? Не поверю, что кухней!

— В большом зале ресторана проводились атомные испытания. Здание, как видишь, уцелело.

— Прямо там, внутри?

— Ага.

— И кто же присутствовал на таком зрелище?

— Имеешь в виду, кто взрывал?

— Угу.

— Эге. Потрясающе интеллектуальная беседа, не находишь?

— Агу. Когда морды бить пойдём?

— Не знаю.

— Кто испытания проводил?

— Испытания… Ах, эти испытания… Конечно, главный специалист по взрывам в общественных местах Сордар Эолиэн дерн Херкен унд ихрен швестер.

— Очередной аристократ, которому делать не фиг?

— Ого. В некотором роде. Сейчас ему делать точно не фига. А может, наоборот, до фига.

— Ты его убила?

— И не собиралась. Жалко. У него такая потрясающая младшая сестрица!

— В мегафоне не нуждающаяся, постоянно бухающая, а на трезвую голову обычно такое вытворяющая. Эта что ли?

— Угу. А может, другая. В фонтан пойти наблевать что ли?

— А не боишься? Сама же говорила, эта улица единственное место в городе, где полиция работает.

— Думаешь на пятнадцать суток за мелкое хулиганство посадят? Не забудь, у нас как у вас — у кого больше прав — тот и прав. А у меня прав на пару самосвалов с прицепами.

— Я не забываю — пресса у вас тоже зубастенькая. И желтее некуда. И ты в фонтане — сюжет на первую полосу.

— Саня, солнце, не забудь мне на репутацию уже давно…

— Не забывай, кто ты просто.

— Человек по имени Марина Саргон. Не больше. Но и не меньше. А со скотом я не спорю, а пинками загоняю обратно в стойло. Или режу.

— Какой приятный вечер, милые дамы.

Навстречу движется нечто, напоминающее вставшего на задние лапы пещерного медведя. Явно с намерением заключить в объятия Марину. На медведе вицмундир с якорями в петлицах, но портной не имел опыта пошива для косолапого. Хотя и старался. Сашка испуганно делает два шага назад, почему-то ожидая, что мишку сейчас изрубят на кровяную колбасу. Степень опьянения Марины уже перешла опасный предел. А на умение владеть оружием градусы никак не влияют.

Однако, пьяненькое их высочество почему-то позволило заграбастать себя, и даже раскатисто хохотала при этом.

Когда удивление Сашки немного схлынуло, смогла разглядеть большое сходство в чертах мишки не с кем-нибудь, а с самим императором.

Ну и члены царствующего дома здесь! Один другого лучше!

— И что же ты делаешь в этом гадюшнике?

— Выполняю приказ о передачи кораблей на долговременное хранение.

Марина хохотнула. Пол-улицы обернулось.

— Приплыли. Как я и предрекала! Слушай, давай в фонтане искупаемся? Вспомянем бурную молодость, или там зрелость!

Ноздри мишки чуть шевельнулись. В глазах заиграли заговорщические огоньки. Перехватывает сестренку поудобнее, и направляется к переливающемуся струями фонтану. Подходит, и почти без замаха кидает. Туча радужных брызг.

Мать-перемать, аж птицы перепугались.

Секундой позже в мерцающей воде в полный рост возникает переливающаяся всеми цветами радуги Марина. Больше всего напоминающая остывающей, но ещё шипящий кусок металла.

Сашка аж присела. Урезонить пьяную Марину стоило, но не столь же радикальным образом. К тому же, данный метод может привести к прямо обратным последствиям.

Мокрая с головы до ног Марина шипит похлеще любой змеи. Кулаки сжаты, вот-вот в драку кинется. Или не кинется. С ней никогда точно не знаешь. А лицо все-таки нехорошо дергается, и рука ножны разыскивает.

— Остынь! Противно смотреть на тебя пьяную!

Нахохлилась. Бешенство куда-то пропало. Зачерпнула воды, и плеснула себе в лицо.

— Самой иногда противно. Радикальные у тебя методы борьбы с алкоголизмом.

Протягивает руку. Сашка не разглядела, как там Марина извернулась, но мишка по имени Сордар наполовину окунулся в фонтан, а Марина перемахивает через бортик и хохочет.

— Последнее слова всегда за мной!!!

— Ты в огне не горишь, я в воде не тону!

— Не тонешь, как всем известная субстанция, — не осталась в долгу сестренка адмирала.

— Сюжетец для желтой прессы: Сордар с двумя дамами черти какого поведения!

— Родная моя, журналисты из этих газет, вряд ли меня от тебя отличат!

— Информация у тебя устаревшая, братец. Ты да я, да ещё кое кто занесены писаками в гипотетический кружок Софи, и все с нами связанное вызывает очень пристальное внимание.

Вряд ли кто из представителей культурного общества остался доволен сегодняшним вечером. Столичное общество очень не любит замечать происходящее вокруг. Не любят пахнущие духами тех, от кого несёт железом и порохом. Но в рафинированной и зачастую вовсе не пустой аристократии уже нет яростной силы времен Первых Еггтов. А в презираемых ими кипит жизнь. Пылает пламя.

Кэрдин довольно часто приезжает вечерами. Возится с Мариной. А когда та засыпает, подолгу разговаривает с её матерью. Сидят они обычно в так называемом кабинете. Помещение отделано белым и золотом. Мебели — лет по триста. Живописи на стенах — чуть ли не по пятьсот. Для кого — мечта, а кому уже и приелось. А Бестия быстрее удавится, чем хоть монетку на ремонт дворца потратит.

— Я и он всюду где надо, да и не надо тоже, несколько лет подряд появлялись исключительно вместе. К мирренам и то напару отправились. А они мучительно думали, как спутницу императора титуловать. В конце-концов изобрели для меня следующий титул- так как я состою в родстве с несколькими прежними властителями, то титуловали они меня следующим образом «младшая принцесса крови коронного дома, предшествующего благополучно царствующему». Обращались ко мне- «Ваше Высочество». На всех парадных мероприятиях относились ко мне как к принцессе. Сама знаешь- мирренны- величайшие мастера разговаривать с людьми в зависимости от пышности их титулов.

Марина усмехнулась

— Несколько раз слыхала рассуждения «Каждая девушка мечтает побыть хоть немного принцессой». Ну и как ощущения?

— Кто бы это говорил…

— Так я до сих пор не могу понять, почему вы всё-таки расстались.

— С чего это тебя вдруг заинтересовало?

— Да собственно говоря, интерес возник не вдруг. Знаешь, у отца есть коллекция всех монет, выходивших в обращение или для продажи, за последние двести лет. В том числе, и образцы никогда не выходившие в обращение. Там же хранятся образцы всех медалей и орденов. Есть там и те, которые тоже не были приняты по каким-то причинам.

Бестия как-то странно усмехнулась, но промолчала, Марина продолжила.

— Я к этому всему имела доступ, хотя нумизматикой никогда не интересовалась. Но иногда бывало просто интересно на них посмотреть, и как-то раз, уже довольно давно, мне лет четырнадцать тогда было, я смотрела монеты, никогда не выходившие в обращение. И нашла там… Памятную золотую и серебренную, а так же обыкновенную пятёрку. Они все были посвящены одному событию. Коронации императрицы. Знаешь такие, там либо принятие присяги, либо два профиля изображают. Профили всегда облагорожены, и я сначала подумала, почему так странно изобразили маму. Но потом… Я увидела имя. И дату. Это были монеты, выпуск которых планировался к так и не состоявшемуся событию. К твоей коронации.

— Я знаю, там ещё памятная медаль должна была быть.

— Тоже видела. Даже несколько их видов. На одной ты с тростью изображена.

— Я знаю. Он мне по одному образцу подарил. Уже потом… Когда мы расстались.

— Почему?

Бестия некоторое время молчала, а потом сказала так.

— Саргона как человека всегда надо отличать от Саргона как политика. Против него как человека я не имела, да и сейчас ничего против не имею. Но как политик… Он хитёр, очень хитёр, для политика это в принципе достоинство, но он из тех хитрецов, которые рано или поздно перехитрят сами себя. Он действительно, легко уходит от любого удара. А знаешь почему? Всегда умел поставить под удар, предназначенный ему, кого — либо другого. И делал это всегда мастерски, иногда человек даже и не понимал, что изначально является так сказать, жертвенным животным, не знающим момента, когда его заколют во имя чьих-то амбиций, или пресловутого блага государства. Но если скотина выполнит это потенциально опасное дело, император в долгу не останется. Поэтому он до сих пор и популярен, возможно, даже популярней всех среди политической элиты всех расцветок. Ибо многие помнят про то, как он воздавал должное. Но не все знают, как фактически предавал вернейших соратников. Любой политик в какой-то степени двуличен. Но не любая двуличность так опасна, как его, ибо очень сложно Саргона понять. Изворотливый слишком, и с теми, и с теми договаривается. И никогда, зачастую до самого последнего момента не понятно, за кого на самом деле.

— Можешь объяснить подробнее?

— Могу. Ибо я сейчас как раз и есть пример подобной тактики. Ты в курсе, что я вовсе не министр?

— Да, но я никогда не придавала этому особого значения.

— С формальной точки зрения знаешь кто я?

— Исполняющий обязанности министра.

— Верно. Уже почти двадцать лет. А знаешь, с чем это связанно? Сейчас объясню. Как тебе прекрасно известно, ряд министров, в том числе и министр безопасности, утверждается парламентом, и он также может выносить недоверие любому из этих министров. Если министру вынесено недоверие подавляющим большинством голосов, то император обязан отправить его в отставку и предложить нового кандидата, в случае же если его не утвердят с трёх попыток простым большинством, то предлагается новый. Система вполне стройная, но есть в ней один маленький нюанс — дело не может стоять, а обсуждение кандидатур может затянуться. И на это время император без согласования с парламентом назначает исполняющего обязанности министра. А в законе не указан срок, в течение которого после провала первой кандидатуры, нужно представлять новую. Он этим и воспользовался больше пятнадцати лет назад.

С парламентом уже тогда были сложности…. И теперь я являюсь заложником ситуации, ибо при первом серьёзном кризисе меня им сдаст. А парламентарии уже очень давно жаждут моей головы. Сдаст меня император очень просто — предложит мою кандидатуру в качестве министра. Меня, естественно, прокатят. Он предлагает новую. Я смещена. Парламент не может заняться расследованием деятельности И. О., пока он И. О… Но как только им перестанешь быть… Ничто им не помешает расследовать мою деятельность. А о моей «популярности» в парламенте тебе прекрасно известно. И это продолжается много лет. Он несколько раз уже парализовал мои инициативы намёками, только намёками на представление моей кандидатуры на министерскую должность. И последние несколько лет я совершенно не понимаю его курса. Чего он хочет? Республики? Каких-то реформ? Чего? Я не понимаю! Совершенно не понимаю!!!

В гости заглянуло Их Язвительное Высочество. Засели в Оружейном зале, где стены от пола до потолка увешены самыми разнообразными образцами холодного оружия, начиная от бронзовых мечей протогрэдов и заканчивая принятым на вооружение в прошлом году штык-ножом. Говорили о политике, каким-то боком зашел разговор о продавленном через Совмин постановлении о увеличении денежных пособий на каждого ребенка, начиная со второго.

— Хм, — сказала Софи тогда мило улыбаясь и глядя прямо в лицо Бестии- по мне, так и за рождение первого далеко не всегда следует деньги платить… Далеко не всегда… — многозначительно закончила она.

— В упомянутый период и без денежного стимулирования детей вполне достаточно рождалось. Даже у высших аристократок к 28 годам по двое трое было, — воткнула ответную шпильку Кэрдин.

— Да уж, измельчал народ! В наше-то время аристократка и одного-то с трудом родить может! Да и то кесарево приходится частенько применять — по шпильке Марине и Бестии. Софи прекрасно знает что беременность Марины протекала сложно, а братец Ягр в свое время, явился на свет благодаря операции.

— Судя по тому, какими темпами увеличивается число членов Великих домов, некоторые особо блестящие личности, входящие в их состав, являются типичными пустоцветами, — с флегматично-скучной интонацией выдает ответную колкость Марина.

У всех троих играют в глазах бесовские огоньки. Взгляд нет-нет, да и метнется к клинкам. Каждая в совершенстве владеет холодным оружием. Обмен колкостями в стиле не обременённых интеллектом стерв — разминка, выискивание формального повода схватиться за оружие, и завертеться в смертельном, но таком пьянящем танце. Ходить по краю пропасти, упиваться чувством опасности — стиль их жизни. Они сильны и способны не замечать колкостей и высказываний в свой адрес, способные у низких людей вызвать тупую ненависть. Обмен колкостями — просто игра, прелюдия другой, смертельно опасной игры.

Софи прыжком оказывается у стены.

— Убью!!!! — выхватывает из висящих ножен саблю

— Попробуй!!! — в ответ Марина, кувыркнувшись с кресла и перекатом отлетевшая к противоположной стене.

Бестия крутанула два сальто назад.

Снова бросились к центру зала. Марина сцапала какой-то двуручник. У Кэрдин в каждой руке по катане, лишь у Софи обычная кавалерийская сабля.

Столкнулись в центре зала — и завертелись. Сначала Марина и Кэрдин наседают на Софи. Потом Софи и Кэрдин на Марину. Потом уже Кэрдин пытается отбить натиск сестер. Лязгают клинки, звучит веселый смех. Словно три хищных осы кружатся в смертельно опасном танце. Изящны и грациозны отточенные движения великолепных бойцов. Стремительна и резка кажущаяся неуклюжей в обычной жизни Марина. Подобна вихрю стремительная Кэрдин. Быстра словно молния Софи. Сила на силу, стремительность- на стремительность, сталь на сталь. Летят минуты.

Вновь стоят в центре зала, опустив оружие и тяжело дыша. Победителей не было, проигравших — тоже. Софи вытирает пот со лба.

— Твоим знаменитым бассейном можно воспользоваться?

— Разумеется.

Бассейн — единственное здание во владениях Ягров, построенное при Кэрдин. Под стеклянным куполом разместился настоящий пляж на берегу тропического моря с пальмами и песком. Кэрдин любит риск, поэтому на «берегу» стоит двадцатиметровая вышка.

Купальники из коллекции Бестии младшей Софи проигнорировала, взяв только шапочку, Бестия обошлась и без неё. Марина последовала их примеру, хотя и считает, что не располагает ничем таким, что стоит демонстрировать. Особенно, на фоне Кэрдин и Софи.

У воды стоит несколько лежанок, на корзины с фруктами и разнокалиберные бутылки.

В воду Марина плюхнулась просто с бортика бассейна. Бр-р-р-р!!!! Водичка у Кэрдин вовсе не тепленькая, ну да она не из изнеженных.

— Марин!

Голос откуда-то сверху.

Софи балансирует на кончиках пальцев, стоя на верхней площадки вышки. Разводит руки в стороны. Подпрыгивает. Обхватив колени несколько раз переворачивается в воздухе. И развернувшись почти без всплеска уходит под воду. Марина со смесью восхищения и белой зависти провожает сестру взглядом. Она пыталась научится. Сестра чуть ли не со слезами на глазах ей всё показывала и рассказывала. Марина тоже чуть не плакала. У неё не получалось ничего. Она раз за разом ударялась о воду. Тогда ей было десять лет. Это было здесь.

— Не вполне понимаю, почему так долго тянули с нашим возвращением. Война кончилась больше полугода назад.

— У тебя вообще были неплохие шансы никогда сюда не вернутся.

Злобный прищур.

— Интересно почему… Хотя кажется догадываюсь… Тот акт. И заключение генерала-чужака. Кэртом кажется его зовут. Точнее то, что кто-то и я почти уверена кто, подделал акт, пером превратив меня в бревно.

— Именно. Я была довольна, что Софи в безопасности, и искренне сожалела о тебе. С Кэртом я пересекалась крайне редко. Знала, что он небывало высокого мнения о тебе, как скульптор о лучшем из своих произведений. Он и самом деле блестящий даже по их меркам медик.

«У неё необратимые повреждения нервной системы. Будет гуманнее оставить её там, где она находится».

«Когда эти повреждения получены и какого они характера?»

«Вы же сами их констатировали!»

«Я никогда не констатировал ничего подобного!»

«Я видела подписанный вами акт».

«Прикажите поднять этот документ из архива. Я прекрасно помню, что у пациента не было никаких нарушений функций работы мозга».

Рядом с креслом примостился ящик со льдом, из него торчат пивные банки. Кэрдин прекрасно знает вкусы Марины. Дорогие сорта грэдского Марина не пьет именно из за их дороговизны, привозное мирренское считает просто отравой.

Марина посасывает пиво из банки.

Тихо. Хорошо. Комфортно. Уютно. Спокойно. Даже умиротворенно.

Значит, завтра — послезавтра будет драка. Большая. Всегда в её жизни было так. И всегда так будет. Она не ищет бурь, бури находят её. Но это будет только завтра. А сегодня…

— Что ты на меня так смотришь? — интересуется Марина у Кэрдин.

— Прибавилось в твоей шкуре дырок, как я погляжу…

— Забудь. Эта шкура давно уже дубленая.

— Софи тоже не тихоня, но…

— Меня в отличии от неё вовсе не волнует проблема поддержания моей шкуры в слюнопускательном состоянии. Всё что должно было зарасти для приведения моей шкуры в работоспособное состояние, уже заросло.

— В очередной раз рекомендую тебе пока воздерживаться от активной деятельности на каком-либо поприще.

— С чего бы это?

— У меня по-прежнему есть сомнения в твоей способности действовать адекватно. Я много наслышана о твоих «подвигах» там.

— И кто же стукнул?

— Вообще-то офицеры безопасности должны давать очень подробные отчеты после таких командировок. И если полковник…

— Хм…

— Что «Хм»?

— Вот уж не знала, что внеочередные звания теперь присваивают за услуги интимного характера.

— Ах ты об этом, — Кэрдин кивнула в сторону снова забирающейся на вышку Софи — ну так вот: меня отношения Софи и Сергея не волнуют совершенно. А вот колоссальное количество информации, поставленное им в технический отдел, волнует в значительно большей степени. По РЛС он один из лучших специалистов в стране, и повышение вполне заслужил.

— Ты всегда мастерски умела совмещать приятное с полезным. И заслуженная награда, и задел на будущее… К примеру, станет он лет через эннадцать принцем- соправителем, а то и ещё кем…

— Не станет.

— Это ещё почему?

— Он ученый, пусть и военный, она — человек искусства. Оба не от мира сего, и именно поэтому их и нельзя допускать к реальной власти. Тем более, что они к ней и не стремятся… Хотя не так давно был у Софи шанс стать мирренской императрицей.

В глазах Марины блеснули не предвещающие ничего хорошего искорки.

— Тим что сыночка из дурдома выпустил?

— Он и не собирался. Переговоры велись о возможном браке с внучатым племянником Тима.

— Это он что ли в их газетах обзывался «Героем Ан д Ара»?

— Он. Самый вероятный кандидат в кронпринцы.

— Ещё один достойный кандидат, с которым разминулся мой фугас, — ворчит сквозь зубы Марина, — Софи знает?

— Конечно. Восприняла это весьма иронично, сказав «Государственные интересы и активную личную жизнь вполне можно совмещать. Мирренский двор раньше был славен скандалами ничуть не меньше нашего. Сейчас же там скука. С чопорностью двора Тима V давно пора кончать!» Кстати, отчасти под соусом этих переговоров мне удалось добиться активизации порталов.

— И когда свадьба?

— Её не будет.

— О как! Хотя с сестренкой это уже далеко не в первый раз.

— Мы живем в циничном и прагматичном веке. Для военно-экономических союзов совсем не обязательно устраивать брак между мужчиной и женщиной, зачастую просто отвратительных друг другу. Есть куда более приземленные отношения улучшать отношения между странами, чем какая-то там любовь. Железо, медь, цинк, марганец, зерно, лес и многое другое. Снятие ряда таможенных ограничений и запрета на торговлю некоторыми материалами куда лучше улучшают отношения между странами, чем пышные свадьбы совершенно не симпатизирующих друг другу людей.

Софи выбирается на бортик.

— Вода, вроде в прошлый раз пресная была. А сейчас морская…

— Пришлось потратится, но водичка может быть любой температуры, морской, пресной и даже ледяной. Тут каток устроить можно, или шторм — смотря по настроению. Самая серьезная трата за всю мою жизнь.

— Зачем тебе это?

— Я море люблю, — просто сказала Кэрдин, — днями в детстве из воды не вылезала… И знаешь ли, с детства мечтала на коньках под пальмами покататься.

— Странно, твоя же мама…

— Я прекрасно помню, все её страхи. Только она считала, что со мной может случиться всё что угодно, за исключением одного — я никогда не утону. Мне говорили, что я плавать научилась раньше, чем ходить.

— Хм… Хм… — сказала Марина как-то странно взглянув сперва на одну, потом на другую, — обычно не тонет…

Кэрдин и Софи тоже заговорщически переглянулись.

Раз! Два!

Марина схвачена за руки за ноги и с размаха переправлена в бассейн.

Вынырнула отплевываясь.

— Точно не потонете!

Хохочут все трое.

Стоят, задрав подбородки. Марина посмеивается. Что у той, что у другой- точеные фигуры.

— Что смеешься?

— Да так… Вспомнила твою шуточку про спортклуб.

— Центр фитнесса.

— А мне без разницы.

— Что-то я не пойму о чем это вы? — сказала Кэрдин.

— Да так. Милая шуточка Софи. Сама понимаешь, дур помешанных на цвете и состоянии кожи и волос, а также содержании жира в районе ягодичных мышц там, если и больше чем здесь, то не намного. А Софи вращалась в таком обществе, где подобных личностей был переизбыток. Сначала её донимали вопросами про диеты.

Софи усмехнулась.

— Не поверишь, но нашлась такая, что купилась на бородатую шутку про селёдку и молоко.

— Дальше было веселее. Её стали донимать вопросами, какой центр фитнеса она посещает. Ответ- очень дорогой элитный Jagdflugzeug Jak- Sieben. Они там все себя элитой считали, но про клуб такой ничего не слышали, хотя и очень долго искали. Наверное, и сейчас ищут.

Кэрдин усмехнулась.

— Немецкий я знаю не блестяще, но слово истребитель отличить могу.

— Самый счастливый день там — когда я поняла, что снова могу летать.

— Кэрдин..- говорит Софи показывая глазами в сторону пальм- Кто это?

— Где? — чуть повернута голова — ощущение блаженной неги мгновенно пропало с лица. Кэрдин больше нет. Есть Бестия.

Офицер подходит и протягивает трубку

— Я на связи. 45. 1329. 567. Что? — задумалась на несколько секунд- тогда 893/а. Да… 516 б. — довольно долгая пауза. — Как не доставили? Отправлено 45. — Не принимать — Оставить, как есть. 565… Убрать… Переместить, — и в таком духе минут пятнадцать

Марина с интересом наблюдает за офицером. Эмоции у него видимо атрофированы напрочь. Софи и Кэрдин в таком виде, а он не проявляет ни малейшего интереса. (По мнению Марины, в обществе Софи и Кэрдин, её скромная персона не заметна в любом виде). Впрочем, и Кэрдин ведет себя так словно находится при полном параде на совещании у императора.

Софи устроилась на лежанке в весьма соблазнительной позе. Объедает виноград прямо с кисти. Бросает на офицера довольно многообещающие взгляды.

— Могла бы и предупредить, что ты тут не одна, — с шутливым кокетством говорит Софи, последние пятнадцать минут небезуспешно претворявшаяся ожившим изваяние древней богини любви.

— Можно подумать, он на предвоенных вернисажах не был, и твои, так сказать, «автопортреты» не видел.

Марина усмехнулась. Среди прочих там была выставлена «Богиня весны», «Купальщица», «Леди» и просто «Обнаженная». Персонажи первых трех полотен одеты так же, как и четвертой. Модель во всех случаях одна и та же — автор произведений. Хотя богиня выглядела богиней, лежащая на белых мехах леди- леди, а две других походили на обычных женщин, только очень красивых.

Софи окинула Кэрдин взглядом живописца, и томно произнесла.

— Я, кажется, знаю, какая работа будет сенсацией на Выставке Академии этого года. Так и вижу картину «Ореен Ягрон на балу».

Кэрдин демонстрирует Софи кулак. Марина осведомляется:

— А что такого? Вроде ничем особым, кроме того что очередной боковой пра-пра-пра Кэрдин приходится, она не отметилась.

— Ты бы для разнообразия хоть бы некоторые исторические анекдоты почитала. Ореен считала себя неотразимой красавицей. И как-то на императорском балу решила это всем наглядно продемонстрировать. Въехала в бальный зал верхом.

— И что? Я как-то раз в ресторан на танке заехала.

— Врешь, — сказала Кэрдин

— Ну и что? Кто меня знают — все верят.

Софи продолжила:

— Собственно, ничего. Только вот костюм Ореен состоял только из диадемы Ягров — да-да, той самой что Кэрдин надевает на официальные мероприятия, бриллиантового колье- именно того, что так любит носить Кэрдин, присутствовало так же важнейшее изобретение Ореен — туфли на шпильках. Костюм дополнялся арапником. Больше на ней ничего не было.

Марина хихикнула.

— А, что Кэрдин, в роли модели ты ещё очень ничего-о-о!!!

— Только попробуй! Мне вполне хватает моей славы, а своей скандальной можешь не делиться.

— Да уж, а какие замечательные слухи поползут, появись такая картина! Ореен ведь Ягрон, и права носить диадему Ягров не имела… Странная личность была- слыла превосходной отравительницей, угробив трех мужей, пятерых любовников, двух министров и, как говорят, нескольких любовниц, как своих собственных, так и тех мужчин, которые так сказать, её благосклонностью пользовались. Легко могла стать полноправной Ягр, ибо из прямой ветви тогда оставались только малолетние близняшки Кэретта и Дина, а опекуном у них Ореен и была. Траванула бы деток — и жила бы в свое удовольствие полноправной Ягр. И тебя бы, Кэрдин, тут не лежало!

— Я давно уже не поражаюсь содержащейся в людях мерзости, — сказала Кэрдин, — меня только иногда поражают остатки благородства, содержащиеся в людях. Ореен и в самом деле великолепно разбиралась в ядах. Кстати, то, что она была неплохим химиком и стала первой женщиной-ректором Императорской Академии, многие забывают. Ей не составило бы труда отправить на тот свет двух полуторагодовалых детей. Только был в ней и запас благородства что ли… Она поступила, как поступают те немногие, что относятся к вымирающему виду честных людей… Сохранила, и даже приумножила состояние девочек. Вырастила как своих… Собственно, вы знаете, что я потомок Кэретты… Любила просто Ореен шокировать публику. Мемуаров о тех годах написано предостаточно, и вся столица шепталась, после того бала, что неспроста Ореен диадему надела, мол подождите, маленькие дети ведь так часто болеют… Шептались месяц, год, другой… На всех балах Ореен появлялась в диадеме.

— И что? — осведомилась равнодушная к внешним проявлениям какого-либо статуса Марина.

— И ничего. По меркам того весьма нестрого века, знатная девушка становилась совершеннолетней в пятнадцать лет и могла начинать светскую и не только жизнь. Все были точно уверенны, что Дина и Кэретта умрут накануне пятнадцатилетия. По иронии судьбы, они родились за день до считавшегося главным Большого Осеннего бала… Все ожидали увидеть Ореен в трауре. А на ней впервые за 13 лет не было диадемы.

Бал начинается с торжественного выхода тех, для кого этот бал первый. Объявили первую пару… Как звали юношу, никто потом толком не мог вспомнить. А девушкой в первой паре была Кэретта Ягр. Во второй шла её сестра. На каждой была диадема Ягров. Копию первой Ореен заказала за свои средства. Сестры так никогда и не узнали, какая из диадем была древней, а какая — новой.

— А ты знаешь?

— Конечно. Видишь ли, технологии обработки металлов и драгоценных камней меняются со временем. Эксперты сравнительно легко отличили работу пятого века от работы восьмого. Вторая сейчас в алмазном фонде.

Если серьезно, портреты Ореен имеются, в то числе и весьма откровенные.

— Ага, помню-помню, в Галерее Сордара в первом зале живописи 8 века один такой на самом видном месте висит.

— Заметьте, ни на одном она не изображена с диадемой. Это была её воля. Портрет с диадемой был бы претензией на то, на что она никогда не претендовала. Меня в виде Ореен с диадемой некоторые могут воспринять как намек. Законным путем к Ореен она могла бы попасть, только если бы дед Кэретты и Дины женился на матери Ореен… Я очень не люблю даже не прямые намеки, что я родилась в результате мерзкого инцеста — в голосе Кэрдин лязгнул металл голоса Бестии.

— Ты и сама знаешь, что слухи продолжают бродить.

— Знаю. Людей с крысиной психологией я не боюсь. Они меня — да. Потому и болтают невесть что. От трусости и зависти. Не обращаю внимания, но мне просто неприятны подобные рассуждения.

— Я могу и без диадемы Ореен изобразить. Без неё картина получится ничуть не менее скандальней. У меня конечно, память замечательная, но я бы не отказалась, что бы ты мне разок позировала. Такой сюжет пропадает! Попробуй. Среди клиентов твоего ведомства преобладают мужики. Вот и подумай сама, будет ли кто в здравом уме и не страдающий импотенцией выступать против ТАКОГО министра.

— Нет уж, увольте. Подумала бы сама, не подрывают ли подобные выходки моральных устоев общества.

— Да что подрывать-то? И так уже всё… подорвано! Зато как повышают такие выходки мою популярность…

— Особенно у лиц подросткового возраста. Сомнительный комплимент — у меня на дочь императора стоит, — недовольно пробурчала Марина

— Комплимент ничем не хуже любого другого. Когда тебя несколько миллиардов хочет…

— Некоторым приходится отказывать, — закончила фразу Марина.

Запущенный Софи персик с трудом избежал столкновения со лбом Марины.

— Смотри, твои достоинства я тоже неплохо помню.

— Я и не сомневаюсь. Правда, гожусь на модель только для пьяного авангардиста/кубиста/абстракциониста, выгнанного с первого курса академии по причине полного отсутствия каких-либо способностей.

Кэрдин прыгает. Не столь грациозно, как Софи, но куда изящнее Марины, по крайней мере, она в этом уверена.

— Он не раз говорил, что очень многим тебе обязан. И это как-то связано со мной.

— Было дело… Знаешь моё первое прозвище?

— «Министерша».

«Министерша»- так её называет пресса. Так шепчутся за её спиной, не забывая льстиво улыбаться в лицо.

Шипели старики, восторгалась молодежь. Один из самых молодых министров в истории. Над ней втихаря посмеивались, считая выскочкой, занявшей должности через императорскую постель.

Одной из причин расставания послужило осознание ими того, что будучи императором и императрицей они банально не смогут вместе работать. Император должен быть один, он и только он должен олицетворять государственную власть. А супруга или супруг должны быть просто блестящей декорацией. Так считали они оба. Две волевые, сильные и амбициозные личности. В стране многое надо было менять. Императрица Кэрдин так и не появилась. Появилась «министерша».

Кэрдин приехала с еженедельным докладом. Император на отдыхе, и она единственная из министров, докладывающая ему в обычном режиме. На деле, в этом месяце должно пройти немало балов и официальных приемов, где по протоколу обязательно присутствие императора. Саргон нашел благовидный предлог, что бы уклонится от участия в них.

«В кругу семьи видите ли он решил побыть — усмехалась мысленно Кэрдин, идя по анфиладе Загородного дворца — он тут, жена на Западном побережье, дочек вроде на Восточное хотел отправить. Идиллия!!! Однако, слащавые фотографии августейшей четы с детками в журналы поставлять не забывает»

В комнатах пусто. Протокольные гвардейцы будут только перед дверями кабинета.

Кэрдин заходит в Голубую комнату, где все стены обтянуты синим шелком.

На подоконнике сидит маленькая темноволосая девочка в черном платье. В первый момент Кэрдин решила, что это ребенок кого-то из обслуживающего персонала (слова «прислуга» Саргон не выносит). Император вовсе не возражает, что бы такие дети играли во дворце и парке.

Девочка взглянула на неё. Кэрдин сразу поняла, кто перед ней. Глаза цвета морской волны. Взгляд Еггта. На подоконнике сидит младшая дочь Саргона Марина. Непосредственного детского любопытства нет во взгляде, нет жизнерадостных искорок в глазах. Закрытый, холодный, изучающий взгляд почти взрослого человека. Кэрдин чуть не поежилась «Ей же нет ещё и пяти!»

Вспомнилась живая, вечно смеющаяся, яркая, словно тропическая птичка Софи. Порхающий по Загородному дворцу сгусток живой энергии. Этакая беззаботная то ли колибри, то ли шаровая молния.

Кэрдин церемониально склонила голову.

— Приветствую вас, Ваше Высочество.

Девочка ответила таким же кивком.

«Она не умеет говорить… Её считают слабоумной… Похоже, те кто говорят что великий род вырождается — правы»

Только сейчас Кэрдин обратила внимание на лежащие перед девочкой листы бумаги. Ровными рядами бегут по ним какие-то закорючки. Рядом лежат два бумажных самолетика. «Разные- отпечаталось в мозгу у Кэрдин — если их сделала она, то я что-то не понимаю… Хотя нет, понимать нечего, его семейные дела меня не касаются»

— Почему она одна?

— Она терпеть не может, когда вокруг неё суетятся. Плачет, старается убежать. Присмотр за ней постоянный, она не замечает просто. Любит быть одна.

— Как-то странно она одевается… Вся в черном.

— Пару месяцев назад Сордар приезжал. Он ей явно понравился. Она ему, как ни странно, тоже. Когда уехал, почему-то не захотела обычной одежды надевать. Нашла у Софи черное траурное платье. Влезла в него. Снимать не хотела. С той поры только черный цвет и признает.

Он вздохнул.

— Просто больно за неё. Несчастный ребенок… Приходит… Ластиться, словно котенок. Показывает эти свои бумаги… Не говорит… Иногда плачет… Никто не может понять что с ней… Керетта махнула рукой — она уже решила, что появился ещё один Еггт из тех, что не появляются на публике. Только Софи говорит — «Она умненькая и всё-всё понимает!»

— А врачи что говорят?

— Головами качают, да всякие разные хитрые термины выдают, за которыми скрывается «Ни х… мы не знаем. Светило этот говорит что есть сильнодействующие препараты, помогающие в подобных случаях, но применять их можно только лет с десяти, и они сильно влияют на репродуктивные функции.

— Хм… Насколько я понимаю, психиатрия ещё только нащупывает пути, есть куча разных школ…

— Мы не о подопытном кролике говорим!

— Я помню. Только я ещё знаю, что в соответствующих журналах между нашими светилами и мирренами идет такая война, что генералы позавидуют.

— И что?

— Где-то через месяц открывается Первый Всемирный конгресс психиатров. Он будет в столице.

— Знаю. На днях из МИДа был запрос — в группе мирренских ученых есть парочка деятелей, известных антигрэдскими высказываниями. Думали, давать им визу, или срывать конгресс. Направили на Высочайшее усмотрение. Я распорядился выдать визы всем.

— Ну ещё лучше, покажешь им девочку?

— Тебе-то что?

— Я не верю что у неё проблемы с головой. Да ещё помню, что светило этот в родстве с бывшим министром МИДв и приятель министра земледелия. А они сам знаешь с какой армейской группировкой связаны.

— Это что значит?

— Ничего. Пока. Проверять стоит все варианты. Вполне возможно, что недостаточно эффективно леча девочку они стремятся поддержать у родителей нервозное состояние, что может привести к совершению каких-либо непродуманных действий.

— Тебе всюду заговоры мерещатся… А насчет мирренов — спасибо за идею. Подумаю.

Выйдя, Кэрдин застает Марину на том же подоконнике. Только теперь девочка лежит на животе и очень быстро заполняет листы все теми же закорючками. Осторожно заглядывает через плечо. Девочка настолько поглощена своим занятием, что ничего не замечает. «Похоже, Саргон прав, — разочарованно думает Кэрдин, — Хотя…»

— Можно мне посмотреть?

Девочка протягивает листок. На первый взгляд, просто бессмысленные каракули.

Стоп. Некоторые символы повторяются. Если предположить… Кэрдин достает блокнот. Когда-то её учили рисованию. Несколькими штрихами набрасывает головку Марины. Вырывает листок, и протянув девочке спрашивает:

— Это кто?

Под рисунком появляется закорючка. «Я» Такие есть и в этих каракулях. Невероятно! Силуэт Саргона- ответ- четыре символа, два повторяются. «Папа» Изобразила сама себя- ответ- два символа. Хм, предположим что «Ты». Силуэт Софи. Ответ- четыре символа. Ошибка в элементарном слове? Но этого не может быть. Поспешно набросала силуэт Кэретты. Ответ- четыре символа. Второй и четвертый- те же что и под изображением Саргона. Не может быть!!! Кэрдин рисует кошку. Девочка посмотрела на рисунок с явным разочарованием, но все-таки изобразила пять символов. Снова ошибка, должно быть четыре. На следующем рисунке собака- ответ- шесть символов. (А правильно- три)) Совпадают второй символ и два последних символа в обоих словах. Последний символ в слове «собака» повторяется дважды. В слове «собака» нет повторяющихся букв.

Кэрдин рисует оленя. (Ручных девочка должна была видеть непременно, их полно в парке). Ответ — пять символов, первый- тот же, что и второй в словах «кошка» и «собака». Но это неправильно!!! Хотя…

Кэрдин показывает на рога оленя.

— Это что?

Ответ- четыре символа. Второй и четвертый уже знакомы.

Кэрдин переписывает два символа из под своего изображения. Ставит тире. Мысль безумная, но почему бы не попробовать. Первые два символа от изображения Кэретты. Первый символ от слова «рога». Пропуск — Кэрдин показывает на него девочке.

— Я не знаю какая тут должна быть буква.

Предпоследний символ от слова «олень». Последний от слова «рога».

Девочка уверенно ставит в пропуск какую-то закорючку и пишет строчкой ниже. Символ, тире, шесть символов.

«Я- Марина!»

— Ты вернулась? Что произошло?

— Я и не уезжала. А произойти и в самом деле кое-что произошло.

Она швыряет листки на стол. Некоторые падают.

— Это что????

— Каракули Марины. Я их вижу каждый день.

— Кар… Каракули!? — почти шепчет Кэрдин и перегнувшись через стол орет так, что дрожат стекла, — ИДИОТ!!!!!!!! КРЕТИН!!!!!!!!!!!!!

Вбегают охранники с оружием наизготовку. Кэрдин даже не шелохнулась. Охрана знает, что она вооружена, ей известно, как они стреляют.

Саргон совершенно спокойно говорит.

— Всё в порядке. Можете идти.

Невозмутимо смотрит в перекошенное от бешенства лицо Кэрдин и говорит.

— В чем дело?

Кэрдин плюхается в кресло.

— Сразу видно, с шифровальным делом ты не знаком. Ты хоть догадался их внимательно посмотреть.

— Бессмысленный набор символов.

— Несчастный ребенок!!! Твои слова, блин, папаша!!! Ты чуть не проморгал гения!!! Она понимает грэдскую речь, но пишет на придуманном ей алфавите русского языка. Вот смотри: эта закорючка значит А, эта Б, В, Г и так далее. Это тексты. Причем довольно грамотные. Куски каких-то историй, её страхи, что-то вроде дневников, банальные детские секреты. Тут всё. В том числе и, — чиркнула ногтем, — «Папа опять меня не понял».

Подчеркнута следующая запись- Это уже я писала «Он обязательно тебя поймет. Наверное, даже уже сегодня»

«Ты думаешь?»

«Я знаю»

— Да Кэр… Всякого ожидал… Но такого… Ты вернула Марине нормальную жизнь… Это неоплатный долг. Император тебе этого никогда не забудет.

Кэрдин выпустила струйку дыма. «Нервишки у неё явно ни к черту»- подумала Марина.

— Керетта… Единственное, за что я её уважаю- это за отношение к своим родственникам. Искреннее, до глубины души презрение на грани животной ненависти. Абсолютно заслуженное ими. Не поверишь, в свое время прочие Еггты дважды пытались убить меня.

Марина раскатисто хохотнула.

— Прочие… Ха-ха!!!! Тебя…. Ха-ха!!!

— Зря смеешься… Свет считал меня просто «миленькой Ягр»… А они были типичнейшими представителями. Хотели избавит Кэретту от соперницы… Просто из кожи вон лезли, лишь бы её под императора подложить. Впрочем, и она сама не прочь была.

Одного они все не знали — «миленькая Ягр» вовсе не кукольными делами занимается.

Я ему и посоветовала на ком-нибудь из Еггтов женится. А объяснение «бросил Ягр ради Еггта устроило всех»…

Ей-то и вы обе были нужны только затем, что бы окончательно свой статус закрепить. Будь у нас мирренские законы — так и не унялась бы, пока сын не появится.

М. С. хмыкнула. Женщин, каждый год производивших на свет нового отпрыска, она не особенно одобряла. Бестия, в частных беседах, придерживающаяся аналогичного мнения, на официальном уровне выступала за всемерное увеличение числа многодетных семей.

— Он пытался привлечь её к деятельности «Тайного совета»- так мы называли наши сборища, первоначально с правом совещательного голоса… Привык видать, что я рядом сижу, и к выдаче дурных идей неспособна по определению. Но она больше на меня смотрела… (Какие потом истерики закатывала — лучше промолчу).

Сказала про прочих Еггтов… Она их искренне ненавидела. Всех. Без разбору. Говорила- «Я просто пропитана их ядом, их ложью, двуличием, корыстностью и безразличием. Сама такова».

— Ты здесь довольно долго не была, и о многом не знаешь.

— Это не моя вина.

Разговор происходит в загородном особняке Кэрдин. Родовом, из замка времен Первых Еггтов перестроенном. В отличии от Марины, Кэрдин и не думала отказываться от весьма приличного состояния Главы Дома Ягров. Любит несостоявшаяся императрица пожить красиво. А это всегда стоит немалых денег.

— Я не о том. Внутриполитическая ситуация в нашей стране из-за войны резко ухудшилась. Понимаешь, резко. Первое, что всплыло сразу после войны — что делать с демобилизованными.

Их ведь около двадцати пяти миллионов человек. Двадцать пять миллионов молодых, в основном здоровых мужчин абсолютно не приспособленных к мирной жизни. Первое следствие этой проблемы — безработица — и следствие — рост социальной напряженности, в первую очередь, в крупных городах. Они ведь видят, что многие из отсиживавшихся в тылу живут гораздо лучше, чем их семьи. И у них естественно, возникает вопрос «А почему так?». И они ищут ответы. Для создания рабочих мест пошли на невиданную акцию — война кончилась, а военные заказы снижены незначительно. Людям надо дать работу. А мы не в состоянии сейчас перевести ВПК на мирные рельсы. Это требует слишком большого количества капиталовложений. А в бюджете у нас — постоянный дефицит.

А этот контингент — потенциальный горючий материал. Все политические партии усиленно вербуют среди них сторонников.

Ситуацию усугубляет требование так называемой «интеллигенции» о всеобщей амнистии.

До тебя доходит! Всеобщей! Они с ума посходили или как? Там же несколько миллионов человек! Да в городах такое начнётся!!! О чём они думают!!! — вечно невозмутимая Кэрдин почти кричит. Марина вполне понимает её чувства. История повторяется! И уже в который раз. А Бестия словно обмякла, и менее нервно продолжает.

— Карточную систему ещё несколько лет невозможно будет отменить в принципе. У нас очень сильно сократилось производство зерна.

— Не уловила. — Марина действительно поражена. Грэды вполне обеспечивали свою огромную страну только за счёт не подвергшихся влиянию войны регионов. И даже во время войны излишки зерна по дешёвке сбывали союзникам. Должно было произойти нечто действительно из ряда вон выходящее, чтобы у грэдов начались проблемы с зерном. Однако, это что-то произошло, и все в курсе, кроме неё.

— Чужаки. Они что-то такое распыляли над основными сельскохозяйственными регионами. Очень сильно снизилось плодородие почвы. А то, что вырастает, — как правило, ядовито. Над проблемой работают несколько институтов. Кое-чего добились, но чтобы восстановить землю надо вносить в больших количествах специальные препараты. Пока мы их производим очень мало. Строятся, конечно заводы, опять же, рабочие места… Но людям-то элементарно жрать надо сейчас.

Поголовье скота тоже сократилось очень здорово: опять же по милости тех же самых чужаков появилась масса новых заболеваний. И самое интересное: они похоже, сознательно не применяли биологического оружия, действующего на людей. Они, уроды ушастые, хорошо поняли связь между поголовьем коров и поголовьем тех, кто ими питается.

В сельском хозяйстве чёрт знает что твориться. И по их, и по нашей вине. За столько лет войны почти все заводы только бронетехнику да тягачи гнали, гнали и гнали. А тракторов не делали почти. Ну, вот и пригнали. Машинный парк страшно обветшал, за столько-то лет! С конским составом ещё хуже. Тракторов не хватает просто хронически.

— Так тягачи-то в сельское хозяйство передать можно в качестве тракторов.

— Угу. Передай АТ-20 или АТ-18 много там от него толку будет? Оба здоровые, гаубицу в 210-мм или тяжёлый танк запросто с места сдвинут, топлива тоже жрут почти как танки, а где хозяйство соляру или бензин покупать будет в таких количествах спрашивается? И это при том, что монополию на нефтедобычу чуть не отменили. А цены на горючее как не снижай, ниже определённого уровня их всё равно не снизишь. Нефтепереработке тоже жить надо. К тому же, на таких «тракторах» элементарно пахать нельзя, ну не годятся они для этого.

Лёгкие тягачи и так все из армии передали. На них хоть как-то пахать можно. Заводы на производство сельхозтехники сможем переключить не раньше осени. А при откровенном саботаже некоторых министерств, то и позже. А нужны они сейчас. Производство сельхозтехники приравняли к военным заказам. Выполнять в первую очередь — и саботаж. Уже и так при половине министров по моему уполномоченному с чрезвычайными полномочиями сидит. И следит за ними, и подгоняет их, а то и за них работает.

— Прямо институт комиссаров во всей красе!

— Да тут не комиссаров, тут ревтрибуналы с правом расстрела без суда и следствия впору вводить!!! — буквально заорала Бестия. — Это ведь просто чёрт знает что такое!!!

У мирренов, да и всех остальных, ситуация не лучше. Если не хуже. Слыхала, наверное, что в начале войны мобилизовали большое количество всевозможных траулеров и прочей рыболовецкой дребедени, и переделали их в тральщики. Так вот, сейчас ситуация с точностью наоборот: мин ещё полно, но практически все тральщики разоружены и переоборудованы в рыболовецкие суда. Анекдот! Но иначе не выжить. Всякие зелёные воют как неизвестно кто — прекратить хищническую эксплуатацию морских ресурсов. Сохранить природные богатства. Все довоенные квоты на вылов рыбы давно уже превышены в десятки раз. Ну, не понять этим убогим, что мы в первую очередь должны сохранить людей, а не сельдей. Китов, кстати, тоже стали бить по страшному. Даже компанию в прессе пришлось организовать «О пользе китового мяса». Ничего, народ и к этому приучить, благо в Приморье китятину и так едят с удовольствием, можно, голод не тётка, а в море эти паразиты ничего насыпать не додумались.

И следствие всего этого — очень сильно сократилось потребление мяса, муки, масла и тому подобного на душу населения. Здоровых детей рождается всё меньше и меньше. Вообще, рождаемость сильно снизилась, но к счастью, она пока ещё выше смертности. Опять, блин, послевоенный всплеск! А недостаток питания уже довольно сильно сказывается. Призывники по своему физическому развитию гораздо слабее тех, что были лет десять или пятнадцать назад.

И это притом, что несмотря на проблемы с зерном, очень сильно увеличилось производство и потребление спиртных напитков. Вроде как у нас уже который год бюджетный дефицит, и надо увеличивать бюджетные поступления. А народ откровенно спаивают! И кто — первые лица государства!!!

— Монополия на производство пищевого спирта ещё действует?

— Да. Даже у нашего идиотизма ещё есть какие-то границы. Кто же это будет сам себя лишать доходов? Пусть, и довольно грязных.

— Да видала я таких… министров с позволения сказать. И тоже, кстати, в стране, где с пьянством так сказать, есть некоторые проблемы. Можно даже сказать, почти наши проблемы. Народу в результате этого была перетравлена масса. А общее потребление этого дерьма выросло в разы. Пить чуть ли не с двенадцати лет начинают. И вроде, даже раньше. И это только одна из многих граней их кризиса. Они ведь не только монополию на пищевой спирт отменили…

— Это где же ты таких идиотов нашла, своих сознательно травить? Или может, это оккупационная администрация была? У них-то вполне может быть цель радикально сократить местное население по возможности «цивилизованными» методами.

— Они далеко не идиоты, и вроде, не оккупанты. Но хуже и тех, и других. Такое дерьмо обычно дорывается до власти при крушении великих империй…

Бестия как-то странно взглянула на неё.

— Так значит ТАМ теперь так?

— Намного хуже. Ты даже представить не можешь, насколько ТАМ сейчас плохо. И многие признаки того кризиса я уже вижу здесь. А ТАМ просто идёт агония великой цивилизации и великого народа.

— Того народа, принадлежностью к которому ты когда-то гордилась?

— Я и сейчас горжусь. Но ТАМ я ничего не могла сделать. Хотя и пыталась… Здесь же. Может, мы ещё успеем.

Они молчали довольно долго, затем Марина спросила.

— Можно задать глупый вопрос, касающийся всего сказанного тобой?

— Валяй. Глупее парламентско-интеллигентских инициатив под императорским соусом, ты всё равно ничего не придумаешь. Даже спьяну фантазии не хватит.

— Хорошо. Но предупреждаю, вопрос глупый. Куда смотрит правительство и император с соправителями? Почему они бездействуют?

— Хор-р-р-р-оший вопрос. Просто замечательный. У самой возникал подобный. Что это у нас творится? Дурь? Измена в верхах, или всё вместе? Сейчас за всех министров фактически один человек только делом и занимается. Видеть они ни хрена не хотят из-за своих ведомственных шор. Им дела ни до чего нет за пределами своих ведомств. А мне, мне, почему есть до всего дело? Снабжать продуктами столицу это вовсе не моя задача, но не встрянь я в этот вопрос с полгода назад, вполне мог бы быть голодный бунт. Если не хуже. Эшелоны с зерном были на всех узловых станциях. Там и рефрижераторы были, и просто со скотиной составы. И на всех узловых станциях. А в столице — муки на три дня, мяса тоже на три, да овощей на пять. И с топливом чёрт знает что творилось. А зима холодная. Коммунальщики словно саботажем занялись. Ну не верю я что всё до такой степени износилось! Угля нет, бензин с солярой не завезли, дров, дров и тех нет почему-то.

Ну, эшелоны-то всё-таки пошли куда надо. Дней десять снабжением столицы занималось только моё ведомство. А я потом своим прямым делом занялась… Слыхала небось, что не так давно пол правительства сменилось?

— Да. Но не уловила сути. Из прессы ничего не поймёшь, а император делает вид, что ничего не знает. Я не верю.

— Правильно делаешь. А ведь история-то его касалась… И всех касалась. Бунт хотели спровоцировать. Был верхушечный заговор. Видные парламентские деятели и кое-кто из правительства. Голодной толпой легко управлять. И направить её гнев в нужное русло. То есть, на сам институт монархии и существующий государственный строй. Амбиций кое у кого из них была масса, как у этого председателя парламента, к примеру. Затевали-то парламентарии, а министры — МПС, сельского хозяйства, нефтяной промышленности, ряд генералов МВД, даже из безопасности некоторые, под их дудку плясали. Они-то поставки и задерживали или эшелоны не туда отправляли. Первой стадией должен был стать голодный бунт. Потом — отречение императора и разрушение старой государственной машины, то есть смена всего министерского аппарата, расформирование МВД и безопасности, всеобщая амнистия. Затем — формирование «Правительства народного доверия» Потом могу списочек его членов дать. Посмеешься! А потом… У нас же колоссальное количество государственного имущества, ну вот им всем и хотелось быть более эффективными собственниками…

А у меня такие разнообразные интересы… Да и честные сотрудники ещё остались…

До парламентариев мне не удалось добраться. Зачем они так на их защиту встали! Министров и генералов я арестовать хотела. Не дали. В отставку только отправили. И даже с пенсией. Сберегли честь мундира, мать их. Только всякая мелкота вроде транспортных чиновников да снабженцев среднего звена своё получили. А крупные только штаны перепачкали. Вот такие у нас дела.

— Дела, как сажа бела, в общем. Ты так спокойно говоришь о разгроме крупнейшего заговора.

— Разгроме…. Скажешь тоже. Разгром был бы, если главные инициаторы этого мероприятия были устранены из политики. Устранены вообще. А так они только напуганы. Правда, сильно. Это ведь уже далеко не первый подобный заговор. Были и другие. И почти везде так — шёстерок перебьем, а тузы остаются. Верхи не дают докончить начатое. Почему? Я просто не понимаю.

— В каком месяце всё это было? Я ведь ещё не вполне разобралась, с тем, что тут без меня происходило.

— С середины второго до середины третьего. Мероприятие-то они на двадцатые числа второго планировали.

— Понятно. В общем, всё на свете когда-то уже было.

— Мне сейчас вовсе не до твоей философии — жёстко сказала Кэрдин — Было, не было. Какая разница, важно то, что есть здесь и сейчас. А в происходящем сейчас даже я не вполне разбираюсь. Что-то у нас наверху не то. И не то крепко. Ты знаешь, министры эти… Когда со мной разговаривали. Частенько вину стараются на другого перевалить. Но здесь же. Каждый всё на себя взять стремился. И словно, чем больше на себя, тем лучше… Похоже, что я нитку из клубка только вытянула, а клубок не распутала. Эти потому на себя всё и брали, что не они главные организаторы. И даже не парламентарии… По крайней мере, не только те, про кого я знаю. Я только часть захватила. И мне откровенно мешают искать остальных…

Ты только вдумайся! Государственные службы мешают мне выполнять свою прямую обязанность. Это в лучшем случае саботаж!

— А это ведь не лучший случай, насколько я тебя поняла…. И ясно, кто тебе мешает.

— Не только он. Какую-то линию гнут и остальные соправители. Причём, каждый свою. Только цель у всех одна. И ты думаю, уже и сама догадываешься, какая.

— Да.

Обе они мыслят похожим образом. Марина спросила:

— Я хочу задать тебе прямой вопрос, и очень хочу получить на него прямой ответ:

— Спрашивай.

— Что будет, если какое-то его решение вновь пойдёт в разрез с твоими взглядами. И это решение, с твоей точки зрения, сможет нанести непоправимый вред государству. Будешь ты стоять до конца, если опять пригрозит тебе тем, чего ты так боишься. Или отступишь.

— Я не отступлю, если почувствую, что это решение сможет привести к катастрофе. И будь что будет. Я буду стоять до конца.

— Ты думаешь, он в состоянии принять подобное решение?

— А как думаешь ты?

— К сожалению….

— Уверена?

Марина на несколько секунд задумалась, и уверенно ответила:

— Да.

— Я служу не императору. Я служу ИМПЕРИИ. Она была и до него. И будет после. И раз между тремя великими океанами лежит земля, населённая грэдами — то это значит — она там вечно будет лежать. Люди будут жить достойно. В достойном мире. А кто мешает — парламентский оппозиционер, отраслевой барон или уголовник — исчезнет. Если император попытается вредить империи, то я убью и императора. Не символ. Человека. Ибо Я — Бестия. И для того меня и породил этот мир. Империя, если угодно. Не для нападения. Для защиты. Но часто, защищаясь, приходится бить первой. Я и бью.

Не пустой звук для меня — слово долг.

— Поймите меня правильно, но данная школа — одна из немногих, при поступлении детей в которую ни малейшей роли не играют заслуги родителей. Ваша дочь прошла первый круг- но сами знаете, принимаем тридцать-тридцать пять девочек, а желающих несколько сотен. В отборе важно все — физические данные, чувство ритма, банальное отсутствие боязни незнакомых людей…

— С чем у Марины проблем не наблюдается.

— Не спорю, но дети в этом возрасте практически все хрупкие и симпатичные.

— Гы! То есть вы просто смотрите на габариты матушки, и именно на этих основаниях отсеевате некоторых претенденток — раз матушка- бочонок, то и дочка будет такой же.

Бывшая прима как-то странно посмотрела на Марину. Её мнение о интеллекте скандально известной младшей дочери императора изменилось в лучшую сторону. А Марина между тем продолжила.

— И именно таким гибридом бочонка с танкеткой, да ещё и со свинским характером я и выгляжу в ваших глазах. Ну так смею вас заверить, что я вовсе не такова!

Марина прыжком вскакивает на перила. Небрежно проходится не глядя под ноги. Спрыгивает. Испуганная прима смотрит вниз. Марина сидит на шпагате, и с ухмылкой осведомляется

— Что скажете про бочонок?

— Скажу, что в возрасте вашей дочери, шансы поступить сюда у вас бы были весьма высокими.

Марина раскатисто хохочет.

— В возрасте моей дочери, я больше всего на свете мечтала линкором командовать!

Вскакивает.

— Кстати, для справки, среди костей моего скелета крайне мало тех, что никогда не ломались, позвоночник к переломанным тоже относится!

Софи собралась замуж за Сергея. Против него в качестве близкого друга дочери император ничего не имел. Возражения начались, когда речь зашла о браке. Саргон упёрся — мезальянс и всё тут. А Еггтам вообще не важно, состоит ли женщина этого рода в законном браке. Софи, однако, оказалась не менее упорной.

И заявилась к благоволившей обеим принцессам Бестии. А та всегда готова их поддержать, особенно в тех историях когда интересы их высочеств уж слишком явно вступали в противовес с интересами их величеств.

В министерстве безопасности хватает квалифицированных адвокатов. Они раскопали какой-то старинный указ, согласно которому любой благородный мог быть включён в число членов правящего дома согласно особой милости властителя. А Сергей имеет личное дворянство благодаря званию и орденам. Чуть ли не шантажом Бестия и Софи добилась от императора этого самого указа об особой милости. Давить особо и не пришлось, ибо под напором таких красавиц долго не один мужчина не продержится. Сергей стал членом императорского дома как принц крови, не имеющий права претендовать на титул наследника. Сама-то Софи подобное право на бумаге имеет.

Только после церемонии возведения в число членов дома началась подготовка к свадьбе.

Бестия Младшая на вопросы почему законодателем мировой моды считается Дом Теренн, а не Пантера Ягров отвечала так. «Модная одежда служит для украшения того, что недостаточно красиво. Мирренки не красивы, и потому достигли совершенства в умении украшать себя. Я же работаю для грэдок. И мне надо только немного подчеркнуть то, что и так совершенно. Я никогда не превзойду Теренн, ибо мирренки не смогут быть красивей грэдок».

— Расистка, блин, недоразвитая. — съязвила Марина, от скуки прочитав интервью в известной бульварной газете. — У самой мать узкоглазая, а туда же.

— Ненавижу евреев и антисемитов, правда дорогая? — любезно осведомилась Софи.

— «Молот ведьм» почитай на ночь. Познавательно. Прямо про тебя. Особенно, последняя часть, — не осталась в долгу Марина

На церемонию Марина впервые за много лет надела платье. Сама себе в нем она кажется полной идиоткой. Со стороны же — вполне обаятельная изящно одетая молодая леди высшего света.

Она с трудом удержалась от довольно-таки дурацкой выходки — замены туфель десантными ботинками почти до колен. Даже повертелась перед зеркалом в чёрном белье и подобной обуви. Отпад! Лето на дворе. А ну как возьму да явлюсь в таком виде! Только кобуру и портупею надену!

Вроде бы женщина должна быть шире посередине. Она же довольно широка в плечах. До безобразных культуристок ещё далеко, но какие-то чёрточки уже просматриваются. Правда, жира лишнего ни грамма. Ни в одном месте. Одни мускулы. Диетам не бывать её стихией. Шрамы на руках. Чёрные перчатки стали почти второй кожей. А сейчас на руках розовенькие. Лайковые! Пакость какая.

Но в конце-концов всё-таки отдала должное искусству Бестии младшей. Платье пошито мастерски. Сидит как влитое. Но Марина никогда не жаловала розовый цвет. Но даже сумочку через плечо прихватила. А украшение на ней — герб.

Бестия Младшая страшно горда собой. Торговая марка фирмы — фамильный герб Ягров. Позволила использовать герб никто иная, как глава дома — грозная Кэрдин. Бестия Младшая — сводная младшая сестра, дочь отца от второго брака. Ни кем из родни Кэрдин не поддерживает отношений. Следит только, что бы не было мезальянсов. Исключение — известнейший модельер младшая сестра. Она тоже красавица, правда не столь ослепительная. Внешне похожа на Бестию. Или же сознательно стремится походить на неё. Дом Бестии — один из законодателей мод. Грэдская «Теренн», как говорят. Недалеко от истины сравнение. Софи всегда одевается только у неё. А Софи — законодательница вкуса в одежде. И все костюмы для свадьбы заказала у неё. Естественно, ни один женский журнал не оставил такой заказ без внимания. Объёмы продаж у фирмы скоро резко увеличатся. А марка-то дорогущая.

Платье Марина согласилась заказать у Бестии Младшей только после настоятельных просьб Софи. Ибо едва вернувшись, Марина тут же вырядилась в танкистскую форму. А свадьба должна отвечать именно представлениям Софи о прекрасном. И полупьяная младшая сестрица, вполне способная явиться на церемонию в бронежилете, да ещё и на танке в них явно не вписывается.

Взглянув на счёт, Марина чуть не пристрелила Софи и Младшую Бестию. За качественную работу надо конечно платить. Но не столько. Даже генеральского жалования не хватит. Кэрдин и то столь дорогих вещей не покупает. А невестино — то платье почём? Мат стоял превеликий на всех известных ей языках. Невесте и пришлось оплачивать счёт.

Ну, да от этого она не сильно обеднела.

От мелкой выходки из разряда как не надо, Марина всё-таки удержаться не смогла. Звёзды при гражданском платье можно носить на лентах через плечо. Однако никто и никогда не видал дам высшего света с такими лентами. Марина надела обе орденские ленты…

Надо всё-таки помнить что в области нарядов ей ещё никогда не удавалось обойти сестру. А тут словно воскресло что-то вроде их детского соперничества.

То что на собственной свадьбе Софи окажется самой красивой, было само-собой разумеющимся. Ну просто живое воплощение нежности, изящества и даже какой-то эфемерности. Одна фата чего стоит. Наверное, как тяжёлый танк или истребитель.

Хотя и без Софи церемония бракосочетания казалась просто парадом женской красоты. Сравнимой по убойной силе с залпом всей грэдской артиллерии. Особенно если учесть что сонм грэдских красавиц по сравнению с женами и дочерьми дипломатов выглядел… примерно как звезды в сравнении со своим отражением в пруду. Поневоле поверишь в теории о грэдском превосходстве.

Но ведь звезда первой величины и преизрядная оригиналка во всём. Платье выдержано в лучших классических традициях. И на белом фоне великолепно заметны две алые орденские ленты через правое плечо. А над сердцем в кружевном обрамлении вовсе не роза или иной цветок, а две нашивки за ранения. По крайней мере Марина их разглядела. А нечто другое разглядели и все остальные: С воздушным платьем невесты прекрасно гармонировала знаменитая «Золотая Змея» на белой портупеи. Марина мысленно застонала. И пожалела о десантных ботинках. А ещё лучше полном камуфляже. И чтобы дешёвым пивом за версту разило. И абордажный топор вместо Глаза Змеи. Из принципа хотелось привлечь к себе внимание. Хоть раз в жизни, но попасть на страницы бульварной прессы. И тут Софи обошла. Да не то что обошла. Обскакала на троечке с бубенчиками. Не Маринина стихия — быть Леди-скандал.

А то в этом розовом платье (Традиция для подружки невесты чтоб ей пусто было традиции этой!) да ещё и с лентами чувствовала себя дура-дурой. Ладно хоть в сумочке не косметичка, а пистолет. В крайнем случае можно будет застрелиться от позора. Пристрелив перед этим до отвращения счастливую сестрёнку с муженьком.

Слабоватое утешение — на фоне мирренок, да и всех прочих даже она смотрится более чем.

Жених тоже хорош. В расшитой золотом парадной генеральской форме. Небось, три четверти дурех от пятнадцати до двадцати о нем вздыхают. Просто классический сказочный принц.

На те дни выпала годовщина Битвы в заливе. Естественно, в главной базе флота состоялись торжества. Застыли на рейде расцвеченные корабли. В том числе, и четыре красавицы «Кэретта», «Дина», «Кэрдин» и «Елизавета». Прекрасны как и раньше они. Пусть и уходит время линкоров. Не властно время над подобной красотой. Вновь гремят салюты и марши.

Вновь Софи на трапе «Елизаветы» такая же весёлая и бесшабашная красавица. Словно не властны над ней годы. И так же колышет ветер волосы, смеются карие глаза, и ослепляет улыбка. Она могла бы казаться семнадцатилетней. Как тогда. Но резче черты, и нет-нет, да и лязгнет металл в голосе, и сверкнет сталь во взгляде. Немало бурь знавала тоненькая, словно фарфоровая фигурка. Но не сломить кажущееся хрупким. Разрушить-то можно — а сломить — никогда.

Могла бы казаться Софи семнадцатилетней…

Не носят семнадцатилетние генеральских мундиров. Ибо ещё и генерал бесшабашная Ледяная принцесса. И даже не самая молодая генерал.

А у трапа встречал Софи командир линкора, ещё молодой капитан первого ранга. И всплыла в памяти старая фотография — принцесса на руках матроса. Великая вещь — поцелуй принцессы. И не было в тот момент на целом свете более счастливого человека. Ему было тогда двадцать лет. И кроме приморской деревни он видел только войну. Он призван в семнадцать лет, ибо тяжелым был тот год. И не успели его заметить сверстницы. Да и у него никто не всплывал в памяти. Научили управляться с зенитной пушкой как с детской игрушкой. Его научили убивать. На войне уже погиб старший брат. И ещё предстояло погибнуть одному из младших. Но он, второй из пяти, теперь точно знал, что вернётся. Ведь его, почему-то именно его, поцеловала прекрасная принцесса. И значит особенный он чем-то. Он держал на руках почти божественное создание. Вдыхал неземные ароматы. И страшно боялся, не останется ли грязи от рук и одежды на немыслимо прекрасном платье волшебного существа. Он слышал слова «Поет душа». И только теперь понял, что они значат. Так вот оно какое, СЧАСТЬЕ. Она что-то говорила ему… Много раз пытался вспомнить потом он те слова. И так и не смог. Всё стремилось куда-то ввысь. И мир сузился до размеров кареглазого личика. И словно ничего не существовало за пределами божественного взгляда. Весь мир был в нем. И матрос стал частичкой этого мира. Не забывается первый поцелуй. А когда он оказался ТАКИМ!

Подобного человеку не забыть никогда.

Сразу выделил матроса из тысяч других героев Битвы в заливе этот поцелуй. А матрос был храбр, и имел неплохую голову. Летели годы, гремели сражения. И теперь он командует кораблем, на котором служил когда-то.

Вновь он стоит рядом с богиней. И словно вновь двадцать лет. Ибо ничего не забыла богиня. Только новыми гранями заиграла её красота.

Свадебные торжества продолжались больше месяца. Город весьма пышно украшен. Количество платьев, сменённых Софи за это время не поддается исчислению.

«Решила тёзке-императрице уподобится» — съязвила сестрёнка. Сама она всё-таки не сдержалась, и на какое-то мероприятие явилась-таки в форме. Правда, парадной. И Глаз Змеи надеть не поленилась. И на этот раз скандально прославится удалось. Не в последнюю очередь по причине отсутствия Софи. Из женщин в форме была только она. А Глаз Змеи на фоне декоративных парадных шпажек мужчин смотрелся более чем внушительно.

Да и сама она производит впечатление боевого пса (из тех, что танки рвут), забредшего в свору причёсанных цирковых пуделей. Ворчать-то на такого пса будут. Какой он грязный и блохастый. И как псиной несёт. Но куснуть не попытаются. Волкодав, пусть и некрупный, всё одно волкодав. Глотку невеже вырвет мигом.

Почётный караул за каретой новобрачных — эскадрон кирасирского полка Его Императорского величества. Наверное, единственный кавалерийский полк в мире. В основном — парадная стража, да съёмки фильмов. Иногда — разгон митингов в столице. Но сейчас они в парадной форме. Не менявшейся с середины, а то и с начала прошлого века. Тускло блестят воронёные латы. Золотом сверкает чешуя застёжек касок, гербы на них и эполеты. Приборный цвет — красный. Сама форма — очень тёмно-зелёного цвета. Кони рослые, и сплошь вороные. Традиция.

Огромные всадники выглядят весьма мрачно. И одновременно, весьма помпезно. Императорская конная гвардия уже давно стала одним из символов Империи.

Почётный караул перед дворцом — гвардейские части всех родов войск. Командиром батальона танкистов чуть не назначили Марину. Но всё-таки не назначили. Рискованно. Еггтовский характерец плохо сочетается с какими-либо торжествами. Хватит временного командира Гвардейского экипажа ненаследного принца Сордара. Успели уже гульнуть братец с сестричкой напару. Совместными усилиями отправили по больницам чуть ли не три сотни человек. В морг, правда, никто не попал. Но Сордар даже спьяну весьма и весьма предсказуем. А вот сестрёнка единокровная непредсказуема даже трезвая.

Но несмотря на замужество Софи нисколько не унялась, в том смысле, что по-прежнему осталась самой скандально известной личностью в империи. Правда, теперь характер скандалов связанных с их высочеством уже в меньшей степени касался увивавшихся вокруг неё мужчин. Но всё равно был в значительной степени связан с ними. Пусть это и связи почти четырёхлетней давности, но про них не забыли. Вернулась-то она как раз в то время, когда снова стали выходить иллюстрированные журналы. А у неё привычка была попадать на их первые страницы.

У Софи с чего-то проснулся писательский зуд, и она выпустила книгу под названием «Дневник стервы», где с массой подробностей описала все свои бурные романы. А среди её кавалеров было немало весьма и весьма известных в столице деятелей. В своём «Дневнике» Софи откровенно хулиганила, заостряя внимание именно на тех аспектах взаимоотношений, которые весьма интересны широкой публике. Сначала книгу чуть не запретили как «разлагающую общественную нравственность». (Хотя с нравственностью в империи вообще, и в столице в частности, давно уже серьёзные проблемы, граничащие с её полным отсутствием). Потом, как легко догадаться, книга стала бить все рекорды продаж. Слишком уж много было там «подробностей» про известных личностей. Причём о некоторых она сообщала массу фактов физиологического характера, касающегося его способностей или наоборот неспособности в понятно какой сфере. В том числе и о двух своих чуть ли не мужьях. А сальные подробности двуногое стадо, как известно, обожает смаковать. Особенно популярно если можно посмаковать эти подробности про сильных мира сего. Про иного из «героев» книги в заключение посвящённой ему главы написано буквально следующее: «Понятно, почему от него две жены сбежали. С таким «достоинством» только свиней и ублажать, и те вряд ли довольны останутся». Или такое: «Да он вообще только по малолеткам горазд, любая нормальная женщина его с лестницы спустит, что я и сделала. P. S. Прошу учесть высоту и крутизну лестницы в Загородном дворце. Это для тех, кто не понял, почему он потом почти полгода на людях не появлялся". Фотография лестницы прилагается. Или же такое " И чего этого любителя кудрявых да пухлых мальчиков ко мне принесло? Родственную душу решил поискать? Ну, так я вроде девочками не балуюсь, да и мальчики младше меня мне не интересны». В общем, хулиганила Софи на ниве бульварной литературы по полной программе. Ряд «личностей», о которых кроме физиологии и сказать было нечего, в её «произведении» были обозначены только буквой М., К., Т. и тому подобное или же прозвищами, уместными разве что на страницах журналов для взрослых или же медицинских учебников, посвящённых венерическим заболеваниям. И многие из персонажей как оказалось, водили весьма плодотворное знакомство с пресловутой лестницей в Загородном дворце.

Один из весьма известных бульварных журналов даже запросил у Софи разрешение на провидение конкурса по угадыванию инициалов и прозвищ. Софи разрешение дала. Некоторых угадали, некоторых нет. Время от времени в этом журнале публиковались не вошедшие в окончательную версию «произведения» главы. Право на их издание у Софи было куплено за очень хорошие деньги, в которых, впрочем, она совершенно не нуждалась. А торг был устроен, да и сама книга написана только потому что «Ледяной принцессе " всласть хотелось поиздеваться над столичным обществом, и тем социальным слоем, который его боготворил.

Только кроме младшей сестрёнки это мало до кого доходило.

Одним из результатов издания книги Софи стали несколько скандальных разводов в высшем свете. В комплекте с несколькими судебными разбирательствами о разделе имущества и целой кучей исков о клевете и защите чести и достоинства. Иные из описанных в книге деятелей взялись было писать опровержения. Но кроме примитивного поливания грязью у них ни на что не хватало фантазии. Ну не было у них остроумия старшей дочери императора.

А окрестности Загородного теперь, по определению Софи, следовало называть «Новейшим укрепрайоном», ибо резко увеличилось количество писак с фотоаппаратами, желающими заснять какие-либо подробности из жизни его обитателей, но также в разы увеличилось и количество охраны этих самых писак вылавливающей. Начальник охраны как-то похвастался Софи, что вес отобранной фотоаппаратуры равен уже нескольким сотням килограмм, а количество засвеченной плёнки измеряется многими километрами.

Сергей на всю эту шумиху реагировал совершенно спокойно. Он-то относился к тем немногим людям, которые знали что за прошедшие годы моральные установки «леди-скандал» и её взгляды на жизнь существенно, можно даже сказать, почти кардинально изменились. Все вокруг считают, что перед ними прежняя Софи — бога ради. Это ваши личные проблемы, благо злоязычие при ней осталось. Пар она просто таким образом выпускает. Ибо раздражение от ситуации в стране уже слишком велико, а она ещё от событий в том мире не до конца отошла. А вот сестрёнка всё больше и больше на булькающий котёл похожа. Паровой котёл, в котором давление вот-вот и зашкалит. А краны-то все давно не работают, и пар не стравить. Вот-вот рванёт она, похоже. Чем же это всё кончится?

Пока она ходит, и шипит на всё и вся. И причина этого, очевидно, сложившаяся в стране ситуация, ситуация, ухудшившаяся за последние четыре года в гораздо большей степени, чем даже по самым пессимистическим прогнозам.

Да и несмотря на празднества ситуация в столице — мягко говоря, застрелится можно. Как сострил ненаследный принц Херенокт — «Если в столице встретятся два человека, то мы получим три партии и четыре политических мнения». Как ни крути, а уже все партии завели охранные отряды или боевые организации для охраны митингов и «мирных» шествий. А император ещё и масла в огонь подлил, издав специальный указ, разрешающий подобным организациям иметь оружие, вплоть до ручных пулемётов, и даже лёгкую бронетехнику. Естественно, этим указом все кто могли, воспользовались на 200 %, если не на 300 %. Так что уже несколько раз бывали случаи- попытки переубеждения оппонентов плавно перетекали в перестрелки. А среди членов боевых отрядов любых партий подавляющее большинство составляют бывшие солдаты-окопники… Ребятки страшненькие, и для столичных обывателей — неприятные во всех отношениях. Ибо центр столицы довольно-таки оригинальное место. Если в других городах весьма сложно найти мужчин кто не воевал, то здесь — как раз обратное.

И витает в воздухе предчувствие надвигающейся бури. Кто со страхом, кто с надеждой ждёт грозы. Висит в воздухе удушающая предгрозовая тишина.

Одно ясно многим — кончается время сладкоголосых властителей дум. Уходит время салонной оппозиции. Другое время на пороге. Время людей действия. Революционеров и атаманов. Людей со сталью во взгляде и негасимым огнем в душе. Тех, в чьих жилах действительно кровь, а не водянистая субстанция. И ничего не стоит для них человеческая жизнь. И отнимут её очень легко. Кто ради высокой идеи, а кто так — грабежа, а то и скуки ради. И без того недоброе время становится и вовсе нехорошим. Сгущается тьма. Но когда-то рассеет её заря нового дня. Он наступит непременно. Ибо иначе зачем жить человеку, раз знаешь, что больше не взойти солнцу?

Марина влетает в кабинет Бестии словно комета. Или бомба с непотушенным фитилём. Что это с ней? Хотя и так понятно. Она повалилась в кресло возле стола, и без приветствия с места в карьер.

— Ты читала этот его указ?

— Да.

— И твоё мнение?

— Он спятил. В такой момент фактически подписывать отречение. Да ещё с такой рожей — вы-де все только этого от меня и хотели. Получите и распишитесь!

— Это не отречение. Это сознательная диверсия. Или провокация. Или два в одном. Многие лишаются всех своих ориентиров. И он про это прекрасно знает. Даже мы не вполне представляем что делать.

— Зато, он представляет. Никто из оппозиции, кроме самых крайних радикалов, ещё не требовал его отставки. И он не хочет ждать времени, когда потребуют.

— И в результате, в парламенте вскоре потребуют отставки одной из нас… или обеих. А императору похоже, хочется стать главой МИДа, назначенного парламентом. Но в парламенте сейчас слишком многие сейчас займутся сведением старых счетов, да беготнёй за внешними атрибутами власти. У нас ещё есть время. Но немного.

— Ты забыла про левых радикалов, или чёрных, как они сами себя величают.

Марина хмыкнула.

— Чёрные, прям как мои кожаннокурточные друзья-приятели… Я про них помню, их идеи довольно популярны среди части армии и рабочих. Но у них нет лидера соответствующего масштаба.

— Но у них есть кое-какие структуры…

— Они есть и у нас. Но у нас так же нет лидера.

Некоторое время обе молчат. Ситуация если не критическая, то близка к ней. Делать что-то надо очень быстро. Спешно выдвигать кого-то в противовес демократическим силам. Император от борьбы самоустранился. Струсил попросту. Решил царствовать, а не править. А патриотов и консерваторов некому возглавить. Лидеров куча. Но демократы-дерьмократы, пожалуй, харизматичнее и интеллигентнее. А их лидер… Ну, просто душка. Мечтах всех, у кого куриные мозги. Ах, какой хороший! Ах, как его травили! Ах, как он за народ радеет! Чуть ли не сам по магазинам ходит и проверяет — не прячут ли продукты! Любимец домохозяек, одним словом. Вот только вопрос на засыпку: кто побеждал на выборах за счёт домохозяек? И чем это заканчивалось? Бывший ефрейтор да беспалый алкоголик. В обоих случаях, и особенно во втором, всё заканчивалось весьма скверно. Ефрейтор-то хоть дураком и сволочью не был. Да и хватательный рефлекс в свой карман у него был не развит. А алкаш больше всего напоминал пресловутую свинью, жрущую жёлуди под дубом. Только в реальности дубы не разговаривают, свиньи ворон не слушают, а пятак вверх парнокопытное поднять не в состоянии. Так что выход один — свинью прогнать. А не получиться — прирезать. Пока дерево не засохло. И иногда другого выхода нет. Свиньи жрут всё, до чего дотянется рыло — дерьмо, отбросы, хлеб, мясо, заснувшего человека… Не все свиньи передвигаются на четырёх ногах. И те, что на двух — самые опасные. И сожрать они могут всё, что угодно. Ибо кроме набивания собственного пуза ничего их волновать не способно.

И сейчас слишком много развелось, свиней этих. Только хрюкают они уж больно мелодично и убаюкивающее. Многих усыпили. И мало кто видит их скотскую сущность. Но уже появились и они — люди, понявшие, что пора. Пора начинать резать этих мелодично хрюкающих двуногих свиней. Пока они не заматерели. Свинье место в хлеву. А не за столом. Мнение свиньи человека волновать не должно. Только хворостина уже не поможет. Ножи пора брать. И резать. А то сами в хлеву, в дерьме и грязи окажитесь. И взвоете. И будете слышать только свиное хрюканье из дома, бывшего вашим. Кормили когда-то этих свиней. Ну вот и выкормили. На свою голову.

Но ещё не поздно. Только кто будет первым мясником? Они ведь так мелодично хрюкают. И многим их ещё жалко. А резать их пора уже давно пришла.

Ну, кто тут в мясники? На словах-то от желающих нет отбоя. А как до дела дойдёт — тут то и нету их кто за красивыми словами прячется, а кто и в кусты удрал. А за работу-то если и похвалят, то очень не скоро. Да и то, проклянут скорее. Как же, они ведь так мелодично хрюкали! Разве можно их так было! Но делать надо. В других местах по-всякому бывало. Но по крайней мере, эти двое не из породы трепачей. И резать будут. И других поднимут. Только вот кто первым пойдёт. И пойдут ли за ним?

Так кто первый в мясники?

— А ты?

— А я слишком тесно повязана со старой властью. И знаю результаты опросов. Не тех, что публикуются, а настоящих. На меня в народе очень неоднозначная реакция. И слишком много насолила кое- кому в парламенте. Там фактически нет людей, причём во всех лагерях, кому бы я на ту или иную мозоль не наступала. А иным я сразу на всех мозолях станцевала. И меня слишком хорошо знают. Нужен кто-то более нейтральный и менее известный. И это должна быть харизматическая личность. С влиянием в армии, безопасности, и желательно, с контактами в среде непарламентских радикалов. Нам не помешает то, что они выступают за неизменность границ империи и только культурную автономию малых народов. Остальное нас не волнует. Но на создание такого лидера у нас мало времени.

— Но его создавать надо прямо сейчас.

— А он уже практически создан, точнее она уже создала сама себя.

Марина хитро прищурилась.

— Весьма польщена. Готова действовать. И уже имею кое-какие наработки.

— Приступаем!

Слышали бы этот их разговор Софи и Сергей, наверняка бы сказали: «Манометр зашкалило. Сейчас рванёт».

И рвануло.

На следующий день в одной из подконтрольных Бестии газет появилась статья, в которой весьма резко и с неожиданного ракурса критиковался и император, и парламент. Ряд народных избранников был прямо обвинён в связях с иностранной разведкой. Ряд других — во взяточничестве. Третьим попало за их похождения во внеслужебное время.

А Императора прямо был обвинён в трусости и сравнен с капитаном, первым бегущим с корабля, который несёт на скалы.

Статья была подписана двумя буквами — М. С.

Сразу вспомнили, о весьма популярном романе, об авторе которого известны были только инициалы. Масса журналистов изъявили желание встретиться с этой таинственной личностью. Совершенно неожиданно согласие было дано. На пресс-конференции в одном из первых рядов заметили младшую дочь императора, известную своим антисоциальным

(с точки зрения света) поведением. Заговорить с ней не пытались. Знали прекрасно о её «горячей» любви к пишущей братии. Равно как и не по-женски крепких кулаках.

Конференция довольно долго не начиналась. Все уже начали шуметь, подозревая таинственную личность в розыгрыше. Уже хотели было расходиться, но тут ненаследная принцесса неожиданно встала и сказала: «А почему собственно говоря, не начинаем? М. С. - это Я.»

Эффект потрясающий.

Сама она несколько позднее сказала так: «Шок — это по-нашему».

Вскоре эта статья была перепечатана в нескольких десятков других изданий. М. С. сразу стала известной. Особенно в парламенте, ибо им-то попало больше всего. Было начато несколько расследований, сформирована куча комиссий. М. С. пригласили для дачи объяснений.

Она явилась. И выступление произвело ещё больший скандал, чем статья. Ибо в статье она упомянула далеко не обо всех фактах…

Парламент ополчился на неё в полном составе. Но с формальной точки зрения, к ней невозможно придраться. Клеветы в выступлениях нет. А снять её с должности парламент не мог. Раньше бы её могли сместить по указу императора, но в настоящее время всё смещение и назначение высших офицеров безопасности проходило через Бестию. А её мнение о парламенте всем и так слишком хорошо известно.

Пропарламентские издания разразились потоком клеветнических статей в её адрес. В чём только не обвиняли! И она в долгу не оставалась. Количество анти М. С.-овских статей в дружественных парламенту газетах возрастало с каждым днем. Но далеко не все противники саргоновцев жаловали парламент и демократические фракции в нем.

И ряд газет охотно предоставлял свои страницы для ответных статей М. С…

А вышедшие из подполья издания левых радикалов приветствовали все выступления. И не раз писали о её высочайшем гражданском мужестве. Причём безо всякой иронии.

Весьма скандальными оказывались и пресс-конференции М. С… На них иногда с самым невинным выражением лица выдавались такие фактики… В результате чего ни раз бывали грандиозные скандалы с увольнением известнейших журналистов.

К примеру, как-то раз произошло вот что:

На одной из пресс-конференций она схлестнулась с одним весьма известным журналистом. И М. С. сразу поняла, что ещё до войны она с ним виделась. А он её толи не запомнил, толи сознательно выкинул ту встречу из головы.

М. С. не долго думая, подначила его вопросом о фронтовом прошлом в то время, когда она сама как про это писали в прессе, «осуществляла невиданной жестокости карательные акции против беззащитного мирного населения». Деятель залился соловьём, расписывая свои подвиги. М. С. некоторое время слушала. А потом резко прервала:

— Всё это враньё. В это время ты околачивался в Загородном дворце. Его хозяйка использовала тебя в качестве проститутки мужского пола. А впоследствии вывела в своей книге под именем «Дубина стоеросовая с большой дубиной, или же статуй».

Того словно этой самой дубиной по голове ударили, или с другой дубиной из трёх букв сзади подошли, и его поиспользовали, но больше всего походило на то, что оба действия были проделаны с ним одновременно.

— А ты тогда был преизрядным хамом и свиньёй, да вроде, и наркотиками баловался. Настолько, что саму меня не узнал, когда я к сестре заехать решила.

— Ты избила меня!!! — поросёнком заверещал гигант

М. С. промолчала, а в зале захихикали. Разница в весовых категориях слишком значительна, и видна невооруженным глазом. Даже с поправкой на силу Марины. Да и «Дневник стервы» тоже все читали. Читали и покатывались, вот только больше всего не хотели попадать в список его персонажей.

А тот словно не соображал.

— Я в суд подавал, а ты не явилась!

— А что мне там делать было? Я ведь в тот момент воевала, а ты-то по пластическим хирургам шлялся, да зубы вставлял, после того как с лестницы в Загородном дворце свалился.

М. С. прекрасно знает ту версию событий, которую уже довольно много лет назад выдала Софи.

Известность Черного высочества растёт не по дням, а по часам. Пусть и довольно скандальная. А народ-то политикой интересуется. И уже довольно многие, особенно бывшие фронтовики начинают говорить: «А М. С. -то похоже не из болтунов. За дело возьмется, так дело будет». И если проходил мимо кто из демократически настроенных, то смотрели в его сторону оч-чень нехорошо.

Наверное, половина столичной интеллигенции вместо своих мозгов пользуется рассуждениями парочки «светочей», да тем, что вещают радиостанции вроде «Мирренской волны», «Радио свободного мира» и им подобным. От вполне взрослых людей можно иногда услышать рассуждения вроде: «Они говорят только правду, это не наша пропаганда. Там работают истинно свободные люди, искренне сочувствующие нам». На полном серьёзе заявлять такое!

Правда, перед М. С. взывать к авторитету всевозможных голосов достаточно быстро перестали. Ибо она как-то раз сказала. «Искренне сочувствуют нам, так сказать. И это от большого сочувствия владелец этих радиостанций сократил у нас население напятьдесят миллионов человек. Истинно свободные люди получают зарплату от императора Тима или из бюджета министерства пропаганды».

И не то совещания, не то просто разговоры с Кэрдин. Ей ещё тяжелее, ибо очень похоже, что изо всех крупных министров только её волнует мысль о сохранении Империи. Всем же остальным, включая императора, надо только кусок побольше оторвать. И словно забыли они. Часть организма не будет функционировать без других частей. Оторванное будет медленно умирать. А если оторвать слишком много — то погибнет и организм.

— Непонятна позиция министерства пропаганды.

— Нашего?

— А чьего же еще? По идее, именно они должны отражать позицию правительства и вести борьбу с оппозицией легальными методами. Но наиболее продвинутые издания ссылаются именно на авторитет жаждущего реформ министра пропаганды.

— Того самого, у кого фамилия с последней буквы?

— Не поняла.

Пару секунд вопросительно смотрят друг на друга. Потом лицо Марины проясняется.

— Я слишком привыкла думать на другом языке. Там «Я» последняя.

— Наличествовал и штатный идеолог… Теперь поняла… Наш ведь тоже всех «прогрессивно мыслящих» прикармливает.

— Небось и всех тех, кто в Грэдском Институте подрабатывает, включая и любимца мирренской пропаганды?

— Естественно. Наши, так сказать, издания просто млеют, когда титан и пророк, верементский оракул у них печатается. Не так давно книжонку выпустил «Как нам обустроить державу». О содержании не говорю, сама понимаешь — бред полнейший. Но позиция прогрессивно мыслящих — все напечатали. Кто — спецвыпуском, кто в виде брошюры — типа прочти сам и передай другому. Вот вам новое откровение! Внемлите ему! А кто возразит — на костёр.

— Мерзко! — сквозь зубы выдавила Марина.

— Точно! Я пыталась поднять вопрос о его отстранении. И ни хрена. Новое мышление, блин! Демократия, мать её! Они же страну угробят, демократы эти! А стадо им рукоплещет.

— А ты?

— А у меня руки связаны! С формальной точки зрения они все действуют в рамках закона. Но ведь идёт ползучий переворот. Сменены уже около половины глав регионов. И в основном не самые хреновые. А на их места посажены такие… У меня на каждого столько — мама не горюй.

Сама знаешь, эти назначения мимо моего ведомства проходят. Говорю — нельзя их ставить — не слушают. Ни соправители, ни император, ни парламент. Никто!

Правда, как говорится не доходит через голову… — злобно неприятная ухмылка — Через другое место вобьем. Вбили уже некоторым. Один из новых глав на рыбалку поехал — и не приехал. Второй дорогие машины любил — и в поворот не вписался. Расследуют. Но процесс приостановлен. Шкуру-то свою все любят.

Дипкорпус тоже сменили. К мирренам послом назначили F.

— Ё* **** ****! — по-русски сказала Марина. — Да он же на всём мирренском помешан! На эмигрантке женат! Детям мирренские имен дал! Да для него же грэдское и неполноценное слова синонимы!

— Ты думаешь, мне это неизвестно? — устало сказала Кэрдин.

Марина снова выругалась. Ситуация выглядит всё печальнее. И стремительно приближается к катастрофической. Только вот ругаться пора кончать. И начинать заделывать пробоины. Иначе корабль утонет. А шлюпках мест на всех не хватит.

Угрозу, исходящую от М. С., наконец осознали, и в самых крупных газетах словно по команде, появилась серия статей, изобличающая «преступления» командира сорок шестой дивизии. Старательно разыгрывалось гневное возмущение ужасными преступлениями, сами «преступления» описывались с массой подробностей. Все громче раздавались голоса об отдаче бывшего командира шестой под трибунал.

Бегло просмотрев статьи, М. С. пришла к выводу, что несмотря на стилизацию под репортаж из Церентского округа, ни один из борзописцев там никогда не был, ни одного участника тех событий в глаза не видел, а опусы сочиняют не вылезая из столичных кабаков.

Однако, это читается всеми, и «трагедия малого народа» обсуждается.

Писать ответные статьи? Бесполезно: во-первых, их нигде, кроме ведомственной прессы не опубликуют, а во-вторых — тот кто оправдывается уже наполовину виноват.

Хотя если так и дальше дело пойдет- то можно дождаться парламентских слушаний с непредсказуемым результатом. Некоторые парламентарии думать не умеют, статьи читают, и всему написанному верят. Танкисты и прочие военные сообщества тоже читают, но из принципа ничему не верят. Интеллигенция всех мастей читают и горючими слезами по невинно убиенным обливаются. Слезно умоляли Софи-Елизавету с осуждением выступить, раскрасавица статьи тоже читала, но свое мнение имеет, и при себе держит.

Для подготовки парламентских слушаний, сформировали комиссию из парламентариев, имеющих что-то похожее на медицинское и юридическое образование, и отправили их в Церентский округ. На бумаге, власть на местах должна оказывать им всяческое содействие, на деле же с этим будут проблемы: нынешний военный губернатор — бывший командир «Хужбудэт».

— Очередные статейки про меня видала?

— Да. Одни названия чего стоят! «Память и боль», «Лес смерти», «Степная трагедия " и ещё что-то в том же духе.

— Сейчас их комиссии копают там.

Бестия как-то странно взглянула на неё.

— И много, думаешь, нароют.

— Смотря где и как рыть будут. В самых крупных могилах ничего интересного, там мужики призывного возраста, и в основном убитые в бою. Расстрелянных там мало. Да и… В курсе о моих методах и так. А вот на окраинах города и в районе храма может, и что-то поинтереснее попасться. Бой был, кое-кого под горячую руку могли… А кого и не под горячую… Сама понимаешь…

— Я-то всё прекрасно понимаю, да ты этим… правозащитникам попробуй что-либо объясни. Судьбой-то «добровольцев» сейчас тоже очень интересуются…

— «Добровольцы» — то все там.

— Я и не сомневалась. Только не забудь и имперский, и главный военные прокуроры — их ставленники. Так что, ты вообще могла бы никого не расстреливать. Всё равно «жертв геноцида» нашли бы и предъявили широкой общественности. Дискредитация существующего строя. Слишком уж большие силы на это брошены.

— Да, понимаю. Не маленькая. Ты-то как в своё время из подобной ситуации выкручивалась? Саму же черти в каком геноциде обвиняли…

— А никак. Стала из «министреши» «Бестией» и всё тут.

— Так уж и всё…

— Ну не совсем… Сама же знаешь, есть колонии, есть свободно присоединившиеся территории и государства, а есть ещё и заморские области. Как правила, те начало драки за которые может вызвать войну на материке. Та-то область на была нужна не особо, подобрали главным образом чтобы не подобрали миррены. Объявили колонией. Честно признаю — колониальную администрацию подобрали не лучшим образом, про войска вообще молчу. Да и с антирелигиозной борьбой несколько переборщили… Миррены, в своих колониях творившие то же самое, в прессе шумели потихоньку о «маленьких свободолюбивых борцах за свободу». Ну, да и мы ситуацию в их колониях примерно в том же ключе описывали. Так было, пока министерство недр не отправило туда геологоразведочную экспедицию. Они приехали. Буквально разок капнули… И нашли нефть. Сразу поняли что много.

— Где-то процентов 10 % от мировых разведанных запасов.

— Всё-то ты знаешь… Результаты разведки просочились к мирренам… (Кстати, это и послужило главной причиной отставки моего предшественника). Они тут же подняли вопрос о пересмотре границ владений, сославшись на договор о дружбе, заключенный лет двести назад с одним из местных князьков. Мы тоже не долго думая заявили, что местные жители народ вполне цивилизованный и вполне достойны быть полноправными гражданами империи. Провозгласили ещё одну заморскую область. Начинать из-за такого кусища Вторую великую войну миррены были не готовы. Но зато на полную катушку стали засылать агентуру, оружие, деньги. Это все накладывалось на вопиющую некомпетентность и злоупотребления местных властей. Неизбежно должно было рвануть. Расчет был, что разгромив наши войска, область объявит о своей независимости и попросит о покровительстве мирренов. Восстание началось удачно, когда прибыл Полицейский корпус, мы по-настоящему контролировали только несколько приморских районов.

— Полицейский корпус… Странное название.

— Это из-за дипломатических сложностей. Согласись «Армия ведет масштабные боевые действия против повстанцев в такой-то области» звучит несколько иначе, чем «Подразделения полиции проводят обыски и облавы». Нужно было представить это как полицейскую операцию без привлечения армейских частей.

Против проводимой Саргоном политики интриговали. Многие хотели свалить министершу. Назначение меня командиром Полицейского корпуса подстроили те, кто абсолютно не верил в мои способности. Провал операции должен был послужить поводом для моей отставки.

А я взяла, да и не провалила ничего. Заметь, по уровню преступности это до сих пор одна из самых спокойных областей империи. Это с тех пор.

— Ну и многих загеноцидить пришлось?

— По статистке безопасности, или по статьям прекраснодушных интеллигентов?

— Лучше давай разницу между первым и вторым.

— Открой сегодняшнюю газету, и замени в статье о преступлениях режима только одно имя. А название статьи замени на «Новые примеры вопиющей некомпетентности руководства Полицейского корпуса». Будет тоже самое. Порядок цифр абсолютно такой же.

— Хм. Значит, в десять раз меньше…

— В мое время было в двадцать пять.

Глава 2

Их прозывают Чёрными. Не за дела. А за форменные куртки некоторых из них. Знаменитые танкистские куртки. Не первые уже год бывшие символом этих пропавших порохом, бензином, соляркой и машинным маслом людей.

Покрой служивших в полках прорыва немного отличался от покроя курток тех, кто служили в дивизионах самоходной артиллерии или на бронепоездах. Но все они одно. И прекрасно осознают свою общность. Проверенное боями братство. Нечто сплотившее их.

В тот день в середине девятого месяца они собирались всегда. В тот день они все были равны. В столице собирались в одном из парков. И обыватели в тот день обходили парк стороной. Слишком уж шумели те что в куртках кожаных. И горланили песни. В первую очередь переведенную из другого мира. Ставшую их гимном. «Три танкиста». А вместо самураев звучит теперь индроки.

Удаль и задор — это про нас.

Это не танки, а мы поднимем ветер.

И больно много выпивали всего, начиная от пива.

И можно было видеть отставного генерала в обнимку с сержантом.

Она всегда была своей среди них. Хотя на праздниках появлялась и нечасто. Но помнят слегка сумасшедшую Марину. Одну из лучших среди них. И не важно, кто там она по крови.

Последний праздник перед войной с чужаками. Слегка скандальная фотография, обошедшая многие газеты. Толпа пьяных и не очень танкистов. И она, их высочество, тоже слегка пьяненькая, растрепанная и веселая. Она возвышается над всеми ими. Её несут на руках. Развеселую, бесшабашную и храбрую.

Богиню. Свою богиню победы.

Или атаманшу.

А может, императрицу.

Одна из них. Лучшая. Одна из нас.

И за ней пойдут в огонь и воду.

Эх, широка душа. Танкисты гуляют, аж небо трясется и земля дрожит. На многое способны. Эх, есть силушка, да некуда приложить. На дурь — так на дурь, на дело, так дело. Море по колено. Горы своротим. Мирренов били, чужаков били. Кому ещё промеж глаз?

Никогда не теряют друг друга из виду. Не забудут ни раненого, ни вдову.

А не принадлежащему к этой общности, танкистской куртки лучше не надевать. Побьют. И сильно. Возможно, отточенными до бритвенной остроты пряжками ремней.

Подобные организации фронтовиков имеются не только у танкистов. Их «организация» просто самая известная и многочисленная. Гуляет слава и про летчиков, но их не так много. Да и день ВВС они более утонченно празднуют. Частенько с поджогом чего-нибудь. Пехотинцы в основном собираются по дивизионному признаку. То есть в своем городе. Впрочем, в приморских городах с танкистами по скандальной известности конкурируют моряки.

День танкиста частенько заканчивался большими драками. У военных сообществ частенько довольно запутанные отношения. В день соответствующего рода войск в больших городах нескучно. Танкисты дерутся с лётчиками, те с моряками, пехота с артиллеристами, и тому подобное. Или же все вместе лупят полицию.

На День танкиста в столицу подтянулись не только они, но и бывшие пилоты. В день авиации пару месяцев назад их крепко побили, и планируется реванш. Но и танкисты не лыком шиты.

Толпа уже несколько подгулявших танкистов, самоходчиков и броневиков движется по проспекту. От «Трёх танкистов» дрожат все стекла. Местами сыпятся уже. Полиция благоразумно не показывается. Все владельцы магазинов по проспекту уже давно поставили стальные ставни и двери. И магазины в этот день закрываются рано. С танкистами смирились, как со стихийном бедствием. Внесли в бухгалтерские книги статью убытков на День танкиста. И несколько дней накануне праздника благоразумно не ставят машин на улицах, где танкисты гуляют. А то подвыпившим мордоворотам взбредет иногда в голову идея фонарные столбы ронять. Уже успели изучить их нравы, и знают что кошмар на этот год заканчивается.

Кошмар все-таки довольно относительный. Магазины (особенно дорогие) танкисты громят, машины поджигают. Но в дома не ломятся, за женщинами в подворотнях не гоняются, а если кого и бьют — то горячо любимых пилотов. И просто обожаемых стражей правопорядка.

Толпа направляется к озеру в окрестностях испытательного полигона Бронетанковой академии. Там состоится совместное купание и завершение распития спиртных напитков. Конечно, обидно, что в этот год все обошлось без гигантской драки. Но с другой стороны — лестно. Во как мы летунов в тот раз отмордовали! Зауважали. Боятся. На дороге не попадаются и под ногами не путаются.

Повернули.

А поперек дороги живая стена в черном и темно-синем.

С пьяных глаз присмотрелись…

И радостно взревели. Первобытным ревом дикарей, столкнувшихся с враждебным племенем.

Пилоты! И вон сколько.

Мудаки!!! Но не трусы. Все пришли. Сейчас мы вас!

Стоят. Все в знаменитых кожаных пальто, или тёмно-синих шинелях. Подпоясанные мечами.

Изящные. Их частенько дразнят лордами. Хотя на деле аристократов среди них не так уж и много. Да и те, что есть — в основном с личным дворянством.

Танкистов куда больше, но мечи только у немногих, имеющих личное дворянство. Зато у всех ножи. Одеты — кто во что горазд. Только куртки одинаковы. У многих как танкистов, так и пилотов есть огнестрельное оружие, но в предстоящей сваре никто не пустит его в ход. Понятие о чести. Парадокс — во всех прошлых драках не было застреленных.

Но сразу бить морды не кинулись, по традиции сначала надо сказать пару ласковых.

Танкисты переминаются какое-то время. Со стороны как-то не очень они смотрятся на фоне блестящих пилотов. Хотя все бутылки уже брошены. И в первые ряды перебираются самые заправские драчуны. В танкисты обычно берут малорослых. Но первый ряд- исключение. Все ребятки два на полтора с кулаками по пуду.

Первая шеренга прикрылась щитами. На каждом — буква. Сложилась надпись — «Летуны — пидарасы». В качестве точки — пенис с крылышками длиной до обочины.

Тишина предгрозовая. Кажется, даже слышно как искорки шипят.

— Эй соратнички! На щит меня! — разносится над толпой громовой женский голос.

Десяток крепких рук поднимают полицейский щит. Трофей с одного из прошлых Дней танкиста. И стоящую на нем.

Танкисты узнали, и притихли.

Узнали женщину и пилоты.

Родную сестру заговоренной Катти Сарк. Кумира и богини.

Стена на мгновение раздвинулась. Вышел один. Такой же как и все. Старший из них.

Что бы она не сказала, отвечать ему.

Заговорила. Голос — никакой мегафон не нужен.

Кажется, что стены дрожат.

— Пришли подраться? Хотите боя? И не побоитесь его. Здесь нет трусов. Я это знаю. Я знаю всех вас. И тех, и этих. И кожаные куртки, и длинные клинки. И вы все знаете меня. Хотите свары. Собачьей свары.

Ах, как круто. Столичному быдлу на радость! Мы, солдаты двух войн, как недоумки будем мордовать друг друга. На потеху мрази, отсиживавшейся за нашими спинами когда-то. И вам это надо, воины? Вон лётчик, вон танкист. Ах как они смешно дерутся!

А вы вспомните, кто вы!

Солдаты Империи!

Империя у нас одна!

Император один!

Младший Еггт один!

Глаз Змеи один! — рванула меч из ножен.

Один на всех. И это наше. На всех. Империя. Мы сражались за неё. Наши братья за неё умирали. И теперь здесь…

Посмешище! Недоумки, довольные ролью жалких шутов.

Гляньте в Лицо Змеи! Ей стыдно за всех нас.

Солдаты Империи.

Позор Империи.

Сейчас мы нужнее всего Родине. Нужнее, чем были тогда. А сейчас… Чем мы заняты? И кто мы? Хватит с нас. Мы одно. Хватит быть мишенью табуреточного юмора газетчиков.

Хватит кабацких свар. Мы одно. Да будет мир между нами. Отныне. И навеки.

Отныне и впредь мы бить только врага.

И сказала так Я! Еггт! Младший Еггт!

Не последний солдат Империи!

Повисла тишина. Мёртвая. Давящая. Как перед грозой. Или рассветом.

Пилот долго смотрит на неё. Медленно достает клинок из ножен. Салютует.

Разворачивается к стене.

— Па-строение!

Мгновения — и стена распалась на две, вставших по обочинам дороги.

— Ра-внясь!

Хотя они и так как по линейке.

— На караул!

Враз сверкнули сотни клинков.

Пауза.

Громовой женский голос.

— Шагом… арш!

С грохотом полетели щиты на асфальт. Во главе танкистов идут несколько с обнаженными клинками. Они идут. Нельзя сказать, что очень уж парадным шагом. Но и толпой их уже не назвать. И она по-прежнему на щите. Плывет над ними. В полный рост.

Одна на всех. И для каждого своя.

Случайные свидетели у этой сцены все-таки были. И назавтра все издания прогрессивно мыслящих вышли с огромными статьями о большой опасности организаций бывших фронтовиков. Хотя раньше от души зубоскалили над их драками. Но сейчас почуяли в них угрозу. Ещё не высказанную. Но уже ощутимую.

У танкистов мир с летчиками. А ну как вместе пройдутся по проспекту Победы? И что тогда? И нам тогда куда? И с чем? С лопатой и киркой! Ох, неохота…

М. С. усмехнулась.

— А сейчас и глянем, кто с кем и кто из каких.

Вскочила на стол, и гаркнула.

— Эй, братва, а кто тут в девятом месяце фонари роняет?

Встает наверное, треть зала. Далеко не все в куртках кожаных. Узнают друг друга с некоторым удивлением. Явно до следующего Дня танкиста сведется не планировали.

— Ну, что? С полицией драться я вас водила.

В зале смешки.

— Вот тут, в президиуме, говорят, что меня никто не знает.

Какое-то гудение в зале.

— Ну а я спрошу у первого попавшегося.

Окидывает взглядом зал.

— Ну вон хоть у тебя, танкист в третьем ряду в кепке. Кто я такая?

— Генерал из четвертого танкового корпуса, две звезды у вас…

Одобрительный и удивленный ропот в зале.

— А ещё пиво любите, а полицию и всяких крыс тыловых — не очень.

Грянул хохот.

— А теперь без шуток. А если бардак наш разгребать позову, пойдете? Или пиво пить предпочтете?

— Сперва разгребем — с задором крикнул кто-то — потом и попьем!

— И кто так думает?

Глухой гул по залу. Одобрительно шумят и сидящие, и стоящие.

М. С. поворачивается к трибуне.

— Кто тут говорил, что народу я неизвестна? Раз уж я танкистов с летчиками помирить сумела, то с вами ли мне драться? Страна-то у нас на всех одна.

— Хотите, значит, революцию свершить благородно. Чистенько. Не выйдет. Пусть, вы правы. Этого мало. И в наше время, и в любое другое, добро должно быть с кулаками. И поэтому будет кровь. И много. Сами-то вы пачкаться не больно хотите. Ничего, такие, как я есть. Пусть я не могу пока мыслить столь остро, как вы. И не могу так умно рассуждать. Но зато я и запачкаться в крови не боюсь. Надо — и буду я их убивать. Готова хоть сейчас. И я это умею. Потому что слишком много тварей по земле ходит. И надо им головы поотрывать. Стрелять кое-кого надо. И я знаю кого. Я готова. Я очищу землю от мрази. Кто бы её не защищал. И как бы далеко они не прятались. Нет уже больше на этой земле места снисхождению. Хороший враг- мёртвый враг. И иногда эта истина единственно верная. И сейчас как раз такое время.

— Говорите-то вы складно да ладно. Только вот не слишком-то я верю вам. Уже не с ними. И ещё не с нами. А может, как раз и сами по себе. Вы-то как раз из тех, что эти самые полузапрещённые книги пишете. Пишете-то вроде всё верно. Только не хотите ли вы нас попросту поиспользовать. И потом по нашим трупам пойти совсем не в те края, про которые писано в книгах. С такими как вы надо держать ухо востро. Иначе…

— А вам обеим не кажется, что ваше желание физически расправляться с врагами. Это что-то вроде детской болезни будет? Все ей переболели. Все мы в своё время увлекались подобными идеями. Слишком уж сладко звучит это слово — карать!

— Ты про это в парламенте скажи. Там таких гуманистов немало будет. Опухоль надо вырезать. А её остатки выжечь. Калёным железом. Иначе конец всем нам и нашему делу. А байки про «слезу ребёнка» хороши только для трепотни в газетах. Пойми ты это, наконец!

По одиночке мы их не свалим. Пусть мы довольно различны. Но страна-то у нас одна. И её мы можем потерять. Если не объединимся. Или же нас перебьют поодиночке. И перебьют всех. Так что надо забыть о разногласиях и действовать вместе. Иначе конец всему.

Объединились. Без протоколов. Сплотило общее ощущение надвигающейся беды. Беды, одной на всех. Только мало пока осознающих надвигающуюся угрозу.

В системный кризис все активнее вмешиваются внешние силы. Вдохновленная бредовыми идеями общечеловеческих ценностей вечно оппозиционная любому режиму (и не забывающая выклянчивать у режима подачки) интеллигенция при откровенном попустительстве министерства пропаганды, продолжает в прессе широчайшую компанию по дискредитации всего, совершенного за последние десятилетия. Герои не герои, великие стройки созданы жертвами режима, безвинно пострадали десятки и сотни талантливейших людей, вернуть городам и рекам исторические (догрэдские, известные не всем историкам) имена.

Безопасность занимается не столько прямыми задачами, сколько контролем за распределением продуктов, и не допущением в городах продовольственного кризиса, под который можно так легко организовать всенародные выступления. Голодному легко внушить нужные на текущий момент идеи, и направить энергию бунта в нужное русло. Устранить ненужных людей руками разгневанной толпы. И досыта напиться этой сладкой отравы под названием «власть», попутно устроив «веселое» мероприятие под названием передел собственности.

Но людям стать людьми пришла пора. Не всё, и не у всех решают деньги. Пусть и большие. Время не остановишь. Как и весну.

Но без грязи её не будет.

Есть ещё чтящие и помнящие слово «ИМПЕРИЯ».

И теперь их всех зовут Чёрными. Как раньше звали только танкистов. Хотя, из руководства Чёрных только несколько человек могут носить кожаные куртки. Зато, одна из них — М. С…

В обстановке всеобщего бардака проблематично сохранить полную секретность чего бы-то ни было. А бульварная пресса обожает сенсации. Просочились кое-какие слухи о подготовке Чёрными вооруженного выступления. Но слухи есть слухи. А демократическая пресса (почему-то щедро финансируемая из бюджета министерства пропаганды) и так к Чёрным настроена враждебнее некуда.

Да и вооруженные выступления готовят не только Чёрные.

Поднимается вопрос о введении в столицу территориальных частей из нацменьшинств. Мол они болтунов разгонят, порядок наведут, да этих мерзких Чёрных перебьют.

Но газетный шум, газетным шумом. А император пока главком. И отдать подобный приказ может только он.

И приказ последовал. Дивизия прибыла. На центральном вокзале собралась пышная делегация для встречи «спасителей». Весь цвет столичной интеллигенции, да специально нанятые люмпены вперемешку с переодетыми полицейскими, призванные изображать ликующие народные массы. Ждали — ждали. Часа четыре. Потом на вокзале объявился один единственный лейтенант в форме территориальной дивизии. Абсолютно косой. С большим трудом удалось выяснить — территориалы на самом деле прибыли. Только на Северный вокзал. Их величество организовал ба. бы. бынкет.

Почему-то собравшиеся на Центральном почувствовали себя очень глупо.

А на следующий день «Голос Империи» сообщил, что прибывшая в столицу дивизия расквартирована на территории Старой крепости, и предназначена для обеспечения охраны культурных ценностей, находящихся на территории владений их величества.

За территорию крепости территориалы не показываются. Да и дивизия-то укомплектована по штатам мирного времени. Три тысячи человек. Для охраны музеев — вполне хватит. А для подавления Чёрных — не вполне.

И самое интересное — вроде как по вашей же просьбе и сделано. Но почему-то никто не рад.

Кроме хитреца — императора, пожалуй.

— Значит, умываешь руки? — опершись кулаками на стол, Марина сверлит взглядом императора.

— Можно и так сказать.

История повторяется. И опять в виде трагедии, а не фарса.

Я мысленно не соглашался со многим. Но ведь делалось! Делалось, черт возьми, да ещё как! Попытка создать невиданное, и самое удивительное в человеческой истории общество!

Утопия! Величайшая, но всё равно утопия. Не спорю, когда-то я сам в неё верил.

Революционеры превращались в администраторов, и постепенно, незаметно все больше и больше становились подобны тем, кого победили когда-то. Не верил, что так будет. Да и сам был не таким. Думал: представился шанс, здесь сделать все лучше, да и без такой крови, как у нас. Вроде бы получалось.

Но я слишком поздно понял: тяжелее всего менять души людей. А без этого не сделать ничего. Всегда были звавшие людей к лучшему. Иные из них и в самом деле верили, в то, во что говорили. Но… Ты сама знаешь сказку про убийцу дракона. Очень тяжело, взглянув на богатства поверженного исполина не уподобиться ему. И не заметить, как у самого кожа покрылась чешуёй, а зрачки стали вертикальными. Да и не в зрачках дело.

Ты молода, и не поймешь. И ты стоишь как тот щенок с горячим сердцем и яростью во взгляде, стоишь, сжимая волшебный меч. Стоишь, готовая крикнуть Конец дракону! И искренне будешь верить, вытирая меч, что и вправду конец. А ведь это будешь уже и не ты. Это будет новый дракон. Какое-то время ещё похожий на человека.

— Да, ситуация развесёлая, — с нервной усмешкой сказала М. С., - Играли, играли в гуманизм, ну вот и доигрались: до второго издания Варфоломеевской ночи в лучшем случае, а то и до чего-нибудь похуже. Разве что мы не гугеноты, и в отличие от них знаем, что нас собираются резать.

— Но ведь пока только идёт митинг, — неуверенно сказал кто-то.

— Митинг! — передразнивает М. С., -А ты в курсе, что за публика собралась на этом «митинге»? Нет? Ну, тогда объясняю популярно: «Союз свободной молодёжи " в полном составе, «Лига жертв тоталитарного режима», «Партия духовного возрождения» со своими боевиками, почти вся шпана из распущенных колоний, ну, разумеется «взрослые» демократические партии плюс «народная» милиция. Ну, и почти все столичные люмпены. Продолжить списочек?

— Достаточно.

Но М.С. что называется, прорвало.

— А теперь о лозунгах и методах, которыми эти лозунги собираются притворять в жизнь. Первый — Очистим наш великий город от палачей и карателей, обеспечим жильём неимущих. Как они собираются очищать город от враждебных элементов, и главное, какими методами, думаю понятно. Сразу предупреждаю: обеспечить эвакуацию мирного населения мы сейчас не в состоянии, а на митингах уже около пятидесяти тысяч народу. И скоро они двинуться.

Наступила тишина. Жутко стало всем. Многие из грозных «Чёрных Саргоновцев» может быть впервые в жизни испытали такой страх. В полном смысле слова животный страх. Угроза нависла над каждым из них, ну это-то ладно, к жизни такой они более-менее уже привыкли. НО за их спинами был огромный городской район, а там — женщины и дети, вся вина которых состояла только в том, что их мужья и отцы имели несчастье служить в саргоновских частях или работать в спецслужбах.

— Сколько у нас людей? — спросил один из командиров рабочих дружин.

— Достаточно. Но…

— У них больше…

— Разумеется. Части с севера невозможно перебросить быстро. Дней пять. Не меньше. Да ещё саботаж на железных дорогах…

Всем и так ясно, это слишком поздно.

— Улицу мы перекрыть не сможем — сказал один из полицейских

— Что же тогда?

Не меньше минуты продолжалось общее молчание, потом М.С. выдавила сквозь зубы.

— Когда дом горит, стекол не жалеют — все повернулись к ней, а она продолжила — В нашем распоряжении арсенал, там достаточно пулемётов…

— Что вы предлагаете? — спросил Дмитрий.

— А ты сам подумай. Они пойдут по проспектам N3,5,8 и возможно 11, а так же по улицам N123 и 125. Дома там не слишком высокие и много подвальных и чердачных окон выходит на улицу. Вот и думай сам.

Они все звери травленные, и сразу поняли намек.

— Будут сотни убитых…

— А иначе будут тысячи. Нам придётся бить, чтобы не быть побитыми. Да и страна наша. Подороже стоит.

Генштабист мрачно сказал:

— У нас будет столько пулемётчиков?

— А ты хочешь снова увидеть жену и детей? Пулемёты и знание маршрута этого быдла наш единственный козырь. Вот так. Действуем! Я беру на себя проспект 3 и 11, полковник 36, Они все имеют цифровые коды, под которыми проходят в переговорах и на совещаниях. Эти цифры стали настолько привычны, что временами заменяют им имена. Полковником 36 — Дмитрий, — проспект 5 и обе улицы, подполковник 43- проспект 8, каждый действует по обстановке. Всё! Вопросы есть?

— Да, — сказал 43, - рабочие дружины. С идеологической стороны я в них полностью уверен, но вот с боевой…В них много допризывников, и лиц, уже давно прошедших военную службу.

— А кто сказал, что будет бой? — некоторое время все молчали, потом М.С. Закончила, — Оружие у них, конечно, есть, но уж мы постараемся, чтобы они его не успели применить. Всё. Закончили. Расходимся. Полковник сто двадцатый и капитан двадцать пятый задержитесь.

Все поднялись и направились к двери.

— Хозяйка, — негромко сказал Гарбор, — а что потом?

— Когда «потом»?

— Когда мы их обстряпаем. Что тогда?

— А что, не ясно? Старый план никто не отменял, по нему и будем действовать, благо другого у нас всё равно нет. А такого нахальства от нас они не ждут. Слишком привыкли к парламентским методам борьбы чёрных саргоновцев, ну теперь они узнают, что чёрными нас зовут не зря.

«Нахальство, видите ли, ничего не скажешь, подобрала термин «- подумал Гарбор, но в слух ничего не сказал. Его жизнь и судьба всё равно намертво связана с чёрными саргоновцами, и с этим ничего не поделаешь. Он тоже поднялся и вышел.

Остались только двадцать пятый, сто двадцатый, и М.С.

Двадцать пятый в камуфляже для городских условий и бронежилете. На форме — никаких знаков различий и наград. Только перед началом совещания он снял с лица маску и чёрные очки. Впрочем, без них он выглядел совершенно бесцветно. Так, офицер лет тридцати, в лучшем случае батальонный из провинции. Заурядность, одним словом.

А он никогда не был заурядностью. Фанатик до мозга костей, убеждённый сторонник М. С., один из лучших снайперов Империи. В это смутное время он без труда бы нажил себе немалые деньги. Ясно, в какой области…Но он всегда служил Идее, и только Идее. Благо семьи у него не было.

М. С. неторопливо подходит к нему.

— Дел у тебя и твоих ребят сегодня будет очень много.

— Я знаю.

— Сам в дело не лезь. Это приказ, а своим скажи — у этих… вполне могут оказаться БТРы, так что пусть в первую очередь выводят из строя водителей и пулемётчиков. Затем — тех, у кого заметят оружие. Потом — кого хотят. В случае, если увидят журналюг или кого-либо из крупных — их в первую очередь. В центр своих послал?

— Да.

— Вы свободны.

Сто двадцатый в столице, да и не только в ней был известен абсолютно всем. Правда, о том, что она кроме всего прочего ещё и полковник многие предпочитали не вспоминать. Как и о том, что она чёрный саргоновец. В одном имени сказано всё — Софи Саргон. Впрочем, за гениального художника или великосветскую даму сейчас её принять было крайне сложно. На голове — черная шапочка, глаз не видать из-под тёмных очков. Камуфляжная куртка для города с бронежилетом поверх, а на ногах — потёртые кожаные штаны и сапоги для верховой езды. Да и через плечо- пулемётная лента, а на ремне- кобура и две лимонки, ещё несколько — висят на портупее, в компании с фонариком. В общем, вид ещё тот.

Между прочим, М.С. была совсем не уверена, что увидит сестру здесь сегодня.

Некоторое время она молчала, потом спросила.

— Ты представляешь, что мы здесь затеваем? И что тебя могут элементарно убить, а даже если нет, то как это отразится на твоей пресловутой репутации в случае нашего поражения?

Софи прервала её:

— Как говорили в старину, вождь, я не обещала следовать за тобой только до тех пор, пока ты будешь удачлив. Так что я свой выбор сделала вполне сознательно.

— Смотри. Ты ещё можешь вернуться, и я тебя за это не осужу. У меня нет выбора, а у тебя он есть.

— Страны другой у меня нет, вот в чём загвоздка, моя бешеная сестрёнка.

Они показались. Сразу стало видно: Хозяйка не ошиблась. Во главе колонны шли два бронетранспортёра. А за ними — беснующаяся толпа. Из громкоговорителей неслось то, что М. С. иногда называла «белогвардейским отстоем», хотя к реальным белогвардейцам эти песни не имели никакого отношения, а вот к «белым» образца начала девяностых годов — гораздо большее. По крайней мере, призывы поглядеть, чья же кровь красней уже звучали. Тогда, в другом мире, в начале девяностых они взяли верх. Там всё было также как и здесь, но там не было Чёрных Саргоновцев, или были, но не знали они что делать. Там тоже была измена в верхах. Там всё было также как и здесь. Один к одному. Но там не было М. С… А здесь она есть. И есть верные Идее люди, группировавшиеся вокруг неё. И сейчас М. С. лежит возле чердачного окна, прижав к плечу приклад пулемёта. Сегодня был день из тех, от которых зависит история страны на десятки лет вперёд. Никто не знает, что будет через эти десятки лет. Но М. С. четко знала, что им надо сделать сегодня и прямо сейчас. И пусть за сегодняшний день им вряд ли поставят памятник. Но если не разверзнуться небеса, благодаря им, их дети смогут жить в нормальном государстве. Смогут спокойно учиться и работать, и когда придёт время растить своих детей. Потому что есть ещё люди, готовые стереть с лица земли, выжечь калёным железом эту высокопоставленную и не слишком сволочь, которые понимали Идею только как создание коммунизма в отдельно взятой семье. А за её пределами — пусть все хоть передохнут. А государство — как средство личного обогащения. Где то за спинами этой нажравшейся водки толпы были они — те кто уже видели себя без пяти минут нефтяными, газовыми, алюминиевыми, алмазными и прочими отраслевыми баронами. В другом мире их родня по духу своего добилась. Но здесь между ними и нефтью, алмазами и прочим встали они — Чёрные Саргоновцы во главе с М. С.

— Значит так. Я захожу внутрь и требую меня пропустить.

В ответ немая сцена не хуже гоголевской, потом Ратбор неуверенно спрашивает.

— Хозяйка, вы уверены? — ничего умнее он придумать не мог, настолько ошарашен.

— Ты знаешь, кто охраняет внешний периметр?

— Нет.

— А я знаю — обычные полицейские, такие же как те, что полчаса назад вместе с нами лупили «демов». К тому же, они ведь ещё не знают, что произошло.

— Ага, а они такие кретины, что стрельбы не слыхали.

— Так ведь и должна была быть стрельба. Они ведь ещё не знают, кто стрелял.

Звонок сыграл какую-то сумасшедшую трель, сержант лениво направился к глазку, взглянул- и опешил. У двери стоит генерал-лейтенант в полевой форме, и с тремя золотыми звёздами на груди. Сержант ещё не забыл, что за люди ездили в это место ещё совсем недавно. Как и прекрасно знает, кто там сидит сейчас. Но при виде трёх звёзд все новые инструкции сразу же вылетели у него из головы.

Дверь распахнулась. М.С. была готова рвануть из за ремня оба пистолета, но находившейся за дверью полицейский стоит по стойке смирно. И видно — он ничуть не шутит.

— Здравия желаю господин генерал — лейтенант.

— Вольно. — машинально ответила она и спросила.

— Сколько вас на посту?

— Шесть человек.

— Кто старший?

— Лейтенант Роздгерд.

— Давай к нему.

Сержант не слова ни говоря, пропускает её. Теперь он её узнал — небезызвестная Марина Саргон, она же М.С. стоит перед ним. И этим всё сказано. Герой двух войн и непримиримый противник демократов. Что ей здесь понадобилось — эти вопросы выше его понимания.

Они вошли в караулку. «Все пятеро здесь. Великолепно». Они тоже смотрели на неё как на диво морское. «Будем нахальны» — подумала М.С.

Лейтенант и остальные вскочили, руки у всех потянулись к фуражкам.

— Открывайте ворота лейтенант.

Тот даже не спросил зачем.

К воротам подкатил сначала один, а за ним и второй бронетранспортер. Они не остановились, а сразу прибавили газу и понеслись к особняку. Грузовик остановился в проёме. Когда в караулку вбежал какой-то тип в камуфляже со снайперской винтовкой за спиной, а за ним ещё двое, оба в полковничьей форме и с автоматами в руках у лейтенанта шевельнулись какие-то подозрения.

— Господин генерал, что тут происходит?

За неё ответил тот в камуфляже.

— По-моему это называется революция.

М.С. по-хозяйски уселась за пультом связи и сказала.

— Я вам всем предлагаю выбор: либо вы сдаёте оружие и идёте по домам или куда хотите, или начинаете выполнять распоряжения моих офицеров.

— Можно вопрос?

М.С. кивнула.

— Вы Чёрные Саргоновцы?

— Да.

— У нас есть время на размышление?

— Пара минут.

Не дожидаясь срока сержант проворчал.

— Я остаюсь. Надоело на бардак смотреть. Они хоть что-то делать собрались.

Лейтенант начал было.

— Я… — потом посмотрел на своих людей, — и уверенно закончил, — Мы все остаёмся.

Во дворе ухнул приглушённый разрыв гранаты. За ним — пара автоматных очередей. И всё стихло. Запищал телефон.

— Это местный — сказал лейтенант.

— Я знаю. — отвечает М.С. и берёт трубку.

— Говорит старший группы три. Централь наша!

Ратбор ещё раз взглянул на неё. М.С. он поклонялся, она была идеалом, недостижимым совершенством, крупнейшим государственным деятелем и военным. Но только недавно он стал замечать, что она ещё и живой человек, а не небожитель. Она больна, и страшно устала, и у неё расстроенные нервы. Перед ним уже далеко не та бешеная девчонка, которой он её знал больше десяти лет назад. Она прожила не десять, а двадцать лет за это время. Свинца в том мире в неё всадили порядком. А здесь… «Сейчас дерьмомёты страшнее «Пантер», — как сама она охарактеризовала нынешнюю ситуацию. Ратбор помнил, что до войны она мало курила. Сейчас пепельницы перед ней он видел на всех совещаниях. Почти всегда у неё на руках были чёрные перчатки, под которыми скрывались скверно залеченные ожоги. Когда-то у неё были иссиня-чёрные волосы. Теперь в них уже порядком седины. Целая прядь за правым ухом седая совершенно. Конечно, прошедшие годы сказались и на Ратборе, но он был и оставался, и знал, что навсегда останется солдатом. Он видел многое, но, в сущности, это было то, что видел и любой солдат. Разница в том, что он солдат особого фронта. А М. С. генерал. И на особом фронте, и на обычном. И она видела, и главное знала такое… Силы её были всё-таки не беспредельны, особенно если учесть тех, кто стоял за спиной противников. А она не раз уже видала и смерти вокруг себя, и предательство соратников, да и сама не раз уже встречала смерть в лицо. А противник даже не всегда был виден.

Они пошли впереди М. С., за ней Ратбор и те двое, бывшие до недавнего времени офицерами связи. Они шли, чтобы снова вновь вдохнуть жизнь в место, ещё недавно бывшее одним из сердец мощнейшего государства. А сейчас это сердце было мертво. Но были живы они. И пока они были живы…Они не могли допустить гибели своей страны. Они уже видят, что гибель рядом. Они видели… Но слишком многие вокруг ещё слепы.

У входа всё словно раньше: офицер и несколько солдат в караулке. Но раньше они никогда не держали на виду своих автоматов.

— Где эти? — спросила М. С.

— В зале совещаний второго уровня. Двое убитых, пять раненых. Мы потерь не имеем.

— Это хорошо.

«Стражи свободного мира» кроме всего прочего прибывали в состоянии сильнейшего шока. Они, обличённые доверием крупнейших политических деятелей, профессионалы высочайшего класса (такими они казались сами себе), были нейтрализованы буквально со скоростью звука. И главное, непонятно кем. Здесь, в этих районах города не могло быть чёрных саргоновцев. Но они здесь. Выглядят словно победители. Словно не знают, что творится сейчас в их районах. А может, и действительно не знают. Но разочаровывать саргоновцев они не спешили. Взаимной любви между ними никогда не водилось, а люди чёрные саргоновцы, похоже, весьма и весьма нервные. И как бы не пришло им в голову при сообщении о погроме устроить здесь небольшую резню. Впрочем, у тех, у кого мозгов чуть побольше, шевелились смутные сомнения относительно того, кто кому погром устроил.

Вид представший взору М. С. весьма жалкий: около двадцати бравых защитников свободного мира, связанных как бараны, форменным образом сложены в кучку. По соседству у стола, за которым они совсем недавно «несли службу» и где и сейчас в изобилие валяются объедки и пустые и не вполне бутылки. Разумеется, её сразу узнали. Она их тоже.

— Для охраны секретного объекта большего дерьма не нашлось, — словно невзначай буркнула она.

— Одну отобьем. Не больше. Снарядов — по пятку на ствол. Гранатометов полно…

Несказанное за этим — Но если попрут, как в прошлый раз. Да ещё миррены. Ставки слишком высоки. Не поскупился Тим. Не ополченцы это. Гвардейцы. И все уже поняли с кем дело имеют

— Со связью как? — сорванным голосом спрашивает Сашка. Ответ очевиден. Но в безвыходной ситуации не перестаёшь на чудо наедятся.

— Глушилка работает. — ещё одно дьявольское изобретение чужаков. Трофеи прошлой войны Постановщик помех. В том мире уже было. Только как оно там работало? Сашка не знает. А тут эта дрянь начисто забивает эфир посторонними шумами. Связь пропадает по определению.

А те, кто её применяют всё одно могут рациями пользоваться.

А у нас — без приказа не отступать. А может и есть уже, приказ этот. Да не пробиться ему через засранный эфир. И убит везший его ординарец.

Но и мирренны пока не особенно торопятся. Помирать никто не хочет. А здесь им всё-таки крепко попало. Тут даже при наличии практически неисчерпаемых резервов призадумаешься — а не бессмысленны ли потери.

Город фактически окружён. Только одна дорога и есть. И по ней уходит и армия, и беженцы. И миррены с «всенародно избранными» уже поняли, и куда, и зачем.

— Посылал двоих. Ни ответа, ни привета; не проскочить по этой дороге.

— Значит, будем тут помирать.

На осунувшемся лице артиллериста злорадная гримаса. Узнают или не узнают свои о их гибели — какая разница. А вот миррены их точно запомнят. Кто в живых останется.

Сашка тоже думает о конце. Так значит, вот каким он будет — на изрытом воронками и перепаханном гусеницами поле. У разбитой пушки или под гусеницами «Дракона». Что же, люди тоже бывают драконоубийцами. Не худший финал для человека. Повидала два мира. Пережила крушение одной империи. Сейчас гибнет вторая. А она хоть не оказалась безучастными зрителем. Сколько их потом развелось, молчаливо взиравших на гибель Родины, а потом дружно принявшихся сотрясать воздух. «Я. Да я. Да если бы меня послушали. Да если бы по моей книге поступили». Там всё слишком противно и мерзко. Теперь.

Здесь же. Жесток и этот мир. И грязен он. Но всё-таки поменьше. И есть люди, способные сражаться за идею. Вон, хоть бы этот артиллерист. Да и просто людей здесь гораздо больше.

Не так давно Сашку смущало, что она не слишком чисто говорит по-грэдски. Сейчас же её понимают с полуслова. За прошедшие месяцы все поняли, из какого теста она слеплена. Солдат империи. И к счастью, далеко не последний. Сегодня она наверняка умрёт. Но смерть будет не напрасной.

Из лесу показались танки. И не меньше, чем в прошлый раз, а в каком-то смысле даже больше. И намного. «Драконы» последней модели. Двигаются медленно. Маневрируют, старясь не подставлять борт. Замаскированные пушки пока молчат. За танками вот вот появятся бронетранспортёры с пехотой. Если их отсечь, да подпустить бронированных монстров поближе… В траншеях достаточно гранатомётов. Шанс есть отбить и эту атаку.

В небе слышится какое-то негромкое тарахтенье.

— Вертолёт. Наш.

— Толку-то от него! — огрызнулась Сашка, даже не взглянув в ту сторону. Как острили в другой армии, здесь вам не тут. Местные вертолёты ещё не доросли до уровня летающих танков её Родины.

Над позициями зависает маленькая двухвинтовая машина. Винты на концах пирамидальных ферм, фюзеляж как у небольшого самолёта да пулемёт в застеклённом носу. Может, правда и пару бомб тащить, только проку-то от них.

— Без приказа не стрелять!

В этот момент бухнуло. Прямо перед танками встал огромный столб разрыва. За ним второй.

— Какого… — проорала было Сашка в трубку и осеклась. Это не их калибр! Двести десять миллиметров, не меньше. РГК? Но их же успели эвакуировать. Откуда?

Фонтаны разрывов встают всё чаще. Этот кто-то бьет залпами. Часто. Один танк исчез в огненном всплеске. Запылал другой, разнесло третий. К грохоту добавился какой-то вой и небо расчертили стрелы несущихся к земле реактивных снарядов. В том направлении только река.

— Мониторы! Наши мониторы! Мать их! — радостно орёт кто-то.

Теперь ясно. Мирренам поскучнело. И крепко. Судя по частоте огня, сейчас по ним лупят «звёзды» флотилии — четыре монитора, имеющие прозвище «Владыки морей» с Великих озёр». Как на море до сих пор никто кораблика больше «Владыки» не отгрохал, так и на реках с озерами больше этой четверки плавучих объектов не наблюдается. По шесть 210-мм орудий в двух башнях на каждом. Да восемь 130-мм универсальных в четырёх. Не считая зенитных автоматов. «Кораблик» — то такой и в прибрежных водах может действовать, не только по рекам-озёрам. Судя по «огоньку» 130-мм тоже подключились.

Да и бронекатера флотилии принимают посильное участие. Две пушки в танковых башнях. А на иных — одна снята, и вместо неё — установка залпового огня на двадцать 150-мм реактивных снарядов. Воет при выстреле просто жутко. Миррены прозвали их «Императорский симфонический оркестр». В концерте, кроме мониторов, участвуют шесть бронекатеров. Дирижирует — вертолёт. Просто ансамбль виртуозов. Оркестр под управлением Сордара Саргона.

Танки отползают назад.

Интересно, кто додумался корректировать огонь кораблей с вертолёта? Кто бы не додумался, а придумано неплохо. И можно не сомневаться — сегодня миррены больше не сунуться.

Только не решили бы послать авиацию для уничтожения вконец обнаглевшей флотилии. Впрочем, мирренская авиация особой активности не проявляет. Возможно, причина в том, что основную массу лётчиков призвали из запаса, и никому из них совершенно не улыбается отправится на тот свет в этой чужой и непонятной для них внутренней грэдской войне. К тому же, среди пилотов немало лиц с очень громкими титулами. А их мнение командование не может не учитывать.

Сегодня корабли поработали на славу. Их огонь сорвал попытку перерезать железную дорогу. Значит, ещё сколько-то эшелонов с людьми и техникой смогут уйти. А ведь уходит армия. Уходит зализывать раны. И готовится к новой схватке.

Император сохранил колоссальное состояние. И влияние на многие сферы жизни государства. Но реальная власть его теперь распространялась только на так называемый «домен»- центр и часть северных районов столицы. А так же ещё несколько подобных районов в других городах и остров. Формально эти владения имеют все права государства — законы, армию, герб, флаг и гимн. Армия состоит вовсе не из парадной стражи в старинных доспехах у дворцов и памятников. В столице базируются вполне боеспособные части численностью до тридцати тысяч человек с танками, артиллерией и даже несколькими эскадрильями. Ещё столько же войск находится в других владениях. Имеется и небольшой флот из крейсера-яхты и десятка эсминцев. Все вооружённые формирования, подчинённые Саргону, скромно именуются «Гвардией Его Императорского Величества».

Все участники бурных событий последних месяцев вовсе не против привлечения гвардейцев на свою сторону. Те декларируют нейтралитет. Чёрные подозревают их в сочувствии демократам. Демократы — в сочувствии Чёрным.

Бестия сидит в Ореховом кабинете Большого дворца. Здесь всё по-прежнему. Гнутая золочёная мебель темного дерева, довольно-таки фривольные картины на стенах, мягкий приглушённый свет. Шторы полуопущены.

Император нервно прохаживается по кабинету. Такой же блестящий, как и раньше. Чёрный маршальский мундир, все ордена. Слабый запах хорошего одеколона. Просто ходячий парадный портрет.

А вот Бестия иная. На ней полевая генеральская форма. Местами в извёстке. Местами в грязи. И крови. И не только её. В известке и волосы. И повязка на лбу. Другая повязка закрывает левый глаз. Веко правого всё время дёргается и сам глаз красный от напряжения.

На территории владения она чуть больше часа. Сводный отряд вёл бой с мирренскими частями в районе Северного кладбища. Возможности прорваться через шоссе нет ни малейшей. Их пытались оттеснить от границы императорского владения. Но они всё-таки пробились туда и сложили оружие. Император сохраняет нейтралитет. Значит, как глава нейтрального государства, он должен объявить их интернированными.

Только должен не значит обязан.

Миррены появились несколько часов назад. Командир подошедшей части был очень вежлив с гвардейцами. И подчёркивал уважение к правителю нейтрального государства. Они заняли позиции на берегу протекавшей через кладбище речушки. В нескольких склепах оборудовали огневые точки. Демонстративно не выставили даже часовых на «границе». Многие гвардейцы смотрели на недавних врагов довольно кисло. У иных уже начинали чесаться руки…

Граница владения прекрасно заметна внешне. Достаточно высокие бастионы старой крепости, облицованные серым камнем. В районе кладбища — одни из ворот. Сейчас дорога к ним перегорожена не только шлагбаумом. Стоят оплетённые колючей проволокой надолбы. Бетонными плитами обложены два танка. Поперёк дороги — баррикада из бетонных свай. Собственно по границе протянута спираль Бруно. Как знак — здесь другая страна. И ваши дрязги нас вовсе не касаются. На бастионах впервые за многие годы вновь установлены пушки. На этот раз в основном противотанковые. На стенах почти вся гвардия. Среди гвардейцев практически нет столичных уроженцев. И на территорию владения уже залетали шальные снаряды. В городе творится чёрти что. Хотя разве это чёрти что? Обычные уличные бои. В столице!

И далеко не всем гвардейцам безразлично происходящее. Ещё в начале заварухи несколько десятков человек сбежали. В основном к Чёрным. А из оставшихся многие считают, что императору всё-таки не стоило оставаться в стороне.

Никто сначала не понял, что произошло. С берега речушки вдруг начало стрелять всё, что могло. Недолго. Потом всё стихло. Миррены побежали. Чёрные пошли на прорыв. Побежали не кто-нибудь, а вояки из частей МВД. Их неофициально прозывали Дьяволы Кроттета.

Примыкающий к «границе» район кладбища ещё не успел зарасти большими деревьями. Видно прекрасно.

Сшибая надгробия на аллею вылетает лёгкий танк. Останавливается. Два тонких ствола на башне дрогнули словно живые. Показались бегущие солдаты. Хлопков на таком расстоянии не слышно. Людей рвёт на части. Автоматическая пушка проглатывает обойму за обоймой. Они бегут. Тупо. Словно стадо. Последняя стадия паники. Им всё равно, лишь бы бежать. Как от лесного пожара.

У иных за спинами трубы гранатомётов. Танк бьет почти в упор. Но они не вспомнят о них.

Появляются они. Чёрные. Кого среди них только нет. Пехота, танкисты, дружинники даже несколько человек в гвардейской форме. Катятся словно лавина. Почти не стреляют. У многих нет патронов. Но у всех примкнуты штыки. И бегущих просто убивают.

Иные из мирренов поворачиваются. Кто — поднимая руки. Кто — стреляя. Убивают всех без разбора.

У танка кончились снаряды. И людей он начинает давить…

Саргону уже успели доложить о командире прорывающейся части. Никаких сомнений, кто он. Она на ходу спрыгнула со второго танка. Мирренского. Трофейного. Наверняка, не больше часа назад взятого. Видели, как она догнала солдата. Ударом приклада сшибла с ног. Вторым — размозжила голову.

До «границы» из мирренов не добежал ни один.

Танки стали возле «границы». Она забралась на башню мирренского. Что-то кричит. Часть Чёрных поворачивает назад. Подбирать раненых своих. И добивать чужих. Иные зачем-то стаскивают с убитых сумки с обоймами. У многих из чёрных мирренское оружие. Самые последние катят две автоматические пушки. Взятые несколько минут назад. Зачем они?

Они идут через «границу». Из них половина, если не больше в кровавых повязках. Многие едва стоят на ногах. Иных тащат. Но на поле ни одного своего не оставят. Ни живого, ни мёртвого.

Бестия стоит на башне и озирается по сторонам. В руке — пистолет.

Мишень — лучше некуда. Но стрелять некому. А с бастиона старой крепости многие очень внимательно смотрят, чтобы и не нашлось. Иные и в оптический прицел разглядывают. К этому бастиону она может позволить стоять спиной. Там ещё остались какие-то понятия о чести.

Через «границу» шагнула последней. Убедившись, что подобрали всех раненых и убитых.

Пистолет она первой швыряет на землю.

Солдат не обыскивают. Демонстративно. У иных — ножи на поясе или за голенищем. Ноль внимания.

Одна из последних надежд — на остатки порядочности Саргона.

Бестию сразу же отвозят к императору. Министр двора предлагает переодеться. Ответ — площадная ругань.

— Мои солдаты… Что будет с ними? Продашь за медяк? — отрывисто выплёвывает Кэрдин слова. Она до сих пор не до конца отдышалась. И огонь боя ещё не потух в ней.

— Абсолютно ничего. Они интернированы. И будут находится на территории моего государства пока не будет гарантировано их безопасное возвращение на родину. Гвардейцы подвергнуться взысканиям за самовольную отлучку при смягчающих вину обстоятельствах

«Ах ты, сучий сын дипломатичный. «Безопасное возвращение на родину!» Родил называется, да иные солдаты в трёх кварталах отсюда жили. У них там семьи остались… Ладно спасибо хоть на том, что не завтра их по фонарям развесят»

Наступила томительная пауза. Теперь хочешь не хочешь, а придётся говорить не с ней, а о ней. А это тяжело. Очень тяжело. Ибо она ненавидит его. И не желает помнить о прошлом.

— Мной уже давно получен запрос выдаче Кэрдин Ягр как военного преступника.

Налитый кровью взгляд впивается императору в лицо.

— И что? — считай прохрипела.

— Пока ничего.

Не этого ждала. Вовсе не этого.

— Пока. А потом?

— Многое будет зависеть от того, кто ещё попадётся. Они пока не очень настойчивы.

— Её вам не взять.

Император остановился и глухо проговорил.

— Есть сведения… Пока не проверенные. Она убита в заводском районе. Найдено тело. Сильно обезображенное. Идёт экспертиза.

В кабинете полумрак. Но Саргон видит, как по грязной щеке Кэрдин сползает слеза.

— Конец… Значит, конец всему…

— Вам — конец. Три дня назад зенитным огнём сбита Софи.

— Что с ней? — совершенно равнодушный вопрос. Софи одна из них. Одна, пусть и из немногих. А Марина- единственная.

— Ничего. Легко ранена. Содержится как почётный военнопленный. Думаю, могут предложить обменять её на тебя.

Пауза затягивается. Император продолжает расхаживать.

— Трус…

— Что?

— Что слышал. Трус и изменник. Пропусти ты нас тогда через свои районы… И она бы была жива. И многие бы ещё остались в живых.

— Да. И тогда мне пришлось бы идти вслед за вами. Что вовсе не в моих интересах.

— «Мои интересы» — быть богатейшим помещиком. И плевать, во что страна превращается.

— Не забудь, ты такой же богатый помещик, как и я.

— Я никогда не была помещиком по духу. От владений могу отказаться хоть сейчас. И не стану помещиком по духу никогда. А ты им стал совсем недавно. И даже персональную армию завёл. И предал всех. Ну, даже если и не всех, то очень многих. А тебе верили. И в тебя верили.

— А что мне до этой веры? Я уже давно пресытился поклонением своей персоне.

— Ты предатель. Это я тебе так говорю. Хорошенько это запомни. Я ведь могу и не умереть в ближайшие несколько дней.

— Можешь. Не спорю. Кстати, ты в курсе, кто командовал частями, прорвавшимися к аэродрому и сорвавший вам эвакуации?

— Мне плевать.

— Некто полковник Ягрон. Ярн Ягрон. Слыхала про такого?

Она грохнула кулаком по столу. Задыхается от бессильной ярости.

— Вы-ы-ы-ы-родок. Такое же дерьмо, как и отец.

Отец Ярна пропустил «комплимент» мимо ушей.

Пусть мать Ярна себя сначала в порядок приведёт. Пусть нормальный врач, а не санитар раны обработает. Выспаться ей тоже не помешает. Поесть нормально. Как ей, так и всем пришедшим с ней. Потом ещё поговорим. Когда в себя придёт. Хотя вряд ли она ласковей станет.

Бестия может думать о нем что хочет. И считать его каким угодно подлецом. На это право, есть немалые основания. Только вот зря демократы надеются получить от него голову Кэрдин на блюдечке. Никого из пришедших с ней не получат. Не получат, и тех, кто позже придёт. В городе ещё стреляют.

Не очень-то изменилась внешность с тех далёких времён, когда ещё не появилась Бестия. И была молода Кэрдин Ягр.

Саргон всё помнит. И ничего не забывает.

Торг императора с новой властью затянулся. Они хотели получить признание своей власти и осуждение путчистов. Заодно, естественно требовали выдачи всех, укрывшихся на территории его государства. А Саргон не долго думая, сослался на конвенцию о правах военнопленных, согласно которой интернированные могут быть переданы другому государству до заключения мирного договора только по их просьбе. К тому же, передача интернированных одной из воющих сторон прямо противоречит «Конвенции». А лично он, движимый соображениями человеколюбия, не намерен отпускать никого из интернированных до тех пор, пока не будет возможности их безопасного возвращения на родину. Среди интернированных имеются лица обвиняемые в воинских и уголовных преступлениях — гневно возразили ему. Слово императора- закон ответил он. Исключений не будет ни для кого.

Только Бестия не испытывала никаких иллюзий относительно мотивов его поступков. Но и благодарна императору она тоже вовсе не была. Старая память старой памятью, а долг долгом. И предательство всё равно остается предательством, из каких бы мотивов не совершалось…

Пусть Саргон Кэрдин и не предавал никогда.

Он предал намного более значительные вещи, чем какие-то старые чувства. Сложно оценить его роль в разрушении великой империи. Но роль эта на 200 % негативна. По крайней мере, так считает она — Бестия Кэрдин.

Чернота. Тьма. И разноцветные круги пред глазами. В ушах какой-то непрекращающийся шум. То ли шум моря, то ли голос толпы. Голова раскалывается. Не продохнуть. Что с ней? Где она? Чуть шевельнулась. Боль ударила по всему телу. Обожгло холодом.

На этот раз смогла понять — лежит спиной на битых кирпичах, почти до пояса в воде. Воздух насыщен испарениями. Дышать тяжело. В лёгкие словно битого стекла насыпали. Или это с того раза, когда под химические мины попали, а противогаз поздно надела. При каждом вздохе по лёгким изнутри словно наждаком проводят. От боли из глаз текут слёзы. Старается дышать как можно реже.

Воздух отравлен продуктами человеческой жизнедеятельности. Теми самыми, из которых и состоит большинство людей.

Мерзкая, зловонная жижа человеческого общества. Сколько в ней захлебнулось, и сколько ещё потонет! Общество ненавидит выделяющихся. И чем ярче фигура, тем она отвратительнее. Как же ненавидят скоты любое проявление чего-то высокого! Любой плевок в свинскую рожу. Напоминание о твоей скотской сущности. А мы это напоминание в грязь, в хлам. И ногами чтоб не встала.

И иных и вправду затаптывают.

Иных. Но не её.

Она выберется.

Даже отсюда.

Тем более, тут только дерьмо скотов. И даже нет их самих.

Мысли о конце… Значит вот каким он будет — задохнуться от вони или быть сожранной крысами в канализационном коллекторе. Финал! Путч подавлен, М. С. пропала без вести.

Но она ещё жива. Знает, что если и ранена, то не тяжело. Но не пошевелиться. Крови потеряла вроде не много. Но очень холодно

Пришла в себя. Сколько прошло времени? Всего наверное, сутки, пошли вторые. Крыс пока нет. Но вроде поднялась вода. Значит, есть ещё и перспектива захлебнуться. Что же с ней? Ноги, руки, чувствует, но шевельнуть ими не может. С места не сдвинуться никакими силами.

Снова очнулась. Тьма не проходит. Шум в ушах. Сквозь него — голоса.

— У стены.

— Где?

— Там.

Вроде вода плещется. Не пошевелить ни рукой, ни ногой. Боль постоянна. Голоса приближаются. Темень не рассеивается.

— Черный. Баба.

Ломающийся голос великовозрастной шпаны.

— Живая? Глянь.

Этот намного старше, судя по голосу — дядька лет сорока. Мобилизованный, наверное… Хотя какая теперь разница?

Кто-то стоит над ней. Странно пыхтит, шаря по карманам. Ничего не видно. Тьма стоит по-прежнему.

— Вроде. Добить.

Тишина. Рук не чувствуешь. Неужели конец? Быть пристрелянной каким-то недоноском?

— Подойди-ка сюда

Шаги. Звук удара. И падения. Полный недоумения и какого-то скулежа голос.

— За что?

— За то, что дурак. Тащи носилки.

Ворочают. Как куль взваливают. Куда-то тащат. Долго. Хлюпанье и приглушенная ругань. Трубы тянуться на многие километры. Она помнит. Почему тащат? Почему не добивают? Или же… Догадались. Тогда. Что тогда?

Язык ещё ворочается во рту. Нащупала ампулу с ядом. Сейчас? Или ещё немного? Смерти боишься? Да, боюсь. Но она неизбежна. Я давно уже к ней готова. Только пришёл ли мой час? Или ещё нет? И почему не проходит темень?

Снова кто-то берется за подбородок, поворачивает голову. Переполненный сочувствием вздох (и не поймешь, настоящим или как!)

— Да… Слышь, Чёрная, говорить-то хоть можешь?

Язык шевельнулся во рту. Она и сама не знает.

— Да.

— Крепко же тебя приложило!

«Какого тебе надо? Хочешь поиздеваться перед тем, как добить?»

— Эй, Чёрная, а муж-то твой чего тебя сюда отпустил? Не бабье же это дело.

Чёрная. Значит, пока всё-таки безымянная Чёрная.

— Убит он.

— Сейчас?

— Давно… Ан д Ар…

Молчание. Только вода хлюпает.

— Детей видать, у тебя нет, раз в такие дела полезла. Со сволочами этими власть делить.

— Да ваши сволочи не лучше наших.

— Это точно.

По разговорам поняла, что из канализации выбрались. Так сколько же она провалялась? Чувство времени не подводило никогда. Должно быть светло. Должно.

— Сейчас ночь?

— День.

— Почему темно?

Склоняются над ней. Поворачивают голову грубыми заскорузлыми пальцами. Зачем-то терли щёку.

— Да… Довоевалась ты Чёрная. Ослепла теперь.

Значит вот так. Совсем выбили. В самый необходимый момент.

— Совсем?

— Кожа как изнутри сожжена. С глазами не пойму что. Зрачок весь чёрный. И все сосуды полопались.

— Дай воды.

К губам приникла фляжка. Глотнула. Водка.

— Глотай, глотай. Успокаивай нервы. Чем это тебя? Никогда подобного не видал.

— Автомат чужаков у меня был. С лучевым прицелом. Взорвался в руках. От этого наверное.

Какой-то странный смешок.

— Что веселого?

— Да подумалось вдруг. Сколько лет прошло, а на свет люди всё одним путём появляются. И нового придумать не могут. А вот как убить человека или покалечить — каждый год что-нибудь новенькое придумают, да и из старенького ничего не забывают.

— Ну, а мне что подберёшь? Новенькое или так, штыком обойдешься? Или руки самому лень марать. Что не дал щенку меня добить? Пожалел?

— Нет. До крови жадный. Трус. Убивать нравится. А как под ваши гаубицы угодил — дерьмо только из ушей не текло. Сидит и трясется почти всё время. А раненых добивать — тут он первый… Чую — будь нормальный бой — стрельнул бы его. Мразь, а не человек.

— Вот значит у вас как…

— Пока учу. Может, и сгодится на что. Тебя вот тащим… А может, скоро ваши нас также поволокут.

— Может, и так.

— Думаешь, не кончились ещё ваши?

— Не кончатся.

— Не кончились, — и не поймёшь, зло или разочарование в голосе, — А ты, Чёрная, много наших положила?

— Хватает. Добить повода ищешь? Бей без повода. Без глаз я не боец. И вас убивать не смогу.

— Я ваших тоже немало уложил. Стала бы меня добивать, будь наоборот?

— Я в плен не беру.

— Ну, да зачем спрашивал. Ты же Чёрная, я и забыл.

Стало как-то неловко за своих. И перед кем! Перед врагом!

— Я за себя только сказала. Счёт у меня к вам большой.

— Счёт, счётом, это твое дело. Все мы хороши. А приказ номер 907 позабыла? Для прочтения во всех частях. Пленных не брать. Убивать всех. Кто с оружием, и без.

— Не было такого приказа.

— Так он же секретный, но наши текст достали. И мы прочли в листовках.

— Ты вроде умный мужик. И прочел в листовке, что кто-то украл текст секретного М. С.-овского приказа. А секретный приказ, судя по этой же листовке у саргоновцев знает последний стройбатовец. Зачем красть, когда можно всё узнать от языка? Зачем нам вообще убивать пленных? Этот же приказ, имейся он на самом деле, работал бы на ваших колеблющихся. Деритесь! Хотя бы за свою шкуру. Разбирать не будут. М. С., что дура, чужую армию усиливать?

Ну, вот и подумай сам, в чьем штабе этот приказ сочиняли.

Призадумался.

— Может, Чёрная, ты и права. Вроде и привык никому не верить, а нет-нет, да и попадаешься на красивые слова. А вы… Всяких Чёрных видал… Но с враньем у вас плохо. Только теперь понял.

— Лес рубят, щепки летят. Так кажется, ваша главная говорит.

— И вовсе не она это первая сказала.

— Пусть кто-то другой. Похожий. И такой же безжалостный. А ты её даже сейчас защищать готова.

— Любое дело мертво без идеи.

Этот ушёл. Пришли другие. Кажется, трое.

— Имя. Звание. Номер части.

Гавкает, как усталый пёс под дождём. И надоело уже всё, и всё равно надо лаять.

— Лейтенант Аррант. Седьмая стрелковая дивизия.

— Документы у неё были?

— Нет. Как и у всех.

— Из седьмой приведите кого-нибудь. Вдруг признает.

Несколько минут слушала, как опрашивают других. Не вызвала интереса. Ни малейшего. Неплохой признак. Похоже, одна из последних пленных. А они уже подустали бумажки заполнять. И собственно её вовсе не ищут. Почему? Вроде говорит радио. Естественно, парадные сводки. Прислушалась. Знакомый голос диктора жирно и самодовольно вещает: «Как уже сообщалось в утреннем выпуске, нашими доблестными войсками в Северном районе обнаружены останки генерал-полковника Дины дерн Оррокост, известной также как М. С.». Всё понятно. Ей, похоже наконец-таки повезло. Пока они будут разбираться, с поисками особо усердствовать не будут. Но разберутся. Не на столько же идиоты! Хотя, как знать.

Снова подходят к ней.

— Знаешь её?

— Нашей дивизии нашивка.

— Звать её как?

— Не могу знать. Нашей дивизии форма.

— Сам вижу. Знаешь её?

— Лейтенант.

— Ты дурак или прикидываешься? Послушай, идиот, повторяю для тупых последний раз. ТЫ ЗНАЕШЬ КАК ЗОВУТ ЭТОГО ЛЕЙТЕНАНТА ИЗ ТВОЕЙ ДИВИЗИИ? Вопрос понятен?

— Так точно.

— Так отвечай.

— Не могу знать!

Звук удара. Потом ещё и ещё.

— Уведите этого недоумка. Эту запишите Аррантом. Вечером придут машины, отправьте её в пятый лагерь. Там вроде, офицерьё их держат.

— А что ждать? Пешедралом отправить, не господа небось.

— И кто их конвоировать будет? Ты может быть, недоумок?

«Сам ты недоумок», — думает М. С… — «Уехала твоя карьера курьерским поездом. Ну, раз глаз с мозгами нет, то так и надо! Жаль, у меня только мозги и остались!»

Взглянул бы кто в лицо — сразу узнали бы знаменитую гадючью ухмылочку. Право же, намного реже в жизни она так ухмылялась, чем на карикатурах. Но сейчас как раз такой случай. Только не нашлось наблюдательных.

Глава 3

Естественно, образовали государственную комиссию по расследованию преступлений путчистов. Собственно юристов и экспертов там и нет почти никого. В основном — парламентские горлопаны, журналюги известные, несколько штатных демократических вдовушек (муженькам их кому Саргоновцы помогли лапти склеить, а кому — кокаина передозировка), даже парочку длинноволосых и проспиртованных поэтов (вроде бы, сифилис у одного в дурдоме не долеченный) привлекли.

Собралась публика во время путча носа из щели высунуть не смевшая. А теперь причастностью к историческим событиям гордящаяся. И совестью нации себя объявляющая.

Объявленный одним из новых героев Ярн никому бы из этой «совести» руки не подал. А вот отец его подал. И многим. Правда, перчаток не снимая. И с чествования героев новой власти первым укатил.

А Ярна уносить пришлось. Связанным. Дебош пьяный устроил герой. Орал. «Народ голодает. А вы чёрную икру тазами жрёте. Суки! За что боролись?» Успел сказать и много других тёплых слов. С переходом на личности.

Утром разбужен телефонным звонком. Звонили долго. Несколько минут. Пока он с больной головой мучительно соображая где руки, где ноги, и мысленно матерясь последними словами, сползал с кровати, телефон надрывается. С трудом берёт трубку.

— Да.

Некоторое время молчание, а затем приятный и такой знакомый женский голос.

— За что боролся? На то и напоролся!

Хотел швырнуть трубку, но на том конце провода успели раньше.

И как только узнала о пьяной болтовне? И наверняка не только о ней. И не только про него.

Вся так называемая элита творческой интеллигенции, брызжа слюной от переполняющих её верноподданнических чувств к новой власти и «спасителям»- мирренам стадно сочинила открытое письмо под гневным заголовком «Раздавите гадину!». Призывали, добрые и порядочные люди, ни много ни мало — смертной казни для всех участников выступления, полной конфискации их имущества и ссылки членов семей в отдалённые края. Подписей набралось несколько десятков. Люди сплошь известные. Большим количеством императорских премий в недавнем прошлом обласканные.

Правда и без эксцессов не обошлось. Кто-то из бывших друзей попытался заполучить подпись Софи. Она де искренне заблуждалась, и теперь раскаивается. Софи дала согласие, но поставила условие — при подписании должны присутствовать журналисты всех основных изданий. Те не замедлили явится.

Щёлкают вспышками, на полу словно серпентарий от проводов. Входит Софи. В полной парадной форме. Староимперской. Молча подходит к столу. Ей услужливо протягивают ручку. Резко нагибается над столом. Берёт текст письма. В лице — ни кровинки. Бледна как мертвец. Поднимает так, чтобы все видели. И разрывает на две части. Швыряет на пол. Молча разворачивается и уходит.

Потом с ней случается истерика.

Письмо всё-таки опубликовали. Прочли многие. Среди них и Бестия Младшая. В политику демонстративно не лезла. Но тут что-то её зацепило, и решила она показать фамильный норов Ягров. А заодно и кому она единокровная сестренка.

Среди подписавших «Раздавите гадину» писательниц, актрис и просто богатых бездельниц с психологией тупых домохозяек хватало её постоянных клиенток.

Когда одна из них решила обновить гардероб, её встретила хозяйка ателье. Показала напечатанное в газете воззвание. И сказала. «Всем, чьи подпись стоят под ЭТИМ, отныне и навсегда, вход ко мне заказан. Я на б…. не работаю".

И слово сдержала. Потеряв при этом очень много денег и две трети клиентов. Но всё-таки Ягр грэдская Теренн. И сестра грозной Кэрдин.

Заодно она отказалась пускать и жён мирренских офицеров, которых немало увязалось за мужьями. Генеральши хотели приодеться у Младшей Бестии. Ну вот и приоделись.

Чуть скандала международного не получилось.

Муженек или кобелёк одной из оскорблённых б…. хотел разгромить ателье Бестии или её особняк, натравив своих боевиков. Муженек этот как раз состоит в «Партии Духовного возрождения». Натравить-то удалось. Но у ателье обнаружились броневики с императорскими гербами на бортах.

Подняли было вой о нарушении императором декларации о нейтралитете. А из броневика высунулся весьма недовольный майор с матюгальником и проорал в ответ: мы иностранцы, и согласно законам нашего государства, можем служить наёмниками в иностранных армиях, и даже у частных лиц. Эта часть заключила контракт об охране собственности с модельным домом. Я тут не причём. А патроны у нас, кстати, боевые.

Боевые патроны имелись и у несостоявшихся погромщиков. Но ссорится ещё и с императором. Какой-то ПДВ. Не тот уровень. Убрались восвояси.

Одного майор не сказал. Суммы контракта. Одна серебряная монета — минимально допустимая законом сумма подобной сделки.

В свете пропажи без вести Младшего Еггта и ареста Главы Дома, прочие Еггты, а заодно и их кредиторы хотели было наложить лапу на майорат Еггтов. Продать, конечно, не получится. Но хоть попользоваться. В конце-концов, даже земли майората можно сдавать в долгосрочную аренду… Благо, никаких распоряжений относительно майората императрица не оставила.

Но юристы Саргона прочли специально для любителей чужого добра, лекцию. А из неё следует — майорат завещан законному наследнику рода, Еггту в тридцатом колене, сыну Софи-Елизаветы Саргон-Еггт, Линку. А по причине малолетства законного владельца, для присмотра за имуществом учрежден опекунский совет под председательством Его Величества.

Кому-нибудь что-нибудь непонятно? Или кто-то чем-то не доволен?

Таковых не оказалось.

Амнистия для Софи выглядит мягко говоря оригинально, и больше всего напоминает помесь домашнего ареста со ссылкой. Ей запрещено появляться в столице без письменного разрешения властей. Более того, запрещено покидать границы административного района, где находятся имения Великих Домов. А в этом районе, кроме имений, только пара маленьких городков, да несколько деревень. А в имениях в такое неспокойное время никто не живет. Да и жил бы кто — аристократия Чёрных не жалует. И после «Раздавите гадину» Софи никто из бывших друзей руки не подаст.

Да ещё и личная месть императора. Денежные счета Софи, естественно, заблокированы, других средств у неё не имеется. А император сославшись на нехватку финансов, снял охрану внутреннего периметра. До постов внешнего — час на машине. Случись что в Загородном — пожара и то не увидят. Да и тревожная сигнализация во дворце вышла из строя. А обычная телефонная связь работает весьма посредственно.

Так что обеспечил император Софи полную изоляцию от внешнего мира. Пускай-ка по лесу погуляет, да о жизни подумает. Посидит привязанной к дому и детям. Да на паек поживет среди остатков былой роскоши, да дорогих машин без бензина, ибо на них бензиновый паек не положен.

Сама через месяцок молить о прощении явится.

Но план императора, равно как и любой другой «стратегический» план не выдержал одной вещи — столкновения с противником. Саргон как и почти все мужчины позабыл одну вещь: ноги-то у Софи и в самом деле чуть ли не от ушей растут, только есть у неё ещё и кое-что между ушами. И ей прекрасно известно — реально владения охраняет именно служба внешнего периметра, а служба внутреннего следит в основном за тем, что бы участники какой-нибудь разнузданной оргии во владении А не отправились бы непотребствовать во владение Б. Да и сами охранники внутреннего периметра частенько привлекались к участию в подобных мероприятиях. Так что без охраны внутреннего обойтись можно прекрасно.

Парк вокруг Загородного дворца местами напоминает лес. И именно в этих местах Чёрные перед путчем что-то копали. Как предполагала Софи, прятали оружие. А заодно, вырыли и бензохранилище. И местоположение Софи известно. «Сестрёнка не обеднеет» — решила она, и без зазрения совести включила насос.

В конце-концов, конфисковать машины у неё не додумались.

Кроме того, император позабыл, что об умении Софи добывать бензин даже в самых безвыходных ситуациях давно уже легенды ходят. Повод их высочество предоставила в свою бытность на фронте.

Понадобилось провести аэрофотосъемку заводов в глубоком мирренском тылу. Предполагали, что там планируется выпуск баллистических ракет. А может, ещё что. Ставя боевую задачу особо о подробностях не распространялись. Только — что заснять, и где. Для разведки приготовили модернизированный вариант тяжелого истребителя. До предела облегченный, лишенный вооружения и радиостанции, но зато с форсированными двигателями, кучей фотоаппаратуры и дополнительными баками под крыльями и фюзеляжем. Для облегчения самолет даже не окрашен, а дюраль до блеска отполирован.

А месяца три назад специально для Софи, и в соответствии с её требованиями построили штучный экземпляр самолета этой марки. И право же, участие Софи в доработке машины вовсе не ограничилось изображением на фюзеляже знаменитой ведьмочки в коротком красном платье.

Баки-то концерт и испортили. С ними самолет тащил почти в два раза больше горючего, но и скорость существенно ниже.

До цели добралась без приключений и засняла всё, что полагалось. Но к несчастью, появление высоко в небе двухмоторной серебристой пакости вызвало некоторое беспокойство у мирренской ПВО. Правда, хлопки разрывов зенитных снарядов на такой высоте достать машину не могли. Но вскоре Софи заметила стремительно набирающие высоту перехватчики. Длинноносые истребители схемы «утка» не очень маневренные, но быстрые, скоростные, мощно вооруженные. Под говорящим названием — «Шаровая молния». Это официально. А у грэдов этот самолет имеет другое прозвище — «Убийца «Линкоров». А «Линкором» прозывали шестимоторный тяжелый бомбардировщик за обилие оборонительных турелей. С какой стороны ни сунься — встретит тебя огонь минимум пять крупнокалиберных пулемётов и автоматических пушек. А всего их на машине — где-то под двадцать стволов. А тащит это сооружение пять тонн бомб. И на большой высоте. Несколько месяцев «Линкоры» летали безнаказанно. Пока не появились «Молнии».

И что хуже всего — чуть ли не единственные мирренские самолеты, способные забраться на ту высоту, где безобразничала их высочество. Конечно, её самолет считается самым высотным и быстрым в мире. Но ведь прогресс не стоит на месте. Вскоре стало совсем плохо. Стало ясно, что это какая-то новая модификация «Шарика», вполне способная серебристую пакость догнать.

Ну, да живы будем, не помрём. Чем легче машина, тем выше скорость.

Воздушного боя с «Молниями» Софи не боялась совершенно, и при других обстоятельствах с удовольствием выступила в роли громоотвода. Была «Молния» — и нету. Но при отсутствии пушек геройствовать сложно. Сброшены баки, включен форсаж и только её и видели.

К несчастью, на обратном пути кончилось топливо. Ну это-то вполне ожидаемая неприятность. С математикой Софи дружила, и прекрасно знала, до куда сможет дотянуть. Рассчитывала перескочить линию фронта. Но погодные условия внесли свои коррективы. Пришлось садиться не там, где планировалось. Всё бы ничего, но эта поляна в лесу оказалась не по ту сторону фронта. Хорошо хоть вечерело, и цеплявший верхушки елок планировавший истребитель никто не заметил.

Кое-как замаскировав целехонькую машину ветками Софи принялась размышлять, что делать дальше. Забрать пленки и топать через линию фронта? Но на этом участке четвертый год идёт позиционная борьба. На переднем крае пристрелян и заминирован каждый метр. Самоубийство!

Так и сидела у костерка целую ночь, попивая кофе из термоса, закусывая галетами, консервами и шоколадом из аварийного комплекта. За ночь скушала всё. Даже к пресловутой 0,5 несколько раз приложилась. К ней вообще у летчиков довольно странное отношение. Те, кого сбивали (особенно зимой) пробираясь к своим, никогда к ней не прикладывались. Но зато во всех актах очень положительно оценивали сам факт выдачи подобного пайка. А Софи не сбили, сейчас не зима. Так что паек из 0,5 поубавился сильно. Да и от калорийного аварийного комплекта мало что осталось. В конце-концов, полет был очень длинным, да и посадка истребителя на подобную полянку требует немалых усилий. Теперь можно и перекусить. Пополнеть Софи не боится вовсе. Каскадец фигур высшего пилотажа с гарантией сгонит весь лишний жирок. Которого и так нет.

О положении в которое угодила, не задумывалась совершенно. Ну и что из того, что сидит в глуши леса в нескольких десятках километрах от фронта. И того и гляди услышит лай собак и крики команд жаждущих с ней пообщаться мирренов. А по ту сторону фронта ждут — не дождутся ценнейшие пленки. Унывать Софи не умеет, а удача её ещё никогда не подводила. Выпутаемся и в этот раз.

Поди, поймай её в ночном лесу, если следы перцем присыпать. А саму её в детстве «кошкой» дразнили, ибо она в кромешной темноте видит.

Карту вызубрила наизусть. Из неё следует — невдалеке проходит дорога. И аэродром близко.

Понаблюдав из кустов за трассой несколько часов, Софи пришла к выводу, что таким большим количеством одиночных машин можно как-то воспользоваться. Сначала хотела захватить какую-нибудь, проскочить на аэродром и попытаться угнать самолет. Но потом появилась идея получше. Тем более, что бравая летчица в избытке наделена природным обаянием, и не лишена актерского дарования.

В довольно-таки рискованный полет она направилась без формы. Под кожаным пальто на ней изящный брючный костюм от «Теренн». На осторожные заявления особистов о не патриотичности подобной одежды их высочество заявило: «Сбейте столько, сколько сбила я, тогда и поговорим о патриотизме». А в полевой сумке нашлось место и для зеркальца с косметичкой. С помощью этих предметов можно добавить или убавить с лица сколько-то годков. Ну, Софи не очень-то много требовалось и убрать. Получилось слегка удивленная полудетская рожица с глазками косули и соответствующими ресницами. В таком виде и выбралась на обочину. Проголосовала перед первым бензовозом. Естественно, тот встал как вкопанный, а два молодых солдатика уставились на раскрасавицу во все глаза. Столичная леди на обочине прифронтовой дороги! Зрелище не для слабонервных. Ни один шофер мимо такой не проедет. А думать о том, откуда здесь такое чудо взялось будет просто не в состоянии. А мирренским Софи владеет как родным…

Глупенькую аристократку, решившую пощекотать нервы прикатив к жениху на передовую, разыграла мастерски. Наплела солдатикам с три короба про застрявший на лесной дороге автомобиль. И как её ждут! (Хотя это-то чистая правда, если не уточнять, где именно) Попросила помочь. От её улыбок солдатики просто растаяли. Забралась в кабину и поехали. Весьма мило болтали. Софи-то выглядит очень молоденькой, а и щебечет вовсе как шестнадцатилетняя дуреха. Кабина просторная, Софи сидит с краю, так что оба солдата чуть шеи не свернули, на неё пялясь. А как до поляны доехали, сказала Софи что дальше не проехать. Все трое выбрались из машины…

Какая-то милая фраза оборвалась на полуслове прерванная грэдским «Ни с места. Руки вверх». Подкрепил фразу неизвестно откуда взявшейся в руках у леди пистолет. А обе винтовки остались в кабине.

Под дулом пистолета солдатики заправили истребитель. Физиономии у обоих нежно- зелёные. То ли от того, как их посадили в лужу. То ли от зажатой в зубах леди сигареты. Шуточка в лучших традициях Софи, курить в паре метров от бензовоза.

Потом солдат связала. Если как следуют будут дергаться, то выпутаются. На прощанье сунула одному (посимпатичнее) в карман пачку дорогих грэдских сигарет. Прихватила на память о приключении его кепи. Ну и затворы от обеих винтовок, разумеется. Уже стояла на крыле, когда тот крикнул.

— Эй, да кто ты хоть такая?

Обернулась. Рассмеялась. Послала воздушный поцелуй.

— Пока, мальчики! Вы мне понравились! Я Катти Сарк!

Лица у них перешли в сильно вытянутое состояние. Услыхали знакомое имя. Вещают на всех частотах «Внимание! Опасность!», когда она в воздухе. Ну, а этим двоим «посчастливилось» повидать, какова Катти Сарк на земле.

Но ещё больше вытянулись лица у летной команды на своем аэродроме. Да у прочих пилотов с командиром части, уже прикидывавшем, в каких выражениях составлять доклад в столицу. И скольки звездочек это ему будет стоить.

Оказалось, что одной.

Новой. На погоны.

А свои ордена Софи уже и так устала считать.

В финансовом плане подумывала о гонораре за стабильно продававшийся «Дневник стервы». Но оказалось, что новая власть включила «Дневник» в список запрещённых книг. Непроданную часть тиража конфисковали, и публично сожгли. Конечно, этим добились только того, что проданные экземпляры теперь зачитают до дыр. И ясно почему. Досталось кое-кому из нынешних министров от Леди-скандал на орехи. Крепко досталось. И ведь Софи не только по физиологическим недостаткам проехалась. Хотя и по ним тоже. Ибо по-разному называют их высочество, но аполитичной личностью — никогда.

Ладно, пусть люди книжечку почитывают. Может хоть кто думать начнёт. Если слюни после описания процесса семяизвержения вытереть сможет.

Только вот у Софи денег от этих мыслей не появится. Даже если мысли у кого и проявятся. А они очень нужны. И мысли, и деньги. И мысли на тему денег.

Относительно спокойно пожить удалось только несколько дней. Хотя спокойствие довольно относительное. Пройдясь по своим владениям, пришла к выводу, что- либо охрана несла службу довольно небрежно, либо прислуга решила улучшить свое материальное благосостояние. Пропало много всевозможных дорогих и не очень безделушек. Неплохо порылись и в гардеробе. На кухне Софи раньше не появлялась, и о масштабах утрат там ничего сказать не могла. Холодильники оказались пусты. В одном обнаружилось замороженное человеческое дерьмо. И банка с желтоватым льдом.

«Можно подумать, я раньше не знала, что за свиньи эти люди» — подумала Софи. И пожалела, что при ней только стилет.

В винный погреб homo попасть не удалось. В противном случае разрушения во дворце оказались бы куда значительнее. Почему-то не тронули несколько дорогих машин в гараже. И не нанесли визита в детские комнаты. А в мастерской ничего ценного она не держала. Абсолютное большинство картин хранилось в Императорской картинной галерее и других музеях под патронажем Его Величества, так что даже в такое время находились в гораздо большей безопасности, чем автор.

Пару дней Софи занималась тем, что приводила в относительный порядок хотя бы несколько помещений. «И как домохозяйки могут постоянно заниматься этим» — думала она в процессе трудовой деятельности. Впрочем, попытка прибраться содержала в себе и приятные моменты. Наткнулась на сейф, куда лет пять не заглядывала. Явно пытались вскрыть. Но мастерская не зря на эмблеме герб имеет. Или же времени медвежатникам-любителям оказалось маловато. Кодов Софи не забыла. Внутри обнаружились бесполезные в настоящий момент украшения (место им в алмазном фонде, то есть вряд ли их сейчас продашь, а наденешь — убьют запросто) и несколько пачек крупных купюр (крупными были лет пять назад, а из-за инфляции «похудели» пачки раз в десять). Ну, как говорится, на безрыбье… «Если удастся из бардака выбраться, а сестренкина компания заводы не национализирует, пожалую фирме право мой большой герб на эмблеме иметь. Лучший способ рекламы в нашей помойке!»

А когда дети есть хотят, не попривередничаешь.

Как-то поутру объявился императорский курьер, да не с чем-нибудь, а с тем самым пропуском на однократную поездку в столицу от новой власти, и чем-то вроде въездной визы на территорию императорского «государства» от него лично.

С курьером прибыла и представительская машина с соответствующим эскортом, но Софи из соображений хамства заявила, что поедет на своей. А мотоциклистам велела убираться с полным объяснением маршрута. Хотя и не виноваты они ни в чём.

И с выбором транспортного средства особо не мудрствовала. Хотя в гараже машин штук двадцать.

Автомобиль длинный, блестящий, хромированный, сиденья кожаные, руль слоновой кости, но фара выбита, крыло помято, и с одного бока половина краски содрано — их высочество несколько лет назад в поворот на 200 км/ч, не вписалась, а починить так и не распорядилась. Хорошо хоть дешево отделались. И хозяйка, и машина.

Взяла детей, и поехала. По дороге размышляя исключительно непечатными словами, что это отцу от блудной доченьки понадобилось.

Город сейчас вызывает нескрываемое раздражение. На въезде — совместный патруль — солдатня новой армии и миррены. Дальше — хуже. Следы боев видны тут и там. Но полуразрушенные дома прикрыты огромными рекламными щитами мирренских сигарет. На общественном транспорте — тут и там реклама водки. Чуть ли не на каждом заборе, дереве и даже переполненном отбросами помойном баке, где копаются отбросы общества висят плакаты с рожами непотопляемых как известная субстанция актеров и актрисок. Им до лампочки, что в стране происходит, лишь бы был барин, кидающий жирные кости в виде выступлений на стадионах и различных званий. Ну и деньги. Куда же без них. Они хоть от Саргона, хоть от Чёрных, хоть от демократов, хоть от мирренов кости хватать будут. И выть по заказу. Ни одной фамилии без приставки «известный», «гениальный» или «талантливый». Хотя лучше бы писали с приставками «извращенец», «наркоман», «алкоголик», или общее для всех — «мразь». Некоторых Софи знает лично, и жалеет, что не может плюнуть им в рожу. Всем вместе, и каждому персонально.

Опять плакаты на этот раз какой-то референдум. Пригляделась. И выругалась. О легализации однополых браков, и о разрешении таким «семьям» иметь усыновленных детей.

Плакаты с рекламами банков. Проценты обещают запредельные. А людишки любят халяву, и значит, скоро лишаться последнего. А ещё читающей нацией звались, и процентом людей с высшим образованием гордились. А элементарных вещей из курса экономики не помните. Таких процентов по банковским вкладам просто не бывает. Хотя, с другой стороны, так дуракам и надо. Хотели всего и сразу. И запросто так. А так ничего не бывает. Ну и оказались дурее осла, что за морковкой бегает.

Реклама, реклама, опять реклама и снова реклама. От прокладок до дорогих охотничьих ружей. От пива до машин, тех что собирают по двести штук в год, и продают потом только очень респектабельным людям. Большинство из которых сестренка расстрелять собиралась, а Софи бы с удовольствием помогла.

Город стада, на первый взгляд думающего только о жратве и удовлетворении инстинктов.

Но за рекламными щитами тут и там видны развалины. И пятна краски на стенах — полиция замазывает появляющиеся по ночам звезды. А значит, в городе не перевелись ещё и люди.

Над административными зданиями — трёхцветные флаги. Придуманные видать каким-то умником из грэдского института. И восторгом принятые культурным обществом столицы. Конечно, для интеллигента любой голос с Юга — голос свободы, и истина в последней инстанции. И откуда только такое пресмыкательство перед иноземцами пошло? Здесь же Петра I вроде бы не было.

Навидалась Софи несколько месяцев назад статей, где с пеной у рта доказывали глубокие исторические корни трёхцветного флага. Невольно усмехнулась, вспомнив, что сказала Дина увидев впервые этот флаг: «Мама, смотри, матрасик повесили». Устами младенца…

Геральдика для Софи была когда-то обязательным предметом. Так что ей сказочек про «глубокие исторические корни» трёхцветной тряпки можно не рассказывать. Между прочим, задумывались ли о том, что и в мирренском флаге такой же триколор. И флаги их колоний обязательно должны содержать цвета митрополии. Вот вам и исторические корни!

Не жарок осенний день. Но душно Софи. Словно ядовитыми испарениями сквозит от всех этих щитов и плакатов. Зловонием насыщен воздух. Мир людей превращается в мир двуногих скотов. Жрущих всё и всех, кто попадёт в поле зрения пятака. Нет уже в городе той волшебной атмосферы, так любимой Софи. Атмосферы света, жизни и кипящей энергии. Город производит впечатление огромной жирной свиной туши, ворочающейся в выгребной яме.

Интересно, как там на Проспекте Грез? Да не похоже, что стоит любоваться! Лучше ограничиться воспоминаниями.

Притормозила у ворот старой крепости. Дожили, теперь тут граница самого настоящего государства. Только гвардейцы в парадной форме не изменились. Хотя и у них гербы на касках не столь ярко блестят. Шлагбаум, однако, сразу взлетел вверх.

Относительно предстоящего разговора она так ничего путного не придумала, а решить — решила!

На вариант картины Рембрандта пусть не рассчитывает.

По прибытии в Летний дворец, сразу проводили к Самому. Идя по анфиладе, злобно обдумывала, как бы повиртуознее обхамить его.

Не вышло.

В нагрузку к императору, в Ореховом кабинете обнаружилась Марина-Елизавета собственной персоной. Похудевшая, вытянувшаяся, мрачная, но вполне живая и здоровая.

В общем, получился ещё один вариант картины «Не ждали».

Император просто опешил — это разве Софи перед ним стоит? Аристократка, и джинсы напялила. Сами миррены до такой ткани додумались, или стащили откуда — история умалчивает. Однако, прижилось чуждое веяние. И тоже в символы государства попало «Будь в «Дерсен», будь свободным — даже с бастионов Старой крепости разглядеть эту рекламу можно. Хотя какая связь между свободой и одеждой сезонных рабочих? Чуть ли не рабами по определению. Ну, да в нашем мире и не такое бывало.

Даже куртку их высочество снять поленилась, притом самую обыкновенную, светло-серую с капюшоном. Из украшений только тоненькое колечко поблескивает.

Только огонёк в светло-карих глазах прежний. И чёлка та же.

Внешним видом всё равно обольщаться не следует. Пусть и потрепанная жизнью, но прежняя перед ним Софи — ни капельки не переменившаяся.

Император, как обычно погасил энергию удара, предназначенного для него, мастерски подставив под удар кого-то другого. То есть в данном удар стало невозможно нанести в принципе.

Визгов особых не было, однако девочка явна обрадовалась Софи. Поболтали пару минут.

Перспективка-то у неё аховая. Одиннадцатый год — и считай, круглая сирота. Финансов — ноль. Зато титул в пять километров, да родственнички в стиле императора и прочих Еггтов. При нынешнем раскладе, девчонка мешает абсолютно всем в столице. Живое напоминание об М. С., да и характером считай один в один, хотя и маленькая. Пока.

Станет Саргон ребёнка главаря путчистов у себя держать. Он слишком хитрый политик для этого. Потом, через несколько месяцев, когда всё более-менее утрясётся — может быть. Но не сейчас.

Нынешним властьпридержащим Марина как бельмо в глазу. Не отказались бы они заполучить Марину, да определить её в какую-нибудь закрытую, а лучше всего заграничную школу. Где-нибудь у мирренов. Да вырастили бы из неё нового гражданина. Но Марина находится во владении императора, а тот о глубокомысленных планах демократов если не знает, то догадывается. И вовсе этих идей не одобряет. И никто не разберёт, какая роль в его долгосрочных планах отведена Марине. А уж отведена непременно. Все-то у него просчитано. Одно только плохо — последнее время он интригует в основном не ради какой-то очень отдаленной цели, а ради красоты самой интриги. Только люди не механизмы, и не послушные игрушки в руках опытного кукловода…

По крайней мере, некоторые!

Прочие бы Еггты с превеликим удовольствием стали бы опекунами. Прилагайся к ней хоть какое-нибудь состояние. А девчонка, как ни крути Еггт в тридцатом колене, более того ребёнок младшего Еггта. И что с ней будет небезынтересно весьма многим. Консервативно-монархические круги тоже поднимают вопрос о создании опекунского совета. Опять же, всё упирается в финансовый вопрос. Часть состояния Марины составляли земли императорского домена, предоставленные ей в пользование при рождении. Но земли эти являлись неотчуждаемым имуществом Дома, и могут переходить из рук в руки только внутри Дома. После знаменитой выходки ненаследной принцессы земли вернулись в число владений Дома. То есть лично Саргона. И он намекнул, только намекнул, что согласен передать права на земли внучке, а до достижения ей совершеннолетия, учредить совет по опеке из известных и уважаемых в обществе людей. Но куш слишком большой, и пока эти известные глотки рвать друг другу будут за право в совете председательствовать…

«Хорошо хоть ей одиннадцати нет, а то будь лет на пять-шесть постарше — ещё и отбою бы от женихов из числа «героев» новой власти, желающих с императорской фамилией породнится не было бы. Не исключено, что братец Ярн так сказать, первенствовал бы. Впрочем, к вопросу о женихах… Многим и наплевать пойди, что я замужем. Впрочем, ещё недавно наплевать бы было и мне самой…

Но не теперь.

А относительно Марины оптимальнейший вариант для всех политиканов — несчастный случай», — мрачно думает Софи. — «Нет человека- нет проблемы. Впрочем, я тоже для многих её высочество проблема».

— И где же ты её взял, — с любезнейшей интонацией, не предвещающей ничего хорошего осведомилась Леди-скандал.

— Сама ко мне пришла.

— Не верю.

— Правильно делаешь.

— Я всегда, и всё делаю только правильно.

— Мне тут кое-что доложили о масштабах аэродромного погрома… В военные баснописцы я записываться не собираюсь, а её чуть ли не за шкирку притащили ваши солдатики, драпавшие от вчерашних сослуживцев. Их я объявил интернированными, ну, а её… С формальной точки зрения я не имею ни малейших оснований, что бы её задерживать, раз в официальные органы подано прошение о праве опеки.

Софи посмотрела на потолок. Чарующе улыбнулась, часто- часто заморгала.

— И кто же у нас до такого додумался?

— Прочие Еггты. А как тебе известно, согласно традиции, они считаются более близкой родней, чем Я.

— Но менее близкой, чем Мое Высочество.

— Совершенно верно.

— Как мило. А тебе, стало быть, в очередной раз не хочется рисковать. Здесь же она в полной безопасности… Стоп, а откуда дерьмократенькие прознали, где она? Или орла на гербе можно менять на дятла?

— Никогда не любил этих птичек… От них такой стук… Но, к сожалению, у носатых в последнее время просто всплеск активности. Спасибо загранице, так сказать, но теперь я знаю, кого гнать в отставку без пенсии и рекомендаций. В чём я с вами обеими согласен, так это в том, что многие из всенародноизбранных страдают кретинизмом. И вместе с запросом о её судьбе, заодно подали и представление к награде, как сказано «за высочайшее гражданское мужество» ряда лиц из моего аппарата. Честно скажу, не будь этого запроса, я бы попросту припрятал бы её здесь пока всё не утрясётся. Но теперь не могу так поступить. Мне и так хватает политических проблем, и я вовсе не заинтересован в увеличении их количества.

— Дай-ка угадаю. Всенародноизбранные хотят, чтобы она находилась где-нибудь под их полным контролем, а ты, вспомнив о своем близком родстве с угрями, решил пристроить её по принципу ни вашим, ни нашим. Так что ли?

Император молчит. Софи, словно в задумчивости обхватывает подбородок. А в светло-карих глазах столько яда и насмешки разом. Проходит минута. Вторая. Где-то в районе четвертой император говорит.

— Ты заешь, поднимется вопрос о её медицинском освидетельствовании. Подозревают шизофрению в тяжелой степени. — с весьма елейной интонацией осведомился Саргон.

— И у кого же это алкогольный психоз с последствиями отравления? — столь же любезно интересуется Софи.

Считая, что в хорошенькой головке племянницы мозгов ровно в два раза больше, чем положено иметь даже самому умному ребёнку этого возраста. Проблема только в том, что сама Марина считает — не в два, а в двадцать два.

В сумасшествие племянницы Софи не поверит, даже если справки предъявят. Еггты бывают всякие. С мозгами и без. Но все без исключения — со стальными нервами.

— Да есть такие вот деятели в парламенте и вокруг него. Даже «доказательства» представили. Правда, судя по всему они её с тобой перепутали.

Намеки-намеки. А если в лоб?

— Это что, ты мне комнатку с мягкими стенами пророчишь?

— Пока не вижу надобности.

А это по лбу.

— Ах, значит, только пока! Вроде дорогая доченька, веди себя хорошо, а то в дурдом загремишь!

— Так дальше пойдёт, то и загремишь. Инкогнито. И концов не найдут.

— Сам там не окажись. Императоров, небось, там преизрядно.

— Их высочеств, кстати, тоже.

Значит, один- один. Продолжим чемпионат.

— Намекают, что хорошо бы было освободить тебя от уз брака.

— Не дождутся.

— Я имею право на расторжение браков членов великих домов исходя из государственных соображений. То есть не спрашивая о согласии. Смотри статью 126 Основных законов.

— Ты мне не можешь ничего приказывать!

— Потому правом и не воспользуюсь. Мне вовсе не охота видеть тебя обвиняемой в убийстве женихов. У Еггтов с тормозами вечные проблемы.

Стоит посреди кабинета, руки в карманах, губы поджаты, а во взгляде играет что-то.

«Ну просто комиссар образца 1919 года перед расстрелом» — мрачно подумал император. Комиссар не комиссар, а кто-то из разряда «Меня, может, и убьете. А на всех нас патронов не хватит. Хотя, если здраво разобраться, ещё вопрос, кого тут расстреливать будут».

Стреляй не стреляй, а всё равно чуешь — сильнее они тебя. Этого расстреляешь — десять новых встанут. Ибо не только уверенность в правоте в светло-карих глазах поблескивает. Но ещё и смерть. Твоя смерть.

— Либо к тебе, либо к прочим Еггтам. Выбирай сама.

— Три непечатных слова.

— А перевод.

— Пошёл ты!

— А по-русски.

— А ты сам подумай!

Замолчали. Оба как после драки. Даже дыхание как у боксеров по углам ринга. Как ни крути, а по очкам счёт равный.

— Что-то не замечал за тобой раньше тяги к непарламентским выражениям. — недовольно буркнул император.

— Что-то не замечала за тобой раньше тяги к бандитским методам. — с усталым раздражением ответила Софи.

Домой поехали вчетвером. Почему-то горят обе фары. Одну из принципа разобью, когда приедем.

Мрачная Марина сидит на переднем сиденье. Вся какая-то нахохлившаяся. Только нос из-за поднятого воротника торчит. Грустит о чем-то. И именно поэтому на мать не похожа. Та двух вещей на свете делать не умеет. Грустить и радоваться. Рационалистка чёртова! Что мне теперь с твоей дочерью делать? Буду растить как свою, можешь не волноваться. Только на одно не надейся — никогда из неё не получится вторая ты. Запомни М. С., сестрица, никогда! И я, Софи-Елизавета Саргон об этом позабочусь.

Жить с тёткой оказалось тяжело. Вечно издёрганная, раздражительная, много курящая, и частенько наведывающаяся в винный погреб Софи крайне мало напоминала ту обворожительно- прекрасную женщину, какой её привыкли видеть все. К тому же, она в одночасье оказалась без прислуги, и фактически без денег. А ей ещё надо заботится о двух маленьких детях. Но что-либо делать по дому Софи была совершенно неспособна. Равно как и Марина. Но надо, значит надо.

В маленьком городке все просто обалдели, когда у продуктовой лавки остановился чудовищно длинный открытый автомобиль, через дверцу перемахнула изящная женщина в кожаном плаще и черных очках. Софи узнали сразу. Но когда она стала покупать продукты… Обалдело полгорода.

А она ещё на рынок отправилась. Торговалась отчаянно, при этом употребляя такие обороты речи… Лошадям плохо становилось. Насквозь пропитые грузчики и то краснели.

Походы по магазинам явно не являлись стихией Леди-скандал. А вот скандалы… О каждом визите Софи в город помнили до следующего. Обычно затмевающего предыдущий.

Бури как-то миновали городишко, и народ в нем весьма и весьма аполитичный. Что Чёрные, что демократы, что император. Поди разбери, кто лучше. Те приходят — грабют, эти приходят — грабют. В тонкости политики не вникали, и попросту решили, что император за какие-то провинности сослал дочку в деревню. Вроде как несчастная баба без мужа и с двумя детьми. А что шумная и горластая, так это стерпеть можно. И после первого визита на рынок больше втридорога драть не пытались. Только вот Софи скандалить не прекращала. Но среди рыночных торговок слишком многие хорошо знали, как это растить детей без мужа. Узнай Софи, что её жалеют — повесилась бы.

Только вот в Загородном дворце есть время от времени бывало нечего.

В школу Марину Софи не пустила уже на второй день. И плевать, что император предоставил ей машину с охраной для поездок в столицу. По злобе дети мало уступают взрослым, а Марина теперь оказалась ребёнком-изгоем. Она вся тряслась, когда рассказывала о том, что ей говорили. Правда, она и сама за словом в карман не лезла. Но её травили вчерашние друзья. Софи явно размышляла, что сделать лучше — плюнуть на принципы напару с запретами новой власти, и съездить в школу самой, да отлупить маленьких поганцев по полной программе, или же просто больше не выпускать Марину из Загородного. Решила второе. В конце-концов, ей одной весьма трудно уследить за весьма шустрой Диной и полностью ей подчиняющимся Линком. Они ещё дети и, к счастью, ещё не понимают ужасов происходящего.

Да и надо же кому-то смотреть за детьми во время её поездок. Линк-то мог часами играть среди оставленных игрушек, но вот Дина постоянно порывалась удрать куда-либо. Чуть не уследи — и не знаешь, где её найдёшь.

Ещё через пару дней пожаловали с визитом. Лет десять назад в среде столичной богемы говорили «У нас две императрицы- одна в Старой крепости, другая- на сцене императорского театра». Теперь бывшая прима- ректор балетной школы. Софи с ней немного знакома. Высший столичный Свет на то и Свет, что все всех знают. Вот только на милые беседы Софи сейчас вовсе не настроена. Но и приму не зря императрицей зовут.

— Я буду с вами разговаривать только в том случае, если вы честно ответите на вопрос: вы прибыли сюда по своей инициативе, или по чьей-то, так сказать, просьбе?

— Я искренне обеспокоена отсутствием в последние дни на занятиях одной из самых талантливых учениц моей школы. Она не заболела?

— Нет, Марина вполне здорова; но если вы так обеспокоены, то должны знать, что ситуация вокруг дочери М. С. — Софи намеренно так назвала Марину- на большинство бывших знакомых эти две буквы действуют как красная тряпка на быка, — мягко говоря, далека от нормальной.

— Мне это известно. Но и вам должно быть известно, что родители абсолютного большинства учеников не принадлежат к числу единомышленников вашей сестры. Дети повторяют то что говорят родители. И очень не любят выделяющихся. В случае с Мариной, так сказать убеждения, её матери не причина, а следствие изменившегося к ней отношения. Она выделяется, выделялась всегда, и всегда так будет. Её уже зовут «Маленькой императрицей», и могу вас заверить, что это так и есть. Каждой хочется занять её место. Как у вас каждый солдат хочет стать генералом, так и у нас каждая из кордебалета мечтает быть примой. Марина ей будет. Очевидно всем. Зависть, самая черная зависть сжигает её сверстниц. Её не превзойти. Они знают, и хоть так стремятся кольнуть её.

— Их много, Марина одна. Они по своей воле, с подначки родителей, и вероятно, некоторых преподавателей, будут травить её.

— Я прекрасно осведомлена. Поэтому назову цель своего визита: по крайней мере, до зимних каникул я предлагаю Марине заниматься по индивидуальной программе. Она не будет видеть других детей, а преподавательский состав в большинстве придерживается такого мнения, что потомки нас не простят, если загубим талант Второй императрицы. Правда, какое-то время в спектаклях она участвовать не сможет, но сами понимаете, это для её же безопасности. Всё это я вам говорю в том числе и от лица всего моего Великого Дома.

Софи сощурилась.

— Как вам прекрасно известно, говорить я могу только от своего собственного лица. Если Марина согласится, то занятия возобновятся. Но если последуют ещё какие-нибудь эксцессы… То вам придется иметь дело с главой Дома вассального моему Великому Дому.

Императрица обворожительно улыбнулась.

— О характере моих предложений глава упомянутого вами Великого Дома сегодня утром уже извещен.

Заслужено Императрица прозвище носит!

Впервые в жизни Софи видит племянницу столь робкой, удивленной, восторженной и немного напуганной одновременно. Почти привыкла, что эмоции на личике появляются столь же часто, как и на физиономии М. С… Вспомнила, что уже видала такие взгляды- так смотрели на Катти Сарк молодые пилоты и курсанты. Ожившая сказка. Дева- воительница из легенды. Спустилась с небес. Решила поговорить с тобой. А ты и не знаешь, что сказать. Точно так же маленькая Марина смотрит на Императрицу.

В доме полным-полно пустующих помещений, но Марина спит вместе с Софи. Той почему-то нужно ощущать рядом с собой кого-то хоть не в такой степени беззащитного, как её дети.

Софи частенько прикладывается к бутылке. Внешне на ней это никак незаметно. Только иногда она начинала плакать. И Марине приходилось обнимать и успокаивать её. Сама себе она в такие моменты казалась очень взрослой.

Они часто сидели до глубокой ночи после того, как укладывали детей.

Половина каминов во дворце давным-давно переведена на газ, но есть ещё и несколько настоящих. Самый любимый в Охотничьем зале. На стенах в изобилии висят картины с битой дичью, да выловленной рыбой. В детстве Софи называла зал рыбной лавкой, и предлагала его переименовать, ибо почти вся дичь и рыба были изображены на прилавках. Саргон остроумия начинающей художницы не одобрил. В шестнадцать лет Софи стала полноправной хозяйкой дворца. И не стала ничего менять внутри. Вот только перед главным входом во дворец растут теперь темно-бордовые розы

Хотя зал называется «Охотничьим», но колюще-режуще-дробящие предметы на стенах в свое время использовались исключительно против двуногой дичи в стальной шкурке. А Софи как-то подзабыла, что дрова сами ходить не умеют. Хотела зажечь камин, но обнаружила только несколько щепочек да угольков. Хотела уже пойти в другой зал и включить газовый… К несчастью, взгляд их высочества зацепился за небольшой кавалерийский топорик…

Звук разрубаемого дерева привлек внимание Марины. Тетку она застала за довольно интересным занятием: с лицом заправского мясника с помощью украшенного драгоценными камнями топорика Софи разделывала на составные элементы кресло трехсотлетней давности. Вскинула на племянницу переполненные бешенством светло-карие глаза. На мгновение застыл топор в руке. Хрясь! Золоченая ножка отлетает чуть ли не до двери.

Марина осторожно подбирает её. Вертит в руках.

— Вообще-то, в подвале полным полно дров. Уже нарубленных березовых.

— Может, и сосновые есть? — с непонятной интонацией поинтересовалась Софи.

— Найдутся.

Снова хрясь! Несчастное кресло прекращает свое существование. Топорик чуть ли не до рукояти всажен в паркет.

Марина предпочла пропустить мимо ушей, с какими словами Софи таскала наверх дрова. Марине тоже пришлось поднапрячься, но больше, чем она могла снести тетка на неё не нагрузила, зато сама приволокла охапку обхватом с хорошую колонну.

Уютно разгорелся огонь. Топорик из пола выдрать так и не удалось. Марина с ногами забралась на уцелевшего собрата несостоявшейся звезды антикварного салона. Софи устроилась у огня на напоминающей по площади теннисный корт шкуре пещерного медведя, якобы убитого старшим братом Дины II Линком чуть ли не шестьсот лет назад, и убийство медведя — чуть ли не единственный факт сохранившейся от него в истории. Марина никогда бы не поверила, что шкуры могут так долго храниться. Да и в столичном зоопарке ещё совсем недавно сидел гигантский мишка. Потом куда-то делся. Медведей Марина не любит, но гигантских ей почти жалко. Идет-то про них самая дурная слава, а на деле они самые безобидные представители медвежьего племени (правда, муравьи и пчелы бы с этим не согласились). Уже и не осталось почти их, и законов много строгих об охране. А все равно, все меньше и меньше в лесах флегматичных гигантов. И все больше и больше в домах аристократов, как старых, так и новых медвежьих ковров.

Тетка лениво ворошит кочергой угли в камине. Софи всегда красива. Единственная из взрослых, с кем легко Марине, и от кого можно ничего не скрывать. Всегда способна найти ласковое и доброе слово. Какая-то вся теплая и словно светящаяся добротой. Марина не может понять, почему Мама зовет Софи «Ледяной принцессой».

Какая-то она вся сонная и апатичная. Ненадолго. Содержимого в бутылке поубавиться… Нет, слушать её рассказы, даже и непонятные интересно. Только никогда не узнаешь заранее, смешно, грустно или страшно будет.

За окном льёт как из ведра. Противный тоскливо-бесконечный осенний дождь. Софи выдула уже половину какой-то кофейного цвета жидкости из бутылки в форме виноградной грозди с яркой этикеткой на мирренском языке. Но сегодня в слёзы её не бросает. Наоборот, говорит зло и резко. И движения быстрые. И взгляд необычайно пристальный. Таковой она наверное бывала в кабине своего истребителя.

Да и Марина ей сейчас нужна только в качестве слушателя. Марина мало что понимает из того, что говорит тётка. Что-то про авиацию. Знакомых слов — самолёт, машина да бардак. Незнакомых — все остальные тангаж, форсаж, вираж, иммельман и прочие мертвые бочки. Бардак в последнее время самое распространенное слово в тёткином лексиконе. Чаще всего с приставкой тупой.

Марина отвечает совершенно невпопад, и то и дело клюет носом. Но спать не пойдёт, пока не соберётся Софи. А это может быть весьма и весьма нескоро. Марине тоже страшно лежать одной и слушать ночные шорохи.

Неожиданно встрепенулась. Сквозь шум падающих капель слышится что-то похожее на плач. Прислушалась. Так и есть. Плач доносится с улицы.

— Тётя Софи.

— Что? — резко бросает та.

— Там кто-то плачет. На улице.

Насторожилась. Словно перед дракой. Кажется, даже уши шевельнулись.

— Нет там ничего!

Но Марина-то слышит.

— Есть. Я пойду и посмотрю. Это кто-то маленький.

— Никуда ты не пойдёшь!

Марина встает.

— Кому-то плохо, и я пойду.

— Я сказала нет!

Направляется к двери. Марина упряма ничуть не меньше, чем мать. Уже на пороге слышит.

— Вернись.

Не хотела но всё-таки обернулась. Софи стоит у раскрытого шкафа, и роется там.

— Вернись. Вымокнешь вся. Плащ надень. И подожди, пока я свой найду.

Плаща Софи так и не нашла, надела форменное кожаное пальто, правда, разыскала два мощных фонаря на ремнях. Пока одевались, Марина заметила как тётка надела плечевую кобуру, только не с пистолетом, а с огромным ножом. Хотела было сказать о позолоченном пистолетике, припрятанном в одном из кабинетов первого этажа, но раздумала. Ибо уверена, оружие им не понадобится.

Вышли наружу. Льет страшно. И темень. Включили фонари. Плач слышен уже явно. Софи повернула голову в сторону, прислушалась, и гаркнула, уперев руки в бока.

— Кого это занесло в мою любимую ажурную беседку?

А Марина не различает ещё ничего, да и фонари светят не в ту сторону. Похоже, Софи, как и Мама, прекрасно видит в темноте.

Марина молча направилась вниз по лестнице, Софи её быстро обогнала. Заходит в беседку.

— А ну кто там под столом? Вылазь!

От столь резкого окрика Марина поскользнулась, и плюхнулась в лужу. Хорошо, хоть плащ непромокаемый.

Из беседки доносится всхлипывание.

— Не лезешь? Ну, я не гордая, сама достану.

Какое-то шебуршание. Марина прихрамывая заходит вовнутрь. Из под стола торчит обтянутый чёрной кожей зад Софи.

— Кусаться! — и звонкий шлепок.

Тётка вылезает из-под стола, вытаскивая за руку насквозь мокрую светловолосую девочку в коротком и грязном летнем платьице. Марина невольно поёжилась. Десятый месяц на дворе. И очень холодный в этом году. Да ещё и дождь… Пригляделась. Да это же…

Но и у Софи глаза на месте.

— Эрия! Мать твою! Ты-то что тут делаешь?

Торопливо стаскивает пальто, накрывает им девочку.

— Маришка! В дом! Готовь горячую ванну! Тащи сухую одежду! Быстро!

До ванны отнесла на руках. Марина помогала раздевать и мыть. Как Эрия здесь оказалась, и что с ней произошло — узнаем потом.

— Синяки. Видишь. Её били — сказала Марина.

— Не слепая. — цедит сквозь зубы Софи. — Тут справлюсь сама. Аптечку как-нибудь найду. Дуй на кухню, грей молоко, заскочи в кабинет, прихвати то, что я лакала.

— Тётя!

— Да не мне, а ей, дура, волью пару ложек, для сугреву.

В конце-концов, замотанную как куколку бабочки Эрию Софи отнесла в кабинет. Та порывалась идти сама, но с Софи пожалуй поспоришь.

Потом Эрия пила молоко, и рассказывала. И плакала то и дело.

Софи тоже пила. Не молоко.

Как у двух столь грозных родителей могла получиться такая тихоня, про то знали только они сами. Единственная настоящая подруга Марины. Отец- артиллерист, последняя должность — командир батареи тяжёлых железнодорожных орудий. В начале путча вместе с батареей оказался в главной базе Великоокеанского флота… Демократы с мирренами безуспешно осаждают её по сегодняшний день. Выбраться в столицу он мог… Но кто потащит ребёнка в осажденную крепость, а в столице до недавнего времени было относительно безопасно.

Мать Эрии до замужества была скандально известна немногим меньше Софи. Да и после не сильно переменилась. Тоже аристократка, только не столь родовитая и изрядно обедневшая. Тоже лётчица, только бомбардировочной авиации. И ей с началом путча стало не до дочки. Ведь и отец, и мать — не последние люди среди Чёрных Саргоновцев. И почти всё время до путча свары этих двоих были любимой пищей для анекдотов в среде руководства Чёрных. Софи вспомнила — как-то раз сама пошутила. Ему подарила статью — «Организация ПВО железнодорожной батареи», а ей — " Тактика действий бомбардировщиков против железнодорожных объектов». Семья-то абсолютно нормальная, но жить без шума они не могли.

Марина считала родителей Эрии хорошими людьми, только полными разгильдяями, способными хорошо заботится только о технике. А никак не о детях.

Почему-то Эрия попала в один из последних списков на эвакуацию. Чуть ли не напару с Мариной, из чего Софи заключила, что даже в аппарате у грозной сестрёнки хватает преизрядного головотяпства. Только вот интересно, есть у нас в стране хоть какое-нибудь место, где нет бардака?

Эвакуация сорвалась, в том сумасшедшем бою на аэродроме Эрии повезло уцелеть. Не зная куда идти, она отправилась домой. Несколько дней просидела в пустой квартире, слушая грохот последних боёв. Этот район практически не пострадал.

Она безвылазно сидела в квартире несколько дней и после того, как всё кончилось. Потом нагрянули родственнички то ли по материнской, то ли по отцовской линии. Она не знает. Но знает, что папа их очень не любит. А мама убить готова.

Софи усмехнулась. Отец Эрии личность довольно приметная. Невысокий, но по совокупности трёх измерений — кубик. Со всеми вытекающими последствиями, и в первую очередь кулаками мало уступающими Сордаровским. Вроде бы знаменит ещё и тем, что как-то раз поднял и перевернул танкетку. Иметь этакого бугая врагом не пожелаешь и врагу.

Но родственнички знали где он, и поэтому явились поживиться имуществом, а возможно и перебраться в городскую квартиру. Обнаружившаяся там Эрия оказалась неприятным сюрпризом. А у них свои дети. И чужая, да ещё дочка чуть ли не бандита… В общем, обращаться с нею стали далеко не лучшим образом. К тому же, регулярно били. Софи по синякам в общем-то заключила, что в объемах, не превышающих обычного в определённой среде домашнего зверства. Однако, у Софи не укладывалось в голове, как это можно бить детей. И родители Эрии такого же мнения. Ни бугай отец, ни временами громогласно скандалившая с ним мать ни разу на неё руки не подняли.

Дети родственников поселились в её комнате, у неё забрали почти все вещи, которые она привыкла считать своими. Да ещё на неё не выдали и карточек. К тому же, её родители оказались вовсе не настолько богаты, как рассчитывала родня. Денег так в доме не оказалось вовсе.

Дети родственников оказались куда сильней Эрии. К тому же, и в школе доставалось крепко. Эрия трусовата, и совершенно не в состоянии постоять за себя. Раньше-то в школе она частенько пряталась за спину Марины. Та хоть и маленькая, но весьма энергичная и зубастенькая. А дети зачастую очень злы и обожают издеваться над беззащитными. Особенно, если им потакают взрослые. Так продолжалось всё последнее время.

Судя по всему, вчера вечером её избили сильнее обычного. И младшее поколение, и старшее. И она сбежала из дому. Друзей отца и матери она не помнила никого. Но почему-то решила, что Марина теперь живёт в Загородном дворце. А там бывать приходилось. Дошла. Софи хмыкнула: пару лет назад маленький ребенок в центре большого города поздней ночью непременно привлек бы внимание полиции. Сейчас же всем всё до лампочки, в общем, всё повторяется и где-то подобное безбрежное равнодушие уже видела.

На вопрос, а почему не позвонила в дверь, ответила, что не увидела света и решила — никого дома нет.

А вот Софи очень бы хотелось узнать как это прошла через охрану внешнего периметра. Ребёнок обманул опытнейших сторожевых псов? Как о двух ногах, так и о четырёх? Ну-ну, так и поверила!

Или же это папенька таким изощрённым способом пытается привести к покорности гордую дочку? И заставить её молить о прощении?

Размечтался!

Дослушав рассказ, Софи сказала так.

— Бить этих ублюдков сразу, или погодить немножко?

— Лучше тётю Кэрдин попросить, — отвечает Марина.

— Разумная ты наша! — сказала Софи, делая глоток из бутылки.

И от кого это у десятилетней девчонки столько сарказма в голосе? Просто вылитая сестренка в детстве.

— Не отправляйте меня домой, — тихонько просит Эрия.

— У нас жратвы ещё сколько? На пятерых хватит?

А даже и не хватило бы. Не отпустила Софи Эрию. Только от души пожелала её отцу поскорее попасть обратно в столицу. Вместе с батареей.

Интересно, человека в дуло такой пушки запихнуть можно? Нет похоже, хотя пушка и большая, подкалиберный снаряд из человека не выйдет. Только надкалиберный. Или же всё-таки выйдет? Что же, если повезёт, то скоро узнаем.

А вот в бомболюк родственнички всем выводком поместятся…

Самым интересным в этой истории оказалось то, что о пропаже Эрии так никто и не заявил. Что же, мнение Софи о человечестве, от этого нисколько не ухудшилось, ибо и так ниже некуда.

Процесс над М. С. и Чёрными решили устроить по всем правилам. С прокурорами, адвокатами, судьями в мантиях прошлого царствования и грандиозной шумихой в прессе. Обвинителей-то собралось — не протолкнуться. И каждому покрасоваться охота. На таких процессах карьера и делается. Назначили самого солидного. Внешне. Живой вес перевалил за две сотни килограммов.

А вот с назначением адвоката вышла проблема. Естественно, обвиняемый по причине отсутствия не мог отказаться от назначенного государством защитника (какого бы назначили- догадаться несложно).

Но у обвиняемого вдруг обнаружился представитель. Имеющий все официальные бумаги, правда довольно старые, но всё равно вполне действующие. Как говорили, результатом первого визита представителя в верховный суд оказалось несколько сердечных приступов, огромное количество перепачканных штанов, и резко возросший спрос на средства от поноса во всех окрестных аптеках.

Первыми поплохело охране на входе.

Один словно к стенке приклеился. А второй торопливо стал прилеплять на рукав что-то вроде красной повязки. Не среагировали даже на писк металлоискателя. И документов не проверили. А вошедший направился по своим делам, чуть ли не танцующей походкой изящно помахивая тростью с золотым шаром на рукояти. В коридорах немало народу. И её узнают все. Кто — оборачивается вослед. Кто бумаги роняет. Кто в обморок падает. Кто в кабинетах запирается. У иных лица такие — будто приведение увидали. Кто прижимаясь к стене начинает отползать к лестнице или лифту. И добравшись до спасительной кабинки жмёт кнопку первого этажа и быстрее, быстрее, прочь из этого проклятого места. Были бы окна, обязательно кто-нибудь вывалился. От кого-то сразу начинает остро пахнуть сероводородом и той субстанцией, в результате разложения которой сероводород и выделяется.

«Бестия идёт» — разносится по этажам.

Как? Почему? Зачем она здесь? Это их не волнует.

Волнует другое — она вернулась.

Придётся отвечать. За всё. А она ничего не забывает.

На губах — милейшая улыбка. Но какое же злорадство и призрение играет в почти чёрных глазах! Как же греет душу этот животный страх, который внушаешь им. Ты — Бестия! Несмотря ни на что. Вопреки всему. Ты — Бестия!

Словно писк мелких пташек, увидевших коршуна. Другое дело, давненько не видали столь прекрасных коршунов. А он — птица хищная.

Дверь в кабинет председателя верховного суда открыта пинком ноги.

Громадная туша за роскошным столом позапрошлого века. (Питомник у них тут по разведению подобных жирдяев что ли? Хотя нет, вспомнила, эти две тонны сала родной братец генерального прокурора). Туша уже разинула пасть, намереваясь издать начальственный рык, от которого мелкая сошка загнётся на месте. Но рык исчез в утробе, так и не родившись. А туша как-то сразу обмякла. И чуть не сползла под стол.

— Безмерно счастлива вновь лицезреть вас!

К столу направляется изящная фигура в дорогом синем костюме. Через плечо — маленькая чёрная сумочка на золотом шнуре. А в руке — знаменитая трость с золотым шаром вместо рукоятки.

Обворожительная улыбка просто светится добродушием. Взгляд чёрных глаз пригвождает к месту не хуже автомата в руках и роты десантников за спиной. Ни того, ни другого при ней нет. Но из чёрных глаз смотрит смерть. Сама. Та самая костлявая старуха с косой. От неё не откупишься. От неё не сбежишь. Она пришла за тобой. Имей мужество посмотреть ей в лицо.

Но мужество и столько жира… Две вещи несовместимы.

— И как вас теперь величать, господин советник юстиции третьего ранга? — мило осведомилась Кэрдин, усевшись на стол. Кажется, кнопки вызова охраны здесь нет. Можно просто побеседовать.

— А… — дергается, словно желе. Что это с ним.

— Прекрасная погода, не правда ли?

Желе издает какой-то булькающий звук. Бестия склонила голову набок, пытаясь разобраться, что это за звук, и каким местом издан. Всё-таки пришла к выводу, что тем самым, которое находится ближе к верхней части этой желеобразной массы.

— Вижу, человек вы занятой. Так что поставлю-ка я вас ра… в известность о цели своего визита.

Двумя пальцами Кэрдин берёт со стола какой-то роскошно изданный новый бланк. Какое-то время держит на вытянутой руке, и прищурив глаз, делает вид, что пытается читать, держа документ вверх ногами.

— Фу! — дунула она. Листок, кружась, полетел на пол.

Взяла ещё какой-то документ с несколькими печатями. Повертела в руках, и сложила самолётик. Туша уже почти сползла с кресла. Кэрдин нарочито медленно рвёт бумагу, делая «машине» хвост.

Доделав, присвистнула, сильным взмахом отправляя «машину» в полёт.

Самолётик описал круг, и упал, ткнувшись прямо в лоб слуги народа.

По лысине сползает капля пота.

Бестия вытаскивает из нагрудного кармана прокурора сложенный платок и пару раз промокнула ему лысину. Слегка наморщила тонкий нос. Чуть заметно улыбнулась, и перехватив платок двумя пальцами уронила куда-то между столом и обширным брюхом.

— Так вот, я официально заявляю, что являюсь официальным представителем младшей дочери императора Марины-Дины Саргон-Еггт, и имею полное право на ведение любых её уголовных или гражданских дел. Намереваясь защищать её интересы в суде, я требую предоставить мне гарантированное Основными законами право ознакомится с материалами дела.

Светило юриспруденции бестолково открывало и закрывало рот, мучительно силясь переварить сказанное Кэрдин. Не переваривается. Бестия не торопит. Берёт новый бланк и мастерит самолётик иной схемы. Он также отправился в полёт по кабинету, и довольно удачно приземлился прямо под стол.

— Классно летает!

В ответ закивали.

— Итак, где я могу ознакомится с материалами дела?

— Каб… Кабинет 304.

— Премного благодарна. Штаны сменить не забудь!

В кабинет 304 пришлось вызывать реаниматоров.

Теоретически, адвокатом могла бы выступать и Кэрдин. Благо имеет высшее юридическое образование, несколько написанных в молодости статей по древнему праву, и даже формально зарегистрирована в коллегии адвокатов. Но новая власть запретив принимать активных путчистов на госслужбу, заодно лишив их права быть избранными

(Вот спасибо, Кэрдин просто спит и видит плакат «Голосуйте за Бестию»!), а равно как и права заниматься адвокатской практикой.

Но защитника для подобного скандального процесса найти необходимо. Об адвокатской братии вообще Кэрдин не высокого мнения. Но выбирать особо не из кого.

На самый крайний случай можно найти какого-нибудь попку с лицензией, «попросить» его заболеть. И вести дело самой в статусе помощника адвоката, благо для занятия этой должности даже образование не требуется. Но с юридической точки зрения, это не самая удачная мысль. Так что поиски стоит продолжить. И найти такого, чтобы попокладистее был, и тётю Кэрдин во всём слушался. У уж она-то всем задаст…

— Так вы согласны? — перед ним сидит бывший министр и просит о помощи. Мир изменился. И катится неизвестно куда. Помощь профессионального юриста и в самом деле, необходима. Законы Кэрдин знает великолепно. Но ей прямо запрещено заниматься юридической деятельностью. А готовится показательный суд над М. С… Процесс обещает быть громким. Надо думать! Никто не знает, жив ли главный обвиняемый. Однако, даже у покойников есть честь и достоинство. И кому-то из живых надо их защищать.

Адвокат раньше служил в безопасности. Несколько лет назад уволился из-за ранения. А ведь считался перспективным сотрудником по мнению самой Кэрдин. К Чёрным он не имеет ни малейшего отношения. М. С. ему вовсе не симпатична. Но нынешних властьпридержащих считает обыкновенной поганью. Так что, из двух зол… Предпочёл остаться в стороне. И что теперь? Стало намного хуже. Слабоватое утешение — лучше поздно. Но всё-таки получше принципа моя хата с краю.

— Да, я согласен защищать её интересы.

— Не только её. Обвинения могут предъявить также Софи, и может даже дочери М. С…

— Если не ошибаюсь, ей одиннадцать лет?

Кэрдин кивает.

— Это конечно, смело, воевать с детьми!

— Мне не нужна философия. Нужны конкретные дела. В этом пакете — треть оговоренной суммы. Приступайте! Готова оказать всемерное содействие. Учтите, мы очень ограничены во времени.

Адвокат даже не взглянул в пакет.

— Что это значит?

— Я вот подумал, и решил. На этом процессе моим принципом будет либо-либо. До победы денег я не возьму. Да и не факт, что возьму после. Больно уж охота этим свинообразам в рожу плюнуть. Разок в жизни можно поработать и за идею.

— Посмотрим, надолго ли хватит вашего благородства.

Кэрдин слишком привыкла не доверять никому.

За дело взялись рьяно. Чуть ли не треть обвинительных заключений в адрес М. С. пришлось отозвать в первый же день. Все они оказались составлены с вопиющей безграмотностью. Что адвокат незамедлительно и обнаружил. В течении пяти отозвали ещё треть. На этот раз из-за слишком наглого вранья свидетелей под присягой. На чём один за другим они и попались. Отзыв отзывом, а с десяток исков о клевете защитой М. С. подано.

После заседания в последний рабочий день на адвоката напали. В драке бывший десантник и сотрудник безопасности искалечил пять человек, двоих из которых притащил за шкирку в ближайший полицейский участок. Оказалось — обычное хулиганьё, польстившееся на дорогой кожаный плащ. Адвокат сделал вид, что поверил. Но справку о задержании хулиганов взять не забыл.

А у Кэрдин и Софи на следующий день спросил, носят ли они оружие.

В общем, защитой М. С. Кэрдин заниматься вовсе не пришлось. Адвокат прекрасно справлялся и сам. Настолько прекрасно, что его попытались устранить от ведения процесса, приплетя участие в путче. Но адвокат смог доказать свое отсутствие в столице в эти месяцы. А Кэрдин тут причём? Она ведь только гарантированными основными законом правами пользуется. Правда, от того как она этими правами пользуется, сочинителей этих самых законов крепко тошнит.

— Что вам известно о массовых захоронениях в окрестностях столицы?

— Так как я клялась говорить правду, только правду и ничего кроме правды, то я прошу принести топографические карты.

Захоронения здесь, здесь и здесь. Привязка на местности приблизительна, речь идет о тысячах погибших.

В зале поднялся ропот

— Ты что делаешь? — вид Софи говорит только об одном — их высочество намеревается убивать. Жестоко и медленно.

Кэрдин сощурилась.

— Я клялась говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Но я не клялась говорить всю правду. Обожди немного. Будет такое!

Сенсационные репортажи. Хорошо организованные митинги памяти и скорби. А Кэрдин ходит довольная-предовольная. Репортажи на первых полосах. Вскрытые могилы, а там кости и черепа, черепа и кости. Бьющиеся в истериках штатные вдовушки жертв тиранической узурпации. Лейтмотив — «К ответу палачей». Рассуждения о издании «Книг памяти и скорби» по каждому захоронению. Плюс многостраничные рассуждения о мотивах поступка Кэрдин и её торге с народным правительством

Авторитетная комиссия почему-то всеми силами отбивалась от общения с прессой. Такой же тактики придерживается и Кэрдин.

— Сроки пребывания тел в захоронениях — 250–300 лет. Судя по всему, это останки жертв эпидемии во время правления Сордара III.

Кэрдин с места не удержалась, добавила.

— О местоположении этих могильников любой желающий мог прочесть в ряде научных работ о данном царствовании, в частности удостоенном Премии Его Величества за 959 год академическом труде «Философ на троне». В описываемый период эти земли принадлежали дому Ягров. Проданы Министерству Государственных Имуществ в 891 году, после выделения министерства безопасности в 908 году переданы в его ведение. Этим моя причастность к захоронениям и ограничивается.

А авторы труда ещё и подтвердили, что не только знали о захоронениях, но и выезжали на место, и проводили небольшие археологические раскопки.

— Я ничего не скрывала. Меня никто не спросил, чьи это захоронения. А почему о них молчали другие свидетели — так ведь насколько я помню, ни один сотрудник архивного отдела ещё не вызывался на суд. А в других отделах не очень-то интересуются давным-давно закрытыми делами. Вплоть до недавнего времени, эти земельные участки и в самом деле находились в ведении Безопасности, так как предполагалось наличие биологической угрозы. Обследование, проведенное три года назад, показало полную безопасность могильников. Планировалось передача участков в ведение министерства лесного хозяйства.

Кажется, это был уже шестой государственный обвинитель, смененный в ходе процесса.

В процессе на несколько дней пришлось сделать перерыв. Причина — недюжинные военные таланты и специфическое чувство юмора Сордара.

На побережье озера линия фронта застыла в окрестностях довольно крупного порта. Но сам порт использовать невозможно. Мыс у входа в гавань в руках демократов. А на окраинах города на другом берегу — позиции Чёрных. Причём второсортных. Правда и противостоит им тоже не мирренская гвардия.

А на озере присутствуют и Чёрные из разряда настоящее некуда — флотилия Сордара. Бравому адмиралу крепко мозолил глаза отличный порт, а если учесть на какую дыру теперь базировалась флотилия…

Да и с военной точки зрения установить контроль над городом было не лишним.

Но с суши укрепились неплохо. А вот с воды…

Десанта фактически не опасались. У мониторов хоть и маленькая осадка, а близко к берегу они не подойдут. Всякий мобилизованный хлам имеет слишком маленькую вместимость.

Однако, чем братец ненормальной сестренки не шутит. В наиболее удобных для высадки местах установили несколько батарей.

Однако, адмирал обратил внимание на несколько больших несамоходных барж… Их спешно переоборудовали для перевозки танков. Правда, в наличии оказались только лёгкие, ну, да у противника и такого нет. На четыре баржи впихнули чуть ли не сотню машин.

Под покровом темноты ранним вечером флотилия двинулась в поход. К намеченному месту подошли заполночь. Бронекатера открыли огонь по берегу. И батареи не выдержали. Хотя в свете прожекторов уже показались идущие к берегу катера с десантом. По ним ударили миномёты…

Но в этот момент земля на берегу закипела — по противодесантным батареям замолотили главным калибром мониторы. Часть прожекторов потухла сразу. В свете оставшихся показались толкаемые буксирами еле ползущие огромные баржи с танками. Гораздо быстрее шли к берегу разнообразные посудины с пехотой.

Кто-то из артиллеристов понял новую угрозу.

Во тьме разворачивалось бортом к берегу еще три творения находчивого адмирала. В прошлом — речные танкера, обширные палубы которых навели Сордара на мысль, что столько пустого места надо чем-то заполнить. Этим «чем-то» оказались обнаруженные на одном из складов устаревшие, но ещё годные легкие рельсовые установки залпового огня. Каждая на десять снарядов. На довольно широком танкере места оказалось предостаточно, и на палубе разместились четыре ряда по пятьдесят установок. Две тысячи 90-мм снарядов могли обрушиться на берег за пятнадцать секунд. А в переоборудованных танках — боезапас ещё на десяток залпов. В мастерских сооружение прозвали «Адмиральским ксилофоном». Установок хватило на дооборудование ещё двух танкеров.

Один из буксиров загорелся. Кажется, стала тонуть перегруженная баржа. На горящем суденышке обрубили концы. Стремительно набирающее воду неуклюжее сооружение прошло-таки эти несколько сот метров и приткнулось к берегу. Громыхнула самодельная аппарель, и лёгкие танки буквально высыпались на пляж. Второе корыто пришвартовалось к первому. Танки стреляли уже с борта посудины.

Танкисты и пехотинцы не видели, что творилось у них за спинами, а с берега показалось, что в кромешной ночи начался пожар. Словно из воды сотнями вырывались огненные хвосты, и с протяжным воем неслись к берегу. От оглушающего воя, похожего на стон раненного дракона, на мгновения стихла стрельба. Многие, и на берегу, и в траншеях бросали оружие и зажимали уши.

Потом все потонуло в грохоте десятков и сотен разрывов, слившихся в один.

Огненный дождь в шесть тысяч снарядов шел около полминуты. Полминуты, решившие судьбу десанта. Огненный шквал буквально смыл с берега две трети батарей и прожекторов. Снаряды ещё не прекратили падать, а огонь уже стих. Танки легко преодолели проволочные заграждения. За ними в траншеи скатилась пехота. Половина солдат в окопах напоминал оглушенных рыбин с вытаращенными глазами и разинутым ртом. У иных из ушей текла кровь. Десантники с немалым трудом вытаскивали их, и пинками сгоняли к берегу. Другая половина солдат без разговоров поднимала руки. Прославленные мониторы, давшие только по одному залпу, выступили великолепной декорацией, для победоносных барж.

К немалой радости демократов, к утру на берегу оказалось несколько тысяч человек, и почти сотня танков. У страха, как известно глаза велики, и сто лёгких танков превратились в двести тяжелых. И непонятно что, оказывавшее огневую поддержку. Предположительно, установка для метания напалма на подводной лодке. К тому же — кроме танков на берегу и морпехи. Их опасность преувеличивать тоже не надо: изображение морпеха вполне можно помещать в энциклопедии рядом со словом «опасность». По крайней мере, в самой известной в мире энциклопедии, издаваемой на деньги Тима. В мирренском полевом уставе прямо записано, когда пехотинец имеет полное спасаться бегством, ибо его жизнь ещё пригодиться Родине и императору — при атаке морпехов. А демократическим частям по стойкости в бою до мирренов, как тем до морпехов.

Наступивший день оказался пасмурным, и авиация не смогла помешать высадке второго эшелона десанта. И достаточно быстро выяснилось, что препятствовать никто вообще и не намерен. Где тут следует искать причины — в потрясающей огневой мощи десанта, или в столь же потрясающем не желании черти в какой раз мобилизованных людей воевать- осталось неизвестным.

К полудню танки с пехотой оказались уже на окраине города. Без боя захватили несколько батарей тяжелых зениток — страшного оружия против большинства танков. Но игра «Сордаровского ксилофона» и на расчеты зениток произвела громадное впечатление, хотя по ним и не попали. Штабеля снарядов — и не одной стрелянной гильзы. Личный состав будто испарился.

Укрепленные позиции даже не пришлось штурмовать.

Батареи на мысу капитулировали.

К полудню прояснилось, и появились самолеты. Тотчас в воздухе вспухли шапки разрывов. Бомбовозы тотчас освободились от бомб, и удалились что бы больше не появится, хотя их аэродром был не так далеко.

Фронт теперь в тридцати километрах от города.

На центральной площади естественно состоялся митинг. Народ пришёл — посмотреть, как опять власть меняется. Трибуна шеренги моряков с примкнутыми штыками, огромный адмирал. Вдруг грянул гимн. Показался джип. Остановился. Выпрыгивает невысокая молодая женщина в кожаной куртке и чёрных очках. Сордар салютует мечом. Моряки взяли на караул.

Адмирал и женщина вместе направились в здание.

Слухи об этом визите дошли и до столицы.

У судей крепко испортилось настроение. Ждали вот-вот введут главного обвиняемого в наручниках — а он вон что выделывает.

Приказы-то вывешенные во взятом городе все за её подписью.

Дней десять разбирались. Пока Сордар не объявил, что приезжавшая с инспекцией генерал-полковник отбыл на другой участок фронта.

Многие подозревали, что это вовсе не самый известный генерал-полковник была. Но ведь подозрение не уверенность, можно и ошибиться. Что в сложившихся обстоятельствах чревато.

В общем, процесс решили продолжить.

Одну из газет с довольно нечёткой фотографией прислали и Софи. Не зная, что и думать, та направилась к Кэрдин.

Бестия на снимок даже не взглянула.

— Это не она.

— Почему ты так уверена?

— Он известил подполье о спектакле.

— А что на самом деле?

— Ничего не известно.

Информация от мирренского МИДа об активизации разведывательных кораблей чужаков, прошла почти незамеченной.

Очередная попытка мирренов и демократов взять главную базу флота, с треском провалилась, толком не начавшись. Артиллеристы отказались подавлять береговые батареи, не желая быть перемешанными с землей и обломками орудий посредством линкоровских пушек. По той же причине не вылезла из окопов и пехота. Летчики сослались на мощь ПВО. Танкисты- на плохую подготовку экипажей. Мирренские летчики отбомбились по базе с пятнадцати километров, потеряли пяток самолетов, не попав почти никуда. И будучи зверски выруганными даже в своей прессе за варварское убийство женщин и детей, отказались от дальнейших налетов. Убили ли они кого на самом деле, так и осталось неизвестным, а бомбоубежища в городе строились с расчетом на атомный удар. В демократических частях ещё и обнаружилась нехватка офицеров. Правда большинство из них вскоре было найдено в кабаках и борделях окрестных городов. Миррены, глядя на таких «союзничков», забыли родной язык, и выражались исключительно позаимствованными грэдами от нацменьшинства, словами. Много интересного узнали демократические офицеры о своих матерях, женах и прочих родственниках до десятого колена!

Многочисленные легальные и нелегальные партии продолжают сводить друг с другом счеты. Политические убийства стали таким же привычным явлением, как осенний дождь.

Дабы не дискредитировать Их Величество, излишне рьяные судебные чиновники напару с журналистами, пытаются именовать Софи-Елизавету дерн Оррокост Еггт-Саргон не иначе как Риана Ореэрн. В списке имен и титулов Софи есть и такое, только стоит оно где-то в самом конце списка, а титул относится к какому-то маленькому замку Дины II, местоположение которого назовет не всякий историк. В прессе идет дискуссия о возможности лишения Софи титулов. Император, по своему обыкновению, отмалчивается, или же выдает заявления, допускающие пять в десятой степени толкований. Софи тихо психует все чаще прикладываясь к бутылке. Адвокат в пику всем и вся, именует Софи не иначе как Их Высочество с присовокуплением известного всем малого титула, занимающего пол листа мелким шрифтом. Иногда и полный титул, на два листа, зачитывает. Притом наизусть.

Мир плавно продолжает сходить с ума.

Суд, заседания которого, по мнению Кэрдин, давно уже пора переносить на кафедру Академии психических и нервных болезней, идет своим чередом. Так, что бы слышало побольше журналистов, Бестия сказала: «Я давно уже пью успокоительные таблетки — и после выдержанной паузы — Что бы не хохотать, как безумная на заседаниях.»

Одним из ключевых обвинений считалось обвинение в убийстве нескольких тысяч человек во время путча. Обвинение адвокат развалил следующим образом. Первым делом он поинтересовался у судей, деятельность каких законодательных актов предыдущих правительств они признают. Ответ — всех изданных до конца 964 года. Адвокат запросил правительственное подтверждение. Получив его, он напомнил о введение в первый год войны с мирренами осадного положения в столице. Формально оно давно не соблюдалось, но фактически так и не было отменено. Потом он сослался на дополнение к постановлению о осадном, согласно которому, в период действия «Постановления», запрещалось проведение любых массовых митингов и манифестаций. Тем более, с антиправительственными лозунгами. И сделал следующий вывод: с формальной точки зрения, путчисты не совершили ничего противозаконного. Они, как верные присяге люди, пытались выполнять свой долг, выполняя постановление об осадном положении. По «Постановлению» обеспечение безопасности в городе возлагалось в том числе и на армию. Далее он сослался на устав, согласно которому, функции командира гарнизона города, при отсутствии назначенного, должен выполнять старший по званию из находящихся на данной территории военнослужащих. Старшей по званию и была М. С…

То есть и путча-то никакого не было. Временно исполняющий обязанности командира гарнизона в полном соответствии с действующим в столице осадном положении пытался пресечь массовые выступления с антиправительственными лозунгами.

Генерала неправильно информировали. Возможно, сознательно ввели в заблуждение. Жесточайшее противостояние началось из-за трагического недоразумения. Не придерешься. По форме. А что там по сути — адвокатам не за это деньги платят. Не их работа, истину устанавливать. К тому же, на данном суде нет лиц, заинтересованных в установлении истины.

«Вы хотите судить в большинстве своём честных и мужественных людей, оставшихся верными присяге. Вы хотите приравнять их к преступникам. Покрыть их семьи величайшим позором. Вы хотите покрыть позором такие понятия как «воинский долг», «верность присяге», " честь», в конце-концов. Без этих понятий не может существовать ни одна армия. Те люди выполняли свой долг. И ничего больше. Свой долг выполнял и их командир. Во многом сознательно введённый в заблуждение противоречивыми распоряжениями центральной власти. И в чём же её обвиняют? В первую очередь, в прямом выполнении своих служебных обязанностей. Если это так, то тогда мы находимся не в справедливом народном суде, а в ярмарочном балагане».

И так далее. И в таком же духе.

Пришлось снять и ключевое обвинение. По милости защитника М. С. верховный суд даже в глазах лояльно настроенных изданий всё больше превращался в собрание маразматиков и недоумков. А уж что творилось в менее лояльных! Да и кое-какая пресса Чёрных в столицу попадала.

Никто не спорил М. С. надо судить. Но судить-то нужно грамотно. А то обвиняемый получается национальным героем.

Кстати, он до сих пор не пойман.

М. С. ощутила, что пачка слишком твердая. Открыла- так и есть, внутри маленькое зеркальце. Видимо кто-то из посвященных в тайну позаботился, да знать он видно не знает, что М. С. лет с пятнадцати зеркалец в сумочках, равно как и сумочки не таскает. Однако, полюбоваться на себя стоит.

Не удивительно, что не опознана. Выглядит заправской алкоголичкой, в силу хронического безденежья заделавшейся трезвенницей. Но озабоченной только мыслью, где бы достать выпивки. О цвете кожи сказать что-либо определённое довольно сложно, присутствуют оттенки серого, грязно-голубого и бледно зеленого с высоко качественным черно-синим вокруг глаз. Волосы наводят на мысли о долгом и продолжительном их общении с известкой и трухой, так что первоначальный цвет не определяется. Ну а костюм почти прямиком со свалки только органически дополняет картину.

Что же, остается только закурить прилагающуюся к зеркальцу сигарету.

И приняться за чтение подкинутой охранником газеты.

Подобным образом разобрались с наиболее громкими обвинениями. Настал черёд самых скандальных. Среди них — стандартное — разворовывание казённых средств. Или более мягкое определение — нецелевое их использование. Тут адвокат допустил чуть ли не единственный промах. Речь шла о значительной сумме. И он попытался перевести вопрос в императорскую канцелярию, аргументируя это тем, что юридически отказ М. С. от своего колоссального состояния не вполне законен. И вся бывшая собственность ненаследной принцессы находится под управлением одного отдела императорской канцелярии. Адвокат хотел подвести дело к тому, чтобы якобы разворованные М. С. деньги были возвращены в бюджет из императорской казны, и тем самым исчерпать инцидент.

Сначала вроде склонялись к этой мысли, но вспомнили о ограничении права пользования состоянием активным путчистам. В первую очередь банковскими счетами. Это относится в том числе и к Софи. И естественно, к её сестре.

Правда, промах в какой-то степени удалось исправить. Все документы с подписью М. С. оказались поддельными. Денег впрочем, тоже не нашли.

Встал вопрос о закупки М. С. на украденные деньги драгоценностей. В качестве свидетеля вызвали Софи… Лучше бы этого не делали. Забыли видать её прозвище — Леди- скандал. Следующее заседание превратилось в вечеринку в дурдоме.

Днём раньше прокурор, наверное, пять часов к ряду допрашивал Софи, пытаясь выяснить местонахождение гипотетических ценностей М. С.

Но в конце допроса Софи с нескрываемой злобой заявила (её только за этот день раз пять грозились арестовать за неуважение к суду), что завтра представит все ценности М. С., стоимость которых ей известна.

Новость успела попасть во все вечерние газеты и программы новостей…

Наутро зрителей в зале суда явно прибавилось.

К моменту начала заседания Софи на месте не оказалось. А на вопрос судьи, где свидетель, адвокат заявил, ухмыляясь до ушей, что поехала за ценностями.

В этот момент за дверьми послышалось рычание, мало отличное от тигриного, потом створки распахнулась от пинка ногой. И в зал вошли, чуть ли не обрывая поводки и захлёбываясь от бешеного лая два самых громадных пса изо всех, каких приходилось видеть собравшимся. Чёрные как ночь, широкогрудые, глаза кровью налиты, клыки заставляют подозревать родство с тираннозавром. Кажется, будто из пасти вот-вот языки пламени вырвутся. Воистину, не из этого мира зверюги. Софи на цепи их удерживает с немалым трудом. Да и цепь-то — похоже якорная с линкора украдена.

И началось. Женщины визжат и вскакивают на скамейки, мужчины от них не отстают, охранники хватаются за пистолеты, прокурор испуганно заслоняется бумагами, судья колотит молотком по столу, безуспешно взывая к порядку, журналисты щёлкают вспышками, адвокат уже не ухмыляется, а попросту ржёт.

Этот дурдом продолжается минут пять. Наконец, насладившись произведённым эффектом, а также заметив, что охрана, наконец, догадалась вытащить оружие Софи рявкнула «Сидеть!».

Собаки уселись в проходе между рядами. Одна к тому времени совершенно сознательно навалила кучу. Весьма большую. Интересное дополнение на дорогом паркете. Леди-скандал демонстративно вытаскивает пачку сигарет и закуривает.

— Это насилие над судом — пискляво визжит прокурор (и как это у такой туши может быть такой голосок? Хотя, может быть это боров не только по массогабаритным характеристикам, но и по сути)

— Отнюдь — не выпуская сигары изо рта отзывается Софи — Я как раз выполняла пожелание почтеннейшего прокурора. Эти две собаки, как раз и есть те ценности М. С., о которых говорилось вчера. Их стоимость около семнадцати тысяч дореформенными, и чтобы сразу пресечь все кривотолки, сразу же заявляю об их происхождении. Это подарок их величества. Подобные траты он вполне себе может позволить. Тут — она хлопнула себя по висевшей на боку полевой сумке — все документы, подтверждающие это. О других ценностях М. С. мне ничего не известно.

Кончился весь этот цирк тем, что Софи опять арестовали за неуважение к суду, и меньше чем через час снова отпустили после звонка из императорского дворца.

Всё-таки император не желает увеличивать количество неприятностей взбалмошной старшенькой дочери. Проблема в том, что она и неприятности прекрасно уживаются вместе.

Пришлось снять и это обвинение.

С каждым днём уровень маразма обвинений увеличивается в геометрической прогрессии.

Перерыв в заседании уже закончился. Все заняли свои места, и «порнографическое шоу» по терминологии Бестии, продолжилось. Заседание суда объявлено открытым, и обвинение пригласило как раз того свидетеля, против приглашения которого так сильно возражала защита.

— Вызывается свидетель Марина-Елизавета Саргон. Она присутствует в зале?

— Да.

По залу пробежал шумок. Журналисты в последних рядах защёлкали фотоаппаратами. А по проходу между рядами медленно идёт… маленькая М.С. В лице этого ребёнка словно никогда не было ничего детского. Нет той весёлости и непосредственности, того обаяния, что свойственны этому возрасту. Взгляд дочери сквозит почти тем же льдом, что и у матери. А её-то стальной взгляд слишком многим здесь памятен. А в остальном… почти такие же тёмные волосы, тонкие губы и слишком внимательные зелёные глаза. Те, кто сидят на крайних местах невольно жмутся к соседям, словно ожидая, что вслед за изящными каблучками по паркету громыхнут подкованные сапоги Чёрных Саргоновцев.

Она уверенно подходит к свидетельскому месту. Любезные демократы уже всё предусмотрели, на трибуне поставлена скамеечка, так, чтобы Марину могли все видеть, как и других свидетелей, касалось это в основном типов с последних рядов. А ряд перед журналистскими местами почти пуст, из полутора десятков мест заняты только два. Но опасается собравшаяся в зале публика находиться рядом с сидящими там. Две женщины на первый взгляд могут показаться ровесницами, хотя на деле одна в дочери годится другой. И слишком грозная и страшная слава идёт об обоих — Кэрдин Ягр и Софи Саргон — так зовут их.

На сегодняшнее заседание суда Кэрдин надела весьма строгий, но очень элегантный костюм из своего весьма богатого гардероба. Модель от Бестии Младшей, пошитая по спецзаказу старшей. Перерыть-то у Бестии в доме всё перерыли, но на покрой некоторых костюмов внимания не обратили. Внутренние карманы-то пошиты специально для того, чтобы оружие в них носить. Правда, сегодня Кэрдин безоружна. Хотя и не уверенна что это правильно. Бестия всегда должна оставаться Бестией. Никогда, и никто не подловит Кэрдин на мелкой оплошности вроде незаконного хранения оружия. Быть Бестией — значит, что кроме всего прочего, надо быть и ослепительной. И сегодня Кэрдин блистает, в очередной раз демонстрирую потрясающий вкус в одежде. В отличие от прочих присутствующих в зале женщин. Те одеты с варварской пышность. Но напоминают только девиц нетяжелого поведения с привокзальной площади, ограбивших Дом моделей и несколько ювелирных магазинов, и нацепивших на себя всё найденное там. Друг перед другом хвастаться вполне годится. Но перед Бестией… Коровы перед львицей.

Даже причёска у Кэрдин по последней моде. И знаменитую трость прихватить не поленилась. Да делайте вы что хотите, с меня всё равно все ваши выходки — как с гуся вода. Я ещё на ваших похоронах побываю. Не исключено, что и организатором выступлю. И это у неё буквально на лице написано.

Но резким контрастом с ней смотрится всегдашнее воплощение изящества Софи в лётной форме без знаков различия. Если Кэрдин выглядит так, будто только что покинула салон красоты, то на лице Софи вообще нет косметики, а пышные волосы просто стянуты в хвост да ещё чуть ли не обыкновенной резинкой. Последнее время «ледяная принцесса» выглядит не очень хорошо, хотя когда её допрашивали, держалась весьма достойно. И с помощью адвоката отбила все атаки обвинения. Но бывшую «Леди-Скандал» сейчас узнать довольно сложно. Последние месяцы ей очень тяжело дались. И она не может этого скрыть. И держится во многом благодаря моральной поддержке Кэрдин и адвоката. И слишком много уделяет внимания спиртному.

Ибо от неё отвернулись все. И в первую очередь столичный бомонд. А среди них некоторых она считала друзьями. И она осталась в полном одиночестве. С двумя своими маленькими детьми и ещё Мариной и Эрией.

Судья, наконец, сообразил, что свидетель уже на месте, и сказал стандартную фразу.

— Назовите ваше имя, свидетель.

— Марина-Елизавета дерн Регерс Еггт-Саргон.

Далее должна следовать стандартная клятва говорить правду, и предупреждение об ответственности за дачу ложных показаний. Но нельзя судить несовершеннолетнего и поэтому судья спросил.

— Вам известна разница между правдой и ложью?

— Великолепно.

— Поясните, пожалуйста.

— Если я буду говорить одну только правду, меня вполне могут убить, как убили мою Маму, если я буду лгать, и забывать о всех данных ранее клятвах, то рано или поздно окажусь на вашем месте. — с почти точной копией гадючьей ухмылочки М.С. елейно закончила девочка.

Судье довольно долго пришлось стучать молотком, прежде чем удалось установить тишину- такой шум поднялся в зале при словах Марины. Адвокат делает вид, что изучает лепнину на потолке. Решили отдохнуть после разгромного проигрыша у серьёзных свидетелей наподобие Софи-Елизаветы и Кэрдин — бога ради. Только вот вряд ли от их несовершеннолетней родственницы чего-нибудь путного добьетесь, и сами при этом в дурдом не загремите. Он не слишком хорошо знает Марину, но уже успел убедиться, что яблочко от яблоньки недалеко упало.

— Что вы должны говорить здесь?

— Правду.

— Что будет, если вы скажите ложь?

— Только что сказала, стану судьёй.

Говорить о том, что она оскорбляет суд не приходилось — к ответственности всё равно не привлечёшь.

— Можете задавать вопросы.

Прокурор поднялся. В полном мундире он. Мундир в основном и видно. Портной неплохой. Парадная форма облепляет колоссальную тушу с огромным животом. Голову почти не заметно. И та грушу напоминает. С ярко выраженным преобладанием нижней части. Даже не вполне понятно, как он ходит? Или, может, тележка между металлоискателями не пролезла? Шебаршит бумагами, словно гигантский таракан, даже пыхтит что-то как они. И голос шипящий, с хрипотцой. Воистину тараканий. Так и хочется вредное насекомое придавить.

Пока шипение относительно миролюбивое.

— Рас-с-с-скажите о своих отнош-ш-ш-ш-ениях с обвиняемой.

— С какой именно обвиняемой, ибо, если я правильно поняла материалы вчерашнего дня, то одной из обвиняемых являюсь я, а другими почти все мои родственники. — Милый детский голосок звучит в ответ. А на деле Марина как молоденькая богомол-самка приглядывается к жирному таракану. Шипи и надувайся сколько угодно. Она хищник, а ты таракан. Этим всё сказано. Усы да шкурка только и останутся. Только у таракана с глазами проблемы. И богомола перед собой в упор не видит.

Адвокат при этих словах Марины только ухмыльнулся. Вчера в суде одного из важных свидетелей обвинения он не только уличил во лжи, но и выставил её мягко говоря буйно помешанной. Дело было так: Откуда обвинение выкопало эту бабу, так никто и не узнал. Об М.С. в данном случае и речи не было, но зато Марину она обвинила в следующем: торговля наркотиками, неразборчивость в половых связях, сознательное заражение нескольких человек, в том числе близкого родственника свидетеля венерическими заболеваниями. Всё это было подтверждено кучей справок из ведущих клиник. Выглядело это всё довольно убедительно. К тому же во время допроса Софи вскочила и покрыла весь суд семиэтажным матом, после чего в очередной (кажется, уже в шестой) раз, была арестована за неуважение к суду. А через пару часов в очередной раз отпущена после звонка из императорского дворца.

Когда пришёл черёд защиты задавать вопросы, адвокат спросил.

— Назовите, пожалуйста, год рождения Марины Саргон.

— 945.

— По общегражданскому счёту?

— Разумеется.

— То есть, ей сейчас около 18 лет?

— Да.

— С документом можно ознакомиться?

— Пожалуйста.

Посмотрев документ, адвокат спросил.

— Откуда получены сведения?

Свидетель с прущим из всех щелей превосходством сказала.

— Из собственной его императорского величества канцелярии.

Адвокат просто с обворожительно нежной улыбкой смотрит на свидетеля. Слегка пьяная Софи похихикивает в кулак. Бестия невозмутима. Ей тоже всё ясно. Сейчас свидетеля вынесут. Вперёд ногами.

— А известно ли вам, что императорская канцелярия в своём делопроизводстве использует не общегражданский счёт, а счёт от года высадки. И год рождения Марины указан именно по этому летоисчислению, то есть ей сейчас еще нет и одиннадцати лет. Кстати, вот другие документы из императорской канцелярии, подтверждающие это. Обратите внимание на цифры, год рождения здесь указан по обоим летоисчислением, а справка, выданная вам является неофициальной, и в них всегда используется только старый счёт. Вот официальный ответ на этот счёт, подписанный начальником канцелярии и завизированный императором. Бумаги, выдаваемые в канцелярии могут иметь либо дату по старому счёту, либо по новому и старому, только по новому — никогда. Это традиция неукоснительно соблюдается уже несколько десятков лет, и она хорошо известна практически всем государственным чиновникам.

В зале становится заметно оживлённей. И что здесь за идиоты собрались? Неужели кроме них троих об этой традиции не знает? Похоже, что так. А император, значит, и нашим, и вашим. Хитёр! Только гражданская война слишком плохое время для всяческих прохиндеев.

Адвокат между тем продолжает.

— Распространение наркотиков доказать невозможно, ибо судя по всему, упоминавшиеся лица Марины Саргон никогда не видели, и опознать её не смогут, к тому же моя подзащитная является неправоспособной, и может выступать на суде только в качестве свидетеля или потерпевшей, но никак не обвиняемой, что следует из статьи 98/4 уголовного кодекса. А что до венерических заболеваний…

Адвокат догадывался, о том, в чём ещё могут обвинить М. С., а заодно и Марину (благо публикации в газетах давали слишком много поводов к этому, а грязи на этом суде на всех и вся и без того вылито выше крыши, и сомнений в том, что перед чем-либо остановятся, отсутствуют полностью) и он посоветовал Софи сводить Марину к гинекологу, а заодно и к другим врачам, и получить справки о её полном здоровье. Эти — то справки он сейчас и предъявил. А затем любезно замечает:

— И вам вообще не приходило в голову, как это двадцати девяти летняя женщина может иметь восемнадцати летнюю дочь, конечно, я не биолог, и не физиолог, но…

Последовал буквально звериный рёв: «Это клевета!!!», а адвокат невозмутимо продолжил.

— Из чего следует вывод, что всё вышесказанное свидетелем обвинения является сознательной дачей ложных показаний, и должно быть наказано по статье 48/4 пункт 2 Уголовного кодекса, а также клеветой и оскорблением чести и достоинства моего клиента, о чём я делаю соответствующее заявление, и что должно быть рассмотрено в соответствии со статьями 78/3 пункт 5, и 56/4 пункт 1 Уголовного и Гражданского кодексов.

После этих слов свидетель с воплем бросилась на него. Бывший десантник изящно увернулся, и завывающая мегера попросту врезалась в судейскую трибуну. Трибуна мраморная. Устояла. Свидетеля урезонили санитары. В общем, вчерашнее судебное заседание закончилось более чем весело.

И сегодня веселье, похоже, должно продолжиться.

Вопросы сначала заданы вполне стандартные, вроде, когда она последний раз видела свою мать. Ответы Марины не представляют интереса, ибо уже допрашивались свидетели, видевшие М. С. через два дня после боя на аэродроме, где её последний раз видела Марина.

Далее должно было начаться самое страшное (в смысле тяжести этих вопросов для свидетеля) — то что кочевало по всем бульварным и не очень газетам — обвинение М. С. в растлении малолетних, в том числе и собственной дочери, вернее её-то в первую очередь. Доступ к сенсационным фотографиям адвокат имел, и все экспертизы подтвердили их подлинность, Софи и Бестия знали о существовании этих снимков. Софи разорвала их, даже не глядя, а Бестия, которой их передали только вчера, забрала для изучения. В смысле изобличения поддельности снимков адвокат рассчитывает преимущественно на Бестию. Но сегодня адвокату с Кэрдин переговорить не дали. С Мариной об этих снимках никто не говорил.

Сегодняшнее заседание суда должно было стать сенсацией. Оно им и стало, только не так, как ожидалось. Началось с того, что Марина попросила слова. Предоставили.

Таракан настороженно заворочал усами. Кажется, почуял опасность. Только вряд ли уйдёшь от крючков на лапках богомола.

Адвокат насторожился, когда Марина попросила принести аппарат для просмотра фотоснимков. Принесли. И началось.

— Сейчас этому дур дому, именуемому судом, будет продемонстрирован ряд фотографий. Возможно, их и так сегодня продемонстрировали бы, но я всюду обожаю быть первой. Она достала из принесенного с собой школьного портфеля большой бумажный пакет и сказала:

— Показывайте, пожалуйста, все подряд, затем отложите снимки за Љ4, 6, 13, 17, 22 и 30.

Началась демонстрация тех самых снимков. В зале поднялся возмущённый ропот. Кажется, кого-то стошнило. Софи обхватила голову руками и не смотрит на экран. Детскую порнографию смотреть не каждый в состоянии. Однако, Марина смотрит, и при этом демонстративно позёвывает. Когда просмотр завершился, она обратилась к обвинителю.

— Если я не ошибаюсь, эти снимки фигурируют в качестве вещественных доказательств против моей мамы?

— Да. — сипит прокурор. Кажется, лапки вонзились в жирное брюхо. Начинается поедание. Живьём.

— И они все признаны подлинными, в том смысле, что монтажа и ретуши не проводилось.

— Да. — продолжает сипеть. Дергающая усами тараканья рожа видит приближение к своему брюху треугольной головы на длинной шее с огромными ледяными глазами. И мощными челюстями. Сейчас они заработают.

— И они сделаны от пяти до шестнадцати месяцев назад?

— Да. — сипение изменило тональность. Кажется, на мундире отлетела верхняя пуговица. Лицо приобретает багровый оттенок. Кажется понял, куда попал, и насколько легко из этих, вроде бы не слишком мощных лапок, вырваться.

— Прекрасно, а теперь я собираюсь доказать, что это подделка, и ничего больше, а вы все козлы.

Покажите, пожалуйста, 6 и 13 снимки.

Затем Марина подходит к экрану и взяла указку.

— Займёмся ликвидацией безграмотности у слепых. Женщина на этом снимке некоторыми непарнокопытными объявляется моей матерью. На первый взгляд лицо похоже, сиськи — что надо, всё остальное — тоже конечно, не мировой стандарт, но весьма неплохо. Но, неувязочка. Левая грудь на снимке видна совершенно чётко. Грудь как грудь, но у моей мамы вот здесь калёным железом выжжена пятиконечная звезда. Наколку в виде гадюки Еггтов на правой руке вы подделать не поленились, но пеньки, у мамы на правой руке, на плече еще одна наколка- оскаленная волчья голова, а под ней на ленте группа крови и звание- такая наколка есть почти у всех танкистов из полков прорыва. А здесь её нет. И если на то пошло, то в её книге эта наколка упомянута. А гадюка Еггтов на руке из-за ожогов почти сведена, и её почти не видно. Далее. Ваша любимая М. С. всё время ходит в перчатках. Святая правда, мама их, действительно часто носит, но это не форс, у неё были очень сильные ожоги, остались следы, кстати, не только на руках. И ногтей у ней на правой руке попросту нет. Вырвали. Субъекты вроде вас — Шум в зале. Грохот судейского молотка. Кривая ухмылка Бестии. Нервный смех Софи. — А куда всё это с ваших снимков подевалось, спрашивается?

Теперь поставьте 22 и 30 снимки. Спина. Этой же бабы. Гладенькая, не так ли. У мамы на спине несколько продольных шрамов. От шомполов. Если вы знаете, что это такое.

А вот и доказательство моих слов. — Она достаёт ещё один пакет несколько меньшего размера. — Первую фотографию, пожалуйста.

Снимок на пляже. Любительский. На нём М. С. в чёрном купальнике-бикини. Стоит. Обожжённые руки и тело, звезду и наколку на плече видно совершенно чётко. А рядом с ней- Марина, держит её за руку.

— Снимок сделан прошлым летом. То есть между вашей датой снимка 6 и 30. Ни на том, ни на другом следов ранений нет. Куда вы их дели? Объясняю. На ваших снимках — кто угодно, только ни моя мама, и не я. Продемонстрируйте остальные снимки.

В общем, дальнейшее напоминало совершенно сознательное валяние в грязи всёго верховного суда. Вывалян по полной программе. Десятилетним ребёнком. Марина раскритиковала и снимки, и фотографов, и журналистов, и весь состав суда в полном составе. И всё выглядит, мягко говоря, весьма убедительно. Пресса в шоке, судья напоминает попросту мокрую курицу. Софи и то прибывает в состоянии близком к обалдению, и даже на невозмутимом лице Бестии можно различить что-то подозрительно похожее на удивление. Мысленно адвокат Марине аплодирует такого удара по самому скандальному из оставшихся обвинений против М.С. он не ожидал даже от Бестии, хотя и подозревал, что без её деятельного участия в подготовке сегодняшнего выступления Марины не обошлось. В общем по результатам сегодняшнего заседания суда, что бы хоть как-то сохранить лицо «новой юриспруденции», всё «Дело М.С.» направили на дополнительное расследование, а адвокат к поданным им ранее искам о клевете добавил ещё несколько.

Прокурора увозят с сердечным приступом. Кондиционеры плохо работали. А день жаркий. Охотничьих тараканов в природе не бывает. По крайней мере, тех кто может на богомолов охотится. Всё закономерно.

Потом они вчетвером сидят в одном из многочисленных кафе, которыми, несмотря ни на что вновь усеян весь центр города. Победу отмечают за счёт адвоката, ибо у Софи денег нет вообще, по той причине, что среди её многочисленных талантов умения считать деньги начисто отсутствует, у Марины по причине возраста их слишком мало, а Бестия несмотря ни на что Бестия, и в деньгах практически не нуждается именно по этой причине. Посетители из разряда лакеев нынешних господ (от шофёров до проституток и журналистов) посматривают на них, мягко говоря, косо. Всех четверых сразу узнали.

— Ещё бы, — съязвила Софи, — прямо в притон шестидесятников забрёл сам Лаврентий Павлович в обнимку с Феликсом Эдмундовичем.

Адвокат не понял ни того, ни другого, ни третьего но из вежливости улыбнулся. Марина увлечённо поедает мороженое, и снова похожа на обычного ребёнка.

— Когда она говорила, — медленно произносит Бестия, — так вот когда она говорила, — повторяет она, — Я почти поверила в переселение душ. Словно это Она говорила. Так это было.

— Так значит, это не вы её подготовили к выступлению?

— Нет, не я. — И адвокат чувствует- страшная Бестия говорит правду.

— И не я, — сказала Софи, — честно признаться судебный деятель из меня никакой.

Адвокат, впрочем, по этому поводу иного мнения. Их высочество явно скромничает. На фоне нынешней юриспруденции она сгодится даже на министра.

Марина продолжает есть мороженое и посмеивается.

— Маринка, давай колись, кто это тебя надоумил так выступить, — выражает общее мнение Кэрдин.

Девочка хитро взглянула на них, и с победоносным видом заявляет.

— Никто. Я сама всё сделала. Я ведь дочь М. С. и должна уметь за себя постоять.

Видок-то победоносный, да мордочка мороженным перемазана.

— Ну, ты и постояла так, что все остальные полегли.

— Я старалась.

— Мы заметили, но если честно, то такого не ожидали, я вообще-то собиралась сказать о шрамах твоей мамы, но то, что ты сделала, было гораздо лучше.

— За нами идут. Минимум пятеро. Не оборачивайтесь. — сквозь зубы выцедила Бестия.

— По чью же душу? — попыталась съязвить Софи.

— Не важно. У нас есть оружие?

— Нет лицензии. Только нож. — сказал адвокат.

— Абсолютно ни хрена.

Бестия перехватила трость. С другого конца улицы показалось ещё четверо.

— Та-а-а-к… — протянула она. — Влипли. Маришку — к стене. Берите на себя тех пятерых. Эти четверо мои.

Улочка узкая. Марину втолкнули в какую-то нишу в стене. Бестия с показной небрежностью выходит на середину улицы и опирается на трость. Тонкая трость с рукояткой в виде золотого шарика. Вещица вроде изящная. И дорогая. Только мало кто знает — трость металлическая. И полая внутри. А там шарик ртути перекатывается. Череп такой «тросточкой» проломить легче лёгкого.

А многие считают — она ходит с тростью, скрывая хромоту от ранения в молодости. Додумались до такого женщины. Давно. Из зависти.

Убить бессмертного вроде неё вполне можно. Если постараться. Пулей в мозг. Никак не меньше. А если промазать… Бессмертные ведь просто до безобразия живучи. И выносливы. Бить их можно долго. Если с ног удастся свалить. А так… Если бессмертный драться умеет. Как она. Ой, многих она поубивать способна. Зачем ей бронежилет? Хватит стальной пластинки у сердца.

Ну, ясное дело, кто перед ней — обычная уличная шпана из разряда гоп-стоп. Молодые подонки, решившие попользоваться всеобщим бардаком. Ещё недавно от свистка патрульного разбегались. Тоже мне, герои! Застукали мужика с двумя молодыми женщинами и ребёнком. Вдевятером. Смело — аж жуть. Как говориться, вперёд. С кем связались, отбросы? Думаете, с бабами? Вы хоть знаете кто перед вами? А если нет, то сейчас узнаете. Объясню популярно! В доступной для таких идиотов форме.

Кэрдин сейчас очень зла, и досадует на свою не предусмотрительность. Будь пистолет — пугать бы не стала, а перестреляла бы их в десять секунд. Максимум, в пятнадцать. Мрази и так слишком много. Пускай хоть чуток поменьше станет.

На лице Кэрдин миленькая полуулыбка. Идиоты не понимают. От такой улыбочки у иных инфаркт приключался. Или инсульт. Но для таких заболеваний надо иметь соответствующие органы. А их здесь не наблюдается.

— Ребята, куда направляемся?

В руке одного из них сверкнул нож. Стволов нет, иначе бы уже достали. Мне только легче. Да кого вы напугать хотите, недоноски? Хари то ли пропитые, то ли обкуренные. Точно, дешёвым пойлом несёт. Не будь за спиной маленького ребёнка, Кэрдин бы и одна с ними справилась. Тросточкой их всех приласкала бы.

Кажется, тот с ножом у них главный, и сейчас он весьма удивлён, что его вовсе не испугались. Некоторое время мучительно переваривает, как это такого крутого, совершенно не боятся, и вроде даже смеются. Наконец, собрав остатки зачатков мозгов, выражает своё пожелание.

— Бабки гони, сучка.

Надо же, говорить умеет, а я думала, только хрюкать. Хотя, это конечно вовсе и не разговор, ибо в словаре этих слов нет, или они имеют иное значение. Ну, да мы и таким языком владеем, хотя если честно, с иной собакой о четырёх ногах разговаривать много приятней, чем с этой свиньёй о двух. Кэрдин засовывает руку за отворот пиджака.

— Подойди и возьми.

Тот, с ножом шагнул вперёд. Ну и дурак. Сам напросился.

Бестия резко выбрасывает руку вперёд. С детства Кэрдин учили метать ножи. Стоявшие перед ней об этом не знали. Один уже никогда и не узнает. Нож глухо стукнул по булыжникам. Вот и поговорили. Будет ли у дискуссии продолжение? Бандит роняет нож и падает на колени, вскинув руки к шее. Кровь бьет фонтаном. Он хрипит выпучив глаза как подыхающая рыбина. Изо рта пузыри. Кровавые. Секундой позже уже лежит и дёргается. Под ним растекается лужа. Ножом Бестии перебита сонная артерия. Теперь отброс этот даже пресловутый генерал Кэрт уже не спасёт. А ножей-то больше и нет. Но они-то не знают. Можно блефовать. Теперь их трое. Рука Бестии снова исчезает за отворотом пиджака. Те трое попятились. Теперь они смотрят на неё и только на неё, и в их тупых скотских глазах — животный страх. И ничего больше.

Адвокат сразу вытащил десантный нож. Благо на его ношение не требовалось лицензии. Хотя лезвие довольно убедительное. Особенно, если хватит фантазии представить такое в собственном брюхе. Почему-то никто первым подходить к нему не спешит. Софи держится чуть сзади. Драться она когда-то умела более чем неплохо, но сейчас явно не в форме. И выглядит наименее опасной из троих. Но подойти к ней, минуя адвоката… Кому тут жить надоело?

— Кто-нибудь ещё хочет сучьих бабок? — любезно осведомляется Бестия. Рука так и засунута за отворот пиджака. Ответа на вопрос не последовало. Свинообразные попятились. Кэрдин шагнула вперёд. Свинообразные — три шага назад.

Ещё пара шагов, и они побегут.

За спиной грохнул выстрел. Кэрдин даже не шелохнулась, ибо трое сразу бросились бежать со скоростью хороших спринтеров. Бестия с усмешкой провожает их взглядом, всё ещё сожалея о пистолете. А кто же припрятать не поленился? И где?

Она обернулась только услышав полный недоумения и страха голос Софи.

— Где ты его взяла?

В руках у Марины блестит позолоченный пистолет. Вот те на! Приплыли! Бестия подходит, невозмутимо берёт оружие из рук ребёнка, убирает во внутренний карман, затем нагибается и, пошарив в сумочке Марины, достаёт две запасные обоймы.

— Талантливый ребёнок, — выдохнула Софи.

— До чего же бардачный у них суд! В зал человек с оружием пришёл, побыл и ушёл. А они и не заметили. Значит, металлоискатель на входе сломан! В здании Верховного Суда, блин. Дожили!

Прогулялась за ножом. Из арсенала Ягров. Чести много, такими вещами разбрасываться. Да и улики это к тому же. Не смогла удержаться, и вытерла лезвие об одежду ещё дергающегося тела.

— Ну что встали, смываемся. Убийство ведь мы совершили.

Едва войдя, Кэрдин сразу направилась к телефону. Набрала номер и стала говорить нарочно громко, так чтобы слышали все.

— Соединяй меня с хозяином. Быстро! Кто спрашивает? Б-Е-С-Т-И-Я! Понял! — на несколько мгновений она замолчала. Пальцы нервно барабанят по деревяшке. Потом снова заорала, — Слушай сюда. Что бы завтра все контролируемые тобой газеты вышли со статьями о разгуле уличной преступности. Особенно в южных районах. В столице сегодня ни одного убийства с применением холодного оружия зарегистрировано не будет. Чтобы завтра у адвоката Марины и у твоей дочери были лицензии на огнестрельное оружие. Всё. Понял. Поговорили.

Она с силой швыряет трубку на рычаг. Адвокат сказал.

— Круто вы с ним. В жизни бы не поверил, если бы не слыхал.

Бестия только махнула рукой.

— Он слишком много насвинячил и нашему делу, и нам лично. А теперь его гложет совесть. А я и пользуюсь.

— Вы рискуете. Телефон может прослушиваться.

— Этот чист. Проверено. Мной лично.

Всю дорогу до Загородного Софи молчит. Кэрдин ведёт машину совершенно невозмутимо. Марина тоже помалкивает, хотя обычно обожает поболтать. Чует, что скажут ей дома что-то. Но вот что именно?

Поднялись в малый зал и Софи, наконец, спросила.

— Где же она пистолет взяла?

Она ждала ответа от Марины, но отвечает Бестия.

— Так это твой наградной. Я думала он конфискован.

— Покажи. — не верит Софи.

Кэрдин протягивает оружие. Софи вертит его в руках, и зачем-то вслух читает выгравированное на рукояти.

— Лейтенанту Херктерент за мужество и героизм. Генерал-полковник Удерн. — она тяжело вздохнула и добавила, — Sic transit gloria mundi. Где сейчас генерал Удерн? Кто сейчас лейтенант Херктерент? Всё прошло, и всё сгорело.

Бестия взглянула ей в глаза. Неужели потухло пламя в этой яростной и жадной до жизни душе? Неужели всё? Или ей сейчас просто поддержка нужна.

— Не прошла наша слава, Софи, не прошло ещё наше время. Да и мы не сгорели. Что до Удерна, то он начальник сектора ПВО на побережье.

— Ваше время не прошло. Твое, Маришкино, если она жива, этого Кэрта вашего. А мое — лейтенанта Херктерент или художника Софи Саргон — называй, как угодно уже кончилось. Мне теперь только покой нужен. Я хочу спокойно жить и растить моих детей и Марину, если М. С. всё-таки больше нет. Больше мне ничего не надо.

— Мы бы дали тебе этот покой, если бы могли.

— Я знаю, но вы не можете, и я всегда тоже была одной из вас. Я просто сломалась уже.

Бестию также пытались привлечь к ответственности за нецелевое расходование бюджетных средств. И вроде бы нашли много документов. На первый взгляд вроде бы всё верно — средства на постройку бронепоездов почему-то ушли на разработку самолёта с уникальными взлётно-посадочными характеристиками. Имея под фюзеляжем около двадцати колёс машина и вправду может сесть где угодно.

Начали разбирательство о целесообразности постройки подобной машины. В столице разбирались. А на севере строили.

И к столице они летают. Иногда чуть ли не окраинах диверсантов высаживают.

Несмотря на слежку, Кэрдин временами исчезает из города. Дня на два, на три. В новой безопасности начиналась истерика. Но Бестия появлялась вновь. Зачастую прогуливаясь под окнами безопасности с сигаретой в зубах и тростью под мышкой.

Подумывали даже о её устранении. Но…

Она права.

Не посмеют, пся крев!

Прошло несколько месяцев с той поры, как подавлен путч Чёрных Саргоновцев. Вернее, так называемому, Гражданскому союзу удалось установить относительный контроль почти над всем центральным регионом. Но спокойнее в стране не стало. Скорее, даже наоборот. На севере Чёрные Саргоновцы по-прежнему контролируют несколько весьма богатых областей. И в столице догадывались, что там замышляют новый поход. Все понимают, что Чёрные Саргоновцы очень сильны, и подавление их выступления ни о чём не говорит.

Все руководство демократов, ещё не так давно мечтавшее о власти, теперь элементарно не знало, что с этой властью делать. Они рассчитывали, что господство над страной само свалится им в руки, и они смогут удовлетворить все свои амбиции. Они были так близки к этому!

Путч Чёрных Саргоновцев расстроил все планы. Почти все сколько-нибудь значимые деятели демократического лагеря в его ходе уничтожены. Кто смог смыться, попытались организовать сопротивление. Саргоновцы довольно быстро разгромили почти все верные парламенту части.

Именно этого момента и ждали соправители, которые вдруг позабыли обо всех заигрываниях с демократией. И фактически стали главами независимых государств — своих бывших регионов. Они формально ещё подчинялись Саргону, благо у того не было совершенно никаких возможностей хоть как-то влиять на ситуацию в стране.

Демократов спасла интервенция Тима. Да, столицу взять смогли. Но ценой очень больших потерь. А чёрные, похоже, сознательно отступали на север, который очень густо населён, и целиком их поддерживает. И, и без того непопулярная в мирренской империи авантюра, стала непопулярной настолько, что в империи разразился политический кризис- парламент выразил недоверие правительству, в стране разразилась всеобщая забастовка, и всюду проходили митинги под антивоенными лозунгами. И стали даже проскальзывать заявления о смене существующего строя. Да и интервенция вместо ожидаемых полицейских акций переросла в войну. А у мирренов слишком хорошо помнили, что представляет из себя грэдская армия. Пусть даже такая, но всё одно — армия. И потери уже не шуточные. Мирренов, конечно, потерями не запугаешь. Но драться невесть за что они тоже не горят желанием. У народа ещё не прошло чувство усталости от предыдущей войны. А чёрным саргоновцам есть что терять. Для Тима это звоночек. Выводы он сделал. Одно дело пытаться ловить рыбку в мутной водице чужой гражданской войны, имея ввиду возможность состряпать на каком-нибудь куске грэдской империи протекторат, а в остальных кусках посадить лояльные правительства, и стать таким образом фактически мировым лидером. И совсем другое дело получить гражданскую войну в комплекте с революцией у себя дома. А революционеры-то обеих стран того и глядишь споются… И устроят императору да президентам концертик так сказать. С фейерверком. Да и фразу про бродячего призрака Тим знает неплохо. И в экономических теориях разбирается великолепно. Куда лучше видных грэдских «экономистов», возглавлявших сейчас правительство с позволения сказать. Пропаганда Тима не жалея красок расписывала отсталость грэдской экономики и её неэффективность, что, якобы, и привело грэдов к их бедственному положению. Естественно, нынешнее правительство проводило «реформы» в соответствии с советами видных мирренских экономистов (ни одному из которых магнаты вроде Тима никогда бы не доверили управления даже самым маленьким заводиком). Пропаганда пропагандой, а на деле миррены под шумок занимались тем, что перестраивали свою экономику как раз по грэдскому дореформенному образцу. Попутно прикупив у грэдского «правительства» стратегические запасы сырья предыдущего правительства по весьма выгодной цене то есть почти задаром (а среди запасов хватало даже радиоактивных). Как бы Тим и демократическое правительство ни старались, а коллапс в империи не наступал. Росла, и очень сильно социальная напряжённость, что при столь «мудрой» политике правительства вовсе не удивительно. Всё активнее отбиваются чёрные саргоновцы. И если бы только отбивались. А то и отбивают. То город, то поселок. То провинцию целиком. И народ, считавший Чёрных раньше чуть ли не уличной гопотой, начинал посматривать на них с надеждой. «Надоел бардак. Может, хоть эти порядок наведут».

Да и в самой мирренской империи всё больше и больше господствовало мнение, что грэды между собой не поладили, так пусть они и разбираются, а у нас и самих народ крепко за эти годы подвыбило. Цель не оправдывает средства. Короче, здравый смысл и риск потерять всё, что имеешь, взяли верх.

Ситуацию ухудшило и откровенное пресмыкательство демократов перед мирренами. Пресмыкательство превосходившее все разумные и даже неразумные, пределы. Кто-то из нынешних министров на полном серьезе сказал про Тима «наш император».

Визит самого Тима ситуацию нисколько не улучшил. Как ни парадоксально, но сидевший за тысячи километров от грэдской столицы мирренский император куда лучше представлял ситуацию в городе, чем всенародноизбранное правительство. В период подготовки визита практически во всех мирренских СМИ (включая издания Грэдского института) акцент делался на том, что глава одного суверенного государства для укрепления дружественных и добрососедских отношений со страной — стратегическим партнером нанесет официальный визит главам другого независимого государства.

Но эти самые главы относились к визиту Тима примерно так — вот барин приедет, и он уж во всем разберётся. И соответствующим образом Тима и встретили. Естественно, новое правительство Тима вполне устраивало. Но правительству стоило бы помнить — мирренский император приехал и уехал, а им здесь жить.

На официальных выступлениях Тим, естественно, выражал озабоченность внутриполитической ситуацией у соседей, подчеркивая при этом, что мирренские части ни в коей мере не участвуют в гражданской войне, а введены исключительно для защиты сограждан. Добавил также, что немедленно после восстановления законного порядка (а под таковым могло пониматься всё, что угодно, включая Чёрных Саргоновцев) мирренские части будут немедленно возвращены на родину.

О настроениях в армии императору известно. Против полицейских акций солдаты ничего не имеют. Но гробится при попытке прорыва фронта Чёрных — спасибо, разок уже попытались. Прорвать — провали. Но поняли всю ложь и «союзников», да и своего министерства пропаганды. Не кое-как вооруженная и обожравшаяся традиционной водки банда Чёрные.

Это сила.

И страшная.

Это те грэды, которых столько лет с землей мешали. И которые мешали нас. Только они не прежние. Они гораздо, гораздо страшнее.

Совершенно не горит желанием воевать мирренская армия. Грэды между собой сцепились — ну вот пускай и дерутся.

И император не может не учитывать подобных настроений.

Будучи в столице, Тим вел себя весьма дипломатично. Посетил мемориал первых Еггтов, гробницу императора-полумиррена, да могилу своей родственницы. Свежесооруженный памятник мученикам демократии проигнорировал. Хотя как раз какое-то торжество намечалось. Демократы сели в лужу. Трибуны и улицы в изобилии не только триколором, но и мирренскими флагами украшены, а главного виновника торжества нет, за него посол отдувается.

А сам Тим в это время ещё одно независимое государство посетил. И вел с его владельцем конфиденциальные переговоры. Может, так оно и было, а может, два старых врага просто воздали должное содержимому винных погребов старой крепости.

Как бы то ни было, но ещё два дня Тим ни в каких официальных мероприятиях не участвовал. Да и Саргон что-то не показывался. А канцелярии и того, и другого, словно сговорившись выдавали отговорку- с документами работают.

А у новых властителях далеко не у всех в головах укладывалось, что на таких высоких должностях оказывается ещё и работать надо.

И ещё один факт сыграл не последнюю роль в решении императора отозвать части: Смерть Кроттета.

Когда-то давно он был причастен к разгрому одной религиозной секты. Отцы- основатели, удравшие к грэдам, приговорили его заочно к смерти.

Ситуация на оккупированной мирренами территории оказалась настолько сложной, что потребовался обличённый чрезвычайными полномочиями личный представитель императора. С выбором кандидатов проблем не возникло.

Подхалимствующие перед мирренами оппозиционеры тут же стали обращаться к нему не иначе как «Ваше высочество вице-император». Хотя такого титула ни у грэдов, ни у мирренов отродясь не водилось. Создание подконтрольного Тиму, и не сидящего при этом на штыках его дивизий грэдского правительства было делом весьма нудным и хлопотным. Слишком уж много желающих хотело в него попасть. И они без устали пресмыкались перед Кроттетом. Всесильного министра от них тошнило. В конце-концов ему нужно правительство, способное управлять государством являющимся сырьевым придатком и рынком сбыта для другого. А эта толпа разнокалиберного ворья дорвавшись до власти, занялась бы только обеспечением своих собственных интересов.

Но с ними надо встречаться, и мило улыбаться на переговорах. И хотя бы изредка появляться на их митингах.

На одном из них снайпер и застрелил его. Убийцу удалось задержать. Им оказался полубезумный член той самой секты. Он орал, что выполнил волю господа и покарал демона.

Полусумасшедший, более того, даже не грэд, а чистокровный мирренский иммигрант. Как это он перехитрил опытнейшую охрану, и подобрался столь близко к всесильному министру?

Расследование ничего не дало. Убийство совершил невероятно везучий одиночка и всё тут.

Император лично провожал в последний путь своего пусть и амбициозного, но самого верного соратника. Давно уже никто не видел Тима в столь подавленном состоянии.

А оперативники, лично докладывавшие о ходе расследования, сообщали только версии. Ибо кроме них ничего и не было.

Подозревали, что одиночке помогли добраться до министра. Вот только кто помощники?

На фронте действовало немало частей из ведомства Кроттета. Популярен в них был министр. Очень популярен. И мало кто в сектанта поверил. Многие решили — убийство подстроено императором. Глухой ропот в армии и без того недовольной войной… И «весёлые» мысли относительно того, во что ропот может перерасти.

Так называемое Грэдское правительство, разумеется, приняло мирренскую версию. И из принципа холуйства тут же запретило деятельность секты. Не забыв при этом раскрутить в прессе историю о заговоре религиозных мракобесов против выдающегося государственного деятеля.

Мракобесие мракобесием, но за многие годы вопрос о запрете деятельности секты ни разу ни ставился. Последние двадцать лет секта проходила по «Комитету по делам культа», а не по МВД и Безопасности. Умным людям это говорило о многом.

Серьёзно рассматривался вопрос о причастности видных имперских сановников и даже членов императорского дома. Министр мешал слишком многим.

Иные были не прочь заменить и самого императора на кого-нибудь попокладистее. Они не в коей мере не против существующего строя. Но Тим слишком неуступчив. И уверен в своей непогрешимости. Смерть Кроттета — предупреждение императору.

В убийстве подозревались и леворадикальные группировки, на словах-то они все подчиняются Чёрным Саргоновцам. А вот на деле всё обстоит гораздо сложнее.

Подозревали и самих Чёрных.

И всплывало имя- кличка — Бестия. Чёрным Кроттет мешал. Очень мешал энергией, деятельностью и дипломатическими способностями. Он мог бы серьёзно нарушить их планы.

А Бестия сама государственный деятель масштабом немногим меньше Кроттета. Чёрным и Бестии смерть министра определённо может принести немалую выгоды.

Возможно, это и так. И тогда это одна из самых блестящих их операций. О которой вряд ли узнают подробности.

А среди мирренской агентуры нет никого, способного провести нечто подобное. Да и Кроттета никто бы не достал в столице своей империи.

Версию о причастности М. С. мирренские спецслужбы всерьёз не рассматривали. Её продолжали считать куклой, мягким воском в руках Бестии.

Куда большего внимания заслуживала мысль о причастности Саргона или кого-то из бывших соправителей.

Вспоминали и об агентуре чужаков.

Круг подозреваемых — шире некуда. А зацепок и улик — ноль.

Вскоре выяснилось — судить стрелка нельзя. С ума сошёл. Нуждается в принудительном лечении. Отправили его мозги проветривать в одну из мирренских клиник. Где он вскоре и умер. Официально объявили что покончил с собой, приняв большую дозу лекарств. Поверили только клинические идиоты.

Какое-то дипломатическое давление на Тима оказали и бывшие соправители.

В общем, под влиянием всех факторов, мирренские части стали собираться домой. На юге, правда, эти сборы затягивали всеми возможными способами. Тим похоже, всё-таки ещё тешил себя надеждой урвать с кризиса если не всё, то хоть что-то. Одновременно сильно сократились поставки оружия. Практически до нуля. А боеспособность мирренских частей была куда выше, чем у Новой Народной Армии. И Тим дал понять демократам, что впоследствии ни в какие боевые действия его войска вмешиваться не будут.

Демократы оказались вынуждены перестраивать экономику на военный лад, и формировать армию, и налаживать её снабжение, и вести борьбу с Саргоновским подпольем и заниматься ещё массой других дел, так не похожих на делёжку портфелей, земли и недр.

А Чёрные Саргоновцы явно готовили наступление.

Впрочем, через посредничество Херта, с ними удалось заключить перемирие.

Но никто не верил в его прочность. И в первую очередь сам Херт, здорово опасавшийся того, что первым делом чёрные попрут именно на него. И это при наличии откровенных симпатий к Чёрными среди офицерства. Совсем не весело.

Слабоватым утешением было только то, что Чёрные Саргоновцы тоже фактически оказались без своих лидеров. Пропал без вести Гарбор, и арестовали Бестия. Правда, через месяц после боёв в столице, по всему городу оказались разбросаны воззвания с подписью Гарбора, а вскоре он организовал нападение на телецентр и даже появился в прямом эфире.

А Бестия попала под амнистию. Конечно, демократы не настолько глупы, чтобы отпускать на свободу одного из своих опаснейших врагов. Но руководству парламента слишком хотелось получить от императора поддержку ряда законов. А император взамен потребовал всеобщей амнистии для Чёрных Саргоновцев.

Парламент просто обалдел от подобной выходки. Но ряд чинов всё-таки смогли сообразить, что кое-кого из императорского списка придется отпустить сразу, против суда над кем-то (включая свою младшую дочь и прочих не пойманных личностей) император вовсе не возражает, а вопрос об амнистии остальных можно решить.

Император выторговал амнистию для Бестии и для Софи.

Только о судьбе первого из Чёрных Саргоновцев ничего неизвестно.

Гарбор через свою агентуру распускал слухи о том, что тяжело раненная М. С. находится на севере. Гэсовцы заявляли о том, что она погибла и даже «нашли» её тело. Но руководитель безопасности Гражданского Союза генерал армии Гретт (проскочивший в эту должности через несколько званий, сразу из подполковников) знал, что это не так. Но ему с огромным трудом удалось убедить парламент передать лагеря, где содержались пленные саргоновцы в управление его ведомства. Может, эти поиски и увенчались бы успехом. Но охрана лагерей довольно небрежна и, что гораздо опаснее, крайне ненадёжна. И побеги весьма частое явление.

И сейчас один из таких беглецов на армейском вездеходе мчится по ночному городу. К лобовому стеклу прилеплен пропуск парламентской машины, о том же говорят и номера. Такие машины патрули никогда не останавливали и не проверяли. Хотя как раз вот эту машину проверить и стоило бы. Ибо за рулём сидит никто иная, как первый из Чёрных Саргоновцев, Чёрная принцесса, генерал-лейтенант Марина Саргон, или М. С…

На кольцевой дороге пустынно. Машина несётся на бешеной скорости. М. С. думает, что ей делать теперь. На подполье у неё нет выхода, курьер ничего не успел сказать перед смертью. И значит, что придётся действовать в одиночку. К тому же с крепко продырявленной шкурой.

Своих искать — слишком опасно, она не знает, кто схвачен, кто ушёл на север, кто в подполье. Искать Бестию — так ведь за ней наверняка следят. А сейчас надо срочно найти документы, другую одежду, оружие, деньги, и по возможности сменить машину.

Ну, где раздобыть деньги и оружие она знала прекрасно. В городе и окрестностях есть несколько схронов с оружием. О них мало кому известно, даже М. С. знает не обо всех. Ближайший, до которого можно добраться, не привлекая особого внимания, находится в парке Загородного дворца.

Заодно надо повидать Софи, и узнать, где находится Марина. В лагерь попадала кое-какая пресса, и поэтому М. С. знает, что права на Марину заявили прочие Еггты. Хотя насколько она этих прочих знает, на фиг им Марина без денег нужна. Правда, может, она чего-то не знает.

Кэрдин разбужена телефонным звонком, машинально глянув на светящийся циферблат, отметила время — третий час. Беря трубку не ждала ничего неожиданного: либо тупое молчание, либо столь же тупые угрозы. Интересно, на что рассчитывают? Удовольствие ничтожеств, попинать павшего гиганта? Развлечения в стиле мертвого льва может пнуть и осел? Свинятки, у экс-министра нервы из стали попрочнее всей линкоровской брони вместе взятой. Жаль, выспаться не удалось из-за придурков… Правда, это ещё могут быть особо одаренные из новой безопасности (профессионалы уровня дворников из прежней). Глава Дома Ягров ведь под домашним арестом. Или подпиской о невыезде.

— Бестия, Марина пропала.

Вот те на!

На невозмутимом лице Кэрдин не дрогнул ни один мускул. Её удивил не сам факт, а то, что Софи сказала об этом таким спокойным голосом. Она ведь любит Марину, чуть ли не больше чем своих детей. В голове лихорадочно прощёлкиваются варианты, кому и зачем девчонка могла понадобится. И за какие ниточки надо начинать дёргать. Действовать надо быстро.

— В полицию заявила?

— Да.

— Давай, говори мне всё, что сказала им, а так же то, что позабыла, и я начинаю поиски по своим каналам.

— Это не телефонный разговор. Не могла бы ты приехать ко мне.

Бестия сразу заподозрила что-то неладное в этом приглашении. Ловушка? Говорила под давлением? Собираясь к Софи, надела бронежилет и взяла автомат, несколько запасных обойм и пистолет с отравленными пулями. А заодно и известила кое-кого, куда собирается, и во сколько в следующий раз выйдет на связь. Люди-то там сообразительные. Так что к маленьким девочкам везде где можно присматриваться будут. Позвонила и на внешний периметр. Там сказали — посторонних не было, но это не сильно успокоило. Профессионал если захочет, то на глаза не попадётся. А Марина не настолько крупный объект, что бы нельзя было вытащить втихаря.

Если у Софи и вправду нежеланные гости, то Кэрдин ещё вполне в состоянии их сильно удивить. Только потом может возникнуть вопрос, что делать с телами, ибо у Бестии не водится талантов землекопа. А любую физическую работу презирает до глубины души. И за фигурой следит тщательно. Никогда не возьмет в руку вещь тяжелее трех килограммов (благо, пистолеты и короткоствольные автоматы весят меньше).

Ну, а поверх бронежилета — модное кожаное пальто. Конечно, после ареста во всех домах и особняках проводились обыски. Но квалификация демократических сыщиков явно оставляла желать лучшего, и ни одного из тайников Кэрдин не нашли. Да и машины она угонять не разучилась, так что до Загородного добралась весьма быстро и с комфортом.

Естественно, что и во дворец попала не через главный вход, и не через гараж. Убедившись, что на первом этаже посторонних нет, направилась в мастерскую, и к немалому удивлению, обнаружила там Софи за уставленными бутылками столом. Выпила их высочество немногим менее братца с сестричкой напару. Нехороший признак. Да и одета всё в ту же летную форму, что и на суде. Присутствует на столе и пепельница с окурками дешевых папирос, там же и драгоценный мундштук с недокуренной. Софи в полной прострации.

И Бестия сразу поняла — Марина не пропала. С ней произошло что-то другое. Девочке ничего не угрожает. Случись с Мариной настоящее несчастье — и Софи бы волновалась за неё, ей всегда было трудно прятать свои чувства и эмоции. Застань её Кэрдин в слезах, или нервно расхаживающей по комнате (когда она волновалась, то не могла сидеть на одном месте, так же как и страшная младшая сестра) — вопросов бы не возникло. А так…

Вином Софи могла заливать только своё личное горе. Но при любом несчастье с Мариной она бы была трезвой как стёклышко. А Софи пьяна в стельку. Тут что-то не то. И не то по крупному. А что?

Бестия невозмутимо подошла, налила себе водки, залпом выпила. Пить не любит. Но ещё больше не любит узнавать информацию последней. Прокашлялась. Гонят сейчас неизвестно из чего. Хрипло сказала:

— Выкладывай.

Софи подняла полупьяные глаза.

— Она жива. Вчера приходила ко мне. Уехала и забрала Марину.

— Та-а-а-к, — только и сказала Бестия, наполняя вторую рюмку. Сразу понятно, о ком идёт речь, а равно и всё остальное. Внутриполитическая ситуация изменилась круто, — надеюсь, она по крайней мере доложилась, где её носило, и куда опять унесло?

Софи вдруг расплакалась.

— Кэрдин, мне страшно. Знала бы ты, как мне страшно. Днём, ночью, всегда. Иногда мне кажется, что начинаются галлюцинации. Я её вчера ночью чуть не застрелила. Мне постоянно чудятся шаги. Я ведь не сплю ночами. А шаги в этот раз звучали так явственно. Слышно было, как кто-то шёл по коридору. А я сидела здесь. А шаги были всё ближе. Я схватила пистолет, я готова была стрелять… Но вошла она. Но если бы я выпила чуть побольше, то я бы выстрелила.

— Тебе вернули лицензию?

— Что? Ах, лицензию… по-моему вернули.

«Кто бы сомневался! Как была верхом непрактичности, так и осталась! Бедная! Тебе же хуже, чем любому из нас».

— Ты не помнишь. А из чего же ты её чуть не застрелила?

— Вот, — Софи достает из ящика стола пистолет, — С месяц назад сюда явился Линк Еггт. Орал, что заберёт у меня Марину, пьяная скотина, угрожал оружием. Ступени считал зубами с моей помощью. И пистолет потерял. Его потом Дина нашла. Я так испугалась. Потом Деренкорт приезжал и очень извинялся за поведение братца, только я им отродясь не верю.

— У Линка одна извилина, и та от скальпеля… Сам бы до этого визита в жизни бы не додумался… Кто, и что именно ему напели? Надо было сказать раньше… С этой семейкой держи ухо востро, но меня они боятся. Даже сейчас. Однако, вернёмся ко всем известной личности. Где енто чудо зеленоглазое было всё это время? Или не доложилось?

— Почему, доложила. В пятом лагере.

Бестия только присвистнула, а вслух сказала:

— Бардак у дерьмократов ещё хуже, чем я думала. За столько месяцев не провести банальной селекции пленных!

— Её бы не выдали.

На лице Бестии появилось редкостно неприятное выражение.

— Дорогая, ты плохо знакома со спецификой этого мероприятия. А, равно как и с подлостью человеческой натуры. Выдают, кого или не выдают — в данном случае роли не играет. Но к концу процедуры имена и воинские звания нам известны почти со 100 % точностью. При селекции имя и звание вычисляется очень легко. Если её не вычислили, то это значит только то, что не было селекции. И кстати, откуда она узнала, что Марина у тебя?

— А она и не знала.

— Так. Уже интересней. Что же ей здесь понадобилось?

— Не знаю. Правда она переоделась и загримировалась.

— Где?

— Да в малом зале.

Бестия направилась туда, и через некоторое время позвала Софи.

— Этой твой камуфляж в шкафу валяется.

— Нет. А что?

— Подойди и взгляни.

Когда Софи подошла Бестия растягивает куртку и показывает на две дырки от пуль на спине Одежда вся в крови.

— Может, это не её. — испуганно сказала Софи.

— Да нет, её. — Кэрдин распахивает дверцу шкафа.

Там лежит мешок, полный окровавленных бинтов и комков ваты, присутствует и несколько пустых шприцов.

— Я не заметила, что она ранена. На ней был бронежилет.

— Ага, а в твоей аптечке кто-то основательно покопался. И если она сюда приходила не за Мариной, то за чем? Есть версии?

— Отсутствуют. И знаешь, это конечно ничем не подкреплённые ощущения, но и до того, как пришла Марина у неё был такой вид, словно она уже нашла всё, что искала.

— Идея увезти Марину, конечно, её?

— Да. И ещё она увезла Эрию.

— Она-то ей зачем понадобилась? Хотя… понятно, даже если они узнают, кто «похитил» Марину, то всяко разыскивать будут женщину с одним ребёнком, а никак не с двумя. Кстати, заявления на неё нет до сих пор.

— Ты думаешь, что она увезла её именно за этим?

— А как думаешь ты?

Софи промолчала. Они обе знают Марину слишком хорошо.

«Знаешь, сестра, я навоевалась. Что твои Чёрные, что эти столичные- стоите вы друг друга, кровью умытые. У всех на знаменах одно и тоже- кто не с нами- тот против нас. И ты, и они могут сказать — «Мы за светлое будущее!». Только…

— Бредни интеллигента. Старя сказка о слезе ребенка. Не забывай, что сказавший так персонаж очень уж напоминал параноика.

— Только ты всегда обожала ставить диагнозы. Я только хотела сказать, что слишком много уже было смертей, и я слишком устала от них. Ты сможешь убить или прогнать далеко- далеко всех своих противников. Только тебе не под силу вытравить всю мерзость, скопившуюся в людских душах. Я больше не хочу увеличивать количество зла в мире. За каждым устремившимся к земле дымным хвостом судьбы. Мне иногда приносили документы сбитых. И мне не так давно стали сниться эти обгорелые семейные фотографии. Я немало их повидала. Помню все. Я стала задумываться: скольких детей я оставила сиротами, сколько ненависти породила. Молчишь… Не знаешь, что ответить… Я знаю, что не посещают тебя подобные мысли.

— Мне слишком о многом приходится думать одновременно. И ещё больше решать с лету.

На подобные мысли просто нет времени.

— Они у тебя появится. Марина ещё не спрашивала: «Мама, почему тебя ненавидят люди? Почему эта ненависть перешла на меня? Я в чем виновата?» Мне уже приходилось отвечать ей на подобный вопрос. Не хочу, что бы Дина или Линк в недалеком будущем спросили меня об этом. Просто хочу оградить их от ненависти, переполняющей наш мир.

— Ты ещё передумаешь.

— Не знаю. Слишком уж редко ты ошибаешься.

Домой Бестия вернулась в третьем часу ночи. Угнанная машина не завелась, и Кэрдин спихнула её в реку. В этом месте глубоко.

Автобусы при демократии ходят более чем отвратительно. С улицы она заметила свет в окне своей кухни. «Ясно, кто там околачивается «- подумала она. Домой особо спешить не зачем. Прошлась до лотка, где торгуют прессой. Даже ночью. Несмотря ни на что. И лоток стоит тут лет пятнадцать, минимум. Естественно, почти во всех вечерних газетах на первой полосе портрет Марины. Торговец не сменился с прежних времён. Только вот раньше он никогда не смотрел на Кэрдин с таким страхом. В этом районе, равно как и в любом другом её знает каждая собака. Парочка знакомых псов, газет, к счастью читать не умеют, и мнения о Кэрдин ни капельки не изменили. В отличии от хозяина одного. Другой пес бездомный. Всесильный министр как-то раз приказала подобрать сбитого машиной пса, и отвезти в одну из ветлечебниц безопасности. Здоровущий лохматый кобель с тех пор искренне к Кэрдин привязался. И пару раз обнаруживался даже у дверей министерства.

Раньше он частенько обретался возле этого ларька. Но людям пес не доверял, и кроме Кэрдин безбоязненно к страхолюдному зверю могли подходить только маленькие дети. А к ней же он подходил сам. Вот и сегодня влажный нос привычно ткнулся в ладонь. Изящная рука с маникюром и кольцами с бриллиантами нежно коснулась грязной шерсти. Обрубок хвоста скупо вильнул в ответ. Кэрдин перебирает косматые пряди. В кармане плаща лежит несколько любимых псом песочных печений. Достает и протягивает псу на ладони. Он их словно слизывает шершавым языком. Привязанность, которой не купишь ни за какие угощения. Глаз из под косм не видно. Но есть, есть искренняя благодарность во взгляде. Псы иногда человечнее людей.

А продавцу вроде бы бледнеть и некуда, однако он умудрятся переплюнуть по белизне лучшие белила.

Ну- ну, если газеты, которые продаёшь начнёшь читать, то вообще крыша съедет. С гарантией. Или же решил, что дама напару с собачкой тобой пообедать решили? Ошибаешься, дама за фигурой тщательно следит, а у «собачки» от такой «диеты» несварение желудка может произойти.

Покупать Бестия ничего не стала, однако простояла довольно долго, прежде чем направиться домой. Пес проводил её до подъезда, и как и раньше, растворился в ночи.

Открывая дверь, нарочно гремела ключами, а, войдя сначала направилась прятать автомат, и только затем пошла на кухню. Право же, иное расставание с псом куда приятнее встречи с человеком.

Накурено там — хоть топор вешай.

— Давно окопался?

— Хоть бы поздоровалась.

— Не могу сказать, что желаю видеть тебя здоровым.

Сын невесело усмехнулся.

— Опять за старое взялась?

— Я и не прекращала.

— Ты ведь вроде как под домашним арестом. Хорошо, что я здесь сижу. А если твой следователь… Явилась среди ночи, аксессуары — камуфляж, бронежилет. Наверняка и оружие есть. Кой-какие выводы сделать можно.

Кэрдин рывком отодвигает стул.

— Не пугай, сопли вытри. Нос у тебя еще не дорос, чтобы Бестию пугать. Да и не дорастет никогда, раз уж на то пошло.

— Я не пугаю.

— А что еще делаешь? Предупреждаешь? Так я не нуждаюсь. И вообще, за каким хреном ты ко мне явился?

— С тобой видимо, только по делу говорить можно. Слыхала, кого сегодня похитили?

— Делать мне нечего, как вашу «Криминальную хронику " слушать.

— Значит, слыхала. И что скажешь?

— А что ты хочешь услышать?

Сын облокотился на стол. Выражением своего лица он сейчас в точности напоминает отца или единокровную сестру. Почти шепотом он спросил.

— Твоя работа?

В голове вертится: Сам пришёл, или послали? И если да, то кто? И главное, зачем?

— Была бы моя, пропала бы еще и Софи со своими детьми, да и я заодно. Да и ты бы вряд ли всплыл. Разве что по весне…

Ярн криво ухмыльнулся. Нелегко быть сыном Бестии. Единокровным братом М. С… И смертельным врагом и той, и другой.

— А раз так, то ты, конечно, ничего не знаешь.

— Естественно, нет.

— Как мило!

— Слушай сюда. Явился допрашивать — изволь сначала прислать повестку. Явился за чем другим- выкладывай и уматывай. Я устала, и спать хочу.

— Я хотел просто поговорить с тобой.

— Не вижу смысла.

— Ты ведь всё-таки моя мать!

— Я не психотерапевт. И разговаривать с тобой не желаю, хотя ты, к сожалению и мой сын.

— Тебе в последнее время не угрожали?

— Если бы каждую угрозу в мой адрес превратить в кирпич, то я бы построила здание посолидней всех Тимовски небоскрёбов.

— Ты ведь уже не молода. И живёшь в полупустом доме.

— И дальше жить собираюсь, а ты лучше скажи, гадёныш, где сам сейчас обитаешь.

— Могу и сказать. Северный район, улица 18, дом 36…-начал было он и осёкся, заметив ухмылку на лице матери.

— Я разве сказал что-нибудь смешное?

— Да нет, только вот скажи мне, гадёныш, куда вы подевали тех стариков из старой гвардии, для которых строились эти дома?

— Ты же знаешь, что я здесь совершенно не причём.

— Однако, сейчас ты там живёшь. И если всё переменится в нашу пользу, то мы с вас, в том числе и с тебя, спросим ещё и за это, — сказала она сквозь зубы.

Сын обхватил руками голову и тоже сквозь зубы выдавил:

— Иногда мне кажется, что ты не только моя мать, но ещё и её.

— Будь у меня такая дочь, как она, я бы ей гордилась. И если подтвердятся слухи о её смерти, то я надену по ней траур. Впервые в жизни. Но у меня есть только ты, сын мой — враг мой.

— Ты ведь тоже мне не друг, мама.

— А этот выбор уже мы сделали сами.

Некоторое время они молчат. Вечный спор отцов и детей? Кто знает… Или что-то на порядок более значительное? Почти одинаково смотрят на мир ещё достаточно молодая М. С. и уже почти старая Бестия. Но сын Бестии смотрит по-иному. Но уже слишком много крови пролито ради этих взглядов. А все они из непримиримых: сын, мать, и тем более, это чудовище — единокровная сестра. И ещё он знает, что в новом мире, в который он ещё верит, ему никогда не достичь высот, которых достигли мать и неродная сестра в том своём страшном, но родном для них мире. Не потому что не возможностей. Просто слишком мощная фигура, слишком сильная личность его мать.

И на несколько порядков сильнее М. С.

Но всё-таки непонятно, зачем это он к ней явился. Поболтать что ли просто? Или проследить за ней? Не о Марине же на самом деле он припёрся интересоваться. Сын очень давно уже в другом лагере. Он просто враг всему тому, во что верит мать. Кэрдин это знает. Тёплых чувств к сыну никогда не испытывала. И уверена, что её тоже не слишком жалуют. Она куда больше к дочери М. С. привязана, чем к собственному сыну.

— Ты всё-таки так и не сказал, зачем явился.

Сын молчит. Кэрдин смотрит ему в глаза. Как ни крути, а Ярн один из немногих, кто выдерживает вошедший в поговорку взгляд Бестии. И всегда был таким. Но и спокойного зверя можно раздразнить. Только знать надо, как. А она знает.

— Упрекать меня вздумал? Видите ли не пожелала мать замуж выйти. И сыночек не смог ненаследным принцем стать. А то, как бы звучало! Его высочество ненаследный принц Ярн Саргон! Мечта идиота! Краса и гордость нового мира!

— Ты никогда меня не понимала, — отчеканил сын.

— Возможно, — огрызается она. — Давай закончим с этим. Прямо говори, что привело. Или кто послал. И убирайся.

Повисла томительная пауза.

— Я жду, — нервно бросает она.

— Ты в курсе, что я собирался жениться?

— Мне это весьма малоинтересно.

«Собирался, а с чего это вдруг рассобирался? Такому павлину ни одна дура не откажет, только мигни, и ножки врозь. Изо всех законных и незаконных детей больше всего получился на отца похожим. Красив. Благодаря отцу далеко не беден… Меня убьют — состояние ему отойдёт. Майорат, чтоб ему… Это же такой кусище! Странно, что до сих пор не женат. С такими-то данными. Что же сынуля привередничает? Или дур светских перепробовал, да не на дуру нарвался? Интересно тогда, где отыскал».

— Слушай, не забывай, пусть я не Ягр, а всего лишь Ягрон, но я всё равно отношусь к этому дому. И Пантера в том числе и мой герб. Так что хоть из этих соображений ты меня выслушаешь.

Бестия промолчала. Сынуля прав. Скотина, но не дурак… Далеко не дурак. Дерьмократы, чтоб им пусто было не тронули никаких старых титулов. Более того, сами за ними начали гоняться. А титула главы великого дома у неё может отнять только одна личность. Та, что с косой. И больше — никто! Да уж, как ни крути, а любого принадлежащего к дому Ягров с лестницы спускать она не может. Раз уж глава дома… Хотя многих спустить стоит. С этого начиная. Ибо она ещё и Бестия.

— Говори. Но учти, перед тобой сейчас не мать, а просто глава дома Ягров, обязанная выслушать принадлежащего к дому.

Ждал чего-то не такого. Ну-ну, сентиментализм — пройденный этап культуры.

— Хорошо. Пусть так. Она… — он замолчал странно взглянул на Кэрдин, и изменившимся голосом заговорил. — Ну, да ты уже сказала, что тебе всё равно. Так что, перейду к тому, что касается тебя, как главы дома. Она тоже принадлежит к одному из великих домов. Захочешь, сама узнаешь, к какому.

Помешанному на старых традициях. Глава дома — её родственница. И у них все под её дудку пляшут. И никто не смеет ослушаться её воли. К заключению браков это тоже относится…

Какие-то представления о неравных браках имеются и у Кэрдин. Правда, родню она терпит с превеликим трудом. Но разрешения на брак давала. Главным образом, потому, что прочие Ягры, Ягроны и Ягернеры женились да замуж выходили в своем кругу. И разрешение главы дома являлось простой формальностью.

— Всё бы ничего, но она принадлежит к главной линии. Тем более, единственная в младшем поколении. Старшие представители линии знают, что мы любим друг друга. Но ты не хуже меня знаешь старые законы- брак между главной линией великого дома и бастардом другого… Они помешаны на старине… Я не получил согласия… Но они всё-таки намекнули мне… Только намекнули. Глава дома может обратится к императору. И он может даровать права полноправного. Но надо, чтобы было прошение от главы дома…

— Слушай, законник доморощенный, а с чего ты взял, что он дарует тебе право полноправного?

— Дарует.

— Уверен?

— Да.

Всё ясно, у Саргона уже побывал. Шустрый какой! Или тот его сам вызвал, не особо надеясь на практичность Ярна? Ибо сынуля хотя и не дурак, но всё-таки преизрядный тугодум. Или идеалист, что в такое время просто вредно для здоровья.

— И ты просто жаждешь, что я обращусь к нему с подобным прошением?

— Да мама.

— Мама. Надо же, в кои-то веки дождалась! Родной, сентиментальность я утратила задолго до твоего рождения. Если вообще когда-либо ею страдала. Ты не политик, а хочешь им казаться. Просчитывать сперва научись хоть на пару ходов, и прикинь сперва кому и зачем нужно твое полноправие и твой брак. А если не можешь — то в такое время это плохо кончится. Для тебя.

Странно смотрит сын. Грусть, надежда и отчаяние во взгляде. И старательно скрытая ненависть. Как бы там ни было, что бы ни произошло, а они враги. И навеки останутся ими. Нет, и не может быть примирения между ними.

— Ну так вот — мой ответ НЕТ! Сын! Бренчишь о старине. О чести. А сам-то! Я последняя в старшей линии Ягров. И пусть она на мне и закончится. Среди Ягров никогда не было изменников. Кроме тебя. Никто из Ягров никогда не поднимал оружия против Еггтов. Опять же, кроме тебя. Высочайшее бесчестие и несмываемый позор для Ягра, гордиться соучастием в смерти младшего Еггта. Их бывало убивали… Но никогда не был причастен к этому ни один Ягр, Ягрон или Ягернер. Опять же, за единственным исключением. Нечего сказать, достойный будет новый член дома! Клятвопреступник, изменник и убийца. НЕТ и ещё раз НЕТ. Будь моя воля, я бы и тебя титула лишила. И больше не советую появляться у главы дома Ягров. Следующая встреча для одного из нас непременно станет последней.

Она истерически хохочет.

— Я ещё на что-то надеялся… Мне было очень тяжело вот так прийти и просить… Ты ведь…

— Я Бестия! Запомни. Для тебя я только Бестия и ничего больше. И если бы ты был хоть немного Ягром, ты бы вообще не пришёл сюда.

— Если бы ты хоть немного была человеком…

— Я Бестия! А не Кэрдин Ягр.

Он ушёл.

Несколькими минутами позже зазвонил телефон в кабинете. Тот самый, молчавший уже который месяц, с гербом на диске. Надо же, думала, что от этой линии отключена. Взяла трубку. Знакомый голос секретаря Саргона. «С вами желает говорить их величество».

Никогда в жизни Кэрдин так не хотелось разбить телефон.

Щелчок. Вот и Сам. Говорит, тем же тоном, что и раньше. И как и раньше — с места в карьер.

— Тебе что-либо известно?

— Ничего.

— Я и не сомневался, что это не твоя работа. Не похоже. Слишком уж всё топорно… — секундная пауза. Прощупывает. Вспышку хочет спровоцировать… Мечтать не вредно. — А не догадываешься, чья?

— Нет.

Молчание несколько секунд. Она знает, а он подозревает одно и тоже. Но не за этим император сюда звонит. Нутром Кэрдин чует. Вовсе не за этим.

— Я о другом с тобой хочу поговорить.

— О чём же? У нас вроде больше нет точек соприкосновения.

— Ошибаешься. Кое-что общее у нас есть. Он был у меня.

— У меня тоже.

— Давно?

— Только что ушёл.

Притих. Не ждал подобного поворота. Это точно.

— Я думал, он завтра к тебе пойдёт… Значит, ты в курсе. И каков твой ответ?

— НЕТ.

— Подумай. Хорошо подумай. Это же твой сын!

— НЕТ.

— Ты и вправду Бестия. Но забудь об этом хоть не надолго. Вспомни, что ещё и мать. Хватит политики. Я просто хочу видеть нашего сына по-человечески счастливым.

Это у этого-то циника сентиментальные чувства пробудились! Да я скорее в размножающуюся популяцию попугаев на Северном полюсе поверю. Только не забудь, плакатик — то «Будьте бдительны!» считай с меня нарисован. Меня не обманешь.

— Такое понятие, как счастье, ещё надо заслужить. Твоя старшая дочь вполне его заслуживает, но ведь сейчас она просто по-человечески несчастна именно из политики. В том числе, и твоей. И она тоже мать. И тоже хочет видеть детей счастливыми. Или ты забыл? У тебя что-то с памятью. Я только Бестия. Не больше. Но и не меньше. Ярн же заслуживает смерти! И кстати, как раз по любимым им древним законам.

— Что, же ты всегда поступала, как считала нужным. Но Ярн ещё и мой сын.

— И что?

— Ничего. Я не могу сделать его полноправным Ягром, ибо этого не хочешь ты. Что же, ты в своем древнем праве, над которым никто не властен. Но я могу, и воспользуюсь своим древним правом, и дарую ему титул главы великого дома. И плевать, что этот дом на первых порах будет состоять из него одного. Но он станет равнородным своей невесте. И даже грозная бабка ничего сделать не сможет. Я воспользуюсь своим древним правом. И всё будет по тем старым законам. Указ мной подписан. Но я не хочу тебя выставлять в невыгодном свете. Уступи хоть раз. Прошу. Как человек. Не дело, обрывать род Ягров. Прошу. Как император. Ради памяти о прошлом. Ради того, что было. Прошу.

— НЕТ.

— Завтра указ пойдёт в печать.

— НЕТ.

— У тебя есть время до шести утра.

— НЕТ.

Короткие гудки.

Спектакль окончен. Блестящие актёры сыграли. Разыгрывали любовь и человеческие чувства там, где их уже давным-давно нет. Что же, актерское мастерство никогда не называли лишним для политических деятелей.

А Кэрдин до утра так и сидит, не гася света. Она никогда не меняет решений. Никогда. Никогда.

Кэрдин сидит. Мыслей о собственной неправоте у неё не возникает.

Изо всех незаконных детей Саргон выделяет именно Ярна. Может, ради него самого, а может, ради матери. Об остальных он только заботился в финансовом плане. Некоторых из них уже не было на свете. А Ярн… Что Ярн. Внешне — молодой Саргон. Вылитый. Блестящий офицер с неплохой головой. Любая другая гордилась бы таким сыном. Но не Кэрдин.

Чем и зачем хвастаться? По-бабьи перед подругами? Никогда их у неё не было. Почти всю жизнь провела среди мужчин. И прекрасно знает — большинство женщин её именно по-женски ненавидит. Ибо она превосходит их во всём. Даже нелюбимый сын более дельная личность, чем у иной — любимый.

Она никогда не интересовалась карьерными успехами сына. Зачем? Его карьера- это его карьера. Он никогда ей был особо не нужен. Да и рожать она не хотела. Но не до конца ещё тогда угасли чувства по отношению к Саргону как к человеку. Пусть и решила — брак не состоится. Но послушала просьбу императора. И родила сына. А отец сразу пожаловал ему какой-то титул с гербом, и банковский капитал, за счёт которого Ярн мог бы жить безбедно. Конечно, Ягрон мог бы пользоваться какой-то частью от доходов Ягров. Но слишком уж хорошо знал Саргон характер той, которую любил. Решил подстраховаться. Звал «Моя пантера». И только потом назвал Бестией. Люди её стали так называть много позже. И император был тут не причём. Но первым сказал Бестия именно он.

А она уже и не помнит, что привлекло её в человеке. И почему произошёл разрыв. А император вот ничего не забыл. Саргон циничный политик. И неоднократно уже предавал и продавал многих. И в сложившейся ситуации самым оптимальным было бы сдать Кэрдин демократам. Но он этого не сделал. Именно из-за старых чувств. А их и не осталось уже у Кэрдин.

Император как ни крути, а в глазах многих выглядит не очень. В столице, да и не только там, хватает лояльных к нему деятелей. Но нечасто бывает, что бы императорская семья стала зеркалом гражданской войны. Сам Саргон — и вашим, и нашим, моя хата с краю. Старшего сына — в столице ни видно, ни слышно. А вот в нижнем течении реки да по побережью Длинного озера — очень даже. Панических радиограмм от войск из того региона хватает. Иные даже в прессу попадают. Ничего-то народная армия с мониторами поделать не может. А Мониторы с этой самой народной армией что хотят, то и делают. В самой извращённой форме. Богатая фантазия у Сордара. Листовки с его подписью на побережье появились. Грозится вице-адмирал гусеницы к мониторам приделать, и на столицу рвануть. А то на озерах масштаб не тот.

Эффект от хвастовства превзошёл все ожидания — в столице поверили в эту околесицу!

Журналист Херенокт просто удрал за границу. Местечко выбрал отменное — довольно крупное островное формально независимое и нейтральное государство. До недавнего времени почти на 100 % зависимое от грэдов. Несмотря на все декларации. Ну а сейчас — никто не разберёт, что там творится. Гарнизоны грэдских баз распродают по дешёвке казенное имущество. Гарнизон одной, наименее разложившейся вообще военный переворот в стране устроить хотел. Не вышло, но пятая часть острова ими захвачена, и вялотекущая война имеет место быть. Точнее, нет ни войны, ни мира. Поди разбери, против какого именно грэдского правительства они взбунтовались, и кому подчиняются. Местные власти это тоже понимают, и заявления о боях с бунтовщиками делают в основном для мирренов. Постоянно порывающимися оказать военную помощь, о которой никто не просит. Местные политики мучительно соображают — начинать лизать мирренский зад, или поломаться немного, а то вдруг Грэды у себя порядок всё-таки наведут. И нам тогда достанется. Ибо в одном из портов док имеется, способный «Владыку морей» принимать. Да и сам он не слишком далеко плавает. А столица государства — приморский город. И там многие помнят, что пушки «Владыки» бьют почти на шестьдесят километров…

Ну, а пока местная пресса чуть ли не единственная в мире, осмеливающаяся ругать Тима, Кроттета, Саргона, М. С., Бестию и демократов всех вместе и каждого по отдельности. Власть пока никого не одёргивает. Дождёмся конца битвы титанов, тогда и посмотрим, какие газеты закрывать.

Для Херенокта — раздолье. К тому же, для более приятного времяпрепровождения и очередную любовницу с собой прихватил.

Удрать-то удрал. Но злющие статьи про демократов писать не перестал. Впрочем, и Чёрным на орехи доставалось, да и отца вниманием не обошёл. Ругать ненаследного ругают многие, а читать — читают все.

Про законных дочерей императора и говорить нечего. Как кто-то из нынешних властьпридержащих сострил, в период кратковременного пробуждения умственной деятельности, «даже не знаешь, какую расстрелять, а какую к стенке поставить». Так император и даст старшую расстреливать. А младшую ещё поймать надо.

Из четверых законных в политике замешены все. И трое — принципиальные противники той власти, с которой так хочет поладить император.

Позиция же четвертого — да все вы мудаки, а моя хата с краю. Гавкает на всех и вся, ухитряясь казаться то матерым Чёрным, то столь же убежденным демократом.

Зато самый известный из незаконных сыновей — герой новой власти. Вся пресса всенародноизбранных ему славословит. А родная мать и большая часть дома Ягров ненавидят.

Из незаконных — кое, на что годен только Ярн. Остальные — мелкота. Не политики. Не воины. Мещане типичнейшие. Проблем меньше. Если, конечно, под горячую руку какой-нибудь вооруженной группировке не попадутся. Хотя и там варианты возможны…

И с новой властью прекрасно ладит только Ярн. Ну, просто герой…

Какими только словами его не описывали! Победитель непобедимых (непобедимые тоже были придуманы- мифическая личная гвардия М. С., прославленная пьянством, грабежами и жестокостью), Истинный народный герой, Лев столицы, Орел (того же места). Количество разгромленных им саргоновских дивизий в три раз превосходило их общее количество. Скольких врагов рода человеческого Ярн лично зарубил в рукопашной схватке, Кэрдин просто не знала, ибо статей в придворных газетах с детства не читала.

Не эвакуируй Чёрные несколькими днями ранее последнюю из своих танковых дивизий — хрен бы что у него с прорывом вышло. В крови бы захлебнулся. Впрочем, демократы с мирренами и так нахлебались. Подвиг зачастую можно и не совершать, важнее насколько хорошо подвешен язык будет у того, кому о подвиге прикажут написать. Даже если подвига и не было. Любой власти нужны герои. Вот, де поглядите какие смелые, умные, мужественные, добрые… список положительных качеств можно до бесконечности продолжать, защищают нас от врагов внутренних и внешних. А если таких героев нет, их создают. Для того СМИ и держат.

Ярн в прессе уже выглядит человеком, чуть ли не единолично подавившим путч Чёрных. Как могла бы сострить единокровная сестренка — грамотно братца раскручивают.

Только вот при наличии таких героев как-то не укладываются в голове мирренские гарнизоны во многих городах на юге, ни их гвардейский полк, охраняющий посольство в столице.

Однако, физиономия Ярна в прессе мелькает постоянно.

Право же, ещё совсем недавно фотографии матери, да и отца, пожалуй, печатали гораздо реже.

А новой власти так охота показать свою преемственность с периодом, называемым ими, Золотым веком империи, приходившимся как раз на последние годы предыдущего царствования и самое начало правления Саргона. Правда, из тех кто помнит, что в те годы творилось, только из императора песок ещё не сыпется. Нынешняя интеллигенция идеализирует не тогдашнюю империю, а свои представления о тогдашней империи, ни имеющие ничего общего с реальным положением вещей в тот период. Паразитические сословия или социальные группы всегда склонны идеализировать периоды, когда они могли пользоваться максимально возможным количеством благ при минимальных усилиях для их получения. А вопросом, каким путем эти блага достигаются выше их понимания по определению. Мы, де элита, аристократия, интеллигенция, честь и совесть нации, культурное сообщество… список можно продолжать очень долго, и нам всё положено, а вы де, холопы и быдло, и все блага не для вас. Ваши свиные рыла не так тонко устроены. Культура это нечто недоступное вашему пониманию. Ваша задача — пахать, и обеспечивать нам комфортное существование.

Сообщество умеющих красиво говорить паразитов, органически не способных замечать реальных проблем.

Не то чтобы при прежнем императоре не было никаких свершений. Были, и немалые. Но чем-то не тем были заняты мозги общества. И вовсе не на то тратились средства. Когда больше внимания общества уделялось не внешней политике или войне за колонии, не постройке трансконтинентальной дороги или спуску броненосца, а концерту известного певца, или сплетням о том, с главой какого великого дома спит известная балерина (и не с ним одним). Такое общество, с точки зрения Кэрдин тяжело больно. Да, для тонюсенького социального слоя это и вправду Золотой век. Для всех же остальных — не жизнь, а борьба за элементарное выживание. Разница в доходах высших и низших слоев общества в ту эпоху исчислялась астрономическими суммами. При такой нищете многих, немногим легко было быть покровителями искусств и строителями шедевров архитектуры (а также извращенцами, алкоголиками, наркоманами, в основном просто паразитами, и прочая, прочая….)

Повезло стране, что надел трёхрогий венец молодой главный маршал авиации. Можно только предполагать, какой чудовищный катаклизм предотвратил. За первые годы правления даже не разрешил, а разрубил наиболее острые противоречия. Одними из первых его указов были об отмене частной собственности на землю, и национализации недр. Затем была национализирована почти вся тяжелая промышленность и многие отрасли лёгкой.

Почти все великие дома потеряли до 70 % принадлежавших им сельскохозяйственных земель. Богатейшие — то есть Ягры и Еггты — даже до 90 %. Но зато удалось разрешить земельный вопрос. У иных великих домов от всех их владений остались только родовые замки да особняки, да и те наполовину, а то и целиком переоборудованные в музеи.

После национализации тяжелой промышленности значительно обеднела «культурная» жизнь, ибо некому стало платить миллионы за антиквариат (в значительной степени поддельный), устраивать различные театральные фестивали и дорогостоящие постановки, покупать бриллианты для дорогих шлюх, прекратилась и постройка «шедевров» архитектуры, размеры которых говорили только о толщине кошельков владельцев, и больше ни о чем. Всё это прекратилось.

Но зато, значительно выросли зарплаты рабочих на шахтах и заводах.

Золотой век старой аристократии, серебряный век культуры, как его называла интеллигенция, кончился безвозвратно. Написанное и построенное в те годы — осталось. А философия паразитизма оказалась очень живучей.

Несколько лет назад занялись, естественно, и идеализацией отдельных сановников того периода. Даже успели роскошно издать биографии некоторых. Ну, до того слащавые! Аж слезу прошибает. Ну ни одного просто не было без приставки гениальный, замечательный или талантливый. Попалась тут ей одна — издательство в подарок прислало. Незадолго до путча. Биография министра МПС генерала Ягра, деда Кэрдин по матери то есть. А Ягры — как Еггты, и у них тоже родство по материнской линии важнее. Прочла по диагонали. Ругалась долго и витиевато.

Ребятки, врите, да не завирайтесь. Дороги он и вправду строил. В том числе, и первую трансконтинентальную. Сколько при этом потырил казенных средств — три дворца на двух побережьях да коллекция картин старых мастеров, притом все до одной подлинные, дают только слабое представление. Это притом, что и без того немалое состояние Ягров не разбазарил. А в остальном — типичный аристократ Золотого века. Любовниц имел чуть ли не гарем (под старость на малолеток переключился). Меценат (по крайней мере, все модные в ту пору писатели и художники в одной из его усадеб околачивались, а вот что они написали и нарисовали, сейчас никто вспомнить и не мог). Сам немного поэт и скульптор. (Хорошо хоть авторы не стали «украшать» опус цитатами из его произведений, да снимками скульптур, вот смеху бы было!) В нагрузку — пил как лошадь. Нашли героя, блин. Отставку описали как несправедливую и незаслуженную. Кристально честный человек пал жертвой интриг. Смотрела Кэрдин уже заслужив прозвище, финансовые отчеты. Даже с учётом инфляции за прошедшие годы просто обалдела от масштабов казнокрадства предка. Ну, куда столько! И так чуть ли не богаче императора (того, старого) был. С мирренским что ли хотел посоревноваться?

И сколько же украли те высокопоставленные вельможи, кого Саргон всё-таки засудил?

А может, Старого Ягра всё-таки построенная им трансконтинентальная магистраль спасла от какой-либо благородной казни, вроде пресловутого приказа вскрыть вены или выпить яд?

Правда, не был лишен ума старый Ягр. В книгу не вставили самую известную фразу генерала, сказанную в последние годы предыдущего царствования. В одном из столичных дворцов императора состоялся костюмированный бал. Все приглашенные должны были прийти в костюмах времён Великих Еггтов. Каждый костюм стоил колоссальную сумму, а гостей собралось несколько сот. На балу работало несколько известных фотографов, и после планировали издать шикарный альбом с портретами участников бала. А средства, вырученные за продажу альбома, планировали пустить на благотворительность. Альбом издали. Тираж не распродали за пятнадцать лет, хотя трижды снижали цены. Да и распродай даже по первоначальной цене — собранные средства равнялись бы стоимости двух любых, притом не самых роскошных костюмов.

А старый Ягр сказал после бала стоя у выходящего на набережную дворцового окна. Дряхлый, огромный, обрюзгший, в костюме Фьюкроста последних лет жизни. Уже после Дины. Тяжелые расшитые золотом бархатные одежды. Золотая чешуя панциря. Вызов всем и вся. Аристократы «победнее» немного экономили, и заказывали костюмы не из дорогих тканей, да и украшали вовсе не золотом, серебром и камушками. На Ягре всё было подлинным. Как на старинных портретах. Он даже внешне походил на соратника и мужа Чёрной Дины… Хотя поменьше косматый, и без шрамов на лице и бороды. Только вот маленькое золотое пенсне весь облик портило.

«Вы что-нибудь там видите?» — спросил он показывая в окно.

«Рассвет», — сказали одни.

«Ничего», — сказали другие.

Император промолчал, молодой главный маршал авиации, уже имевший в ту пору титул наследника, странно взглянул, а старый Ягр сказал.

«А я там вижу страну, которая нас всех ненавидит!»

И вряд ли кто не испытал ужаса от этой фразы.

Много сейчас написали слащавых биографий подобных вельмож. Вот, мол, какие люди страной правили, не то, что ныне. Только знает Кэрдин одно — не скончайся в то время старый император, да не займи трон молодой и энергичный в ту пору Саргон — пожёг бы народ дворцы. Не исключено, что с Ягров бы и начал. И было за что. А одно из первого, что Саргон сделал — всех этих «блестящих» вельмож прошлого царствования прогнал в три шеи. Кого-то даже судил. А остальные пусть в глубинке бесятся. Они и бесились. Кто на южных курортах, кто в своих имениях. Тех, что император не конфисковал для снижения остроты земельного вопроса.

А дед после отставки ещё почти тридцать лет прожил. Типичная биография в новом стиле — почти ничего о том, что делал — зато масса подробностей, на чём спал, что жрал, как срал, и кого ****. И как это всё красиво делал! И опять же ни слова, за счёт чего вся эта, зачастую довольно сомнительная красота, достигалась.

А о семье — тоже почти сплошь восклицательные знаки. Как мол, всё прекрасно-расчудесно было. Дочка — красавица, зять блестящий офицер, а уж что за чудо внучка! И к этой главе фотографии — благообразный старец. Красивая молодая женщина. Мужчина на породистом скакуне. И не фотография, акварель — Кэрдин в возрасте семи лет. Не было бы подписи — ни за что не узнала. Просто ангелочек! (Правда, в этом возрасте почти все такие).

А кончину описали — как мучился, бедный, чуть сама не заплакала.

И опять же не фотография, рисунок. Пышные похороны. Весь Дом Ягров в сборе И три фигуры, лиц которых не видно, у гроба. По логике, мол это старшие Ягры, то есть дочка покойного, зять и внучка.

Только проблема маленькая. Помнит это время ещё Кэрдин. И нечто иное о своей семье может рассказать.

Отец, Ягр по браку, деда ненавидел. С женой тоже фактически не жил. Публично говаривал, сомневается, его ли это дочь.

А едва Кэрдин стала подрастать, да что там подрастать, ей восемь лет тогда было, как мать вместе с ней уехала из своего крыла дворца на побережье другого океана. В книге это объяснили слабым здоровьем. А парой страниц раньше — фото на одной из высочайших горных вершин. До замужества альпинизмом увлекалась. В горах с мужем и познакомилась. И вдруг такой больной стала!

На море уехала, в городской дворец, принадлежавший ей как материнское приданое и не относящееся к майорату Ягров. И отказывалась принимать своего отца у себя. Мать боялась деда. Смертельно боялась. Это очень рано поняла маленькая Кэрдин. И гораздо больше боялась за неё. Стандартный страх одинокой женщины за единственного, да ещё и довольно позднего ребёнка? Да нет, что-то другое в этом страхе было. Почему-то, в те дни, когда дед появлялся в городе где они жили, мама ни на шаг не отпускала от себя Кэрдин. Да и в прочие дни старалась не выпускать её из дворца. А выезжали куда — то не иначе как в сопровождении нескольких морпехов. Кэрдин до сих пор помнила, какие они были огромные. То ли она слишком маленькой тогда была, то ли народ за прошедшие годы измельчал, но таких крупных мужчин за всю жизнь она видала раз два и обчёлся. А там бывало до нескольких десятков. В саду для них оборудовали прекрасный тир, а во дворце — спортзал. У них Кэрдин научилась стрелять и драться. Один из них обучил её виртуозно владеть ножами. И даже подарил один с наборной рукоятью, мечта уличной шпаны. Такого точно ни у одной аристократки её круга не было. Нож и сейчас цел. И лежит вместе с прочим оружием Ягров. Ибо ни зла, ни добра не забывает людям Кэрдин. Многому ещё её научили зверообразные морпехи. Многому из того, что вовсе не пристало знать юной леди. Но большинство этих умений пригодились впоследствии Бестии. Мама почему-то не препятствовала столь странным увлечениям дочки. И даже наняла ей учителей благородного фехтования, ибо владеть ножом не владея мечом Ягру как-то не пристало. Да и умение владеть мечом и так не считалось лишним для благородной девушки.

Однако, не пропало, и то чему Кэрдин учили нанятые матерью учителя, да и она сама. Хорошие манеры, танцы, языки и тому подобное. И очень причудливым существом вырастала юная Ягр.

И почему-то морпехи всегда держали оружие наизготовку. При любом выходе в город. У иных были даже двадцатикилограммовые образцы первых ручных пулемётов.

Чудила спятившая аристократка? Кэрдин тоже сначала думала, что мама немного глупенькая. Она уже начинала понимать, что на оплату подобной охраны уходит довольно значительная часть их не слишком высоких (для лиц их круга) доходов. А уже после смерти матери пришло чувство вины. Кэрдин тогда становилась Бестией. И впервые добралась до дел под грифами. И кое-что прочла.

От чего помер дед, в книге не написали.

Старого Ягра застрелил отец одной из совращенных им малолеток. Она покончила с собой. А родне скольких он рот заткнул! Кому угрозами, а кому деньгами! Этому не сумел. В каком-то смысле стрелял очень метко. Как раз в то место, которым четырёхногий кобель от суки отличается. Так что помучился. А тогдашний министр безопасности (не иначе как по высочайшему повелению) дело замял. Благо, узнав о смерти отца, дочка старого Ягра три дня от счастья плакала. И на похороны не приехала, и Кэрдин, естественно, не пустила. Да та и не рвалась. Был ли там отец Кэрдин — точно никто не знал. Из Ягров на похороны прибыли только те, кому приказал явиться император. Прибыл и сам. Политика!

Ну, а искренне переживали о старом Ягре только его собаки.

После смерти тестя, отец Кэрдин вернулся к жене. Отношения быстро наладились. Только у неё уже были крепко подорваны нервы постоянными страхами. Через три года она умерла. Отец вскоре женился вторично, взяв от всего наследства Ягров только фамилию. Корыстолюбив он не был, а вот честолюбив — да. Хотя мог бы предъявить претензии на весь майорат Ягров. Так что восемнадцатилетняя Кэрдин оказалась предоставленной самой себе. Одна из богатейших невест и первых красавиц. Только никто тогда и предположить не мог, какой дьявольский ум скрывается в хорошенькой головке. И какие стремления её терзают.

Молодой Саргон был деятелен, кипел энергией, закатил такое, что по сегодняшний день называют Великим Грэдским экспериментом… Тогда он воистину был ИМПЕРАТОРОМ. А не тем, что сейчас. Родилась в результате Новая Империя. Та, что рушится сейчас. А тогда кипела жизнь. Возрождалось всё лучшее. И людям хотелось быть лучше. Казалось, что встает заря нового мира. Веяли ветры. Свежие ветры. На горизонте вставали большие перемены. Впереди были большие дела.

И закружили эти ветры юную Кэрдин Ягр. Она не успела к началу. Но она стала первой из второго поколения тех, кто преобразил Империю.

Молоды они были. Молод был и их кумир — ИМПЕРАТОР. Кумир. Потом он для неё стал чем-то большим. И она для него тоже.

А нынешним деятелям кто-то вроде Ярна очень даже нужен. Как какой- никакой, а символ. Только лучше бы его прадеда побольше возвеличивали! Достойная личность! Весь в вас!

Корчил он из себя несчастного влюблённого или на самом деле был таким? А может, по примеру прадеда, несовершеннолетнюю совратил, да и бегает сейчас, огласки опасаясь? Хе-хе. Сколько в человеке скрывается всякой грязи — не понаслышке знает Бестия. А исключение ли сын?

Нет, и ещё раз нет. Слишком любит красивые фразы. Слишком много рассуждает о преступном режиме. А успехи… Какие успехи? Ну, да появляется частенько в компании важных лиц нового строя. В газетах и на телеэкранах мелькает. Раскручивают его, и Ярна такая роль, похоже устраивает. И размеры портретиков настораживают… Каким бы замечательным «конституционным» монархом он был. То есть, красивой куклой в руках кучки подонков, гробящих страну. Не за этим ли полноправие и нужно? Саргон-то при всех его недостатках, куклой никогда не был и сейчас не является. Иногда даже острят, что Саргон и интрига вместе родились. Считаться с ним приходится всем. Хитер и изворотлив как змея. Он мешает многим. Одновременно, столь же многим нужен. Ведёт какую-то собственную игру, весьма ловко используя противоречия между демократами и Чёрными, и при этом не являясь ни врагом ни союзником ни тем, ни другим.

Играет. Мастерски играет. В курсе всех событий. Прекрасно знает о стремительно снижающейся популярности демократов, равно как и о том, что ровно половина Чёрных — это М. С… А без неё они уже не те. Поэтому-то он столь тщательно выискивал доказательства её смерти.

Не рассчитывает ли он, пользуясь сложившимся кризисом, на свой, и возможно, триумфальный возврат к власти. Ведь у него в столице немало войск, и Саргон в принципе в пять минут может разогнать демократические части (тем более, что его гвардейцы сделают это с радостью). Только поддержат ли его регионы? Не говоря уж о засевших на севере Чёрных.

До сегодняшнего дня шансы были… Ещё несколько месяцев правления демократов, да вялотекущая гражданская война, да мёртвая М. С. - и можно смело разгонять всенародноизбранных. Они к тому времени гарантированно достанут уже абсолютно всех. А народ сам попросит вновь принять власть. Поломается, и примет. А о его грехах недавних лет все попросту забудут. Саргона многие, в основном лица среднего и старшего возраста связывают со временами стабильности, порядка и относительного благосостояния. Он для многих символ добрых старых времён.

Основные участники кризиса к тому времени перебьют друг друга, и начнётся новый этап блестящего правления Саргона. Неплохой план. Вполне реализуемый. Но нужны несколько составляющих: первая — неизменность внутренней и внешней политики демократов — это считай у Саргона в кармане, изменится они не могут по определению, равно как и отделаться от пресмыкательства перед мирренами. Вторая — неизменность линии фронта на севере — с этим хуже. Чёрные копят силы для крупномасштабного наступления с целью полного восстановления контроля над страной. И тут интересы Саргона полностью совпадают с демократами. Им нужен провал наступления. Скрыть подготовку крупномасштабной наступательной операции сложно. Но вполне возможно замаскировать направление главного удара. С этим у Чёрных, по данным Кэрдин проблем нет. Хуже с обеспечением. Приходится бороться с саботажем на заводах. Так же было несколько крупных диверсий на складах боеприпасов. Правда, у демократов те же проблемы в удвоенном, если не утроенном объеме. И третье — появление среди Чёрных фигуры, способной сплотить всех сторонников имперской идеи. Пока через пень-колоду эту идею олицетворяет Саргон. Но именно, через пень-колоду. Именно олицетворяет, а вовсе не является. Есть ещё М. С…

Считавшаяся до сегодняшнего дня мёртвой. Бестия знает, а он догадывается… А дорога на север длинная… Но то, что она в настоящий момент жива вносит существенные коррективы в любые планы. Искать её будут. Ловить тоже. Всех, кого можно и нельзя на уши поднимут.

Кэрдин усмехается своим мыслям. Она тоже к поискам руку приложит. Слыхала она как-то от М. С. «Только пуля казака во степи догонит…» Чем это так её прельстили довольно посредственные иррегулярные кавалеристы? Ну, так то её дело. Не поймать её людям. И уверена Кэрдин, не догонит М. С. и пуля.

Абсолютно всем нужен сам символ грэдского императора. Не за этим ли идёт возня вокруг имени Ярна? Устранить Саргона. И поставить его. Тысячной доли влияния отца у него нет. Реальной власти вовсе не будет. Зато, какая великолепная кукла получится.

Дурак Ярн, нашел время — амуры разводить. Интересно, знает ли, что когда он был ребенком Кэрдин и Саргон обсуждали возможность дарования полноправия. И решили вернуться к данному вопросу только при возникновении соответствующих обстоятельств. Вот они и возникли. Для Ярна — неблагоприятные.

Признание Ярна полноправным Ягром — политический акт. Только одна из сторон — капитуляция Кэрдин — удар по Чёрным. Смиренная просьба о прощении и покаянии. Которого нет и быть не может. Кто не с нами — то против нас.

Да и выходка с дарованием титула — тоже политический акт. Подоплёка известна немногим. А внешне — император чествует героя новой власти и примиряется с этой властью. Кэрдин просто не верит в искренность слов Саргона. Опытнейший политик, принцип которого — цель оправдывает средства. Ярн для неё — просто враг и ничего больше. Тоже самое она сказала бы и любому другому члену дома, приди он к ней с подобной просьбой.

Только Ярн с пожалованным титулом — совсем не то что Ярн Ягр. Хе-хе. Опять Саргон хитрит. Титул пожалован за личные заслуги. То есть, неважно кто там отец и кто мать. В теории любой глава великого дома имеет право на престол. Да ещё у Младшего Еггта есть такое право. Только очень спорные права на престол у того главы дома, титул которого пожалован ныне правящим императором. Хитрит Саргон. Опять умудрился оставить целых овец и сытых волков. Ярн получит желаемое, дальше своего *** он сейчас смотреть попросту не способен. Те кто его раскручивали… Внешне всё пристойно. Даже обидится на императора повода нет, наоборот, красивый жест в сторону новой власти. А на деле — подпортил Саргон кому-то далеко идущие планы. Причём подпортил так, что и Чёрные в случае победы не окажутся недовольными.

Красота!

Вот только тошно почему-то!

Сомнительная привилегия бессмертного — помнить величественное начало. И видеть чем всё заканчивается.

Тогда император был символом. С ним связывали большие надежды на обновление империи. Что же, те надежды во многом оправдались. Но потом… Как обычно, над стремлением к лучшему взяло верх обыкновенное человеческое скотство. И развился новый системный кризис. Вступивший несколько месяцев назад в последнюю стадию. Из которой — либо выход и создание иного государственного образования. Либо коллапс.

Вышел указ.

Ярн получил согласие. Но не воспользовался им. Титул главы дома не дают просто так. Доказать надо, что достоин. Сказал, что счастливую жизнь начнёт строить только после полной победы. Обещал вернуться. И уехал на фронт.

Если и были материнские проклятия, то он их не слышал.

На вокзал Ярна провожала счастливая невеста. На привокзальной площади у здания «Императорского Орла» небывало большое скопление полиции. На верхних этажах здания ночью кто-то вывесил огромный транспарант.

Огромная пятиконечная красная саргоновская звезда. Гигантские, пусть и кривовато написанные буквы. «Победа будет за нами!» Повешен на самой верхотуре. Мастерски. Видно всем, а без альпинистов не снимешь. Пол суток, если не больше провисел.

Транспарант уже снимали, но Ярн успел прочитать. Невеста не успела. Ничего не замечала, кроме него. Счастлива от того, что они вместе. И печальна, что надо ждать. Но его ведь не убьют. Она ведь так его будет ждать.

Счастлив и Ярн. Но отпечаталось в мозгу.

«Победа будет за нами!»

И их звезда. Словно вбитая, так что не вырвать.

Победа будет за нами! За Чёрными!

Они в это верят. И умирать за это готовы.

За идею.

А не как ты, отрабатывая титул.

«Победа будет за нами…» — подумал Ярн. — «За нами ли?»

И словно услышал демонический хохот Кэрдин.

— Машина сдохнет вот-вот, — говорит М. С. сидящим на заднем сидении Марине и Эрии.

— Так что же ты такую брала? У тети же полно…

— Сама знаю чего у неё полно. По провинции на нашей «Пантере» или их «Иноходце» ехать- почти то же самое, что плакат над машиной поднять- «Вот она Я, ловите меня». Кто же знал, что под капот этого «Фольксвагена» никто столько лет не заглядывал!

— Это не «Фольксваген».

— В рамках той же концепции «народного автомобиля» создавалась. Разницы-то — у нас эта «мыльница»- гражданский вариант армейского автомобиля, а там наоборот было.

— А если станем, то что?

— Ножками, ножками, машину в провинции просто так не купишь, с запчастями напряг ещё больший. Правда, есть и плюс- сильно столичных не любят, и вряд ли чинам из столицы что-либо про неизвестных расскажут. Неважно, про каких. Хотя и сами того. Неизвестного не прочь. И концов не найдешь…

— Не все же такие.

— Статистикой не располагаю.

Грохот в стекло. А дом-то — последний в городке. И через поле-лес. И те, кто в лесу. А там всякие. Мужчина медленно встал с кровати, достав из-под подушки пистолет. Он живёт один, его не дождались ни с первой, ни со второй войны, и он разочаровался в женщинах.

Крадучись подошёл к окну. Давно ждал пришедшего в ночи. Своего, чужого. Бардак крепко начинал раздражать, и он почти был готов уйти в лес. Осторожно выглянул. Чёрный силуэт у окна кажется смутно знакомым. Постучали снова. Не может быть! Она!

Он резко дёрнул выключатель и распахнул створки.

— Здорово, башнёр.

Тот чуть из окна не вывалился.

Он никогда не думал, что вновь увидит своего бывшего командира.

Однако вот. Стоит она. Пусть и в гражданской одежде. Но на плече автомат.

— Игрушку-то убери. Или забыл старых друзей?

Он только сейчас сообразил, что пистолет по-прежнему в руке. Торопливо положил на подоконник. Ох и давно же не видал он этого взгляда ядовито-зелёных с искоркой глаз.

Та самая бешеная девчонка. Он помнит немыслимый сплав ума, храбрости, гордости и злости, бешено клокотавший в ней.

Видел в ней только командира, и не в коей мере не женщину. За глаза звал принцессой и миледи. Слухи бродили. Особо языкастых башнер бил двоих. Совместно с экипажем- значительно больше.

Потом появился этот… Сначала башнеру не понравился ходячий портрет принца. Башнер лет на десять старше командира, и сразу понял — командир влюбилась впервые в жизни. Даже почти разозлился на неё: тут такое затевается! А она… Нашла время. Затишье между разрядами грозы, подготовка наступления на Ан д» Ар. Затевалось такое… Многим казалось- падет этот город- и всё! Рухнет фронт. Катись хоть до южного океана. Весь мир свалится к твоим ногам. Вон какую силищу собрали!

Только не знали- по ту сторону о том же думали. И до океана бежать не желали. Города сдавать не собирались. Тоже силы копили. Что бы лоб в лоб. И там посмотрим, чья возьмёт.

А этим двоим было наплевать. Шумела весна. Они любили друг друга. Весь мир для них не значил ничего. Весь мир был в них двоих. И весь мир был для них.

Чуть позже башнер разглядел — милорд столь же храбр, умен и горд, как и принцесса. Они стоят друг друга. И на самом деле друг друга любят. Тогда была весна. Ранняя и теплая. Хотелось башнеру увидеть их свадьбу. Но последней для многих, так и не до любивших стала эта весна.

Уже в госпитале он узнал — милорд убит, принцесса тяжело, возможно, смертельно ранена.

Вернувшись в часть, стал узнавать, что с ней. Вызвали к особистам. Те были неожиданно вежливыми. И взяв подписку о неразглашении, объяснили кто она. Выходил от них в перемешанных чувствах. Счастливый, от того, что принцесса жива. И ошарашенный. Та, которую звали принцессой и миледи, и была принцессой и миледи. Самой настоящей. Младшей дочерью Императора. Когда наконец, смог соображать, вспомнил- бешенную девчонку звали Марина. И был у неё старинный и очень ценный меч.

Теперь снова оказалась перед ним. Прошедшие годы оставили свой отпечаток. Сильный. Выглядит старше своих лет. Но, судя по виду, ни капельки не переменился далеко не ангельский, но всё-таки весьма и весьма притягательный характер. А бывший башнёр уже тогда был уверен — если эту железную девку не убьют, то она очень далеко пойдёт. И не называя имени, всегда с гордостью рассказывал о своем командире.

А она оказывается, ни о чем не забывала.

Последний раз видел её несколько лет назад. На свадьбе старшей дочери императора.

Полгорода наверное обалдело увидев у ворот его дома императорского курьера в парадной форме. Несказанно и он сам удивился подобному приглашению. На свадьбе встретил всех сослуживцев, кто к тому времени был жив. Ни о ком железная девка не забыла. Каждого посетил императорский курьер.

Ему не удалось тогда поговорить с ней. Но он видел, как она держалась с другими. Словно не изменилось ничего, и не в парке Загородного дворца они, а в том измочаленном артиллерией лесу в окрестностях Ан д' Ара. Так же гремит её голос. Те же черные волосы в живописном беспорядке. Вот только непривычно видеть её в прекрасном розовом платье… А в нем принцесса ослепительно красива, и почти не уступает невесте.

Непривычным и непонятном казалось, что эта железная девка своя среди аристократок в дорогих платьях и с пышными причёсками. И хотя чувствовалось — здесь её крепко не любят, но она всё равно своя.

Но среди аристократов тут и там мелькали чёрные парадные мундиры танкистов, тёмно-зелёные пехотинцев, и чёрно-синие лётчиков. Их было немало.

Бывший танкист видел, с каким искреннем почтением относятся лётчики к красавице-невесте. Успел разглядеть не только точёную фигурку, но и ордена с нашивками. Выходит, подстать сёстры одна другой.

Над чем-то смеялась невеста вместе с каким-то высоченным лётчиком, казавшимся откровенно больным. Но он был здесь, как и многие другие. Почти о каждом вспомнили сестры. Каждому перепало хоть немного их внимания.

И с ним поздоровалась Марина, и улыбнулась ему. Хотела что-то сказать. Но тут рядом появился стройный молодой генерал-чужак. Заговорил с ней. Танкисту показалось, что генерал принцессе не совсем чужой, и он тихо отошел в сторону.

«Не перевелись ещё благородные по духу» — подумал он тогда.

Словно на миг воскресло видение. Так раскатисто хохочет железная девка в кожаной куртке, и дымит в руке крепкая сигара. Снова на ней прежняя форма. Как тогда. И подумалось почему-то — не рань её — непременно бы Ан дЄ Ар взяли.

Он никогда не считал себя Саргоновцем, тем более Чёрным. Но и в поклонники Новой Демократии бывшего башнера тоже не запишешь. Однако и принцип «куда ветер подует» тоже не про него.

Он знает, кто некогда в бою сидел у него за спиной. Но она никогда не отсиживалась за спинами. Это не забывается. Он не очень любит рассуждать о политике. Но Чёрного Саргоновца спрячет всегда. Пусть болтают о них что угодно. Но он-то слишком хорошо знает каковы на деле они. Ибо не забыл, чего стоил на фронте их командир.

Жизнь бывшего танкиста от смены власти не сильно изменилась. Но он чувствовал, что всё ещё может повернуться и по иному. И без его бывшего командира это точно не обойдётся. А сейчас она явно просто нуждается в помощи.

— Вы всё такая же, лейтенант Херктерент.

— Может, впустишь, или как?

— Сейчас открою.

Бывший лейтенант не одна. Когда отпер ворота, то увидел, что рядом с ней стоят две девочки лет десяти. Вернее, стоит одна, а вторая еле держится на ногах, опираясь на первую. Она явно больна. А первая, судя по всему, дочь бывшего командира. Такая же маленькая, черноволосая и крепенькая. Властный взгляд не ребёнка, а взрослого человека. И что в ней есть и от милорда.

— Кто-нибудь ещё есть дома?

— Только я.

— Бери её на руки, и неси в дом.

Что же, всё как тогда, она командует, а он выполняет. Ибо сейчас тоже бой. Он занял определённую позицию в этом бою. Теперь прознай новая власть, кто у него в гостях — и больше ему не жить.

Но человек сознательно сделал выбор.

Устроив Эрию и Марину, М. С. и башнёр отправились воздать должное знаменитой копченой рыбине из широко известного далеко за пределами Империи кристально чистой водой, причудливой живностью и великолепными лесами по берегам, озера. Жирная рыбина славится вкусом, и слывет чуть ли не главной местной достопримечательностью. Продается тоже не килограммами или штуками, а по-местному счету- хвостами.

Запивались хвосты вовсе не кристально чистой водицей. Хотя водица и придавала напитку довольно своеобразный вкус.

В разговоре М. С. очень интересовалась тем, что происходит в городе. И есть ли надёжный врач. Ситуация в данном районе, в общем, обрисовалась такая. Демсоюзники в городе поставили новую полицию. Старая в полном составе отправилась в лес партизанить. Так что на дорогах, особенно по ночам, очень неспокойно. Полностью Демсоюзники контролируют только город и станции по федеральной железной дороге. А так власти, можно сказать, и нет вовсе. В лесах имелись партизаны, постоянно нападавшие на сторонников новой власти. Из сторонников новой власти собирались отряды, разъезжавшие по деревням и собиравшие контрибуции в пользу этой самой власти. Населению это не нравится. Отряды время от времени пропадали. Деревни тоже случалось вырезали до последнего человека. В общем, страшненько. Типичная гражданская война в глубинке. Войны со скучными и всем привычными жестокостями и зверствами. В городах вроде этого поспокойнее.

— Партизаны тут есть. Впрочем, бандитов тоже хватает. Вчера на имперской дороге пятерых полицейских положили.

— То не партизаны с бандитами. — зевнув ответила М. С…

— А кто? — спросил бывший танкист, уже поняв чья работа.

Ещё в части многие поражались с чего эта железная девка в танкисты, а не в снайпера подалась. Ибо стреляла с нечеловеческой меткостью. И вряд ли за прошедшие годы утратила этот навык.

— Полный дурдом: завелись тут умники от лесорубства: перед дождем лес подожгут. Погорит немного, дождь пройдет и все потухнет. Лесники этим умникам справку выдадут, что столько-то леса погорело. Они потом приезжают и рубят. И никакая инспекция не придерется: бумага есть, что леса-то тут нет.

Да и рубят не абы как: лучшую часть ствола заберут, а остальное пущай гниет. Ладно хоть среди местных есть полу паразиты: обрубки эти собирают, и как дрова продают. Так что даже лес, и тот сводим потихоньку.

Вот так и живем. Народ, особенно не грэды обнищали жутко. Уж насколько наши пить горазды, но против этих… Сам как-то бутылку водки нес — так баба местная вслед крикнула «Вот шикует, гад!»

— Не поняла, что здесь такого? Или то полная алкоголичка была?

— Да нет, по местным меркам почти нормальная, по крайней мере её дети побираться не ходят, да и муж пьет не больше прочих. Чуть в другом дело: водка — уже признак определенной роскоши, обычно хлещут самогон, или спирт ворованный.

Но вообще жутко теперь пьют. Особенно молодежь. Делать ни хрена, режут друг друга, пьют да ширяются. Жизнь ни на грош ни ценят: десятку назад одна дура местная лет восемнадцати домой среди ночи из кабака возвращалась. Там по дороге только в одном месте темно и было…

— И что?

— И ничего, позавчера из болота выудили. Подружка потом говорила, что минут за двадцать до неё этой же улицей шла. Приезжих в тот день не было. Даже полицаи носа из казармы не показывали. Озверел народ!

— Вряд ли сильно будут искать того, кто полицейских положил.

— Может и будут, да не с того края, пока будут с пяток городских бандитов положат. Или те их.

М. С., как обычно, занесло из огня да в полымя. Да ещё с двумя детьми в придачу. Ладно, всё как всегда. Бывало и хуже. Но выпутывались же. Выпутаемся и в этот раз. М. С. в какой-то степени философ, и считает, что мир устроен так, что некоторых людей всевозможные бури и ураганы находят всегда. Хотят они их или не хотят — всё равно. Штормы с ураганами их всегда найдут сами. А раз так — надо быть готовым, что выбравшись из одной передряги сразу же угодишь в другую. И может, похуже первой. И она как раз из таких людей. Что же, в бурях тоже есть покой. По крайней мере, бури для неё давно стали привычны. Да и сама она катаклизмы устраивать умеет.

Именно её-то вовсе не ищут. Виновников стрельбы на дороге ищут, конечно, да не там. А в лес можно войти. Сложнее выйти обратно. А Эрии надо только дать отлежаться.

А у башнёра можно отсидеться, правда, сначала надо всё-таки до конца выяснить, насколько он надёжен. Время ведь здорово меняет в людей. И только изредка в лучшую сторону.

Но башнёр не изменился М. С. поняла очень быстро. Он вскоре привёл врача. И Эрия стала поправляться. Вот только как двигаться дальше? Ибо машину взять неоткуда. Правда, почти до «границы» изредка ходят пассажирские поезда, на них возвращается из столицы более или менее трезвое новое офицерство. Компания для молодой женщины в любом случае не самая приятная. К тому же на поезд фактически не сесть. Билетами на этой станции не торгуют.

А начальник станции — тот ещё тип. За деньги что хочешь сделает. Насколько он поверил в историю о муже-офицере, лежащим в одном из приграничных госпиталей, так и осталось никому неизвестным. Но историю подкрепили некоторым количеством золотых монет. А в них верят все. К тому же пришла женщина с типом, про которого давно слухи ходят, что он скрытый Чёрный. А Чёрных не скрытых- полный лес. Начальник станции не молод, семья у него большая. А Черный не из лесу ещё и здоровьем жены и деток поинтересовался. Вроде как: помоги нам — и тебе это зачтется, не поможешь — из под земли достанем. Деньги плюс страх — работает всегда.

На поезде тоже кое-кому пришлось дать, но в результате получили даже отдельное купе. Почти с комфортом добрались до приграничного городка.

В нем, с точки зрения М. С., полнейший бардак. В прифронтовом городе ни малейшего контроля за прибывающими- убывающими. Спрятаться не представляло ни малейших проблем. Войск в городе не особенно много, и достаточно быстро удалось найти довольно неплохую квартиру. Старые деньги легально не ходили, но подпольно они весьма и весьма котировались. Но задерживаться в городе М. С. в любом случае не собиралась, и велев девочкам запереть дверь и никому не открывать, отправилась на разведку.

Вернулась поздно вечером. Весьма довольная. Пробраться через КПП невозможно. Хотя берег охраняется кое-как. Будь М. С. одна она бы уже была на той стороне. Но возле города базируется батальон амфибий (зачем он понадобился на этой не бог весть какой речке) и пьяная или не очень солдатня на машинах частенько наведывается в город. И значит, скоро одной из машин суждено переменить хозяина. С утра этим и займёмся. Благо в городке преизрядное количество питейных заведений. А в соседнем городе один из немногих заводов, которые при этой власти работают на полную мощность — ликероводочный. Так что в городе нет ни малейших проблем со спиртным. Оно по нынешним временам даже дёшево. Да и качество приличное. Зато прочих проблем масса. Большой завод стоит, мужики от тоски неуклонно спиваются. Да торгуют всем, что можно стащить. А деньги — на выпивку. На базаре властвуют перекупщики. Мусора везде груды, а у административных зданий стоят дорогущие машины. Кое-где уже заметны строящиеся особняки этих же деятелей. А здания вроде школы, почты и больницы явно уже давно не ремонтировались. Ну, демократия блин, во всей красе. Однажды она уже видала нечто подобное. И здесь было то же самое. Уроды везде одинаковые.

— Сидите здесь, и ждите меня — сказала М. С. Марине и Эрии.

— Куда ты пойдёшь? — испуганно спросила Марина

М. С. хитро прищурилась.

— В кабак.

Вид у неё соответствующий. Сейчас её вряд ли бы узнает даже Бестия, а уж она-то по части грима ас. Рыжие волосы, бесцветные из-за контактных линз глаза, почти рабочий костюм женщины работающей где-нибудь на стройке. По должности — что-то вроде прораба. Лицо — как у алкоголички, но ещё относительно симпатичное. В общем, если мужик не сильно пьян, с такой он посидеть не откажется, тем более, если она ещё и наливать будет. А народ в этих краях частенько такой живет, что за водку, как говориться, мать родную продадут. А новые хозяева жизни из местных отстраивали особняки и дачи. Так что подобный субъект вполне мог у кого-нибудь из них быть прорабом. К тому же, в этом городе кроме как на стройке работать было и негде. Не в самооборону же идти, да и мест там мало. А в лес податься не у каждого духа хватит. А единственный крупный завод после прихода новой власти закрылся.

— А вы двое. Вон там скамейку видите? Крутитесь где-нибудь вокруг неё и не теряйте меня из виду. Внутрь я не пойду. Те, кто мне нужны — на улице.

Ещё довольно рано, и никто из клиентов заведения не находится под столом. М. С. не слишком твёрдым шагом направляется к столику, где сидит нужная ей кампания.

Как показалось Марине, взаимопонимание было достигнуто довольно быстро. Для М. С. притащили ещё один стул, служитель принёс ещё пару бутылок и закуски. И вскоре кампания уже ржала над какими-то шуточками М. С…

А потом она ржет вместе с ними над шуточкой одного из собутыльников. Потом служитель притащил ещё одну бутылку. Потом ещё. И кто-то из этой кампании уткнулся лицом в тарелку. Вскоре ещё один встал, и шатаясь почти с амплитудой градусов в сорок пять, направился к выходу. Дойти — дошёл, но почти сразу и свалился. Вслед за ним поднялась и М. С… Её шатало так, что она сразу же повалилась на одного из сидевших за столом. Её оттолкнули, она с трудом, но смогла принять вертикальное положение. И почти сразу повалилась на второго. Тот был вовсе не против, чтобы она висела у него на шее, только желательно, в какой-нибудь другой позе. Но против этого возражала уже сама М. С., и раскатисто хохотнув, шатаясь тоже отправилась к выходу. Очевидно, все ждали, что повалится. Однако, дошла до покосившегося забора и оперлась на него.

Сидевшие неподалеку на скамейке две какие-то девчонки едва взглянули на пьянющую бабу- только их и видели. Это-то видать пострашнее уличных сорванцов будет.

От матери страшно несёт перегаром, но Марина замечает абсолютно осмысленный взгляд.

Сквозь зубы она прошипела.

— К машине. Ключи у меня.

Марина и Эрия заторопились к амфибии.

М. С. же буквально поползла вдоль забора. Она совершенно не пьяна. Но любой другой человек от такого количества дешёвой водки уже давно бы отправился пересчитывать окрестные столбы. Амфибия стоит на другой стороне улицы. Марина и Эрия уже за ней прячутся. М. С. шатаясь с показным трудом добралась до неё и опёрлась о борт.

От кабака кто-то крикнул:

— Эй, пьянь, отойди от машины.

М. С. отпрянула. Попыталась помахать рукой. Потом её снова качнуло. И вдруг, схватившись рукой за борт, она резко перемахивает на место водителя.

— В машину. Быстро! — крикнула она.

Мотор завёлся сразу. У распивочной ещё ничего не поняли. Марина залезла в машину первой, Эрию пришлось втаскивать. Машина рванулась с места.

— Банзай! — орёт М. С.- всё-таки при всём нашем бардаке на качество местного самогона грех жаловаться.

Что творится в этот момент у кабака, совершенно наплевать.

Столб пыли, только амфибию и видели. Водитель, у которого М. С. стащила ключи, за то время, пока она добиралась до машины, успел уже свалиться под стол. А владелец заведения решил, что «солдатики» сами дали ключи, чтобы покататься. И вообще, не его дело, с какими бабами самоборонщики набираются. Его дело — лишь бы платили, а со своим начальством они пусть сами за разбитую машину разбираются. Небось, не маленькие.

— У них каски на сиденье валяются, наденьте себе и мне, — кричит М. С. Марине. Машина мчится по городку, поднимая столб пыли и распугивая бродячих собак. Каску она застегнула сама.

— Ложитесь и не вздумайте высовываться. На реке, возможно будут стрелять.

Они обе уже привыкли сразу же выполнять любое подобное требование. От этого иногда зависела их жизнь, они знают.

Машина проскочила почти весь городок, тревога поднялась только на окраине. Выезд из города преграждал шлагбаум, а амфибия своим почти корабельным носом, его попросту снесла. Часовой выстрелил вдогонку, из отделения выскочило несколько самоборонщиков. Что они там предпримут — да как-то времени нет разбираться.

Кажется, в погоню увязался мотоцикл и грузовик. А дорога-то не мощеная. И пыль столбом. Приятной погони!

Машина резко свернула к реке. У берега возились ребятишки. Кажется, М. С. никого из них не задавила. Она сбросила давление в шинах, и машина легко вошла в воду. За кормой поднялся бурун.

А мотоцикл не справился с управлением и влетел в речку. Грузовик чуть не опрокинулся, из него выскочили несколько человек. Далеко не все из них догадались прихватить с собой винтовки. Захлопали выстрелы. Ну-ну. Стрельба по движущейся мишени с пьяных глаз — экстремальный вид спорта.

М. С. куда больше интересовало, что творится на другом берегу. Ибо кустарник в одном месте растет так удачно, что она обязательно бы поставила там пулемёт. А то и два. А ну как там тоже нажравшиеся и врежут по пьяни. А судьба Чапаева вовсе не прельщает.

Не врезали.

Машина легко выходит на берег. Далее события развиваются, как в скверной оперетте. Не проехали и десятка метров, как кустов выскакивают двое солдат с офицером и у всех троих автоматы наизготовку. Пулемётик в кустах всё-таки есть. Отрадно.

Они направили оружие на М. С…

— Выходи из машины.

— Здорово, десятая дивизия, давненько не виделись.

Офицер как- то странно смотрит на неё. Какая-то алкоголичка, а читает нашивки на рукавах, а в них даже офицеры иногда путаются. И амфибию водит. А на границе неспокойно. Тут что-то не всё так просто, как кажется. Он спросил.

— Что, перебежчик.

— Угу. Скучно вот стало в демократическом раю, решила посмотреть, что тут у вас твориться. Офицер я. Чёрный.

У амфибии довольно высокие борта, и лежащих на заднем сиденье не видно. Но один из солдат услышал какой-тот шум.

— Эй, сколько вас там, вылазьте.

М. С. и бровью не повела, а солдаты несколько удивились.

— Ваши?

— Мои. В машине, в сумке оружие, у меня пистолет, у них у обоих тоже.

Солдат полез в машину. Пистолет М. С. сама отдает лейтенанту.

— Давайте меня к вашему командиру. Я птица важная. Ждать не люблю.

— Имя и звание.

М. С. вынула из глаз контактные линзы и сказала.

— Глазами нежными в глаза мне посмотри. Может и сам догадаешься.

Лейтенант присмотрелся. Побледнел. И крикнул одному из солдат.

— Заводи машину! Её в город! Быстро! К генералу! Поступаешь в её распоряжение!

— Но…

— Вы-пал-нять!!!

— Поехали, — с усмешкой сказала М. С., забираясь на место рядом с водительским.

Машина скрылась из виду. У лейтенанта вид- словно приведение увидел.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться.

Тот кивнул.

— Кто это была? Я что-то не разобрал.

— Сама…

— Хозяйка?

— Да…

Лицо солдата несколько вытянулось.

— Слухи о моей смерти оказались сильно преувеличенными, — так начала М. С. своё первое после «воскрешения» телеобращение. Говорить она в принципе могла о чём угодно. Важен был сам факт, что выступает именно она. Живая, здоровая и нахальная. Сенсация само её появление в эфире. Сенсация, да ещё и какая! Вещание каналов, подконтрольных Чёрным Саргоновцам не охватывало всей страны. И в приграничных районах демократы усиленно глушили сигналы.

Свобода слова по демократически — свобода обливать грязью недавнее прошлое, и естественно, лучшее время в эфире и первые полосы в газетах — людям с правильными убеждениями.

Но демократам не могло прийти в голову глушить зарубежные каналы. Как же, голоса свободного мира! За рубежом М. С. не очень-то любили, но есть сенсация — есть тираж. А тут сенсация, да ещё какая! Злодей номер один в прямом эфире. Так что полстраны увидело и услышало М. С. за счёт СМИ Мирренской империи. А другая половина всё-таки увидела и услышала её по каналам Чёрных Саргоновцев. Их пытались глушить, но действие, как известно, рождает противодействие. А специалисты по радиоэлектронной борьбе у саргоновцев неплохие. И аппаратуры хватает.

Впрочем, для тех, кто не слышал, выступление напечатали во всех подпольных газетах. А их немало.

Адекватнее всех отреагировали на выступление М. С. в новой безопасности, сразу же начав аресты легальных Чёрных. Начать оно конечно, легко. Закончить оказалось значительно сложнее. Почти все Чёрные куда-то делись. Взяли и делись, и контактного телефона не оставили.

Бестия, естественно, в очередной раз испарилась, и никто не сомневался — больше не объявится. По крайней мере в пределах досягаемости новой безопасности. Дома у неё вновь учинили обыск. Нашли только несколько демонстративно насыпанных кучек пепла. И один листок бумаги с текстом: " Мой герб пантера — тоже кошка, и любит гулять сама по себе. Мяу!», а снизу, дабы никто в авторстве не сомневался, перстень главы дома Ягров приложен.

Сколько шифровальщиков искало смысл в этой бессмыслице — истории осталось неизвестно.

Задержать приказали и Софи. И пусть император матерится сколько угодно. Хватит с нас издевательских шуточек на суде в исполнении этой полупьяной красотки.

Загородный дворец оказался пустым. К дверям одного из залов приколот листок. На нём — изображение кисти руки, большой палец просунут между средним и указательным. Внизу — подпись непонятным шрифтом. Определили — кириллица. Даже смогли прочесть, однако смысл фразы из двух слов остался непонятым. Надпись гласит «Накося выкуси».

Дней десять спустя в эфире вновь зазвучало: «Я Катти Сарк». А вскоре и направился к земле вспоротый очередями бомбардировщик. Бесшабашная ведьмочка вновь на помеле. И вряд ли кому удастся прервать её полёт.

Мирренскую армию ещё никто не называл слабой. Однако, сокрушить военную машину грэдов она оказалась не в силах. А вот деятельность Грэдского Института — ведущего подразделения министерства пропаганды оказалась куда эффективнее. Последние события тому подтверждения. Радио и телевиденье страшное оружие. Не слишком много видов вооружение с такой эффективностью разрушающих мозги потенциальных противников! Массивную пропагандистскую атаку куда сложнее отбить, чем атаку всех мирренских «Драконов». Тут одной силой не справишься. А грэдское министерство пропаганды отбивалось довольно вяло. И бездарно. За время войны народы подустали от выкрутасов своей пропаганды, но с интересом слушали чужую.

Слушать-то слушали, а вот мирренские солдаты на улицах грэдских городов чувствовали себя весьма неуютно. Приемы-то в честь спасителей организовывала в основном интеллигенция.

В южных городах где надо и не надо принялись вывешивать мирренские гербы, а также портреты Тима и Кроттета (последнего — в траурном крепе). Энтузиазма не вызвало. Уничтожение мирренской символики на юге стало чуть ли не новым видом спорта. По этому поводу состоялся даже официальный запрос по дипломатическим каналам.

Ответ последовал в виде спешно принятого Закона об оскорблении представителей дружественных держав, а так же их символов. Виновные должны были подвергаться тюремному заключению на срок до пяти лет, а так же крупному денежному штрафу.

Но с реализацией закона возникли серьёзные проблемы по причине слишком большого (чуть ли не сто миллионов человек) числа потенциальных обвиняемых.

Миррены и всё мирренское в последние несколько лет стали вызывать куда большее раздражение среди большей части населения, чем даже во время войны с ними.

И раньше на заборах не появлялись в изобилии надписи «Индроки — козлы!». И не кричали в спину, а то и в лицо любому, похожему или одетому как миррен «Индрок — домой». Вообще, раньше крайне редко употребляли слово «Индроки» — презрительное прозвище мирренов. А сейчас же это словечко в адрес мирренов стало одним из самых употребительных. Особенно на заборах.

Никто не может объяснить, откуда взялось это слово, но все знают — оно очень оскорбительное.

К своему закону демократы даже пункт приписали о запрете на слово «Индрок», и большом штрафе за использование в общественных местах. Результат возымело — прямо обратный.

Туповатый генерал МВД даже фразой про индроков прославился: Что бы я арестовывал за индроков? Да они что все сами индроки? А штрафы пусть только индроки собрать попробуют — мы их тоже оштрафуем — как индроков.

Так никто и не узнал, куда потом генерал пропал: то ли случай несчастный с ним произошёл, то ли на север сбежал.

Глава 4

Большей проблемой были не бои, а снабжение наступающих частей. И переговоры. Бесконечные переговоры со всякими политическими центрами, народными правительствами, революционными комитетами, комитетами бывших членов парламента и прочими организациями (по составу зачастую не отличавшимися от банд). Передать тот город, пропустить войска там-то, позволить ввести гарнизон туда-то. Эти два месяца потом назовут «Ползучей войной».

Глухое брожение в тылах. Озлобленный и разочаровавшийся во всех и вся, народ, откровенно саботирует любые мероприятия любой власти.

Части тают в боях, остаются в гарнизонах, охраняют коммуникации. На фронте все меньше и меньше солдат. Мобилизованные (неважно, какой из сторон) массово дезертируют. Ладно, хоть некоторые становятся черно-зелеными, и не препятствуют передвижениям войск.

Война, хоть и «ползучая» все равно движется по стране. И всё ближе и ближе к самому большому кружочку на любой карте Империи.

— Что в городе?

— Ситуация сложная. Так называемое правительство смещено. Министры и межрегиональная фракция арестованы. Власть у «Временного комитета спасения родины». В его составе — левые демократы и кое-кто из легальных наших. Император их поддерживает, более того его части принимали участие в аресте министров. Выражают благодарность нам в восстановлении законности и порядка, и приглашают войти в коалиционное правительство.

Матерись не матерись, а победу украли считай из под носа. Слишком уж Чёрные, да и она сама увлеклись военной составляющей вопроса. Дней через пять две дуги клещей должны были сомкнуться южнее столицы. Казалось, всё решается там, на острее удара, где вот-вот должны были встретиться танковые клинья.

Чёрные правильно оценили силы врагов. Но недооценили деятелей из разряда и вашим, и нашим. А у таких деятелей всегда острое чутье на ситуацию в тех случаях, когда жаренным пахнет. И до совершенства доведено умение загребать жар чужими руками.

Тоже мне, спасители родины выискались.

А теперь злись не злись, их не проигнорируешь.

У М. С. и Чёрных весьма ловко выбит один из главных лозунгов — «К ответу правительство национальной измены». Говорили так? Говорили. А где это правительство? А оно арестовано.

И многие части уже перешли на сторону «Временного комитета».

А вы с кем, собственно говоря, воюете?

Народ признателен вам за помощь в свержении правительства национальной измены. Но война кончилась. Вы получите заслуженные награды. А теперь должны начать работать профессионалы. Время танковых атак заканчивается.

Сделали свое дело, и давайте, убирайтесь.

Только дело ещё далеко не доделано!

Воинские части Чёрных Временный комитет отказался допустить в столицу. «У нас вполне хватает сил для обеспечения законности и порядка. Большое скопление солдатских масс может вызвать нежелательные эксцессы».

На нежелательность присутствия Чёрных в столице намекнул и император.

Да ещё и соправители «покаялись» и снова принялись клясться в верности имперским идеалам.

В честь победы должен был состояться парад. И под предлогом участия в нем, М. С. удалось добиться согласия на ввод в столицу одной из своих дивизий. Правда без тяжелого вооружения и боевых патронов.

Ввод тяжелого вооружения вполне можно проконтролировать. А вот патроны… Мало ли что за ящики в грузовиках.

Саргон почему-то отказался давать для участия в параде свою бронетехнику. (Хотя танки с его гербами торчат на половине перекрестков). М. С. недолго думая предложила свои услуги… Как говорится, это то предложение, от которого не отказываются.

В столицу на парад ввели батальон тяжелых танков. Правда машин в нем оказалось раз в десять больше, чем полагалось по штату. А после парада обратно танки выводить не пожелали.

Снова в столице. Только теперь непонятно, в качестве кого. Хотя, если здраво разобраться, сейчас почти каждый в городе не поймешь какое место занимает. Претендует на многое. А на сколько обоснованно?

В городе фактически двоевластие, в стране пожалуй даже троевластие, с безвластием в отдельных местностях.

«В общем, среднеарифметическое между летом семнадцатого и августом девяносто первого — наш девятый месяц девятьсот шестьдесят шестого» — с мрачной иронией характеризует ситуацию М. С…

Пока решено придерживаться линии сотрудничества с «Временным комитетом». Сотрудничества, крепко приправленного взаимным недоверием.

Газетный ларек ещё закрыт. Кэрдин со скучающим видом прошествовала было мимо. Но взгляд зацепился за что-то, похожее на огромную кучу грязной шерсти.

Прыжком, вызвавшим бы искреннюю зависть у любой пантеры, Бестия перемахнула забор. Пес был мертв. Убит двуногими скотами, по ошибке именуемыми людьми. Убит не здесь, тут его только выкинули. Судя по всему, сперва подстрелили, а потом долго и старательно забивали стальными прутьями. Ощерены в последней и бессильной ярости могучие клыки. До последнего тянувшиеся к глотке врага. Выбит один глаз.

Рухнула на колени Кэрдин. Приподняла тяжелую голову. Мертв. Метвее-мертвого. Значит вот так мелкие людишки решили отомстить ей. Они и вправду не посмеют стрельнуть в неё даже из-за угла. Но мелкие мерзкие твари всегда разглядят щелочку на сверкающей броне исполина.

Встала в полный рост. Развернулась к забору.

Трое новых полицейских с одинаково недочеловеческими физиономиями, вечно околачивающиеся тут, чуть не бросились наутек. Очень уж было похоже, что дракон-оборотень из страшной сказочки обернулся человеком и отправился прогуляться. А менты эти из разряда тех, что за последние полтора года раз по шесть знаки различия меняли. И каждый раз искренне надеясь, что эти-то платить будут больше.

Формально у Кэрдин сейчас нет никаких должностей. Но несмотря ни на что, вопреки всему, она остается той, кем была — Бестией!

— Эй вы! — звенит в утренней тиши мало похожий на человеческий голос, — Сюда!

Мало кто может перечить дракону. И эти трое не из их числа.

— Ты! Пошел за лопатами! Ты и ты! Поднимите его. Накройте вот этим. И в грязь упал с плеч черный кожаный плащ. Блистающая красавица Кэрдин.

— Оружие на изготовку!

Подняты пистолеты в воздух. Секундная тишина.

И вновь звенит нечеловеческий голос.

— Пли!

Снова. И снова.

Склонилась к могиле.

— Прощай друг!

И вспомнила, что так и не дала собаке имени.

Символика новая — тоже довольно интересна. В первую очередь отсутствием общепринятых государственных символов как таковых. Герба, флага и гимна, такого чтобы устроил всех, естественно нет и в проекте не придвинется. Старый имперский флаг вешать — левых демократов от него тошнит, триколор — Чёрные нос воротят. Относительно флагов приняли решение так сказать. Вопрос о государственном отложили на потом. А имперский без некоторых деталей и красно-чёрный со звездой объявлены приравненными к государственным. Именно приравненным, а не государственным. Кто себя каким считает, такой флаг и вешает. И зачастую тоже где надо и не надо.

Сумбур во флагах — только иллюстрация ко всеобщему сумбуру в мозгах. Путаницы после свержения самых демократичных меньше если и стало, то не намного.

Да и слепому видать — альянс Чёрных с левыми демократами и умеренными правыми — союз по принципу — кто враг моего врага. В долговечность коалиции не верит никто из создавших её. Вопрос в том, долго ли этот союз простоит.

На Марину попросту нет времени, и она снова живет у Софи, благо та не пожелала занимать никаких должностей, хотя ей и предлагали пост министра культуры. «У меня и так слишком много разных лиц, и добавлять к ним ещё и чиновничью харю я вовсе не желаю!»

Правда, теперь Софи живет в городе. Но вовсе не в своих апартаментах в Старой крепости.

Марина снова ходит в ту же балетную школу, что и раньше. Напару с Эрией. А те кто недавно травили их, теперь стали перед подругами заискивать. Как дети, так и взрослые.

Что там произошло в школе, М. С. точно не знала, но цинизм, сарказм и призрение к сверстникам в словах Марины поразил даже М. С… Да все это ещё подано под такой милой масочкой!

В дерьме валять маленьких поганцев всё-таки не стала. Но и забывать никому ничего не забыла.

Еггт доченька, можно не сомневаться, да ещё какой Еггт!

Демонстративно одевается как старшая школьница. Формы такого размера, конечно, не шьют, но ведь и счета Софи теперь не блокированы.

А Марина ещё и всем демонстрирует, кто она. Медаль «25.IV.965 " получила (не иначе без Кэрдин тут не обошлось) надевает с красным бантом, и в школу так ходит. В пику всем.

Я мол, одна такая, неповторимая.

Да и если разобраться, за свои выходки на суде девчонка не медали, а ордена заслуживает. И немаленького.

Без матери Марина часто скучает, но когда проводишь проводить с ней время подолгу, достаточно быстро начинаешь уставать от её шумности, громогласности, и каком-то невероятном умении оказываться повсюду. Марина любит тишину, но М. С. и тишина — несовместимые понятия. Причём, без разницы, в хорошем или плохом она настроении.

Но стоит ей уехать, или Марине вернуться обратно в школу, как по всепроникающему шуму начинаешь скучать. В шуме кипит настоящая яростная жизнь, жизнь, где хватакт всякого, но одного точно нет — фальши. М. С. смеётся искренне, и столь же искренне ненавидит. Всё, что ни делается, делается от души. Хотя Марина и сомневается в том, что М. С. не задумывается о последствиях своих слов, и, тем болеее, дел.

Марина иногда жалеет, что мама так мало проводит времени с ней.

То, что у неё нет отца, не удивляло никого, что взрослых, что детей. Военное поколение. У многих отцы и старшие братья с войны не вернулись. А вот то, что братьев-сестёр у неё нет, казалось странным. Многие не верили, когда Марина говорила, что её мама — танкист.

Как-то раз даже заявили, что мам — танкистов не бывает. Результат — подбитый Мариной глаз. Даже ни сразу поверили, что синяк поставлен Мариной. «Отвр» по поведению ставили с видимой неохотой. Но никуда не денешься — уж очень качественный синяк получился.

Марина думала, что мама будет ругаться, но та только расхохоталась и одобрительно треснула Марину по спине. Марина с трудом удержалась, что бы не поморщиться. Силу мама контролировать не умеет совершенно.

— Так его! Пусть теперь знает, что за любую болтовню следует отвечать.

Марина убирает ранец в пристегнутую к мотоциклу кожаную сумку. Привычно отмечает, что многие косятся, только вот не поймёшь, на маму, или на неё. Видимо, здесь ещё не привыкли к колоритному облику Марининой мамы. Как-никак, далеко не у каждой будущей балерины мать разъезжает на армейском мотоцикле, в танкистской кожаной куртке и с толстенной сигарой в зубах, да ещё массивную деревянную кобуру на виду носит.

Поехали!

У Марины уже не раз спрашивали, не страшно ли ей так ездить. Она только плечами пожимает. Сколько себя помнит — всегда с матерью на мотоцикле без шлема ездила. Чего бояться-то? Марина усмехнулась. Её первый приезд в школу запомнился многим. Оглушительный рёв мотоцикла, мама лихо тормозит у главного входа, Марина легко спрыгивает с мотоцикла. Такого количества удивлённых лиц одновременно Марине видеть ещё не приходилось. Мама была чем-то очень довольна.

Свободная минутка выдалась, заехала за ней в школу. Только закончился последний урок, и на дворе шум, гам и беготня. Старшие классы ещё учатся. А семи — тринадцатилетние носятся по двору. Голубые и светло-серые платья. И сквозь гурьбу веселящихся детей как нож сквозь масло идёт она. Марина-Елизавета. Их высочество по духу в гораздо большей степени, чем по крови. Не по годам строгое, и кажется вовсе не умеющее улыбаться лицо. Ни смешинки во взгляде. Холодок берёт от взгляда зелёных глаз. Морозной гордости — на десятерых взрослых хватит, и ещё останется. Чёрный костюм-тройка, черные лакированные туфельки. И тоже, как у взрослых, на высоких каблучках.

И даже сквозь шум слышен их стук по асфальту.

Вызов во всем. И вызовом всем и вся сверкает медаль. Только росточек и говорит о возрасте. Ох и не любят таких, кто слишком уж выделяется! Но ей-то это прекрасно известно. Но все и вся должны знать — она одна такая.

Все знают, кто мать Марины. Но все запомнят кто она. Не благодаря матери. А благодаря ей самой.

Умение держать себя, чувство стиля — безусловно от Софи и Кэрдин. А вот норов и мозги — материнские. А вот характерец — собственный. Излишне причудливый.

М. С. стоит у джипа. Чуть впереди — машина с охраной. Ещё одна сзади. И охрану почти в принудительном порядке навязала Кэрдин. «Я генерал-лейтенант безопасности, в пересчёте на армейские чины, генерал армии. А ты только генерал-полковник. И как старший по званию, приказываю ездить по городу с охраной». Очередной предложение, от которого невозможно отказаться.

Словно волна пробегает по двору.

Как от упавшего камня…

Хотя нет, не от камня. Словно по глубине, среди вертких рыбок скользит вроде бы похожая на них, но абсолютно иная она. Чёрная торпеда. Созданная для водной стихии. Но противоречащая зеленоватой глубине и всем мыслям и стремлениям рыбок. И им не понять, куда несётся она. И где завершится бег. Ибо иная она. И иные силы вдохнули подобие жизни в кусок металла. А может, и не подобие. А жизнь. Иную. Короткую, но яростную.

Дети смотрят на них. На мать и дочь. Дети ещё не научились прятать чувств. Только не детские чувства уже во взглядах. У большинства — удивление. Но ненависть у одних. И восторг у других. И на все есть причины. Зачастую не осознанные ими. Но у кого-то отец или мать убиты демократами. А у кого-то — Чёрными.

Не их вина, что они слишком рано столкнулись с жестоким миром взрослых. Но многим уже охота поиграть в жестокие игры своих родителей. Да иные уже и пытались поиграть не в свои игры.

Ближе к зиме, М. С. под благовидным предлогом попытались удалить из столицы. Как замминистра обороны (министр — прославленный маршал на восьмом десятке лет, назначенный из соображений — лишь бы не мешал нам власть делить) М. С. хотели назначить командующей войсками Северного военного округа. Отправить в почетную отставку то есть. Но столь глубокомысленные планы в этом сумасшедшем городе невозможно долго сохранять в секрете.

Смещать командующих округами и назначать новых мог как верховный совет обороны, так и министр обороны по представлению зама. М. С. успела раньше, и новым командующим на севере назначен человек М. С…

Судьба империи решается в столице. Не бог весть какая истина, но столицу надолго нельзя оставлять никому. И без разницы, что тебе небезразлично — страна или возможность туго набить карман.

Вот тут-то и рвануло. Стоило только Чёрным покуситься на свежезародившуюся частную собственность и поднять вопрос о национализации недр и крупных предприятий. Коалиция затрещала по всем швам. Никто не хотел терять доходов и сверхдоходов. Но и Чёрные не хотят отступать.

Умеренные пытаются амнистировать прежнее правительство. Чёрные требуют суда. С фактически предрешенным приговором.

М. С. за своей подписью издала-таки указ о национализации нескольких крупных предприятий, воспользовавшись дырами в «Законе о формах собственности». С формальной точки зрения подобных прав у неё нет. Ну, да в наше время с разделением властей большие проблемы. И права есть зачастую у тех, у кого просто больше вооруженных сторонников. Или кто громче орет на митингах.

Результаты указа сказались уже на следующий день: машину обстреляли. Стрелков задержали: вроде бы обыкновенная гопота… Ну-ну, так и поверили.

Толпы собираются у телецентра и резиденций правительства. Опять под триколором. Опять орут о свободе. И жрут водку, щедро раздаваемую организаторами митингов.

Другие митинги, под иными лозунгами, гораздо более многочисленны. Но СМИ вопят только о первых.

— Сидим значит, — тягуче проскрипела М. С…

В ответ- молчание немногим отличающиеся от гробового. Они сидят мрачно и молча, словно раздавленные, засыпанные здесь как в подорванном бункере. Просто сидят, погружённые в тупую тоску и безысходность. Последние солдаты империи…. Бывшие… Совсем недавно они ещё что-то могли, чем-то командовали, за что-то отвечали. Сейчас же их считают никем и ничем. И у них уже не осталось ничего. Уже нет тех могущественных структур, олицетворение которых были иные из них. Нет их армий, нет их кораблей. Полями руин скоро станут заводы. Ничего не осталось.

Была только глухая тоска и страшная боль за происходящее в стране.

Огромный дом на окраине города. Административное здание одного из построенных, но так и не введённых в строй заводов. Один из обломков одной из уже почти рухнувших структур империи. На полуофициальном жаргоне- «лежбище N3». Зачем оно создавалось- никто толком не знал. Хотя некоторые из сидевших в нём когда-то возили сюда ящики с автоматами и консервами. Никто не думал, что они когда-то понадобятся. А вот пригодились.

Сейчас они доживали последние, как казалось, часы того великого, прекрасного и ужасного мира, который вот-вот должен был уйти навеки.

А на его место должно было выползти что-то склизкое, выползти и начать обгладывать ещё тёплое мясо с тела ещё, может быть, живого исполина.

Они и были последними живыми клетками того исполина. Исполина, словно ужаленного чудовищной змеёй, яд которой каким-то немыслимым образом парализовал волю. Только на них почему-то не подействовал яд. Другие- либо ушли навеки, либо плюнули на всё, либо сломались, либо переметнулись, либо окончательно запутались в происходящем и разуверились во всех и вся.

— Дайте мне пять человек, — вдруг глухо сказал один из сидящих за длинным столом. Вернее, сейчас он уже стоит. Стоит, тяжело опираясь руками на стол. Молодой подполковник. Грубые черты лица, колючий взгляд, пудовые мускулы, звериная и почти слепая ненависть к Гражданскому союзу, — Дайте. У меня штабной автомобиль. Там броня. Рванём к их централи. Я её как свои пять пальцев знаю. Эти гниды из их охраны вполне могут бухать всю ночь. Всех их, бля, покрошим в мелкий винегрет. А с нами — будь, что будет. Я сдохнуть, сдохнуть готов, но увидеть, как из этой твари, президента, бля, кишки наружу повалятся. Только дайте мне пять человек.

Никто из сидящих ни на миг не усомнился в словах подполковника. Все знают, на что он способен. Профессионал он, каких поискать. Сказал пять человек нужно — значит нужно действительно пять, а не три и не семь. И он сделает так, как сказал. Звериная ненависть кипела в нём. Но она никогда не застилала его холодного как полярный лёд рассудка. Что говорить, половина из сидевших за столом с удовольствием бы пошла вместе с ним. Другая половина не пошла бы только потому, что их профессионализм и их умения лежали в других сферах.

Но сейчас всё разрушалось, и в непосредственном подчинении у полковника находился один человек. У остальных было не лучше. Если не хуже. Кому отдавать приказы? Кому подчиняться? Амбиции многих из них не просто высоки, а очень высоки.

В том мире, который, казалось, вот-вот должен уйти для этого хватало причин. В том, что надвигалось, они в лучшем случае не нужны. Они молчат. Они ждут того, что скажет та, которая собрала здесь большую часть их. Хотя и она сама, наверное, толком не знала зачем.

Но они пришли по зову, пришли все. Те, кого совсем недавно называли Чёрными Саргоновцами.

Вставать она не стала. И даже руку от лица не убрала. Она не столько сидит, сколько безвольно полулежит в кресле, прикрыв рукой глаза, и беспрерывно крутя в другой карандаш.

— Пять человек, говоришь… Ну дам я их тебе, допустим, и ты может, проскочишь до их централи. И покрошишь какую-то долю этих сволочей в мелкий винегрет. Обратно, ты конечно, вряд ли уйдёшь.

Подполковник хотел что-то сказать, она не дала, и без перерыва продолжила.

— Ну, а дальше что, ты подумал? Знаю, что нет. А будет вот что: Завтра все их газеты выйдут с вот т-а-а-а-кими заголовками вроде «Раздавите гадину II», «Чёрные показали своё истинное лицо», «Твари должны умереть», «Свободный народ покарает убийц мучеников свободы», дальше сам можешь попридумывать. Их СМИ поднимут такой вой, что у тех немногих, у кого ещё остались мозги, они замутятся окончательно. И от нас отвернутся уже все. И стадо будет требовать суда над нами. А нам, блин, останется только либо пальнуть себе в висок, либо лапки кверху и поплестись в их полицию сдаваться. Ибо нас сумели сделать почти никем, и после такой выходки скатимся до уровня обычной банды. И исчезнем вместе с этой страной. Буль-буль. И кругов на воде не останется. Нет, людей я тебе не дам. И больше сегодня актов индивидуального террора можете не предлагать. Кости лежат не так. У нас один, и последний бросок. И мы его должны использовать по полной. Так чтобы они, а не мы легли костьми, так чтобы это от них, а не от нас не осталось могил.

Подполковник, чеканя слова, произнёс.

— Для страны уже вырыта могила. В неё уложено уже почти всё. Мы — последнее, что ещё не там. Промедлим — завтра уложат и нас. И засыпят.

— Мы не в театре, Димочка. Сядь!

Он скорее не сел, а рухнул в кресло. Медленно встает сосед подполковника. Тоже подполковник, но женщина.

— Сидим мы тут, толи христиане первых веков, толи стая волков, обложенных флажками. Как ни глянь, а погано. Сидим, чуть ли не мировые проблемы решаем. А припомни какой-нибудь Гретт про наше лежбище. И привет! Прикатит сюда батальон. И что мы тогда запоём? Ну, человек сто с собой, может и прихватим. А толку? И от всех нас, и от всех наших рассуждений.

Так что, если никто не подкатит, и ничего путного не придумаем, сяду-ка я, Димочка, в твой автомобиль. Да прошвырнусь до этого славного домика, и если повезёт, то взгляну перед смертью, действительно ли красная кровь у этих демократических выродков, или как у выходцев с того света, зелёная.

— Я ухожу!

— Я не отпускаю.

— Иди-ка ты знаешь куда, Марина. В последние дни мира не действует дисциплина. Дай мне умереть, как подсказывает честь. А сама сиди и жди неизвестно чего. Я ухожу.

— Уходи, — не убирая руки от лица сказала М. С., - Надеюсь, мы ещё увидимся.

— Высади меня здесь.

Дмитрий резко остановил машину.

— Бежишь?

— Нет. У меня другая работа.

— Зачем ты пошла?

— Она кое-что велела мне сделать. Пусть думают, что я с тобой.

— Зачем?

— Так надо.

Решил всё-таки не лезть в административные здания. До утра там все равно не будет крупных чинов, а стрелять сонных охранников- сомнительное достижение. На тридцатом километре от шоссе убегает в лес ничем не приметная дорога. Кто поедет- наткнется на шлагбаум и приветливую надпись висящую на нем: «Запретная зона. Охрана стреляет без предупреждений». Центр связи с округами. Там и сейчас находится значительная часть генералитета. На бумаге — нейтрального. На деле же… Тупейшее, граничащее с преступлением желание «Не допустить вмешательства армии в политику», «Сберечь вооруженные силы для борьбы с внешним врагом». Красивые фразы, а на деле — поведение холопа перед барином «Чего изволите?»

Не трусость — а полная безынициативность и боязнь ответственность брать на себя ответственность за что бы-то ни было: от пальбы по самолету воздушного хулигана, до полной отрешенности от событий в момент величайших потрясений, в момент гибели страны. Пусть там, наверху разберутся, а моя хата с краю. Простая, удобная и мерзкая позиция.

«Моя хата с краю» — таких Дмитрий ненавидит особенно сильно. Охраны не опасается — сможет повести так, что обалдевшие от кучи противоречащих друг другу распоряжений головорезы, примут его за важного чина неизвестно кого представляющего, и пропустят внутрь.

Застрелить несколько чинов, проникнуть в машинный зал, и выйти на связь с округами. Он не питал иллюзий что сможет поднять кого-то. Но пусть хоть узнают, какое же грандиозное предательство происходит в столице. Офицеры связи на постах не имеют оружия. Он будет говорить. Говорить, пока не будет убит.

Конец неизбежен!

Но в округах всё-таки узнают правду!

Остается идти через город. Город где нет никакой власти, и где властвует толпа. Пока распавшаяся на молекулы, занятые грабежом. Можно прикинутся одной из этих молекул. Мелкие хищники уступают дорогу крупному. А он вооружен, и по определению одна из очень крупных молекул.

Что-то горит, но криков не слышно, и никого не видно. На перекрестке армейский грузовик. Задний борт открыт, внутри пусто. Дверцы распахнуты, лобовое стекло в отметинах от пуль. На сиденьях — кровь. Двигатель ещё теплый. Капот буквально изрешечен. Зачем-то размотан трос лебёдки.

Что дальше?

Светает.

Мимо пройти не удалось. Толпа безмозгла, но наблюдательно. Окликнули:

— Эй человече, ты кто такой.

Иные взяли оружие наизготовку.

Дмитрий резко распахнул плащ.

— Я Чёрный!

Ждал выстрелов. Ждал конца.

Не происходит ничего. В толпе переговариваются, приглядываются. Но автоматы где висели, там и висят. Один выходит вперед.

— Ты и в самом деле Чёрный?

Типа этого слушают явно только потому, что при грабеже склада, он пулемет прихватил. Сам здоровый, а с пулеметом, да лентой на шее ещё больше кажется. Ещё одна лента вокруг каски намотана. Вояка бывалый, но для людей его возраст это значит примерно столько же, как «рыжий» или «чернявый».

— С нами пойдешь?

— Нет. Пристрелить и здесь можете.

— Ты дослушай хоть. Солдаты мы. Не банда такая-то дивизия. Устали от бардака. Офицеры сбежали. Нарполы орут- передавайте им склады. А сами магазины грабят, да народ обижают. Мы смотрели. Потом надоело. Вышли. Побили их. Такое зло от их скотства взяло — ни одного не оставили. Не знаем, что делать. Вроде они властью были. Но как-то по скотски себя вели. Вроде мы власть, и всё нам дозволено. Говоришь, Чёрный. Мы ни с кем быть не хотели. А теперь сами для столицы вроде Чёрных стали. Ладно, хоть пустого трепа от вас мало было. Говори, что делать. Шлепнуть всегда успеем, а сейчас говори. Что делать? На столицу идти? По домам расходится? Как Чёрный говори.

— Чёрный вам скажет: Страну спасать надо.

Повернулся, сунул руки в карманы плаща, и пошел прочь. Знал — в спину не выстрелят.

Догнали.

— Да куда же ты? Наши казармы в той стороне.

Следующим утром грузовики покатились к столице.

— Ну, комиссар, двинули!

— Двинули, командир!

Она оказалась в центре того, чего по её мнению, быть не могло. Тот, от всей души презираемый и ненавидимый ей народ, народ готовый за выпивку продать и предать всё, что можно, народ, состоящий в лучшем случае из двуногих скотов…

А скот уже и не был скотом. А был снова состоящим из людей народом. И она теперь мысленно бешено смеялась над собственными взглядами. Да, она ошиблась, и как ошиблась. Но другая сторона ошиблась гораздо больше.

Значит, стадо, толпа или быдло вышло на кровавый погром и грабёж. Стадо! Как бы не так. Погром? Размечтались. Это не погром. Это… Ага, уже бунт. Пожалуй что и бунт. Далеко не бессмысленный, но беспощадный. Да это уже и не бунт. Это восстание.

Пока ещё никто не стрелял, но крови уже в избытке.

Трубы палки, прутья решёток яростно колотили в щиты. С той стороны не менее яростно работали дубинки. Собственно, стены уже нет, она распалась на несколько очагов ожесточённых схваток. Стоны, крики, команды и отборный мат. Всё сразу висит в воздухе над улицей.

Тут группа дружинников и демонстрантов прижала к стене дома, и лупит человек двадцать полицейских, там солдаты окружили и избивают дружинников с демонстрантами. Несколько человек, как в форме, так и в штатском уже или лежали на асфальте, или пытались отползти туда, где были свои. Иногда их подхватывали и доносили либо до стены грузовиков, либо до баррикады, иногда начинали бить.

Между группами дерущихся мечутся одиночки. Одни стараются поскорее выбраться из этого кошмара. Другие ищут чужих одиночек, ищут, чтобы обрушить на них стальной прут, палку или резиновую дубинку. И чтобы тот повалился на асфальт. И ногами, чтобы не встал.

И Сашка одна из таких одиночек. И было в ней что-то такое… Пьяные от схватки рабочие почему-то чуяли, что этот офицер в парадной форме и шлеме с плюмажем заодно с ними, а не с теми, что в куртках кожаных и круглых шлемах.

А ей надо найти Геренгера. А где его здесь найдёшь?

У стены грузовиков уже заканчивала построение вторая стена. Тускло блестят белые шлемы из за щитов. Скоро двинется и она.

Полковник решила идти к баррикаде. Может, Геренгер окажется где-то там, а может, он и где-то здесь, орудует отобранной резиновой дубинкой, или уже лежит с размозженным черепом.

Она его знала только по тому, что читала в досье М. С., а судя по тому, что там написано, от такого человека можно ждать чего угодно.

— Мама! — с истошным, почти звериным криком мимо полковника бежит девчонка-подросток. Ну, её-то что вынесло в это кровавый бардак?

За ней — детина под два метра, один погон сорван, лоб разбит. Осатанел на всех и вся. Лишь бы дубинкой по хребту. Эту тварь, и неважно какую.

Полковник поняла, что полицейский девушку догонит. И изобьет её так, что она в лучшем случае ещё долго не встанет. Ибо дерущиеся с обеих сторон уже перешли некий предел. За которым пощады уже нет, и сбитого с ног врага будут лупить до тех пор, пока он шевелится.

Но девушка врагом полковнику уже не была, а полицейский теперь был.

Он заметил только кого-то, вставшего у него на пути. Заметил руку у левого бедра. И хлестнувшую по груди острую боль. И почувствовал кровь. И разглядел полковника с шашкой в руке. И горящие безумной ненавистью глаза.

Это она рубанула его, распоров и кожанку, и мундир, и пройдя клинком по коже и костям. Рана неопасная. Сейчас эта сука свалится.

Полковник никудышная рубака, но намерения полицейского слишком уж очевидны.

И полицейский взвыл дурным голосом и повалился на колени, выронив из почти что отрубленной руки дубинку.

Полковник шагнула назад. Она ещё не озверела до такой степени, что бы рубить в капусту всё, что шевелится.

Молодой парень, судя по виду — из студентов, пробегал мимо. Остановился на мгновение. Раненый полицейский и похожий только на фанатика полковник с шашкой в руке. Он заметил лежащую на дороге дубинку. Покосился на полковника. У той ведь есть сабля. Подхватил дубинку и побежал.

Впрочем, бегущих сейчас стало больше. К стене прижимались избитые полицейские, у которых уже отобрали щиты и дубинки, а кое у кого и каски. Оставшиеся — кто бежал, кто брёл к взбухающей в начале улицы новой стене. Из за которой уже торчали водомёты пожарных машин. И немного за ними — большегрузные грузовики. А в них — ощетинившаяся объективами фотоаппаратов и окулярами телекамер, не хуже чем стволами пулемётов журналисты- главные бобики демов. Демонстрирующие для тиражирования по всему миру звериный образ чёрных саргоновцев.

Вот кого сейчас больше всех ненавидели дружинники и демонстранты — эту обнаглевшую, сытую, самовлюблённую и самодовольную толпу. Тех, кто свободу понимал как вседозволенность, закон — как нечто второстепенное, предназначенное только для обслуживания их, короче, как безнаказанность, тех, кто звали свою страну «империей зла».

Как же их сейчас ненавидели те, кто лупил полицейских. И сам получал удары, и валился, заливая кровью асфальт.

Но здесь толпы уже нет. Есть что-то иное. Вторую стену щитов заметили и на баррикаде.

Крики команд. Топот бегущих. Навстречу одной стене развернулась другая. Уже тоже поблёскивающая кое-где щитами и касками. И довольно у многих были уже полицейские дубинки… Но водомётов у них нет.

Сашка тоже побрела к стене. На мгновение щиты раздвинулись, пропуская её. Там, за стеной, на неё, наконец, обратили внимание. Среди остывавших от драки людей полковник в парадной форме с шашкой в руке выглядит… не то, чтобы странно, в стене стояло несколько отставников в полковничьей форме, а просто как-то не так.

— Откуда вы, полковник. — окликнули её.

Она, даже не обернувшись, сказала.

— Мне к Геренгеру. Я от М. С…

Вокруг стало тихо. Значит, для них эти две буквы ещё что-то значат. Неплохо для начала.

— И чего же она хочет? Чтобы я с полусотней автоматов пытался прорваться к мосту? И переложил все своих людей? Ты что, с бодуна!

Сашка ответила очень медленно и спокойно. Она тоже из разряда нервных людей. Но никогда не вспыхивала в определённых ситуациях. Сейчас как раз была из таких.

— Не надо на меня орать. Если я всё правильно поняла, дело упирается в отсутствие у твоих людей оружия. Так?

— Да так. — нервно ответил Геренгер.

— А если я его тебе дам, что скажешь?

— Да где ты…

Сашка прервала его.

— Я поставила прямой вопрос: что ты будешь делать, если я дам тебе оружие. И желаю получить такой же прямой ответ. На пустую болтовню у нас у всех нет времени.

Геренгер задумался на несколько секунд, а потом сказал.

— Тогда я выполню этот её приказ. И буду выполнять все последующие. И все будут их выполнять. Но…

— В нескольких кварталах отсюда три грузовика с оружием и патронами. Два сломались. Найди автомехаников и мы их приведём.

— Где грузовики.

— Я сказала. Там верные мне люди. Если не подойду я, а будет кто-то другой, то они взорвут машины. Только и всего.

— Я найду людей.

Организация у него, явно было четко продуманная. Никакой толкучки. Словно воинская часть оружие получает. Хотя с другой-то стороны. Они если не все, то многие на фронте были и старые навыки они ещё вовсе не забыли. Тем более, что в такое время забывать, как обращаться с оружием может быть очень вредно для здоровья.

— Бери людей, полковник, и к вокзалу. Была уже там?

Видел бы сейчас Сашку кто из того мира — не узнал бы. Да и испугался, пожалуй. Испугаешься Валькирию. Бешеную Валькирию, способную повести людей хоть на пулемёт, хоть к чёрту на рога. И пулемёт первой лентой подавится. И рогатый не факт что свои рога унесёт.

Бешенство, ярость, ненависть и уверенность в своей правоте горит в глазах. И ей верят. И в неё верят.

Геренгер вопросительно смотрит на неё. Словно спрашивает, кто здесь командир. Да нет никакого вопроса.

— Вокзал, значит, брать — со спокойной уверенностью говорит Сашка — ничего. Возьмём и вокзал.

И взяли.

— Обложили всех. Предложить сдаться?

— Нет.

— А что?

— Штурмовики сейчас подойду. С зажигательными. Ну, а вы смотрите, что бы не потухло. И горело ясно. Снарядов хватит?

— Так точно. А если побегут?

— Загонишь обратно. Не маленький.

— Значит, всех их?

— Всех!

— Давно пора.

— Действуй!

Дмитрий кладёт трубку. Злорадно усмехается. Ну, что дерьмократенькие, здесь вам не девяносто третий год. В труху вас.

И империя будет стоять!

Веками! Не сгубить скотам созданного людьми!.

Свет в огромном здании резко потух.

— Что это?

— Электростанции-то у нас… Обрубили гадов. От канализации, наверняка тоже.

— В здании автономные генераторы. — недовольно буркнул Дмитрий. — А в дерьме мы им захлебнуться не дадим.

— Генераторы, говорите… А соляра где? — с усмешкой спросил лысый артиллерист, — Они её всю когда ещё миррены тут были им и продали. Барыги! Я как раз водилой был, и цистерны гонял. Один генератор тоже вроде бы раскурочили.

— Прожектора подвозят.

— Эх, сейчас посветим!

— Во палят! На хрена им столько пулемётов?

— Дык. Наши же на соседней площади частенько митинговали. Небось штурм и хотели спровоцировать, да покласть штабелями.

— Ну, мы им сейчас и помитингуем.

— Готово! — крикнул лысый от орудия.

— Огонь!

На уровне третьего этажа возникло серое облачко.

— Беглым!!!

— Крепко строили! Не взять так сразу.

— Сам бетон возил, высшей марки. А теперь!

— Не плач, новую отстроим, как гадов добьем!

— Кто там ещё? ТТ что ли прется? Его пушка тоже не возьмёт!

Посветили фонарем. Ползет по улице нечто с разбитыми фарами. Дорожный знак между вторым и третьим этажом сшибло. Шасси ТТ, а на нем вместо башни здоровенная рубка со скошенной передней стенкой, а из неё какой-то обрубок торчит. Калибром в метр, примерно.

— Асфальт месяц назад клали. Хана ему!

Взрыв хохота.

Сооружение на четырех гусеницах. Не узеньких. Так что где проедет — считай четыре готовых канавы прокопаны, асфальт тут, не асфальт.

— Штурмовая мортира…

— Так штурмовать не приказано.

— Дык, потому и штурмовая.

— Не понял.

— Потому и штурмовая. Объясняю популярно: после неё штурмовать уже нечего!

— Совсем?

— Ага.

Нечто натружено взревело. Ползет дальше.

Гигантский обрубок дрогнул, и пополз вверх. Выхлоп пламени. Грохот. Огненная звезда рванулась вверх по огромной дуге.

— Пошла родимая!!!

Звезда ударила в крышу. Прошла секунда… Вторая. Из окон первых двух первых этажей ударило пламя. Громыхнуло. Облако пыли. Угол здания оседает.

— Теплая ночь…

— Скоро вообще горяченькой будет.

Телецентр пылает весь. Пламя рвется из окон. Поднимается густой черный дым. Уже не кричат. Уже не стреляют.

А может, ещё и кричат. Но заглушает все звуки рев пожара.

Здание сгорит до конца. Тушить не станут. Нечисть сгорит вместе со своим гнездом. Живых не будет. С этажей то и дело выбрасываются. С верхних — разбиваются и так. С нижних — даже если и живой. На гладкой площади не уйдёшь от пулемётов. Громыхнет очередь. И всё.

Мертва башня. Мертва мерзкая игла. Столько лет вливавшая отраву в умы и сердца.

Но теперь пришел час расплаты. За всё.

Агонизирует тварь. Агонизируют паразиты. Все их разновидности.

Как сказали про похожих на них в другом мире — «Слазь, кончилось ваше время».

Пропаганда это оружие. Информационная война — тоже война. Но на любой войне бывает ситуация, когда звучит приказ — пленных не брать.

Сегодня самовлюблённым паразитам, возомнившими себя лучшими людьми Великой страны настал конец.

Опухоль мало прижечь. Её надо выжечь. И чтобы ни одной больной клетки не осталось.

Только легко ли сражаясь с чудовищами не стать подобным им? И нет ответа на этот вопрос.

М. С. стремительно идёт по анфиладе. Гвардейцы, завидя её, разбегаются. Хотя за ней-то человек пять. Но на площади- полгорода. И танки. Ликуют. Здесь слышно.

Ладно, хоть не орут пока «Долой императора!» Хотя, если честно… Стоит подумать.

А вот и он. Киношно устроился в своём киношном кабинете. Сожрать или пусть живёт?

Двери за спиной закрываются. Ну, автоматики-то тут всегда было выше крыши.

Оба молчат некоторое время. Не друзья, не враги они. Даже не конкуренты. Словно не отец и дочь. Два политика, которым надо выработать какую-то систему взаимоотношений. Хотя бы на несколько дней.

— Корабль тонул… Его било о скалы. А адмирал заперся в салоне со своими офицерами, да ещё подсказывал, как открывать кингстоны. Да выставил охрану у шлюпок, чтобы успеть удрать.

А нам вот что-то тонуть не хотелось. Били мы тех, кто открывал кингстоны, проламывали черепа устроившим пожар в пороховом погребе, заделывали пробоины. Много чего мы делали. Хотя многого не умели. Но иначе потонули бы все.

А адмирал так и не вылез из салона… Ну, пусть и дальше в нем сидит. И адмиральствует. Мы не забыли, что о тоже корабль строил. Будем и дальше относиться к нему, как к командиру корабля. Только пусть больше не показывается на мостике и в машинном отделении. И не подходит к штурвалу. Без него и прочих офицеров управились. Заделали пробоины. Отвернули от скал. Значит, всё-таки можем плыть дальше. Проложим курс — и поплывём.

— Пока стадо тебе рукоплещет… Смотри, скоро оно начнёт швырять в тебя дерьмо. Ибо это стадо.

— Толпа это, а не стадо. А толпу можно увлечь и высокой идеей. От того зависит, кто внушать будет. И чего он добивается. На дерьмо-то поднять легче, чем на высокое. Дерево легче срубить, чем вырастить.

— Она приказала их всех расстрелять. Без разбору.

Никакой реакции. Сашка продолжает есть. Такими новостями аппетита не испортишь. А в суматохе последних дней уже забыла, когда ела нормально. Её временно назначили начальником охраны парламента. В парламенте нет никого, но много ценностей. А в городе ещё постреливают. У обслуги лица как у покойников. Правда, за последние дни убедились, что Чёрные тоже люди, и людоедством не занимаются. Да и за съеденное расплачиваются.

— Ты меня вообще слышишь?

Сашка взглянула на неё. Когда это Софи переодеться успела? Сейчас на ней дорогой чёрный костюм. С пресловутым алым бантом в петлице. Бант шёлковый. У Сашки из новой символики только красная повязка на рукаве. И здесь революционеры предпочитают в своей символике красный цвет. Хотя, зовутся черными.

Только уж слишком киношно выглядит Софи. И чистенько. У Сашки вот руки не дошли форму вычистить да помыться. А Софи уже распространяет вокруг аромат дорогих духов, и маникюру на коротких ноготках позавидовать можно. Вечно всё успевает. Когда только?

— Великолепно. Лес рубят, щепки летят. А там не щепки. Точно знаю, там двое, кто дали приказ перебить всех пленных, когда наши подходили к столице. Может, там и тот, кто в своё время приказал расстрелять меня.

— Там же масса ни в чём не повинных людей!

— Слушай, а чего ты так взъелась? Когда дом горит, стёкол не жалеют. Возьми верх они — тебя бы за компанию с детьми вздёрнули бы на воротах Загородного. Тебя-то понятно, а их за что? Тоже ведь ни в чём не повинные. А меня так и до виселицы не дотащили. По дороге бы разорвали. Кого ты жалеешь? Дерьмо, подобное тому, которое угробило мою Родину. Ну, так туда им и дорога.

Можешь в тюрьму на юго-западе сгонять. Нашли мы там… Наших. И не только. Съезди, посмотри. Полезно будет. Только учти — пара человек от зрелища уже спятила.

Я просто горда тем, что в уничтожении этих паразитов есть и моя заслуга. Пусть маленькая, но есть. Да и тебе есть чем гордится.

Что о них переживаешь, о мрази этой?

— Ты и вправду Чёрная. — изменившимся голосом сказала Софи.

— Я только недавно это поняла. Скоты двуногие заставили меня стать такой. И если сегодня этих скотов станет меньше — замечательно.

— Там ведь не только скоты.

И чует Сашка, что-то не то она сделала сейчас. Сильно уронила себя в глазах Софи. И злишься от этого, но сделать ничего не можешь.

— А такие, как я, кровью умытые, скажем тебе: лучше расстрелять десять невинных, чем пропустить хоть одного виноватого.

— Среди тех людей есть мои… Ну, пусть не друзья, а неплохие знакомые. В моем мире трещина. И по обе стороны те, кто мне дорог.

Софи говорит устало. Всё-то Александра с тобой ясно. Как жаль, что обманулась в тебе.

— Софи, а ты помнишь что эта прекраснодушная интеллигенция сотворила у меня дома?

— Допустим, не только она.

— Согласна. Но сейчас-то речь идет только о них. Не за урок же и национальных гвардейцев ты пришла просить. Ты свой выбор сделала. Они тоже. Когда «Раздавите гадину» подписывали. А ты «Раздавите гадину» разорвала. На весь мир показала, с кем ты. И всё. Они тебя обратно не примут. Даже если вновь верх возьмут. И тебе их жалеть не советую. Кто не с нами — тот против нас.

— Вот значит как! — с вызовом сказала Софи.

— Значит, вот так! — с таким же вызовом отозвалась Сашка.

Когда-то она считала Софи очень недоброй. А теперь же скрипя сердцем признавала — куда гуманнее чем она Ледяная принцесса. Что-то она там говорила насчёт грязи. Что же, к Софи мерзость и вправду не липнет. А вот Сашка как-то незаметно, и притом по своей воле, вся перемазалась. И горда этим пожалуй. Только тот ли это повод для гордости?

М. С. Подозревает какой-то утонченный розыгрыш. Столько юных нимф — и вроде как с винтовками… Хотя нет, художник явно использовал как образец мирренский егерский штуцер времён Тима II.

— И каково ваше мнение?

М. С. чувствует, что «Императрица» язвит, ну так и мы не лыком шиты.

— Пожалуй, только моя дочь правильно держит оружие.

— Вы правы, девочка подает большие надежды.

— Будь вы мужчиной, представляете, какие бы слухи поползли после визита сюда.

— Они и так поползут. Вспомните недавние события.

— Я помню. Знала, что у девочки сильная воля, но не думала, что настолько.

«А ты ведь тоже чёрная» — вспомнилось Сашке высказывание Софи. Как давно это было! Целую жизнь и войну назад. В другом мире.

Тогда Сашка не поверила. Тогда… А сейчас Сашка действительно, чёрная и по сути, чёрная потому что до черноты обгорела душа. Тогда казалось, что Марина и Софи слишком жестоко рассуждают о некоторых вещах, и слишком мало ценят человеческие жизни.

Что же, теперь она и сама прекрасно знает, как пахнет кровь, как выглядит смерть, и при случае будет рассуждать также, как Софи тогда. А может, и пожестче.

Какой она была тогда? Уже и не помнит. Сейчас же рука уверенно лежит на эфесе парадной сабли, сабли, в золотую рукоять которой вделана одна из высших наград империи — Золотая Звезда.

Неужели она когда-то, действительно, боялась всех и вся, ей резали слух крепкие выражения, а когда оскорбляли, она плакала. Неужели когда-то всё это было?

Сейчас же её иногда называют в прессе второй М. С., конечно, это очень сильное преувеличение, но всё равно, лестно. Она зла, желчна и раздражительна. Плоховато гнётся левая рука, возле сердца сидят две пули. Ей ещё нет и тридцати.

Ветер колышет чёрный плюмаж парадного шлема.

Всё-таки она не жалеет о своём выборе. Там, дома, она всё равно была всем и вся чужой. Белой вороной. Человеком, опоздавшим родиться. Недолго живут такие как она во времена дикого капитализма (хотя с её точки зрения других разновидностей этого строя и не бывает). Не умеющих устраиваться людей перемешивают с грязью, ломая в них всё, что ломается. Только не ломаются они. Уходят, какими были. Но это там. А она здесь.

Тоже не рай. Но всё-таки поздоровее этот мир. Да и подобрее, пожалуй. Меньше здесь озлобленности и ненависти. Больше добра. Ценят здесь всё-таки людей, а не то, сколько у них денег. Хватает здесь тех, кто ещё не разучился разговаривать на языке товарища Маузера. А любящие лить из пустого в порожнее ораторы таких боятся. Очень. Здесь и за слова, и за дела спрашивают жёстко. Сложно остаться безнаказанным. Ибо есть ещё те, кто не продаются. Власть- у них.

Когда мальчишки раскрыв рты смотрят тебе вслед, это чего-то да стоит. Спроси любого — он назовёт все твои ордена. Круглыми глазами будет смотреть на Золотую Звезду. Дорого стоят подобные взгляды. Там их уже нет. Ибо такое ни за какие деньги не купишь.

Начало лета. В школах недавно закончились экзамены. Сашка была на выпускном вечере. Какой-то мальчишка с недавно проклюнувшимися усиками пригласил её. Как он там к ней обратился? " Товарищ кавалер Золотой Звезды". Эти дети видели путчи, гражданскую войну и революцию. А теперь начинается новая жизнь. У них по крайней мере.

Да ведь и Сашка по годам ещё молода. Тридцати нет. Но выглядит гораздо старше. А чувствует себя… да, наверное, на все семьдесят. Её пригласили не узнав. Просто увидели звезду на груди и старинный меч. Не знают, что она не так уж намного старше их. И о многих бурях, о которых они помнят, она только слышала.

Интересно, каким будет здешнее послевоенное поколение? Это она успеет увидеть.

Выпускной вечер.

Чей-то первый танец. Костюмы, лёгкие платья.

Она совершенно не запомнила, как это было у неё. А танцевать так и не пришлось. И уже не придётся.

Но не разучилась она радоваться за других. И видеть чужую весну жизни. А у неё уже осень. Хотя ей и тридцати нет.

Стоило жить, раз осознаешь, что в том числе и благодаря тебе они могут так танцевать. Есть у них эта весна.

Она неторопливо идёт по площади. В кармане лежит приглашение на официальный приём по случаю Дня Армии, но туда идти что-то не хотелось. Она практически не имеет друзей, и попросту не умеет веселиться. Так что тащиться на приём- это портить настроение себе и другим.

А дома тоже делать нечего, да и к тому же она там уже несколько десяток и так не появлялась. Слишком много возни с освоением новой техники. Вот только был ли в этом смысл? Ведь большой войны в ближайшее время не предвиделось… Хотя… Si vis pacem, para bellum. По старой истине вполне можно жить.

Рядом с Сашкой останавливается машина, номер на дверце говорит о принадлежности к третьей дивизии, а жёлтый пропуск на лобовом стекле — о принадлежности, как минимум, генералу.

Из неё выскочил капитан, козырнул Сашке и сказал:

— Товарищ полковник, вас приказано доставить по адресу тридцать шестая улица, дом восемь.

— Поехали! — ответила она.

Приглашение в гости вполне в стиле Марины.

Эти улицы заселяют самые обычные люди, и Марина, любящая шокировать, живёт именно там. Причём никакой охраны ни в её доме, ни в соседних, нет. Во всяком случае, Сашка их не видела. Практически все знают адрес М. С. и любой может прийти к ней. Другое дело, что она редко бывает дома.

В углу прихожей в углу стоит наградной меч М. С., такой же, как и у Александры, с орденом на рукоятке, на стуле лежит высоковерхая генеральская фуражка и парадная портупея. М. С. дома. Четыре комнаты по бокам коридора, в трёх двери нараспашку, четвёртая заперта. Эта комната дочери М. С., Марины.

Сашка на секунду задумалась, стоит ли снимать шлем, и решила, что не стоит, всё-таки М. С. сначала генерал-полковник, а уже потом друг.

Марина полулежит в кресле, стол перед ней заставлен закусками, явно позаимствованными с сегодняшнего приёма, благо по ещё не позабытому придворному этикету, её присутствие там вовсе не обязательно. А вот как раз отсутствие весьма и весьма желательно. Ладно-ладно, сегодня обострять отношений с императором не будем. О закусках, скорее всего по своей личной инициативе, позаботился один из Марининых офицеров- порученцев, ибо её неразборчивость в еде и пристрастие к выпивке уже стали притчей во языцех.

Ну, закуски дополняют бутылки, разумеется, не с водой.

— Привет, — сказал Марина, — у тебя сегодня жутко официальный вид.

Сашка расстегнула шлем и спросила.

— Много приняла?

— Вон сколько, — Марина кивнула на валявшиеся на полу три пустых бутылки, из чего Сашка заключила, что Марина ещё не выпила ни капли, а бутылки на пол брошены именно для подобных вопросов. Ибо по всей вероятности, ожидается и Софи, всегда весьма интересовавшаяся, сколько сестра пьёт. Частенько и без закуски.

— Ты одна? — спросила Сашка садясь.

— Маришка со всеми своими сегодня в Большом. Там какое-то Озеро.

— Твои шуточки.

— Оставляют желать лучшего, сама знаю.

— У неё каникулы?

— Размечталась, ещё полмесяца вкалывать будут. Впрочем, завтра она будет здесь. Праздник всё-таки.

— Твой дом не самое весёлое место для ребёнка.

— Угу, — отозвалась Марина.

В трёх комнатах, из обстановки, кроме многочисленных книжных шкафов, только два дивана, несколько кресел и письменный стол. Нет даже сейфа, ибо никаких сколько-нибудь значимых бумаг М. С. дома ни держит.

Книги же на всех пятнадцати языках, которые знает их высочество.

В своё время Сашка была весьма сильно удивлена, когда выяснилось, что дома у М. С. нет гражданской одежды. «А зачем?» — М. С. в быту почти аскет.

Она взялась за пробку бутылки.

— Сейчас поминать будем или Софи обождём?

— Обождём.

— Ну, жди. От меня ничего не надо?

— Нет.

Каждый раз при встрече Марина задавала ей этот вопрос, и каждый раз Сашка отвечала отказом. Её и так все считали протеже М. С… А ведь она была только её другом. Но от молвы никуда не денешься. Тем более, что М. С. частенько проявляла заботу о людях, предоставляя отпуска, квартиры и тому подобное отличившимся в прошлом саргоновцам. И частенько не в ответ на просьбу, а просто так. Решила, что этому человеку что-то нужно — и помогла. И никогда не ошибалась.

Только вот Сашка, со своей точки зрения, ни в чём не нуждалась.

— Ты, кстати, ещё долго служить собираешься?

— Видимо, да. Ни на что другое я, всё равно, уже не годна. А служба — и довольно престижна, и прибыльна. А что?

— Готовится некоторое сокращение армии., в первую очередь за счёт старших возрастов и женщин- военнослужащих из боевых частей. — словно бы невзначай сказала М. С.

— Всех женщин?

— Ещё не решили, но видимо да. Кроме меня разумеется. Шапку Мономаха или Трёхрогий венец только с головой можно снять.

— А как же я.

— Ну, выгонять спецов, подобных тебе, мягко говоря, глупо и расточительно. Подобных тебе решено перевести на преподавательскую работу в военные училища. Относительно тебя есть мнение присвоить генерал-майора, и назначить начальником Третьего Артиллерийского училища.

М. С. прищурилась. Сашка прекрасно знает, раз она говорит «есть мнение», то это значит — это её мнение. А училище одно из самых престижных.

— Предпочитаю оставаться строевым командиром.

— Ты всё такая же принципиальная.

— Такой и останусь.

— Ты ведь ранена была. Я помочь хотела.

— Я знаю, спасибо Марина, но это не для меня. Во всяком случае, пока.

— А о демобилизации не думала?

— Нет. А почему ты спросила?

— Да просто, война это всё-таки не женское дело. И я думала, что ты, как и многие другие, сыты уже ей по горло.

— Может, и так, только кому я нужна на гражданке. Бывший офицер с расшатанными нервами и без профессии.

— Тебе тридцать, а ты уже полковник. Получи какой-либо диплом, благо для таких, как ты это просто, и в гражданские администраторы. Там очень нужны крепкие кадры.

— Ты знаешь, Марина, я уже не чувствую себя молодой, я устала, и не хочу больше круто менять свою жизнь, так что лучше пусть всё катится по наезженной колее. Я устала.

— Может, ты и права. А с личной жизнью что? Замуж выходить не думаешь?

— От фронтовых мужики шарахаются. А от таких как я — особенно. А у меня ещё и с нервами не то, и детей я вряд ли смогу иметь. Так что закроем эту тему.

— Как скажешь.

Хлопнула дверь в коридоре, и в комнату вплывает Софи. Несмотря на произошедшие события, выглядит она по-прежнему очень стильно. За модой она следит, но, как правило, носит то, что ей нравится. А идёт Софи абсолютно всё. Хотя с нарядами на этот раз она особо не мудрила. На ней очень короткое красное шёлковое платье не иначе как от Младшей Бестии, чёрные чулки, и её разлюбезные остроносые туфельки на шпильках, тоже красные. Прекрасные каштановые волосы распущены. И они закрывают всю спину. На шее — тонкая платиновая цепочка, в ушах — небольшие серебряные серьги в форме сердец, кажется они из того мира. Софи часто носила помногу колец, но сейчас на ней только обручальное. И небольшая красная сумочка через плечо. И как обычно, слегка холодком отдаёт взгляд светло-карих глаз. Снова прежняя Софи. Её высочество ледяная принцесса.

М. С. про себя отмечает, что пистолет в этой сумочке не поместится. А из-за длины платья на бедре тоже носить не сможет. Что-то быстро сестрёнка вновь стала беспечной. Или забыла, к чему это в прошлый раз привело? Ну, это мы с ней как-нибудь потом ещё обсудим. Далеко ещё не спокойно в стране. Но пока надо же отдохнуть, в конце концов!

Сашка в этот момент почти позавидовала Софи. Та старше её, и имеет двух детей, но выглядит куда лучше, чем кажущаяся сорокалетней Сашка. Софи по виду никто не даст больше двадцати лет. Если не меньше. Она кажется ослепительно прекрасной и юной девушкой. А ведь она уже не такова, ей четвёртый десяток. Или это чужая кровь да наследственность от императора так подействовали? Хотя, нет, Марина-то выглядит старше, чем есть на самом деле.

— Нахрюкались? — спросила она по-русски с неподражаемым прибалтийским акцентом.

— Яволь, мой фюрер! — ответила Марина, небрежно козырнув.

— Меня достали твои шуточки, — снова по-русски.

Она подошла к окну, развернулась и несколько секунд пристально рассматривала Сашку, затем сообщила:

— Ты в курсе, что выглядишь, как выжатый лимон… А ты ведь моложе меня.

Сашка промолчала, а Марина обернулась и сказала.

— Это не тебя, а её расстреливали несколько месяцев назад. Так что заткнись на эту тему.

— Хамлом была, хамлом и помрёшь.

— У тебя училась.

Сашка прекрасно знает, что в последнее время отношения сестёр значительно улучшились, но они обе, особенно при посторонних разговаривают так, что производят впечатление двух лающихся стерв. И не желая слушать очередную перебранку, попросту решила перевести на другое.

— Сергей будет?

— Нет, вчера ещё улетел на север, напару с твоим, — кивок в сторону Марины, — ушастеньким другом.

— Ну, а эти двое торчат на приёме, — сказала Марина, проигнорировав остроту сестры, неизвестно из каких соображений распускающую слухи о её романе с Кэртом, — Правда, вроде обещал зайти Сордар.

Софи многозначительно посмотрела на стол.

— Что уставилась? — прищурившись спросила Марина.

— Сордар, — с придыханием ответила Софи, — на него этой водки не хватит. Тут её только чуть больше, чем на тебя одну.

(Вообще-то, спиртного припасено весьма и весьма значительное количество, и хватить могло бы самое меньшее, на трёх Сордаров, ибо М. С. гораздо больше болтает о своей любви к алкоголю, чем пьет на самом деле. Да и то практически не пьянеет).

— Я сама предусмотрительность, в холодильнике ещё столько же, если Сордар, конечно не принесёт в два раза больше.

Сашка давно не видела старших братьев Марины и Софи. Но о Сордаре преизрядно слышала от обеих сестер. В особенности про пьяные выходки адмирала, и участие в некоторых из них Марины.

Вице-адмирал Сордар Саргон (вообще-то титул и имя его ненамного короче Марининого, но он пользуется только этой малой частью), в ходе Гражданской войны командир одной из речных флотилией.

Ну, уж с флотилией Сашка знакома куда больше, чем с командиром. Эти мониторы и бронекатера весьма много попортили крови шедшим на столицу Тимовским частям и демократам. А залпы ракетных катеров, бывало, начисто выкашивали боевые порядки пехоты в Северном секторе. Командовал флотилией Сордар. Демократы так вообще награду за его голову объявили. Он услыхал о сумме и взревел: «Да я в двадцать пять раз дороже стою! Я, мать вашу, научу вас людей ценить!» Сумму вскоре подняли. Потом подняли ещё раз. Потом ещё. А потом по флотилии приказ вышел — одному из номерных бронекатеров присвоить имя «Маловато будет!»

История с наградой завершилась анекдотом. Всенародноизбранные планировали ввести новые деньги. Большую партию отпечатали у мирренов. Завезли. Разослали по всем подконтрольным территориям образцы купюр…

А всенародноизбранных взяли, и разгромили. Достались победителям десятки тонн макулатуры. Отправленной в качестве сырья на целлюлозно-бумажный комбинат. Даже к коллекционерам почти ничего не попало. А один не лишенный чувства юмора офицер с флотилии водил дружбу с директором комбината. Так что несколько кило сырья перекочевали в чемодан офицера, и были доставлены Сордару. За «сырье» даже заплатили. По цене макулатуры.

Адмирал шутку оценил, и послал директору расписку в получении «награды» за свою голову.

Флотилия принимала весьма и весьма деятельное участие и во втором выступлении Чёрных Саргоновцев, а также и в революции. После окончательной победы Чёрных Саргоновцев, Сордару пророчили пост морского министра, или по крайней мере, командующего одним из флотов.

А он, неожиданно для всех, подал в отставку без объяснения причин. И М. С., что удивительно, после разговора с ним, отставку приняла. Точнее, рекомендовала министерству принять. За внешними атрибутами власти М. С. совершенно не гонится, и вроде как была генералом, так и осталась. И по званию даже младше брата будет. Но ведь мы все в реальном мире живем…

Ну, а в остальном, Сашка про Сордара ничего не знает, ибо почти всё, что про него рассказывала Марина, происходило больше десяти лет назад. Знает только, что Сордару уже за пятьдесят, но он не женат, и никогда не был, и детей нет.

— Над чем сейчас работаешь? — спросила Марина у Софи.

Та почти злорадно усмехнулась в ответ.

— По твоей милости, в последнее время я в большой моде, и буквально завалена заказами.

— Хм. А я здесь причём? Я уже и забыла, когда последний раз в галерее была.

— Мода на моё творчество- это своеобразный подхалимаж перед тобой. И ничего больше. Ценность моих произведений определять вовсе не их заказчикам. Я ещё помню, как те, кто пишет сейчас обо мне хвалебные статьи ещё совсем недавно частили меня почём зря. Но переменились козыри, и я из взбалмошной светской леди и сестры врага рода человеческого номер один, совершенно неожиданно для всей этой богемы, превратилась в сестру крупнейшего государственного деятеля современности. А уж что-то, а вылизывать зады власть предержащим, наша интеллигенция обожала всегда. А эта богема совершенно не может понять, что лестью и подхалимажем от тебя ничего не добьешься.

— Безграмотной лестью от меня и вправду ничего не добьешься. А вот талантливой…

— И много ты талантливых льстецов в этом болоте видала?

— Да пока ни одного.

Софи выцедила сквозь зубы:

— Всех поминать, кого мы хоронили, или кто по нашей милости в ящик сыграл — так быстрее от алкоголизма загнешься.

— Может, сменим репертуар? — точно воспроизведя её интонацию, сказала Марина.

— Попытаемся, хотя вряд ли выйдет.

— Наплавался, значит? — сказала Софи.

— Ага, — ответил Сордар.

— И на боковую?

— И на боковую.

— А нам куда!?

— Да туда же, — ответил Сордар, не заметив, что Софи готова взорваться. И своей последней фразой, он этот взрыв и спровоцировал.

— Трус! Сбежать решил. А дальше пусть другие воюют. Ты реки крови пролил, а теперь руки умываешь! Отвечать, значит, не надо. Не ангелы ведь мы все. И ты Сордар не думай спрятаться. И ты Марина, и я. Мы может, и уйдём от пули спятившего фанатика, но от своей совести не уйдёшь никуда! Ясно! — крикнула Софи

— А от чего должна прятаться я? — медленно произнесла Сашка. — От чего?

— В том дерьме, что мы творили, ты единственная умудрилась не запачкаться, — ответил ей Сордар.

Софи промолчала.

«Что же за эти годы натворил он сам, если я кажусь адмиралу такой чистюлей?» — с сумрачным раздражением подумала Сашка, а вслух сказала

— Все мы, тут одинаковые, кровью умытые. Читала в детстве. «Мальчики иных веков, наверно будут плакать ночью о времени большевиков». Было какое-то у меня вдохновение романтикой революции. Той. Величайшей. Участвовала в этой. Я знаю, что почему-то считаюсь лучшей из вас. Но не пойму, почему. Мы все творили очень жестокие вещи.

Марина обхватила руками голову и со стоном буквально выдавливает сквозь зубы:

— Но на Запад, на Запад идут, и идут, и идут, и идут, и идут, и идут батальоны.

А нам — то казалось, уже не осталось врагов…

При последних словах она словно встрепенулась, и взглянула на собравшихся. Неприятен её полуоскал — полугримаса приоткрытый рот и сцепленный зубы. И смертельной мукой переполнен взгляд.

Мукой.

Болью.

И безысходностью.

Глава 5

И вот М. С. стоит перед этой картиной. Несколько дней назад к ней явилась злая как миллион чертей в квадрате Софи. И устроила форменный скандал. Выяснилось, что вскоре должна состояться ежегодная выставка, первая при новой власти, а новые- старые чиновники от культуры запретили выставлять некоторые работы, в том числе и одну её на том основании, что они

" пропагандируют не передовые взгляды». М. С. неплохо знает нравы творческой интеллигенции, и поэтому немедленно позвонила в министерство культуры и заявила министру следующее «Произведению искусства нельзя выносить приговор. О нём можно только спорить. Если вы это не усвоите, то может встать вопрос о вашем соответствии занимаемой должности».

Назавтра выставка открылась. И именно из-за картины Софи произошел форменный скандал. От М. С. потребовал закрытия выставки никто иной, как Гарбор. На следующий день к этому требованию присоединилась Бестия. А это уже серьёзно. Чем это Софи саму Бестию взбесила? Самое забавное, что того же стала требовать и парламентская оппозиция. И чем это Софи так им всем насолила? Они ведь друг друга буквально звериной ненавистью ненавидят. И вдруг такое единодушие откуда-то появилось.

Видимо, стоит взглянуть самой.

На следующий день рано утром она заехала в выставочный зал. Естественно, сразу открыли. И вот теперь М. С. стоит перед картиной. И думает.

Это триптих. Центральная часть привлекает к себе внимание. Изображена бегущая прямо на зрителя молодая женщина с ребёнком на руках. Её одежда порвана. Глаза наполнены нечеловеческим ужасом. А за спиной поднимался столб дыма. И видны какие-то развалины. И похоже, что женщина споткнулась на бегу и вот-вот упадёт. А подпись под картиной очень краткая и ёмкая — 966 год.

Но есть ещё и левая и правая сторона триптиха. Там изображены они — Чёрные Саргоновцы слева. Их противники — справа. Почти все — в профиль. Они словно смотрят друг на друга через центральную часть полотна.

Первой среди Чёрных стоит М. С., и рядом с ней Бестия, Гарбор, Кэрт и другие. И даже она сама, великая Софи Саргон, такой, какой была в те кровавые дни. Словно монументы стоят они. Несколько изменены пропорции тел, так чтобы все они казались гигантами. Сордар казался ростом лишь чуть выше М. С… Только вовсе не добры эти гиганты. Блестят холодной сталью за их спинами штыки. Но холодны, надменны и одновременно буквально пропитаны ненавистью их лица. Не люди это. А чудовища, словно пришедшие из какого-то другого мира. Что им жизнь человека? Что им сам человек? Они ведь только смерть могут нести.

Ничуть не симпатичнее изображены и их враги. Только они стоят словно на невысокой трибуне, и видны внизу полотна каски и чёрные очки их гвардейцев. Только и вся разница. А так — те же не лица, а маски вырвавшихся из ада демонов. Лица чудовищ. Готовых пожрать друг друга. И ещё многих, слишком многих вокруг. В первую очередь тех, кто просто слаб, и не может ничего противопоставить этим чудовищным силам. А столб дыма на центральной части полотна начинался на левой половине. И заканчивался на правой. Намертво связывает все три части этот дым. Неотделимы они одна от другой.

М. С. могла понять, почему люди так взъелись на картину. Показали тебе, какой ты есть, и насколько ты страшен. Дали взглянуть в лицо зверю, таящемуся в тебе. И показали, что именно ты несёшь людям на деле, а не на словах. А смерть несёшь ты этим людям, тем, ради которых вроде бы и свершал дела. А может, ты убивал ради развлечения, как частенько убивает какой-нибудь не слишком крупный хищник? Какой-нибудь хорёк, просто для развлечения душащий птиц. Сам думай, кто ты есть! И не криви рот, если характеристика не понравилась.

Сама-то М. С. тоже выглядит таким же нечеловеком, как и все остальные. Стоит впереди, и все видят, среди демонов слева первое слово — её. Справа просто нет никого сравнимого с ней. Беснуется во взгляде огонь. Адский огонь, способный сжечь любого, попавшего под него. Или просто по неосторожности коснувшегося. М. С. здесь страшна. Но не ужаснее любого другого.

Но людей-то на картине всё равно только двое. Напуганная до смерти женщина. И её дитя. И если они упадут, то прямо по их телам бросятся друг на друга две стаи. Ибо напряжённое их внешнее спокойствие. Спокойствие хищника перед броском. Броском, который должен завершиться у чужого горла.

Ни один мускул не дрогнул на лице М. С… Что-то и в обугленной душе зацепила картина. Не слишком радостные мысли родились в голове. Одно решила некоронованная женщина-император сразу и навсегда. Картина будет здесь висеть всегда. Пусть люди ходят. Смотрят. Думают. А если кого-либо обидело — докажи, что изображённые здесь не могли быть такими. Они такими бывали. Даже если и не всегда, то весьма и весьма часто. Не нравишься сам себе таким? Тогда иди и бей зеркала, все какие найдёшь. Там тоже можно увидеть что-то весьма неприятное.

М. С. многое могла сказать почти про каждого из изображённых на картине. Но про Софи приходило на ум только одно. Она изо всех чёрных саргоновцев, безусловно, самая честная. Точнее даже не так. Её кисть не умеет врать. Абсолютно. Она умеет быть жестокой. Она ударила и по врагам, и по соратникам. И по себе самой тем, что создала подобное произведение. Смотрите, вот какими мы были. Те, которым вы поклоняетесь, те с чьими именам на устах вы умирали. Вот мы какие на самом деле. Нравимся? Или как? Смотрите, да не воротите носа. Любой, кто встанет среди нас или среди них будет не лучше. И не хуже. А точно таким вот нечеловеком. Чудовищем!

А та, что в центре. И ребёнок её чем виноваты? Они ведь умрут скоро. Ибо это вы их убьете. И перешагнёте. И пойдёте дальше. А куда? Не задумывались? Похоже, что нет! Начните это. Пока ещё не поздно. А может, и поздно уже.

Ведь даже мы не такими родились. Сами стали тем, чем стали? Или жизнь нас такой сделала? Мы не ответим. Ибо не знаем. И может, даже думаем, что беззащитные не должны умирать. Но почему-то они гибнут первыми. И вопреки нашей воли.

Кто вы такие, кто вам дал право решать, кому жить, а кому нет? Только то, что вы не люди дало вам такое право? Кто вы? Боги? Демоны? Сверхчеловеки? Ангелы? Или чудовища? Ведь сами уже этого не знаете. И несёте смерть, даже когда вовсе не хотите. Так получается. Ведь с вас никогда никто не спросит за свершённое вами. Вот только… От совести-то своей куда вы денетесь? Конечно, это относится только к тем, у кого она есть. А если нет… Но ведь даже у демона есть душа и ты в неё не заглянешь никогда. Ибо в своей-то душе ты не всегда можешь разобраться.

Софи таким жестоким образом решила вам всем помочь в этом. Только боком вот может выйти такая помощь. И что? Даже если боком. Она-то в любом случае лучшая из всех вас. Вы все про это знаете. Именно поэтому боитесь её. Вы страх умеете внушать. И сами можете его испытывать. А на другие чувства вы все неспособны. По крайней мере, ей так кажется. Может она права, а может и нет. Но похожи, ох до чего же похожи вы на демонов с этого полотна. А сами-то себя со стороны такими видеть вовсе не хотите. Об ангельских крылышках размечтались что ли? Или хоть бы о том, чтобы людьми стать? Сами не знаете! А на неё злитесь. Поймите сначала за что!

Ведь это крик. Почти безмолвный крик души Софи — вдруг поняла Марина. Люди! Опомнитесь! Что же вы творите? Зачем невинных вы убиваете? Или вы их просто не видите? Да кто же вы после этого? Люди? Или звери? Сами-то вы это хоть можете понять? Или уже нет? Почему вы сквозь неё смотрите? Она ведь умрёт сейчас. А вы слепы от своей ненависти. Остановитесь! И не дайте ей упасть! Хоть раз поступите как люди. Или уже не можете?

Демократы после победы помнится, хотели трибунал собрать для суда над всеми чёрными. Только сами на подобный трибунал угодили. Только вот в качестве обвиняемых.

А эта картина — пострашнее иного трибунала. Ибо это даже не произведение искусства, это приговор вам всем: и чёрным, и демократам. Ибо все вы на ней чудовищами выглядите. Или в лучшем случае, автору вы такими показались… Хотя наблюдательность-то это у неё профессиональное. Она всегда всё прекрасно замечает.

А Софи, сама Софи, почему создала подобное полотно? Да ведь только из-за того что лучшая из вас. Вернее, она одна из вас только потому что вы меньшее из двух зол. Только поэтому. Никогда не была безучастной Софи. Либо с вами, либо с ними. Но не в стороне. И страшный выбор сделан раз и навсегда.

Но всё равно иначе она смотрела, да и сейчас смотрит на мир. А жить-то живёт в одном с вами мире. Вынуждена жить, ибо претит слишком многое из творящегося вокруг. Но она не могла замкнуться в какой-нибудь раковине и делать вид, словно ничего вокруг не замечаешь. Она живёт в этом мире. И это, в том числе и её мир.

Неужели время, таких как она ещё не пришло? Ведь пройдут века и М. С., и Чёрных вполне могут забыть. А Софи Саргон — нет. Софи будут помнить, пока живут люди, видевшие её картины. Ибо много чего на них было сказано про людей. Про то как они жили, чувствовали, страдали и умирали. Кто там в Италии XV–XVI века из всяких там королей да военачальников жил? Ну, Марина-то может и вспомнит какого-нибудь Цезаря Борджиа да кондотьеров. А другие и этого не назовут. А вот Леонардо знают все.

Через столетия будут помнить Софи, а не М. С… Судить о времени во многом будут по её картинам. И М. С. будут представлять такой, какой на картинах беспощадной Софи.

М. С. молча разворачивается и уходит, так ничего и не сказав. Картина осталась висеть. С Софи о ней она не разговаривала. На полотне уже сказано всё. И про всех. А если кто недоволен — так попробуй написать лучше. М. С. тем идиотам, которым красный колпак Свободы Делакруа не нравился, уподобляться вовсе не желает. Хотя положительных эмоций от данного произведения вовсе не добавилось.

Вновь тот дворец. Внутри ничего не изменилось. Изменился владелец. Тогда он выглядел седым мужчиной. Сейчас же — хорошо держащимся стариком. Но уже усталым и сильно, очень сильно, больным. Хотя содержимое покрытой сединами головы прежнее.

Инициатива встречи исходит от императора мирренов. Общую угрозу Тим осознавал. Грэды и сами планировали начать подобные переговоры. Но миррены успели раньше. И несколько дней назад М. С. приняла мирренского посла. За фразой «для обсуждения вопросов, представляющих взаимный интерес» скрывалось нечто большее — вопрос о возможности совместных действий в преддверии надвигающейся войны.

Протокольные формальности, связанные с местом и временем проведения визита утрясли быстро. М. С. формально только генерал, и даже не министр. Да и руководитель делегации на бумаге начальник генштаба Гарбор. При встрече в аэропорту обошлись даже без почётного караула гвардейцев — по протоколу подобный караул полагается только при встрече глав государств.

А решения предстояло принять судьбоносные. И возможно, такие что определять судьбы мира на десятки лет вперёд. Если удастся пережить следующие несколько месяцев.

Во дворце имелся довольно большой овальный зал. В нем и проходили переговоры.

Встреча с глазу на глаз. Снова в том кабинете. Только они уже не враги, но и далеко не союзники. Сейчас воспоминаниям нет места. Стол стоит на прежнем месте. Но теперь возле два кресла. Сейчас Тим выглядит куда хуже, чем вчера. В конце-концов, император ведь очень стар. И пусть сложнейшие переговоры всегда были его стихией. Годы берут своё. Императору осталось недолго. И старику это прекрасно известно. Но должен, должен он протянуть ещё несколько лет. Права сейчас он не имеет умирать.

Старый, обрюзгший, но ещё весьма и весьма крепкий пёс. Сторожевой. Из породы волкодавов. Под глазами складки в несколько рядов. Взгляд плохо виден. Но прежний он. Хотя видно — одряхлел он. И сильно. Но ещё вполне в состоянии сомкнуть клыки на чьём-либо горле.

Разок Марина…. тогда ещё Марина старого пса уже переигрывала. Но он умнеет с каждым годом. Правда, она тоже не дуреет. Да и сейчас не до тонких дипломатических игр. И оба это прекрасно понимают.

— Имеете представление о количестве кораблей? — спрашивает М. С.

— Да. Наши данные совпадают.

Глаза помутнели и потускнели. Но взгляд всё равно волкодава. А не миролюбивой домашней псины. Ну, да у неё тоже не притупились клыки. До чего же тяжело двум грозным хищникам договариваться. А надо! И обоим известно.

— Десанты надо бить в момент высадки. Не ограничиваясь в средствах.

Тим понимающе кивает. Атомное оружие есть и у мирренов. Имеется и опыт применения.

— Высадке будут предшествовать многодневные бомбёжки. Вопрос — какой интенсивности. Они тоже могут не ограничиваться в средствах.

Старик мыслит логично.

— На контакт они не идут. Хотя без сомнения слышат наши переговоры.

— Вы выдвигали конкретные предложения?

— Нет.

— А мы выдвигали…

— И каков ответ?

— Отсутствует. В переговорах они не заинтересованы. Их задача, несомненно, уничтожить нас.

— Мой консультант полагает тоже самое.

В затуманенном взгляде что-то мелькнуло.

— Он не выходил в эфир от своего имени?

— Выходил. Сознательно не идут на переговоры.

Тим бы сам не отказался от подобного консультанта. О людях… или нелюдях, какая в сущности разница, переходящих на сторону противника в разгар кровопролитнейшей войны, старый император весьма низкого мнения. Но использовать можно и таких. Весьма мало Тим верил в принципиальных людей. Купить или запугать, или ещё каким-либо образом заставить плясать под свою дудку можно любого. Но этот консультант, таскающий сейчас погоны генерал-лейтенанта медицинской службы оказался принципиальнейшей нелюдью. Приглашали на приемы в посольство. Приходил. Исправно пил. Много болтал. Умудряясь не сказать ничего хоть сколько-нибудь важного. И в частных беседах на контакты не шёл. А тех сотрудников посольства, пытавшихся контачить с ним, вскоре объявили персонами нон грата.

Через несколько месяцев после окончательного захвата М. С. власти, Тим понял, что финансирование Грэдского Института можно смело сокращать в несколько раз. Неэффективно.

На действие нашлось противодействие. И на мирренские передачи грэды отвечали своими. На порядок более язвительными. И вскоре многие слушали уже их, а не пресловутые мирренские голоса.

Они стоят на вершине лестницы в Загородном дворце. Молодые и красивые мужчина и женщина. Муж и жена. Сергей и Софи-Елизавета. Держат друг друга за руки. Прощаются.

Надвигаются слишком грандиозные события. Они не могут оставаться в стороне. Они вообще не знают такого понятия как безучастность.

— Всё-таки решила ехать?

— Да. Просто не могу по другому.

— Она считает, что всё практически глухо, и нам мало что светит.

— Я знаю. Но…

— Ты просто Софи-Елизавета Саргон. Лиза.

— Именно так.

— У нас же дети. Ты вполне можешь остаться с ними в каком-либо убежище.

— За ними будет, кому присмотреть.

— Мать им никто не заменит.

— Тоже относится и к отцу.

— Верно.

Разговор на самом деле ни о чём. Они оба уже всё решили и довольно давно. На Софи-Елизавете парадная форма со всеми наградами. И Еггтовский меч с золотой рукояткой у бедра. Это тоже легендарный меч. Имя — Золотая Змея. Тоже творение Дины. Возможно, самое прекрасное из созданного ей. Софи-Елизавета уже очень давно не брала в руки прославленного меча. Традиция — с ним только на великую войну. В надвигающейся буре меч всё равно не пригодится, но он будет с ней. В кабине истребителя.

Рядом с главой прославленного Дома Еггтов.

И Сергей в парадной форме. Только шашка у бедра не старинная, а обычная. Не принадлежит он к древнему роду. Его брак с Софи многие называли мезальянсом. Но они действительно любят друг друга. А на пресловутую репутацию Софи давным давно наплевать.

— До свиданья. Когда ещё увидимся…

— Прощай…

На этот раз чужаки пришли во всеоружии. Вопрос престижа их военной мощи для них никогда не был пустым звуком. Те кто правили ими, словно хотели задним числом исправить свои же ошибки недавнего прошлого. Но исправить хотели на совесть: абсолютно любой запрос военных на любые ресурсы немедленно исполнялся в двойном, а то и тройном объёме, так что в состав флота пришлось включить почти в четыре раз больше транспортных кораблей, чем планировалось.

Огромное количество транспортов наводило на очень нехорошие размышления. Пытались прикинуть численность войск — выходит даже с тяжелой техникой речь может идти о нескольких миллионах солдат.

С живой силой у грэдов и мирренов проблем нет. Хуже с техническим оснащением. С нейтральными странами заключены договоры о взаимопомощи. Только военные силы этих государств не идут ни в какое сравнение с многомиллионными армиями грэдов и мирренов.

Предстоит битва титанов.

Ничем не примечательный полустанок на северном ответвлении трансконтинентальной дороги. Как раз почти на границе северной области. Недалеко проходит и одно из федеральных шоссе. Городок внешне ничем не примечательный. Даже сонный какой-то. Все бури последних лет по прихоти судьбы его миновали.

В нескольких километрах от городка в сосновом лесу расположен какой-то закрытый объект. Болтают — правительственная дача здесь раньше была. Знают — от железной дороги есть ветка в лес. И от шоссе туда проведена дорога. Только знак на ней простой и понятный — кирпич. Кирпич и кирпич. Люди тоже тут какие-то тихие и нелюбопытные. И по дороге не ездят.

Через городок часто военные эшелоны. И никто не знает, что иные из них сворачивают как раз в лес. И туда же идут проходящие через городок колонны большегрузных грузовиков.

Последний год в лесу кипит стройка. На десятки метров вгрызаются в землю. Роют траншеи. Протягивают толстенные кабели. По периметру довольно обширного участка леса строятся доты.

Сооружали по официальной терминологии Объект N1256. Прекрасно оснащенный всеми средствами связи центр управления войсками.

Великолепно укреплённый. Полностью автономный. Вода подается из артезианских скважин. Под землю запрятано всё. Помещения центра, жилые помещения, склады, гаражи, электростанция, госпиталь. На поверхности — только пара домиков охраны. И доты. И возвышающиеся над лесом башни: четыре ПВО и две управления.

Собственно, местные жители считают, что вся стройка затеяна как раз в честь башен. Сооружения и вправду довольно впечатляющие. Шесть этажей над землёй. Толщина стен — почти четыре метра. Перекрытия над двумя верхними этажами по шесть. Бронированные двери, мощные генераторы в подземном этаже. На верхнем у боевых башен — тяжёлые зенитки. Шесть спаренных стотридцаток. Способны достать что-либо летающее на высоте пятнадцать километров. На одной из башен вместо стотридцаток стоят принятые на вооружение меньше полугода назад 150-мм зенитки. Эти достанут супостата и на семнадцати. На другой башне стотридцатки дополнены одиночной 240-мм зениткой из опытной партии. Орудие вполне пригодно к запуску в серию — но времени на это попросту нет. А одно из прошедших все испытания пушек привезли сюда. Для неё не придел даже 21-км. На выступе перекрытий шестого этажа каждой башни — зенитные автоматы. Пятьдесят метров высотой башня управления. Из шахт на двух верхних этажах выдвигаются радары. На крыше — дальномеры и прочие приборы.

Такие башни есть во всех крупных городах и в ряде других мест. А здесь вокруг них ещё и укрепрайон. И зарывшиеся под землю бункера ставки. Запасов на год. Боеприпасов море. Бетонные перекрытия могут выдержать взрыв пятитонной бомбы. В случае чего, осаждать придётся весьма крупными силами. Но смысл центра как раз в том, что бы его не обнаружили. Обыватели считают, что армией управляют из столицы. Чужаки не столь наивны. Но с воздуха центр не просматривается. Кроме башен. Но таких много построено и в других местах. Маскировку проверяли. Лучшей аппаратурой. Лучшие специалисты по расшифровке фотоснимков не обнаружили ничего. Есть шанс. Но лучше подстраховаться, и охрана весьма многочисленна.

Сейчас в нем несколько тысяч человек. Генералы, офицеры связи, полк охраны, зенитчики (их наверное, больше всех), танковый батальон. Из этой ставки будут руководить боевыми действиями войск нескольких военных округов. В других регионах построено ещё несколько подобных комплексов. Некоторые из них намеренно весьма плохо замаскированы.

Недавно в ставку перебралась из столицы М. С.

Неофициально ставку зовут «Централью».

Ему специально подсунуты неполные разведданные. Последняя проверка так сказать. Он допущен в высшие сферы, но далеко не все военные, особенно старой закалки, генералу доверяют.

— Как минимум, два флота секторов, возможно, больше, но никак не меньше. Если по личному составу, то это пять к одному. Техническое оснащение — лучше на несколько порядков.

В фазе противодействия, наибольшую угрозу для нас будут представлять носители. Их не менее двадцати тяжелых, несколько лет назад это означало наличие так же шестидесяти легких, все корабли выставят не менее тридцати тысяч атмосферных кораблей легкого класса, предназначенных для завоевания господства в воздухе. Если фаза противодействия затянется, то для завоевания господства в воздухе смогут применить третий подкласс средних атмосферных кораблей, исходя из наличия десяти кораблей-баз, предполагается около пятнадцати тысяч подобных машин.

Для нейтрализации наземной обороны, кроме подкласса три, применят подклассы два и один. Двойка наиболее опасна, так как корабли данного типа сильно бронированы, и могут эффективно действовать с малых высот. Относительно атомного оружия — в теории, бомбы и ракеты аналогичные нашим могут нести машины от второго подкласса. Разработано ли там атомное оружие — я не знаю.

Корабли первого класса… Действуют с больших высот. Несут до ста тонн бомб. Любых калибров и типов.

Техника флота на протяжении длительного времени не подвергалась изменениям. Потребностей не возникало. Подробнее можете ознакомится в моем докладе, если же кратко охарактеризовать общие тенденции: степень подготовки личного состава у нас крайне различна, столь же резко отличаются и боевые качества. За прошедшие годы там не успели подготовить что-либо новое, так что при тесном огневом контакте шансы равны. Но в общем, практически вся пехота значительно уступает основной массе десантников. Так что если кто-то рассчитывает завалить десант трупами — не советую. В данной войне людские ресурсы не будут играть практически никакой роли.

— Что вы хотите сказать? — скрипуче и с плохо скрываемым раздражением протянул один из участников совещания — нестарый ещё маршал с бесцветными глазами. Солдат тут никто в свое время не берег. Но он даже на общем фоне выделялся. Прорыв фронта ночной атакой при свете сотен прожекторов. Прорвали. О победе на весь свет раструбили. О потерях умолчали. Но собравшиеся «Маршала прорыва» не любят. И крепко. Прозвище у него — «мясник». Что в устах весьма и весьма жестких людей, звучит почти приговором. Становится маршалу на пути было опасно. Ему благоволит император, да и сам он человек очень властный и жестокий. А ушастого выскочку он просто ненавидит.

— Времена изменились. Хватит готовиться к войне, которая только что кончилась. Меня приучили беречь личный состав, и не бросать людей на верную смерть без крайней необходимости…

— А сразу выбрасывать белый флаг.

— Безгильзовый 5-мм пулемет дает 4000 выстрелов в минуту. На десять десантников — один такой. Плюс индивидуальный РПГ и прибор ночного видения у каждого. К тому же, есть достаточно простые ракеты, наводящиеся на источник света. Не говоря уж о великолепно отлаженной системе связи с авиацией поддержки. Во флоте нет плохих частей. Просто нет. Регулярные части все вооружены подобным образом.

О качестве частей спецназначения ничего сказать не могу. Не владею информацией. Не советую повторять глупости прошлой войны.

Сомневающихся в Кэрте стало поменьше: назвал все не упомянутое в докладе.

— Нельзя ли допустить такую возможность: противник имеет абсолютную свободу маневра, и не может ли он, ограничиваясь демонстративными действиями против нас, сосредоточить основные усилия на захвате крупного плацдарма на территории нейтральных, или колониальных территорий. И только захватив подобный плацдарм, предпримет активные действия против нас.

— Маловероятно… Хотя многое зависит, Командованию или Администрации принадлежит инициатива операции.

— Поясните разницу.

— Командование не заинтересованно в получении доходов от эксплуатации колоний. Возможно, планируется акция возмездия из соображений престижа. Месть. Для нас это самый оптимальный вариант. Бомбежки, несколько испепелённых городов, желательно побольше утопленных кораблей. Мы потеряем многое, окажемся отброшенными на сто, а то и больше лет назад, но они уйдут. И оставят нас предоставленными самим себе.

Администрация… Это хуже. Гораздо, гораздо хуже. Цель — захват и эксплуатация всех видов ресурсов. За исключением разве что людских. Напоминаю, что прошлый конфликт был как раз операцией администрации. Сейчас цель будет та же, но для достижения будут использованы гораздо, гораздо более жестокие средства. Это будет война на уничтожение. Если это так — то я не хочу думать о будущем, ибо оно превратится в философское понятие.

Единственная положительная черта — при такой войне противник практически не будет использовать вооружение, способное на длительной срок делать отдельные местности непригодными для жизни.

Могу предположить компромиссный вариант: борьба ведется по сценарию военных, но администрация получает территорию для основания и заселения колонии.

— То есть, захват плацдарма при таком сценарии, будет означать не переход войны в новую фазу, а фактическое окончание конфликта?

— Именно. К тому же, у противника нет опыта проведения крупномасштабных морских десантов, у нас же, велик опыт уничтожения подобных десантов. На море они воевать не будут, хотя допускаю использование небольших подводных аппаратов для диверсионных целей.

Уже у дверей, «мясник» поравнялся с Кэртом, и желчно выцедил:

— Щенок, предупреждаю тебя, ты зарвался.

На бледном лице не дрогнул ни один мускул.

— Мясник, не забудь, мы одно дело делаем, и лучше для всех, забыть на время о старых обидах.

Что же до возраста- я минимум в пять раз старше вас.

Повсюду кипит подготовка к «встрече» десанта. Все сколько-нибудь значимые города усиленно готовятся к обороне. Подступы изрыты рвами. Тут и там торчат таблички «Мины». Артиллерийские заводы производят почти исключительно зенитки всех калибров.

Большое количество законсервированных средних танков спешно переделывались в ЗСУ, снятые башни устанавливались на оборонительных рубежах. В крупных городах сооружаются башни ПВО и зенитные батареи, по всей стране развертывалась густая сеть РЛС. Значительное количество тяжелых зенитных орудий разместили на железнодорожных платформах.

Первым рубежом обороны должны были стать установки радиолокационной борьбы, задачей которых было максимально усложнить связь между кораблями чужаков и воспрепятствовать работе их локаторов. В верхних слоях атмосферы корабли столкнуться с зенитными ракетами и огнем тяжелых зениток. Чуть ниже вступят в бой реактивные перехватчики и основная масса зенитных батарей. У земли же вступят в бой ЗСУ, ПЗРК и легкие зенитные батареи. Транспорты вторжения и штурмовики поддержки десант ждет ад.

Маскировка до неузнаваемости изменила облик городов.

В танковых дивизиях теперь оставались только тяжелые танки, переименованные в основные. Оборудовалось большое количество тщательно замаскированных подземных укрытий для машин. В наиболее крупных можно разместить целую дивизию и большие запасы. Четырехгусеничные монстры и их старые, но ещё грозные собратья вступят в бой, если десант все-таки прорвется.

Мобилизованных гоняют как новобранцев: за последние год-полтора в огромных количествах стали производить зенитные и противотанковые ракеты, да приборы ночного видения, а они о новинках этих ни слуху, ни духу. Впрочем, и вчерашним героям всех путчей да свар тоже лихо приходится: Чёрные ни себя, ни людей не жалеют. Заслужил что раньше- только больше с тебя сейчас спрос.

Из военных прохлаждается только элита элит — пилоты-асы всех мастей. Новые самолеты знают до винтика, тренировочные полеты отнимают немного времени. Так что гуляй! Живем так, словно каждый день — последний. Раскатисто хохочет веселый череп в лётном шлеме на фюзеляже истребителя прославленного аса. У них уже давно смерть и радости жизни идут в обнимку. Разверзнуться небеса — грянет их час. Взмоют, как сказочные огненные птицы навстречу беде. Будут жечь. Будут гореть. И не знающие молитв на земле будут молиться за них. Вот-вот грянет их час, настанет их время.

А все они мечтают об одном — что бы их время ни настало никогда.

Бушует на земле весна. Последняя очень для многих весна. Но пока она бушует. И это её время.

Несется на помеле смеющаяся ведьмочка в красном платье. Стоит в бетонном ангаре блистающая серебром машина. Зачехлены двигатели. Только ведьмочка, как и раньше, несётся куда-то. Кружить головы, разбивать сердца и поднимать людей на баррикады. Всё на свете ей по силам. Никто не помнит, откуда она выпорхнула, но вечным будет её полет.

Стучат по паркету красные каблучки Катти Сарк. Кружится в танце их высочество. И всем кажется немыслимо красивой. Ожившей богиней, из тех, в которых они не верят. Но которых создали, их предки, видя подобных ей. Редко рождается талант, способный увековечить подобную красоту, но ещё реже красота появляется в мире. Им повезло. Вот она, танцует. Сеётся. Живая богиня, Софи-Елизавета. Из плоти и крови, с теплом, грустью и загадкой во взоре. Живая и неземная одновременно.

Ещё немного — и взмоет она в небо. Такое прекрасное!

И смертоносное!

— Доклады отовсюду одинаковы: они откровенно пытаются вскрыть систему ПВО, что бы затем её уничтожить. Одновременно наносятся удары по аэродромам. Похоже, они ещё не научились отличать фальшивые от настоящих. Количество ударов по населённым пунктам и местам базирования сухопутных войск значительно меньше ожидаемого. Чрезвычайно интенсивны удары по промышленным центрам. Снабжение заводов нарушено. Производство ведётся за счёт складированных запасов. Очень интенсивны удары, наносимые по ВМБ. Потери в корабельном составе значительны, но пока не превосходят ожидаемые. Пока десантируются только диверсионные и рейдовые группы без тяжелого вооружения. На борьбу с ними приходится отвлекать значительные силы. Наиболее крупные из зафиксированных кораблей пока не задействовались. Применения атомного оружия не зафиксировано. Пропаганда им не ведётся вообще.

Пятый день войны. И такой вот докладик. Можно сказать только одно: мы ещё держимся. Вопрос только в том, как долго всё это ещё сможет продолжаться. Потери довольно высоки, особенно в авиации, но система управления войсками пока совершенно не нарушена. А чужаков потерями не напугаешь. Про это ещё с прошлой войны известно. А они времени зря не теряли. Мы, впрочем, тоже…И бомб с ракетами кэртерцы не жалеют, и напалм применять не стесняются, да и не только его. Это не прошлый раз. Но ситуация пока не настолько погана, как представлялось вначале. Сухопутные силы обеих сторон пока ещё практически не принимали участия в боях. Что же будет, когда, наконец, примут? По крайней мере на севере, части грэдов проявляли буквально чудеса изобретательности маскируясь сами и маскируя свою технику. Количество установленных макетов превышало все мыслимые приделы. Результаты не замедлили сказаться: несмотря на сильнейшие бомбёжки, количество уничтоженной техники не достигло ещё и сотни машин. Невысоки были и потери в личном составе. Значительное количество зенитных батарей и большое число перехватчиков пока не принимало участия в боях. Их планируется применять при появлении десантных кораблей. Нет сомнения, что они скоро пойдут. На орбите их уже фиксируют. Максимальные потери десанту надо обеспечить именно при высадке. А ёмкость авианосцев, или как там их у них называют, вовсе не беспредельна, и немало истребителей уже подвыбито. Но и на земле тоже уничтожено порядком реактивных истребителей и батарей ПВО. А с восполнением потерь определённые проблемы. Чужаки об этом если и не знают, то наверняка догадываются. Десант пойдёт только когда ПВО противника будет снижена до определённого уровня. Знать бы ещё этот уровень. А примерные подсчёты не внушали совершенно никакого оптимизма: На орбите фиксировалось раз в шесть больше кораблей чужаков, чем в прошлый раз. Среди них преобладают крупные. Это явно далеко не все силы, предназначенные для вторжения. М. С. про себя даже мрачно съязвила по этому поводу: «Прямо съёмки фильма «Империя наносит ответный удар» Часть вторая. Одно плохо — мы в этой истории вовсе не империя». М. С. подумала, что на месте чужаков войну бы начала после наступления холодов. Первыми ударами разрушила бы крупнейшие электростанции, ТЭЦ и очистные сооружения вблизи крупнейших городов. Проблема сокращения численности населения отпала бы сама собой. Социальный взрыв был бы неизбежен, а к весне все и так передохли бы, по крайней мере, в холодных регионах. А весной бы пришли десантники и перебили оставшихся. А с землёй — дело вкуса. Хотя с другой стороны, летом всякая биологическая дрянь более эффективна, и они её уже применяют. Так что, кэртерцы, мать их, проблемы тактического командования, похоже, благополучно решили. А вот стратегического ещё не вполне.

Нелогично действуют. Они словно разбрасываются и не могут определить, где главные силы противника. И не слишком активно почему-то обрабатывают тот самый огромный материк, который так долго делили, и всё-таки не разделили грэды с мирренами. А ведь он, как не крути, самый богатый. Только вот людей на нём многовато. В то числе и тех, кто с оружием в руках. Это что ли чужаков держит? Или что-то иное?

Пустое небо над ней. Безоблачное. Такое высокое. Светит яркое весеннее солнце. Софи знает, что умирает. Знает, что раны смертельны. Что из того, что лежит она на своей земле? Всё бессмысленно. Скоро земля станет чужой. Вот только она этого уже не увидит. Хоть что-то хорошее! Софи всегда оставалась самой собой. И даже в последние минуты своей жизни ещё не утратила чёрного чувства юмора.

Сегодня был последний полёт ведьмочки. Той, чья забавная фигурка была на правом боку тяжелого истребителя. Той, которая вдохнула жизнь в эту дюралевую машину смерти. Подняла её ввысь. Чтобы сеять смерть. Обоих ведьмочек считали заговорёнными. Но это оказалось вовсе не так. Ни та, ни другая уже никогда не поднимется в небо. Больше никогда уже не звучать этому странному позывному. Софи знала смысл, остальные не понимали, но, услышав позывной, всегда знали, что летит она. «Я Катти Сарк».

При ней меч. Золотая Змея. Не она первая из Еггтов, кто умрёт рядом с Золотой Змеёй. Всё-таки Змея, наверное, живая. И будет жить вечно! Пережила многих, переживёт и её. Проклят не только Глаз Змеи, прокляты все мечи работы Чёрной Дины. Но с проклятьем они приносят владельцу и славу!

Только кому она теперь нужна, слава эта?

Она сбила многих. Очень многих, и даже за эти страшные дни… Сколько дней минуло, с того момента, как разверзнулись небеса? Кажется, пять, а сегодня шестой. Её последний. Даже за эти дни она сбила четверых. Пятого сегодня утром, в предпоследнем вылете. Ещё двоих — днём, в последнем. Она не поняла, как её подшибли. Подшибли именно её. Не самолёт. Ещё по-прежнему ревут два двигателя под крыльями. Рассекают воздух стреловидные крылья. На подвеске оставались ракеты. Почти все снаряды для четырёх пушек здесь. Только никогда уже не выплеснут огонь эти четыре ствола, угрюмо глядящие на свет из хищного рыла истребителя.

Только Софи уже поняла — это конец. Она ещё могла бы какое-то время управлять самолётом, но точно знает — до аэродрома не дотянуть. А даже если и дотянет, то всё равно не сможет посадить самолёт. А без неё истребитель не сядет. Реактивные вообще плохо планируют. Точнее вообще не планируют. Они падают, если мёртв пилот. А этот самолёт не прощает малейших ошибок в пилотировании. Он очень мощный, этот последний грэдский истребитель. И почти на равных мог поспорить с атмосферными кораблями чужаков. Но недоведенный этот самолёт. Времени не хватило. Недоведенный и очень норовистый. Не прощает малейших ошибок в пилотировании. И летают на нём лучшие из лучших. Такие, как Софи Саргон. А чужих много, и драться они умеют. Они успели подзабыть как вести бои в атмосфере. Но они очень быстро учатся. А Софи ас, и это значит — очень мало таких, как она. Но очень много в небесах чужих кораблей…

Оба ревущих сердца машины ещё живы. А её вот-вот остановится. Она знает. Не спасла бронеспинка и купол фонаря. Чем это её? А какая разница… Машина жива, об этом говорят приборы. Пока всё в норме. У машины. Но слабеет изящная рука в кожаной перчатке. И с трудом держит рукоять. Немало в этих руках сил, несмотря на всё изящество хозяйки. Сильна Софи. Но уходят силы. Слабеет рука. Красноватый туман уже застилал глаза. Почему-то очень холодно. И знает она, что это смерть.

Софи-Елизавета не хочет исчезнуть в огненном всплеске. Ибо умрёшь первой. А потом уже врежется в землю потерявший управление самолёт. Но не нужен погребальный костёр. Она хочет умереть на земле.

Она не помнила, как нажала кнопку катапультирования. И как в последний раз спускалась на землю. Может, была без сознания. А, может, и нет. Она ещё помнила своё последнее желание — коснуться ногами земли. Почему хотела этого? Об этом не знала. Хотя бы это удалось осуществить. Софи даже стояла несколько секунд. Ибо надо было расстегнуть ремни парашюта. День ветряный и наполненный ветром парашют вполне может потащить её по земле. Она расстегнула ремни. Даже какое-то время простояла. Она словно опьянела от запахов весны. И где-то уже поют птицы. Им нет дела до трагедии людей. Для них наступает пора любви. И всё этим сказано. Так будет из года в год, по какому-то вечному закону. А у людей — по- другому. Слишком для многих последней будет эта весна. Такая яркая и красивая!

Начав падать, Софи всё-таки смогла повалится на спину. Что бы видеть в последние свои минуты не молодую травку да букашек с жучками. А небо. То небо, в котором она ещё совсем недавно была непобедима. Пусть небо будет последним, что она увидит. Так лучше. Почему-то так кажется умирающей Софи Саргон. Сейчас она лежит на каком-то лугу. Медленно покидает её жизнь. Она это знает. Наверное, её скоро найдут. Свои. Только ей этого уже не увидеть. Всё бессмысленно. Она не последний лётчиком, не последний солдатом своей страны. Только вот долго ли осталось жить стране? Подольше, чем ей. Только ненадолго. А что потом?

Какую жизнь увидят Дина, Линк и Марина? Никогда она не делала между этими тремя разницы. М. С тоже не делала…

Или уже не увидят никакой? Мне про это уже не узнать никогда. Она была слишком известной. Ярко жила. И почему-то чувствовала, что эта весна будет последней весной. Хотя в этом-то не оригинальна. У многих были подобные мысли.

Ни о чём вечном Софи не думает. И о своей судьбе не сожалеет. Да и о детях мало беспокоится. Какая разница, что с ними будет, если рухнет всё? А если случится чудо и не рухнет, то будет, кому о них позаботится. Пусто на душе у Софи. И одновременно как-то светло. Ибо не сжигают её больше человеческие страсти. Даже куда-то уже ушёл огонь последнего боя. Всё! Последние минуты Софи Саргон — гениального художника, не последнего аса, " Ледяной принцессы», дочери императора, на четверть кэртерки, матери двоих детей и просто человека. Человека, для которого потеряло всякое значение слово «Потом». Кончалась её жизнь. Завершалась история той страны, ради которой она погибла, исчезала цивилизация. А значит, от Софи ни останется даже памяти. Вообще ничего от неё больше уже не останется.

«Что же. Sic transit gloria mundi. Теперь уже действительно всё прошло. Плохо, хорошо ли. Неважно! В этом мире больше уже не будет Софи Саргон. Да и мира скоро не будет. Грустно от этого почему-то. Не настолько он ведь плох. А временами бывал и прекрасен. Не все, конечно, могут видеть его красоту. Но она-то это всегда умела. Если о чём и жалела, то только о том, что больше не суждено увидеть рассвета над озером. Рассвета, подобного изображённому на одном из её немногочисленных пейзажей. Только ничего этого уже не будет. Я бы его не увидела, даже вернись сегодня на аэродром. Не сегодня, так завтра. Конец предрешён. Нам не отбиться. Но мы будут сражаться. С бессмысленным мужеством обречённых. Я сама так сражалась. Ибо не могла по другому. Никогда и ни от чего не пряталась. Честно приняла свой последний бой. Успела заметить, те двое не выпрыгнули. Не успели. Взорвались их машины. Эта мстительная радость пусть немного, но ещё греет остывающее сердце. Они сильны. Очень сильны. Но они тоже смертны. Как смертна я. Что бы не говорили, а не наследуется бессмертие. Впрочем, бессмертным-то будет и хуже всех. Ничего уже не будет, а они ещё будут жить. Скорее, даже не жить, а существовать на положении животных в зоопарке. А даже если и почётных военнопленных, им-то от этого всё равно не легче. Моих детей ждёт подобная судьба. Если выживут. Мне их судьбы уже не изменить. А как часто гибнут невинные, я слишком хорошо знаю. Я, по крайней мере, могла сражаться. А многие не могли.

Но это-то был последний бой. Последний парад! Мы хоть умерли с честью. Хотя и бессмысленно. Не мы первые, не мы последние. Вот только жаль, что после нас никто не придёт. И не продолжит то, что мы не успели закончить. И о нас некому будет помнить. Жаль…

Похоже, уже немного осталось. А день такой яркий! Такой, какие бывают только весной. Когда повсюду расцветает новая жизнь. Ещё ни до конца распустились клейкие листочки. И ещё мало цветов. А где-то ещё можно найти чёрный и ноздреватый последний снег. Который скоро растает. И уйдёт в землю. Я сейчас как тот снег. Он не живой. Но он тоже может медленно умирать.

Весна наступит снова. Опять развернуться листочки. Зацветут цветы. И даже если этого уже не увидят люди. Но всё равно будут прекрасны рассветы. Да с чего мы взяли, что это всё было для нас!?

Мир ещё может быть прекрасен вот только уже не будет в нём нас. Вгрызавшихся в эту землю. Паривших над ней. Уродовавших её. И способных создавать красоту. Никого уже не будет. А земля будет. Только другие будут парить над ней. Уродовать её. И создавать красоту. Но они теперь будут любить. Нести новую жизнь. Теперь это будут делать они. Те, кто убили всех нас. Те, кто сбили меня. Жизнь теперь принадлежит им. Не нам. Грустно всё это!

А что сделаешь? Всё течёт, всё изменяется. На силу всегда находится большая сила. Кто-то когда-то придёт и на них. Как они пришли на нас. Как мы сами сокрушили прежних столетия назад. И они узнают это ощущение конца. Вот только я этого уже не увижу. И никто из нас этого не увидит. Так будет. Пусть и без нас.

Пусть и без нас. Я уже не хочу жить. Проиграна война. Смертельны раны. Это конец. Не самый худший. А смерть всегда неприятна. Но всегда неизбежна. Для всех. Я несла жизнь. И смерть несла. Всё было. И всё прошло. А что осталось? Да видимо, только дети. И то… Какая их жизнь ждёт?»

Софи знает, что уходит. Она не труслива. Не боится неизбежного. А небо всё ярче. Всё ярче тот свет. Последнее, что она увидит в жизни. Не слишком длинной, но слишком яркой! Ей нечего стыдится. Ей есть, чем гордиться. Только кажется ей напрасной почти прожитая жизнь. И эта бессмысленность угнетает её. Злиться теперь не на кого. Они тоже не любят быть побеждёнными. Как и мы. Но мы уже не сможем быть победителями… А вот они… Но не все из них увидят победивших своих. И она кое-кому помогла не увидеть этой победы. На мгновение на лице умирающей появилась злорадная усмешка. И пропала. Теперь уже всё равно. Жизнь прожита. Хотя её конец из разряда самых достойных. Либо ты его. Либо он тебя… Либо он тебя… И тебя считай, уже нет. А ему всё равно. Как раньше бывало всё равно тебе. Ведь за каждым длинным чёрным хвостом, или огненной вспышке, появлявшейся в небе благодаря тебе скрывалась чья-то судьба. Может, и чья-то любовь. А ты с азартом охотника бывало, расстреливала появлявшиеся в небе белые купола. И они превращались в белую полоску, стремительно устремлявшуюся к земле. Полоски походили на ниточки. Оборванные тобой ниточки чьих-то судеб.

А сегодня лопнула ниточка твоей судьбы.

Её действительно, быстро нашли. В тот же день отвезли в столицу. На следующий день похоронили. Почти без почестей. Никого не было на похоронах. Многие помнили о ней. Были у неё друзья. Но не все из них смогли узнать о её смерти. Не до того было. Огнём пылала земля. Огнём! Кровавой была эта весна. И для многих — последней!

Три дня спустя под бомбежкой погиб Сергей. Он так и не узнал о смерти жены…

День выдался поспокойнее вчерашнего: ПВО отбивается, высадки не наблюдается, со связью проблем нет. На столе лежат представления о производстве в следующий чин погибших офицеров от майора и выше. Неизвестно, придется ли когда Минфину платить пенсии семьям погибших, но пока машина под названием государство ещё работает, всё должно идти заведенным порядком. Подмахивает бумаги не глядя, фамилии незнакомые, а даже если и наоборот. Всё равно уже ничего не сделаешь. На следующем листе первая фамилия отдельно от других и обведена красным.

Взгляд вцепился в два слова: Софи Херктерент, Софи Саргон, Софи-Елизавета… Лиза!!!

Никогда ещё так не хотелось М. С. закричать. Да что там закричать, завыть, хоть так выплескивая неизлечимую боль.

Но умер крик, так и не родившись. На мгновение, не больше, рухнула М. С. на стол. И распрямилась вновь. Стоять и держаться, несмотря ни на что. Всему вопреки!

— Доложить о первом пункте.

— Особым порядком?

— Нет, обычным.

Башни и истребители ПВО всё-таки показали себя неплохо. Наглые бомбёжки первых дней прекратились. Отучили, похоже действовать в полигонном стиле. Но только там, где было чем огрызаться. А материк слишком велик.

— Это они, — со стоном выдохнула М. С…

— Кто «они»? — не понял кто-то из генералов.

— Корабли управления… Семь штук… — со стоном умирающего зверя снова выдохнула она.

Поневоле вспомнишь, далеко ли запрятал последний патрон.

— Семь штук, — повторила она, — здесь, здесь, здесь и вот здесь. А тут хуже всего — два почти рядом — так не бывает. И значит один — флагман их флота. Удостоились чести, так сказать. На нас идёт ударная группировка в три корпуса. Не меньше.

— Их надо накрыть при высадке…

— Ценное замечание. Только они это не хуже нас знают. И прикрытие будет…

— Всё-таки хуже. Они явно считают, что ПВО полностью нейтрализовано. Иначе бы не действовали так. Да и атмосферных кораблей мы им всё-таки подвыбили.

«Подвыбили. Какой только ценой» — подумала М. С. Но лирике сейчас нет места. Есть только расчёту. Холодному расчёту.

— Не следует недооценивать их оптику.

— Они скоро пойдут. Надо решать. И быстро. Иначе…

— У нас и так не переизбыток шансов.

— Поднимаем ракетоносцы. Эти корабли слишком сильно снизились. Это наш шанс. Потеря двух крепко дезорганизует войска.

— Каждый может осуществлять управление втрое большими силами, чем есть сейчас.

— Один из кораблей предположительно, флагман. Одновременная потеря двух подобных кораблей может привести к весьма желательным для нас последствиям. Мы уже выложили почти всё. Сейчас пора применять последние козыри.

С этих аэродром никто не взлетал. Да и знают о них немногие. С воздуха они не просматривались — о маскировке заботились тщательно. В бетонных ангарах у аэродромов прячут их — стратегические ракетоносцы. Новинку человеческой мысли, совершенное орудие убийства. Громадные шестимоторные самолёты. Типа летающее крыло. На них установлены самые мощные реактивные двигатели. Тонкие усики пушек. И главное — барабан на двенадцать ракет в фюзеляже. Атомных.

У машин огромная дальность. Только сейчас она не имеет принципиального значения. Удар нанесут вовсе не по отдалённой цели. Машин всего несколько десятков. Один из последних резервов, ещё не брошенных в пекло чудовищной войны.

Эти самолёты ещё не летали. Пока против чужаков применяли только бомбы, сбрасываемые с обычных бомбардировщиков, да тяжёлые межконтинентальные ракеты. От них тоже дождались подобных «гостинцев».

Ракеты должны взорваться на высоте нескольких километров. Как раз под кораблями.

На динамики чуть ли не молятся. Тишина неестественная. Только аппаратура попискивает.

— Частоты этих двух кораблей больше не фиксируются.

Просто взрыв человеческих эмоций. Слёзы на глазах. Объятия незнакомых.

— Снизилась интенсивность ударов. Везде. Две зоны высадки эвакуируются.

Шестьдесят третий день войны. И такой вот доклад. Неужели удача, и потери чужаков достигли некой критической отметки, после которой пора прекращать наступательную операцию? В подобное верится с трудом. Что-то слишком уж ненадолго хватило их во второй раз. Оснащены они гораздо лучше. Потерь не боятся совершенно. Ещё по прошлой войне поняли. Кэртерский солдат стоек и очень упорен. Презрение к смерти высочайшее. И вместе с тем, жизнь отдельного солдата не значит ничего. Есть некая высшая цель — и ради неё без зазрения совести генералы положат сотни и тысячи.

— Большое количество малоразмерных целей. Идут на малой высоте. Огибают рельеф.

Значит, всё-таки вычислили. И наносят удар. Не применяют тяжёлых кораблей — система ПВО в этом секторе ещё не до конца нарушена. И они об этом знают. Атакуют боевыми вертолётами. Нечто новенькое. Время от времени боевые вертолёты у них фиксировались, но в таком большом количестве…

Их засекли новые радары, но на малой высоте вертолёты попросту проскочили под зоной огня ракет.

— Разделились на три группы.

ЗРК и зенитные САУ почти все целы. Много и автоматических зенитных пушек. Ещё посмотрим, чем всё кончится. Лифты на башнях тяжело гудят, подавая снаряды к зенитным автоматам. Расчеты на местах. И вот раздался уже ставший привычным выстрел стотридцатки.

Атакуют стремительно. Небо расчертили десятки и сотни рванувших к земле НУРов.

Мгновением позже земля ответила своими ракетами. Затрещали зенитные автоматы. Вертолёты выпустили тепловые обманки. Часть ракет атаковали их, но некоторые достали и машины.

Вертолёты чужаков. Если в нос смотреть — ромб на тебя летит. Если сбоку глянуть — одни острые углы да плоские панели. Оружия море. Под кабиной — двуствольная пушка, а под короткими крылышками чего только не весит — контейнеры с пушками, блоки нурсов, управляемые ракеты, контейнеры с напалмом, мелкие бомбы различных видов. Иные вертолёты тащат по несколько крупных бомб и тяжёлых ракет. Контейнеры с пушками не простые — каждое орудие подвижно, и имеет свою систему наведения.

На корпусах засверкали вспышки от разрывов снарядов. Внешне вреда от них нет. Броня машин, похоже, держит 30- и 50-мм снаряды. Однако этого не скажешь про винты и контейнеры с вооружением.

Маневренность машин потрясает. Комплекс фигур высшего пилотажа доступен им полностью. Резко снижаются, взмывают ввысь, выделывают сумасшедшие пируэты, уходя от ракет. При этом ни на миг не прекращают огонь. С одного захода накрывают орудие, одной-двумя ракетами уничтожают САУ.

Но и сами несут потери. Машины исчезают в огненных всплесках. Иные выбрасывают хвосты дыма и либо устремляются к земле, либо стараются выйти из боя. Кому-то удается… Другие начинают вращаться на месте и падают.

Носятся над траншеями, сбрасывая контейнеры с напалмом. Хотя в траншеях и нет почти никого. Пронесётся, зальёт всё огнём. А из бетонной норы высунется полуоглохший солдат — и самонаводящейся ракетой под хвост. Бывает, он тут же и повалится, сваленный очередью с другого вертолёта, а бывает и успевает нырнуть обратно за новой ракетой.

Бешено лупят зенитные автоматы с верхних ярусов боевых башен. Сегодня их расчёты впервые вступили в бой. Ведут огонь и автоматы с башен управления. Направляемый радарами огонь весьма действенен.

Нурсы почти все расстреляли. Теперь пушками и самонаводящимися ракетами бьют по то и дело оживающим зениткам и САУ

Внизу всё горит. Разлившейся напалм, земля, подбитые самоходки, мёртвые тела у разбитых орудий…. Пылают и сбитые вертолёты. К ясному небу поднимаются столбы дыма.

— Новая группа малоразмерных целей. Приближается с северо-востока. — беспристрастный голос оператора с одного из радаров. Вещает, словно на учениях.

А здесь давно бойня, а не учения. Лесок перепахан вдоль и поперёк. Земля местами горит. Может показаться, что нет м не может тут быть ничего живого. На деле живых предостаточно, и не просто живых, а способных убивать.

— Это десант. Всем покинуть укрытия. Это десант. Повторяю. Это десант.

Десантные вертолёты идут гораздо ниже боевых, фактически стелясь над землёй. Первая волна успела передать, в каком секторе ПВО в наибольшей степени нарушено.

Десантные вертолёты тоже понесли потери в основном от огня уцелевших автоматов с башен. Но в массе прорвались. Стремительно снижаются. Из них выпрыгивают солдаты. Чувствуется — это их элита. Движения отточенные. Все в полной броне. Залягут — и сразу огонь.

Иные вертолёты сбрасывают контейнеры, раскрывающиеся при ударе о землю. Хлопок. И готово — установка противотанковых ракет, многоствольный миномёт или просто упаковки боеприпасов.

Не боевые порядки, а слоеный пирог. Из этого дота чужаки выкуривают грэдов, из того — грэды чужаков. Где свои, где чужие — разобрать невозможно. Глубокая ночь. Огни пожаров. Стрельба. Мат на нескольких языках. Где-то наверняка свои своих побили. Не разобрать в темноте, и приборы ночного видения помогают плоховато. Каша. Поддержки с воздуха у одних нет и быть не может в принципе. У других — даже высокоточное оружие в такой свалке гарантировано долбанёт по своим.

В подземных ярусах — только тяжелораненые, да несколько человек при них. Все остальные без различия чинов и званий сражаются наверху. Либо — либо. Эта ночь решит судьбу гарнизона ставки. Или десанта. Кто кого.

В такой жуткой каше огневое превосходство чужаков не играет практически никакой роли. Куда большую роль играет их острое зрение и слух. И всё одно. Неясно, кто одерживает верх в этой свалке.

Во всполохах огня видны несколько танков. Какие двигаются. У иных поникли пушки. Другие бьют с места. И тоже, неясно, где чьи. Своих кэртерцы высадить не смогли. Тяжелые вертолёты сбиты на подходе. Огнём тяжёлых зениток с башен. Но несколько орудий и лёгких ракетных установок у чужаков есть.

Два или три грэдских танка захвачены ими, и ведут огонь по бывшим владельцам.

Кэртерцы смогли ворваться в одну из башен, и полностью уничтожить защитников. Но теперь их самих пытаются выбить из башни. Бой доходит до рукопашных схваток. Вдоль коридоров бьют коптящие струи огнеметов. Взрывы осколочных гранат чужаков в любом небольшом помещении превращает всех находящихся в кровавые ошмётки фарша и белёсые обломки костей, размазанные по стенам, полу и потолку.

Злые вояки чужаки. До чего же злые. Своя шкура — ни стоит ничего. Сдохнуть готов — лишь бы башня с танка слетела. Или просто чужой солдат в крови захлебнулся. Но и грэды ни хуже. Сила на силу.

— Танкист! Мать твою!! Танкист!!! — кто-то колотит по броне.

Люк-пробка дернулся вверх.

— Какого!!!

— Куда, мать вашу долбите! Их там нет!! Туда вон бейте!!! — резкий взмах руки.

— Куда бить, мать твою! Показывай по человечески!

У солдат определённая эйфория. Да и есть отчего — десант чужаков разгромили полностью. И набили их столько. Да и сами потеряли не так много, как казалось в начале.

— Товарищ генерал-полковник! Разрешите обратится! — полковник командир этого сектора обороны. Хотя тут уже не сектор, а сплошной лунный пейзаж.

— Слушаю!

— Представьте к Золотой Звезде командира танка Љ14 и весь экипаж. Я сам видел. Они въехали на батарею и уничтожили почти все их орудия. Без Љ14 от нас бы тут никого не осталось.

— На хрен ему этот орден! — зло огрызнулась М. С., повернулась и захромала прочь. Это свой смертельно раненный её ножом в ногу ударил. До куда смог достал. И умер. Со звериным выражением на безглазом лице.

Лицо полковника передёрнуло.

— Не понял — отрывисто выдавил он.

— Товарищ полковник, это товарища генерала танк. — сказал кто-то из солдат, — Она на нём и ездит. Сам видел, как она из башни вылезала.

— Так это она по ним ездила? — обалдело переспросил он.

— Да.

Кто-то уже нацепил странный полушаровидный шлем с пятью глазницами. Мечется, словно слепой. Остальные ржут.

Кто-то из офицеров распорядился несколько тел в костюмах поцелее оттащить в подземные ярусы. Стоит разобраться, кого это ещё на нас свалило.

Какой огонь выдавали эти в бронекостюмах, ещё не позабылось. Тащили тела явно с опаской. Тяжеленные, кило по триста каждый. Не будь у некоторых пробита броня, за роботов их можно принять. Но вместе с зеленой жидкостью из пробитых гидроусилителей, сквозь рваные дыры в броне сочится кровь. Да и шлемы довольно легко отстёгиваются. Не роботы это. Солдаты. Чужие солдаты. Броня у них такая.

А пулемёты с огромной скорострельностью вмонтированы в руку. А в ящике на спине — патроны. Безгильзовые. Внутри брони, надетой на руку — устройство подачи. Калибр маленький, но пули мощные. И из трёх — одна разрывная. А в шлеме — система наведения и прибор теплового видения. И система наведения очень хорошая. Как эти типы реагировали на стрельбу! Нечеловеческая у них реакция!

Когда поняли, что побеждают? Никто потом не мог вспомнить. Скорее всего, когда начало светать. И более-менее начали разбираться, где свои, где чужие. Только с какого-то момента бой превратился в добивание.

Запомнила смерть одного офицера. Наверно, последнего из оставшихся в живых. Он спрятался в одной из построек. Зашли трое солдат. Он прыгнул на них откуда-то сверху. С мечом. И зарубил их мгновенно. Выскочил наружу. У входа стояли двое. Он проткнул одного и снёс голову другому. И повалился сам, изрешечённый очередями. В фигуре, в чертах лица показалось что-то знакомое. Подошла взглянуть. Действительно, похож на Кэрта. Остекленевший взгляд светло-серых, почти белых глаз. Он так и не выпустил старинного меча. С трудом вынула из рук оружие. На пальце блестит массивный перстень. Изображен на нем цветок. Больше всего похожий на хризантему. Но не ту, что цветет в саду, а другую. Гордо сиявшую на орденах и кокардах в другом мире. И на фюзеляжах самолётов бывала она. Рядом с восходящим солнцем. Сияла она и на броне кораблей.

М. С. узнала цветок. Это родовой герб Кэрта. И у него на пальце такой же перстень. Кто же убитый?

Такой перстень не должен уйти в землю. М. С. сняла его. И только сейчас обратила внимание на знаки различия убитого. Над сердцем небольшой круг, в нем три треугольника белого металла. Герб раньше изображали на груди. Со временем он сместился сюда. Но в их офицерском корпусе чтили традиции времён гербов на доспехах. Повернулась к солдатам. Она умеет уважать достойных врагов.

— Будете хоронить, этого закопайте отдельно. С воинскими почестями. И меч с ним положите. Это генерал был.

* * *

Ночь для Марины состояла из каких-то обрывочных воспоминаний. Сначала погас свет. Зажглись жутковатым красным светом аварийные лампы. Грохот усилился. Чей-то крик.

— Все, кто может держать оружие — наверх!

Плохо соображая, она взяла автомат и побежала. У одной из стальных дверей кто-то грубо схватил её, дал по шее, так что потемнело в глазах, вырвал из рук оружие, развернул и поддав под зад коленом крикнул.

— Катись отсюда, дура!!! Убьют!!!

Плача, побрела по коридору назад. На неё никто не обращал внимания. Лампы мигают. Коридор опустел. Наверху грохочет.

В первой палате госпиталя всё тоже. Стоны, крики, бессвязное бормотание, человеческая вонь, которую не перебить даже запахом сильнейших лекарств.

Топот ног. Начинают таскать раненных. Чуть ли не швыряют их, и убегают за новыми. В красноватом свете кажется, что лежащие на полу все в крови. Дёргаются, бессмысленно бормочут. Кричат. Сделать сейчас ничего нельзя. Хирурги тоже наверху. Только уколы обезболивающих наркотиков. Тот искалеченный кричит на Марину. Она как во сне колет то одного, то другого. Руки с оторванными пальцами. Обрубки конечностей. Вспоротые животы. Проломленные черепа. Некоторые сильно обгоревшие. Марина словно автомат. Если не она, то многие из них умрут.

Потом раненых таскать перестали. А грохот наверху не стихает. И вроде даже усилился. Стали слышны даже крики. Таких она никогда раньше не слышала. Мигают лампы, дрожат стены. Даже жуткого света становится меньше. Несколько ламп потухли.

Чей-то стон совсем рядом.

— Пить… Воды…

Хотела дать. Удар по рукам.

— Сдурела! Помрёт!

И снова как автомат. И непрекращающейся грохот сверху.

Приближающейся крик.

— А-а-а-а-а!!! — катится как лавина. Накатывается по коридору. Бежит человек. Только кричит. Чуть не врезается в стальную дверь. И падает лицом вверх. Марина склоняется над ним. Лица у человека нет. Блестят белые зубы. А остальное… Носа, глаз, лба словно и нет. Как срезано. Кровь, кости и что-то бледно-желтое. А челюсти ещё дергаются. Не понимает, как такое может быть, и что тут надо делать. Её резко подняли за плечо.

— Оставь. Он не жилец.

Грохот усиливается и словно накатывается что-то. Ощущение то ли конца, то ли последней надежды.

Все, кто с оружием и могут хоть как держать его в руках подбираются к двери. Среди них и Марина. Единственная, кто не ранен. Коридор длинный. А у них глаза попривыкли к темноте. Может, и успеют дать несколько очередей. Что-то громыхнуло, так что вздрогнули стены и лопнуло несколько ламп. В коридоре кромешная тьма. Марина до рези в глазах вглядывается в черноту. Она чуть лучше других видит ночью. Чуть лучше. Чуть.

Она так и заснула на полу, уткнувшись носом в оружие, и не увидела, как вспыхнул нормальный свет.

Разбужена невероятной тишиной. Ушёл тот грохот. Слышны только стоны. А так просто немыслимо тихо. Всё кончилось. И так тяжело просто пошевелиться и открыть глаза. Ломит всё тело. Сквозь ещё не до конца ушедший сон слышит, что говорят о ней.

— Молодец, девчонка. За пятерых ночью пахала. Если бы не она, многих бы вперёд ногами вынесли. Маленькая, а крепкая! Как стихать начало, так и повалилась. Вон там её положили. Спит.

По шагам поняла что это Мама.

Бросилось в глаза страшно усталое лицо какого-то землисто серого цвета. Никогда раньше Марина не видела Маму такой. Это даже не усталость. Этому не подобрать слов.

— Можно мне наверх?

— Нет.

Немой вопрос. «Почему?» Марина забыла уже сколько дней не видела солнце. Ощущение времени утратила полностью. День? Ночь? Не поймёшь. Лампы светят все время ровно. Посмотрела на часы — разбиты. Может, сейчас ночь?

— Тебе не стоит видеть, что там.

Хотела сказать, «Я видела что творилось здесь» И не сказала. Что бы здесь не было, там было гораздо, гораздо страшнее. Здесь только умирали. А там — убивали. И раз она теперь здесь, то значит там уже убили всех. Тех, кто пришёл убить их.

Мама зачем-то провела рукой по её волосам.

— Что там?

— Седина… Седые волосы. У тебя уже седые волосы появились…

— Мама, почему ты такая грустная?

— Разве?

— Да, и очень сильно.

Полуусмешка в ответ.

— Оставь меня с этим, дочка.

— Мама.

— Что.

— Я уже не маленькая. Выиграли сражение, но проигрываем войну?

— Именно так, маленькая, именно так.

— Это кто? — хрипло и сорванным голосом спросила М. С. у пленных. Резким движением показывает на напоминающее чудовищного жука тело в бронекостюме. А по жуку словно ладонью хлопнули. Узнать, какого вида был ещё можно, но пластины панциря разошлись, и изо всех щелей внутренности торчат. Ну, да тут и не к таким зрелищам привыкшие собрались.

Пленные почти все ранены. Половина явно до полудня не дотянет. По их законам безнадежных добивают. Охраняют их такие же раненые. Все остальные приводят в относительный порядок позиции. Интересно, чужаки выдохлись или как? Второй раз таким составом сунуться — и от грэдов оптом останется сколько-то там тонн котлетного фарша. Частично жаренного. И конвоирам, и пленным это прекрасно понятно.

Один из пленных — вместо глаза кровавая рана, рука висит на привязи злобно буркнул по-грэдски.

— Части спецназначения. Корпусного подчинения.

— Их задача! Быстро!

— Проникновение в нижние ярусы — пленный ощерился — и уничтожение или захват всех находящихся там. По обстановке.

— Кто командир?

— Улетел.

— Имя. Звание.

Мимо тащат убитого генерала. Среди пленных какой-то ропот. Тот же одноглазый спросил.

— Его похоронят?

— Да.

— Командир второй волны. Боевое имя — Орол.

— У них малый радиус. И база где-то недалеко… Быстро! Где-то в радиусе 200–250 км. Фиксировались посадки кораблей!

Пасмурный день казался очень тихим и ясным. Ну, да после этакой-то ночки! Почти никто ничего не делает. Сидят и лежат. У орудий, у танков, в траншеях. Даже валяющиеся всюду мертвецы не сильно мешают. У многих живых на лицах выражение какой-то просто блаженной расслабленности.

Это победа.

Но ничего ещё не кончено. Операторам РЛС и радистам об этом известно лучше всех. И ещё об этом и известно собравшимся в центральном бункере высшим офицерам. Сегодня их гораздо меньше чем вчера. Докладывают обстановку.

— Аэродром выведен из строя. Серьёзные повреждения ВПП. Большие потери. Два больших укрытия разрушены полностью. В третьем заклинило ворота. ВПП можно привести в порядок.

А несказанное за этим — транспортных самолётов у нас больше нет.

Но дело-то надо делать по-прежнему.

— Связь есть со следующими штабами…

Все становилось бесполезно. Тяжёлые корабли подходят на огромной высоте. И безнаказанно сыплют бомбы. Огонь тяжёлых зениток с башен почти не причиняет им вреда. А ракет оставалось мало. Связь пока действует, но ухудшается с каждым днём. Они и вправду эвакуируют войска. И одновременно, усиливают бомбёжки. И бьют преимущественно по городам.

Укрепления всё-таки отстроили на совесть. Купол одного из убежищ выдержал попадание бомбы крупного калибра. Тонн пять, если не десять.

Не так, так эдак. С землёй теперь решили смешать. За гибель десантников.

Будь здесь город, а не укреплённый район, давно бы остались дымящиеся руины. При ударах по городам зажигательных бомб чужаки не жалеют. А здесь от них проку никакого. Фугасных и бетонобойных зато не жалеют. Иногда сбрасывают и более интересные гостинцы вроде контейнеров с противопехотными минами. Прыгающими. С системой наведения. Вполне способной сигануть с дерева тебе прямо на голову. Всё это дополняется глушилкой всех частот.

От непрекращающихся бомбёжек несколько человек сошли с ума.

Они все собрались на площади среди руин бараков. Все кто остались в живых из гарнизона северной ставки. Больше существования этого центра управления войсками не имело смысла. Несколько дней назад прекратилась связь с последними частями. Три дня назад чужаки сбросили какую-то странную бомбу: была очень яркая вспышка, похожая на разряд тока. Она была сброшена в нескольких километрах, но грохот был слышен даже в подземных ярусах. Те кто не слышал взрыва, его всё равно почувствовали: разом отказали все генераторы. Электричества не стало. Вскоре умерли все раненые в реанимации.

А вчера появились грунтовые воды, и непонятно почему (гидроизоляция-то была сделана более чем на совесть). Воды много бороться с ней нет никакой возможности. Нижние ярусы стало затапливать. Находится в ставке больше не имело смысла. Тем более, что и людей-то оставалось не так много, а способных носить оружие — и того меньше. Их меньше пятисот, сборная солянка изо всех подразделений — обеспечения, защиты, связи, охраны периметра, танкового батальона и собственно офицеров ставки. И ещё она. Генерал-полковник, от имени которого остались только две буквы — М. С… И четырнадцатилетняя девочка. Её дочь. Единственный ребёнок в этой стаи прожженных хищников, переживших все круги ада людей.

Теперь они собрались вместе. Наверняка, в последний раз, чтобы решить, что им делать дальше. Точнее, куда уходить. И с кем. И уже буквально витает в воздухе: с М. С. пойдут далеко не все, кончилось прежнее время. Кончилось и всё с ним связанное. Пришло что-то другое. А вот что? Этого ещё не поняли.

Но одно поняли все: новое время будет гораздо хуже того, что вовсе не по их вине ушло навеки. А им, уцелевшим в огне величайшей, и проигранной ими войны, теперь предстоит решать, куда идти, и что делать. А может, у кого-то возникнет и желание поискать виновников произошедшего. Кандидатур-то в приделах досягаемости не слишком много. А точнее, всего одна. Но зато какая!

Та самая М. С…

Когда всё рухнуло, людям обычно становится плевать на прежние авторитеты. Но опасно плевать на автоматы. По крайней мере, большинству людей. Начинает вновь работать закон джунглей — каждый сам за себя. Или его вариант- каждая стая хищников сама по себе. И чувствовалось, что здесь будет работать именно второй вариант. И видны уже были несколько потенциальных стай. Вот только не все ещё знают вожаков.

Один из вожаков сразу виден — сама М. С… Она сидит на обломке камня. Генеральская форма выглядит просто безупречно. Но всем почему-то казалось, что нет уже знаменитой силы воли. В ней словно тень былой М. С… Но даже эта тень поопаснее иного живого. Опасна не столько она, опасны собравшиеся вокруг неё люди — почти все из охраны периметра и подразделения защиты. То есть полные фанатики и великолепные бойцы. И внешне — типы один к одному, почти под два метра каждый, форма — несмотря на произошедшее — словно с парада, и оружие у всех. И держат его на виду. И всем видом стремятся показать то, что и так очевидно — с нами шутки плохи. Все-то тут они из разряда псов боевых, только эти-то позубастее прочих будут.

Вот только одно отличает эту группу от всех прочих: ребёнок в ней. Дитя наиболее грозной из них, но совершенно не похожая ни на кого из них. Это уже все знали. Маленькая Марина испуганно жалась за спину матери. А у той от ощущения этого, словно плечи расправились, и сталь играла во взгляде. Каждый сам за себя — пусть так, но ей-то ещё и за Марину драться придётся.

Так что даже те, кто заранее настроились не слушать М. С. чувствовали — с ней и её людьми лучше разойтись миром. Пусть их мало. Но они подчинены одной воли. Её воли. И драться будут как один. А М. С. хищник, и сейчас она, как и любой хищник, будет стремиться ещё и защитить своего детёныша. И они бросятся все, если почуют угрозу. Хотя их мало, человек пятьдесят, не больше. Но они уже все заодно.

А вот остальные — нет.

М. С. сидит молча. Её поза могла показаться безвольной. Спина почти сгорблена. Голову она поднимает время от времени, а так — смотрит в землю, щебенку с песком под ногами изучает. Руки лежат на коленях. Но это в любом случае она. И на ней генеральская форма. Со знаками различия и всеми орденами. Она без бронежилета, в которых половина собравшихся. По крайней мере, со стороны кажется, что бронежилета на ней нет. А что там на деле — так это её дело, раз жить охота.

Выглядит она как смертельно усталый человек. Только вот все здесь такие смертельно усталые и разбитые. Все переживали одно и тоже. А ей-то похуже многих. Они ведь знали только то, что творилось в ставке. А ей была ведома ситуация в мире. И она пыталась на неё влиять. Она была сильна. Очень сильна. И сильны были армии, которыми она управляла. Но на любую силу рано или поздно найдётся большая сила. И она нашлась. И они все теперь солдаты разгромленной армии уже фактически несуществующего государства. То есть люди предоставленные сами себе. А раз нет государства, то значит, нет и его законов. Всех. А раз нет законов — то остаётся одно — право сильного. А тот, кто с оружием всегда имеет это право по отношению к безоружному. Кто силён, тот и прав. В человек всегда сидит зверь. Вот только, насколько глубоко он сидит? Скоро выясним. Вряд ли уж зверюга зарылся на недосягаемые глубины. Обычно он так, чуть копни — и вот он. Царь природы — самый страшный зверь по имени человек! Но уже и не царь. А попросту зверь. Со всеми его недостатками, но без единого достоинства.

А здесь есть из-за чего людям звереть, раз пропали законы. Это не оружие с патронами, благо его на всех хватит. А это-то и плохо. Ибо оружия очень много. И если отсюда уйти, то тропка к этим руинам будет протоптана очень быстро. Тут есть, чем поживиться. Остались запасы продуктов. И немаленькие. Лекарства, в том числе и наркотики. И об их наличии знают слишком многие. Даже если наркоманов и нет, то в наше время это теперь просто товар. И недешёвый. Запасы спирта, и технического, и медицинского. И это товар. Обмундирование. А скоро осень. Несколько машин и бензохранилище (это интересно прежде всего для тех, кто уйдёт недалеко). Немного золота и бумажных денег в кассе. И опасно именно то, что их немного, ибо некоторые считают, что где-то здесь спрятана большая часть имперского золотого запаса. А его здесь нет. А многие считают иначе. Это может кончиться кровью. Так что по нынешним временам руины северной ставки — это почти сокровищница.

А в чужой душе всегда темень. И от многих неизвестно чего ждать. Но зато все знают, чего стоит ждать от неё.

А она впервые за многие годы не представляет, что делать, и что говорить. Произошедшие события определённо выбили М. С. из колеи. Но она всегда поднималась даже после очень сильных ударов. Только время для этого требовалось. А его и нет. Корабль разбит, остатки команды сошли на берег. А берег теперь пустынный. И откровенно назревает бунт. А против кого бунтуют в подобных ситуациях? Да против капитана разумеется!

Но в данном случае, капитана одни ещё опасаются, другие ещё уважают. Так что, могут и не убить. Тем более, весьма велика вероятность, что первый поднявшийся против неё первым же и умрёт. Конечно, много оставшихся, но проблема-то как раз в том, что первым быть никто не хочет. Но кому-то придётся. И бить придётся в лицо. А это тяжело. В спину-то гораздо проще, но спина прикрыта. И прикрыта надёжно.

Так что сначала всё-таки будет разговор. И весьма нервный. Но разговор. А вот во что он перерастёт… Но проблемы лучше решать по мере возникновения. А они наверняка возникнут.

Слишком уж много всего произошло, чтобы идти дальше вместе, или разойтись без лишних слов. Но что было, то было. А решать придётся то, что есть. И желательно побыстрей.

Как ни крути, а среди большинства солдат настроения в стиле — войне конец, пошли домой. Желательно, с трофеями. А дом — у одних далеко, у других ещё дальше. И многим неизвестно, цел ли он.

Слепому видно — никакого военного значения ставка уже не имеет. От зениток без РЛС толку мало. От центра связи без электричества — ещё меньше. А если смотреть сверху — так и непонятно будет, как кто-то ещё может оставаться в живых среди этих воронок.

Большинство вовсе не намеренно участвовать в сваре матерых. Но и своего упускать тоже не хотят.

Двинулись. Девяносто три вооруженных до зубов человека. Самому старшему — седьмой десяток, самой младшей — четырнадцать. До столицы рассчитывали добраться без приключений. Пусть и далековато, но земля-то как ни крути, своя. Продукты — где так дадут, ну а где и сами возьмут. Плохо только, что все рации из строя вышли, и нет ни малейшей возможности связаться с кем-либо.

— Пару дней отдохнем в этой деревне.

Появление вооруженного отряда чуть ли не в сотню человек ни у кого не вызвало приступа бурной радости. Что-то вроде злорадства вызвало только то, что отряд занял три дома местных богатеев-братцев.

— Господин генерал, разрешите обратиться.

Перед ней стоит один из батраков. По виду — сущая деревенщина с образованием в три класса начальной школы. Стоит и шапку в руках мнёт. Кто его так выдрессировал с начальством разговаривать? Господ-то давно нет, а шапку даже до всех путчей уже не ломали. Дичь тут какая-то.

— Обращайтесь.

— Э-э-э… Это, как бы лучше сказать, ну в общем, мой хозяин лесной бандит и не последний. И сыновья его бандиты. И два брата, в соседних домах живут, тоже. С лесными связаны. Они вас сначала отравить хотели, и сонных порезать, но как увидели, что вы ничего от них не берёте. А только своё едите.

«Ай да Я»- подумала М. С… Парень между тем продолжал.

— То в лес послали. И дня через два-три они ночью придут убить хотят всех, кроме девочки, она хозяину зачем-то приглянулась. К нему человек из лесу приходил. Я их разговор слышал. Они очень знать хотят, сколько вас, и что есть из оружия. И задержать вас тут просят подольше.

М. С. прищурила левый глаз и склонила голову набок.

— Такие вещи доказывать надо. Не маленький, сам понимаешь.

— Он и до войны с лесными возился. У него схрон в подполе, под бочкой проход, и на чердаке в правом углу оружие спрятано. Пулемёт и два автомата, по-моему, там же и патроны. И у братьев его тоже стволы есть. И в деревне ещё кто-то есть, кто — не знаю. Я не местный.

— А что это ты вдруг нам помочь решил? Али хозяин чем насолил? Говори, не стесняйся, я-то куркулей тоже не очень жалую.

— Вы не хотите, чтобы хозяева и господа были. Вы за бедных людей. Я знаю это, что бы про вас не говорили. А такие, как он… — не найдя слов он махнул рукой.

— Ты вот что, со двора пока не уходи. Я разбираться иду. Смотри, если врёшь — хозяину не скажу, а просто расстреляю. Если правда- никогда тебе этого не забуду.

— Я не вру.

— Так. Я иду к хозяину. Вы двое со мной. Ты лезь на чердак. Поищи, где я сказала, найдёшь что- спускайся с этим к нам, и вроде это ты сам нашёл.

— Понял!

— А ты найди мою дочь, и глаз с неё не спускай.

Втроём направились к хозяину. А он встал недавно. Ну, блин и селянин. Смотреть-то смотрит так, что ни черта не поймёшь, что у него на уме.

— Что угодно господину товарищу генералу?

«И почему он мне сразу не понравился»

— Да простой, в сущности, вещи. Аппарат у тебя есть, есть не ври, в сарае видели. А раз есть, то значит, есть и то, что аппарат производит. А раз так, то гони. Давай сейчас нам троим, а вечером, чтобы на всех было.

— Да уж конечно, сообразим в лучшем виде. Эй, жена собирай на стол.

Вскоре на столе появилась бутыль с мутной самогонкой.

— Уж ты не отказывайся, твоя ведь всё-таки, садись с нами.

Чувствовалось, что хозяин хотел отказаться. Не успел. В дверь вошёл капитан, лазавший на чердак. На плече висят два автомата, а в руках пулемёт.

— Товарищ генерал, смотрите что тут на чердаке валяется.

М. С. уставилась на хозяина. Тот на неё — как кролик на удава. Знает ведь уже, кто она.

— Я конечно, понимаю, время сейчас не мирное. Но пулемёт-то тебе зачем? Воров отпугивать? Да уж больно сурово… Или ты бандит, может?

— Ваши проходили, у них и купил. — как-то потерянно выдавил он из себя.

— А вот и врёшь! — М. С. злорадно усмехается. — Я у тебя уже спрашивала, были ли здесь наши. А ты сказал, что не было их.

— Виноват! В революцию прикупил, совсем уж было сдать хотел, да тут война опять!

— Ой ли? Врёшь опять, стволы-то нынче товар ходовой. А у нас купить не пытался. А ну-ка, где тут у тебя подпол? Насколько я знаю вашу лесную братию, там частенько интересные вещи валяются.

Идиотом хозяин не был, посторонний человек бы ничего в подполе не нашёл. Даже не всякий оперативник что-либо смог бы отыскать. Но тут люди пришли опытные. И пресыпаный землёй люк под одной из бочек нашли довольно быстро.

Схрон оборудован как минимум на четырёх человек. И нашли ещё оружие. И пишущую машинку. А это ещё интереснее, ибо значит мужик либо сам из верхушки, либо кто из верхушки у него тут бывает. И ящики с консервами. В общем, все признаки бандпособничества налицо.

— Запереть его бабу с детишками. Работников со двора не выпускать. — стальным тоном командует М. С. теперь озорные огоньки больше не играют у неё глазах. Это снова взгляд прожженного хищника. — А я сейчас у него в комнате поищу.

Впрочем, сама она искать не стала, а просто повалилась на хозяйскую кровать. В столе стал рыться один из офицеров, в прошлом следователь. Сначала — ничего интересного — довоенные квитанции да документы. Потом нашёлся лицензионный пистолет. А потом…

— Товарищ генерал, взгляните, тут что-то непонятное написано. Вроде по-нашему, а не прочтёшь.

М. С. берёт маленький листок.

— Самая простая тайнопись святош, но используется не только ими. Гласные на месте, все же согласные выписываются подряд в два ряда. И вместо буквы из первого ряда идёт та, что из второго. Я вполне могу прочесть.

А пишет этот хрен собачий кому-то в лес, здесь следующее: сколько нас, у кого какое оружие. В каком доме кто ночует. И что отравить нас вряд ли удастся.

Она замолкает. С полминуты тишина.

— С вами всё в порядке? — спросил офицер, увидев изменившееся выражение лица М. С…

— Абсолютно! Хочешь, конец письма прочту?» Сыну скоро жениться, так что отдай девчонку мне, она как раз подойдёт, чтобы знал что с бабой делать. Отдавать не хочешь, могу и купить».

— Ублюдок! — прошипел офицер. Змея иная такой интонации позавидует.

— Надо ещё в соседних домах проверить.

Проверили. И тоже нашлось немало. Вскоре все три брата связанными стоят перед М. С… Пытаются оправдываться, но почти сразу замокают. Как бы раньше могли сказать в судебном репортаже, под градом неопровержимых доказательств. Улик-то столько, что самого взыскательного прокурора устроят, и ни один, даже самый высокооплачиваемый адвокат от высшей меры не спасёт. К тому же, время такое, что вся юриспруденция весьма упрощённая. В данном случае М. С. и есть юриспруденция в полном составе, за исключением разве что службы исполнения наказаний.

— Ну, что вы теперь запоёте? Время сейчас военное, и с бандитами разговор короткий. Что вам светит, и сами знаете.

Один из братьев цокнул языком.

— Совершенно верно, это самое и светит.

— Так и ты нас ненадолго переживёшь.

— Так тебе-то уже всё равно будет.

Один из стоявших за их спинами конвоиров злорадно ухмыльнулся.

— А если ты такой сообразительный, то помнишь, небось, старый закон, что с семьями бандитов и их пособников делают? Ну, если подзабыл, то напомню. Ссылают их. И весьма далеко. А дома сжигают. Сослать мы их не сможет. Расстреливать, как вас троих — не будем! А дома вот ваши сожжём. И скотину перебьём. Пусть как хотят, так и кукуют. А зима скоро. Холодную обещали!

Один из братьев бросился на неё. И повалился сбитый прикладом в спину. На лице М. С. не дрогнул ни один мускул.

— Не делай этого, не пускай семью по миру, — это бывший хозяин видать порассудительнее брата… был. И почти умоляющее. А кто девчонку четырнадцатилетнюю покупать собирался? Семьянин, мать твою. Давить таких гадов надо, даже если и не бандиты. Впрочем, это-то два в одном.

— Хочешь, чтобы я этого не делала? Вижу что хочешь! А я вот тоже хочу знать. Кто в лесу. Сколько. Где. Почему не здесь, ведь власти больше нет. Кто главный. Так что если хочешь, чтобы дом не сгорел, то пой. И хорошо пой. Соловьём заливайся! А будешь петь плохо — я ведь пока нормально тебя спрашиваю. Если же он — М. С. показала пальцем на одного из своих офицеров — двухметрового гиганта с обожженным лицом — спрашивать будет, ты всё равно запоёшь. Только твои последние часы будут куда хуже, чем могли бы быть.

И эти трое заговорили. Сбивчиво и перебивая друг друга. Сами-то они спастись не надеялись. От Чёрных Саргоновцев не спасешься. Семьи и имущество спасти хотели. И сильно.

Картина сложилась следующая. Лесные были из разбитых демократических частей, ну это-то М. С. знала и так. В деревне они не жили, потому что боялись засевших в райцентре полусаргоновцев — полубандитов. Лесных человек триста. Городских — под тысячу. Лесные разбиты на группы по десять-пятнадцать человек. И они только изредка собирались вместе. Их главный приказал задержать отряд М. С. в деревне как можно дольше, пока он соберёт своих людей. Они хотели в первую очередь раздобыть оружие саргоновцев. Да и просто показать свою силу. А леса они знают великолепно. Ну, это-то как раз очевидно. А единого лагеря у них нет.

— Сгоните весь народ, — и интересно взглянуть на того, кто не послушает. Вновь говорит властная и жестокая прежняя М. С. Человеческого в ней сейчас ни на грош. Равно как и в солдатах.

Согнали всех. Люди боязливо жмутся друг к другу. Мужчины, женщины, дети… Косятся на пулемёты. И на неё. И неизвестно, чего боятся больше. Хотя она вроде бы безоружна.

М. С. забралась на камень. Среди солдат стоит и Марина. И отличается от них пожалуй только маленьким росточком, да хвостиком на затылке. А так даже взгляд почти столь же холодный. Только что автомат у неё за спиной.

Не посмеет при ребёнке?

Но достаточно взглянуть на мать — и станет ясно — посмеет!

— Хорошо вы тут живёте, — начала М. С., - по принципу моя хата с краю, ничего не знаю. По лесам бандиты шляются, чужих людей на дорогах убивают. Вон, нас травануть хотели. Да не делайте такие рожи. Мы наверняка не первые люди, что сюда забрели, да назад не вышли, пропали попросту, и концов не отыщешь! А вам до лампочки. Сидите, и носа наружу не кажете, вроде как никого не трогай, и тебя не тронут. Вот скажи я сейчас, что за то, что нас убить в вашей деревни хотели, с деревни контрибуция скотиной да зерном — шустро тут забегаете. И сами всё принесёте, ибо мы всё равно найдём.

Да не тряситесь вы. Шучу я так! Зачем мне ваша скотина? Кормите ей лесных бандитов. Или городских. Но мы-то не бандиты. И зарубите это чётко себе на носу. Думаете, всё переменилось, и нас мало. Мало! Пока! Но ещё вернёмся. И лесных изведём, и городских выведем! Это я могу пообещать. А заодно с бандитами и дружков их выведем. Вроде этих — она кивнула туда, где стоят трое связанных братьев — это они нас отравить пытались. Да не вышло. А их мы сейчас расстреляем. А вы все остальные, запомните, я знаю, что не только они трое с лесными водятся. Побольше их будет. Но искать их просто не хочу. Дам пока возможность призадуматься. Сколько их в лесу? Две-три сотни. А вас? Только в этой деревне крепких мужиков человек сто наберётся. Да в соседней. Да за речкой. И все вы кормите какое-то дерьмо. А вас много. Трястись-то не надоело? Суслики вы или люди? Пока больше на сусликов похожи вы все. Вот и думайте! Хотя, это довольно сложно.

Из задних рядов кто-то выкрикнул.

— Ну, что, куркули, доигрались?

Да, богатеи ещё никогда и нигде не были популярными личностями. Эта глушь не исключение. Отрадно! Хоть в чём-то они на людей уже похожи.

Потом вошёл тот парень. И вошёл как-то иначе. И иначе он смотрит на неё и шапки не ломает. Он смотрит на неё, как солдат на генерала. Как человек на другого человека. М. С. встретила его стоя. Пожала ему руку.

— Ну что, солдат, спасибо тебе. От всех нас. И от меня и моей дочери персонально. Ты всем нам здорово помог. Поэтому вот тебе. Держи. Заслужил!

Она открутила с мундира один из своих орденов и протянула ему.

— Спрячь пока. Мы ещё вернёмся. Тогда и наденешь.

Он взял. Лицо его на какой-то момент просветлело.

— Вы мне лучше автомат дайте.

— Дадим. Ты его достоин. А может, с нами пойдёшь?

— Нет. Мой дом здесь. А мы все одно дело делаем. Идите куда шли и делайте там. А я здесь вас не подведу.

— Может, ты и прав. Каждому — своё! Но вряд ли мы скоро сможем вернуться.

— Мы дождёмся! Вас стоит ждать. И мы встретимся!

— Ладно. Тогда до встречи, Чёрный Саргоновец!

— Ещё увидимся, товарищ генерал!

— А лесные думаю, за нами идут, — Сказала М. С. генералу.

— Вы уверены? — спросил тот. Сам-то он уже понял, что на хвосте у них висят.

— Конечно, нас мало, а их много. Мы хорошо вооружены, но лес знаем плохо. Они наоборот. Идём мы медленно. Даже без раненых будем идти не сильно быстрее. А у них наверняка есть лошади. Так что скоро нас догонят. И либо взять попытаются, либо обгонят и засаду где-нибудь на пути устроят.

— А что делать?

— Пока идти. Я так думаю, надо несколько позднее сюрпризец им подготовить. Так, чтобы отстали. Вот тут дорога поворачивает. Подготовим встречу.

— Есть.

— Ставим растяжки! Как они с дороги сиганут- так сразу на них и угодят!

Колонна показались. Сразу видно: разгильдяи или нахалы ещё те. Идут толпой, ничего не опасаясь. Некоторые на лошадях. Несколько повозок с пулеметами. Видать не так плохо в лесу, раз почти все чисто выбриты.

Они были почти на середине, когда разом заработали пять пулемётов.

Вскоре по зарослям стреляли из всего, что было.

Далеко не сразу сообразили, что огонь прекратился.

— Хорошо палят! — на ходу буркнула М. С…

— Чем дольше, тем лучше!

— Их больше, чем я думала! Сколько наклали?

— Человек семьдесят, может восемьдесят.

— Теперь они будут осторожнее.

— Теперь им известно, что мы знаем о них. Я не думаю, что они отстанут. Они по глупости попали в засаду. И теперь станут осторожнее.

— Тут есть, где отсидеться.

От всего военного городка осталась целой только укреплённая казарма. Построенная с полвека назад назад. Хоть что-то. Когда-то в каждом углу здания была установлена капонирная пушка. В стенах амбразуры для пулемётов. Пушки и сейчас торчат из стен. Пулемётов нет, но если установки целы, то можно поставить и те, что есть в отряде. Но пушки такие, что вряд ли из них, когда- либо удастся снова пострелять. Впрочем, боевая ценность этой казармы вызывает некоторые сомнения, ибо кроме амбразур в стенах имеются и окна лишь немногим менее обыкновенных. А местность вокруг казармы открытая почти на километр. Не глупо место для постройки выбирали чуть ли не полвека назад. Да ещё и чужаки любезно сравняли с землёй почти всё, что тут было.

Этот километр они пробежали. У них висят на хвосте, они это чуяли. И последние ещё не успели войти в здание, как показались всадники. Но со второго этажа ударил пулемёт. Вслед за ним и второй. Всадники скрылись в лесу. Об этом сооружении они либо позабыли, либо и вовсе не знали.

Саргоновцы быстро обследовали здание. Пушки, как и следовало, ожидать, оказались не исправными. Но в подвале оказалась просто груда 75-мм снарядов. И патроны. И пулемёты в ящиках. И консервы. И источник воды. То есть без тяжёлого вооружения осаждать это здание можно весьма долго. А атака в лоб была чревата огромными потерями. К тому же, один из офицеров взялся наладить пушку. Правда, всего одну, но это хоть что-то. А к снарядам добавили несколько радиоуправляемых мин. Так сказать, последний шанс. Во все амбразуры снова установили пулемёты. К ним натаскали помногу патронов. Распределили посты. Теперь оставалось только ждать.

Ждать долго не пришлось. Вскоре послышался вой мин, и два разрыва встали невдалеке от стен. Затем ещё и ещё. Шарахнуло по крыше. С потолка посыпался какой-то мусор.

— 85-мм! — крикнул кто-то.

— Не прошибут! — в ответ.

Снова бухнуло.

— Поглядим! Бетон старый!

— Ничего ему не будет!

Так и оказалось. На той стороне тоже поняли, что толку от такой стрельбы немного, и прекратили огонь.

— Раньше завтрашнего дня ждать от них ничего не придётся. Пока обложат, пока все подойдут. Кто хочет, можете отдыхать.

Марина спит, свернувшись калачиком под несколькими старыми одеялами, найденными на складе. Она как повалилась около полудня, так и спит, хотя уже почти семь часов утра. Возле неё сидят М. С. и генерал. Они тихонько разговаривают. У М. С. на лоб сдвинут шлем с прибором ночного видения. Она только что вернулась с поста.

— Что-нибудь видели?

— Их посты. Два на опушке и один у дороги. По одному стоят. Дрыхли паразиты. Сняла одного из бесшумки.

Генерал кивнул на Марину.

— Совсем девочка умаялась. Столько времени спит.

— Пусть спит.

— Выносливая она, я то думал быстро повалится, а вон как держалась.

— Она как я. Я такой же была в её возрасте.

— Ей сколько? Лет тринадцать?

— Четырнадцать перед самой войной исполнилось. Перед самой войной. — зачем-то повторила она.

— Последней войной.

— Не думаю, что она последняя.

— Там увидим.

— Если живы будем.

— Это верно, если живы будем.

— Ну, в общем я спать буду. Будить — только если что важное.

Она сняла шлем, и улеглась рядом с дочерью, накрыв голову одеялом. Она всё-таки не спала почти трое суток.

Марина проснулась только под вечер. За это время в помещении довольно много изменилось. Оно выглядит почти жилым. Появилось несколько постелей из одеял, на некоторых спят люди. На паре ящиков лежат снятые бронежилеты и каски. Там же стоят и вскрытые консервные банки. Марина сразу вспомнила, что давно ничего не ела. Стоит бочка, в которой что-то горит, вокруг лежит несколько ящиков. У стены стоит откуда-то притащенный металлический стол, за которым едва знакомый Марине офицер возится с какой-то большой железкой, назначение которой ей не понятно. К стене успели даже прилепить какую-то картинку. Полутемно, и Марина не может рассмотреть изображения. У бочки на ящике спиной к ней сидит генерал, похоже, он дремлет. Мамы нигде нет.

— Пушку номер два я налажу завтра, когда посветлее будет, может, приведу в действие и третью, если время позволит. А первая и четвёртая — без станков глухо их ремонтировать, не починить.

— Антиквар ты наш!

Потолок вздрогнул от хохота.

— Зря смеётесь, орудия в отличие от всего остального, вовсе не старые. ЛЦ-12, не больше чем лет пятнадцать назад поставлены. Вполне приличная казематная пушка.

Только вот ещё что: погреб надо очистить, там одни бронебойные, а они нам вряд ли понадобятся.

— В подвале навалом шрапнели и фугасных. Сплошь двадцатилетней давности!

— Порох годен и через двадцать пять лет. Мне приходилось иметь дело и с более старым.

— Их надо спровоцировать на атаку. Осада гибельна для нас.

— Легко сказать.

— Может, и действительно легко. Они должны решить, что мы развернули мощную рацию, и вызываем подмогу. Надо поставить на крыше антенну — метёлку, благо хлама тут достаточно валяется. И вряд ли они тогда станут рассиживаться.

— Пожалуй, это мысль.

К утру на крыше и в самом деле появилась довольно неплохая «антенна». Оставалось теперь только ждать. Снайпера доложили, что они стали осторожнее, и подстрелить почти за сутки удалось шестерых. Из миномёта больше не стреляли, либо мины кончились, либо сообразили, что такую крышу всё равно не возьмёшь. И сдаваться тоже не предлагали. Видать, уяснили наконец, с кем имеют дело, и какой эффект может быть от подобных предложений — абсолютно нулевой. Сколько ещё будут в состоянии ждать? Ведь доносящиеся из здания звуки музыки довольно сильно действуют на нервы. А ночью М. С. приказала несколько раз выстрелить сигнальными ракетами. На складе нашлась пара рваных парашютов. Их и повесили на крыше. Со стороны всё выглядело так, будто им сброшен с самолётов груз. А что может последовать за грузом? Либо десант, либо хорошая бомбёжка. Как не крути, а не очень оптимистично.

Предчувствие не обмануло М. С… Утром они пошли на штурм. Сначала из лесу ударили минометы. Толку от их стрельбы не было никакого, ибо толстенный бетон их 85-мм минами не пробивался, на нервы, так сказать, действовали. Ну, да у нас они крепкие. Потом по стенам и окнам замолотили пулемёты. Саргоновские пока помалкивали. Следовало дождаться, когда появятся они. И они показались. И их слишком много. Намного больше, чем предполагали саргоновцы.

Но что теперь сделаешь? Оставалось одно — драться!

Ствол пушки чуть дрогнул и выплюнул шрапнельный снаряд. Это вам первый сюрприз. Вскоре показалось, что пушка молотит почти на предельной скорострельности. Наступавшие с этой стороны попытались бросится вперёд, но к пушке присоединились пулемёты. Их прижало к земле.

В других местах хуже. У них хватило ума сосредоточить весь огонь по окнам. Пусть это были почти бойницы, но что-то и попадало, и кто-то уже повалился. Остальным не до него.

М. С. бьет короткими очередями. Третья бойница влево от неисправного орудия номер четыре. Это её бойница. Она не помнит, сколько фигурок уже повалилось в пожухлую траву. Знает, что немало. Потери у них большие, но отходить они похоже не собираются. И до чего же упорные! Но и мы не менее упорны! Она не помнит, сколько уже истрачено магазинов. И сумка уже опустела. Но в нужный момент всегда рядом оказывался новый. И огонь замолкал только на краткие мгновения.

А чужие фигуры всё ближе к спасительной мёртвой зоне.

В цепи наступавших встал чудовищный фонтан разрыва. И вокруг него разлилось коптящее пламя. АГЭс заработал. Стреляли зажигательной гранатой. Почти сразу взорвалась и вторая, фугасная. Даже сквозь стрельбу слышен нечеловеческий вопль сгорающих заживо людей. Это пламя невозможно погасить, катайся по земле не катайся. Сгоришь заживо! И всё тут!

— К окну!!! — заорал кто-то на Марину. — Стрелять!!!

Она видела тот клочок поля. И человеческие фигурки на нём. И мелькающие вспышки. И она стреляла. Так, как её учили. И целилась так, как показывали. И кто-то упал от её пуль. Она хочет жить. Очень хочет, ведь ей только четырнадцать лет. И поэтому должна убивать, убивать, чтобы самой остаться в живых.

Рванула первая мина, и словно по команде саргоновцы стали швырять из окон гранаты. Но и внутрь залетело несколько «гостинцев».

По полу катается какой-то озверевший комок тел. Как определяли, где свои, где чужие? Это оставалось загадкой. Крики, мат, редкие выстрелы, чавкающие звуки. Это уже не бой, это страшная драка насмерть. Дерутся везде. Везде уже лежат мертвецы и умирающие. Пулей в голову убит генерал. Он так и свалился у бойницы, где принял последний бой. Кровь на седых волосах. Остекленел взгляд. Старый солдат погиб честной смертью бойца.

Но ещё дерутся живые саргоновцы. Где-то в этом страшном комке тел орудует ножом М. С… В крови бронежилет. В крови руки. Но не её эта кровь. А лицо некогда рассматривать. Его уже давно не называли приятным. А сейчас это просто лик зверя из преисподней. Просто зверя, не желающего умирать. Как и все остальные, но у неё-то всё-таки чуть больше шансов уцелеть. Она выбиралась уже из страшных передряг. Выбиралась, наверное, именно потому, что никогда не думала, что будет после. Ибо мысли и рефлексы вцепились в то, что происходит здесь и сейчас. И из этого надо выбраться живой. И это главное!

В одном из боковых помещений прячется Марина. Двое вбегают туда. А она в нише у двери. Её не видно. Страшно девочке, очень страшно, ей ещё никогда не было так страшно. Но она очень хочет жить. Выбраться, наконец, отсюда. Этим двоим всаживает в спины целую обойму. Сразу же выдёргивает, переворачивает и вставляет в оружие. Две обоймы связаны изолентой. Концами в разные стороны. Так быстрее перезаряжать. Марина это знает.

Она остается ждать. Как хищник. Как затаившийся зверь. А ведь не хищник маленькая Марина Саргон. И быть-то никогда не хотела. Но сама жизнь иногда делает из человека зверя. Ибо в иной ситуации только зверь и может выжить. Вот только сможет ли он после этого вновь стать человеком? Но для этого прежде всего, надо чтобы пришло это самое «после». А пока есть только «сейчас».

И для многих «после» не наступит уже никогда.

Марина сидит на полу, выставив вверх ствол автомата. Противника рассчитывают увидеть своего роста. И не смотрят под ноги. На то и расчет Марины. Она маленькая, а когда сидит, ещё меньше. У неё будет пара мгновений, а может и больше. Пока глаза вбежавшего привыкнут к темноте, пока он развернется… Вот только развернуться ему не дадут. Крики, глухие удары, выстрелы, ругань доносятся со всех сторон. Но холоден рассудок Марины. Страшно ей, но все страхи пересиливает желание жить. Она выберется, у неё много патронов. И знание — противника рассчитывают увидеть своего роста. А не по пояс.

Всё кончилось как-то вдруг. М. С. резко схватила валявшийся на полу автомат. И понимает, что стрелять не в кого. Вообще. Кругом одни мёртвые.

— Есть кто живой?!!!! — она не отдаёт отчёта что это почти истерический крик.

Тишина в ответ. Не отзывается никто. Но этого ведь не может быть! Кто-то же здесь обязательно цел. Она бессильно опустилась на пол. Надо подняться, и искать их. Живых. Кому-то может, ещё можно помочь, а кого-то надо добить. Но словно парализовало. Так сидит довольно долго. Словно не может встать. Она не ранена. По крайней мере, с её собственной точки зрения. Хотя руку всё-таки не мешает перевязать. А остальное — так, ушибы, порезы, царапины. И кажется, укусы человеческих зубов. Свои-то, правда, вроде все целы. Ну, да это пережить вполне можно. Только сначала надо встать.

Только словно невозможно это сделать. А что мешает? Ведь не боль. Это-то она давно научилась переносить, и не придавать особого значения. Да и боли-то собственно, и нет почти никакой. Но почему так тяжело?

Она не может понять. Но словно начало проходить то ощущение гнетущей пустоты и безысходности, не отпускавшее её уже несколько месяцев. Слишком много произошло за эти месяцы. И вот, она бывшая правительница огромной империи, в полном одиночестве сидит одна. Живая. Среди десятков мертвецов. Это что, финал? Ради этого стоило жить? Или это ещё не конец? Последние месяцы всё против неё. Она проиграла своё главное сражение. Да ведь практически и не было шансов выиграть.

Больше нет верных соратников, они все полегли здесь, сражаясь за свою и её жизнь. Только за жизнь. И за осколок привычного для них мира, частицей которого была и она. Но этого мира больше не было. Точнее, не было уже никакого.

Встает и идёт. Как машина. Где-то здесь Марина. Её надо найти. А потом уже думать, что делать дальше.

Тела. Кругом тела. Большие, и очень большие.

А искать надо маленькое. Таких здесь не может быть много.

Склоняется над ней. Одежда вся в крови. Лицо неестественно бледное. Но замогильный холод и ужас из глубин подсознания откатывается назад. Девочка без сознания. И даже кровь на одежде не её.

— Знаешь, почему они за нами шли? — М. С. абсолютно уверена, что Марина, даже если и слышит, всё равно происходящее ещё не воспринимает. Но просто хотелось выговорится. — Помнишь препараты, что в ставке почти каждый день принимали от облучения, и ещё кое от чего? А если облучился несильно, то другие препараты положены. И кое-кто из наших, и я в том числе их принимали. А где мы ночью останавливались, то всякий хлам частенько оставляли, ну и упаковки тоже там были. А они за нами шли.

Это я думала, что им оружие и прочее наше барахло нужно. Оно и нужно было. Попутно. Я как первого облучённого среди убитых нашла, так сразу остальных мельком поглядела. Две трети, как минимум из них облучённые. И многие — со всеми признаками тяжёлой степени. Они бы все умерли скоро, им препараты нужны были, чтобы спастись. Просто спастись, они, как и мы не желали умирать раньше времени. А нам-то лекарства эти были нужны для профилактики!

Анекдот! Мать его! Им не за нами надо было гнаться, а как раз наоборот — дуть до руин ставки. Может, и успели бы препараты найти.

А они среди нашего дерьма эти упаковки увидали! И всё, почти покойники, они за нами и рванули! Последняя надежда. А ведь мы ею и не были, лечить этими средствами может только квалифицированный врач. Они бы умерли, даже сидя на ящиках с этим лекарством.

Знать бы про это раньше! Может, и удалось бы их спровадить до ставки. И передохли бы они по дороги. У них многих видать, в одном месте облучило. Они потому и пошли на штурм, что ещё немного, и оружием они управляться бы уже не смогли.

А не найди этого дерьма, они может, вообще от нас ещё на речке бы отвязались. И мы бы все были живы. А не как получилось, что только мы с тобой.

А до столицы ещё топать и топать.

" И чёрт его знает, что нас там ждёт.»- добавила про себя. Но Марине знать не обязательно. И так потрясений выше крыши. Да ещё каких!

М. С., серьёзно опасается, что рассудок дочери не выдержит нагрузки событий последнего времени. А ещё от кэртэрских бомбёжек крепкие мужики бывало, с ума сходили. А она их тоже видала. И многое другое тоже. И могла и вправду, не выдержать. А что М. С. в таком случае делать с помешавшейся?

Но об этом думать как-то не хотелось. Сначала всё-таки лучше выяснить окончательно, что с ней. Хорошо, что хоть не ранена. Хотя и в крови. Конечно, сложно не испачкаться, когда на трёх квадратных метрах пяток покойников.

Теперь только оставалось отдать последний долг своим. Чужих — пусть вороны лопают. Отъедятся они! Одна из воронок от разрыва ракеты оказалась больше и глубже других. Значит, здесь им и лежать. М. С. находит лопату и с остервенением принимается копать. Она очень сильна, и ещё более вынослива. Но большой должна быть могила, и ей несколько раз приходиться останавливаться, что бы перекурить. Марина всё также сидит у выщербленной пулями стены казармы. А ведь М. С. работает уже несколько часов. Тупо, молча, остервенело. Потом, решив что могила уже достаточно глубока, стала стаскивать тела. Она невысокая, а таскать приходится тела очень крупных мужчин. У всех снимает с шеи жестяные бирки и запихивает в карман, хотя и так прекрасно помнит имя и звание каждого. Тела пришлось таскать до вечера. В жуткой рукопашной почти все убиты пулями или холодным оружием, так что собирать части тел не пришлось. Похоронами М. С. занимается и когда уже начало темнеть.

Потом ещё успевает натаскать из лесу сучьев, и разжечь большой костёр. Из казармы притаскивает тяжеленную доску непонятно от чего, и сев рядом с Мариной начинает резать на доске имена всех павших. Неплохо режет дерево тот самый нож, проливший столько крови сегодня. Только кривоваты иногда выходят буквы. То ли у М. С. дрожат руки, то ли она просто засыпает. Но на доске вырезаны все имена. Вырезаны безо всякой системы, просто в том порядке, в каком они всплывали в памяти. И рядовой оказался первым, а генерал где-то посередине. Хотя какое это теперь имеет значение. Она помнит звания, но иногда лезла в карман за той или иной биркой, чтобы посмотреть год рождения. День-то смерти у всех один.

А сверху доски М. С. вырезает звезду. И надпись: «Пали смертью храбрых в боях за Родину». А внизу, под именами сделала ещё одну надпись. «Это поставила Я, генерал-полковник Марина Саргон, та самая М. С… Знайте все: пятого числа девятого месяца Я и моя дочь Марина-Елизавета Саргон были ещё живы!»

На последнем знаке она заснула.

Проснулась М. С. оттого, что её тормошила Марина.

— Мама, мама с тобой всё в порядке? — чем это она так напугана.

М. С. открыла глаза. Уже явно вторая половина дня. Моросит мелкий дождичек. Вроде всё спокойно. От костра остались одни потухшие угли. Марина испуганно смотрит ей в лицо. М. С. встаёт. И не видит доски.

— Я её оттащила туда, — Марина показывает на могильный холм. — Хотела поставить, и не смогла.

Это неудивительно: доска очень тяжёлая, М. С. с трудом вытащила из казармы. Но как же тащила Марина? Ведь она ребёнок, а это такая тяжесть. Сколько раз она упала? По следам на пожухлой траве видно, что ни один и ни два.

— Пошли, поможешь мне.

Лопату М. С. вчера оставила возле могилы. Но на прежнем месте её не оказалось. Похоже, что Марина сначала пыталась засыпать могилу, не доделав, решила вырыть яму, что бы поставить в неё памятник. Не сообразила, что доску можно просто столкнуть, потом поставить, и уж затем всех засыпать. Яму вырыла, и довольно глубокую. А ведь совершенно не приучена к физическому труду. И доска лежит одним концом в яме. Поставить и вкопать конечно, не смогла. Вдвоём закопали могилу и поставили памятник. Потом молча стоят какое-то время. На М. С. нет шлема, а свою чёрную шапочку Марина где-то потеряла. А каску вчера надеть не успела. И от цементной крошки кажутся почти седыми стянутые по балетной привычке в узел с множеством заколочек волосы. Они и так намного светлее, чем у М. С… Единственная черта в Марине от отца. Сейчас она кажется почти седой. Из-за цементной крошки. А у матери хватает и своей седины.

М. С. расстегивает кобуру и достаёт пистолет.

— У тебя есть?

— Да, — отвечает дочь. Глаза сухие. Похоже, что она разучилась плакать. Как и мать в свое время.

— Три выстрела.

— Я знаю.

На свежий могильный холм упали пять остывающих гильз. Только шестая отлетает куда-то в траву.

Глава 6

Сколько дней они идут вдвоём? Марина не помнит. Десять, не меньше. И идти предстоит ещё как минимум столько же, если не больше. И временами Марина почти ненавидела Маму. М.С. словно не знает усталости. Марина уже валится с ног, а М. С. всё шагает, таща на спине тяжеленный рюкзак и ракетницу, да ещё и постоянно отпуская бесконечные пошло-черные шуточки. Рюкзак Марины тоже нелёгкий, под завязку набитый концентратами и консервами. И как ей кажется, всю еду тащит на себе она, а в рюкзаке Мамы и нет ничего, кроме пеналов ракет да блоков сигарет. М. С. курит почти безостановочно. И к фляжке прикладывается частенько. Дорогой конечно попадаются не слишком разрушенные городки и деревни, но М.С. туда заходить не желает " 50 процентов, что дадут еды, 50- что схлопочешь пулю, а голова у меня одна».

А Марине каждое утро всё труднее вставать. Но на усталость не жаловалась- знает что мама устаёт не меньше, если не больше. И ещё она знает то, о чём бы никогда не осмелилась сказать — знала, что страшной М.С. тоже страшно. Это было ночью. Марина обычно спала как убитая, М.С. её по утрам обычно с трудом могла растолкать. Но тут она от чего-то проснулась посреди ночи. Сначала она не сразу поняла, что ещё ночь, и что никуда вставать не надо, но повернувшись на другой бок и открыв глаза увидела М.С. Та ёе не видела, похоже, что она вообще в тот момент ничего не видела. Она сидела у костра и смотрела в огонь, но во взгляде её был ужас, и ничего больше. И дорожки от слез по щекам — вот что буквально шокировало Марину — она представить себе не могла, что мама тоже может плакать, плакать как и любой другой человек, и что ей тоже бывает страшно.

И старательно старается убедить себя, что это был только сон.

Марина проснулась. Её это весьма удивило, ибо за эти дни ни разу не просыпалась сама, её будила М.С. «Неужели так рано «- подумала она. Но уже слишком светло. Она взглянула на часы — действительно уже одиннадцатый час.

— Проснулась? — спросила М.С…

Марина села, накинув на плече покрывало.

— Мы ещё не уходим?

— Нет, сегодня никуда не идём. Ты ведь на ногах не стоишь. А мне надо было думать, что ты не можешь выдержать мой темп. Давай есть.

Марина подвинулась к костру. Еда, как обычно поутру уже готова. М.С. ничего не ест, как обычно успела пораньше, и сейчас в очередной раз перебирает свои бумаги — в кажущемся бездонном рюкзаке лежит и несколько папок, а что в них, Марина исходя из прошлого опыта, знать не очень хочет. Потом М.С. вытащила кертерскую электронную книжку, и стало быстро набирать что-то на клавиатуре. Книжку Мама называет каким-то странным словом ноутбук. «Ненавижу американизмы, но приходится их иногда употреблять» — сквозь зубы говаривала она. Что пишет — непонятно, но Марина уверена — не дневник, и не мемуары. Печатает она очень быстро, Марина почти не успевает заметить, как мелькают по клавиатуре тонкие пальцы.

Почему-то Марине вдруг вспомнилось, как во время побега из столицы мама, что бы отшить какого-то пьяного типа, пристававшего к ней и напугавшего Марину, словно бы невзначай взяла одну из в изобилии висевших на стенах бара как украшения подков. И с милой улыбочкой без усилий сломала. Марина такого никогда не видела, и представить не могла, что мама настолько сильна. Но все остальные, как оказалось тоже. Глаза мужчины округлись. Он отодвинулся. А М. С. улыбнулась, и сделала вид, что хочет взять его за руку.

Повалился вместе со стулом.

Почему-то неё так все смотрели, что она сочла за лучшее побыстрее уйти. Впрочем, тот путь через полстраны был всё-таки гораздо легче этого. Тогда, по крайней мере, точно знали, что где-то есть свои, и до них обязательно дойдут. А сейчас…

Сейчас понятно только то, что три четверти мира превращено в руины, а три четверти оставшейся четверти людей явно сошло с ума или очень близко подошло к этому состоянию.

— А я в этом списке сумасшедших, безусловно, первая — с мрачноватой иронией съязвила М. С., когда Марина попуталась сказать об этом своём наблюдении.

Марина попыталась перевести разговор на другое.

— Мама, а как ты думаешь, что нас ждёт в столице?

— Если бы я знала, впрочем, сейчас никто не знает, что ждёт даже за следующим поворотом.

— Мне очень страшно.

М. С. как-то странно взглянула на неё.

— А мне, думаешь, нет?

— Я не знаю, мне казалось, ты не можешь бояться.

— Иногда боюсь и я. Я ведь сначала человек, а потом уже М. С…

— Почти все думают иначе.

— Ты тоже?

— Видимо, да.

— Да-а-а… Впрочем, я сама в этом виновата. Я тебя видела, можно сказать, урывками. И перемены, происходящие в тебе, которые были бы незаметны в обычной семье, для меня слишком бросались в глаза.

— Ты знаешь, когда я была меньше, я очень интересовалась тем, у кого, какая семья.

— И что?

— И я узнала, что довольно у многих нет отцов, я имею в виду причины не связанные с войной, у некоторых не было матерей. И я очень осторожно стала узнавать у тех, у кого не было родителей, о том, куда они делись.

— И что? — поинтересовалась М. С.

— Да собственно, ничего, у кого-то мать, у кого-то отец ушли к другому, или к другой, вот только ни у кого мама не ушла на баррикады, как ты.

— Это комплимент, или как?

— Тебя даже враги не называли глупой, так что сама догадайся.

М. С. хмыкнула.

— Разве я сказала что-либо смешное?

— Да нет. Если вдуматься, то я в своё время могла бы сказать Бестии то же самое.

— Но всё же ты её понимала лучше, чем свою маму.

— Я и Бестия — одного поля ягоды, я и Керетта — нет.

— Какую Керетту ты имеешь ввиду?

— И об этом, стало быть знаешь?

— Да. Я даже с ней виделась пару раз.

— И как она тебе?

— Даже не знаю. Она словно как Софи. Но не как ты. Но она зла, как и ты, хотя нет, и ты, и она вовсе не злы просто не добры вы очень. И ненавидите людей.

— Ей есть за что людей ненавидеть. А что же в ней от Софи?

— Не знаю, может и не от Софи это всё, а от вашего отца. Но всё-таки есть в ней какой-то… свет что ли. В ней есть. А в тебе не свет. В тебе пламя бушует. И обжигает всех.

— Хочешь сказать, и тебя тоже?

— Я сказала, всех. А твоё пламя оно слишком яркое.

— Только вот Бестия не успела тогда, когда она тебе нужнее всего была. А ты — успела.

— Ещё добавь, что Бестия в принципе не могла оказаться в то время и в том месте. Да и друзьями в то время мы фактически и не были.

— Однако, тебя уже очень давно за глаза зовут дочерью Бестии.

— Если на то пошло, то я её дочь… — сказала М. С.- и заметив изменившееся лицо Марины поспешила добавить, — По духу я действительно её дочь, а по крови — Кэретты и Саргона. Сразу говорю, чтобы и на эту тему больше не возникало вопросов, а то ты явно наслушалась слишком большого количества светских сплетен… Вот только когда и где? — М. С. с усмешкой взглянула на дочь. И добавляет. — Впрочем, понятно в нашей прессе и не такого можно было начитаться.

Марина неожиданно стала серьёзной и сказала.

— От Софи я это всё узнала. Она в те дни трезвой почти никогда не была. Более того, иногда она напивалась так, что мне становилось просто страшно. Очень страшно. И ещё страшнее было то, что она начинала рассказывать. О тебе, о себе, о Бестии, о ваших войнах, о твоих делах. Чего там только не было. Я только теперь до конца понимаю всю ту жуть, что рассказала она. Тогда я ещё слишком многого не видела, из того, что мне суждено было увидеть. Её в одну из тех ночей чуть не убили…

— Расскажи-ка поподробнее. Я почти ничего не знаю, как она жила в то время.

— Да собственно, и нечего рассказывать. Мне не спалось в ту ночь. Я услышала шум машин и встала посмотреть. Это были пьяные самооборонщики с оружием. Человек десять на двух машинах. Они орали какие-то похабные шуточки. Звали Софи. Она выскочила. Я не сразу разглядела, что у неё в руках два пистолета. И она сразу стала по ним стрелять. По фарам. И попала. Они испугались, и уехали. Я потом спустилась вниз. Она лежала на диване. И она плакала. Ей ведь было очень страшно.

— Я не знала об этом. Она даже о суде почти не говорила. Только Кэрдин и сказала мне о тех месяцах.

— А можешь ты сначала сказать мне, что с ней стало? Жива ли она?

— Я не знаю. Клянусь тебе. На последнем сеансе связи со столицей я говорила с ней. Потом — всё.

— А Софи… Ты уверена?

М. С. стукнула кулаком по бревну раз и другой. Боли словно и не почувствовала.

— К сожалению, да. Уверена абсолютно. Шестой день войны был её последним днём.

— Что до того суда, то я больше всего запомнила, как после со мной стала разговаривать Бестия.

— И как же именно?

— Да собственно и не знаю, как объяснить, но больше всего стало похоже на то, что она перестала считать меня ребёнком. Она стала говорить со мной как ты с недавнего времени. Она тогда, а ты недавно словно стали считать меня взрослой.

— Ты в любом случае уже не ребёнок.

— А кто?

— Говорят, родившиеся во время войны, родятся для новой войны. Так было со мной… А ты помимо моей воли, тоже стала одним из тех взрослых детей, каких я порядком повидла на своём веку. Моя судьба, похоже, начинает повторяться в твоей.

Марина ничего не ответила. Она не хотела верить матери, но боялась, что та в очередной раз окажется права. Как всегда. Ибо она М. С… И этим всё сказано. А Марина просто её дочь.

Марина застыла: костер догорает, а Мамы нет. Лай все ближе, катится волной. Сердце стучит где-то у горла.

Сзади шарахнуло неестественно оглушительным взвизгом:

— С-с-с-суки!!!

Марина зажимает уши и оборачивается.

Два пса катаются по земле, трут морды лапами и жалобно скулят.

Мама в очередной раз возникла словно из-под земли. Автомат за спиной, в руке что-то вроде маленькой рации с антенной. Направила на третьего пса- тот кувыркнулся и улетел в кусты. Рацию на пояс, пистолет из кобуры. А троица поджав хвосты уже улепётывает.

— Ненавижу фермеров, так их растак! Развили скотину — сначала жрёт, потом спрашивает!

— Что ты с ними сделала?

— Ультразвуком приложила. Не сдохнут, но хозяин всё равно пристрелит. Оглохли, наверное.

— Жалко их всё-таки.

— Тебя бы прожевали и не поперхнулись. Их как раз на людей натаскивают.

— Из них люди сделали чудовищ.

— Ты чудовищ ещё не видала. Но один экземпляр скоро может появиться: хозяин этих недоразвитых четвероногих с дробовиком и переизбытком потенции. Могу смело заверить — общаться с его псами много приятнее. Те три шлёпнутых братца — просто ангелочки по сравнению с местными куркулями.

Марина садится, прислонившись к дереву. Если у Мамы опять начался приступ черно-заборного юмора, то значит опасности больше нет. А она продолжает разглагольствовать, не особо волнуясь, слушают её или нет.

— Чес. Слово — увижу первую ферму- петуха подпушу непременно.

— Мама.

— Что?

— У тебя очень хорошая топографическая карта. Посмотри по ней, да сходи прогуляйся.

— Точно! И как это я сама не догадалась! — сказала М. С. усаживаясь рядом с дочерью.

— За что ты их так не любишь?

— За кулацкую психологию. Это никакая не опора государства, а один из самых мудачных слоев, просто мечтающий половить рыбку в мутной воде кризиса. Их девиз (если этим даунам известно такое слово) — нажива любой ценой. Что в мире есть ещё что-то, кроме их скотного двора- да по**** им глубоко.

— Зачем ты всё время говоришь мерзости? Тебя послушаешь — так и вовсе жить не хочется, настолько всё мерзко в этом мире, и настолько отвратительны субъекты его населяющие.

— Революционер-лейтенант дубль два. В другое время, и в другом месте.

— И что ты тогда ответила?

— Прошлась по моральному облику, точнее его отсутствию у большинства скотов двуногих.

— Сейчас то же скажешь?

— Сейчас… Не знаю. Говорю в силу привычки. Но как тогда, так и сейчас некоторых представителей рода homo пристрелила бы с большим удовольствием.

— Они о тебе такого же мнения.

— До сих пор я оказывалась быстрее. К тому же, кроме политических оппонентов, меня очень любят представители различных маргинальных групп, в том числе и любители молоденьких девочек, а так же мальчиков.

— Мама, у меня, конечно, сейчас период полового созревания, но на этих вопросах я вовсе не помешана.

— Учти, подшибут меня — ты вряд ли дойдешь. С добрыми людьми на свете напряженка, а ты кусочек лакомый. Я просто очень боюсь за тебя. Учти — если что — оружие брось, пистолет оставь для самообороны, но на виду не держи. Иди в столицу, ищи Кэрдин. Но по дороге помалкивай, спрашивать будут — говори, что маму-папу убили, а ты к тете пробираешься. Поверят. Хотя…

— Что «хотя»?

— Слишком уж хорошо видно, что ты не из простых. Вопросы задавать будут. Да и на лицо кто понаблюдательней внимание обратить может. Глупенькой напуганной девчонкой ты прикинуться точно не сможешь. Обо всех остальных опасностях сама можешь догадаться.

Если уж совсем станет невмоготу. — М. С. раскрыла портсигар, — Видишь капсулу? Возьми одну. Лучше всего держи во рту, вот тут, у десны, как я. Успеешь разгрызть, если к примеру завалят, — мучаться не будешь.

Марина взяла капсулу, стараясь не думать о других ситуациях, когда она ей может понадобиться.

— А если в столице не будет наших? Что тогда?

— Что тогда, что тогда? — затянулась сигаретой, и выпустив струйку дыма коротко обрубила. — Не знаю. Попробуй поискать императора. Чует мое сердце и другие органы — этот хитрец прожженный в сваре уцелеет, и ещё с прибылью останется. Объявится рано или поздно. Тебе он ничего не сделает… Пока амбиции проявлять не начнешь.

— Найдешь Кэрдин, или не найдешь, ты вот про что помни: в ставке, на первом ярусе погреба боезапаса знаешь?

— Да.

— Где Љ4 помнишь?

— Вторая галерея.

— Верно. Так вот знай: Там сейчас груда пустых ящиков и всякий хлам навален. Но если разобрать, и хорошо посмотреть, то в полу есть закрытые ниши. В них тоже ящики как для зенитных снарядов. Но там не снаряды.

— Что в них?

— Золото. В слитках по 50 кг. 2250 кг. Часть резервного фонда военного ведомства. Если со мной что… То может, тебе и пригодится когда. Больше мне оставить тебе нечего, да и это не мое.

— А кто ещё про золото знает?

— Из живых? Никто. Это ведомственный тайник, у безопасности или императора свои.

— Что же ты псов просто не пристрелила?

— Шум поднимать не хотела, да и нашли бы их скоро. А мне не охота, что бы пер кто-то за нами. Хватит уже… сопровождающих.

— Знала бы о каком количестве проблем тебе вообще ничего не известно!

— Даже тебе известно только о тех проблемах, о которых докладывают.

— М-да. Поработала сестренка!

— Может, лучше мяса пожарим?

— То, что в консервах жарится плохо.

— Это по-твоему тоже?

М. С. вытащила из листьев большой кусок мяса, подцепив ножом.

— Откуда это? — удивлённо спросила Марина

— Свинью я ночью подстрелила. Нетрадиционное использование прибора ночного видения.

— Дикую?

— Домашнюю, беглую. Как видишь, кому-то война может принести даже свободу, вот только платить за неё приходится недёшево.

— А дорого, и даже очень.

— Свиньёй больше, свиньёй меньше. Ладно, лучше делом займёмся. — а это значит — готовить придётся Марине. М. С. может и под проливным дождём развести костёр. Но таланты как кулинара равны нулю. К тому же, у неё просто какое-то маниакальное пристрастие к консервам. И вообще, к любой еде, которую по возможности не надо готовить. Так, кипятком залить максимум.

Марина готовить умеет. Но совершенно не любит.

— Соль есть?

— Глупый вопрос.

По отношению к кулинарии М. С. похоже неизвестно такое слово как пересолено. И можно не сомневаться — когда уходили из ставки, соли она с собой прихватила — до столицы хватит и ещё на обратную дорогу останется.

— А ты не думала о том, чтобы бросить всё и просто начать жить обычной человеческой жизнью?

— Как так? — не поняла М. С.

— А вот так. Не идти в столицу. Пойти в какой-нибудь маленький город и просто поселится в нём. Не говорить кто мы. И просто жить. Обычной человеческой жизнью.

— И что ты под этим представляешь?

— То, как живут многие люди. Дом, семья, простые радости. И не надо никуда бежать, и не от кого прятаться, и незачем сражаться. Просто пожить в покое.

М. С. взглянула в лицо дочери. С чего это в хорошенькой головке вдруг забродили подобные мысли? После всего-то произошедшего… А М. С. было думала что в душе Марины что-то изменилось. И то, как жила раньше не слишком устраивает. И не имеет ничего против, чтобы больше походить на грозную маменьку. И вот нате. Опять вопросец из разряд не знаешь что и сказать. Ну, да головку никто ещё пустой не считал. А те, кто так считали… Если помягче выразиться, те крупно просчитались.

Ну, в вопросе-то винить некого. Сама в своё время специалисткой по подобным вопросам была. Как говориться, очередной вариант на вечную тему.

— И что я в этом простом мире буду делать. В этом-то покое, который ещё найти надо? И о котором я не малейшего представления не имею. Ты меня-то вообще в мирной жизни представляешь? Мне ведь вечно до всего дело есть. Всегда я во что-то встреваю. Просто не могу в стороне сидеть. А мирная жизнь подразумевает в первую очередь житьё по принципу: моя хата с краю. А я вечно во что-нибудь вмешиваюсь. Ибо без дела сидеть не могу, и всегда его нахожу, даже если не хочу.

— Сама же говорила, что в глуши ничего не происходит. А в столицах просто слишком шумно. И люди очень злы. И тоже будет и сейчас. Шуму будет поменьше. А люди стали гораздо злее. А дело найти себе всегда легко будет. Ты ведь можешь жить обычной жизнью. В моторах, к примеру, ты вот здорово разбираешься. А за счёт этого вполне можно прожить. И ты ведь легко сделаешь так, что тебя никто и никогда не узнает.

М. С. хмыкнула.

— Что верно, то верно, этого-то у меня не отнимешь. Но о другом ты подумала? О людях, оставшихся в столице. Обо всех тех, кто ещё верен мне. И надеется на то, что я появлюсь. И что-то сделаю. И просто помогу выжить им всем. Я просто многим ещё нужна. Корабль получил много пробоин. Но он ещё на плаву. А с гибнущего судна капитан уходит последним. А то что предлагаешь ты — это просто бежать с корабля. И бросить всех. А я так поступить не могу. А я ведь, кстати, ещё и не знаю, о том, насколько велики пробоины. Может, их ещё можно заделать?

Я ведь этого не знаю. Но мой долг об этом узнать. И ты знаешь, что долг для меня вовсе не пустое слово. Да и ты… Как ты будешь жить безо всех этих плие, батманов и прочих фуэте? В глуши не станешь Императрицей. Твоя судьба- стать примой. Ты ей станешь.

Марина улыбнулась.

— Ты думаешь, это все будет возможно вновь?

— А почему нет? Если люди остались людьми, осталось в них и стремление к красоте.

— В общем, тишина нам обеим противопоказана.

М. С. опять загримировалась. Теперь выглядит значительно старше, чем есть на самом деле. Волосы на лбу перехвачены куском чёрной ткани, на кистях рук зачем-то изображены смываемые татуировки откровенно бандитского содержания. Даже перстни на пальцах нарисовать не поленилась. Чем-то трофейным работает. Выглядят рисунки неотличимо от татуировок.

— Они значат что-нибудь? — спрашивает Марина

— Конечно. Этот — первый срок как малолетка, этот — двойное убийство, этот — беспредельщица, этот — убийца организмов, этот — давно в законе. Остальные примерно на ту же тему.

— Зачем тебе это? — спрашивает Марина, уже жалея о заданном вопросе. Сейчас будет какая-нибудь история из разряда — меньше знаешь — крепче спишь. И скорее всего, страшная.

— Надо. Топать нам по довольно милой местности — лагерей тут полно было, да поселений спецпереселенцев. А в поселения заходить придётся. Народ тут такой… Читать не каждый умеет, зато вот это — она шевелит пальцами — каждый разберёт. И трогать — побоятся. Я — эреги, вор из воров, авторитет и ещё какой, а живут тут все по понятиям… до какой-то степени. И убить эреги… Да ещё незаметно. А они же не знают, сколько у меня бойцов. Бабы — эреги точно есть. Правда, их почти всех перестрелять мы успели. Мужиков тоже, можешь не волноваться. Парочку шлёпнула собственноручно.

— А мне что делать?

— В первую очередь — помалкивать. А то стоит тебе рот открыть — через минуту уже ясно- девочка из пансиона имени Её Императорского Величества сбежала. И мордочку не забывать размалёвывать, когда велю. Хотя могут и подумать, раз далеко иду, да беспредельщица — то просто консервы с собой виду. Живые.

Хотя нет, дай-ка руку, нарисую кое-что.

— Что это за кольцо? — спросила Марина когда М. С. закончила «творить». Вышел перстень с тёмно-синим треугольником.

— В мужских зонах не встречается. Там другое накалывают. Буквально — принадлежит эреги. В твоём случае призвано выполнять защитную функцию. Спецпереселенцы в основном мужики. Женских зон тут почти нет, так что женщины большим спросом пользуются. Особенно, молоденькие и смазливые вроде тебя.

— Слышь, а кумовья куда подевались? Или их уже того?

— Не того. Братва что-то замышляла, да они прознали. Нескольких убили. Всех согнали на площадь. Там уже их машины были. Они и сказали — кто хочет — давай с нами. Кто нет — оставайтесь тут. Кто захотел. Одних брали. А других застрелили. Смотря по статье. Здания они подожгли, когда уезжали.

— Дальше по дороге всё так же?

— Примерно.

— Может, тут останешься? А то все тут без понятий. А ты порядок навести сможешь. Авторитет чувствуется.

«Только лавров эреги-пахана-разбойничьего атамана мне и не хватало!»

* * *

— А если честно, ты разве не устала?

— Если честно, то страшно. Вымотана как не знаю кто, просто как лимон выжата. Сама толком не знаю, за счёт чего держусь… Это в продолжении разговора, не лучше ли всё бросить?

— Сама не знаю. Просто… это постоянное ощущение страха. Очень тяжело с ним жить. Последние несколько месяцев я постоянно всего боюсь.

— На то есть основания.

— Но так было и раньше. Какое-то время идёт хорошее, а потом начинается что-то чёрное. И так уже давно. И так будет всегда. Ты ведь есть. Жгут меня языки твоего пламени. Я иногда не знаю, что лучше, держаться от него подальше. Или же стать такой же, как ты. Огонь не может сжечь огонь.

— Когда горит степь, её не тушат. А поджигают навстречу. Огонь может остановить огонь.

— Остановить, но не сжечь.

— В тебе есть огонь. Я чувствую это. Но твой это огонь. И не подобен он моему. Он твой, и я не знаю, какой он именно.

— И я этого не знаю.

— Ты всегда так мало рассказывала о нём. Словно, скрывала что-то.

— Ты об отце?

Марина кивнула. Действительно, М. С. ей мало что говорила. Зачем?

— Да особо и рассказывать то и не о чем. Мне ведь семнадцать тогда было. Если здраво разбираться, типичный фронтовой роман был. Имел правда, шансы во что-то большее перейти… но не судьба.

Марине показалось, что голос матери в этот момент дрогнул.

— Да и если честно… Не факт, что мы в дальнейшем хорошо бы ладили. Человек он был неплохой… Но слишком уж не для этого мира. Слишком… благородный что ли. Во всех смыслах слова. На всю дивизию один такой родовитый. Да тут я ещё, сама неповторимость. Меня уже тогда считали очень тяжёлым человеком. Нам просто суждено было спеться. Необычный люди как меня, так и его привлекали. Я-то ему о происхождении наплела с три короба в сторону понижения. А он всё равно хотел жениться. И плевать, что бы родня подумала. Не знаю, любила ли его. Привязалась — это верно. Потом всё-таки сказала, кто я такая. Не знаю, чего ждала. А не изменилось ничего. Всё-таки… хороший он был. Знаешь, как меня тогда за глаза звали?

— Игла.

М. С. усмехнулась.

— Это тоже было… Но чаще — «миледи».

На губах Марины играет просто обворожительная улыбка. В лучших традициях Софи улыбка, то есть с мастерски скрытой иронией.

— Что, не похожа разве?

— Не знаю. Сколько себя помню… Ты шумная, громогласная, временами жесткая… Если есть такой термин бронебойная леди, то про тебя это.

— Бронебойная леди… Оригинально. Но меня действительно звали миледи. А его милорд.

— Он знал, что у тебя будет ребёнок?

— Нет. Не успела сказать. Те три дня… От смерти до моего ранения я и не помню почти. Всё как в тумане. А шли бои.

— Ты портсигар хранишь…

— Храню. Остатки детской сентиментальности, если угодно.

— У него были родственники?

— Конечно целый клан, но в основном — говно в стиле прочих Еггтов. И как это среди них такой получился?

— Да наверное, так же, как и ты среди прочих Еггтов… — быстро же Марина научилась шпильки в стиле Софи вставлять где надо и не надо, — а с ними никаких дел ты больше не имела?

— Естественно. На фиг они мне сдались. Хотя Саргон какие-то переговоры с ними втихаря от нас двоих вёл. Я это после уже узнала… Брак бы признал, это факт. И если уж быть честной, то я и сама о нем думала. Хотелось какой-то тени мещанской жизни… Какую-то долю тишины, размеренности и спокойствия. Какой-то доли… Но норки не для меня. Ибо хотелось гореть, а не киснуть!

— Ты хотела мстить. Ты хотела сжигать.

— И сейчас хочу?

— Не знаю — просто ответила девочка.

— Знала бы ты, как сейчас смотришься со стороны, — сказала М. С…

— А что? — сквозь зубы удивилась Марина. Она сидит на свернутом покрывале и расчесывает волосы. Даже в перешитой военной форме вся какая-то хрупкая и домашняя что ли. Форма хотя и хорошо подогнана, на миниатюрной фигурке смотрится нелепо.

В зубах зажата заколка для волос в форме цветка. Подарок Софи. Немного рассеянная художница очень любила красивые вещи, совершенно не задумываясь о их стоимости. И заколка — лучшее тому подтверждение. Цветок напоминает лилию, символы чистоты и непорочности. Тонкие серебряные лепестки в изобилии украшены драгоценными камнями. Кармино-красными рубинами, синевато-зелеными, цвета морской воды, под цвет глаз хозяйки, аквамаринами, и бриллиантами великолепной огранки. В центре цветка — знаменитый карминовый рубин «Глаз Демона», сокровище мирренской короны, один из свадебных подарков Тима V. А сама лилия выполнена по заказу, и скорее всего, ещё и по эскизу Софи. Немалая часть поредевшего после революции состояния ушла на этот подарок. М. С. о цене не спрашивала, прекрасно понимая мотив поступка сестры. Пусть в мире умножится прекрасное. И достойное украшение ляжет на волосы юной красавицы.

До войны каждый день сверкал в волосах подарок.

Только когда приходилось заходить к людям, М. С. говорила «Сними. Мелкий человечишко за самый маленький камушек убьет не задумываясь. А о «Глазе демона» и говорить нечего, из-за него войны начинались и города горели».

Марина не спорила, но едва дом оказывался за поворотом, как снова лилия оказывалась в волосах. Очень любит девочка все красивое. А теперь ещё и памятью стала лилия. Кажется ей, что маленький бриллиант возле рубина — словно слеза скорби. И не было её раньше.

Марина убрала расческу, в отличии от драгоценной заколки, самую обыкновенную. М. С. хмыкнула, временами кокетливой, временами морозно-ледяной стервозной красавицей в стиле Софи-Елизаветы, Марине-Елизавете не бывать. Однако, стиль Софи в девочке уже очень хорошо чувствуется. Любимые прически ясно от кого позаимствованы. В одежде черный, а временами красный цвет предпочитает. Высокие каблучки очень любит.

В том, что в марках косметики раз в двести пятьдесят лучше матери разбирается, можно не сомневаться.

Впрочем, весьма сложно найти женщину, уделяющую своей внешности меньше внимания, чем М. С., серебряная тезка сестрицы из адмиральского салона, или мраморная древняя богиня, разве что. Так что волосы самой М. С. уже довольно давно пребывают в стабильно живописном беспорядке.

— Я ещё никогда не видала кого-либо с личиком ангела, но в камуфляже и с автоматом.

— Пока дойдём до столицы, я из ангела вполне успею стать аггелом. Если уже не стала.

— Не умеешь острить, лучше уж не берись.

— Извини, я не хотела тебя обидеть.

М. С. хмыкнула. Между собой они частенько разговаривают по-русски. М. С. просто очень любит этот язык, а Марина прекрасно знает. Впрочем, закончила М. С. по-грэдски.

— Меня обидеть невозможно.

Она снова поднесла к глазам бинокль. Какой-то полу электрический аппарат чужаков. Как говаривала она сама про этот прибор «Ненавижу чужаков, но обожаю их оптику». А Марина в этот момент почему-то подумала, что Мама сама на четверть кэртерец, а следовательно и в ней есть сколько-то их крови. Впрочем, единственный кэртерец, которого Марина знала всем — характером, манерой разговора и даже шуточками почему-то очень напоминал Маму. Неужели Мама только из-за своей крови такая? Или тут в чём-то другом дело? Софи может, что-нибудь интересное на это и сказала бы. С ней говорить было очень легко. С Мамой не так.

Из состояния размышлений Марину вывел голос матери. Бинокль уже убран, и теперь М. С. явно валяет дурака, усевшись на поваленный ствол, и словно в задумчивости подперев кулаком подбородок. Особой опасности нет, буквально на лице написано.

— Всё-таки интересно, кто они. Может, всё-таки попытаться пройти через этот КПП, с позволения сказать?

— А что иначе?

— А иначе — чесать по болотам. Дней пять, а в компании со спецом вроде тебя и все десять. Очень хочется? И это только после того, как ты отлежишься. А ночи сейчас дождливые.

Марина не обиделась. Кажущаяся тяжеловесной и неуклюжей на ровной дороге Мама, в любом месте, где дороги отсутствуют как класс, передвигается с немыслимой легкостью и грацией. Марине Мама даже казалась иногда лесной кошкой, или даже рысью. А Марина, хотя и зовется иногда «Восходящей звездой грэдского балета», то за сучек заденет, то о корень споткнется. Вот вчера вечером об очередной и зацепилась. В небольшой овражек скатилась, пересчитав спиной все корешки да камушки, лодыжку вывихнув, кучу синяков наставив, да ещё и мышцы на ноге потянув. Ладно, хоть лицо не пострадало, а то уж больно не хотелось походить на фото Мамы в молодости.

— А есть выбор?

— А я вот и пытаюсь разобраться, благо время у нас ещё есть. Ты с твоей ногой только через неделю сможешь нормально ходить. А пересиживать эти дни в лесу-удовольствие ниже среднего. Да ещё и под дождём. А то может под крышей получиться отсидеться.

— Мужик, далеко направляешься?

Тот словно проснулся и натянул вожжи. Лошади встали. Что перед ним не бандит или возвращающийся домой солдатик, понял сразу. Но то что на обочине стоит Чёрный Саргоновец тоже совсем не обрадовало. Да к тому же баба, и явно из офицерья. Однако, человеку с автоматом в руках лучше не хамить. Особенно подобному субъекту из полных фанатиков.

Мужчина был на войне и там их навидался, фанатиков саргоновских. И относился к ним со смешанным чувством страха и уважения. Ибо они не болтали. О чём говорили — так и поступали. И то, и другое бывало по-всякому. Сила в них какая-то есть. Нечеловеческая.

— К себе в деревню.

— А раз так, то выкладывай, что творится в городе.

— А ничего особенного, люди живут, да хлеб жуют.

— Да ты шутник, как я погляжу.

Мужчина уже пожалел о своей шутке, ибо заметил, как нехорошо дёрнулось левое веко офицера. Да за одно и рука, бывшая не слишком далеко от курка. Но трусом он не был.

— Да уж с вами шути, не шути, в лучшем случае без ноги останешься, а то и без головы.

— Это тоже верно, однако ты не ответил: что в городе.

— А что было, то и есть: ваш глава города себя чуть ли не императором объявил, ну и сидит.

— А КПП с пулемётом на дороге чей? Тоже его?

— Да вроде как.

— А если я через него сунусь, то окрошку из меня сразу состряпают, или сперва поговорят?

— Быстрее вы из них окрошку состряпаете, чем они из вас, потому что это те ещё лопухи и чёрным вроде вас не чета.

— А если я не хочу ни из кого ничего стряпать?

— Так и пропустить могут, если вас не сильно много.

— А с чего это? Иногда и одиночка с автоматом дел наворотить может.

— Так те, кто наворотить хотят через КПП не так проходят, как вы собираетесь.

— Ну и много тут шлялось этих самых любителей наворачивать?

— Да был кое-кто.

— И что с ними сделали?

— Да кого прогнали, а кого и побили, люди-то после войны совсем с ума посходили. Иному убить — что муху прихлопнуть.

— Ну, тогда поворачивай, вместе и поедем. До города, если всё нормально будет. А нет — не обижайся. Сам про окрошку говорил. Эй, Маришка, давай сюда.

Мужчина ожидал, что из кустов вылезут ещё двое или трое с автоматами в обнимку. Но кусты не шевелились довольно долго, а потом на дорогу выбралась девочка не старше четырнадцати лет, правда, тоже с автоматом. В руках тащит тяжело набитый рюкзак. Пока шла до телеги, мужик успел заметить, что она довольно сильно хромает. И что похожа на чёрного офицера как дочь… или сестра.

— Ясно, почему вы не почесали по болотам.

— Какой ты наблюдательный.

М. С. помогла дочери забраться на телегу, закинула её вещи и скинула свой рюкзак. Автомат Марина снимать не стала. «Это правильно» — подумала М. С., скосив глаза на черноволосую голову. Всё нормально, сообразительная девочка без напоминаний спрятала куда-то драгоценную заколку.

— А раз ты такой наблюдательный, то выкладывай: врач в вашем городишке есть?

— Больница как была, так и стоит, а что у них есть — сами узнаете.

Генерал (а про себя крестьянин решил, что чин у неё никак не меньше… если не больше) хмыкнула. А взгляд как был, так и остался очень нехорошим. Хотя… Мог ли он быть другим?

— Растяжение, вывих и множественные ушибы. — устало констатировал врач.

— Кто бы сомневался! — с грустным сарказмом прокомментировала М. С.. — Ну, и где тут комнату на десять дней можно снять?

— Поспрашивайте у рынка.

У входа уже поджидают. Трое. Один в милицейской форме, перешитой из старой полицейской, и двое в цивильном, но с красными повязками на рукавах и винтовками за спинами. Судя по выправке, повоевали в свое время всех. Дядьки в возрасте, но ещё на многое способные. Окопники. Вспомнилось почему-то что пехота танкистов не жалует, а на ней-то острохарактерная куртка.

Старший подошел. Как в прежнее время козырнул. Смотрит колюче. Однако, представился.

— Начальник отделения милиции. Назовите цель посещения города.

— Болезнь. Узнала, что тут есть больница.

— Как долго собираетесь задерживаться.

— До выздоровления. Дней десять.

— У вас есть оружие?

Вопрос-то на деле в лучших традициях анекдотов про ментов из разряда: «водитель трамвая, сверните к обочине и остановитесь». О чем спрашивать, когда на плече автомат, на боку кобура, за голенищем револьвер, за другим нож, из за спины рукоять меча выглядывает? А у стены за спиной стоит АГЭс, два рюкзака и бронежилеты валяются. Будь глаз понаметаннее ещё бы кое-что рассмотрел. Рукоять меча замотана шелковой тканью, и особым образом лежат полотна. Старинный обычай, укрывать рукоять, если уходишь на долго, и оставляешь меч. Или если уходишь совсем — то узлы распустит только наследник. В рукояти таится угроза, и не дело когда нет войны пугать всех подряд. Из прославленных древних мечей рукоять «Глаза Змеи» ещё не самая зловещая. Каждый Великий Дом по-своему бинтовал мечи. Это было почти как фамильный герб. А рукояти зачастую и были гербами. Мечи по-прежнему носят очень многие, а этот обычай стал забываться. Но по тому, как замотана рукоять даже сейчас знающий человек поймет звание стоящего перед ним. М. С. перебинтовала рукоять не как принято у Еггтов, а как принято у высших офицеров. Знаток бы понял, что перед ним генерал. Но со знатоками напряженка даже в столице. Последним, кто узнал Еггтовскою перевязь оказался… мирренский военный атташе.

— Исключительно для самообороны. Время сейчас нервное.

— Обязуетесь не применять его на территории округа?

— Если меня не вынудят к этому, то обязуюсь.

Без малейшего дружелюбия изучают друг друга. М. С. и так выглядит вызывающе, да ещё черные очки демонстративно не снимает. Случись свара, этих-то она уложит без проблем, да и из города сможет выбраться. Только за какое место вытаскивать еле передвигающуюся Марину? Лишь бы ума хватило дождаться конца разговора. Каким бы он не был.

— Мама, что тут у тебя.

Марина как всегда не вовремя. Ни М. С., ни милиционеры, ещё толком не решили, будет ли драка или нет. Не оборачиваясь, М. С. бросила.

— Иди внутрь.

Старший махнул рукой. Секундное напряжение.

— Ребята, вы свободны, не забудьте проверить рынок.

Те, с винтовками, повернулись и ушли. М. С. взаимосвязи не уловила. Старший, прихрамывая, подходит поближе.

— Закуришь, или побрезгуешь?

М. С. затянулась. «Великий канал». Сколько лет, сколько зим!

— Ногу что ли сломала?

— Не, вывихнула.

— Не жалко её? Вон какая худющая, еле на ногах стоит.

М. С. промолчала. Они и в самом деле идут так быстро, как только могут. М. С. рвется в столицу. Скорее! А если и отмечает осунувшееся лицо Марины, то только самым краем сознания. Для неё уже давно неважно то, что другим сразу бросается в глаза.

— Остановиться есть где?

Хотелось сказать «Да», но глянула ещё раз на человека и сказала правду.

— Нет.

— Можно у меня. Тут недалеко.

— Пошли, раз близко.

И только сейчас обратила внимание: меч у него хотя и полицейский, но не стандартный, а наградной, а это лишь чуть пониже Золотой Звезды будет.

— Глава округа меня знает, вместе воевали.

— И что?

— Тебе точно так уж в столицу надо? А то оставайся. Свой участок хоть сейчас могу отдать, порядки ты знаешь. А то по совести, тебе бы на месте нынешнего начальника отдела было бы самое место.

Марина в первый же день перезнакомилась со своими сверстниками. М. С. как-то раз услышала: Эй, ты принцессу не видел — Она там-то.

Ну, до чего детки наблюдательные пошли!

Впрочем, местные мальчишки разинув рот смотрели не на Марину, а как раз на М. С. Самым старшим буквально года не хватило, что бы угодить в жуткую мясорубку последней войны. А вот перед ними пришелец прямо из красивых сказочек министерства пропаганды. Ребятки, знали бы вы насколько эти сказочки далеки от реальности!

Правда, если глянуть с другой стороны, иные сказочки с М. С.-то и списаны.

С кисловатой ухмылочкой обнаружила на книжной полке собственное произведение. Притом, одно из первых изданий. Вошел хозяин.

— Читали?

— Да как-то недосуг было.

— Прочтите. Не пожалеете. Давно написано, и не было тогда ещё никаких Чёрных. А книга словно про них. Такое прочтешь — и если честный — не захочешь, а почернеешь.

— Чёрный уголь дает красное пламя. Только… Знаешь ли ты, то какой черноты обугливает это пламя сердца?

— Не читали, а говорите словно бешеная девчонка из книги… Вы были бы похожи на неё.

— Я похожа только на себя. А если бумагомаратель угадал — ему больше чести. Ему слава нужна. Не мне. Я-то всегда останусь собой.

— Девочка ваша говорит как-то не по-нашему.

— Ну дык, в столице же учится, ну вот и набралась там словечек всяких разных.

— Ребятня уже заметила, что она словно городская- то принцессой, то миледи зовут.

— Так городской и будет, ей всяко в столице жить.

— Думаете осталась она, столица-то?

— Мы остались, а там люди были не хуже нас. Чтобы Бестия, да не отбилась — в жизни не поверю!

— Говорите, будто знаете её…

М. С. хитро прищурилась.

— Может, и знаю!

Потом эти дни казались им самыми спокойными за многие годы.

Местные красавицы очень злы. Все мальчишки о них позабыли. Увиваются воруг странной пришедшей девочки. Низенькая, худенькая, но, как говориться, всё при ней, чёрноволосая, очень строгое лицо. Но главное — в полной военной форме и с пистолетом в кобуре. Глупого смеха от неё не услышишь, вообще редко смеётся.

Недотрога, но говорить с ней интересно, хотя акцент своеобразный.

А уж после того, как отстрелялась по пустым бутылкам…

Мальчишки всегда любят поболтать об оружии. Особенно, в такое время. Проблема одна — покрасоваться познаниями в оружии перед девочками не получиться. Им это почему-то не интересно. Местным. А тут чужая появилась. В камуфляже. И с полным арсеналом. Впечатляющим, даже по местным меркам. Как-то над её хромотой попыток шутить не было. Чуют — и странная, и, как говориться, кусается. Но, зато, с ней о орижии и технике поговорить можно! Она абсолютно во всём разбирается. Как-то сама-собой появилось у неё прозвище «принцесса». Ну, а где принцесса появляется, там о прочих забывают.

Впрочем, и у отцов разговоров только про женщину-офицера, да про её стволы. Женам их разговоры не нравятся. Особенно, если учесть, что пить офицер любит. А уж компании вокруг неё как-то сами-собой собираются, в основном, из тех у кого про три-четыре войны за плечами и буйный нрав в нагрузку.

Вожак местнх мальчишек решил «пинцессу» подколоть. Потенциальные вожаки всегда стремяться скомпрометировать конкурентов.

— Да ты, принцесса, вообще стрелять умеешь?

Марина глянула в его сторону. Просто глянула. Парень, кому нескольких месяцев не хватило до попадания на Последнюю войну, чуть не поежился. Понял сразу от такого взгляда — стрелять она умеет. В отличии от него, не только по мишеням да зверушкам. Хотя по годам — как его младшая сестра.

Марина медленно встает. Вокруг стихает, как по команде. Прихрамывая, делает несколько шагов навстречу парню. Тот невольно пятиться. Он смел, но как-то раз в детсве, напоролся в лесу на старую рысь. Кошка так же глянула на него. С таким же убийственным спокойствием начала подниматься…

Так быстро он ни до, ни после не бегал.

С того случая прошли годы. Но и сейчас, будь он один на один, сбежал бы пожалуй. Но он не один. Бежать нельзя.

— Принесите пустых бутылок, — абсолютно без выражения говорит Марина, демонстративно расстегивая кобуру.

Бутылки приносят. Начинают расставлять.

— Подальше!

— Тут?

— Ещё дальше.

— Здесь?

— Да. Все отойдите!

Стреляет с абсолютно спокойным лицом. Ни один мускул не дрогнул. Кажется, совсем не целится. Десять бутылок разбито. Почти все знают — в обойме было десять патронов.

Марина спокойно убирает пистолет в кобуру. Пристально смотрит на спорщика.

Да уж, пожалуй, та рысь и то добродушнее смотрела.

— Ну ты… Принцесса… Снайпер просто!

— Лучше! — усмехается Марина, протягивая руку.

Рукопажатие.

Видимо, услышав шум, словно из-под земли, появляется грозная матушка Марины. Раскатисто хохочет. Роется в сумке и кидает гражданкую упаковку на тридцать патронов. Марина ловко ловит. Распаковав коробку, сноровисто снаряжает обойму.

— Учти — они у меня не бесконечные.

Хотя как раз матушка — воплощение хаоса, а дочь — порядка.

Но всё хорошее, как обычно, быстро заканчивается.

Проблемы прибыли в лице хояина дома. Умеют некоторые «организмы» так себя держать, что каждый поймёт — когда он частное лицо, а когда — при исполнении. Этот как раз из таких. Даже пстучаться так сумел, что М. С. сразу настороживается. Входит. Нет, умеют некоторые люди такую физиономию изобразить, что сразу видно — у человека неприятности, причём именно ты уже назначен либо виновником, либо ответственным за их устранение.

— Помочь можешь? — явно просит только потому, что не уверен в звании М. С., опасается прямо приказывать. Хотя сейчас у всех на свете звания… Неопределённые, так сказать.

Чем это он так озабочен? Причём, сильно. М. С. заняться в общем-то и нечем. И сама уже думала через пару дней уходить. Чуяла же, что задержаться придётся. Не зря же так старательно уговаривали остаться. Даже под самогон. Пить-то М. С. пьёт, а ни «да» ни «нет» не говорит. Кажется, теперь придётся отвечать на вопрос в лоб.

— Смотря с чем.

— Танк можешь посмотреть?

Так. Уже интереснее, насколько помнится, частей, располагавших бронетехникой поблизости не было. Или это опять наш бардак вечный?

— Откуда он тут взялся?

— На платформе стоит, видать, на завод везли, да не довезли, когда мост разбомбили и станция сгорела.

— А за коим он вам вообще?

История в общем-то, для страны после Катастрофы, типичная. В окрестностях города завелась крупная банда из дезертиров, сектантов да откровенных уголовников. А скоро осень, а там, глядишь и зима. Они намереваваются, перебив милицию, установить в городе свою власть. М. С., как офицеру, общаться с подобной публикой тоже в общем-то ни к чему. И неплохо бы офицеру помочь с решением поенциально опасной для неё же самой, проблемы. К таким незамысловатым выводам М. С. старательно подталкивают. Только вот забывать не надо — каждый тут — себе на уме. А нелюбовь деревни к пришлым и так уже притча во языцех.

— Темнишь ты что-то, чтобы вот так резко банда взяла и нарисовалась. Думаешь, я не знаю, что тут у каждого местного по лицензионной винтовке, да ещё по две-три без лицензии, а то и с пулемётом в нагрузку в сарае прикопаны? С таким-то арсеналом, да не отбиться? Или там людей сильно больше?

Милиционер молчит угрюмо. Как-то не слишком приятно, когда служителя закона уличают в нарушении, пусть и таком, которому все вокруг подвержены.

— Дай-ка угадать попробую: в революцию счёты сводили, да не досвели и решили сейчас закончить? А чтобы совсем уж отношения не портить, вам всем тут, как ни крути, жить, главным сводильшиком счетов решили сделать пришлого офицера. Кого даже если убьют — из местных никто сильно печалиться не станет… Слушай, придумай-ка что-нибудь поубедительнее, если хочешь, чтобы я вообще в вашу свару лезла. Мне-то моя шкура не то, чтобы дорога особа — все помрём когда-нибудь. Но… — один взгляд намертво вцепляется в другой, захочешь — не отведёшь, — у Марины ведь никого нет, кроме меня. И в связи с этим — не больно-то мне охота голову под пули не пойми за что подставлять.

— Что-то вроде того. Здесь тоже воевали. Как вы с демами да мирренами. Либо наш закон будет, либо их… Будь всё по прежнему… Но вон ведь как всё повернулось. Будто кажый сам себе император.

М. С. только хмыкнула. Милиционер глянул как-то уж больно странно.

— И, вправду, Чёрная. Сколько ни старался, так и не смог понять, чего вас так от Его имени воротит.

— Хор-р-роший вопрос. Только мне вот что-то на него отвечать неохота. Было — и прошло. Кости переломанные срослись, а мертвецов всё равно не поднимешь.

— Так, что же, забыть?

— А сможешь?

Он промолчал.

— Потому и пришёл к тебе… Думал, что вы, Чёрные, все такие — неравнодушные. Не любите, когда всё не по закону, пусть вашему, но всё-таки, закону, за нарушение которого даже своего не пожалеете.

— В чём-то ты прав. Но знаешь ли, моя дочь будет плакать, если я не вернусь. Мать ей никто не сможет заменить, а отец погиб ещё до её рождения.

— Ладно, пойдём, поглядим, что там за агегат ваяется.

Марина, хромая, увязывается за ними.

— Может, ей лучше остаться?

— Она в боях участвовала. Уж чем-чем, а танком её не удивишь.

Воронка от бомбы, отправившей паровоз в лучший мир. Состав из самых разнообразных вагонов. Примерно треть — перевёрнуты. Похоже, перегоняли порожняк, прицепив к нему платформу с танком.

Ладно, хоть вагон последний, и на рельсы можно съехать. Конечно, такой «способ выгрузки» только для аварийных ситуаций, ибо рельсы потом пришлось бы менять. Но с здесь с железнодорожным сообщением ещё долго проблемы будут.

Танк как танк. Средний. Рабочая лошадь последних лет мирренской войны.

Орудие исправно, но боеприпасов нет. Вообще. Прицела тоже. И пулемётов, естественно. Рацию можно смело выкидывать. А вот двигатель — действительно, кошмар ремонтника.

— Топливо? — поинтересовалась М. С., сидя на командирской башенке.

— Есть нефтебаза.

— Аккамуляторы?

— Зарядить сможем.

— Их сперва поставить нужно.

— А тут их разьве нет?

— В поле зрения не наблюдается.

— В городе есть несколько грузовиков.

— Ладно, может сцепку из нескольких соорудим. А в остальном… Думаешь, одним видом бандюг напугать?

— Не совсем. Если что — пулемёты у нас есть.

— Какие?

— ПЕ-6М.

— «Шестёрки» это хорошо, — удовлетворенно кивает М. С… «Единый» без проблем в танке устанавливается.

— Сделать сможешь?

— Смогу! Если людей дашь и инструменты подкинешь.

Не сказать, что неисправность такая уж пустяковая, машину не зря для заводского ремонта везли, но руки-то у М. С. из нужного места произрастают, да и опыт ремонта танков, считай, двадцатилетний.

— Когда приступишь?

— Да хоть сейчас могу. Инструментами обеспечь, а ЗИП-то тю-тю!

— И кто его поведёт? — в оригинальной версии экипаж насчитывает пять человек, но при отсутствии снарядов двое в башне становятся излишними.

— Мама, ты опять уходишь воевать?

— Ну да. Можно подумать, впервые.

— Возьми меня с собой. Я не смогу тут вот так сидеть, зная что ты там. Если тебя… То пусть уж лучше вместе.

— Со мной ничего не будет. Да и с тобой тоже. Не в таких передрягах бывали.

— Мама, мне просто очень страшно одной, — просто говорит девочка, — А там у тебя всё-таки танк. И я умею обращаться с пулемётом.

А вот про наличие у дочери ещё и такого таланта М. С. не знала. Врать-то Марина не врёт никогда. Но вот как насчёт переоценки собственных способностей? Подростки этим грешат частенько.

— Ладно. Ствол у пулемёта заменишь — пойдёшь со мной.

В конце-концов, при гарантированном отсутствии у противника противотанковых средств, не сильно-то они и рискуют. Да и боевой опыт Марины, как это ни грустно звучит, куда выше чем у многих местных.

Марина и в самом деле никогда не врёт.

— Мама, — что-то Марина куда серьёзнее обычного, хотя М. С. и так уже не помнит, когда её последний раз весёлой видела.

— Чего тебе? — устало огрызается М. С. до чего же спать хочется.

— Я тут с ребятами местными поговорила… В общем, они мне сказали, что там пушки есть.

Спать почему-то резко расхотелось. Оружие, впрочем, со своего места никуда не делось.

— Что ещё?

— Две вроде бы… Мне сказали: «да с танком эти плевательницы вмиг раздавите».

Угу. Тот, кто так сказал — сам-то точно ни одной не раздавил. А теперь ещё и перспектива нарваться на гранатомётчиков вырисовывается. Да и кто бы там ни был — при местном уровне «секретности» наверняка знает уже, что танк без снарядов.

Мысли, нехорошие мысли относительно текущей ситуации. Без ложной скромности — талант — всюду во всё вляпываться. Обычно во что-то крайне неаппетитное.

Впрочем, деятель этот ведёт себя как обычно. Актёр такой хороший? Или что-то иное?

— Что у них ещё есть? Только теперь уж правду выкладывай.

— Я и тогда бы сказал. Если бы спросили.

— Тоже мне, философ — любитель! Что у них там кроме крупнокалиберных?

— Пушки. «Полсотки». Две точно. Ещё старые, с коротким стволом, — так-так, а «разведка» в лице Марины доложила точно.

— Пулемёты где стоят?

— Они же танк не возьмут!

М. С. криво ухмыльнулась.

— Да как сказать. При мне одного как раз пулей из «крупняка» убило. Удачно по командирской башенке попали. На что после этого его голова похожа была, представляешь!?

Кажется, представил во всех подробностях.

— И, кстати, — напомнила М. С., - кто там у нас в башне сидеть будет? Мне-то как раз кто-нибудь с башкой нужен — по сторонам смотреть. ТПУ-то я починила.

— Да хоть я могу.

М. С. голову набок склонила.

— О как!

— Да вот так. Без тебя нам их не выбить, а ты мне похоже, не особенно веришь.

— Жизня научила быть недоверчивой. Даже у чёрного цвета, знаешь ли, бывают оттенки.

Проблему с возможным наличием у противника гранотомётов надо как-то решать.

— Так что, автоген в ваших краях имеется?

— Зачем?

— Затем, что быть похороненной на местном кладбище вовсе не жаждуу. У меня ещё кой-какие дела на свете есть. — и видя, что её не понимают, раздраженно добавляет, — Экраны варить будем. Чтобы с гранатомётов не пожгли.

— Там их нет.

— Пушек вчера тоже не было.

Местное войско в полном составе и во всей так сказать, «красе». Хотя ирония, на деле, совершенно неуместна. Мужики-то почти все в двух-трёх войнах участвовали. С оружием разнобой, конечно, но не то, чтобы сильный. Преобладают винтовки и автоматы отечественной разработки. Есть и несколько мирренских винтовок (благо, для них в своё время пришлось организовать производство боеприпасов). Имеются и пулемёты. Почти у всех по две-три гранаты. И уж воистину хит сезона — у одного из милиционеров за спиной — 50-мм мирренский миномёт, а у другого, судя по физиономии, родном брате первого — ящики с минами. Причём, вся аммуниция на братьях надета в точности по мирренскому уставу. Это при том, что миномёты эти миррены с вооружения сняли ещё на втором году Великой войны! Правда, в войсках они использовались значительно дольше.

Победа! Пусть, маленькая, но Победа. Первая после всего этого. Для М. С. Эта Победа поважнее многих. Други об этом, впрочем, знать не обязательно.

М-да, половина если не больше местной ребятни собрались провожать принцессу. Что самое интересное, настоящую.

Выход принцессы прошел блестяще надо признать, захочет когда-нибудь сформировать двор — проблем не будет. Но все-таки, принцесса не императрица. Пока.

М. С. неторопливо спускается. Шум медленно стихает. Теперь все смотрят на неё, и только на неё. У ребятни поменьше даже челюсти отвисли. Дети и внуки солдат трех великих войн прекрасно разбираются в наградах. М. С. прекрасно помнит, что некоторые вещи, наличию которых она уже давным-давно не придает ни малейшего значения, на людей вполне ещё могут произвести впечатление близкое к неизгладимому. А три Золотых Звезды — неизгладимость в кубе. Плюс меч наградной, по народному статуту орденов Звездам к четырьмя за раз приравненный. То есть всего семь, да прочее по мелочи.

В обморок вроде, никто не упал. Но тишина — звенящая.

— Не буду представляться, и так все знаете, кто Я.

Мы, Чёрные, не сдаемся никогда. И мы обязательно вернёмся. Через год, через годы- когда не знаю, но знаю- этот день придёт.

* * *

— Слышишь?

— Да. Ребёнок плачет.

— В лесу заблудился что ли?

— Я откуда знаю! Судя по карте, тут не слишком далеко деревня и хутор прямо в лесу. За грибочками прогуляться решил! И заблудился! Пошли скорее!

— Но скоро вечер… Ночью в лесу так страшно. Найти его надо и домой отвести.

М. С. развернулась и смерила дочь взглядом, от которого иным министрам плохо становилось.

Реакция — нулевая. Марина просто жутко упряма, и если себя правой считает, то ничем не прошибёшь. Решила ребёнка найти — и будет искать.

Спрятавшуюся под корнями вывернутого дерева девочку лет четырёх нашла Марина. Ей казалось, что Мама вовсе и не ищет никого, а просто идёт по лесу с автоматом в руках. Да по сторонам посматривает. Она и прошла мимо дерева, и даже под корни не заглянула.

Девочка вся перепачкана, но одета неплохо. Нашлась и корзинка.

— Мама… там мама…

Саркастическая ухмылка М. С… Марина успокаивает ребёнка. Не слишком успешно. М. С. уселась на корни и закуривает. Сигарета кончилась, а писк не прекратился.

Наконец, М. С. соизволила обратить внимание на ребёнка, решив что Марина будет возится с ней ещё долго и с гарантированно нулевым результатом.

— Где там? — властно спрашивает она, как следует, встряхнув ребёнка. — Покажи, и мы отведём тебя к ней.

Девочка молчит. Марина смотрит весьма неодобрительно. Ребёнок мелко трясётся от страха. Только объект страха теперь М. С…

М. С. продолжает ухмыляться неизвестно чему.

— Так. Ты из деревни или с хутора?

— С хутора… — ели слышным голосом.

— Бери её, и тащи. До темноты успеем до её дома добраться. Там пусть сами разбираются! Детям в этом дерьмолесье только и гулять! Да и глянь, не мокрая ли она!

Девочка по-прежнему плачет. Скорчив рожу М. С. роется в кармане, достает аптечку, покопавшись в ней, вытаскивает какую-то таблетку. Ломает пополам. И нагнувшись засовывает в рот ребёнку.

— Глотай! — сделав страшное лицо говорит, сжав ей губы.

Та от испуга проглатывает.

М. С. усаживается на корни, и вытаскивает очередную сигарету.

— Что ты ей дала? — испуганно спрашивает Марина

М. С. затягивается, и только потом отвечает.

— Снотворное. Заснёт через пару минут. Терпеть не могу этот писк слушать. А ты думала цианид? — сказала, и раскатисто хохотнула, словно сказав что-то очень смешное.

Вскоре вышли на лесную дорогу. Судя по следам, машин тут отродясь не бывало. Всё телеги больше. Прошли, наверное с километр. Детектор движения помалкивает. Что там по карте? Поворот. Повернули.

Поперек дороги лежит человек. Довольно молодая женщина. М. С. присвистнула, взяла автомат наизготовку и с видимым спокойствием направилась к телу. И так видно — труп. Марина за ней, её мутит. Видать, не привыкла ещё к покойникам. Хотя повидала их достаточно. Сама смотрит, а глаза спящему ребёнку прикрывает

— Кто её убил? — прошептала Марина.

Она видит как напряглась мать. Автомат теперь за спиной, а в руках АГЭс. Стоит и прислушивается. Значит, кто бы это ни был, он где-то недалеко. М. С. словно ищейка, чует опасность. Труп кажется обгоревшим, местами обугленным, но одежда цела. Трава вокруг целая. Кто на подобное способен? И как? Марине захотелось положить ребёнка на землю, и с автоматом в руках прижаться к спине матери. Смотреть, в те кусты, которые не может видеть М. С… А Марина может и успеет заметить притаившуюся там опасность.

Словно услышав её мысли, М. С. сипло шепчет.

— Установка марева…

— Что это такое.

— Долго объяснять. В канаву, и не высовывайся! Не высовывайся, если услышишь шум вроде как от мотоцикла. Высунешься — умрёшь! Жди меня. Ясно.

Марине удалось найти довольно сухое место. Девочка спит. Сидеть пришлось довольно долго. Ей очень страшно. Сейчас они в очередной раз столкнулись с чем-то смертельным. И что гораздо хуже, совершенно непонятным. По крайней мере, для неё. Какие ещё неведомые ужасы скрываются в этом лесу? Что ещё принесла с собой последняя война?

А если… если Мама не вернётся? То что тогда? Но об этом лучше не думать. Можно ведь и накликать беду. Девочка проснулась, и заплакала. Она хочет к маме. Марина успокаивает её, говорит, что мама скоро придёт. И плачет сама. Дано или не дано ребёнку понять ужас произошедшего? Она этого не знает.

Часа через полтора где-то в чаще леса раздался звук похожий на приглушённый разрыв небольшого снаряда. Марина уже очень хорошо знает, как что взрывается. Ещё через пару минут — три взрыва с промежутками меньше пары секунд. Последний намного мощнее предыдущих.

И тишина. Кто кого?

Пискнула рация.

— В порядке, — и сразу отключилась.

Минут через двадцать на краю канавы нарисовалась М. С… Именно нарисовалась. Автомат в левой руке, лежит стволом на плече. В правой — сигарета. На шее болтаются очки ночного виденья. Весь вид буквально сквозит иронией и презрением ко всем и вся, и в первую очередь, к уничтоженному врагу. Но видно, что сильно запыхалась. Грудь под футболкой как мехи ходит, взмокла, словно в парной побывала, волосы в беспорядке прилипли ко лбу. Она выпускает изо рта струйку дыма, и с интересом спрашивает у Марины.

— Закурить хочешь?

Когда она говорит серьёзно, а когда дурака валяет? Сейчас-то, похоже, откровенно дурачиться. Марине почему-то захотелось ответить в том же духе:

— Может, ещё и выпить предложишь?

— В такой день я даже тебе напиться позволю. И плевать, сколько тебе лет. — она вовсе не шутит. Это точно. Достает фляжку, преизрядно отхлебывает. Морщится и отхлебывает снова.

— Лови!

Марина поймала, повертела в руках, понюхала, пить не стала, но поинтересовалась.

— С чего это вдруг?

— Второй сегодня день рождения, у меня, у тебя, да и у этого киндера.

— Не поняла.

М. С. взглянула на неё, как на дуру, закуривает новую сигарету, выпускает струйку дыма, и говорит:

— Нам повезло, что покойничка нашли. Я по ранам поняла, кто тут по лесочку бродит. Шли бы как раньше — через пару километров превратились бы в три бифштекса — небольшой, маленький и очень маленький. Вот черви с мухами бы обожрались! Я-то жестковата, а вы обе такие нежные и вкусненькие! — и улыбка больше похожая на гримасу от боли.

На подобные шуточки просто не знаешь как реагировать. Взгляд Марины со стороны кажется просто свирепым. А М. С. продолжает уже более серьёзным тоном.

— Эта установка марева. Она на людей охотиться. Прямо как на дичь. И сжигает их: что-то вроде потока жёстко направленного излучения. Она либо кругами определённого радиуса бродит, либо в засаде сидит. Пока живое не найдёт. Потом иначе действовать начинает. Если знаешь, что она здесь, таким как я её вычислить довольно просто.

— Ты её подбила?

— Ага. В клочья разнесла. На её хуторе — она кивнула в сторону девочки — побывала.

— И что там? — спросила Марина, уже догадываясь, каков будет ответ.

— Полный хрендяк. Одни мертвецы. Люди, скотина, птица. Все — как обожжённые. Ничего живого. А всё неживое — цело. Так что стала киндер в возрасте пяти лет хозяйкой богатого хутора с хозяйственными постройками, сельхозинвентарём и техникой. Знатное, в общем, приданое будет лет через пятнадцать, если, конечно люди столько лет протянут. Или родственнички всё это добро себе не приватизируют.

— Ребёнок сиротой остался, а ты такое говоришь!

— Ну и что? Не она первая, не она последняя. Матери с отцом я всё равно ей не верну, она, кстати, хозяйская дочка с этого хутора. У неё ещё братец или сестрица полугодовалый был или была. Кроватка в доме осталась. А в ней — считай угольки. Деревянные стены этому излучению не преграда. А посреди двора — сука обгорелая валяется. А у входа — подстилка и пять щенков. Тоже мёртвые.

— Людей много погибло?

— Не считала, у её отца работники были, да ещё кто-то в гостях. Вот и погостили, блин. — она глубоко затягивается.

Цинизм матери Марину давно уже перестал шокировать. Она от неё уже всякого наслушалась. И даже сама иногда применяла иные обороты речи. Из разряда тех, где ругани поменьше. В конце концов, М. С. неплохой оратор. В том числе, оратор и от слова орать.

— Ты их не будешь хоронить?

— Я что, профессиональный могильщик? Хватит, накопался я уже могил.

— С ней что делать будем?

— С собой не потащим, это факт. Деревня тут не слишком далеко. Туда и снесём. Пусть дальше сами разбираются. — она на некоторое время замолчала, потом тяжело вздохнула и продолжила.

— В ту деревню идти нет смысла. Эта погань, если не ходит кругами, то двигается как пахарь по полю. Нарезан ей участок. Начинает от края. Проходит до конца. Поворачивает и снова до края поля. И так пока всё поле не пройдёт. Если никого не встретит. Она двигалась от деревни через хутор и вглубь леса. Там я её и подбила. В деревни она побывала. Я не хочу смотреть на то, что там твориться. Ребёнка этого понесём в другую деревню. Она довольно далеко. Но там эта тварь не могла побывать. Я точно вычислила район её патрулирования. Ошибись — жива бы не была.

М. С. снова вздыхает и садится на край канавы. Сигарета потухла, а она словно и не замечает. Она по-прежнему тяжело дышит. Странный и нехороший признак. Но спрашивать её о здоровье может быть вредно для твоего же собственного здоровья. Она сидит довольно долго. Потом начинает рыться в карманах. Вытаскивает оранжевую аптечку первой помощи. Достаёт два белых с голубым пенальчика. Высыпает на руку и глотает их содержимое.

У Марины в кармане такая же аптечка с разноцветными лекарствами. И прекрасно известно, что от чего. Эти пеналы — при отравлении. При угрозе облучения — белые с жёлтым.

А с голубым… Насколько сильно?

Только сейчас Марина обращает внимание, Мама теперь без бронежилета и рюкзака, а ракетница перекинута за спину. А она просто задыхается. Волосы ко лбу прилипли. Нездоровый блеск в глазах.

— Тебя не ранили?

— Что… Ах нет — и качнулась словно засыпая.

— Тебе плохо. Что надо сделать.

— Ничего. — М. С. вот-вот упадёт. — Я уже всё сделала сама. Отрава. Должно пройти… Говори со мной… Заснуть не давай… Я могу и не проснуться.

— Где твои вещи? — торопливо спрашивает Марина первое, что приходит на ум.

— Сняла, пока за этой штукой гонялась. Бронежилет снижает мою маневренность процентов на пятнадцать. Всё остальное — ещё на десяток… — Марина толкает ее — А от огня этой фигни всё равно не спасёт. Передохну — всё подберу. Если не сдохну. Не девочка уже, чтобы так по лесу носится.

— Чем она стреляет? — торопливо спрашивает Марина. Никогда не было проблем с логикой, а за последнее время преизрядно насмотрелась на раны нанесённые различным оружием. Но что может сжечь человека не попортив одежды? И почему так странно говорит Мама?

— Что-то вроде направленного потока жёсткого излучения. Эффективная дальность поражения — метров двадцать, ещё на пятьдесят к ней лучше не приближаться. Её потому маревом и называют, что когда она ведёт огонь перед ней воздух словно горячий и вибрирует. Через поток смотришь — словно в пустыне. Под полным потоком… Ну, ты видела. А под частичным… Несколько дней человек ещё живёт. Потом умирает. В страшных мучениях. Истончается кожа, появляются раны, с костями что-то происходит. Разрушаются органы чувств и в первую очередь зрение. В общем, угодившего под поток лучше просто пристрелить. Из соображений гуманизма, ибо защиты от этого облучения просто нет.

— Это их оружие?

— Да, только это не оружие, а что-то вроде охотничьей машины для уничтожения опасных животных на диких планетах. В боях оно малоприминимо. Малая дальность огня прежде всего. Она хоть и бронирована, но создана в первую очередь для борьбы со зверями. У неё два блока окуляров на корпусе. Внешне они не видны, но даже пулями очень легко поражаются. Мы о них с конца той войны знали. Против подготовленного бойца эта хрень не очень опасна.

«Против подготовленного бойца — почти с раздражением подумала Марина — Против подготовленного бойца. Да на них эта штука и натаскана. Мама ей попросту врёт! Пугать не хочет. А зачем? Маленькой её считает? Думает, что не поймет? Да ведь всё и так ясно почему Мама так выглядит — напугана. М. С. напугана, и ещё больше напугана тем, что её страх видела Марина.

С машиной М. С. с трудом справилась. С огромным трудом. Убить её могли очень даже легко. Лучше не пытаться представлять, насколько же эта машина опасна на самом деле. Не по сказочке Мамы. Ибо Марина в сказки давно уже не верит. Даже в самые страшные. То, что есть наяву, гораздо ужаснее. Столько болтает как раз затем, чтобы снять нервное напряжение. С чем же она сражалась? Но лучше не думать. Ибо похоже это непредставимый ужас. Гораздо страшнее всего пережитого ими.

А Мама знает! Знает прекрасно! Боится. Хочет оградить от ужаса Марину. И от этого ещё страшнее.

М. С. же внешне невозмутимо продолжает. Только нелегко эта показная невозмутимость дается. Она то и дело вздрагивает, словно засыпая. На лбу капельки пота. Дышит со свистом Марина то и дело тормошит её. Страх Марины всё сильнее. Маму уже приходится не тормошить, а со всей силы трясти за плечо. Всё чаще и чаще. И то и дело срываться на крик.

М. С. словно пьяна. Но это не то.

— Они их много сбросили в первую очередь вблизи больших городов. Или наоборот, в не слишком населённых местностях, но понемногу. У неё автономность — несколько месяцев. Дел натворить может. Но может и не натворить, ибо бывают сбои в программе. На моей памяти, одна трофейная установка не реагировала ни на что, кроме птиц. Включая нелетающих и мертвы. Техники на полигоне дурака валяли — куриц в мареве жарили. Я ела. А человек даже с оружием на ней кататься мог… Если навыки акробатики хорошие. Это тоже со сбоем была, ибо их обычно только на какую-то породу скотины, в данном случае на людей настраивают. А она всех подряд жгла. Ещё бы десятка — и генератор перестал бы функционировать. Правда, дел бы она за это время натворила бы.

Вот так и сидят почти до темноты. М. С. вроде полегчало. Стала говорить нормально. И даже полезла за сигаретами.

— Мама. Что это с тобой всё-таки, — наконец спросила Марина.

М. С. сейчас кажется только усталой.

— Яд. С этой же установки. Их целесообразность, бля. Когда противник малочисленен, на ближних дистанциях может бить капсулами с ядом. Специально разработан против гуманоидов не их вида. Смерть в течение получаса. На чужаков — не опаснее рвотного. Биологи, бля. Как её подшибла… Два раза попала в меня… Желудок чуть наружу не вышел. Вместе с кишками до жопы включительно. А потом… Я не знала, сдохну или нет… Я гибрид… Но человек на три четверти. Не знала… Что вылезу… Было так плохо… Но отошла всё-таки… Не запрограммировали машину на встречу с живучим гибридом — истерический смешок.

Молчали с полчаса. Наконец М. С. сказала.

— Всё. Я в норме. — она высыпала из пенальчика несколько красных с жёлтым капсул и проглотила — Пошли дальше. Успеем ещё твою находку пристроить.

— Так — М. С. опустила бинокль. Аппарат зашипел, окуляры потухли и убрались внутрь. Щелчок, и закрылась крышка. Вместо бинокля — маленькая пластиковая коробочка, чуть побольше индивидуальной аптечки. — удачно зашли. Вон там, с круглой крышей церковь. А рядом дом священника. Туда и двинем.

— Они же тебя не любят.

— Ничего, авось не съедят. Народишко тут жутко ортодоксальный, но к счастью для меня считающий, что всякая власть от бога. Принципиальнейшие пацифисты. Были лет эдак десять назад. Так что, есть шанс, что нас не убьют. Попам их вообще вред живым существам причинять запрещено. Даже таким «милым» как мы с тобой. Ну, хватит болтать. Двинули!

«И кто же тут болтает больше всех?» — с усталым раздражением думает Марина. Тащить в нагрузку к рюкзаку и оружию ещё и сонного ребенка несколько выше её физических способностей. Только у Мамы дурная черта — считать силу и выносливость других людей исходя из своих собственных. Все бы ничего, но Марина подковы ломать не умеет.

Такой грохот в дверь мог бы разбудить и мёртвого. Святой отец подумал, что, вряд ли добрые люди так стучат, да ещё в такое время. Но всё равно встал из за стола и пошёл открывать. Так велела вера, дом святого отца должен быть открыт для каждого. А за дверью чужой, ибо он не знает, что дом священника не запирается.

Он распахнул дверь.

— Здорово, святоша.

У входа стоит человек в камуфляже и бронежилете. На боку тускло блеснул ствол автомата. Слишком много таких людей бродит сейчас по руинам страны и ждать от них можно чего угодно. Святой отец невольно отпрянул, и только сейчас заметил, что человек-то женщина. Невысокая, чёрноволосая, очень бледная она насмешливо разглядывает его. Похоже понравилось, что напугала. И ещё: лицо кажется Святому отцу знакомым. Очень знакомым.

— Зачем вы пришли? У меня нет ничего ценного.

— А мне твоего барахла и не надо. Свое притащили. Так что пусти в дом, дорогой хозяин, а то всё равно сама зайду.

И повернувшись к кому-то в темноте, крикнула.

— Маришка, неси её. — и уже святоше, — дай пройти.

Она по хозяйски отстранила святого отца и входит в дом. Невольно проводив женщину взглядом, он увидел перекинутое за спину что-то очень похожее на тяжёлый пулемёт с очень толстым стволом. Из темноты вышла та, которую назвали Маришкой — девочка лет четырнадцати, похожая на женщину как дочь на мать… Или как сестра. На руках она несёт что-то завёрнутое в пятнисто-зелёный армейский плащ. Как показалось святому отцу, маленького ребёнка. Дочь (почему-то святой отец решил, что это всё-таки дочь) проходит вслед за матерью. Святой отец закрывает дверь, и идёт за ними. Странные… гости. Но за последнее время он навидался и не таких.

Женщина уже по хозяйски рассаживается за столом, девочка так и стоит у двери со своей ношей на руках.

— Куда её можно положить?

Священник открыл было рот, но женщина заговорила первой.

— А я почем знаю? Ты её нашла, ты и думай! — и без перерыва к святому отцу, — Эй, у тебя кроватка для ребёнка найдётся?

— Для кого? — не понял он. Уверен почему-то ночевать эти двое вовсе не намереваются. Хотя девочка выглядит очень усталой.

— Да положи ты её куда-нибудь.

Дочь пришедшей в ночи аккуратно кладёт свёрток на лавку и слегка разворачивает края плаща. Действительно, под плащом спит маленькая девочка.

— Вот. Забирай её. С этим и пришли.

Святой отец даже не удивился.

— Откуда она у вас? Где её родители.

Женщина отрывисто произнесла.

— Вся. Её. Семья. Убита… Километрах в 20 отсюда. На хуторе в лесу. Там дом с красной крышей. Знаешь такой?

Он кивнул, не став уточнять кем, кто убийца. Приходящим в ночи лишние вопросы лучше не задавать. Она же прикрыла глаза на несколько секунд, и глухо заговорила.

— Бродячей установкой марева. Девочка спряталась. Марина нашла её. Установку я взорвала. Можете не бояться.

Впервые в душе святого отца родилось смутное подозрение, кто перед ним, когда она крикнула в темноту странное имя, теперь, услышав второй раз, не смог удержаться и взглянул в глаза женщине.

Скривились тонкие губы. Она не сочла взгляд священника дерзким. Извечное мужское любопытство. Детки с огнем играют, взрослые за горизонт глянуть пытаются. Кто подурее — в жерло вулкана лезут. Или в глаза ядовитой змее смотрят.

Мгновение приглядывался. И словно волна ужаса накатилась откуда-то из глубины души. Кажется, самое хреновое что может привидится священнику — оказаться рядом с существом, официально объявленного Священным Собором одним из воплощений Врага Рода Человеческого, чьё имя, как и Господа не следует поминать всуе. Говорят, Святые Отцы прежних времен бывало сражались с Врагом. Об их подвигах сложены легенды. Правда, не сложились легенды про тех, чья вера оказалась недостаточно крепка, и души их достались-таки Врагу.

Да и любая вера довольно плохонький аргумент против преображенного человеческими руками металла. На старинной бронзе появляется зелень. Бронза эта иногда попрочнее стали. Словно зеленой патиной смотрит на священника душа из металла.

И слышен металл в голосе.

— Ну, чё встал, как баран? Ребёнка не видел? Устраивай её по быстрому, и мы пошли. Больше ты нас не увидишь, не волнуйся, а то знаю я, как вас от моей рожи воротит. Не прикидывайся, ты знаешь, кто Я.

Слишком сложные чувства перемешались в душе священника. Он видит перед собой демона. Должен ненавидеть. И не может. Демон спасла чужого ребенка. Словно обычная мать защищает своего. Краем глаза заметил, что и дочь столь же зеленоглаза. Только смотрит как совсем обычный уставший ребенок. А не как отродье демона. Они будут идти ещё долго, ибо вблизи деревни М. С. ночевать не станет. И ей плевать, что дочь валится с ног. Она из металла, но девочка-то в чем виновата.

М. С. поднимается. Повинуясь какому-то неожиданному чувству священник сказал.

— Куда вы пойдёте, сейчас же ночь…

— Да? А я думала день. — ответила М. С. усаживаясь обратно.

— С вами же ребёнок, а не солдат. Об этом подумайте.

Она склоняет голову на бок и прищуривается. Ох, и до чего же нехорошо!

— Твои собратья по вере четыре года назад ей такое устроили… Не каждый взрослый бы выдержал. Так что не тебе меня учить.

— Я не учу, а говорю, что вижу.

Марина развернулась и сказала неожиданно властно.

— Хватит орать! Ребёнка разбудите.

Но уже поздно, девочка проснулась, и заплакала. Марина склонилась над ней, говоря что то ласковое. М.С. продолжает сидеть.

— Слышь, святоша, ты как, из синих, или из жёлтых? Жена у тебя есть?

Он не сомневался, что М. С. достаточно хорошо разбирается в деталях одеяния священника, и сан ей сразу понятен.

— Да, я состою в законном браке.

М.С. в этом послышалась скрытая издёвка, но она невозмутимо продолжила.

— А дети?

— Не дал господь.

— Ну, вот мы тебе вместо него одного и подкинем.

— Не богохульствуйте.

— А что мне ещё делать?

Святой отец ещё раз взглянул на неё. Не первый день она уже идёт, далеко не первый. Неплохо насмотрелась, небось, на то, что понавытворяла в мире Последняя война. И идёт явно к новой войне готовиться. Да ведь ничего другого она и не умеет. А сейчас чудовище просто отдыхает, и демонстративно не принимает участия во всей возне своей дочери с чужим ребёнком.

— Ну, так кровать ты притащишь или как?

— Пусть пройдёт в ту комнату, там есть.

— Ну, так иди и помоги ей, в конце концов тебе её притащили.

Вскоре девочка заснула. Марина и священник вышли из комнаты.

— Ну, пока святоша, М.С. слово держит.

— Сейчас же ночь.

— Ну и что.

М.С. встает, поднимает с полу гранатомёт и направляется к двери.

— Подождите. Нехорошо отпускать гостя голодным.

Она хмыкнула, но остановилась.

— Святоша, а водка у тебя есть?

Он кивнул.

— Мама! — с плохо скрытой угрозой в голосе произнесла девочка.

— Уймись, поборница трезвости, немного я выпью. Да сказала же, немного.

— Я посижу с вами — тоном, не допускающим возражений сказала она.

Оказывается, на свете есть человек, способный безнаказанно перечить М. С. Четырнадцатилетняя зеленоглазая девчонка! Ну, у девочки и характерец! Что же из неё дальше получится, если она уже сейчас такая? Священник мысленно усмехнулся своим мыслям. Даже у М. С., оказывается, есть человеческие слабости и привязанности. Единственный ребенок из разряда тех детей, которым абсолютно всё позволяется. Кажется, почтение к родителям в семействе Еггтов-Саргонов плюс все прочие титулы, не является добродетелью. Ну, если вспомнить исторические хроники, то там про представителей этой семьи и не такое повсплывает.

Тем временем собрали на стол. М. С. деловито направилась к шкафчику с посудой, и недолго думая, вытащила оттуда две рюмки покрупнее. Впрочем, она не столько хотела выпить сама, сколько напоить святошу. А Марина засыпает на ходу, и М.С. это чётко видит.

Они сели за стол, М.С. наполнила рюмки. Святой отец заметил, мягко говоря, неодобрительный взгляд Марины. Мать сделала вид что не заметила.

— Ну что же. Помянем тех, кого нет с нами. — сказала она.

Святоше пить в принципе не запрещено, но он этого дела не любит. Однако, сразу ясно, что отказать М.С. тоже весьма сложно. Он выпил. М. С.- только после него. Водка довоенная. М. С. поморщилась, но к имевшимся на столе закускам не притронулась. Святоша хотел закусить, уже руку протянул, но под взглядом М.С. невольно отдёрнул.

Она тем временем наполнила по второй, но пока к не притрагивалась. Марина не слишком дружелюбно посматривала то на маму, то на святого отца, но пока ничего не говорит.

— Слышь, святоша, много ваших вместе с нашими полегло?

— Из тех, кто ушёл, пока вернулось только двое, а уходило триста двадцать два человека.

— Осуждаешь меня?

— За что?

— За тех, кто не пришёл.

— Все мы ходим под богом. Творим разное. Он нам отмерит в свой срок по нашим делам.

— Ты не ответил.

— Судить можно того, о котором знаешь много, и лучше, если это будет человек равный тебе. А у вас чудовищная гордыня, и вы, пусть и не служите богу, всё-таки были первой из людей. И равных вам людей попросту нет. И слишком велико то, что сделали вы, хорошо это или плохо- пусть судит Господь. Я не возьмусь вас судить никогда.

— Не возьмешься, или просто говоришь так, что меня боишься, точнее не меня, а наших автоматов?

— Все мы в руке господа, и только он знает смертный час каждого.

М.С. хмыкнула.

— Ты снова не ответил. Меня, именно ту, которая сидит перед тобой, а не ту, которая вела войска на столицу, ты боишься?

— Мне ведом страх, но вас я не боюсь. Боятся можно того, кого считаешь врагом. А вы просто не были другом.

М.С. залпом осушила вторую рюмку.

— Чё смотришь, пей.

Он выпил. М.С. налила третью. Неодобрительность во взгляде Марины сменилась почти что враждебностью. Впрочем, М.С. пить не спешила, и даже навалила себе на тарелку различных закусок. Ела она крайне неопрятно, говорила не прожевав, и ещё ухитрялась при этом курить.

Святоше в этом смутно угадывалась какая-то игра, он словно чуял, что М.С. специально разыгрывает из себя этакого туповатого солдата, знать не знающего ничего кроме уставов и приказов. И ведущего себя в лучших традициях худших казарм. Только вот зачем ей это надо?

— Слышь, святоша, а своим ты чего по ребёнка скажешь, когда мы уйдём?

— Скажу, что её мне подкинули. Поверят, уже были похожие случаи в окрестностях.

— Неглупо, жене тоже самое скажешь?

— Так ведь это правда и есть.

— А кто ребёнка подкинул, тоже скажешь?

— Нет. Не женское это дело, такие вещи знать. Сердце у неё слабое, как бы плохо не стало.

— Это точно. От меня частенько людям поплохеть может. А сейчас она где?

— У своей матери в соседней деревне гостит.

В лице Марины что-то изменилось, а М. С. невозмутимо спросила.

— Это в Заречной что ли?

— Нет, в Бычьих Холмах.

М. С. кивнула, насадила на нож солёный огурец, с хрустом откусила, и не прожевав, сказала.

— Насчёт ребёнка этого ты не думай, если поторопишься тебе в нагрузку к ней целый хутор достанется. Без скотины, правда, но зато, со всем инвентарём. Её хутор это теперь. Ибо живых там никого. И если в Заречной кто из родни был, то там тоже… Я туда не ходила, но установка как раз оттуда припёрлась.

— Значит, опять хоронить людей придётся. И опять многих.

— Прилично. Сколько в деревне, не знаю, но думаю, всех, кто там жил. На хуторе человек двадцать, да скотину зарыть или сжечь придётся. Ты не бойся, это дерьмо в режиме охоты было, а следовательно, она на много километров одна. Только ты поторопись. Хутор-то богатый был.

Он злобно стрельнул глазами. Снаряд лишь впустую царапнул броню.

— Говорят, вы в людях разбираетесь. Даже шуточка у вас есть «Кадры решают всё». Ну, вот и подумайте, сильно я похож на человека, который позарится на чужое.

«Вообще-то насчёт кадров вовсе не я придумала " — подумала М. С… Но в этом мире данная фраза к ней просто прилипла. Настолько, что автором считают именно её. И даже император, шутник, как то раз сказал «Как говорит генерал полковник,» Кадры решают всё». Хотя сам-то прекрасно знает, кто это сказал.

Интересно, где сейчас этот юморист доморощенный? Такие хитрецы ведь и вправду в огне не горят, в воде не тонут. Только вот в воде ещё кое-что не тонет…

— Ну, на первый взгляд, подчёркиваю, только на мой первый взгляд, на такого человека ты не похож вовсе. Хотя первоначальное мнение может оказаться и в доску ошибочным.

— А может, и наоборот.

— Какие мы скромные! Это ведь гордыня. Один из тяжких грехов.

— Не вам это решать!

— Иногда лучше решать самому, в том числе и за других, чем ждать, пока кто-то начнёт решать за тебя.

— Хотел бы я посмотреть на человека, который сможет что — либо решить за вас.

— Я бы тоже очень хотела.

Оба усмехнулись. А Марина откровенно засыпает. Она вздрагивала время от времени, пытается уловить о чём говорят, и снова начинает клевать носом.

— Здорово её умотало.

— Ничего, Еггты выносливые. Хотя и маленькие частенько.

— Только вот мелких среди вас не водится.

— Ну, это по всякому бывает.

— А вот не задумывалась, зачем нужна власть?

— Задумывалась. Слышал, наверное, такое слово, справедливость? Да слышал, слышал. Ну, вот власть затем и нужна, чтобы максимальному числу людей её обеспечить.

— Приходили ко мне иные из паствы со словами: Я верю в господа, но я за черных, отче, что мне делать? Чаще всего это были люди не слишком богатые, но праведной жизни. Были и другие, богачи, всегда стоящие на службе в первых рядах, столпы веры, как зовут их прямо скажем, не слишком радивые слуги господа. Жаловались на первых. Требовали проклясть их и наложить церковное проклятие.

— Проклинал?

— Нет. Служить вам и верить в господа вполне возможно. Но нельзя одновременно молиться и Господу, и золотому идолу. А это самое мерзкое. В Господа вы не верите, но про вас что ни говори, а поклонников идола вы не слишком жалуете.

Уже потом… Идя на эту войну иные из первых приходили ко мне за благословением. И я с чистым сердцем давал его. И молился о ниспослании победы.

— Потому что так решил ваш собор. Его представители принесли мне решение. «Молится за власть, и о даровании победы». А у меня очень хорошая память. Иные из них буквально несколько месяцев назад поливали грязью меня и проклинали со всех кафедр. Двое даже выступали за создание святого трибунала, для установления, не являюсь ли я порождением демона, а следовательно, не следует ли уничтожить и мою дочь, как существо нечеловеческой природы.

— Вопрос о трибунале не прославил многих иерархов.

— Вопрос об истине. Помнишь его?

— Вопрос, дать на который ответ выше человеческих сил?

— Именно

— Давить, давить из человека животное. Отучать его озираться по сторонам и трястись от каждого шороха. Пусть встанет, разогнется, и смело посмотрит на мир. Выжечь из души страх. Мир сильных духом людей. Мир каким он должен быть.

— Жесток будет такой мир, мир без сострадания.

— В мире не будет боли. Жалеют слабого и больного. А если их нет. То кого жалеть?

— Жалость и сострадание одно из первых отличий человека от животного.

— Ничего подобного. И то, и другое качество присуще и зверям. По крайней мере некоторым. Впрочем, людям эти качества присущи далеко не всем и не всегда.

— Ты думаешь я всегда был священником?

Зеленый взгляд скользит по лицу как луч прожектора по ночному небу. Так. За что-то зацепился. Ещё за что-то. Ещё и ещё. Уверенно отчеканено:

— Не-а. Сан ты принял недавно. Лет эдак пять назад. А до этого… ставлю сто к одному, что ты летчик, скорее всего, бомбер.

— Я так любил небо! И я так его ненавижу теперь!!!

— Кого ты разбомбил? Роддом? Детсад? Или просто сыпанул кассетными на голову своей пехоты? За последнее побью как-нибудь потом.

— Так зачем?

— Может, когда-нибудь люди научатся не убивать друг друга. Очень хочу приблизить этот час.

После того, как девочка заснула, они сидели ещё долго. Выпито было всё. А святой отец даже сквозь хмель замечал абсолютно осмысленный и ледяной взгляд М. С. О чём они говорили он не помнил. Может, он наболтал лишнего, а может, и нет. А вот свою последнюю полу трезвую мысль он запомнил — «Значит она, действительно, не пьянеет».

Они уходили. Женщина, почти не похожая на женщину, и девочка похожая на кого угодно, только не на ребёнка. Мать идёт впереди. На ходу она сняла с левого плеча автомат и протянула дочери. Девочка ловко взяла оружие и повесила за спину. " Совсем, как солдаты носят «- неожиданно подумал святой отец. Обе они нисколько не походили на тех женщин, что знал он. Слова смирение обе, похоже, не знали, зато гордыня их слишком хорошо видна. «Зачем Бог сотворил женщину?» — так кажется, звалась тема одного из богословских диспутов в академии много лет назад. Святой отец не помнил, кто что сказал тогда по этому поводу, но зато он точно знал, что он сказал бы сейчас, окажись он вдруг на том диспуте: «Иные женщины могут прожить жизнь так, что всем мужчинам будет стыдно за то, как они прожили свою. Для того их и сотворил господь». Во всяком случае, в их глазах он прочёл немой укор, нет, не в глазах матери, та давно уже умела прятать свои чувства, а в глазах дочери. Ему стало да, пожалуй ему стало стыдно. «Ты тут, сидишь, с женой, домом, скотиной. Ты не стар, и вроде здоров — так почему ты здесь? А не там, где легло столько людей, гораздо лучших, чем ты. Откуда ели вырвались мы». Это он прочёл во взгляде маленькой Марины Саргон, дочери великой и страшной М.С. «Жена, да убоится мужа «- почему-то вспомнилось ему — «А ведь глупое выражение». И вовсе невозможное в том мире, где жили эти двое. Они вообще, похоже, повидали все ужасы, какие мог видеть человек. Но они остались людьми. Только блестит в чёрных волосах матери седая прядь, и вообще, куда больше у неё седины, чем должно быть в её возрасте. А дочь её слишком рано стала взрослой, но ведь она всё-таки не взрослая и она кричит во сне.

Святой отец думал, что не без божьего помысла появились среди людей чёрные саргоновцы. Появились, что бы напомнить всем, что и без Бога можно жить очень достойно. Достойнее многих, кто считает себя приверженцем истиной веры.

Они уходили. А святой отец, сам не зная почему, сотворил благословляющий символ веры. Это всё, что было в его силах, но он очень хотел, чтобы они дошли до столицы. И вечером того же дня он молился за них.

— Хорошее поле. Самолет вполне может сесть, — сказала М. С., захлопнув электронную книжку.

— Где ты здесь самолет достанешь?

— Если очень повезёт, то он сам сюда через пару дней прилетит. Пошли в деревню.

В деревне никого не было. Вообще. Добротные дома пусты, все двери настежь. Недавно брошены. А почему? Как-то недосуг задумываться.

М. С. извлекла из рюкзака металлический цилиндр, похожий на ракетницу в масштабе два с половиной к одному.

— Что это?

— Специфический радио маяк для очень важных персон. Если передатчик включен, то на нескольких волнах пойдёт сигнал тревоги. Значит персона в опасности, высылайте самолеты.

— Почему ты не применила его раньше?

— Их станции РЭБ. Они фиксировали все наши переговоры. Понять, правда, могли не все. И не на всё бомбами реагировали. Но весьма быстро сообразили, что объекты ведущие интенсивный радиообмен заслуживают самого пристального внимания в тротиловом эквиваленте. А уж на некоторые позывные у них такая болезненная реакция. Газовых бомб вперемешку с пятитонными фугасками могут не пожалеть… Не уверена, знают ли они про этот сигнал…

М. С. закрепила контейнер на крыше, примотав проволокой к трубе. Щелчок — и на два метра вверх вылетела антенна. С крыши М. С. скатилась кубарем.

— В лес! Быстро!

— Сколько нам ждать?

— Сутки. Любой, услышавший сигнал обязан выслать спасательную экспедицию. Если конечно, хоть кто-нибудь этот сигнал слышал.

Короткокрылый самолет бесшумно вынырнул из-за деревьев. Пронесся над древней, и сбросил пару серебристых контейнеров. Стена огня поднялась на десятки метров. Кажется, загорелась даже вода в пруду. А машина перевернулась в воздухе, и пошла на второй заход. На этот раз вниз несколько упаковок кассетных бомб.

— Хоть что-то хорошее, — философски констатировала М. С. глядя в бинокль на огромный костер, бушующий на месте деревни.

— Чем радоваться-то? — буркнула Марина, глядя в другую сторону. Вспыхнувшее с такой силой пламя напугало её. Ещё страшнее теперь выглядит перспектива топать на своих двоих ещё энную сотню километров.

— У этого XC-140 «Полуденный гром» наибольшая дальность из всех атмосферных кораблей. Два подфюзеляжных и десять подкрыльевых узлов подвески. А сыпанул по нам с четырех. На остальных я подвесные баки разглядела. Издалека прибыл, гость дорогой. Не иначе как из-за океана. Значит, в относительной близости пунктов базирования не наблюдается!

— Я не поняла, эти передатчики были только у высокопоставленных лиц. Зачем же их бомбить? Гораздо лучше…

— Взять живым. Только для этого потребуется целая экспедиция. А тут — прилетел, сыпанул и улетел. Человека нет — проблема, следовательно, отсутствует. Если передатчик не сгорел — ещё раз прилетят. Хотя цыплята-гриль приготовились бы замечательно. Румяные такие, с корочкой!

— Мама, а ты точно уверена, что больше никто не слышал сигнала? Может, подождем ещё и наши прилетят?

— Не прилетят. При выключении должен пойти особый сигнал. Если передача оборвана- то значить это может только одно — уничтожение маяка. Собирайся! Делать нам тут больше нечего.

В рюкзаке Марина нашла пятую часть популярного где-то полгода назад приключенческого романа. Мечи, магия, страшные тайны, маленький мальчик в роли большого героя спасающий мир, его друзья-подружки.

Книгой болела половина шарика. И греды, и миррены зачитывались ей, наплевав на вечные противоречия. У мирренов перевод и издание каждой части находился под личным контролем министра народного просвещения. Марина слышала остроту матери — «Хорошая политика, похвально, издавая миллионными тиражами эту муть можно здорово сэкономить на всех прочих изданиях. Столько леса сохранится! И сколько же цветов жизни, растущих на подобном субстрате, вырастет полными дубами. Чем больше среди двуногих дубов, тем проще им управлять. На долгосрочную перспективу работают».

Марина очень хотела побывать на встречи с автором, но поняла, что к матери с подобной просьбой обращаться бессмысленно.

Все прошлые части Марина читала одной из первых в стране — все-таки родство с императором (дедом она никогда Саргона не называла) содержит в себе и некоторые приятые моменты.

Сейчас Марина обратила внимание только на то, какая книга увесистая. А приключения героев казались бессмысленными, надуманными и глупыми, хотя нет, глупыми они были изначально.

Упрекать некого, переживала что тяжело идти, и тащила на себе лишние килограммы уже столько дней.

Без сожаления книга в яркой обложке заброшена в кусты. Себе Марина пообещала — если выберутся, то она больше ни одной приключенческой, фантастической или фэнтезийной

книги в жизни в руки не возьмет. Пусть даже автор и участником событий окажется. Приключения — это хорошо, только ко всяким забавным вещам ещё столько всего прилагается, о чем никогда больше вспоминать не захочешь, и говорить никому не станешь.

— Хм.

— Что там? — устало спросила Марина. До привала было ещё далеко, а М. С. стоит с вопросительным видом уперев руки в бока.

— Сама посмотри.

Марина осторожно раздвигает кусты. Поле. Полоса вспаханной земли. Забор из колючей проволоки. Караульные вышки. Дальше типовые здания казарм. За ними возвышается массивное полукруглое здание без окон.

— Наши… Дошли…

Марина бросилась вперед.

М. С. резко одернула её за руку.

— Стой! Разобраться ещё надо, что тут за наши, и наши ли это вообще.

— Но…

— Без «но». Мне в шкуре лишние дырки не нужны. А здесь мне что-то не нравится. Больно уж тут сильно императорским духом пахнет.

Окуляры с шипением убрались внутрь. М. С. привычным жестом защелкнула крышку.

— Собирайся, и пошли.

— Туда? — Марина показала в сторону вышек.

— Счас, разбежалась.

— Но там же наши…

Левый глаз превратился в щелочку.

— В гробу я видала таких «наших». И ещё кое-кого…

— Но…

— Что «Но»? Связь с этим гарнизоном оборвалась за три дня до десанта. Якобы, во время сильной бомбежки. Император докладывал, что тут сплошной лунный пейзаж. Объект 546 разрушен полностью. Только было это через два дня ПОСЛЕ десанта.

— Может, против них просто бомбу радиоэлектронной борьбы применили? — Марине очень не хочется идти дальше.

— Бомба РЭЛБ, как ты и сама прекрасно знаешь, практически не производит разрушений. Ты тут хоть одну воронку видишь? Вон то серое здание это и есть объект 546- РЛС последнего поколения. Целехонькая. Сама-себе я настоятельно рекомендую держаться подальше от солдат императорских частей. Война кончилась, а старые дрязги вовсе нет.

Но конечно, можешь пойти к ним. Тебя они не тронут, может и к Саргону отправят… А вот мои похороны будут очень скоро.

Марина встает. На лице — глухое ожесточение.

— Значит, в столицу. Ведь именно там больше всего твоих и Бестии частей.

— На момент конца Северной ставки была связь ещё с несколькими нашими без кавычек гарнизонами. Но…

— До них ещё дальше чем до столицы?

— Умничка!

Этот город вполне можно миновать, но М. С. из профессионального любопытства решила взглянуть на руины. Интересно всё-таки, по какой это причине достаточно крупный гарнизон вдруг замолчал на десятый день войны, и больше не отзывался. А посланные туда самолёты- разведчики попросту не вернулись. (Правда и посылали их всего дважды) Конечно, подобное любопытство может выйти боком, ну да живы будем — не помрём.

Ну почему из города никто не выбрался, М. С. разобралась довольно быстро. Одно из полей недалеко от города оказалось буквально нашпиговано противопехотными минами чужаков. Тип их прекрасно известен М. С., да и любой сапёр лёгко бы снял подобную мину. Лично М. С. их не боится совершенно. Мины реагируют на какую-то составляющую в поту человека, кэртерца или гибрида они игнорируют. А у саперов есть специальный спрей в шутку называемый «Противоминный». Прыснул- и по запаху мина тебя не обнаружит. Такого же эффекта с помощью любых сильных духов можно добиться. А особо языкастые саперы утверждают, что если на мину перегаром дыхнуть она напрочь сломается. Только если на «обезвреженную» таким образом мину наступить, она все равно рванет. При взрыве мина выбрасывает массу маленьких, но очень острых лезвий. Так что несложно догадаться, как выглядит подорвавшийся. Острота в стиле Софи — манекен для иглоукалывания. В общем, Марина и не узнала, что несколько часов шла по минному полю.

Оборонительные рубежи перепаханы бомбардировщиками. Кое-где среди раздолбанной техники можно видеть скелеты. Но пока всё в общем традиционно. Это мы уже видели. Деревянные дома и сады на окраине сгорели напрочь. Одни печи торчат, да угольки кругом. Да вон среди обугленного безобразия раздолбанная башня ПВО гнилым зубом торчит. Чем это её так лихо приложили? Аж бетон сверху донизу треснул. Что на крыше — лучше не любопытствовать. Двери позаклинивало нафиг. Впрочем, при таких повреждениях стен, внутри вряд ли кто мог остаться в живых.

Чем же их так? Судя по всему, тяжелой бетонобойной, да ещё и не одной, а потом фугасной управляемой. Да уж, хорошо что нам таких гостинцев не перепало… Хотя какая теперь разница.

Ближе к центру города дома уже каменные. Тоже в основном от них одни стены остались. Да чудовищные воронки, заполненные водой кое-где. Картина произошедшего вырисовывалась теперь чётко: никакого новейшего оружия здесь не применялось, по каким-то причинам командование чужаков решило, что в этом городе находится нечто, заслуживающее пристального внимания их бомбардировщиков. Предприняли массированный налёт. Естественно, ПВО не справилось, и город просто разнесли по кирпичику. А те, кто пытались сбежать, подорвались на минах. Ставку что ли здесь они накрыть пытались?

А может, и пытались. В начале войны по дорогам курсировало несколько машин с мощнейшими радиостанциями, забивавшими эфир всевозможной ерундой. Они имитировали работу радиостанций крупных соединений. Обманки, так сказать. Не исключено, что одна из машин и находилась некоторое время вблизи этого города. Чужаки клюнули, ибо никаких штабов здесь не было.

Находившимся в городе не повезло. Могло не повезти и кому-то другому. Схлопотали то, что предназначалось нам. А ля Гер, как говориться.

Заходить в город не стоило, только потеряли несколько часов времени, лазая по развалинам. А день довольно прохладный, осень как никак. И костра не разведёшь, чтобы согреться, ибо всё, что могло здесь гореть, давно уже сгорело.

Обе уже по уши перемазались в саже. (Чего-чего, а её-то здесь сколько угодно!) Они уставшие, продрогшие и злые. Идут молча, ибо наговорить друг другу они сейчас могут только гадостей. Под ботинками перемешенная с сажей грязь хлюпает. Ещё и дождик стал накрапывать. Плащи у обоих. М. С. ещё подвела хвалёная ловкость, и она свалилась с каких-то развалин. Ничего не сломала, но пару синяков поставила, и перепачкалась, как чушка. Могли бы, конечно, и пересидеть этот дождь где-нибудь. Но что-то ни той, ни другой совершенно не хочется хоть одну лишнюю минуту проводить среди этих руин. Где тут и там в грязи и саже то и дело попадаются скелеты. Любые. Большие, маленькие. Всякие. И ничего живого.

М. С. хотела перепрыгнуть какую-то канавку, уже ногу занесла. И резко отскочила назад, торопливо сдирая со спины АГЭс. Следы на той стороне ещё не до конца размытые дождём. Свежие следы. От двух узких гусениц. Словно танкетка-торпеда проехала. Но следы пошире. И ясно — это она — установка марева.

И близко.

— Марина! Сюда! Быстро!

Выбегает из-за угла полуразвалившегося дома. Но сквозь шум дождя М. С. услышала щелчок, и гул разогревающегося двигателя. Она рядом! Где? Резко обернулась на звук. Пологий холм бывший некогда домом.

Тварь на гребне! Гусеничное шасси, на нём двухметровая колонна набитая смертью. Верхние окуляры вращаются, под ними вертится ствол генератора. Три манипулятора прижаты к корпусу. Какие расчёты успел проделать неживой мозг? Это так и осталось неизвестным, но из двух объектов, для атаки он выбрал более маленький, и более близкорасположенный к нему.

Объект почувствовал угрозу, и начал предпринимать защитные действия, начав удаляться. Одновременно боковые окуляры зафиксировали, что более крупный объект пошёл на сближение, не предпринимая никаких действия. Сенсоры улавливали издаваемые объектами звуки, но их интерпретация была невозможна. В сторону крупного объекта произведён выстрел из постановщика помех, хотя объект и не предпринимал пока никаких действий.

Установка погналась за Мариной. Здесь полно развалин, и марево не может бить прицельно. Но и из АГЭса тоже не очень-то постреляешь навскидку. Перед самой войной принятая на вооружение модель тяжелого пехотного гранатомета. Стреляет хошь кумулятивными, хошь фугасными, хошь зажигательными. Кумулятивная прожжет любой танк, на фугасные пошла взрывчатка по рецепту чужаков, зажигательная слона зажарит. Только агрегат тяжеленный. И граната в стволе нет-нет, да и взрывается.

Шуму от выстрела много, толку при попадании ещё больше, но если первый выстрел будет мимо, то внимание машины сразу же переключиться на неё. Это модернизированная установка, и аппарата для стрельбы ампулами на ней нет.

Внизу — Марина, чуть выше установка, за нею — М. С… Машина вышла на прицельный огонь. Это М. С. поняла чётко! Она рывком передернула переключатель огня на стрельбу очередями, и надавила на спуск. АГЭс словно ожил и взбесился в руках. Словно оживший стальной зверь рвется на волю.

Стрельбу из АГЭса запрещено вести без специальных очков. Пламя может ослепить. Многие, особенно не на полигоне, защитой глаз брезгуют. Хотя редких случаях возможна даже необратимая потеря зрения. Не говоря уж о том, что в положении стоя стрелять из АГЭса может только человек очень крепкий физически. М. С. очень сильна, но для женщины.

Кто недостаточно силен с гарантией получит на выбор вывихнутые руки или сильную контузию, или и то и другое сразу. Но это не имеет значения. Там, внизу на волосок от смерти единственная родная душа. Там погибает дочь. Будь на месте Марины кто-нибудь подобный матери, было бы полегче. Если сильная воля, стальные нервы и меткий глаз, то есть шанс уцелеть даже в одиночку. Развернуться. И бить по окулярам. Один блок — в метре от земли. И второй — на макушке. Нижний блок не видно, но они есть. Надо только знать, где. Попасть в них столь же легко, как и в глаз человеку. Даже сложнее, ибо глаз виден, а окуляры — нет. Размеры у них маленькие. Машина станет не опасна, если разбить окуляры на корпусе. При поражении этого блока окуляров огонь генератора перестаёт стелиться по земле и начинает поражать цели на высоте двух с половиной — трёх метров. Если разбиты оба блока, то генератор выключиться. Машина продолжит движение в прежнем направлении. Прокатиться даже на ней можно будет. До первой ямы, куда она с гарантией брякнется.

Только с АГЭсом проще. Броня крепка. И в окуляры можно не попасть. А пули, да и лёгкие снаряды броня машины выдерживает. Но не снаряды АГЭса.

Но машина гонится не за солдатом. А за человеком, которая очень хочет казаться взрослой. Но вовсе не взрослая она. А ребёнок, напуганный ребёнок. И ей страшно.

Реакция машины острее человеческой. Новая опасность системой слежения замечена. По проводам стремительно понеслись сигналы к блоку наведения и генератору. Команда на перенацеливание поступила через 0,01 секунду после обнаружения вспышки пламени. За это время первая ракета преодолела сорок метров и находилась в двадцати семи от установки.

Первый снаряд врылся в землю почти под гусеницей. Он бракован, и не взорвался. Второй ударил между гусениц. И броня там довольно толстая, ибо некоторые установки перед выброской действительно модернизировали, только с них не только малоэффективные ядомёты поснимали, а ещё и броню усилили. Но люди свои гранаты рассчитывали для борьбы против новых тяжёлых танков с разнесённым бронированием. Тысячеградусная струя пламени прожгла броню. Двигатель взвыл, словно живой.

Доли мгновения, центральный процессор перебрасывает питание генератора на резервные батареи. Одновременно, включена система борьбы за живучесть. Огонь генератора перенацелен на более крупный объект. Система наведения, несмотря на помехи уже захватила его. Для поворота генератора на 155 градусов требуется 0,6 секунд.

Третья граната ударила в корпус. Ударила какой-то долей мгновения, но раньше чем работающее сопло генератора успело завершить разворот.

Четвёртая и пятая гранаты прошли мимо. Но они уже не решали ничего.

М. С. очнулась почти сразу и попыталась приподняться. В ушах чудовищный шум. Так. Похоже, все кости целы. Только лицо сильно ободрано о щебень. Это же сколько раз её перевернуло? Всё тело болит, хотя ничего, похоже, не сломано. Ну, не фига выстрел полной обоймой из АГЭса давать, да ещё самыми тяжелыми кумулятивными гранатами, так что сама виновата. В глазах темно. Ну да ладно, не в первый раз, не привыкать.

— Маришка… Марина, — не очень внятно крикнула М. С…

Легкие сразу же сделали попытку вырваться наружу. К ним попытался присоединиться и желудок. Сердце как сумасшедшее колотиться.

Сразу легче, когда слышишь ответ.

— Я здесь, мама.

— С тобой всё в порядке?

— Вроде да.

М. С. наконец с трудом встаёт на четвереньки. Она почти ничего не видит и старается прочистить забитые песком глаза. Вроде получилось, но по-прежнему ничего не видно. Рука кажется зацепила ремень АГЭса. Видел бы её кто такой со стороны! Такой бы компромат получился! Ползает на карачках по грязи, да ещё и лбом в землю тычется как пьяная.

— Меня видишь?

— Да.

— Где эта хрень?

— Взорвалась.

— Встать помоги.

Прошло довольно много времени. Темень в глазах проходит. Однако не подняться.

— Маришка, ты где.

— Я здесь. Я встать не могу. Опять подвернула похоже.

— О-ё. Горе ты моё!

Нашарив АГЭс и опершись на него М. С. с трудом встаёт. В глазах, наконец, прояснилось. Три дымящиеся воронки не слишком преобразили местный пейзаж, возле одной из них- словно переломленная пополам металлическая колонна. Дымится. Пахнет горелым пластиком и ещё чем-то. Марину разглядела не сразу. Лежит вся какая-то неестественно напряженная в паре десятков метров от взорванной установки. Контузило что ли? Да нет вроде. Повезло. Могло бы осколками…А и вторая-то воронка недалеко. Плоховато…

— Встать можешь?

— Нет.

Кто бы сомневался! Пусть Марина и очень ловкая, но из тех людей разряда- если на улице гололед, непременно нос разобьют.

Опираясь на АГЭс, как на палку М. С. спускается вниз. Башка раскалывается, крепко видать, о камушки приложилась. Даже шатает получше чем пьяную. А Марина лежит неподвижно, словно боится пошевелиться. Пока до неё шла, сама чуть не свалилась. Ладно, хоть дальше чуть полегче топать будет. Порядком килограммов из АГЭса выгружено.

— Ну, что там у тебя.

Она становится на колени, подумав, что лучше всего лечь вот тут рядом с Мариной, и не вставать часа три. Ибо всю живность, и в первую очередь двуногую, километров на пятнадцать вокруг установка вывела. С гарантией. Если был тут вообще кто живой после этаких бомбёжек. Ну, вот сейчас разберется, что с дочерью. И ляжет. Прямо на эти битые камни. Слишком отдачей шарахнуло.

— Мама, очень больно.

М. С. засучивает штанину. Чёткая, как по линейке проведённая граница синяка.

Сразу всё ясно. И жутко. Поражение маревом. Это не диагноз, это приговор. Смертный.

М. С. отбрасывает АГС и резко выхватывает из ножен огромный десантный нож. Ни говоря не слова, разрезает ботинки Марины, потом лезет за аптечкой и делает по уколу обезболивающего в каждую ногу. Марина молчит, хотя довольно больно. М. С. молчит тоже. Говорить не о чем. Она слишком хорошо умеет считать. И чётко знает, сколько осталось Марине — пять дней, и ещё может быть два из-за генов чужаков. И всё. Процесс станет необратимым. Хотя и в эти дни есть только один способ остановить его — ампутация. Марина знает не хуже, чем мать. Вернее, всё-таки несколько хуже, девочка не видела, как умирают поражённые маревом. Видела только мёртвых. М. С. повидала всякого. Злое словечко последней войны- маревнуло. Оборвать выстрелом агонию маревнутого- проявить забытое слово гуманизм.

М. С. повидала изрядно смертей. Ещё одной- не допустит.

Она распотрошила рюкзак Марины. Пусть та очень маленькая для своего возраста. Но тащить-то её на себе придётся. Ходить она больше не сможет никогда. А ещё всё остальное нести надо: АГЭс, автомат, патроны, и на самой броня, да и на дочери тоже. Один АГЭс кило на двадцать тянет. Первым полетел в развалины автомат Марины. Затвор — в другую сторону. И обоймы тоже.

Любишь хвастаться своей выносливостью — ну, так вот и проверочка. Только страшная выходит проверка.

М. С. обязана выдержать. В очередной раз идти наперекор всему. Теперь ради Марины.

Марина тяжело дышит, и вся в холодном поту. Но М. С. знает: пока это не последствия ранения. Но только пока. Это страх. Животный страх человека, который точно знает, КОГДА умрёт. И человек уже утратил надежду.

Но М. С. пока надежды не утратила. Ещё есть шанс, ничтожный, но есть, и пусть и калекой, но Марина будет жить. Она будет жить. Надо дойти до столицы. Надо. Любой ценой. И максимум за четыре дня. Ну, может ещё плюс два. Но может, и нет. Четыре — есть, а больше — не знает никто. В ней только одна восьмая чужой крови. Как это влияет? Неизвестно. Да и будь даже одна вторая. Да и те, у кого две вторых… Они тоже умирают от этого оружия. Но медленнее. И мучаются больше… Хотя кто может подобрать эту меру чужих мучений? Не каждый заметит чужую боль.

Столкнулась с людьми чуть ли не нос к носу. Вышла из-за полуразрушенного дома. А метрах в пятидесяти — трое. С оружием. И отменной реакцией. Мгновение — и нету их. Залегли. А автоматы — к бою. Можно не сомневаться.

Падать с тяжелой ношей на спине — не очень приятно. Гораздо хуже, что можно не встать вообще. Проползла чуть вперед от накаченной снотворным Марины.

М. С. чуть приподняла голову. Из-за камней её не видно. А у неё АГС. И двенадцать зарядов к нему. И десяток обойм к автомату. Подходите, кому жизнь не дорога. Свою-то я вам продавать вовсе не собираюсь. Может, и ваши прикуплю. Если вас трое.

«Сколько же вас там, паразитов. Откуда только такие взялись. Ну что ждёте? Давайте, вперёд. Или обходите. Видите же, что я одна. Правда, не знаете, какая.»

Один действительно поднялся и бросился вперёд. Ребёнок. Совсем небольшой.

М. С. чуть не выстрелила. И пробеги ребенок ещё пару шагов, выстрелила бы непременно. Но бегущий кричит таким знакомым детским голоском.

— Марина… Тетя Марина.

Это Дина! Вот так сюрприз!

Вопрос о том, как она здесь оказалась, следует отложить на потом. Трое солдат поднялись как по команде. Ещё одного ребёнка рядом с ними нет. Только потом встает М. С…

Дина подбежала и обняла её. М. С. коснулась рукой темно-русых волос. Круглые глазёнки с похудевшей грязной рожицы смотрят снизу вверх с неподдельным детским восторгом.

Солдаты подходят ближе. Оружие уже за спинами. Все трое вроде незнакомые. Здоровые, похоже из кадровых десантников. 3-я дивизия. Базировались в столице. Та-а-а-к.

— Где её брат? — жёстко спросила М. С…

Солдат опустил глаза

— Не знаю.

— Не ври.

Знают, кто такая Дина. И кто стоит перед ними. Пусть в таком же камуфляже и бронежилете, как они. И форма поношена. И лицо у неё, наверняка, сильно осунулось. Только прежний огонь пылает во взгляде. Огонь, от которого человеку не укрыться. Приговором тебе сквозит взгляд.

Он посмотрел взглядом висельника и глухо заговорил.

— Я не вру последний раз, я видел его перед выходом. Убежище стало затапливать. Решили выходить. Ночь. Бомбёжка. Может, он остался в убежище, а может и нет. Не знаю. Нас очень сильно бомбили. И многие запаниковали. Мы не помню, как выбрались.

— Сами выбрались, а ребёнок погиб. Герои! Ничего не скажешь.

У того сверкнули было глаза, и сразу потухли. Глупо злиться из-за правды. Даже, если она и не очень нравиться.

Линка теперь уже вряд ли удастся найти. Он почти наверняка мёртв. Не может уцелеть семилетний малыш в охваченном пожарами огромном городе. Городе, где тогда полным ходом шли уличные бои. В общем-то с формальной точки зрения успешные для саргоновцев. Только погибшим от этого не легче.

— Ладно. Куда направлялись?

— Мы земляки. Домой.

— Значит, кру-гом. И шагом марш обратно. А я за вами.

Идут в указанном направлении. Без энтузиазма. О чём-то переговариваются. Ничего, реакция у неё отменная.

На привале несший Марину подошёл к М. С. и сказал:

— Вам надо в столицу. А нам вовсе нет.

— Тема исчерпана.

— Не совсем. Вам всё равно когда вы дойдёте. А вот ей не всё равно. У неё нет времени.

— И что?

— Дайте нам слово Еггта, что если мы сделаем так, чтобы вы трое добрались до столицы, то вы позволите нам уйти.

М. С. прищурилась. Её не покидала мысль найти какую-нибудь брошенную машину. Только вот времени на поиски уже не было. И выбора нет.

— Слово ЕГГТА. - отчеканила она — Я, Истинный Младший ЕГГТ, говорю вам: если выполните обещанное, то идите куда хотите. Только в другой раз мне не попадайтесь. Это вам Я, М. С., говорю.

— В общем, километрах в пяти отсюда мы видели брошенную штабную машину. В баках у неё есть горючие. А из нас никто танки водить не умеет.

— Хорошо. Но до машины идём вместе.

— Договорились.

Солдаты не солгали.

И теперь М. С. вновь сидит за рычагами. Столько лет прошло, а старые навыки не забываются. Уже проверено. Сколько там до города? По нормальной дороге, да на этой машине часов шесть хода. Только вот дорога не нормальная. Местами перегороженная, местами заминированная, и все хоть сколько-нибудь значимые мосты взорваны или разбомблены. Да и на дне реки мины тоже попадаются. Хорошо хоть комплект для подводного хода на машине остался. Правда, ставить его в одиночку- то ещё занятие. Да и времени занимает немало. А у М. С. каждая минута на счету. Переехав первую крупную речку, генерал решила не снимать с машины комплект оборудования. Так и поехала дальше с пятиметровой трубой над моторным отсеком. Но дорога выходит всё равно кривоватая, и за шесть часов удалось преодолеть не больше пятой части расстояния.

Но на своих двоих всё одно столько бы не прошла.

Несколько раз М. С. останавливалась, и осматривала ноги Марины. Через два-три часа делала уколы. Дочь уже настолько накачана лекарствами, что находится в полной прострации. Сознания она не теряет, но кто она, где находится, и что с ней происходит не осознаёт совершенно. В данной ситуации это благо. Процесс идёт, краснота ползёт вверх, но всё-таки не так быстро, как М. С. думала. Препараты или гены чужаков так действуют? Какая разница, важно, что есть ещё время. Только вот его больше не становится. И жара у Марины ещё нет. Пока нет.

Дина сидит на месте радиста. Просто до невозможного довольная. Она — да настоящий танкист. Даже тумблеры на пультах иногда приказывают переключать. М. С. сосредоточенно смотрит вперёд. Хоть одну жизнь она спасёт. Хоть одну. С каждым часом всё меньше и меньше шансов у Марины.

Топливо кончилось три часа назад. Заодно подходят к концу и препараты. Дозировку пришлось сбавить. И Марина теперь в сознании. Хотя она и сонная, видно, насколько напугана. И до чего же ей больно! Но она молчит. Выносливая. А ты не знаешь, что лучше: слышать стон или крик, или такое вот молчание. И видеть до крови закушенные губы и побелевшие скрюченные пальцы, вцепившиеся в плащ-палатку. Пару часов назад М. С. дала ей сильнейшего снотворного. Но действовать оно начало только сейчас. Скрюченные пальцы наконец, разжались. Марина снова забылась.

На последних каплях горючего удалось добраться до руин одной из станций метро. Через неё М. С. надеялась пробраться в убежище, хотя и не больно верила в то, что оно уцелело. Станция находится на окраине парка, фактически за городом. Правда парка уже не существует. Остались одни угольки. Когда сгорел? Теперь уже неважно.

Ещё издали М. С. поняла: здесь в убежище не пробраться. Здание станции полностью разрушено. Вместо него огромная воронка.

Чтобы попасть в убежище, вначале надо спуститься в туннель. В десятке метров от воронки машина встала. М. С. выбралась из неё, и сама не зная, зачем, полезла на край воронки, хотя и так прекрасно знала, что увидит.

Воронка до краев заполнена грязной водой. Плавает какой-то мусор. И разбухший до безобразия труп.

М. С. стоит на краю воронки и смотрит вниз, на мутную воду. Ясно, что поиски надо продолжать. Иначе Марине не выжить. Пока в централи ещё сохранялась связь со столицей, кое-какие сведения о разрушениях ещё поступали. М. С. знала, что чужаки занялись целенаправленным уничтожением жилых кварталов и убежищ. Конечно, достать непосредственно убежища специальной постройки, даже их мощнейшие бомбы не могли. Но они разрушали входные туннели и вентиляционные шахты. А к этой станции М. С. и вела машину именно потому, что верила, или хотела верить, что она цела.

Если бы не ранение Марины, М. С. бы знала, что делать. Найти топливо не очень сложно. В подбитых и брошенных военных и гражданских машинах недостатка нет. Найти топливо, заправить машину и двигаться дальше. Куда? А куда угодно, ибо где-то должны быть и живые люди. Поиски топлива требовали времени. А как раз его-то и нет.

Несколько раз за день М. С. осматривала ноги Марины. И с каждым разом зловещая краснота поднимается на несколько миллиметров выше. Боли Марина не ощущает, она вообще сейчас ничего не ощущает, так как находится отключке из за огромных доз обезболивающего и противовоспалительного, которыми накачала её М. С… Только в крови уже отрава. И лекарства действуют вовсе не так, как должны. Сейчас забвение — лучшее лекарство. Но пройдёт чуть больше суток… И тогда даже сильные наркотики не смогут облегчить боль. А ещё через сутки или двое… Кожа истончится и покроется зияющими ранами. Вся кровь и кости будут поражены, все органы чувств и, в первую очередь зрение, откажут. И потом в страшных мучениях приходит смерть.

М. С. знает, что таких мучений дочери она не допустит. У неё в кармане металлическая коробочка с несколькими ампулами с бесцветной жидкостью. Яд мгновенного действия. Ещё сутки или двое — и М. С. ни останется ничего другого, как с помощью этих ампул избавить Марину от страданий. Но пока эти сутки или двое у них обоих ещё есть.

Но за три часа она так и не видела людей. По крайней мере, живых. Хотя полуразложившиеся трупы и скелеты несколько раз попадались. Видела и несколько тел чужаков. Но никого и ничего живого.

Правда, один раз на неё бросился взбесившейся пёс. Страшно отощавший, со свалявшейся шерстью и пеной изо рта. Грохот выстрелов был вдвойне жутким из за гнетущей тишины.

Но вскоре затеплилась надежда. На подсыхавшей грязи попались свежие следы тяжелого грузовика. Немного подальше несколько сгоревших машин кто-то спихнул с дороги. А следующее проявление человеческой деятельности чуть не отправило её на тот свет. Мина-растяжка, сделанная из осколочной гранаты. И поставлена явно недавно, во всяком случае, после появления развалин. Судя по последним сообщениям, дошедшим в централь, в столице оставалось довольно много сохранивших какой-то порядок воинских частей. Но что здесь творилось в последние дни? И после того, как чужаки ушли? М. С. об этом не знает, но почему-то уверена, что части из столицы никуда не делись, и центральное командование отсутствует. А значит, есть несколько вооружённых группировок, видимо как-то поделивших между собой руины столицы. И она скоро столкнётся с одной из них. Что её ждёт? Неизвестно, но готовым надо быть ко всему. Впрочем, она и так вечно настороже.

Но ведь где-то за спиной Марина и маленькая Дина. И их жизни всецело зависят от её жизни. И М. С. это чётко помнит.

Теоретически, кто-то может быть вблизи любой из башен. Но две ближайших уничтожены. А до уцелевших (по крайней мере, на момент поступления в ставку последней сводки) довольно далеко. Сначала надо вернуться к Марине. А потом снова на поиски.

Она шагнула навстречу им. Навстречу своей судьбе. Маленькая женщина с большими амбициями. Эти четверо солдат должны были стать первыми, кто признает М. С… Если же нет… Но это как раз, тот случай, когда нет и не может быть другого варианта. Они признают её.

Видимо, ситуация среди руин столицы не настолько безнадежна, как ей показалось сначала. По крайней мере, солдаты спокойно шли ей навстречу, правда взяв оружие наизготовку. Четверо, трое пехотинцев и один артиллерист. Судя по возрасту — из мобилизованных. А значит, навряд ли участвовали в выступлениях Чёрных Саргоновцев. Это не очень хорошо. Но выбора нет.

Она остановилась. Они тоже. Кто-то должен был заговорить первым.

— Значит, дошла! — неожиданно хриплым голосом произнесла она.

— Издалека шли? — просто вопрос. В интонации никакого оттенка.

— Из северного округа.

Кто-то присвистнул.

— В от это да! — неподдельное удивление.

Да и вид у неё на самом деле пройденному расстоянию вполне соответствует.

И они стали приглядываться к ней. Они должны, они обязаны её узнать. Иначе вся эта дорога не имела смысла. И не имела смысла её жизнь вообще.

— А по званию вы кто будете? Уж не Сама ли? — и в голосе слышится почтение пополам с удивлением.

М. С. чуть поправила ремень на плече, так чтобы стал виден край генеральского погона.

— Да я М. С…

И они вытянулись перед ней по стойке смирно. Они ещё оставались солдатами. И не забыли, кто она. А раз так — значит, жизнь её прошла не зря.

— Какой части? Кто командир? Что здесь делаете?

Они отвечают. И точно так, как полагалось отвечать генералу. И потом они пошли к позициям их части, которые проходили по одному из внутренних оборонительных рубежей столицы. Когда они дошли, М. С. снова повезло. Первое что сказал ей командир этой части было «Сдаю командование. Жду ваших дальнейших распоряжений».

Что бы там про Кэрта не говорили, а боевым командиром он оказался весьма и весьма толковым. Один из внутренних рубежей обороны, занятый подчинёнными ему частями выглядит безупречно. Доты и техника прекрасно замаскированы, судя по тому, как их везли можно предположить наличие минных полей.

Штаб Кэрта располагается в одном из крупных бомбоубежищ. Вокруг устроен опорный пункт, подготовленный к круговой обороне. Недалеко — бомбоубежища центрального госпиталя. Сначала велели ехать туда, но там сказали, что генерал у себя.

А внешне совсем незаметно, наличие в этом месте чего-либо кроме руин. Намётанный глаз нужен, чтобы заметить, что тут есть ещё что-то. Многогранный человек, или как там его называть Кэрт. За совесть воевал против бывших соплеменников. В сводках было кое-что. Маршала хотели дать и одну из групп армий отдать под командование. Вот так!

И всё одно — чего-то он не договаривает.

Вошёл Кэрт. Такой же, как и всегда. Высокий и подтянутый. Только резкие черты лица стали ещё резче. Прежний и взгляд, и вечная полуусмешка. Он уже давно и навеки стал здесь своим. Войдя, подошёл было к одному из офицеров, но вдруг остановился, и резко обернувшись, уставился на М. С… Генерал и так почти мертвенно бледен, а тут побледнел ещё больше. Такого неподдельного удивления и радости М. С. не видела уже давно. А невозмутимого генерала таким удивлённым и счастливым одновременно и вовсе никогда не видела. И даже считала, что эмоции у Кэрта полностью отсутствуют. Любые. Есть только жутко холодный расчет и своеобразные представления о чести.

А он бросился к ней. И совершенно неожиданно для всех, и прежде всего для неё самой, подхватывает её на руки.

— Вернулась! Я знал, что ты вернешься!

И закружился по бункеру.

М. С. видит слезы в глазах у генерала. Хотя думала, что чужаки плакать не умеют вовсе. Или же это ей попадались в основном такие, кому по роду занятий не полагалось чувствовать? Чёрт разберёт.

— Поставь меня, а то уронишь. Я не отношусь к тем женщинам, которые любят, когда их носят на руках.

— Марина ранена.

— Что с ней? — деловито поинтересовался Кэрт. Он ведь людей почти с того света мог вытаскивать.

— Ей маревом сожгло ноги. Почти до колен. Четыре дня назад.

— Что!!!? — взревел Кэрт. — Четыре дня назад? Четыре дня назад! И ты, тварь, так спокойно об этом говоришь! Да она ведь считай обречена! Она вот-вот умрёт!

— Я это знаю. — М. С. сказала это с абсолютно ледяной интонацией. — Но я ведь не ору. И пришла к тебе за помощью. Спаси Марину, если сможешь.

Кэрт помрачнел. Да и все остальные тоже. Что такое марево, они прекрасно знают. И как от него умирают — тоже. Но Кэрт остался Кэртом. И о долге помнит всегда.

— Мой БТР. Я еду.

В другое время стоило бы несколько подробнее сказать о полугусеничном бронетранспортёре генерала. Он примечателен главным образом своей окраской. На обоих бортах красными буквами с белой обводкой написано его имя. Буквы очень большого размера. И насколько М. С. помнит, это БТР у него ещё до войны появился. Кэрт почти всегда сам за рулём.

Мчатся по руинам обратно.

— Я не сказал тебе там, но ты и сама, наверное, догадываешься. Сейчас она держится только из за того, что ты на четверть кэртэрка. Но даже в этом варианте шансов немного. От этого дерьма мы помираем точно так же как и вы, только несколько медленнее. И ещё: операцию придётся делать под местной анестезией.

— Сдурел! Она ведь ещё ребёнок!

— Ну и что. Общий наркоз реагирует с кое-каким дерьмом, что уже сидит у неё в крови. Вероятность того, что она после такого наркоза проснётся — процентов десять, а может и меньше. Такой вариант тебя устраивает? Думаю, что нет. И вообще, самым оптимальным вариантом было бы дать ей вместо обезболивающего стакан водки.

— Какой ты добрый!

— Так лучше всего с медицинской точки зрения. Я тебе не говорил, и не говорил никому. Я участвовал в разработке марева. И прекрасно знаю, на что эта штука способна. Состав яда разработан мной.

— Вот спасибо. Побью тебя как-нибудь за это!

— Я его тоже пробовал, так что в расчете. Тогда я выступал против установки принятия на вооружение именно из-за того, что нет эффективных методов борьбы с последствиями облучения. Но марево приняли. Нас не послушали. Я далеко не гуманист, но считаю, что к любому яду должно быть противоядие. А здесь его нет. И не предвидеться в обозримом будущем.

— Моей дочери от этого как-то ни жарко, ни холодно.

— Я сделаю всё, что смогу. Ты что ей давала в эти дни?

М. С. сказала названия лекарств. Потом дозировку. Кэрт кивнул:

— Всё совершенно правильно. Ты ей подарила несколько лишних часов. Ценнее подарка ей больше никто никогда не сделает.

— Вот обрадовал!

— Не сделай ты этих уколов, её уже не было бы на свете.

— Вот спасибо!

Кэрт счёл за лучшее прекратить разговор, ибо почуял, что М. С. на взводе. И вот-вот сорвётся. Благо причин больше чем достаточно.

Осмотр не занял много времени. Кэрт даже несколько повеселел, ибо ситуация оказалась не столь тяжёлой, как думал вначале. Марина на вопросы отвечала полусонным голосом. Она ещё не отошла от действия препаратов. Но когда Кэрт очень чётким голосом сказал «Ампутация. Иначе умрёшь.», на лице девочки отразился неподдельный ужас. Марине только четырнадцать лет. Она мечтала стать балериной. М. С. погладила дочь по руке.

— Так надо, маленькая, так надо.

Марина заплакала.

С хирургической точки зрения, операция элементарная. Марину пристегнули ремнями к хирургическому столу. Она не издала ни звука. Но М. С. видела закушенные до крови губы. И дорожки от слёз по щекам. И сжатые кулаки.

Она стояла рядом с дочерью. Что-то говорила сквозь повязку. Она ничего не могла сделать, чтобы облегчить боль. Когда пилили кость, тело Марины напряглось так, что казалось, вот-вот лопнут крепчайшие ремни. Она до боли стиснула руку М. С… А ведь М. С. физически очень сильна. Она подковы могла ломать. А маленькая Марина с такой силой вцепилась в её руку. До чего же ей больно!

Кэрт сумрачно ругался на своих ассистентов. Он спасал жизнь. И одновременно превращал человека в калеку. А этот человек- дочь самого уважаемого им на земле человека. И не только уважаемого. И он в какой-то степени виноват в случившемся с девочкой несчастье. И сделать с этим ничего нельзя.

Естественно, операция прошла успешно. Вскоре Марина забылась тяжёлым болезненным сном.

М. С. и Кэрт сидят возле БТРа. М. С. нервно курит. Чуть ли не с одной затяжки высасывает сигарету, отшвырнёт длинный окурок, и за новой. Руки подрагивают.

— Не знал, что ты куришь.

— Тут закуришь! — огрызается М. С…

— Что дальше делать собираешься?

— С чем?

— Со всем вот этим.

— Разбираться в ситуации. В городе, да и не только должно быть единое командование. Иначе поодиночке нам не выжить. — сигарета кончилась с одной затяжки. — И если на то пошло, кто из прежних жив?

— Бестия.

— Где она?

— Контролирует южный район. Войск у неё не бог весть сколько, но много техники и есть даже несколько самолётов. И огромные запасы топлива. Плюс её люди по-прежнему контролируют почти все склады Имперского резерва. Но учти, сама она довольно сильно сдала.

— Ещё кто?

— Я. Контролирую примерно половину северо-западного района. Формально шесть, фактически две дивизии с частями усиления, располагаю большими запасами медикаментов.

М. С. задавала вопросы, Кэрт отвечал. На свою память они оба никогда не жаловались. Картина в голове складывается довольно чёткая. Многие командиры известны и раньше. Ситуация в общем, такова, какой и представлялась. А значит, можно действовать. Пока жива М. С., живы и Чёрные Саргоновцы и Дело. А М. С. жива, дошла до столицы, нашла своих, Марина будет жить, с Диной теперь всё в порядке. Не так уж всё на этом свете безнадёжно.

Мы ещё повоюем!

М. С. взглянула в лицо дочери. Что-то в ней изменилось. И сильно. Она выглядит словно после тяжёлой болезни. Но это так и есть. Считай побывала уже по ту сторону. Вернулась… Потеряв все. Она очень бледная. Смотрит так, словно видела что-то запредельное. Нисколько не походит на тут девочку, посадившую в лужу чуть ли не целое министерство юстиции, и на того уже почти взрослого маленького солдата, способную штыком заколоть. А девочка бывала и такой. Но словно какая-то другая Марина Саргон лежит сейчас под казенным серым одеялом.

В иных прошлых поступках и высказываниях М. С. словно вновь видела саму себя, не Марину Саргон, а молодую М. С… А сейчас в Марине от прежнего остались только черты лица. И есть что-то такое, чего нет уже в М. С… Марина никогда не захочет стать новой М. С… Это словно не та Марина, которая так гордо вела себя на суде. От той-то в перспективе можно было дождаться всего чего угодно. Она теперь иная. И дело тут не в ранении. Что-то изменилось в её душе.

— Как ты, маленькая? — почему-то М. С. почувствовала, что это именно то слово, которая она хочет услышать. Не имя, не звание, а именно это. Она слишком многое для своих лет пережила. И поступала как взрослая. Но она ещё не была взрослой. Снова хотела хоть до какой-то степени вновь стать ребёнком. М. С. почувствовала это. Почувствовала и другое- прежний мир Марины рухнул. Окончательно и бесповоротно. Балет пожирает человека целиком. Это отдельный мир, живущий по своим законам. Если по какой-то причине человек этого мира окажется выброшенным из него, то такому человеку будет крайне сложно адаптироваться в обычном мире. Марина жила балетом. М. С. сперва втихаря посмеивалась над увлечением дочери, потом поняла- девочка нашла свою судьбу. Перед самой войной известнейшая грэдская балерина сказала о ней- «Ещё несколько лет- и Звездой грэдского балета будут звать её, и только её»

Марина что-то протягивает.

— Вот, возьми, мне это больше не нужно.

Жестяная солдатская бирка на цепочке с именем, званием и группой крови. Когда и кто ей такую успел сделать? Сейчас уже неважно.

М. С. убрала бирку в карман.

— Мама, ты не знаешь, сейчас можно найти обычную одежду? Я так устала от камуфляжа.

М. С. об этом не думала, но всё-таки сказала.

— Поищу.

Некоторое время обе молчат.

— Как Дина?

— Почти хорошо. Уже успела со всей ребятнёй подружиться, и с половиной мальчишек своего возраста передраться. В ближайшие дни отколотит и вторую половину. Чертёнок!

Марина улыбнулась, но как-то ненатурально.

М. С. садится на кровать. Берет дочь за руку.

— Понимаю, насколько тебе тяжело. Рухнуло все, чем ты жила. Знаю, как много для тебя значил балет. Рухнуло все… Понимаю. Сама пережила подобное, хоть и не столь тяжкое. Думаешь я всегда хотела вот так жить- воевать, копаться в дерьме под названием политика?

— Не знаю…

— Мне ведь тоже было четырнадцать лет. Я любила биологию…

Марина добродушно, и, одновременно, устало улыбается. Мол, Мама, сказки-то не рассказывай.

— Ну, да, любила… — немного помолчав, добавляет. — Сразу после оружия… Пыталась рисовать, и кстати, на некоторых выставках детского творчества мои работы занимали вторые-третьи места, сочиняла стихи и сказки. Машинопись в восемь лет освоила… Отец… На пишущих машинках очень тугие клавиши, и по его приказу для меня сделали. Маленькую такую… Розовенькую… Что бы и ребенку легко было нажимать на клавиши. Много писала. Сказки, стихи. Кое-что даже публиковали. Когда мне было пятнадцать, моя сказочная повесть заняла первое место на всеимперском литературном конкурсе старших школьников. Работы присылались под псевдонимами. Кто лауреат- узнали только на награждении. Меня там не было. Когда прочли имя весь зал встал. Стояли молча. Минуту. Как по погибшей. Вот так! Все светлые образы в душе погасли. Умеющая восторгаться миром и находить в нем чудесное писательница Марина Саргон и в самом деле в то время умерла. Хотела убить себя… Но решила, что такой радости они не увидят… Когда вернулась… Боялась коснуться своих бумаг. Просто рухнуло все, чем жила. Значимое раньше стало совершенно ненужным.

— Всё так… Но ты могла ходить сама…

— Было время, что и не могла.

— Я знаю…

— Ты ведь даже жить сможешь, не покидая привычной среды. Балет засасывает целиком. Без остатка. Ты, к примеру, лучшим балетным критиком ты со временем вполне можешь стать.

— Ты думаешь, будет о ком писать статьи?

— Непременно. Это я тебе как М. С. обещаю.

— Мама?

— Что?

— Найди мне ту… Свою первую книгу…

— Найду.

У матери на душе стало немного светлее. Дочь выкарабкается. Она сильная.

Матери же вовсе не весело. Ситуация обрисовывалась следующая: Основные города северного и центрального региона контролируются Саргоновцами. Связь можно поддерживать только посредством авиации. Железные дороги разрушены, все крупные мосты разбомблены, на дорогах чёрти что творится.

Сильными почувствовали себя все, у кого оказалось оружие. Каждый теперь сам себе хозяин. В человеке скрывается зверь. Когда рушатся все сдерживающие факторы, все внешние запреты — тут-то он и прорывается наружу. Если не у всех, то у многих.

Кто-то пытается защищать подобие порядка в полуразрушенных городах. Другие решили — автомат в руках — значит будут в наших руках и те немногие блага жизни, которые ещё можно взять. Остатки воинских частей, дезертиры, разбежавшиеся из тюрем уголовники, да и просто некоторые из тех кто заполучил оружие сбивались в отряды. В сельской местности многим не разживешься. Брать надо города.

Иногда оказывалось, что засевшие в городах весьма мало отличались от шедших на него. И для уцелевших мирных жителей не менялось ничего. С них как драли подобие налога «за защиту», так и продолжали драть.

Бродили эти отряды по стране или сидели в городах. Грабили местное население или пытались его защищать. Всем им хотелось одного — попросту жрать.

А жрать уже нечего.

Процентов восемдесят урожая погибло, поголовье скота сократилось чудовищно.

Правда, продовольственные склады по стране распределены довольно равномерно, но в ряде местностей, когда началось вторжение роздали запасы продуктов на полгода.

Но эти полгода подходят к концу. Многие ещё раньше лишились всех своих запасов. Часть складов уничтожена во время войны или разграблена.

Какая-то взаимосвязь между наиболее крупными городами ещё существует. С тех пор, как ушли десантники чужаков, прекратила действия и их авиация.

Появилась возможность применять самолёты. А их в бетонных укрытиях оставалось немало.

Несколько крупных городов удалось отстоять именно благодаря интенсивным налётам.

Но все прекрасно понимают — в обозримом будущем авиация исчезнет: при хронической нехватке запчастей и топлива боевые машины вскоре превратятся в бесполезные груды металла покоящиеся в своих бетонных убежищах.

К прочим проблемам уцелевших людей добавилась ещё одна, правда из разряда ожидаемых: Зима в этом проклятом году ожидалась очень ранняя. И холодная. Может, это как-то связано с активно применявшимся атомным оружием? Замерзавшим вот как-то всё равно.

Единственное, что «порадовало» в довольно хреновой ситуации — у кого-то ещё хуже. Здесь по крайней мере не стали выяснять, кто тут главный на помойке. Миррены же занялись именно этим.

Чужаки ещё не успели уйти, а империи уже не существовало. Таковы последствия смерти в первые дни войны императора Тима. И отсутствие сколько-нибудь авторитетного лидера, способного занять его место.

Крах центральной власти тут же выпустил наружу все старые проблемы. Вдогонку к вагону новых.

Десятки региональных лидеров, бывших командующих и просто главарей вооружённых формирований принялись тут же выяснять отношения между собой. Национальный вопрос тоже никуда не делся, и активно принялись сводить старые счёты.

К громадному количеству жертв добавились новые.

Часть 3

Глава 1

Люди с оружием бродили вокруг городов. Бродили, сбиваясь в стаи. В городах их никто не ждал. Среди руин ещё горели огни. И там хватало своих. Тоже с оружием, и вовсе не намеренных отдавать кому-либо свою последнюю банку тушенки.

С каждым днем становится все холоднее. А есть нечего, но руки пока ещё в состоянии держать оружие.

И несколько немаленьких стай, круживших вокруг столицы, сбились в одну. Со все большим вожделением поглядывая на манящие огни. Там тепло. Там пищ-щ-щ-а. Са-а-а-а-мки.

Ещё там они. Белые демоны. Их иногда замечали в вихрях вьюг. Они выходили из города. Что бы убивать членов стай. Чаще — одним точным выстрелом в голову или сердце. Реже — находили только окровавленные куски мяса. С каждым днем смертей становилось все больше. Как таких. Так и от холода. Идти было некуда.

Но слишком ярко горели огни среди руин. И они, наконец, решились. Они знали, что несколько мелких стай, пытавшихся пробраться в столицу, попросту исчезли. Но тех было просто мало. А их много. И у тех, кто в столице мало техники. А демоны тоже из плоти и крови. Но всё-таки в стае были довольно осторожные хищники. Они выслали разведку. Та вернулась почти без потерь и сказали, что доехали почти до руин правительственных зданий. Видели только несколько пулемётов за мешками с песком. Город можно взять почти голыми руками. Защищает город похоже, только старая слава. И страх перед ней. Но теперь всё должно быть по-новому.

Грузовики, автобусы, мотоциклы и даже несколько танков покатились на столицу подобно волне. На них было несколько тысяч уже почти потерявших человеческий облик людей. Они неплохо вооружены. Знают, как пахнет кровь, как выглядит смерть. Они считали себя вполне грозной силой. Пусть столицу защищают какие угодно демоны. Если у них есть кровь, то мы поглядим, какого она цвета.

Морозным днём лавина машин покатилась на столицу. Они без выстрела проскочили линию полуразрушенных дотов. Впереди уже видны руины одного из предместьев столицы.

С машин смотрели в основном вперёд, и поэтому слишком поздно заметили, что творилось сбоку. Из за леса на бреющем полёте появились самолёты. Много. Они с воем пронеслись над лавиной машин. И встают фонтаны разрывов. И несутся к земле огненные хвосты ракет. И ударили крупнокалиберные пулемёты. Сколько машин сразу загорелось, сколько убитых упало с других машин — считать уже некому. Оставшиеся — кто пытаются развернуться, чтобы удрать, кто наоборот, прибавляют газу, стремясь всё-таки проскочить в столицу.

Подключилась и тяжелая артиллерия. Зенитки с башен весьма дальнобойны.

Самолёты пошли на второй заход.

В этот момент руины предместья ожили. Среди руин замаскированы танки. Разведка стаи их вчера попросту не заметила. А сейчас несколько десятков перекрашенных в грязно-белый цвет машин выдвинулись навстречу весьма поредевшей, но ещё грозной лавине. Из-за танков взревели установки залпового огня. Сотни ракет взрыли землю. И только потом ударили пушки и пулемёты тяжёлых танков. Таял снег под струями огнеметов. А вслед за ними из руин выползали лёгкие танки, броневики и бронетранспортёры с пехотой. Впрочем, вряд ли они понадобятся.

Нашла коса на камень. Огнём и гусеницами стальные гиганты перемалывали остатки лавины. Это уже не бой, это избиение.

Те из стаи, кто ещё оставались в живых, наконец, поняли, кто нёс им смерть. И кто были эти самые белые демоны. Не все сожгла война. Не все потеряли человеческий облик.

На рубке одной из самоходок с какой-то надписью во весь борт нахально развивался ещё не позабытый чёрно-красный стяг со звездой. Саргоновцы! Чёрные Саргоновцы!! Саргоновцы М. С.!!!

Немногие из машин, кто ещё при атаке самолётов развернулись назад, тоже не ушли далеко. Полуразрушенные доты не пусты. И встретили отступавших огнём. Танки, тем временем продолжали утюжить то, что ещё оставалось от лавины.

Наконец, медлительные «Убийцы драконов» остановились. Лёгкие танки и подобравшие пехоту бронетранспортёры ушли по направлению к лагерю «этих».

Теперь «демоны» бродят по побоищу. Собирают оружие и ценности, сливают в принесённые канистры бензин из разбитых машин, и совершенно между делом, походя, добивают немногочисленных раненых. Иные уже стягивают с мертвецов одежду и обувь получше. В воздухе сладковатый запах горелого мяса.

— Эй, там! — резкий неприятный окрик громовым голосом — мне этого вшивого дерьма не надо. Кладите всё в кучу и сжигайте.

Естественно, всё немедленно выполнено. А кричавший офицер легко спрыгивает с рубки своей самоходки. Той самой, с надписью на борту. Надпись гласит «Малышка». Своеобразный юмор, ибо это самая тяжёлая из серийно выпускавшихся машин. Истребитель танков, весом в 70 тонн с почти 300-мм лобовой бронёй, 130-мм пушка которого серьёзнейший аргумент в любом споре. Это машина командира подразделения имеет мощную рацию за счёт уменьшенного боекомплекта. И разъезжает на ней никто иная, как М. С. собственной персоной. Вспомнила боевую молодость, так сказать. Точнее, пришлось эту самую молодость вспомнить.

— Хозяйка, — окликает кто-то, — а с этими отбросами что делать?

Не поворачиваясь, М. С. ответила.

— В кучку сложите, да запалите. Бензинчику тоже можете плеснуть.

— А с их машинами что делать?

— Как обычно, в город только большегрузные и спецтехнику, остальное — разбейте и пусть тут остаётся стоять. Другим неповадно будет.

Остановившись, она гаркнула.

— Эй, рация у кого-нибудь тут работает или как?

Из башенного люка одного из танков высунулся командир. Не слышать голос М. С. может только глухой. А так и почти трёхсотмиллиметровая броня не преграда.

— У меня.

— Давай связь со второй группой. Рация полетела- разъяснила, залезая на танк.

Связь уже была

— Третий. Я первый. Обстановку.

Не дослушав, бросает шлем обратно в люк и с усмешкой говорит.

— Радист третьего схлопочет гауптвахту. Вторую группировку пустили в расход, а сами нажрались как свиньи.

— Кстати, по поводу свиней — раздаётся чей-то весёлый голос — одну уже поймали.

Действительно, из подбитого танка тащат поросёнка. Он пронзительно верещит.

— Один он там, или свиноферма целая? — осведомилась М. С…

— Поросёнок-то один. Да прочего барахла полно. Ни снарядов нет, ни рации, и вообще, в машине почти всё что можно открутить, откручено. Куда они всё это дели?

Из люка высовывается другой танкист.

— А вот куда! — он высоко поднял руку с бутылкой. — «Имперский» пять звёздочек. На коньячок снаряды и променяли.

— Значит, трофейные продукты поступают в распоряжение захвативших частей. А спиртное вылить.

— Куда? — спросил танкист с поросёнком.

— На снег. Вот куда.

— Зачем же добро портить? Пять звёздочек!!! — чуть ли не со стоном спрашивает тот же танкист. Он слывёт местным шутником.

Вокруг хохочут, но М. С. вовсе не до смеха.

— Свои сто грамм и так всегда получите. А это вылить. Всё равно на всех не хватит.

— Ну, хоть кто-то порадуется.

— Тогда под расписку всё собранное спиртное сдать на склад. А увижу хоть одного пьяного…

Меня вы тут все хорошо знаете.

В той стороне, куда ушли лёгкие танки, послышалась стрельба.

— До лагеря «этих» добрались, — сказал кто-то.

Сзади раздался какой-то вой. М. С. обернулась. Количество лиц, выглядывающих из люков, резко увеличилось.

Вздымая за собой снежный бурун и ловко маневрируя между целыми и разбитыми машинами, к самоходке приближались тяжёлые аэросани, размалёванные языками пламени. Прибыла Бестия.

Ныне командующий вторым боевым отрядом, а вот когда-то…

Он много чего свершила, совершила и натворила, эта самая экстравагантная личность из Чёрных Саргоновцев. И ничем не гордится. И ни в чём не раскаивается. Но, к сожалению, и ни к чему уже не стремиться.

Несмотря на произошедшие события, экстравагантной остается по-прежнему. Один её транспорт много стоит. Аэросани вообще-то отбили солдаты Саргона при разгроме какой-то банды, но что делать с подобным трофеем, не придумали. Броня-то на машине есть, но такая, что, как говориться, плевком пробьёшь.

А вот раскрасочка из разряда за версту видать, нанесена уже по приказу Бестии. И на все, даже подобные сегодняшней, операции Кэрдин ездит именно на них. М. С. не раз говорила ей: «Смотри, нарвешься. Один придурок с гранатомётом — и хана». В ответ — памятный многим демонический хохот.

А среди солдат с некоторых пор поползли слухи о заговорённости как Бестии, так и её аэросаней. Эти слухи получили неожиданное подтверждение после уличного боя среди руин предместья, когда почти все танки второго отряда были подбиты или повреждены, а не отстававшие от них аэросани отделались сквозной пробоиной от гранаты, от которой никто не пострадал.

Тем временем, аэросани остановились. Боковая дверь распахнулась, но вместо Бестии из двери появилась чья-то рука, катнувшая по снегу ковровую дорожку.

Наступила тишина. К подобным номерам Бестии уже успели привыкнуть, и с интересом ожидают нового.

Затем грянул гимн (кроме трёх пулемётов, двух раций и штатной собачки из разряда карманных, на санях имеется ещё и громкоговоритель).

Все просто обязаны проникнуться значимостью исторического момента. Явлению Бестии личному составу. А вот и она. Но в каком виде! На ней шикарная соболья шуба, все бы ничего, но шуба сшита на здорового мужика, а Бестия высокая только для женщины, и её зовут «само изящество». Так что шуба висит мешком и волочится по снегу. На голове красуется каска, неизвестно почему золотого цвета. Через плечо болтается пояс с лимонками, на боку — автомат, да и шуба перетянута строительным ремнём, на нем болтается деревянная кобура. Ну и в завершении картины знаменитая трость под мышкой, куда же Кэрдин без неё!

— Всем привет! — глава дома Ягров вскидывает трость в салюте, как шашку.

Танкисты в ответ хором взревели «Здравия желаем!!!», а М. С., уперев руки в бока с насмешкой осведомилась.

— Мародёрничаешь Бестия?

— А ля гер ком а ля гер.

Французский Бестии явно оставляет желать лучшего. Но, кроме М. С., никто из присутствовавших языка не знает, хотя смысл фразы всем известен.

— Как поживает вторая группа?

— А что, по мне не видно? — вопросом на вопрос ответила Бестия — думала доставить тебе приятную новость. Но… — многозначительно окинула взглядом побоище.

— Ценное что взяли?

— Только пленных. Человек 150–200.

Тем временем стихла стрельба.

— Ну, с лагерем покончено — заметила Бестия.

— Угу — отозвалась М. С. - и крикнула танкистам.

— Ну, что, тухлятину собрали?

— Так точно.

— Так зажигайте, какого хрена на мертвечину любоваться?

Вскоре поднялось несколько столбов густого черного дыма. М. С. щёлкнула пальцами.

— Тьфу ты, чёрт, чуть не забыла. — и уже во весь голос крикнула. — Эй, барахольщики, у кого трофейные пистолеты есть, показывайте мне.

— Зачем они тебе? — поинтересовалась Кэрдин

— Да, не мне, а Дине.

— Сдурела?

М. С. хитро и весело прищурилась, и с усмешкой ответила.

— Не а.

Образцы, представленные для ознакомления, как правило, самые обыкновенные. Впрочем, М. С. интересуют не они сами, а тип используемых патронов. Про большую часть трофеев и так всё известно, у некоторых вынимает обойму. Наконец, один сержант предъявил какой-то маленький, изящный посеребренный пистолетик с золотым узором.

— И обойма всего семь патронов. Тимовские 8-мм гражданские. То, что надо. Ибо патронов для него не найдёшь. Так что, я позволю себе изъять трофей.

Естественно, сержант не возражал. Но тут неожиданно вмешалась Бестия.

— А чтобы не обидно было трофея лишаться, на тебе взамен, вещица редкая — Морранский ДТ-120 образца 950 года, — с этими словами она расстегнула пряжку и протянула сержанту.

Тот, взяв ремень с кобурой, неожиданно официально сказал.

— Товарищ командующий, могу я обратиться к генерал- полковнику?

— Обращайтесь.

— Товарищ генерал-полковник вы стреляли из этого пистолета?

— Нет, мне он самой меньше часа назад достался.

— Тогда, могу я вас просить выстрелить из него.

— Только если объяснишь, зачем.

— Понимаете, не знаю, как лучше сказать, но вы ведь того, все знают — он понизил голос до шепота- заговорённая. А я суеверный, и говорят, что любого, кто после вас будет стрелять из вашего оружия, того, в общем, пули не берут. А в нашем деле это не лишнее. Да и удачу вообще ваше оружие приносит.

Бестия улыбнулась, устало вздохнув.

— Теперь понятно, почему у меня из аэросаней уже десятый автомат пропадает. Давай сюда. Пальнём, раз ты думаешь, что это удачу принесёт.

Только удача она того, тётка рыжая. Это я тебе как Бестия говорю. Я то с ней, с удачей этой, по-всякому знакома была. Бывает, ждать не ждёшь, а вот она сидит. Бывает, и наоборот. Капризная, как и все женщины. То тебя любит, то другого, то к третьему уйдёт. Но может, и вернуться. А может, и нет. Переменчива она и ветрена. И драться надо за её благосклонность. Лентяев, нытиков и трусов не любит. Даже, наверное, и ненавидит. И никогда к ним не приходит. А к тем, кто не такой, кто готов к борьбе и борется… Ты встретишь её, эту рыжую и ветреную красавицу. Обязательно встретит. Ибо Надеждой зовут её первую и единственную подругу. А от пули заговора ещё не придумали.

Рванул воздух выстрел. Отлетела в снег горячая гильза. Может, в ней и запрятана чья-то удача.

Что солдат, может, сегодня ты и встретил эту красавицу. И всё-то у тебя будет! И жизнь, и любовь, и слава! И в твоем рюкзаке лежит маршальский жезл. И тебе улыбнется принцесса. Веры, главное не терять! И надежды!

Ещё через некоторое время показались возвращавшиеся машины отряда. И не только они. Один из бездельничающих танкистов поднёс к глазам бинокль, да так и застыл в люке.

— Бензовозы — почти без звука выдохнул.

Но этого слова вполне хватило. Все у кого есть бинокли, полезли на танки, чтобы лучше видеть.

— Гардэ! — крикнул кто-то, первым посчитавший количество бензовозов и рефрижераторов.

— Гардэ! — взревели все остальные, подбрасывая в воздух танкошлемы.

М. С. без труда перекрикнула шум.

— Погодите радоваться, это небось их штатный остроумец Хьюг развлекается.

— А сейчас они подъедут, и поглядим — сказала Бестия.

— Если этот Хьюг, или ещё кто там такой остряк, подобную охрану к пустым бензовозам присобачил, то я его… разжалую.

— И через месяц произведёшь обратно. Такие, как он в рядовых не задерживаются.

— Если мы проживём этот месяц.

В ответ Бестия только хмыкнула.

Во главе возвращавшейся колонны идёт трофейный тяжёлый танк, за собой тащит на буксире другой, повреждённый. За ним лёгкие танки с забравшимися на броню лыжниками и бронетранспортёры. А вот и первый бензовоз. На крыше тягача сидит Хьюг с ручным пулемётом. Ещё двое солдат устроились на подножках. Увидев М. С., Хьюг соскочил на капот и крикнул.

— Привет, хозяйка! С тебя тонна спирта.

— Слезть и доложить как положено- ледяным тоном сказала М. С.

Хьюг спрыгнул на землю, подойдя к генералам, вытянулся по стойке смирно, и поднеся руку к каске, заговорил, чеканя слова.

— Товарищ командующий военным округом докладывает командир сводного механизированного отряда лейтенант Хьюг. Противостоявшая нам группировка противника полностью разгромлена. Захвачено два тяжёлых и один лёгкий танк, бронеавтомобиль, неучтённое количество легкового и грузового гражданского автотранспорта и стрелкового оружия. Пленных- до тысячи человек. Потери — один убитый и шестеро раненых.

Хьюг замолчал.

— Блестящий рапорт! — М. С. пнула носком сапога колесо бензовоза — ну, а это что такое?

Хьюг бестолково захлопал глазами, а затем, понизив голос, сказал.

— Э-э видимо, машина.

Вокруг грянул хохот.

— С чем машина?

— Не знаю.

М. С. мгновенно разозлилась.

— Значит так, лейтенант, или вы немедленно прекратите придуриваться, или прощайтесь с погонами.

Хьюг снова вытянулся и доложил.

— Кроме того, захвачено 28 тяжёлых бензовозов и 9 машин- рефрижераторов. Все полные. Это несколько сотен тонн топлива и около ста тонн продуктов. А за подобные трофеи полагается…

— Я сама знаю, что полагается. Можете получить на складе. Но учтите, лейтенант, увижу хоть одну пьяную рожу- расстреляю собственноручно.

— Так точно, хозяйка! — снова козырнул Хьюг, запрыгнул на подножку бензовоза и крикнул «заводи».

М. С. повернулась к танкистам.

— Хватит воздух обогревать. Разворачивайте машины и в город.

— А вы? — окликнули её с самоходки.

— А я потом приеду. И ещё оповестите всех командиров секторов. Сегодня в 20. 00 в централи совещание. Бестия, в твоём драндулете ещё одно место найдётся?

— Полезай.

— Ну, отдам я сегодня Дине пистолет, раз обещала. А патронов-то и нет. Где она искать будет?

— Сумасшедшая. Нашла, что дарить ребёнку.

— Не больше, чем ты. Кстати, ты сейчас куда? Не на склад?

— Нет. Пойду часок подрыхну. А то больше двух суток не спала. Башка раскалывается. Часа через два подъезжай. На нефтеперегонный надо будет успеть сгонять до совещания.

— Зашла бы ты лучше к Марине. Она тебя по полмесяца не видит. Ей ведь очень одиноко.

— Сейчас меня больше интересуют проблемы с производством бензина, а равно нехватка продовольствия и тёплых вещей. А уж если на то пошло, то можно подумать, будто ты у неё не бываешь.

— Чем болтать, давно бы к ней сходила.

— Даст мне кто-нибудь выспаться, или как?

В ответ — только вой пропеллера.

Марина проснулась, как обычно, очень рано. Привычка нескольких лет оказалась сильнее всего. Хотя теперь рано вставать совсем не нужно, не нужно пока ходить в школу, часами простаивать у балетного станка, не нужно вообще что-либо делать. Всё то, чем Марина жила до войны попросту исчезло. Сгорело во всех смыслах этого слова. Исчез тот мир. Исчез тот город. Исчезли почти все люди, которых Марина знала. Не стало всех друзей. От прошлого осталась только Мама, Кэрдин, Саргон и маленькая Дина.

А остальные… От многих не осталось даже вмурованных в стену разрушенного бомбоубежища урн с пеплом. Марина уже знает, где Мама и другие офицеры решили устроить центральное кладбище. Она уже побывала там. И ей показали, где лежат те, кто были в единственном из убежищ класса А, где купол не выдержал бомбы. Слишком много на табличках знакомых имён. Большинству — по тринадцать-пятнадцать лет. Как Марине. Почти на всех плитках видно — к могилам никто не приходит. И не придёт уже никогда. Она чувствовала себя словно виноватой перед ними.

Это был где-то пятидесятый день войны. В убежище войны было почти не слышно, только всё больше становилось принесённых сверху раненных. Значит, наши держатся. Марина даже почти не боялась. На её коротком веку это уже четвертая война. Но именно в этот день, она поняла, что эта война непохожа на те. Она так и не вспомнила потом, кто ей сказал, что за ней приехала мать.

Она не узнала матери. Не узнала в этой почти седой, до смерти измотанной женщине- генерале с чёрным от усталости лицом и красными от недосыпания глазами. Она узнала только когда та неожиданно окликнула её голосом матери. Марине сразу стало жутко. Она слишком хорошо знала, насколько сильна мать. М. С, железной зовут не друзья, так зовут те, кто смертельно ненавидит. Марина была почти уверена в отсутствии у М. С. каких-либо чувств. И вдруг такое…

Почему-то сразу вспомнился любимый рельеф Софи. Та самая умирающая львица, которой уже почти три тысячи лет. Яростный оскал. Крепко стоящие на земле передние лапы. Сильные когти на них. И невозможность пустить в дело ещё крепкие клыки. Потому что перебит хребет, пронзили тело стрелы. Она умирает. Это конец, но львица не верит, и не поверит никогда, покуда останется хоть капля жизни. Ибо она сильна, очень сильна. Но на силу нашлась большая сила. И нечего ей противопоставить.

А наверху горело всё.

И Марина не узнавала города. Столицы не было. Вокруг просто сюрреалистическая картина, писавшаяся кровью, огнем и свинцом. Время суток отсутствует. Дымы, кругом дымы. Сквозь них то здесь, то там что-то просвечивает. Не солнце, ибо в нескольких местах там где должно быть небо, видны багровые пятна. Засыпанные битым стеклом улицы. До неузнаваемости преображенные силуэты знакомых зданий. Носящиеся по улицам военные, пожарные и санитарные машины. Назло всему возвышающиеся башни ПВО. Даже с низу огромными кажутся задравшие стволы зенитки. Слышен их грохот. Размеренно бьют. Словно часы. Без перерыва который уже день.

И пожары. Горит везде. Горит всё. Но в этом огне, в этой стихии ещё наличествует какой-то, противоречивший ему, порядок. Марина помнила, как было тогда страшно. Но она помнила и другое- то ли разбомбленный, то ли взорванный мост. Другой, рядом с ним, которого не видно, он под водой, он колышется, машины идут по оси в воде.

На аэродроме не было врагов. Но застланный дымом, освещенный огнем пожаров, он выглядел словно во время первого путча. Первого боя, первых смертей, увиденных Мариной.

У края поля- несколько покореженных самолетов. То ли старье, валяющееся тут с довоенных времен, то ли что-то тяжело поврежденное в боях. Проехали слишком быстро. Рассмотреть не успела. Но помнит, что опять подумала о Софи. Уже зная, что её больше нет…

Потом перелет куда-то. Летели довольно долго. Марина видела, как Мама почти всё время говорила с кем-то по рации. Цифры, какие-то непонятные ей фразы — и отборнейшая площадная ругань. Усталая ругань. От безысходности, и невозможности что-либо сделать.

А ведь это было ещё далеко не концом…

Потом она слишком много видела мертвецов. Смертей. Как люди горели заживо. Как их рвало на куски. Как в госпиталь притаскивали такие обрубки, от которых было оторвано слишком мало, что бы умереть на месте, но всё-таки достаточно много, чтобы уже быть не человеком, а комком боли, страданий, крика… и дерьма.

Тот бой был потом. Дошедший до рукопашной. Человек, казавшийся очень добрым, перерезал горло. Вбежавший бандит не увидел Марину. Она, наверное, успела бы застрелить его. Но тот офицер бросился сзади. Сверкнул нож. И уже фактически мёртвое тело повалилось к ногам Марины. А офицер содрал с мертвеца автомат и сумку с обоймами и убежал.

Он был убит в этом бою. Как и почти все.

Самое жуткое её воспоминание. То самое, от которого она чаще всего просыпалась в холодном поту. Когда убитый бандит встал сначала на четвереньки, а потом во весь рост. Увидел Марину. И зверино ощерившись, пошёл на неё.

У неё как раз кончилась обойма. Время словно замедлило свой бег. Она как зачарованная, смотрела в эти уже не человеческие глаза. В которых смерть. Её смерть. Она смотрела в глаза. Она ничего больше в этот момент не видела.

Но руки за эти дни слишком привыкли к оружию. Руки всё сделали сами. Пустая обойма упала на битый кирпич. Бандит уже возле неё, когда вскинут автомат. На стволе длинный и тонкий штык. От удара Марины увернулся бы любой. Но она успела вставить обойму. Длинная очередь ударила в упор. Марина успела заметить, как что-то изменилось в зверином взгляде. А очереди у автомата не фиксированы. Пока давишь на курок, оружие стреляет.

Туша напоролась на штык. Автомат рвануло из рук. От ужаса Марина не отпускала курка. В лицо брызнули горячие капли. Падавший мертвец сбил её с ног.

В себя она пришла от того, что кто-то бил её по щекам. Это Мама. Почему-то Марина сразу заметила абсолютно пустое выражение лица. Впрочем, на лице М. С., после конца войны такое выражение постоянно. Он сказала голосом, в котором нет интонации. Вообще.

— Ты не ранена. Это хорошо. Нас осталось двое. Больше — никого. Ни наших, ни их.

Помогла Марине встать. Марина увидела убитого. Лежит на боку. И увидела свой автомат. Он весь в крови. Воткнут в грудь человека. А штык торчит из спины. М. С. замечает взгляд.

— Круто ты с ним. — и что-то вроде полу усмешки в уголках губ.

Марина взглянула на себя. Одежда и руки все в засохшей крови. Она как-то странно посмотрела на М. С. Та совершенно спокойным голосом говорит.

— Ты не ранена. Можешь не волноваться. Это только кровь, не грязь. И она не твоя.

Марина повалилась на колени. Она плакала, и её жутко рвёт. Просто выворачивает наизнанку. Пошла даже какая-то зелёная желчь. М. С. стоит рядом. Дала ей потом кусок какой-то чистой тряпки.

Именно вид пронзённого тела постоянно преследует Марину в кошмарах. Кровь на её руках. Пятно крови, залитое рвотой.

Марина мотнула головой, словно стремясь прогнать нахлынувшие воспоминания и страхи, и зная при этом, что от них никуда не денешься. Всё кончилось. В том числе и прежняя жизнь. А в новом безумном мире места для Марины уже нет.

С каждым днём она всё больше и больше ощущает собственную ненужность. Она была абсолютно одна. Мамы почти не видит, Кэрдин то же появляется очень редко. Но с Кэрдин ей хоть становится легче. Мама, словно совершенно не понимает, как Марине тяжело, и насколько она одинока. Что у неё даже нет того, с кем можно было бы просто поговорить.

Марина, наконец, решила встать. Передвигаться на костылях в 14 лет. Но с этим ничего уже не поделаешь. Ничего… Ей навсегда суждено остаться калекой.

Позавтракав, ела Марина всегда мало, да и еды с каждым днём становилось всё меньше, она отправилась разбирать книги. Это её единственное занятие. Книги в доме появлялись в изобилии. Стоило М. С. как-то раз после разгрома какой-то банды забрать себе пару сотен различных изданий, бывших в одной из разбитых машин, как вскоре дом превратился в филиал уже не существующей центральной библиотеки. Солдаты, занятые на разборе завалов стали приносить сюда практически всё, что находили.

Всё принесённое совершенно бессистемно складировалось на первом этаже. Да и сама М. С. тоже кое-что приносила. Кроме всего прочего, во время войны она лишилась и неплохой библиотеки. И видимо, просто скучала по тем книгам.

Хотя после войны Марина ни разу не видела её читающей. Это понятно на книги не оставалось ни времени, ни желания.

Марина как-то раз спросила про книги. «Забирай, если охота «- сказала Мама тогда.

И теперь она разбирала книги только потому, что хотелось что-либо делать. Ей хотелось ощущать себя полезной. Хоть чем-то заполнять бесконечные серые дни.

Но в этот день надолго себя занять не удалось. Зашёл один из солдат, охранявших дом.

Этого она не знала, что было неудивительно — охрана дома М. С. считалась чем-то вроде санатория для долечивавшихся в госпитале. Так что больше десятки-другой мало кто на этой лёгкой службе был.

— Вам лучше спуститься в убежище.

Это уже было. Ни раз, и ни два. Значит, опять к городу подошёл враг. И насколько сильный на этот раз?

Марина знает, что в такие дни, кроме всей прочей техники из города уходит и одна огромная самоходка с надписью наискосок во весь борт «Малышка». Самоходка М. С… Личная, если можно так выразится. После одной из таких поездок Марина заметила, что, словно чья-то мощная рука, оборвала с машины крылья и сорвала развешенные на рубке траки. Самоходка остановилась возле дома. Распахнулся люк на задней стенки рубки, оттуда вылез танкист, и за руки потащил наружу тело человека без лица. Человека маленького роста! Женщины!

Марине на мгновение стало жутко. Неужели Мама погибла? Но эта жуть продолжалась мгновения, ибо М. С. помогала вытаскивать убитую за ноги, при этом она невероятным матом крыла тупость малолеток, скотство императора, чёртову зиму, сволочей-чужаков, и многое, многое другое.

— Если бы эта…. не открывала бы люка, была бы жива. В жизни больше не возьму на дело непроверенных, — снова мат.

— Кто она была? — спросила Марина позднее у матери.

М. С. выпустила изо рта струйку дыма и нервно ответила.

— Точно не знаю, возможно, ещё одна моя незаконная сестрёнка, а может племянница, тоже незаконная, а может просто шлюшка Саргона. Ха-ха-ха. Во всяком случае, мне её вчера наш дорогой император полвечера расписывал. А я и поверила. Дура!

М. С. снова затянулась. Некоторое время они молчали.

— Сколько ей было лет? — спросила Марина.

— Саргон сказал, что двадцать. Поганейшее занятие хоронить таких молодых, — в голосе М. С. была горечь, — ей ведь не было двадцати. Ей едва ли было восемнадцать.

— А зачем ты её взяла с собой?

— Саргон меня вчера полвечера пилил. Навязывал её мне. Доказывал, как она здорово стреляет, что знает технику, умеет обращаться с рацией. Ну, я и согласилась. Сдуру. Операция ведь должна была быть нетяжёлой!!!

— По твоему танку заметно.

— А ерунда! — М. С. махнула рукой, — Это уже после было. Какой-то смертник бросился с гранатой под гусеницу. Ну, мы стали. А их человек двадцать откуда-то повылазило и давай в нас гранаты кидать. Осколочные. А мы их из пулемётов. Пока наши подъехали, всех, наверное, и успели положить. И откуда такие лопухи взялись? Такими гранатами нашу броню не возьмёшь.

Ну, так снова о ней. Она сидела на месте второго заряжающего. Я на месте наводчика…. Она была сзади меня. Я не видела её! Понимаешь, не видела! Зачем она открыла люк? Первый заряжающий почти сразу втащил её обратно. Но. Один из них кинул нам на крышу гранату. Лимонку. Она умерла мгновенно.

Они опять замолчали. С первого этажа доносился стук молотка. Сколачивали гроб.

— А зачем ты привезла её сюда. Ведь кладбище в другом месте.

— Хочу посмотреть: Саргону живой она была очень нужна, посмотрим, вспомнит ли о ней мёртвой.

Не вспомнил.

Вечером того же дня Марина спросила у матери.

— Когда её будут хоронить?

— Завтра, с утра.

Только сейчас Марина заметила, что стоявшая у столе у матери обычно пустая пепельница, доверху наполнена окурками. И это были не окурки сигар, которые она сама называет парадно-выходными, а окурки от самых обыкновенных пайковых папирос. М. С. столько курит только когда, что называется, «на взводе». Это Марина знает.

— Можно я пойду туда? У неё ведь, наверное, никого нет, а так…

— А так. А так — передразнила М. С. снова затянувшись — в благородство решила поиграть. Ну, играй. Завтра в шесть утра будет джип. Проспишь — твои проблемы. Всё!

И неожиданно добавляет по-русски.

— Ненавижу людей живущих по принципу «помер Максим, ну и хрен с ним».

У закрытого гроба, кроме отделения с карабинами стояло всего семь человек: М. С., Марина и пятеро танкистов — экипаж самоходки.

Никто ни сказал ни слова. Одна только М. С. знала её чуть больше полутора суток. Не о чем говорить. Грянуло три залпа, и гроб ушёл под пол, туда, где печи крематория.

Танкист молча достал из кармана бутылку, накрытую стопкой бумажных стаканов. Вопросительно взглянул на Марину. М. С. кивнула. Марина тоже. Разлили и выпили. Молча. Марина впервые в жизни пила водку.

В этот день М. С. наверное, впервые за несколько месяцев, напилась.

Дина уже сидит в бомбоубежище. Как обычно в таких ситуациях, страшно надутая. Она считает себя " почти такой же крутой как саргоновский спецназовец».

М. С. над этим смеется, а Кэрдин с Мариной считают, что семилетней девочке простительно фантазировать, но не в этом направлении.

Проблема была только в том, что кроме М. С. Дина никого не слушается. И по-прежнему таскает с развалин оружие и пристает к М. С. с просьбой научить её драться. К ужасу Марины, М. С. не гонит Дину, а предлагает ей слегка подрасти.

А Марина по этому поводу думала, что так из Дины может вырасти только ещё одна Ана Гредер — так звали ту, о которой не вспомнил император.

Дина сидит, с головой завернувшись в плащ-палатку. Несмотря на то, что в убежище есть электричество, перед Диной на столе стоит горящая коптилка, сделанная из гильзы.

— Выключить свет и буде как в блиндаже — таинственным шепотом сообщила она.

— Можно подумать, ты когда-нибудь сидела в блиндаже. Когда же ты Дина, наконец, поймёшь, что война это не игра. Это очень и очень страшно.

— Врагам и должно быть страшно.

«Ну и логика!»- подумала Марина, а вслух сказала.

— Ты или я и ещё тысячи других детей. Кому мы были врагами? Мы, большинство из которых даже не умело держать в руках оружия. Может, скажешь? Ведь в нас стреляли.

Дина ничего не ответила. Видимо, об этом она ещё просто не задумывалась.

— Собак не видала? — наконец спросила Дина, не переставая глядеть на огонь.

— По-моему, Мама взяла их с собой

Эти две огромные чёрные клыкастые псины. Первый раз Марина увидела их четыре с лишним года назад во время того идиотского суда над М. С., на который притащили и Марину в качестве свидетеля. (Суд был вдвойне идиотским из-за отсутствия главного обвиняемого, более того в то время никто не знал, жива ли вообще М. С.).

Несколько месяцев спустя, когда М. С. и Марина пересиживали болезнь Эрии в доме у того человека, когда-то воевавшим вместе с М. С., Марина рассказала историю с собаками. В ответ М. С. несколько раз хлопнула в ладоши и сказала:

— Браво! Выходка, конечно, дурацкая, но без подобных выходок Софи не Софи.

Сначала Марина думала, что Дракон и Демон (специфический юмор М. С., ибо оба пса суки) погибли во время войны. Но оказалось не так. Как-то раз, когда уже выпал снег, у дома М. С. обнаружились две сильно отощавшие, но всё равно, весьма и весьма внушительные псины. Охрана схватилась за оружие, но к счастью, Марина была на первом этаже, и увидела их. Пока она не вышла, и не увела их, к ним никто не смел приблизиться.

Ещё Марину удивило то, что псы слушают её точно так же как М. С., хотя на команды всех остальных людей (включая Дину) либо никак не реагировали, либо начинали на них рычать.

«Между прочим, их реакция — верный признак намерения человека — сказала на это М. С.- как это не покажется странным, но в людях Дракон и Демон разбираются. Если пёс молчит, то это значит, что ничего плохого с тобой этот человек делать не собирается, если рычит- то дело вкуса- устраивай ему проверку, стреляй или вызывай охрану. Впрочем, так они себя ведут только если человек что-то замышляет, если же он что-либо попытается предпринять… То они придурка слопают так быстро, что он даже заметить ничего не успеет.

— Они что, мысли читают? — спросила Марина.

— Кто знает.

— Ты про них говоришь так, словно веришь им больше, чем людям.

— А так оно и есть. Если рассматривать только моральные принципы, то тут большинство собак гораздо выше, чем большинство людей.

Обычно один пёс находился дома, поблизости от Марины и Дины, второй же частенько ездит вместе с М. С., бывало, и на самоходке. Сегодня же М. С. зачем-то взяла с собой обеих.

В бомбоубежище они просидели несколько часов. Марина читает. Она ещё раньше затащила несколько десятков книг специально для таких случаев. Дина сначала играла, потом заснула, завернувшись во всю ту же плащ-палатку.

Наконец, дверь открылась. Можно идти домой. Опираясь на костыли, Марина с трудом поднимается по лестнице. Она еле ходит, но терпеть не может, когда помогают подниматься.

М. С. это первой заметила. «А ты очень гордая, — сказала она тогда, — я не знала. Но гордость тоже надо знать, когда проявлять. В том, что тебе хотят помочь, нет ничего плохого. Ты же всё-таки очень тяжело ранена». Тогда Марина ничего не успела ей сказать. Писк зуммера.

М. С. резко хватает трубку. Около минуты слушает. Потом, выругавшись, швыряет трубку и убегает. Куда — лучше не спрашивать.

Подходя к дому, Марина услышала вой пропеллера. Во всём городе, на аэросанях разъезжает только Кэрдин. Значит, всё кончено, а Мама в очередной раз домой не стала заезжать, ибо из подземного гаража не торчит дуло её самоходки. И у дома нет джипа.

А Марине не оставалось ничего другого, как снова начать рыться в книгах.

Хьюг, если можно так выразится, жертва времени. Отец и мать погибли на войне, сам рос в приюте. И так уж вышло, что его совершеннолетие выпало на время борьбы властей, когда сторонники старой «монархии» (в основном на словах), новой «демократии» и военной «диктатуры» (на деле) выясняли между собой отношения.

В мешанине, творившейся тогда, таким молодым, как Хьюг, было легко запутаться. Ну, вот он и запутался и связался с обыкновенными уголовниками, и чуть сам не стал таким же. Зловонный омут уже практически засосал Хьюга, да и сам, в принципе был не против подобной жизни.

Казалось, что смута — лучшее время для желающих половить рыбку в мутной воде. Какое-то время так и было…

Дальше было как в блатной песне «раз мы шли на дело».

Ночь, засада «организмов» из чёрных саргоновцев, половину банды попросту перестреляли «при оказании вооружённого сопротивления». Из другой половины Хьюгу и ещё одному парню на суде прямо предложили — либо десять лет строгого, либо — в армию. Только позже Хьюг понял насколько же ему повезло — в поле зрения «организмов» он попал впервые, потому и получил шанс изменить жизнь. Будь на него ещё хоть что-то — недолго бы он прожил. «Чёрные» в то время с криминальными элементами не церемонились.

Пахло большой войной, так что альтернатива в виде армии ещё та. А Хьюга через полгода службы неожиданно направили в военное училище, которое он, сам того не ожидая, кончил одним из лучших.

Потом была та жуткая война. За первые десять дней, во время уличных боёв с десантниками чужаков, Хьюг успел заработать и получить орден. Он слышал, что представлен и ко второму, но по милости чужаков, получить не успел.

Остатки его части примкнули к более крупной группировке, контролировавшей руины одного из районов города. Хьюга эта компания уже начавшихся разлагаться солдат, явно не прельщала. Те мотоциклисты, с которыми они резались ночами, привлекали Хьюга гораздо больше. Не исключено, что в одну из ночей он бы попросту исчез.

Но…(Которое уже «но» в его жизни).

Именно на эту группировку набрела (в прямом смысле слова) М. С…

Сначала Хьюг не поверил, что эта казавшаяся до смерти усталой маленькая женщина и есть «та самая». Но потом…

Она умела располагать к себе людей. Кипит в маленькой женщине какая-то неестественная энергия. Она говорит, и ей верят уже потерявшие надежду. Она приказывает — и это исполняется. Она умеет ненавидеть, и в состоянии убедить других возненавидеть то, что ненавидит она. И принять то, что принимает она.

Хьюг принял её. И всё то, о чём она говорила. Он не слишком любил людей. Считая почти всех свиньями. Но тут он, впервые в жизни, увидала Человека с большой буквы. Он видел, что таких не сломишь ничем. Чтобы ни творилось вокруг них, да хоть бы земля разверзнулась, их не сломить. Они всё равно поднимутся. Заставят встать, тех, кто ещё валяется. Они не злы, и не жестоки. Они как пламя, которое может греть, а может и сжечь. Но которое не может потухнуть. Оно горит в них, это пламя. Стремятся к нему те, кто горд и непокорен. Те, кто сильны духом. Но сила чует родственную силу. Принимать эту силу надо такой, какая она есть. Ибо она всё равно не изменится, не уступит даже равному себе.

Хьюг принял её. Теперь на мир смотрит ещё один Чёрный Саргоновец. Точнее, числится в саргоновской армии Хьюг довольно давно, но Чёрным Саргоновцем по духу он стал недавно. Теперь он больше не искал какого-то своего пути. Его путь вёл туда, куда вела эта маленькая черноволосая женщина с громовым голосом и огнём в душе.

За пару месяцев она умудрилась сколотить из стремительно терявших человеческий облик людей, небольшую, но весьма боеспособную и преданную армию. Армию с железной дисциплиной. Армию, с которой в бывшем Центральном регионе считались уже очень и очень многие. Многие из тех, кто имели оружие. А это уже кое-что значило.

В этой армии Хьюг поначалу остался в своей последней должности ротного. Но десять дней назад комбат был ранен, и Хьюг, по своему собственному выражению «вридствовал». А его батальон считался особым, что по послевоенной терминологии означало, что часть имеет большой опыт по части борьбы с бандами. Так что, после секторных, офицеры, подобные Хьюгу, были людьми весьма значительными. Комбаты особых батальонов на совещаниях у М. С. бывали весьма часто. Хьюг именно в качестве исполняющего обязанности комбата и вызван на сегодняшнее совещание. Для него это впервые. И более того, сам он это оценивал как знак большого доверия к нему, ибо не сомневался, что о его прошлой жизни М. С. знает если не всё, то многое.

Сдав все трофеи, Хьюг подрулил к резиденции М. С… Джипы — излюбленный транспорт почти всех офицеров, и многие предпочитали ездить без водителей. В резиденции М. С. он никогда не бывал. Первое впечатление — ничего особенного. Дом как дом, разве что почти не разрушенный. Кто в нём жил до войны — теперь уже не важно. Охрана впустила без разговоров. Времени до совещания ещё много, и Хьюгу хотелось посмотреть, как живёт легендарная М. С… Тем более, что уверен — куда не надо его и не пропустят.

От старой обстановки дома не осталось и следа. Даже обивка со стен отодрана. Тусклые лампы под потолком, к тому же половина из них не горит — экономят электричество, как и везде. Длинный коридор, а в конце — запертая стальная дверь.

Возвращаться назад и спрашивать у охраны, куда ему, собственно, нужно, Хьюг счёл глупым и решил, что открывая все двери подряд, как-нибудь найдёт нужную. В комнатах — тоже ничего интересного. Мебель — самая обычная. Вот только книг груды. Одни уже расставлены по полкам, другие просто так валяются.

Хьюг заглянул уже в пять комнат — никакого толку. Заглянул и в шестую. В кресле прямо напротив двери сидит девочка-подросток лет тринадцати-четырнадцати, не больше. Лицо сразу же кажется Хьюгу знакомым. В отличие от многих своих она выглядит очень серьёзной, если можно даже так выразится, мрачной. Но, как у большинства из них, мордочка вполне симпатичная. Только уж слишком серьёзная. Взгляд изучающий, пристальный, и вовсе не открытый. И почему-то очень знакомый. Она заговорила первой.

— Лейтенант, по моему, вы не ко мне.

Странно, голос тоже вроде где-то слышал. И не раз.

— Не к вам, — отозвался Хьюг лихорадочно соображая, кто это такая, и как по отношению к ней себя вести, — Не к вам — снова повторил он — глупейшая ситуация. Я лейтенант Хьюг должен был явиться на совещание к генерал-полковнику, но не могу найти, где это совещание должно происходить.

Она усмехнулась довольно мило и одновременно как-то печально.

— Этот дом строил спятивший архитектор, не бывая в нём, что-либо найти весьма и весьма сложно. Ладно, выручу вас, проведу в святая святых нового мира — она явно шутит. Достает из-за кресла костыли и с трудом встает.

— Ну, лейтенант, пошли.

«Калека, или тяжелораненая, живущая в доме М. С… Знает этот дом прекрасно. Кто же она такая?»- лихорадочно соображает Хьюг, нарочно медленно идя за девочкой. Про семейную жизнь генерала он краем уха что-то слышал, но сейчас всё начисто вылетело из головы. Вторая дверь из комнаты ведет в коридор, внешне такой же, как и первый. Они заходят в одну из комнат.

— Мне неудобно, лейтенант, нажмите вон на ту львиную голову в стене.

В стене распахнулись дверцы лифта.

— Не знал, что в городе ещё остались работающие — сказал Хьюг.

— Смотрите, лейтенант, накаркаете — и этот сломается. Вам на второй этаж, да и мне, пожалуй, тоже. Ну, вот и ваш зал.

Когда двери лифта распахнулись, Хьюг буквально остолбенел, ибо в одном из кресел, стоящих возле длинного стола, полулежит, прикрыв глаза рукой М. С…

— Кто там ещё? — не поднимая руки устало спрашивает она.

— Мама, это я.

М. С. встаёт. Хьюгу становится, мягко говоря, не по себе. В более глупейшей ситуации он в жизни не оказывался! Заблудится в доме М. С., потом болтать с её дочерью, не подозревая, кто она. Идиот!

Взгляд Хьюга метнулся от матери к дочери и обратно. М. С. усмехнулась.

Идиот! Как же он сразу не догадался, едва увидев девочку. Она же очень похожа на мать.

Вот только волосы у неё длинные, и черты лица помягче, а так ведь она даже говорит с тем же странным акцентом, что и М. С…

— Привет Марина. А это ещё кто — ему показалось, что М. С. слегка прищурилась, чтобы рассмотреть его. — А, лейтенант Хьюг. Шёл в комнату, попал в другую. Так что ли?

Девочке шутка смешной не показалась. В отличии от Хьюга.

Не дождавшись ответа, М. С. говорит.

— Ну, повеселились и хватит. Ты Маришка давай к себе, а вы, лейтенант оставайтесь и ждите остальных.

Марина не уходила.

— Ну, что там ещё? — спросила М. С…

— Лифт, похоже, сломался. Накаркали, лейтенант. Нету больше в городе целых.

— Тьфу ты, чёрт, — выругалась М. С.,- ну и как прикажешь тебя отсюда спускать?

— Очевидно, по лестнице, — предположил Хьюг.

— Очевидно, ты прав. — М. С. упёрла руки в бока- так, лейтенант, бери её на руки- и за мной.

— Но мама…

— Без но. На этой чёртовой лестнице и здоровый себе ноги переломает.

Узкая винтовая металлическая лестница. Архитектор, похоже, и вправду был малость того. В таком доме — такая лестница.

— Что здесь обычной лестницы нет? — спросил Хьюг.

— Была, — ответила М. С.,- но единственная бомба, попавшая в этот дом угодила именно в неё.

Как только они спустились, Марина сказала.

— Всё, дальше я пойду сама.

— Костыли наверху остались. Так что Хьюг доставит тебя прямо на место. Потом, лейтенант, принесёте ей костыли и возвращайтесь в зал.

— Вот, — Хьюг протягивает костыли сидящей в кресле Марине, — куда их положить?

— Брось их где-нибудь. Как я их ненавижу. Когда-то я хотела стать балериной — а теперь еле хожу. Чёртова война.

— Что у вас с ногами? — спросил Хьюг

Марина злобно ухмыльнулась в ответ.

— Хочешь знать что? — она резко нагнулась и засучила обе штанины. — На, любуйся!

Ног у Марины почти до колен нет. Вместо них хорошо подогнанные протезы.

Марина снова злобно взглянула на Хьюга.

— Правда, здорово?

— Извините.

— Ты не в чём не виноват. Задал вопрос — получил ответ.

— Ещё раз извините. Я даже не подозревал, что у генерал-полковника есть дочь. Мне казалось… — Хьюг замолчал. Придумать путную концовку фразы он не смог.

Марина улыбнулась.

— Если тебя это утешит, то я родилась, когда Мама ещё не успела стать М. С…

А М. С. -то, оказывается, была замужем. Интересно, за кем? За генералом Кэртом что ли? Хьюг знает о бродящих слухах, что не спроста у М. С. и Кэрта столь панибратские отношения. Сам он этому совершенно не придает значения. В конце концов, М. С. ещё и довольно привлекательная молодая женщина. Два генерала стоят друг друга, и ушки тут не помеха. Другого мужчину рядом с М. С. представить просто невозможно. Однако, все же Хьюг решил спросить Марину об отце. А сам тем временем скосил глаза на её ухо. Ничего особенного — маленькое и изящное, ничего от эхолокаторов Кэрта. И уши генерала по меркам чужаков явно не самые выдающиеся. Впрочем, несмотря на экстравагантную внешность, ещё никто не сравнивал чужаков с ослами. Поводов не находилось.

— А ваш отец. Кто он?

Марина помрачнела.

— Он погиб на фронте ещё до моего рождения.

— Извините.

— Ничего. Война слишком многих прибрала. А мы остались, неизвестно зачем…. И знаете, лейтенант, хозяйка оч-чень не любит, когда к ней опаздывают.

— О, проклятье! — Хьюг убежал.

За длинным столом сидят все те, кто в настоящее время управляют руинами столицы и окрестностей. Среди них и те, кого до войны знала не то, что вся страна, а весь мир, и те, кто до войны был уголовником. Сейчас же их всех объединяет примитивное желание выжить. Вместе это как-то сподручнее сделать.

Во главе стола сидит М. С… Чтобы про неё не говорили, а она практически не переменилась. Всё такая же собранная и подтянутая. Та же короткая чёрная стрижка, тот же холодный взгляд зелёных глаз. Вот только обстоятельства теперь иные.

Император Саргон — когда-то реальный, а в последние годы номинальный правитель страны- сейчас командир одного из боевых отрядов. Однако, занимаемым им в настоящий момент положением, он весьма недоволен.

Всем и вся известная Кэрдин Ягр, она же Бестия.

Начальник медицинской службы генерал Кэрт. Иронизируют о нём довольно грубо — «М. С. с яйцами».

Чистокровный кэртерец, да ещё и голубых кровей, имеющий, по его собственным словам, все недостатки М. С. в удесятерённом количестве, но при этом имея только 52 % её военных и административных талантов, 0 % литературных и 5000 % медицинских.

Когда М. С. требовался специалист в медицинских вопросах (именно специалист, а не врач), она вызывала Кэрта. Специалист требовался чаще всего для получения информации без физического воздействия. И тогда Кэрт был страшен.

В другое время в центральном госпитале столицы он творил чудеса, спасая практически обречённых. Десять лет назад он, недавний военнопленный, спас жизнь практически смертельно раненой М. С… Тогда, впрочем, её так мало кто называл. Тогда она была полковником Саргон. И командовала дивизией. И именно её часть впервые крепко потрепала десантников чужаков. Впервые… Но на место разбитых пришли новые.

И когда остатки дивизии пробились к своим, их осталась едва ли десятая часть от того, что было вначале. А на полковнике не было живого места. Комок крови, боли и бинтов.

Возможно, для неё уже и копали могилу. Но она осталась жива. Благодаря чужаку Кэрту.

Впрочем, дружба между ними завязалась лет через пять после этого.

Сидели за этим столом и матёрые волки, участники всех бурных событий недавних лет, сидели и лейтенанты предвоенного выпуска. Но теперь не слишком-то большую роль играли старые заслуги.

Но никакой идиллии в отношениях между собравшимися не наблюдалось. Война изменила многое, в том числе и амбиции людей. У кого-то их стало меньше, у кого-то нисколько не убыло, а у кого-то наоборот их стало гораздо больше. И именно к таким теперь относился и император.

Во время войны он командовал армией. И командовал неплохо. Про императора могли говорить всё, что угодно, но ещё никто и никогда не отрицал у него наличия больших военных способностей. Его армия воевала довольно далеко от столицы. Но когда всё кончилось, он собрал оставшихся и предложил им либо идти по домам (хотя мало у кого они остались), либо двинуться в столицу и начинать там строить новый мир. Большинство выбрали второе. И достаточно боеспособный отряд численностью в несколько тысяч человек с боями (правда не слишком тяжёлыми) прошёл несколько сот километров. У императора имелись кое-какие собственные взгляды на переустройство мира. И он их намеревался реализовать. Он был уверен, что в столице не найдётся лидера, способного составить конкуренцию ему. Ведь северная ставка замолчала еще, когда была связь с тремя другими…

Ошибочка вышла! И большая! В столице оказалась их высочество из двух букв! И пришла туда месяца за два до него. И за это время вновь заставила всех плясать под свою дудку. Да ещё в нагрузку к ней Бестия и Кэрт тоже здесь оказались. Тоже мне, Октавиан, Антоний и Лепид, второй триумвират, чтоб ему пусто было! Только с Клеопатрой во главе. А как имечко-то Клеопатры переводится? Вот то-то и оно! Даже слишком достойная. И скрипя сердцем, пришлось подчинится ей. Но отряд-то остался при нём. И подчинялся М. С. постольку, поскольку император счёл нужным подчиняться ей. Но это люди, верные императору, а никак ни М. С… И этим можно воспользоваться. В перспективе. Только и у М. С. с причинно-следственными связями проблем не наблюдается.

А так авторитет императора в отряде непререкаем. И по численности это второе в столице вооружённое формирование. Авторитета он сам себе добавил, издав именной указ о переводе всего отряда в гвардию. Никаких материальных поблажек это не принесло, но старая слава шевронов, эмблем и серебряных горнов ещё не до конца растаяла.

А М. С. всегда была сорвиголова…И это может плохо кончится.

В общем, в столице имеет место быть глухое, но всем и вся известное противостояние М. С., Кэрта и Бестии с одной стороны и Императора с другой. И это притом, что практически все видели, что Бестия уже не та, да и М. С. стала как-то пассивнее. А Кэрт в этой троице играет подчинённую роль, и ей вполне доволен. В общем, всё ещё может измениться, и надо внимательно смотреть, куда дует ветер.

Ситуация усугублялась тем что, довольно много людей, которые не прочь считать именно императора лидером столичных саргоновцев. И многие из этих людей имеют оружие, что в сложившейся ситуации гораздо важнее.

У императора зародилась тлеющая, словно огонёк мысль об устранении М. С. от власти. Он никому об этом не говорил. Но дал понять некоторым из своих офицеров, что его вовсе не устраивает сложившееся положение. Он знает, что в случае чего, на этих людей он сможет положиться. И если они его не подведут, то и он им этого впоследствии не забудет. Это он тоже дал понять.

Но и М. С. не сидит, сложа руки. Свои намерения император никогда не озвучивал даже в узком кругу. Есть у него такая черта в действиях, что он стремится не столько выиграть, сколько боится не проиграть. Он осторожен. И почти никогда не рискует. А у М. С. под ружьём народу больше, чем у него. И колеблющиеся этого тоже никак не могут ни учитывать.

Да и сегодняшняя операция сознательно была спланирована так, чтобы основная роль досталась отрядам М. С. и Бестии. А император вроде как на подхвате. А силу-то свою продемонстрировали другие отряды, а вовсе не его. И бензовозы, и продукты тоже захватили люди М. С… В городе это должны заметить.

— Итак, продолжим о приятном. Докладывайте, лейтенант Хьюг.

Тот вскочил.

— За сегодняшний день суммарно захвачены следующие трофеи: 22 танка, из них 15 повреждённых, 30 БТРов из них 22 повреждённых, 15 орудий, 17 грузовиков, 205 неповреждённых автомашин и 103 мотоцикла, около 8 тысяч единиц стрелкового оружия и боеприпасы.

— Главное.

— 900 тонн бензина и около 100 тонн продовольствия.

— Людские потери, — М. С. посмотрела в сторону Кэрта.

— За сегодняшний день ко мне поступило двенадцать убитых и шестьдесят пять раненных, из них госпитализировано двадцать.

— Потери техники.

— Восемь танков с боевыми повреждениями, шесть- с техническими — сказал майор, начальник СПАМ — ремонт двенадцати машин будет завершён к утру, ремонт двух невозможен из за отсутствия необходимых запчастей.

Склад запчастей тоже в его ведении, так что, если механики что-нибудь не придумают, то эти два танка придётся превращать в доты или пустить на запчасти.

— Пригодность трофейной техники.

— Все танки некомплектны, в настоящий момент боеспособных среди них нет. До десяти машин удастся привести в норму в течении двух-трёх дней.

— Пленные.

Вскочил капитан, сидевший на дальнем конце стола.

— 1188 человека, из них 96 несовершеннолетних, 647 женщин и 545 мужчин.

— Пригодность.

Снова Кэрт.

— Женщинами и малолетками ещё не занимались, из мужчин годны 310, ограниченно годы 190, временно не годны 45.

Наступила тишина. Потом заговорила М. С.

— Значит так, годных разбирайте по своим секторам, на работах задействуйте после санобработки. На довольствие их. — М. С. на секунду задумалась — по 0,75 от третьей категории.

— По сколько человек брать на сектор?

— Сколько считаете нужным. Если кто не успеет — его проблемы. Далее… Ограниченно годных. Ты, Кэрт, жаловался на нехватку персонала. Вот и набирай из них. Остальным — сроку десять дней. Потом доложить о состоянии их здоровья. Непригодных — в расход. Всё!

— Гуманные саргоновские методы- с мрачной иронией сказал профессор.

Никто не обратил на его высказывание внимания.

— С женщинами-то что делать? — снова Кэрт.

— Женские рабочие руки кому-нибудь нужны? Ко всем относится.

Молчание.

— Значит, завтра зайду к тебе и гляну на них. Там что-нибудь придумаем. Ну, значит так, о приятном поговорили, теперь займёмся делом. Профессор, на сколько хватит запасов при существующих нормах выдачи.

— Ориентировочно на два месяца.

— А если ещё снизить?

Профессор заговорил неожиданно твёрдо.

— Снижать больше нельзя. Мы и так уже стоим на грани голода. Ещё одно снижение норм, и мы все погибли. Уже сейчас в бункерах полным полно людей с явными признаками истощения. А ваши нормы даже для солдат обеспечивают от силы 70 % жизненного минимума, у рабочих и иждивенцев ситуация на порядок хуже.

— Что это значит.

— Это значит, что я категорически отказываюсь поддерживать ещё одно снижение норм.

— А через три месяца мы все передохнем. Ладно. У кого-нибудь есть идеи, как нам остаться в живых. Высказывайтесь.

Встал император.

— Конина. По- моему, в восьмом секторе содержится очень большое количество лошадей. Их можно…

Его прервали.

— Это уникальные кони. Цвет породы. Мы и так уже слишком много потеряли.

— А у нас уникально дерьмовая ситуация с продовольствием. Так что не стоит ничем брезговать. — ответил император — тем более, что в ближайшее время вряд ли кому придет в голову формировать кирасирский полк.

Количество кривых усмешек весьма значительно. М. С. же заинтересовала практическая сторона вопроса.

— Сколько конкретно лошадей содержится?

— Около четырёх тысяч.

— Четыре тысячи. Немало. В общем, так. Два месяца будем догрызать запасы. Ну а потом схрумкаем и лошадей. Выбора у нас всё равно не будет. Да и этих коней хватит не на долго.

Н. З., так сказать. Какие ещё будут идеи?

Снова тишина. Потом встал один из секторных командиров.

— Я предлагаю убрать деление населения на три категории. Всем выдавать норму третьей категории. Думаю, мы этим выиграем себе ещё не менее месяца.

Встал другой командир.

— Через полмесяца на третьей категории ни один из ваших солдат не поднимет тяжёлого снаряда. Подумайте об этом.

— Все категории останутся, — твёрдо сказала М. С…

— Убрать сегодняшнее быдло. В расход не сорок пять рыл, а всех подряд. Самим жрать нечего, да ещё этих кормить!

— Капитан, — сказал Саргон, — вы наверное, обратили внимание, что многие из сегодняшнего быдла выглядят куда здоровее нас. Зачем же добру пропадать? Сначала сгоним с них жирок, благо жрать они мало будут. Пока пусть работают, а шлёпнуть их мы всегда успеем.

— Да и сэкономим мы на них немного. Так что ждут следующих версий.

Поднялся ещё один секторной, бывший спецназовец, до войны слывший фанатиком и головорезом, каких поискать. Ну, да людей с подобной славой здесь и без него полным полно.

— Во-первых, у меня вопрос. Какой процент населения мы в состоянии обеспечить всем необходимым за счёт продуктов длительного хранения?

— Примерно пять.

— То есть, менее ста тысяч?

— Именно.

— А что у нас в нижних уровнях убежищ высшего уровня?

«Куда он гнёт?» — подумала М. С., но ответила.

— Склады бактериологического и химического оружия. Там же хранится несколько атомных зарядов.

— Жить в этих ярусах можно?

— Вполне. Что вы предлагаете?

— Предложение моё очень простое: Надо отобрать сто тысяч человек. Наиболее крепких физически, здоровых и идеологически верных во всех отношениях. Наша задача — сохранить цивилизацию, а мы, пытаясь спасти это быдло, гробим то немногое, что осталось. И значит, пошли они все куда подальше. Мы займём эти ярусы, а они пусть остаются. Эти гражданские хлюпики, всевозможные калеки, мещане и тому подобные отбросы. Им не должно быть места в новом мире. Мы должны сохранить культуру и лучший генофонд. А стадо пусть режет друг друга за банку тушёнки. А мы будем в безопасности. Сейчас не наше время, сейчас время вот таких стай, вроде разгромленной нами. Но наше время придёт!

М. С. встала.

— Интересное, конечно, рассуждение. Но. Кто будет эти сто тысяч отбирать? Ты что ли? Или я?

А если мы друг друга неполноценными объявим? То что тогда? Кто первый за автомат схватится что ли?

Тот уже было рот открыл для ответа, но М. С. рявкнула. Голос у неё- бывало стекла вылетали.

— Молчать!!! Мы либо все переживём эту чёртову зиму, либо все передохнем! Ясно! И третьего нам не дано! Ибо мы люди, но люди мы именно потому, что за нашими спинами те, кто просто не могут взять в руки автоматы, те, кто просто не умеют резать глотки, как умеешь ты или я. Они что из-за отсутствия этого умения должны помирать, а мы, наоборот, должны жить только потому, что умеем это? Нет, они будут жить, ибо мы можем постоять за себя. А значит, мы должны драться и за них. Мы не крысы, и прятаться не будем! Я сказала!

— Вы ещё меня вспомните! Только поздно бы не было!

— Ты отстранён от командования, пока временно…

Тот рванул из кобуры пистолет. Хьюг успел схватить его за руку. Подбежали охранники, и навалившись прижали дергающееся тело к столу к столу. Сначала он кричал.

— Вы суки, мать вашу ещё меня вспомните, только поздно уже будет.

Потом страшно задёргался, да так, что Хьюг и трое охранников с трудом удерживали. Он уже не кричит, а хрипит.

— Зубы ему разожмите, — крикнул Кэрт вскакивая, — эпилептик хренов!

Бестия взглянула на свою руку так, словно никогда не видела, повертела перед глазами, и ледяным тоном произнесла.

— По-моему, Кэрт, это твой клиент, а не мой.

Полицейские функции выполняли солдаты из её подразделения.

Глава 2

Всю ночь безжизненную снежную равнину обшаривали слепящие глаза зенитных прожекторов. Изредка воздух рвали гулкие очереди крупнокалиберных пулемётов.

Эти длинные ночи страшнее всего. Длинные, жуткие от тишины, безмолвия и мертвящего лунного света, заливающего заснеженные равнины. Ни звука не доносилось с засыпанных снегом равнин. Куда-то исчезли даже бродячие псы. Молчали равнины, трещал и пищал эфир. Впрочем, он-то как раз был жив, и в нём без труда можно было услышать голоса, музыку, песни чужаков. Тех самых, сражение с которыми слишком для многих стало последним. Тех самых, что превратили весь мир в руины, и остановились так и не нанеся удара, как казалось, смертельно раненому противнику. Почему они так сделали? Никто не мог понять.

Лишившейся большей части населения город ещё жил. Но мир вокруг него страшно сократился, И кончался сразу за внешними постами саргоновцев. Равнина, по которой шарили прожекторы, миром уже не была. Из этой заснеженной пустыни никто уже не ждал ничего хорошего.

А в десятках километров в любом направлении от города на похожих, разве что чуть меньших руинах тоже горели огни прожекторов. И там тоже не ждали из снежной пустыни ничего хорошего.

Таких островков более-менее человеческой жизни сначала было довольно много разбросано по бескрайним просторам бывших империй.

Но саргоновцам столицы уже не раз и ни два приходилось слышать, как замолкали радиоголоса таких островков. Причины могли быть самые различные.

Это было страшнее всего — осознание собственного бессилия.

Там, далеко дрались и погибали люди. А ты ничего не мог для них сделать.

Впрочем, с несколькими не слишком отдалёнными городами поддерживалась постоянная связь и саргоновцы даже несколько раз подбрасывали туда боеприпасы — ибо это единственное, чего в руинах столицы в избытке.

Медленно всходило тусклое зимнее солнце. Потухли прожектора. Сменились караулы. Над «городом» местами поднялись дымки. Вскоре у пунктов раздачи появились люди. Началась выдача продовольствия.

За хранением, распределением а также всем процессом выпечки хлеба установлен жесточайший контроль. Другого продовольствия несколько третей уже не выдавалось. Действует карточная система, и карточки почти на всё, кроме хлеба остаются неотваренными. Правда, сегодняшний день будет исключением. Столица входила в число тех городов, где перед началом бомбёжек населению раздали запасы продовольствия на несколько месяцев. Сколько из этих запасов ещё на руках у населения — неизвестно никому.

Сколько у спекулянтов — известно со 100 % точностью — ноль, ибо за любую попытку спекуляции безжалостно расстреливают. Без различия чинов, званий, пола и возраста. Некоторое время назад даже пришлось пустить в расход почти всё руководство одного из секторов. Умники решили, что если на несколько граммов снизить норму выдачи, то это будет почти незаметно, а накопившееся таким образом «излишки» можно будет неплохо сбыть за золото и драгоценности. Они считали себя очень хитрыми. Но люди из аппарата Бестии оказались хитрее.

Ну а дальше вступили в дело законы военного времени…

Пока подобных эксцессов больше не отмечалось.

Доложили, что Бестия с утра не появилась в казармах своей части. Послать адъютанта? Да нет, лучше съездить самой. Что мне в последнее время её взгляд не нравится. Какой-то он… затравленный и даже обречённый что ли. И это у Бестии-то затравленный взгляд! Тут что-то не то. И не то крепко.

Ощущение душевной пустоты не покидало Кэрдин Ягр уже давно. Видимо, ещё с довоенного времени. Да, если всю жизнь жить в напряжении, жить как натянутая струна. То рано или поздно можно надорваться. Струна лопнула! Кэрдин про это знала. Со стороны она ещё могла казаться прежней, и это было правильным. Но она знает, что она уже не та.

Почему-то ей начало казаться, что ошибочным было всё что она делала в жизни. Всё от начала до конца. Кэрдин Ягр! Несостоявшаяся императрица и всем известная Бестия. А что было в её жизни, кроме грязи, которую она разбирала, крови и сотен смертей? Да собственно, и ничего.

Правда, у неё когда-то был сын… Внебрачный сын императора. Император, узнав о её беременности, сразу же заявил что она должна стать его женой. Это он ей уже не в первый раз говорил. Она же только свой проклятый гонор слушала. К сожалению или к счастью?

А все вокруг считали, что он бросил её… Им обоим от этого было проще.

На самом-то деле это не император бросил её, это она бросила императора… Только потому, что была очень своевольной, и всегда делала что хотела, и не считалась ни с чьими мнениями. И очень ценила свободу.

А сын рос без матери. Ярн Ягрон. Уже в фамилии ясно, и чей он сын, и то, что незаконный. А её носило по всей стране. И вскоре все забыли про Кэрдин Ягр и узнали Бестию. Она сделала действительно бешеную карьеру и стала фактически пятым соправителем. А спокойнее в стране не становилось. А она работала, как проклятая. И прекрасно понимала, что кризис в стране — системный. И сколько не лови оппозиционеров и бандитов их всё равно меньше не становится. Нужны реформы, которые изменят внутреннюю жизнь страны. Иначе можно потерять страну.

И действительно, едва не потеряли.

Где-то в районе западных предместий саргоновские танки раздавили батарею.

Бестия потом была там. От сына не осталось ничего. Пленные с трудом смогли примерно показать место, где он погиб.

Она хотела заплакать и не смогла. Разучилась, если когда и умела. У сына была одна черта, роднившая с матерью и единокровной сестрой — верность идеалам, или если угодно, фанатизм. Такие люди защищают, то во что верят до последнего патрона. Во всех смыслах этого выражения. И не очень-то задумываясь о том, имеет смысл эта отчаянная и иногда безнадёжная борьба.

Она так и стояла, молча глядя на изрытый воронками и перепаханный гусеницами сквер. Сколько именно времени? Потом она этого так и смогла вспомнить. Потом кто-то тронул за плечо и спросил.

— Плохо Кэрдин? — М. С…

— Издеваешься? — огрызнулась она в ответ.

— Нет. Наверное, я просто не умею сочувствовать. Извини.

Они ещё постояли там некоторое время. Ни та, ни другая не сказали, ни слова.

Так Бестия лишилась своего сына.

Мать и сын очень редко виделись. И не слишком удивительно то, что они смотрели на мир по-разному. В обычное время это кончилось бы классическим семейным конфликтом. Но время досталось такое, когда в ответ на вопрос «Ты за кого?» вполне мог прозвучать выстрел.

А ведь М. С. заметила, что шутовство и придуривание Кэрдин это не её суть, а маска, маска, которую надевают, чтобы скрыть таящуюся за ней опустошённость.

Только вот почему она никак не реагирует? Этого Кэрдин не понимает.

Ей сейчас на всё и всех плевать. И раздражает весь мир. Она не может топить тоску в вине, как это делала М. С., ибо смолоду питает патологическое отвращение к алкоголю.

Ну, по виду-то Бестии никогда не поймёшь, что у неё на душе. Это не Софи, по костюму которой можно было достаточно легко определить её настроение. Это Бестия, и даже сейчас она выглядит насколько это сейчас возможно, подчёркнуто элегантно. Вот только что-то с ней в любом случае, не то. Кто другой этого и не заметит, но М. С. -то её слишком хорошо знает.

Взглянув на М. С. Бестии почему-то показалась, что годящаяся ей в дочери Марина выглядит едва ли не старше её. «Ей-то тоже нехорошо.» — со странным злорадством подумала она. И вдруг поймала себя на мысли, что никогда раньше не злорадствовала в её адрес. Что же изменилось?

— По-моему, ты сейчас должна быть где-то не здесь — неожиданно вкрадчивым голосом произнесла М. С…

— А пошла ты! — Бестия выругалась, — Считай, что я с сегодняшнего дня в отставке.

— Я её тебе не дам.

— По-твоему, за столько лет я её не заработала? И кто ты вообще такая, чтобы мне указывать? С формальной точки зрения я тебе не подчиняюсь.

— Что тут по-моему, так то дело десятое. Сейчас никто не может просто взять и уйти.

Она ведь в вечную отставку хочет — поняла М. С… Неужели, и она сгорела?

Только вот причина? Усталость от такой жизни? Маловероятно. Во-первых, устали все, а во-вторых. Бестия ведь много чего в своей жизни видела. Мальчики кровавые в глазах, что ли вставать у неё начали? На это-то, кстати, гораздо больше похоже.

Бестия совершенно запуталась в происходящем. И пожалуй, главное. Она уже не могла с такой лёгкостью делать то, что раньше делала не задумываясь. Ей стали сниться кошмары.

И перед ней наяву стали вставать лица убитых. Своих и чужих. Каждый день. Она уже почти не спала несколько дней, ибо боялась проснуться от своего жуткого крика и в холодном поту.

Она хотела умереть, и искала смерти. Но очередная попытка умереть с честью с треском провалилась. И вправду что ли заговорённая, как о ней солдаты думают?

— Ну, так и собираешься сидеть? — осведомилась Бестия — Желаешь меня разжаловать — пожалуйста. Только убирайся! — и это почти крик смертельно раненого зверя.

— Нет, Бестия, я не уйду никуда. Не уйду, ибо мне кажется, что ты задумала что-то не то.

В ответ — почти змеиное шипение.

— Я всю жизнь совершала только логичные поступки. И теперь хочу совершить единственный нелогичный. — последнюю фразу она выкрикнула, одновременно выхватывая из ящика стола пистолет.

— Кэрдин, дай мне пистолет, — неожиданно спокойно сказала М. С., протягивая руку.

В ответ Бестия приставила пистолет к виску, и с улыбкой, больше похожей на гримасу сказала.

— Отними!

М. С. как-то странно взглянула на неё и сказала.

— А ты ведь ни черта ещё не решила. Ты, убившая сотни людей до смерти боишься выстрелить в себя. И сейчас ты, если можно так выразится подсознательно ждёшь, что я скажу тебе нечто такое, что тебя остановит. Так вот: спешу тебя огорчить: стреляйся, если охота, мне всё равно.

Рука Бестии дрогнула, а М. С. между тем совершенно невозмутимо продолжила.

— Но вот что я отвечу Марине, когда она завтра спросит меня, почему нет Кэрдин?

— Сволочь!!! — бешено выкрикнула Кэрдин.

Теперь пистолет смотрит точнёхонько в грудь М. С., ибо та ударила как раз по самому больному месту Бестии — по почти материнской любви Кэрдин к Марине.

— Стреляй, — по-прежнему спокойно продолжила М. С., - убив меня ты попросту убьёшь всех нас. И всё наше дело. И Марину ты убьешь в первую очередь, убив меня.

Бестия грязно выругалась. Сейчас М. С. права. Опять права! Права, как всегда! Ей нельзя умирать. Равно как и Кэрдин. Она опустила пистолет и гораздо спокойнее сказала М. С…

— Послушай, Марина, ты когда-нибудь видела, какие лица у мёртвых детей.

— Что? — та явно практически удивлена.

— Что слышала. Тебе ещё не снятся кошмары? Вижу, что пока нет, но наверное, скоро начнут.

Изо дня в день ты будешь видеть лица тех, кого ты убила или послала на смерть, что практически одно и тоже. Ты видела, какие лица у этих шестнадцати — семнадцатилетних мальчишек, когда они лежат… там, на этом проклятом снегу. Разумеется, видела, и это, и многое другое. Сначала это воспринимается очень остро, потом ощущения притупляются. На время. Запомни Марина, на время! А потом… В кошмарах ты будешь видеть не только убитых сегодня или вчера, а всех без исключения. Как-нибудь ночью они придут к тебе. И через некоторое время ты тоже захочешь всадить себе пулю в лоб. Захочешь непременно.

Ибо если замурованная совесть проснётся… Впрочем, стреляться не обязательно. Иные начинают пить или принимать наркотики. И так до потери человеческого состояния или до помешательства.

Когда видишь, что начинаешь сходить с ума, всегда достойнее всадить себе в лоб, чем ждать конца в комнате с мягкими стенами и рубахе с длинными рукавами…

— Да где ты это сейчас всё найдёшь? Стены, рубаху такую. Стенку-то проще найти.

— Верно. — мрачно сказала Бестия.

— Ты что-то говорила о кошмарах? Я вообще не вижу снов. Никаких. С меня хватает дневных кошмаров. Не спорю, ты видела больше, но и я повидала немало. Пустить себе пулю в лоб конечно, намного проще, чем остаться в этом мире и пытаться спасти его от гибели.

— Хватит красивых фраз, Марина, я по ним специалист ненамного уступающий тебе.

— Сейчас Кэрдин это не красивая фраза. Ты знаешь, что мы нашли вчера кроме всех прочих трофеев?

— Ну.

— Расчленённые человеческие тела. Некоторые уже жаренные. Вот так. Они уже докатились до людоедства.

— Вспомни-ка, как бегали уголовники из отдалённых колоний? Идут двое, а третий дурак, навроде живых консервов. И сжирают его по дороге. Может, здесь тоже было несколько беспредельщиков. Подобные случаи не раз фиксировались и при тяжёлых осадах, когда большая нехватка продовольствия… Да что я тебе говорю! Сама же всё это неплохо знаешь.

— Знаю. Ты, может, и права. Это ещё не вошло в систему. Но с чего ты взяла, что не войдёт?

Именно поэтому мы не можем уйти. Никто из нас не может. Ни ты, ни я и никто другой. Мы не властны над своими жизнями. Мы можем теперь только работать на износ. Работать ради спасения мира. Ради того, чтобы люди остались людьми. Ибо мы одни из последних представителей цивилизации как таковой.

— А ради чего работать? Даже если повезёт, и мы не подохнем этой зимой. И мы выстоим и создадим что-то новое. То что будет? Да просто закатим новую войну, перед которой померкнут все предыдущие. Только и всего. Ты, как лошадь, тупо, именно на эту цель и собираешься пахать. А знаешь, как эта пахота называется? ПАРАНОЙЯ! Поняла!

Ты сумасшедшая М. С. ещё в большей степени, чем я. В отличии от меня ты не сознаёшь этого, ты искренне веришь в свою гениальность, в свою исключительность, и вдалбливаешь это всем в головы. Небезуспешно, надо признать. Только не про мою голову это. Начало М. С. положила Я.

— Я всё помню. Ты этим гордишься. Даже сейчас.

— Да я знаю. Ты ничего не забываешь. И что-то вроде гордости у меня на самом деле было. Раньше, но не сейчас. А не были ли ошибками наши жизни и наши дела?

— Я не знаю, и никогда не думала об этом. Я знаю, что просто не могло быть по-другому. Мы что-то сделали. Пусть другие сделают лучше. А люди не могут жить без какой-то общей идеи. Убей её — и ты убьёшь страну. Так уже бывало. И не раз.

Кэрдин хохотнула.

— Идеология? Какая идеология. На твою идеологию найдётся своя у соседа. И если он будет силён, то достаточно быстро с ним сцепишься. Кто возьмёт верх — неважно. А большая борьба тебя обескровит. Ведь гибнут всегда лучшие. И какое-нибудь дерьмо, которое всегда хуже обеих дравшихся противников потом возьмёт тебя голыми руками… И так уже было. И тысячи лет назад было сказано: плоды от схватки двух львов всегда достаются шакалу. И не думай, что когда-либо будет по-иному.

Страна! Какая страна? Эта кучка руин с десятком тысяч недобитых головорезов и тремя сотнями недобомбленных танков? Ку-ку, родная! Это что за имперский менталитет при полном отсутствии хоть каких-нибудь признаков империи? Это знаешь ли тоже крепко тянет на какое-то психическое заболевание, жаль не помню диагноза.

— Знаешь Кэрдин. Сначала появляются люди. Империи создаются уже потом. Этими людьми. Бывает, что и с нуля. А у нас всё-таки чуть побольше. Есть ещё люди. Людям свойственно проявлять слабость и ошибаться. А что до всего остального. Я ведь никогда не скажу одной фразы. Хочешь знать какой? Свернём знамёна до лучших времён. Я всегда бьюсь до конца. Только так надо биться за то, что бы лучшее время наступило. Любую великую идею нельзя уничтожить, тем более голыми руками. Её сторонники могут проиграть сражение. Но не войну.

— Ты оптимист. А я уже нет. Я не хочу видеть повторения старых ошибок. Понимаешь, попросту не хочу. Может, ты и создашь что-то новое. Но обязательно вылезет из недр этого твоего нового мира какое-нибудь… Дерьмо. И прикрываясь красивыми фразами, погубит всё. Так уже бывало с великими идеями. Опухоль рождается внутри. В мозге. И сам себе её не вырежешь.

М. С. подумала, что Бестия не так уж не права. Но что там будет через триста лет волновать человека? Ведь ты не знаешь, проживёшь ли три месяца. Вслух же она сказала.

— Даже если это и так, это всё равно дело далёкого будущего. Сейчас же нам нужно одно: попросту выжить. Нам всем. Я повторяю: Сейчас вот так просто взять и уйти не имеет права никто. Ни рядовой, ни генерал. Никто не имеет права на малодушие. Уход одного ударит по другим. А у нас ещё есть и те, кто от нас элементарно зависят. А теперь дай мне пистолет, — она протягивает руку. Видя, что Кэрдин ещё колеблется, добавляет.

— Такие моменты, моменты слабости бывают у всех. Мне тоже иногда хочется всадить себе пулю в висок. И я думаю, ещё захочется. Но я этого никогда не сделаю. Мы должны быть сильны несмотря ни на что. Мы должны быть выше всей той грязи, которая уже практически залила наш мир. Мы должны выстоять.

— Я отстранена? — вдруг спросила Кэрдин, протягивая М. С. пистолет.

— Нет. Отдохни пару дней. Ты просто очень устала. Работаешь дольше всех нас. Меня ещё не было, а ты уже была Бестия.

— Вот уж не думала, что от тебя лести дождусь. Сама же всё знаешь…

— Знаю. Приходи к Марине. Она ведь не по мне, а по тебе скучает. А о сегодняшнем, кроме меня и тебя, никто никогда не узнает.

Затем М. С. направилась к Кэрту. В госпитале генерала не оказалось. Доложили, что в «тюрьме». «Тюрьмой» у саргоновцев считалось одно из полуразрушенных убежищ. Во время войны верхние этажи разрушены, но нижние и системы жизнеобеспечения уцелели. И из всех выходов, уцелел только один. Так что попасть или выбраться из убежища можно только одним путём. Впрочем, это сооружение было не столько тюрьмой, сколько местом, где содержали в карантине. Так что Кэрт там частенько бывал.

Кэрт, действительно, обнаружился в «кабинете» на верхнем ярусе убежища. Сидит за столом в состоянии слабого (для чужака) опьянения. На столе красуются две пустые колбы и огромная бутыль с жидкостью ядовито-зелёного цвета и надписью на стандартной медицинской этикетке «Опасно для жизни. Яд».

— Присаживайся, — приветствовал он М. С.,- выпить хочешь?

Он потянулся к бутыли.

— Совсем сдурел от пьянства?

— Ты чё, хозяйка! Я как стекло!

— Вулканическое? — хитро прищурив один глаз спросила М. С…

— Ты про это что ли? — он хлопнул рукой по стеклу, — да это спирт, вода, да наш пищевой краситель. А надпись — чтобы охрана не выжрала.

— Они жрут, да водичку подливают, жрут, да подливают.

— Я градусы чую, в отличии от вас, я как спиртометр, я…

— Заткнись! — резко прервала его М. С., - Пошутили и хватит. Где там вчерашние трофеи, пошли поглядим.

Кэрт с показным трудом вылез из за стола.

— Двое твоих офицеров приходили, тоже на трофеи любовались, видать подстилку себе подбирали.

М. С. с интонацией не предвещавшей ничего хорошего, сказала:

— Фамилии. Я им за этот подбор кузькину мать во всех деталях продемонстрирую.

Кэрт заржал. И зачем спрашивается он русский учил? Пока великолепно только материться выучился. Или так он дурака валяет? По грэдски-то шпарит как не всякий грэд. А у М. С. во время разговора частенько проскакивают солоноватенькие русские выражения.

— Обманул. А ты и поверила.

— Не смешно. — сказала М. С. таким тоном, что Кэрт счёл за лучшее замолчать.

Они спускались по лестнице.

— По сколько человек в камерах маринуешь?

— Помещений много, так что не больше десяти. Вчера запарка тут дикая была, ну сама понимаешь — вши и тому подобное. До шести утра санобработкой занимались.

— С венерическими что сделали?

— Особо запущенные случаи, десятка два, я велел усыпить. Тяжелораненых пока не трогал.

— Правильно. И знаешь, мне не очень понятна твоя шуточка на тему любителей клубнички, на хрена им баба без волос?

— Так обрили не всех. У многих волосы оставили. Везде.

М. С. треснула его по спине.

— Пор-ручик Ржевский…

— Приходит к даме…

— А там полковник…

— Без штанов…

— Отрежу хвост до самой шеи.

По длинному коридору прохаживались охранники — выздоравливающие женщины-солдаты.

— Лысые налево, волосатые направо. Куда пойдёшь?

— Юморист ты, Кэрт. А пойду я прямо.

В сопровождении охранниц, имевших списки заключённых М. С. идет по коридору. За ними- Кэрт. Иногда М. С. останавливалась у камер, и некоторое время рассматривала находившихся там. Заключённые молчат. Они уже знают, что это- «та самая». Потом М. С. бросала короткие фразы вроде «На общие работы», «На лёгкие работы», «В госпиталь» и тому подобные. Охранницы делают пометки в списках. У одной из камер М. С. задержалась несколько дольше, пристально разглядывая находившихся в ней, потом бросила несколько необычную фразу.

— Относительно этих дам указания позднее. — и перешла к следующей камере.

— Именной список, находящихся в той камере есть?

— Да.

— Дай сюда.

Пробежав глазами, и словно не найдя нужного, спрашивает у Кэрта.

— Под каким именем у тебя проходит женщина около тридцати пяти лет, рост около 165 см. нормального телосложения, длинные каштановые волосы, полувоенная форма без знаков различая и чёрные очки.

— Слепая что ли. — Кэрт взял у М. С. список, и ткнул пальцем в одну из фамилий.

— Вот она. Хотел ей на досуге заняться. С профессиональной точки зрения, ибо в жизни не видал более странного ранения глаз.

— Сюда её. Быстро и без наручников.

Кэрт распорядился.

— Что с глазами?

— Что-то невиданное в истории медицины. Такого поражения я не встречал. И даже не предполагаю, чем такое можно нанести.

— Глаза на месте?

— Да, только вокруг что-то похожее на ожог. Но не огнём, кипятком или теплом. А чем — не пойму. Как каким-то излучателем с жестко фокусированным потоком по лицу провели.

— Пристрелочным лучом из ваших орудий среднего радиуса, скорее всего, КЗ- 90.- флегматично констатировала М. С…

Лицо Кэрта несколько вытянулось.

— Откуда ты знаешь?

— Испытала на своей шкуре при первом путче. Сейчас её приведут сюда, поговоришь с ней, а я посижу и послушаю.

— О чём говорить-то?

— О погоде.

Единственное, что Сашка поняла в произошедших событиях, так это то, что ту огромную банду, в которой случайно оказалась, разгромила какая-то великолепно организованная по нынешним временам, сила. Она знает, что почти все, ушедшие на штурм руин столицы, погибли. А те, кто напали на лагерь, производили впечатление только воинской части, а никак не банды. В камере шептались, что это саргоновцы. Те или не те, Сашка не поняла. Из разговоров, Сашка также выяснилось, что один из главарей банды, по сути дела спасший её несколько месяцев назад, погиб.

Как это не парадоксально, но этот матёрый бандит когда-то был её солдатом…

Она помнила атаку, помнила жуткий вой установок, помнила ту вспышку. А дальше… Как она оказалась в воронке, как её засыпало? Этого она не помнила. Сколько часов или дней она так провела? Она не представляла.

Она помнила дождь, а перед этим ей очень хотелось пить. А потом был дождь. Потом она, наверное, потеряла сознание.

А когда очнулась, они стояли над ней и ржали. Потом на неё полилось что-то горячее. Сначала она не поняла что это. Но быстро догадалась.

Она заплакала. Это было единственное, что она могла сделать. И воскресли худшие страхи того мира. Снова совершенно беспомощна и беззащитна. Полузасыпанная землёй, слепая, полумёртвая, жалкая. Наверное, они бы её убили, перед этим вдоволь наиздевавшись.

Но кто-то дал очередь в воздух и почти по-звериному прорычал: «Откопать её!» и нецензурное добавление в адрес стоявших вокруг Сашки.

Она его не помнила, а он её не забыл. Во время первого выступления Чёрных Саргоновцев он служил под её началом.

«Я был ранен тогда, самолётов не хватало, а ты махала пистолетом, орала на них. Но заставила их погрузить всех раненных. Я был среди них. И я этого не забыл. Тогда я выжил». Тогда Сашка вспомнила, вернее не столько его, сколько описанную сцену. Как говорится, имело место быть. А потом бандит сказал фразу, которую Сашка меньше всего ожидала услышать: " Я так думаю, сделав добро забудь, получив — помни. А ты тогда совсем не обязана была делать то, что сделали».

Эти месяцы он можно сказать, заботился о ней, по крайней мере её кормили, а прочие бандиты просто сочли её одной из шлюх своего главаря, и держались подальше. А сам он приставать к ней и не пытался. У него и так было две или три «подруги».

К оружию её и близко не подпускали. Главарь ещё не позабыл, как во время путча называли бывшего командира. И прекрасно понимал, что матёрый саргоновец (каковым он считал Сашку) заполучив ствол тут же разрядит либо в себя, либо, что вероятнее, в него.

Теперь его не стало. И Сашка не ждала ничего хорошего. Кто их поймал — она не знает, а сокамерницы ночью вполне могли попытаться убить её. Её не любили, и как она уже поняла, считали виновником произошедшего, ибо считали, что именно она насоветовала главарю идти на столицу. Логика в этом определённая была. С ней он иногда разговаривал. Они не знали о чём.

Дверь камеры с лязгом распахнулась.

— Слепая, выходи.

Потом долго ведут по каким-то переходам и лестницам. Сашку удивило что не надели наручников. Лязгнула какая-то дверь, и конвойная чётко сказала.

— Товарищ генерал, по вашему приказанию…

— Знаю. Свободны, — сказал тот с таким странным акцентом, что Сашка сразу заключила, что перед ней чужак.

Когда охранницы, ушли он зашелестел бумагами и сказал.

— Справа от вас кресло. Садитесь.

Затем он некоторое время молчал. За эти мгновения Сашке показалось, что слева от неё кто-то сидит. Ей казалось, что она слышит дыхание.

Но тут генерал сказал.

— Кто вы, и как оказались в банде, меня совершенно не волнует. Я медик, и меня интересует только очень странный характер ранения ваших глаз.

— А я чем могу помочь? Я-то не медик, и даже не могу с точностью сказать, что в меня тогда выстрелило. Хотите, смотрите, мне всё равно, в любом случае все передохнем через пару месяцев.

— Оптимистично.

— Конечно. Но раз уж я оказалась в плену, то по крайней мере могу узнать у кого именно. Ибо на базу чужаков это вовсе не похоже.

— По моему вопросы здесь задаю я… — начал было Кэрт, и увидел, что М. С. показывает ему кулак, поэтому он продолжил совсем не так, как собирался начинать.

— Но так как вы действительно являетесь военнопленной, и имеете определённые права…

Сашка мысленно усмехнулась. О правах военнопленных и в более спокойные времена вспоминали крайне редко. И то только тогда, когда это было кому-нибудь выгодно. А уж в такое время и подавно. Генерал между тем продолжил.

— То я могу сообщить вам, что этот регион контролируют Чёрные Саргоновцы.

— Довоенные или какие-то иные?

— Те самые Чёрные Саргоновцы.

— А можно узнать фамилию их командующего.

— А это и так не секрет. Её прозвище все знают. Это М. С…

— Та самая!?

— Другой не было и нет, — Кэрт хитро прищурившись, взглянул в лицо М. С., он узнал сидевшую перед ним слепую женщину, именно её несколько раз видел в газетных публикациях демократов при первом путче, тогда её называли второй М. С., видел и впоследствии, даже вспомнил очень странную фамилию, а потом неожиданно сказал, обращаясь к Сашке.

— И знаете, полковник Симон, я вас узнал. О вас слишком много писали в своё время газеты.

— Да и я тебя узнала ещё в камере, — подала голос М. С…

Сашка вскочила. Из незрячих глаз текли слёзы. Она шагнула на голос. И обняла Марину.

— Ты… Ты жива. Я так рада. Так рада — она плакала от радости.

— Я тоже рада тебя видеть, друг. Теперь ты снова с нами.

— Только я не гожусь уже ни на что.

— Мы никогда не забываем своих. Помни про это.

— Ты никогда ничего не забывала.

— И не забуду никогда. И никому.

— А ты всё такая же, железная М. С…

— Только ты уже другая, Саша.

— Да. Я больше уже не боец.

Затем М. С. направилась на аэродром. По городу обычно разъезжает на джипе только с водителем и без всякой охраны. Вокруг города постоянно кружат самолёты-разведчики. А после операции, подобной вчерашней, их доклады представляют особый интерес. Самолёты, конечно, не очень — бывшие учебные бомбардировщики, но что-либо другое найти довольно сложно, ибо только склад, где хранились эти законсервированные самолёты, практически не пострадал от бомбёжек.

Почти что клад, если суметь им с умом воспользоваться. Саргоновцы и воспользовались, благо среди столичных частей оказалось довольно много лётчиков и авиамехаников. Ценность самолётов ещё более возросла, ибо у почти всех потенциальных противников начисто отсутствовало ПВО. И следовательно четыре крупнокалиберных пулемёта и 800 кг. бомб почти всегда находили себе цели.

На самолёт можно устанавливать и фотоаппарат, но саргоновцы экономят плёнки, и поэтому обычно довольствуются визуальным наблюдением.

На столе лежит огромная карта столичного региона. М. С. несколько запоздала, и когда она прибыла, секторный авиации уже принимал рапорта.

— Продолжайте, — сказала М. С. подходя к карте.

— В квадрате 10. 12 обнаружен ещё один мёртвый лагерь.

— Что значит мёртвый?

— Ну, мёртвый и всё. Я прошёл над ним почти на 20 метрах. Они все валяются на снегу вокруг машин. Машины брошены. Сгоревших не было.

— Расстояние от ближайшего нашего поста? — спросила М. С.

— Около 10 км пост N15.

— Ночью не поступало докладов о стрельбе в этом направлении.

— Удар по лагерю вчера наносился?

— Нет. Они там довольно давно сидели, но проблем с ними не было. И вчера днём они были живы.

— Теперь и не будет с ними проблем, — съязвил кто-то.

— Странно. Дайте мне связь с пятнадцатым постом. Пусть проветрятся.

Отдав приказание, она вернулась к столу.

Лётчик продолжил доклад.

— Пешая группа в маскхалатах численностью около 200 человек двигалась в юго-западном направлении колонной по одному — он показал на карте

— Какие-либо действия предпринимались?

— Нет, ни с моей, ни с их стороны. Они словно не видели самолёта, хотя я шёл на малой высоте.

— Прикажете атаковать? — спросил секторный авиации.

— Нет. Мы не настолько богаты. Колонна шла по одному?

— Да.

— Волокуши или какие-либо иные транспортные средства у них были?

— Нет.

— Странные ребята. Вышлите самолёт в тот квадрат. Понаблюдайте за ними. Атаковать только если они откроют огонь. О результатах разведки доложить немедленно.

— Так точно.

— Ещё что-нибудь?

— Доклады остальных пилотов стандартны. Обнаружены остатки одной из разбитых вчера группировок в десятом квадрате. Нанесён удар, сообщено на посты.

Когда М. С. вышла, к ней подбежал водитель джипа.

— Хозяйка, рация раскалена, император рвёт и мечет. Срочно требует вас к Кэрту, говорит ЧП.

— Из мухи он всегда готов сделать слона, — сказала М. С., забираясь в джип.

«Требует. Надо же какой требовательный выискался!» — раздраженно думает она.

Кроме императора в «госпитале» обнаружились почти все секторные командиры, по крайней мере их машины стоят у входа.

Это уже серьёзней. Саргон не поленился сам выйти для встречи.

— Посылала солдат проверить дохлый лагерь? — сказал он подходя — Ну так иди и полюбуйся, что они там нашли!

— Консервированную человечину? Так этим меня удивить сложно.

Саргон ничего не ответил. Такие чёрные шуточки были в стиле Софи, но уж никак не М. С…

— Ну, показывай.

Офицеры собрались кучками и о чём-то переговариваются. Все — пограничное состояние между страхом и искреннем удивлением. Чем же этих прошедших все земные ужасы людей можно напугать? Вопросец как говорится из ряда вон.

Саргон провёл М. С. в одно из помещений, где оборудован морг и куда приволокли штук двадцать мертвецов и разложили их по столам.

— Ну и что — спросила М. С.

— Не разглядела? Ну так я тебе объясню. Это всё бандиты из лагеря. Их убили не наши…

— Мало ли вокруг столицы дерьма всевозможного шляется? К нам-то далеко не все лезть осмеливаются, а друг дружку резать — всегда пожалуйста. У нас минимум с десятком группировок нейтралитет. Вот кто-то из этих…

— Посмотри сама и убедись, что это не «кто-то из этих».

Император не поленился подойти к столу и откинуть клеенку. Да, посмотреть действительно, есть на что.

Горло у лежащего на столе мужчины перегрызено. Живот вспорот, но не штыками или ножом, а когтями, и насколько М. С. может судить, части внутренностей не хватает. Печени, кажется. Ну, да, хищники обожают жрать ливер. Кисть правой руки откушена. С левого плеча выдран изрядный кусок мяса. Ну и ко всему прочему, три глубоких борозды от когтей через всё лицо. Интересно, а как с ягодичными мышцами дело обстоит? А то сверху не видно.

— Может, объяснишь, кто такое мог сделать? — ласково осведомился император.

— Остальные такие же?

Смех-смехом, а ситуация-то из экстраординарных. Ну да у нас в последнее время других и не бывает.

— Если не считать того, что у всех откушены разные места, то такие же.

— А секторные что здесь у тебя торчат?

— А то, что в юго-западном направлении в нескольких местах подобных красавцев нашли.

— Кэрт что сказал? И почему его здесь нет?

— Сказал, что он не биолог, а тут работали явно не люди. И похоже, отправился пьянствовать…

Император Кэрта недолюбливает. За глаза кобелём М. С. называет. Имея в виду все смыслы слова. Про это все знают. Кэрт о нём тоже не слишком высокого какого мнения. Да ещё и слухи о его импотенции и педофилии распускает. Про это тоже всем известно.

Общего в этих слухах только то, что реальных оснований под ними ноль. С переходом в область отрицательных чисел. Ну, два участника политической борьбы, в гражданскую войну переходящую, друг про дружку ещё и не такое придумают. Благо, у обоих проблем с фантазией не наблюдается.

— Устрою я ему как-нибудь… Местность прочёсывали?

— Разумеется. Сейчас за одним профессором в 30-е убежище послали.

— А он-то нам зачем?

— Кто-то вспомнил, что это крупнейший специалист по хищным животным. Пусть поглядит, может скажет, что это за бродячие пёсики обедали.

— Скорее, завтракали, раз уж на то пошло. Что-то мне кажется, это не пёсики были. А если и пёсики, то не из подчинённого ли твоему ведомству центру экспериментальной биологии километрах в 300 от столицы, в Перенских лесах который. Что-то я не имела информации о том, чем там занимались. Что скажешь? — она хитро прищурилась

Никогда на память не жаловалась, и ничего не забывает. А вот и очередной камушек в императорский огород прилетел. И из разряда тяжёленьких. Булыжничек, так сказать. Хочешь, не хочешь, а отвечать придётся.

— Там велись работы над бактериологическим оружием.

Ну-ну, так она и поверила, сразу видно.

— Ой ли? Этим оружием много где занимались, и не под таким секретом.

— Опасные заболевания. Строгий карантин.

— Ладно, поверю. Пока… Но смотри, император, всплывёт, что эти, — она кивнула в сторону столов и выразительно промолчала, — бактерии оттуда. Пожалеешь, что пережил войну. К умникам твоим тоже относится.

— Центр всё равно остался за мёртвой зоной…

— Про которую никто из нас не имеет достоверной информации, что за фрукт, и с чем его едят. — продолжила М. С.. — Так что…

Диапазон того, что в довоенное время входило в её «так что» был весьма широк, и включал в себя очень многое, от награждения высшим орденом до смертного приговора трибунала.

Саргон счёл за лучшее промолчать.

Между тем прибыл профессор. Подготовил заключение очень быстро. Никто из известных науке зверей не мог нанести таких ран, к тому же эти звери наверняка передвигались на двух ногах, и возможно, пользовались холодным оружием, по крайней мере, на некоторых телах были свежие следы от ножей. Зубной аппарат неизвестных хищников близок к кошачьим. Час от часу не легче, ибо последнюю рысь в окрестностях столицы застрелили лет пятьдесят назад. Да и стаями рыси не охотятся.

М. С. сразу вспомнилась та неизвестная группировка в маскхалатах, шедшая прочь от столицы. Хм. Но на двух ногах рыси тоже не ходят. Правда, на фоне переключившихся на каннибализм представителей рода homo sapiens, уже и двуногие рыси не будут чем-то таким уж сверхвыдающимся.

Короче, жизнь с каждым днём становилась всё веселее.

Поздно вечером снова заехала к Кэрдин. Та ещё не спала, да и вовсе не собиралась. Привычка Бестии не спать ночами не столь известна, как покойного Кроттета.

— Знаешь, сегодня впервые за многие годы был день, когда я ничего, совершенно ничего не делала.

— Знаю. Прожила несколько подобных лет. Тоже рука к пистолету тянулась. Да, что врать, не выдержала. Агонизировать не хотела.

— Бездна. Тоже глянула в неё?

— Не бездна. Пустота, где ничего нет. Мы не можем уйти, наши жизни нам не принадлежат.

— Думаешь о людях. А задумывалась ли когда-нибудь о самой сущности человека. И чем он так резко отличен от животных?

— Не замечала раньше у тебя склонности к философии.

— Ты сама философ в какой-то степени.

— Не про наш народ острили: философов у нас нет, но философствовать все любят.

— Не смешно, Марина.

— Я знаю.

— Смысл власти… Не в извращенном ли инстинкте самосохранения? Иметь возможность за чужой счет находится в абсолютной безопасности? Знаешь, как идут павианы? В центре группы — самый мощный самец- вожак. Вокруг — самки и детеныши. Другие самцы, рангом пониже, обеспечивают их охрану. Еще далее идет так сказать боевое охранение из самцов совсем уж низкого ранга. Почти как в уставе: передовое охранение, два боковых, и тыловое. И появись какой-нибудь лев, они погибнут первыми. А он, самый сильный, скорее всего уцелеет. До него ведь сложнее всего добраться. Ему этот стадо нужно только для обеспечения его безопасности, и удовлетворения инстинктов. А ведь самец этот самый сильный, злобный, и коварный. И одновременно, трусливый самый. Так что удовлетворять инстинкты ему проще всего. Все.

Разница с человеческим обществом — только в усложнении инстинктов. А так тоже. Самый трусливый спрятан лучше всех.

Столько видела проявлений низости и мерзости… На что-то людей толкали деньги… А на что-то… Зверь в нас просто спит. Экстремальные ситуации- лучший способ увидеть его проснувшимся. У меня просто много накопилось таких воспоминаний. Видела людоедов, видела, как ели мертвечину, как убивали за бутылку водки… Садистские расправы над пленными… Но подобное происходило и в мирное время. Творилось не психически больными людьми. Стремилась уменьшить в мире количество зла. Только не стала ли я подобна тем, кого уничтожала? Далеко ли мы ушли от дикарей с их табу? По ним просто не имею статистики, но думаю, столь же часто они нарушают свои табу, как и мы законы. Дикарь хоть держит страх перед божеством. Нас же… Дикарь может боятся духа волка, кабана там или водопада. Видит его идолов. Приносить жертвы. Знает, что он существует, хотя и не видел его. И страх будет удерживать от свершения мерзости. Не то же и у нас? Страх перед УК, ГК и прочим. Страх перед моим наганом, в конце-концов. Мало кто видел меня, но все знают что я есть. Внушающая ужас. Этот ужас многим не позволяет убивать, грабить, насиловать, а может, и человечину лопать.

Так зачем же нужны мы, внушающие ужас? Неужели только страх перед нами не позволяет зверю вырваться наружу? Или мы просто слишком далеко загнали своего зверя? Но ведь он вырывается иногда.

— Если принять версию о создании человека по образу и подобию, то придется признать, что этот бог был крайне злым и жестоким. Создавал не разумное существо, а боевое животное. Ну может, кем-то вроде ученого был: смешать все эти белки, жиры, да аминокислоты, да поглядеть, что получится. Получился зверь с совершенным набором инстинктов великолепно приспособленный для выживания в любых условиях. Но был ещё второй, что взял, да добавил кое-что зверю. Что бы тот не только себе подобных жрал, но и на небеса мог взглянуть. Звериного-то всем досталось поровну, а вот другого — нет. Кому-то больше, кому-то меньше, а кому и вообще крупица.

Стоит ослабнуть, или рухнуть сдерживающим факторам — то зверь этот тут же прорывается наружу. Да и в обычное время, особенно сидя в своей норе, зверь в двуногом животном очень часто прорывается наружу.

Рано или поздно, должны появится люди без звериной составляющей. Они и сейчас появляются, правда очень редко, и достаточно быстро уничтожаются двуногими зверьми. Пусть они зачастую и не беззащитны, но не ждут они удара в спину.

— Бить в спину — как это по-человечески, а ещё лучше — горло спящему перегрызть.

— Хищники часто нападают из засад. Есть и такие, что загрызут любого, попавшегося им на пути, и притом будучи вовсе не голодными. А так называемое развитие цивилизации — это постепенный процесс увеличения количества людей без звериной сути. Кто скот-тот не осознает, что он скот. А вот в ком скотского поменьше — стыдится этого. И если властью обличен, то стремится сокращать количество скотства среди людей. Имея власть это проще всего сделать.

— Только иной борется до конца, и чаще всего погибает, а иной махнет рукой — мне их не переделать. Пусть животными так и остаются.

Сколько великих идей погибло не из-за объективных причин, а именно из скотской сущности человеческой натуры!

Реформы Дины IV, Сордара III, Движение Истинного мира, Соправительство, да реформы первых лет правления Саргона в конце концов! Каждый раз кажется — вот-вот, ещё немного и станет мир добрым и справедливым. Появятся люди без черноты в душах. Каждый раз — откат! Зачастую даже дальше стартовой точки, к каким-то, казалось давно миновавшим временам.

Самую замечательную попытку предприняли, впрочем, не у нас. Уникальная, и чуть не завершившаяся успехом попытка создания общества Людей с большой буквы.

Попытка, имевшая и самый трагический конец. От государства — Зари нового мира — погрязшая в страшной нищете низов, и варварской роскоши верхов банановая республика, где не растут бананы. Скопище людей, где всеми силами культивируются самые худшие стороны звериной натуры. Скопище копошащихся на руинах.

Только даже в руинах чувствуется былое величие. Отсвет Великой мечты. И люди, а их все меньше, ещё чувствуют его. Может, под углями пепелища ещё теплится огонь, и возгорится новая заря. Может… Надежда умирает последней…

— Все опять возвращается. Замкнутый круг. Вновь не знаешь, с чего начинать. Строить общество? Создавать человека? Заниматься переменно и тем и другим? Как легко было безымянному Первому! Как же он надеялся, что сделает людей лучше. Скорее всего, лежит где-то в запасниках музея его череп, раскроенный каменными топорами. А мы не знаем о нем, но знаем о других. И что опять все с нуля. Бесконечная, и почти безнадежная борьба.

Мечты, мечтать- вот что вдохнул в злое существо этот неведомый. Но зло изначально сильнее, ибо эта и есть наша природа, а добро привнесено.

— Может так, а может и по-другому. Мы обе ведь не только мерзкое видели в людях.

— Надломилась ты, Кэрдин. Потому и говоришь так. Нельзя быть малодушными. Мы можем жалеть других. Себя — не имеем права. Ни малейшего.

— А зачем?

— А затем, что бы Дина увидела первые цветы.

— Её больше заинтересует первый поезд. Наверное, ты права, как всегда. Это ещё не конец. Только я, старая кляча, уже изъездилась. И в самом деле стала позволять малодушные мысли.

А не напрасно ли это было? Не зря ли как проклятые работали столько лет? Горы свернули, реки повернули, к звездам тянулись, в глубины стремились. Клали дороги, строили заводы… Лили кровь, свою, чужую… Миллионами ломались судьбы… Ради чего? В несколько месяцев рухнуло создававшееся столетиями. И мы — кучка полуголодных дикарей среди руин. Финал!

Напрасно мы жили. Напрасно горели. Мечта улетела навеки, не оставив ничего.

Стоишь у руин, не зная, за что браться. Или может, не браться ни за что, а набрать полторы сотни недобитых головорезов, да убраться в какой-нибудь мелкий городок. Быть первым в деревне тоже не так уж плохо. Жизнь прожить вполне можно.

— Ты так никогда не поступишь.

— Интересно почему?

— О дин из страхов- ребенок спрашивает у отца, показывая тебе вослед: «А она и правда была Бестией когда-то?» И тогда точно тебе будет незачем жить дальше. Только тогда, но никак иначе. Но пока тебе смотрят вслед, и кто с гордостью, кто с ненавистью, говорят ребенку «Бестия идёт!». Нет равнодушных. Тогда понимаешь- может и не зря прожил.

Ты вот строишь какие-то планы, и словно не помнишь о самой простейшей, элементарной альтернативе — а если ОНИ прилетят снова? У нас очаговое ПВО и на 80 % выбита авиация. Высаживайся, где хочешь, и делай что хочешь. И не стройбатовцы, которых ты так лихо давила гусеницами…

— Сама знаешь, там были вовсе не стройбатовцы.

— Ну не они, так что дальше? Если прилетят снова?

— Операция свернута окончательно…

— Ты веришь в то, во что очень хочешь верить. То что свернуто, всегда можно вновь развернуть. Стратегические соображения подсказывают, что нас надо добить. Я бы это сделала весной. Слишком многие умрут зимой.

— Всё-таки тут что-то сложнее. Умрут многие, но гораздо большим мы сохраним жизнь. Приказ об эвакуации пришел из метрополии от Верховного Командования флотом. Понимаешь что это значит? После даже тяжелые корабли не предпринимали никаких враждебных действий. И тебе это известно даже лучше чем мне. К тому же. Они практически не наносили ударов по небольшим населенным пунктам, и мало применяли оружие, способное эффективно уничтожать плохо укрытое гражданское население. Их цель — эта все- таки нейтрализация армии. Разрушение государственных формирований. Но ни в коей мере не геноцид мирного населения. Называй это остатками кодекса чести, но это так.

— Я это назову остатками твоих человеческих чувств. Ты начала жалеть врага. Это тоже надлом. И первый признак измены. Совсем недавно за подобное я бы даже тебя не пожалела… Сейчас же… Не знаю. Надломилась сама. На многое теперь смотрю по-другому.

— Я не жалею никого. Стала их понимать. Подспудное и ничем не объяснимое чувство. Ни одного факта, но знаешь, что так и есть. Бывает, что кто-то вынужден воевать. Их толкнули на войну. И толкнули не мы. Мы много не знаем. Но не могу отделаться от ощущения. Вся эта чудовищная война, разрушения, смерти — чья-то чудовищная провокация, совершенная по непонятным нам мотивам.

Кэрдин смотрит очень пристально. В черных глазах не прочтёшь ничего.

— Публично не скажу никогда. Можешь не просить. Но тебе говорю: я боюсь этих мыслей, и гоню их, но за столько лет слишком хорошо научилась считать и просчитывать. Думала о том же. Слишком уж все не гладко у них было. Слишком. Больше не скажу ничего. Я не желаю их понимать.

В городе постоянно появлялись новые проблемы. Очередная — корабли чужаков. По грэдской терминологии — тяжёлые штурмовики. А по габаритам — эсминец летающий. Они стали кружить над городом практически ежедневно. Иногда их по три, иногда по шесть, реже даже двенадцать. Прилетают и просто кружат. На зенитный огонь реагируют только тем, что поднимаются выше предельной дальности огня 130- и 150-мм зениток, то есть почти на 20 километров.

На такой высоте с земли мало что видно. Так что эта проблема в основном у зенитчиков.

И словно зловещее напоминание о прежней жизни возвышаются над руинами города уцелевшие башни ПВО. Запомнились они видать чужакам.

С матюгами и горечью вспоминали о так и не развёрнутом перед войной производстве 240-мм зенитных чудищ. Две штуки из опытной партии в городе правда были. Но войны не пережили. Эти монстры наглости им поубавили бы.

Зенитные ракеты есть, но их берегут, ибо неясно, удастся ли возобновить их производство, а производство снарядов уже восстановлено.

Прилетят, покружат и улетят. Но на следующий день снова объявятся на не слишком большой высоте. Развлекаются так они что ли? Кружить-то кружат каждый день.

Саргоновцы слышали большую часть их переговоров. Стандартный радиообмен лётчиков, выполняющих скучную обязанность и ничего больше.

С земли пытались завязать с ними переговоры — бесполезно. Саргоновцев они несомненно слышат, но с землёй им похоже прямо запрещено разговаривать.

А зенитки всё стреляют. Бесполезно. Взбешённый начальник сектора ПВО затребовал у М. С. разрешения о выдаче на батареи опытных зенитных снарядов с увеличенной дальностью по высоте. Их выпустили всего несколько тысяч штук. Очень опасных в обращении. Выдали. На следующий день один корабль вдруг взорвался в воздухе, накрытый первым же залпом (все зенитки наводили с помощью радиолокации). Второй задымил и резко пошёл на снижение.

Остальные снизились вслед за ним, и ушли, может он, где и упал, саргоновцы этого не видели.

На следующий день их пришло двадцать четыре, но на этот раз они кружили вне досягаемости огня зениток. С земли их практически не видно. Но операторам РЛС — прекрасно.

И они никогда не летают по ночам. Опять же непонятно почему, ведь их средства навигации куда лучше земных. Да и домой возвращаются в кромешной тьме.

— На психику давят, сволочи — сказал на это Кэрт — стандартная практика устрашения.

— Подавятся! — огрызнулась М. С…

— Не подавятся. Снаряды у нас быстрее кончатся. А эти паразитам хоть бы хны.

— Не любишь ты своих, — прокомментировала М. С…

— Люблю я их, или нет — теперь это дело десятое. Я свой выбор сделал. Я с вами до конца. Я один из вас. — и слова летят как плевки, а ухоженные ногти вцепляются в стол.

— Я ни минуты не сомневалась в этом — сказала М. С., чтобы разрядить напряженность.

— Да, кстати к вопросам о любви: Ты в курсе, что здесь меня уже почти все твоим э-э-э… как бы это потактичнее выразится? Твоим интимным другом считают?

— Разумеется. Я ведь ещё и слухи о себе коллекционирую, но вернёмся к твоим бывшим соотечественникам. Интересно, как они теперь расписывают нас в своей пропаганде? В какой уровень нас забомбили.

— А кто их знает. В нашем парламенте в обеих его ветвях хватает мастеров делать хорошую мину при плохой игре. Вряд ли после первой войны они ушли совсем. Наверняка оставили парочку баз где-нибудь на полюсах, а поводом к войне наверняка представили нападение на одну из этих баз. А пропагандистскую шумиху у нас лихо умеют раздувать.

— По подобному дерьму у нас и своих деятелей было выше крыши.

— Сама скоро начнешь таких же брехунов разводить. Только кого селекционером назначишь?

— Да хоть тебя.

— Тот, у кого есть принципы, не может быть журналистом.

— Дошутишься Кэрт.

— До того же, до чего и ты.

— Соберутся они нас бомбить или нет?

— Хотели бы, давно бомбили.

Во время войны М. С. нахваталась практически всей заразы, витавшей в воздухе. Пару раз чуть не отправилась на тот свет. И как она тогда не умерла. Это было непонятно как ей самой, так и Кэрту. А последствия разнообразных отравлений сказывались через совершенно непонятные сроки. М. С. прекрасно знает, что свалиться больной нельзя. Она неплохо разбирается в медицине, и пьет довольно много лекарств. Но иногда, когда по меркам обычных людей ей было, не просто плохо, а очень плохо, и препараты не помогают, тогда она приходит к Кэрту.

Тот каждый раз предлагал ей лечь в госпиталь. И каждый раз она отказывалась, зачастую подкрепляя свой отказ отборнейшим матом. Как, например, и сегодня.

— Загнешься ты от такого режима — снова начал Кэрт — и никакие бандиты не понадобятся.

— Может быть, это ты, наконец, заткнёшься. Мне эта тема уже во как надоела — она провела рукой по шее.

— А мне не надоело, я вовсе не хочу, чтобы ты померла раньше времени.

— Ну, ты-то в любом случае на моих похоронах побываешь.

Кэрт только хмыкнул. Он-то относится именно к тем людям, которые специфический юмор М. С. переваривают в абсолютно любом количестве. И он им даже нравится. Но таких людей подавляющее меньшинство.

Впрочем, от Еггтовского юмора тошнит практически всех людей.

Глава 3

Когда выдавался свободный вечер, Кэрт заглядывал к М. С… Её нет — с Мариной болтает, пока мать не объявиться. Сегодня и у неё дел не слишком много, так что нашлась возможность языками почесать. И главное, о чём!

— Узнав о ваших параллельных мирах, я кое о чем начал задумываться.

— О чём же это?

— О том, кто мы такие, и откуда взялись.

М. С. склонила голову набок. Взгляд её при этом говорил нечто вроде: «Ты чё, спятил?»

Почти тоже самое она и сказала.

— Какого хрена тебя на философию потянуло? Ты же вроде сегодня не пил.

Кэрт в ответ настолько грустно взглянул, что стало почти стыдно. Человеку надо просто о чем-то серьёзном поговорить. Она сказала неожиданно хрипло.

— Не злись. Выкладывай.

Хотя на неё-то Кэрт злиться не способен в принципе. С чего бы это? Не в субординации же дело!

— Ты, наверное, догадываешься, что палеонтология, равно как и все другие науки, у нас развиты не плохо. Естественно, есть у нас и теория эволюции, равно и как и её отдел о происхождении приматов. Эволюционный ряд, в общем, подобен нашему. Прямоходящие обезьяны, обезьянолюди, несколько подвидов примитивных людей, потом и пресловутый венец эволюции. Собственно, тут палеонтология уже заканчивается и начинается археология. Разумная раса накануне открытия металлов. Уже появилось земледелие, каменные орудия и оружие достигли совершенства, одомашнены животные. Вот-вот должны были возникнуть государства.

И вдруг раз! Скачок! Откуда-то взялся новый подвид разумной расы. Гораздо грацильнее предыдущего. Тоньше костью, с большим объёмом мозга.

И стоящий на совершенно иной ступени развития. Не вставший, а изначально на ней стоявший. Развитая рабовладельческая цивилизация в процессе перехода к феодализму обработка бронзы, колесо, каменное строительство, совершенно иная агрокультура, несколько новых пород домашних животных, в конце-концов, развитое ювелирное дело. Всё это появилось сразу, в одном регионе, и стремительно начало распространятся. Наш родной мир, с геологической точки зрения, это Пангея, то есть один огромный материк, занимающий около 50 % поверхности планеты. И буквально мгновенно эта цивилизация заняла весь материк.

— Довольно банальная вещь. Цивилизации испокон веков лопали друг дружку. Сами такими же были. Да собственно говоря, и остались.

— Цивилизации не появляются вдруг. Каждой предшествует другая. И можно проследить преемственность. Но не в данном случае. Тут ведь появилась не цивилизация, а новый подвид. В таких случаях должны, просто не могут не быть переходные формы. А их здесь нет. Подвид взялся буквально из ниоткуда. Конечно, нашли некоторое количество костей, содержащих признаки двух подвидов. Но это метисы, а не переходные формы. И все серьёзные палеонтологи это признают. Археологи ищут преемственность с теми, кто жил ранее в этом регионе, и даже указывают на сходство в украшении керамики. Это, кстати, весьма серьёзный аргумент. Но есть и контраргумент: вся посуда нового подвида сделана на гончарном круге, тогда как предыдущий круга не знал.

И этот новый подвид жутко воинственный. Однако, войну и победы изображать они не любили. Предпочитали растения и животных изображать. Но археология это точная наука. Поселения предыдущего подвида исчезли почти все в одно время. И везде явно было оборвано поступательное движение…

Иные из культур знали мумификацию покойников. В других случаях есть неплохо сохранившиеся погребения. В третьих — просто руины поселений.

И везде перед исчезновением культуры одно. Мумии, могилы, неубранные тела… Преобладают убитые бронзовым оружием. Это катится как пожар. И культуры исчезают. Одна за одной. Исчезают стремительно. От них даже имён не осталось. Гребенчатая керамика, шлифованные топоры и тому подобное. Это мы их так зовём.

— Так бывало и в других местах. Возможно так скоро будет и с нами.

— Ты ещё не поняла? Или придуриваешься? Ладно, продолжу. По костям и зубам прекрасно можно определить возраст. И среди погребений прежнего подвида не найдено ни одного останка старше 60 лет. А у этой новой цивилизации в погребениях попадаются 300 летние. Ясно! Так не бывает. Это не новая культура. Это даже не новый подвид. Те кто ищут преемственность, просто слепы. Они не могли прийти ниоткуда. Великие цивилизации всегда зарождаются в долинах крупных рек. Но не в хвойных лесах, где появились эти! Они же появились сразу и целиком. И у них практически сразу прослеживается деление на двадцать общностей… ну пусть кланов. В переосмысленном виде они существуют до сих пор. В нашем языке только 20 фамилий. Мы не подвид. Мы новый вид, не имеющий с предшествующим ничего общего.

Теория параллельных миров… Ещё не доходит?

— Прекрасно доходит. Просто великолепно. Твои отдалённые предки пришли из какого-то иного мира и устроили аборигенам секир-башка. Ничто не ново под луной. Встреча двух цивилизаций, находящихся на разных ступенях развития, но претендующих на одну и ту же территорию всегда заканчивается чем-то подобным.

— Вижу, что не всё до тебя доходит. Я теперь почему-то уверен, что не сами они в тот мир пришли. Вытеснили их откуда-то. И кто вытеснил? И насколько он был силён? А у нас явно тогда знали о возможности переходов. И сознательно уничтожали память об этом знании. Ведь не возникает на пустом месте письменность. Археологи говорят, что между появлением этой новой культуры и возникновением письменности прошёл не очень большой по нашим меркам срок- 350–500 лет. Это даже при тогдашней не слишком высокой продолжительности жизни, меньше чем два поколения. Словно был наложен запрет на письмо. И потом оно вдруг появилось. И сразу в весьма совершенной форме. Так не бывает. Ибо сразу появилась и литература, и налоговые записи, и научные трактаты. Сразу всё.

— А ваши древние враги об этом вашем знании явно были ни бум-бум, иначе бы припёрлись бы вслед за вами… И мне не пришлось бы с тобой пьянствовать.

Он словно не слышит.

— Но время-то прошло. И у нас появилась теория параллельных миров. И похоже, нам известно про её наличие у вас. Сама говорила, зоны перехода не бомбили, да и вообще, это одно из немногих мест, где не пахло нашими солдатами.

— Да, это верно. С базирующимися в том районе частями по сегодняшний день чёткая связь. Но какой смысл в бомбёжке зон?

— Ты не физик, я тоже. А я только сейчас понял. У нас об этом с самого начала догадывались. Ведь было же в корпусе несколько… учёных. Всё бы ничего, но одного я знал… Понять не мог, что ему на этой планете надо?

— Нам и без ваших знаний или незнаний о переходах поганей некуда.

— А со знаниями… Они ведь могут сунуться и в тот мир, где ты побывала. Тебе это надо?

— А мне, если честно, то наплевать. Тот мир прогнил насквозь. Россия, Америка, Европа… Какие-то болота со зловонной жижей вместо великих цивилизаций. Глобализация, политкорректность, пугало терроризма, свадьбы гомиков и прочая чушь. Стадом жрут биг-маки, стадом тащатся от голливудского бреда, стадом кладут в штаны при имени Бен-Ладен или Басаев. Срать-то срут, а не догадываются что существуют красавчики эти только благодаря откровенному попустительству спецслужб и политиков. Как та огромная военная машина одного араба ловила? И не помню, поймала ли.

Стадо, из которого и с которым можно делать всё, что угодно. Борцы с несуществующими врагами.

Да пусть уж на их голову свалятся твои соплеменники, да и займут их место. Я представляю этих янки с двухметровой задницей под вашими бомбёжками. Да они же в первые дни разграбят все аптеки и магазины, и стадом ломануться подальше от городов. Истребляя дорогой друг друга ради лишней пачки средств от поноса. Это нация гамбургеров для марева.

Правда, авиация у них получше, чем у вас, да и информационные технологии посильнее.

Но к пропаганде вы устойчивы…

Только это им не поможет. Даже атомные ракеты не помогут. Народ у которого Я любимый превыше всего просто не умеет жертвовать.

Через десятку у твоих соотечественников будет одна проблема — найти на этом Диком Западе хоть что-нибудь похожее на правительство, способное подписать капитуляцию. Или же наоборот — желающие капитулировать от каждого штата в очередь выстроятся.

Тот мир в любом случае, заслуживает встряски вроде вас. А не переживёт — его проблемы.

Общество тотального потребления. То есть просто набивания брюха. Мне, мне, это мне, и это опять мне. Общество живущее одними инстинктами. Жрать, срать, и е***ь всё что шевелиться. Общество двуногих скотов по обеим берегам Атлантики.

Всюду одно и тоже. Ложь, обман, двойные стандарты, предательство, корыстные интересы.

Знай я, что ваши туда собираются, и имей возможность предотвратить — палец о палец бы не ударила, что бы предотвратить. Сами мир засрали, ну так сами и выпутывайтесь. Ни я тому миру, ни он мне ничем не обязан.

Чтобы излечить больного, прежде всего надо его желание. Тоже и с обществом. Лекарство зачастую и есть. Да горькое слишком.

А народ иногда просто заживается на свете, зажираясь и вырождаясь. И чем быстрее найдётся кто-то подобный метле, кто выметет их — тем лучше. Ибо болезни общества заразны. Мне того мира не жалко вовсе. Попрут туда ваши — флаг им в руки. Посмотрим как эти европеоиды смогут идти стенка на стенку. Один на один. А не вдесятером, как обычно. «Томагавками» по тем, у кого их точно нет.

Вы этого ещё не забыли, как это один на один. Мы тоже.

— Вот как ты, значит, рассуждаешь… Людей тебе вовсе не жалко. Стадо. И всё тут. А сколько в этом стаде людей? Которые умирали только потому, что ничего не могли противопоставить нашим бронзовым клинкам, вашим коротким мечам… Да тем же американским " Томагавкам» в конце — концов.

Почему эти люди должны были исчезнуть? Об этом ты подумала? Вижу, что нет!

И знаешь, человеконенавистница, ответь-ка мне вот на какой вопрос: А живи ты в том мире. Да появись там, такие вот красивые, да учини примерно тоже, что здесь. Как бы ты там стала действовать?

— Ты знаешь, я об этом уже думала. На досуге, так сказать, поначалу-то у меня досуга выше крыши было. Выводы неутешительные. Тот экспедиционный корпус добился бы, по крайней мере в Америке и Европе с Россией в нагрузку, гораздо большего, чем здесь.

Мало какое правительство выдержало бы кошмар первых дней. Половина сразу бы наклала в штаны и затеяла с вами переговоры о капитуляции.

Так называемая российская армия попросту разбежалась бы по домам, прихватив с собой оружие, и в лучшем случае, занялась бы партизанщиной. Власти там никто не верит. А подыхать неизвестно за кого…

За что воевать? За состояния олигархов? За бандитов и их холопов? За ханжей и краснобаев? За что? Не всякий мир можно изменить к лучшему. Не из каждого скота можно сделать человека. Тот мир, тех людей уже никогда и никто не переделает. И пусть он захлебнётся в собственной пьяной блевотине! Значит, туда ему и дорога. Он и без вашей помощи скоро подохнет.

Только вот куда все эти всенародноизбранные драпанут, если бежать некуда будет? А побегут они первыми.

— К сожалению для тебя, после захвата новой колонии гражданские как раз из таких и формируют местную администрацию. Трусы, обеспокоенные только собственным благополучием будут великолепно продолжать грабить остатки собственного народа… По крайней мере, на первых порах. Конечно, только в том случае, если мы будем заинтересованы в сохранении остатков этого народа.

И вполне логично, чтобы сначала правили местные. Это логично. Властители, лишившиеся такого сильнейшего тормоза, как страх перед собственным народом, напрочь теряют чувство меры. Мы их ни в чём не ограничиваем. Через несколько лет подобного правления, народ уже и нас воспринимает чуть ли ни как меньшее зло.

И тогда прежних можно безболезненно смещать, и заменять их либо на проникшихся нашей культурой местных уроженцев, либо готовить специальных чиновников.

Флоту не нужны базы на поверхности. Флоту нужны курорты, зелёные земли, где пожелавшие сойти с кораблей смогут жить в тиши и покое. На планетах флота нет промышленности. Нет городов. Флот не нуждается в индустриальных колониях. Флоту нужны чистые, пустые, и безопасные земли. И их у флота более чем достаточное количество. Флот может проектировать корабли и прочую технику. Но не может её строить. А те кто могут строить, не горят желанием искать и захватывать новые миры. Парадокс, но это одна из основ нашего общества.

Да и не очень плохо-то под нашей властью живётся. По крайней мере, до недавнего времени, не было ещё ни одного мира, где бы после нашего прихода не увеличилась бы продолжительность жизни и не снизилась бы, причём в десятки раз, детская смертность. Видал я средневековые миры…

Но ты не ответила на мой вопрос.

— Я помню. Окажись я в России начала XXI века, то меня, что вы, что местные оккупанты в свою администрацию не взяли. В армии вряд ли служила. Там сейчас не армия, а чёрт знает что. А вот из-под кустов я в них стрелять стала. А может, и не из-под кустов… Как знать.

Есть у меня кое-какие понятия о чести. Но главу оккупационного режима, гаулейтера- горнолыжника защищать… Увольте!

— Роль вождя повстанцев тебя не прельщает?

— Мало кто встанет, если вообще кто — либо встанет. Великий народ кончился. А у деятелей вроде вас ума хватит на продолжение оболванивания и спаивания населения. Для слишком многих ничего и не изменится. Хотя и грустно, но это так… И тем им хуже.

— Крепко же тебя бардак в том мире зацепил!

— Да не зацепил он меня вовсе. Достало, просто достало меня то, что всё на свете вновь и вновь повторяется. Ладно бы хорошее, так нет, дерьмо полное только и повторяется.

— А не потому ли ты так сильно ненавидишь тот мир, что слишком мало тебе пришлось общаться с его людьми? Отсюда и только отсюда твоя ненависть. А они не настолько плохи. И сами как-нибудь из своих проблем выпутаются. Без нас. И без тебя заодно. Не такое уж ты чудовище, каким хочешь казаться.

— А сам-то ты во что-то подобное веришь? Или как? Да должен бы уже не верить.

— Чем больше я узнаю людей, тем больше вижу в них разных граней. И тем сложнее моё к ним отношение. А твой принцип- либо либо. Или свой или враг. Третьего не дано. А цветов-то на свете больше чем два.

— Тут ты, конечно, прав: их не два. Их целых три. И третий — серый. И его я ненавижу больше всего.

— Никогда тебя невозможно понять.

— Человек и сам-то себя частенько с трудом понимает.

А ночью случилось ЧП. Точнее, ЧП произошло с одним из кораблей колонистов. Из за какой-то неисправности он совершил вынужденную посадку километрах в 150 к западу от столицы. Его радио переговоры с колонией были прекрасно слышны. Они просили о помощи, центр обещал прислать её через трое суток. Саргоновцы вмешиваться не собирались. Вроде бы всё.

Но к вечеру следующего дня корабль подал сигнал бедствия на всех частотах.

«Атакован и веду бой. Защита не справляется. На борту много гражданских. Спасите». И это без перерыва и на всех частотах.

Но ответ пришёл совершенно неожиданный: тяжёлые метеоусловия, помощь будет через десять дней. Ответ корабля не выдерживал никакой цензуры. М. С. всё это слушала с плохо скрываемой усмешкой: погода была великолепная, и над городом кружили корабли. Они что не могли разбомбить банду, напавшую на корабль? Или это всё какая-то провокация?

К кораблю послали самолёт-разведчик. Огромный корабль обнаружить не сложно. Вокруг него действительно идет ожесточённый бой. Судя по всему, чужаки успели вывести часть своей техники. Даже отрыли несколько рядов траншей и противотанковых рвов. Атаковавшие тоже имеют технику. Довольно много. Их самих немало. Десяти, или даже пяти дней кораблю не продержаться. Это было очевидно.

М. С. срочно созвала всех секторных. У неё появилась идея. Она вкратце обрисовала ситуацию, и закончила так.

— Это корабль брякнулся меньше чем в ста камэ от нас. Долго он не выстоит, а для нас это сутки ходу, а скорее всего даже меньше.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросил Саргон — вытаскивать кэртэрцев никто из нас не собирается.

— А я и не собираюсь их спасать. Есть мнение грохнуть банду, захватить колонистов и выменять их у руководства колонии на продукты.

«Есть мнение. Понятно у кого, — думает император. — Значит, решение уже принято.»

— Насколько крупная эта банда?

— В живой силе — около пяти тысяч человек. И учтите, решать надо быстро, иначе чужаков перебьют, и нам с этого ничего не обломится, если вкратце.

— Тогда стоит подумать.

— И думать нечего. Бандитов бить мы умеем. С военной точки зрения риск минимальный.

— Если они не наврали насчёт помощи. Явятся послезавтра…

— A la guerre comme a la guerre. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Короче, мой отряд немедленно направляется на захват корабля.

«Декларирует коллегиальность управления, а на деле творит, что пожелает. — раздраженно думает император — И никто слова сказать не может. Так боятся что ли? Или всё-таки наедятся, что свернёт башку в какой-нибудь подобной авантюре? Она настолько везуча, или настолько расчетлива? Не поймёшь. В любом случае, для действий против неё сейчас не время».

Всё прошло как по маслу. Меньше всего банда ожидала атаки с тыла. И какой атаки! Чёрных саргоновцев ещё не успели позабыть. Впрочем, эта атака больше всего напоминала расстрел мишеней на полигоне. Рёв установок залпового огня. Атакующие тяжёлые танки. Бронетранспортёры с пехотой. Всё было кончено довольно быстро. Потери саргоновцев минимальны. Они окружали корабль, попутно отгоняя в сторону довольно многочисленных пленных. Из траншей вокруг корабля по ним пока не стреляли.

Просто видели, что противник слишком многочисленнен и силён. И не сложно сообразить, с какими намерениям они сюда прибыли.

М. С. перебралась в танк, оснащенный громкоговорителем, велела высунуть из башни белый флаг (каковым оказались чьи-то штаны от маскировочного комплекта), и поехали договариваться.

— Я, генерал Херктерент, предлагаю вам сдаться. На размышление — пять минут. В случае отказа через десять открываем огонь.

М. С. посмотрела на светящийся циферблат. Стрелка деловито отсчитывает секунды. Сделала полный круг. Идет на второй.

— Назовите условия капитуляции.

— Стандарт. Командный состав сохраняет холодное оружие. Корабль и все оборудование передаются в целости и сохранности. Пленные будут содержаться в общепринятых условиях. В случае согласия, требую немедленно начать сдачу оружия.

— На корабле большое число лиц, не подпадающих под категорию военнопленных. Корабль имеет статус транспорта.

— Военного транспорта. Лица, не подпадающие под категорию военнопленных, будут содержаться на положении интернированных.

— Эти самые лица, крайне озабочены сохранностью личных вещей и багажа. При отсутствии гарантий, в процессе передачи корабля могут произойти нежелательные для обеих сторон эксцессы.

— Гарантирую сохранность личного имущества всех находящихся на корабле лиц.

Кэрт свистнул в два пальца. Естественно все обернулись, ибо свистел генерал чуть потише сирены воздушной тревоги. Кое — кто из пленных даже присел.

— Конвоиры из вас, блин, как из пингвина вертолёт.

Его не поняли.

— Вот, — Кэрт высоко поднял какую-то маленькую чёрную коробочку. — Это я отобрал у пленного. Знаете что это? Вижу, что нет, ну так объясняю популярно: Тут вся информация о корабле, плюс возможность связаться с некоторыми объектами на планете. И это есть у каждого пассажира, и тем более солдата. Военнопленные с передатчиками! Вы тут с ума посходили что ли? Мать вашу так!

Крики команд. Беготня. Начинают обыскивать пленных. Кэрт самодовольно ухмыляется.

Вдоль траншеи своим обычным стремительным шагом идёт М. С. поравнявшись с Кэртом, осведомилась:

— Командуешь?

— Так точно.

— Аппарат Е-10 отбираешь? — поинтересовалась она (это штатное название коробочки).

Кэрт усмехается.

— Так точно, хозяйка, не будь меня, твои бы деятели им бы их пооставляли.

— Во-первых, они такие же мои, как и твои. А во-вторых, никто из них не сталкивался с транспортными кораблями. Пришлось распорядится.

Это последний разгрузочный люк. Так что М. С. так и осталась стоять рядом с Кэртом.

— Все выйдут? Никто не спрячется? Как думаешь?

— Думаю, что никто. Это ведь даже не обыватели или мещане, это самое настоящее стадо. С ними вообще всё что угодно можно делать. Это не те, что корабль защищали.

— Чем больше узнаю ваше общество, тем меньше я его понимаю.

— Запад есть запад, восток есть восток, и с места они не сойдут.

— Давно ты Киплингом занялся?

— Это я от твоей дочери слышал. Думал, это её. Она ведь стихи пишет.

— Я знаю. Ну, так вернёмся к нашим баранам. Кстати, что они так укутаны?

Действительно, выходившие из корабля кэртэрцы по одежде мало отличались от полярников с Южного полюса, хотя мороз градусов пятнадцать, да и Кэрт одет в такой же полушубок, что и М. С… А эти пародии на полярников, ещё и по здоровенному тюку оранжевого цвета каждый тащат.

— На здоровье помешаны. Меньше минус пяти — уже трагедия.

М. С. усмехнулась кэртэрцы-военные ни жары, ни холода не боялись. Даже не верилось, что прожженные хищники и эти тепличные создания принадлежат к одному народу. Но факт оставался фактом.

— Что у них в баулах?

— Аварийный запас продуктов, плюс самое ценное личное барахлишко.

— Оружия не припрятали?

— Эти? Оружия? — с максимальной степенью презрения сказал генерал

— Больно уж сильно ты их любишь.

— Есть за что. Сама же видишь, корабль человек пятьсот защищало, а колонистов — тысяч десять было. И никто за оружие не взялся.

— Может, оружия не было?

— Было. Арсенал как раз на предельную человековместимость и рассчитан. На таких кораблях и военных колонистов возят.

— То есть нам крупно повезло, что это не их корабль.

— Точно. Тебя бы может и закопали, а вот меня — вряд ли.

— А нам досталось, то что досталось. Интересно

— Что именно?

— То, что ты сказал про арсенал. Двадцать тысяч стволов вашего оружия. Более чем серьёзный аргумент для переговоров с любыми бандитами.

— Да мы и своим неплохо справляемся.

— Ваше лучше.

— Это верно. Только с техобслуживанием будут проблемы… Глянь-ка, вроде всех выгрузили. Сходим, взглянем, что нам досталось?

М. С. достаёт из кармана коробочку.

— Я и так могу посмотреть. — она открыла коробочку. Небольшой экран и клавиатура. Пальцы М. С. стремительно забегали по клавишам.

— Сколько лет прошло, а коды доступа так и не сменили.

— Многогранная ты личность.

— Жизнь заставила такой быть.

— Вношу другое предложение: чем стоять и мёрзнуть, может, погреемся внутри. А то сероводородом что-то попахивает.

— Это уже интереснее.

Трофеи захвачены богатейшие: полный комплект оборудования для постройки небольшого города, масса транспортной и горнодобывающей техники, арсенал и даже два истребителя. Правда, извлечение истребителей представляло определённую проблему, ибо корабль садился на брюхо, а ангар внизу.

И это, не считая военнопленных, которых предполагалось обменять на столь необходимое продовольствие. На пару дней саргоновцы решили устроить привал на корабле. Места хватило всем, ибо военнопленных просто разместили на трёх ярусах вместо семи и выставили охрану. Кэрт, естественно, монополизировал медицинский отсек, ибо было довольно много раненых. Помощь оказывали и раненым защитникам корабля. А относительно гражданских, Кэрт не поленился сообщить по внутренней связи, что если саргоновцы задержатся у корабля надолго, то вскоре кончатся все средства от поноса, столь необходимые теперь гражданским. Это встретили диким ржанием как саргоновцы, так и пленные защитники корабля.

«Юморист, — подумала М. С., - он же вроде в медицинском отсеке должен быть, а там передатчика нет. Где его носит?» Но из медицинского отсека донесли, что Кэрт там, но не в состоянии ответить, так как очень занят. И не уточнили, чем.

«Если он нажраться решил, то я ему устрою.»- решила М. С. направляясь в медицинский отсек. Хотя если по совести, то даже в случае пьянки устраивать нагоняй не за что. Кэрт начинает пить не раньше, чем заканчивает с последним раненым. А на случай экстренных случаев таскает опохмелятор собственного изобретения. Таблетки. Просто убойные. Сколь угодно перебравшему дай одну — и через двадцать минут будет как стёклышко. Правда, эти минуты подарят желудку и прочим органам незабываемые воспоминания. Несколько человек, пробовавших опохмелятор Кэрта после приема одной дозы из чуть ли не алкоголиков превратились в завзятых трезвенников.

М. С. к ним не относилась, а генерал перед войной грозился написать статью о проблемах лечения от алкоголизма гибридов. В ответ М. С. обещала гибридизировать его с телеграфным столбом при помощи верёвки и куска мыла.

В медицинском отсеке на первый взгляд нет ничего интересного. Внешне — госпиталь как госпиталь, только двери раздвижные и зачем-то с узорами. У некоторых стоят часовые, внутри — раненые чужаки. Все часовые из подразделения Кэрта. Она осведомилась, где генерал. Ей показали на дверь, у которой тоже почему-то стоят часовые. Явно из мобилизованных перед самой войной. Лет восемнадцать-девятнадцать каждому. Тоже мне, караул почётный.

— Лучше пока туда не входить, — сказал один из них.

Другой поспешно добавил.

— Это приказ генерала, он очень занят.

— Ничего, для меня время он всегда найдёт, — сказала М. С. входя.

За своей спиной она услышала, как один солдат сказала другому. «Что сейчас будет!!!»

«Непременно будет. За неуставные разговоры на посту. И хреноватое соблюдение субординации», — подумала М. С…

Помещение больше всего напоминает операционную. По крайней мере, под потолком находится нечто, напоминающие очень мощные хирургические лампы. Однако, операционных столов нет. Вернее, парочка всё-таки имеется, но либо М. С. ничего не понимает в медицине, либо анатомия кэртэрцев очень сильно отличается от людской, ибо как в подобной конструкции можно разместить человека, ничего ему при этом, не сломав, М. С. совершенно не представляет.

За одним из этих столов и восседает Кэрт. И он не один. Прямо перед ним стоит кэртэрская девочка-подросток, примерно возраста Марины, одетая в какое-то странное долгополое белое одеяние. Птенец и птенец неоперившейся.

Похоже, она недавно плакала.

Первый чистокровный кэртерский ребёнок увиденный М. С…

— Развлекаешься? — безо всякого выражения сухо спросила генерал-полковник усаживаясь на стол.

— Слезь. Стерильно же.

— Пошёл ты! — беззлобно отозвалась М. С. и с интересом уставилась сначала на кэртэрку, потом перевела взгляд на генерала. Ничем предосудительным он здесь, похоже, не занимался, и даже не собирался. Но откуда взялось это чудо чуть ли не в перьях, в любом случае выяснить стоит.

— Слышь, Кэрт, а это, — она показала большим пальцем на девушку, — ты где раскопал? И почему она здесь, а не с прочими пассажирами или ранеными?

— Да она прямо тут была, в этом помещении.

— Спряталась что ли?

— Нет. Во-первых, она вообще не с этого корабля.

М. С. выразительно уставилась на него.

Кэрт взял со стола маленькую пластиковую карточку с кэртэрским текстом на одной стороне и какими-то полосами на другой.

— В курсе, что это такое?

— Удостоверение личности гражданского, а также военного не находящегося на действительной службе.

— Верно. А ты в курсе, что на ней нанесена вся информация о человеке от рождения до смерти?

— В курсе. И что?

— А то, что Е-10, кроме всего прочего, ещё и эти карточки читает.

— И что же вычитал относительно данной личности?

— О! Это самое интересное. Она умерла год назад. Ещё до старта этого корабля. Я с покойником оказывается разговаривал.

М. С. заинтересованно посмотрела на кэртэрку.

— Может, документ не её?

Кэрт показал наманикюреным ногтем на одну из полос на карточке.

— ДНК у всех разное. Это результат анализа ДНК, который делается после рождения и сразу заносится сюда. Процедура быстрая и безболезненная. И всегда используется для идентификации личности. Я сделал анализ. С точки зрения нашего закона, её не существует.

— А с чего тебе взбрело в голову делать этот анализ?

— Так её в списке пассажиров не оказалось.

— Интересно. Сказала бы я, но выражаться не хочется. Насколько я знаю ваши законы, карточка умершего уже должна быть уничтожена.

— Именно так. И ещё такой интересный момент. Точнее, пока самый интересный во всей истории. Колонистами могут быть только семьи, не имеющие детей, или любые совершеннолетние граждане. На подобном корабле в принципе не может быть детей. Есть медицинская теория, с моей точки зрения довольно спорная, но официально признанная о большой опасности межзвёздных перелетов для лиц не достигших тридцати лет. А ей четырнадцать. Причём по вашему счёту.

А по кэртерски она ещё младше. Сутки-то у них, в метрополии, по двадцать девять часов, да сам год в 380 дней. При любом раскладе — дуреха несовершеннолетняя.

М. С. весьма заинтересованно посмотрела на кэртэрку. Внешне — ребёнок как ребёнок. Довольно высокая, худенькая, тёмноволосая, сероглазая; кэртэрка как кэртэрка. Даже остренькие ушки из за волос почти не торчат. И какому психу она так помешала, что её отправили чёрти куда, сделав при этом официально умершей? Впрочем, лично М. С. на своём веку подобных психов уже видала, и каким-либо проявлением свинства со стороны одних людей к другим, генерала уже не удивить. В общем, не всё в порядке и в королевстве Датском, Империи кэртерской, чтоб ей пусто было.

— Теперь давай вернёмся к тому, с чего начали. Где ты её нашёл?

— Я же сказал, прямо здесь. Тебе известно, что это нечто вроде реанимации?

— Да.

— Видишь, что у той стены?

— Что-то похожее на морозильник в морге.

— До чего ты остроумна!

Но чёрная шуточка М. С. на самом деле недалека от истины. Вся стена и в самом деле в небольших дверцах, за каждой из которых вполне мог находиться один стол с покойником.

— На морг это, действительно, похоже, только это не морг, а реанимация. По нашему жаргону — «инкубатор». В каждом из ящиков можно сколько угодно поддерживать жизнедеятельность сколько угодно живого субъекта. Включая здорового и в полном сознании. Ну, вот в одном из них она и была. И почти весь год, правда, в основном она была в анабиозе, но месяца два бодрствовала. В этом ящике.

— Весьма похожем на гроб. У кого-то проблемы с остроумием. И кто же сей остроумец?

— Спрашивал. Не говорит.

— А до слёз то ее, зачем доводил? Герой!

— Да я тут собственно и не причём, это у неё просто истерика была, когда я её из ящика вытащил. А как разглядела кто я, то вообще в обморок брякнулась. Из военных, а до чего же нервная!

Она снова заплакала. Эти двое не знают, что она их понимает. Между собой они говорят так, словно кроме них в помещении никого не было. Она не знает, как они попали на корабль, куда подевались все остальные. Она думала, что ужас ящика кончился. Но, похоже, худшее в её жизни ещё только начиналось.

И это худшее было сосредоточено в тех двоих. Черноволосой женщине- аборигене и том самом генерале- изменнике, о котором так много слышала дома. Эта женщина первый абориген, увиденный ей. От неё буквально сквозило ненавистью ко всему живому. Эта ненависть во всём: в одежде, в движениях, в манере разговаривать. В ней словно что-то от вечно жаждавших крови богов древних времён. Кэртерка уверена — она осталась последней в живых на всём корабле. Жестокий случай не дал ей лёгкой смерти. А теперь вряд ли её ждет, что-либо хорошее.

Голос женщины буквально оглушает, хотя она совсем не орет.

— Та-а-ак. — протянула М. С.,- опять сырость развели. Слышь, Кэрт, енто чудо в перьях зовут как-нибудь или под номером числится?

— Зверьё! — вдруг выкрикнула кэртэрка на довольно сносном грэдском — Вы нелюди, вы творите зло, даже не замечая этого. Вы ненавидите жизнь, вы любите только смерть, — выкрикнув всё это она упала, её тело трясло от рыданий.

Кэрт вытаращил глаза, не зная, что и сказать. М. С. лишь слегка усмехнулась.

— Ну чё расселся, медик ты или кто? Приводи её обратно в человеческий вид. И давай думать, что нам с подобным трофеем делать.

М. С. не очень-то интересовалась, чем там Кэрт отпаивал девушку. Её больше интересовал конечный результат, вскоре достигнутый многогранным нашим. Теперь кэртэрка сидит перед ними на стуле, и об истерике, случившейся с ней, напоминают только заплаканные глаза. Она нервно теребит в руках одну из завязок странного одеяния.

— Имя! Звание! — неожиданно жёстко сказала М. С. по кэртэрски.

Но и девушка ответила неожиданно чётко, хотя и очень тихо.

— Убедительно прошу, сначала назвать своё, уточните свою принадлежность к одному из местных правительств, а так же уточнить мой статус.

— Ха-ха. Глянь-ка Кэрт, малявка, а рассуждает как натуральный колониальный чиновник, и словно это мы у неё в плену, а не она у нас.

— Не кипятись, хозяйка, она ведь действительно не знает, кто мы, и раз уж на то пошло, то что она сказала, целиком и полностью укладываются в правила поведения военнопленных. И к тому же. Она просто напуганный ребёнок. Очень отважный ребенок. — последние две фразы Кэрт почему-то сказал по-русски.

— Ладно, поверим. — и повернувшись к кэртэрке, — Очевидно, вы обо мне что-то слышали: позвольте представиться, я генерал- полковник Марина-Дина дерн Оррокост Саргон — Еггт, более известна под прозвищем М. С. - закончила она с ухмылкой до ушей.

Выражение лица девушки резко изменилось. Страх и волнение куда-то исчезли, на их место пришёл просто нечеловеческий ужас. Она прижалась к спинке стула, лицо побелело, да и глаза почти белого цвета.

Примерно это и ожидалось.

— Так Кэрт, тащи нашатырь, она сейчас снова вырубиться. Я и не знала, что настолько популярна. — с пафосом завершила она воздев к потолку указующий перст.

Кэртэрка смогла взять себя в руки. Теперь она смотрит куда-то в сторону, намотав на до боли стиснутый кулак завязку.

— Рэтерн… — еле слышно произнесла она.

— Что за эрэтерн? — не поняла М. С… Ей послышалось искажённое мирренское слово. Не слишком лестное. Прямо с забора. Что, эта полиглотка прирождённая так великолепно их язык знает, что хамить на нём может?

— Меня звали Рэтерн…

— Тебя зовут Рэтерн, — поправила М. С., - в отличии от некоторых, мы с детьми не воюем. Вопрос о звании снимаю, и так ясно, что его у тебя нет. Выкладывай, кому и за что взбрело в голову хоронить тебя заживо.

Ничего вразумительного получить впрочем, не удалось.

— Ну, и как думаешь Кэрт, что нам с подобным трофеем делать? Её ведь вроде как бы нет. И запрос о ней вряд ли будет.

— Если честно, то не знаю.

— Ты, да не знаешь!

— Представь себе, не знаю. Она мне интересна только с точки зрения изучения влияния межзвёздных перелётов на организм столь молодых личностей. Но ты вроде не очень-то жалуешь эксперименты на людях.

М. С. усмехнулась почти добродушно.

— Знаешь, очень жаль, что ты был мало знаком с Софи. Вы бы прекрасно поладили. У неё был почти столь же добродушный юмор, как и у тебя…

— Это у вас семейная черта.

— Рэтерн. Ну и имечко. Звучит почти по-мирренски. Я то думала у вас все имена на двадцать пять километров. Вроде как у тебя.

— Рэтерн… — зачем-то повторил Кэрт — У нас не все личные имена длинные. Но тут ты права. Её имя действительно редкое.

— Значит что-нибудь?

— Имён без значений не бывает. Я вот понять не могу, с какой головы тебя Морской назвали. Морская да Дина. Что-то странное получится. Госпожа морей что ли?

— Мор-да получится, полиглот ты наш. У меня ещё с три сотни имён. Там тоже есть со значениями.

— Возможно. Но Рэтерн… Цветок такой есть. В пустыне весной дожди пройдут — и появляются они. Очень красивые. Белые с розовым. Недолго цветут. Дня два или три. Каждый год. Но… это не объяснить насколько красиво, когда они до горизонта. И знаешь, что красота эта быстро уйдёт. Это грустное сравнение — Прекрасна как Рэтерн. Недолговечна та красота, которую сравнивают с красой Рэтерн.

И… не хорошо давать ребёнку такое имя. Беду оно притягивает. Хотя часто женщин зовут как цветы. Но не приносит счастья такое имя. Она нежеланный и нелюбимый ребёнок. У нас не дают имена просто так.

— Об имени поболтали, вернёмся к человеку. С ней-то что нам делать?

— Ты меня спрашиваешь?

— Больше тут никого нет.

— У самой-то какие мысли?

— Первая — обныкновенная: вызову сейчас капитана, да с рук на руки сдам. И ещё расписку возьму. Пусть что хочет — то и делает, я не я, корова не моя, сам потом перед руководством колонии пусть отдувается, откуда это взялось.

— А ей сидеть в строжайшем карантине несколько месяцев. Да и то. Нет её и нет. Могут и усыпить, что бы не возиться. Нет человека — нет проблемы. У нас так тоже говорят. Или фантазия разгуляется, и заявит, что не уверен, что она с корабля. Он же не видел, где я её нашел.

— Я ему промеж глаз усыплю! Слышь, а свиньи там у вас водятся? Двуногие точно есть.

— Ну насчёт усыпления я немного загнул, но карантин в ящике наподобие этого ей обеспечен. Можешь мне поверить.

— Ты с начальником мед сектора корабля ещё не разговаривал?

— С ним разговаривать невозможно.

— Почему?

— В бою убит. Что подозрительно, успел перед смертью уничтожить личные файлы. Как и многие офицеры-медики. Тоже покойнички.

— Думаю пока так: держи её здесь до первого запроса. Там посмотрим.

— А если запроса не будет?

— В столицу прихватим да в детдом сдадим. Мы в конце-концов с детьми не воюем.

— А вот кто-то воюет… Не пойму причины жестокости одних к другим. Зачем? Ради чего? Убивают же частенько бессмысленно.

— Даешь ты Кэрт, неужели за свою жизнь свинства не навидался? Я так уже почти двадцать лет ничему не удивляюсь. Ко всему привыкла.

— А я нет. Привыкнуть ко всему невозможно. А ко многому и привыкать не следует. Иначе не заметишь как на четвереньки станешь и зачавкаешь.

— Главное, что бы чавкающих на двух ногах не было. Только сильны они. Очень сильны. Но головы им рвать всё рано надо. И для того мы и живём. Всё-таки хоть немного, но полегче людям от того, что мы есть. Не люди для нас, а всё-таки мы для них. И на четвереньки встать не позволим. А кого можно поднять — поднимем…

И знаешь, — она щелкнула пальцами, — вруби — как всю аппаратуры, да провентилируй её поточнее на предмет биологического возраста. А то я как-то позабыла, насколько хорошо вы и без нафталина сохраняетесь. А то может быть, что эта Мата Хари длинноухая уже дырочки для орденов себе мысленно провертела. Так удачно внедрится! Попасть на самую сладкую парочку по эту сторону океана! Я ведь и с более изощренными видами засылки агентуры сталкивалась! Что-то с памятью моей стало! Я-то и позабыла, как такие молоденькие да смазливенькие мордочки на людей действуют!

Кэрт выразительно посмотрел на неё. Демонстративно сглотнул.

— Подействовало! Я и не знал, что ты лесбиянка!

Витиеватый ответ генерала не пропустила бы ни одна цензура. Впрочем, ещё до того, как цензурными стали не только междометия и предлоги, Кэрт уже уяснил, что шуточки о полном биологическом обследовании трофея к разряду шуток не относятся.

М. С. приказала доставить к ней обеих командиров корабля. Боевого и гражданского. Она знает, что у чужаков при подобных рейсах на борту всегда находятся два капитана. Боевой реально управляет кораблём. И руководил его обороной в данном случае. Гражданский капитан всё своё время проводил среди привилегированных пассажиров. Помогал им коротать скуку довольно длительного перелёта, устраивал всевозможные конкурсы и вечеринки и ухаживал за пассажирками. Ему уже был предоставлен какой-то достаточно высокий пост в администрации. И по прибытии он оставлял корабль. А боевой оставался. И снова летел в другую звёздную систему. А для офицера его ранга попасть в боевые — считай вершина карьеры. На этой должности можно служить десятилетиями, только изредка меняя корабли, которые изнашиваются быстрее людей.

К этому ещё добавлялось, что боевыми капитанами, за редчайшими исключениями были служаки, прошедшие все ступени военной карьеры. А гражданскими, как правило, выходцы из высших слоёв общества. Так что взаимной любви между ними отродясь не водилось. Особенно если учесть, что гражданских всегда награждали значительно щедрее.

Многие из людей, когда начинали интересоваться внутренней структурой кэртэрского общества, с несказанным удивлением узнавали об острейшей неприязни, существовавший между различными ветвями общества. Но каким-то образом эту неприязнь удавалось регулировать, и у чужаков практически не было социальных конфликтов, хотя при такой острой неприязни ветвей можно было ждать, как минимум, революции. Как же они ухитрялись уживаться? И даже продолжать расширять свою империю всеми возможными методами.

Люди при столь острой неприязни социальных слоев давно бы поубивали друг друга.

Кэртэрцы как-то умудрялись жить.

Привели гражданского капитана. Изящно одетый мужчина лет сорока (или четырёхсот, кто их там разберёт). Надушен так, что даже М. С. почуяла. Надменно-презрительная физиономия колонизатора. И тупая почему-то одновременно. Явно не осознал, что произошло. И буквально накинулся на М. С…

— Я есть требовать немедленно доставить меня ваш властитель. Я есть важный вельмож, требовать полный почет… — такого безобразного грэдского М. С. даже в степи не слыхала. А уж от чужаков… Они ведь любой язык на лету схватывают. А это-то высокопоставленное бревно откуда взялось? Бревно натуральное. Словечки-то вельможа, властитель… Он что, до сих пор считает, что тут средневековье?

— Я настоятельно рекомендую гражданскому советнику шестого ранга не забывать, где именно и в каком качестве он находится — с плохо скрываемой усмешкой начала М. С. на древнем кэртерском диалекте. — а равно как и о том, что советник имеет честь вести беседу с военачальником первой категории первого ранга…

Давненько М. С. не приходилось видеть столь удивлённую резную деревянную, да ещё и благоухающую, скульптуру. Кажется, на него напал столбняк. Аборигены разговаривают! Да ещё на его родном языке. М. С. не спешит обходит советника. Дышащие скульптуры — такая редкость. Вот если попытается перестать дышать…

Приводят боевого капитана. Внешне — ровесник гражданского, только наград на порядок меньше. Он прижал кулак к сердцу, и склонил перевязанную голову. Стандартная форма приветствия старшего по званию. А в данном случае — откровенный вызов. «Смел ты, приятель» — подумала М. С… Не каждый пленный осмеливался при ней на подобный жест. И ещё М. С. показалось, что взгляд боевого как-то странно метнулся в сторону реанимационных камер.

М. С. спросила у обоих сразу, имея в виду одного, ибо второй явно ещё не вышел из состояния скульптуры.

— Имеются ли на корабле члены экипажа или пассажиры, способные нанести вред нашим воинским частям?

После короткой паузы, боевой ответил.

— Мне известно местопребывание всех подчиненных мне людей. Возможностей для продолжения вооруженной борьбы ни у кого из них не имеется.

— Предоставьте мне список.

У боевого капитана на поясе тот же самый Е-10, но модель только для внутрикорабельного использования, коды аппарата известны только ему. Он берет аппарат в руки, открывает крышку, торопливо что-то набирает, и возвращает коробочку на пояс.

— Данные сброшены на ваш аппарат, тот что лежит на столе. Находятся в секторе два. Убитые и раненые идут двумя отдельными списками.

Вот те на! М. С. и не знала, насколько чужаки продвинулись в области передачи информации. Не такие уж они и консерваторы. А на аппарат боевой капитан мог и не только список сбросить. А у нас с антивирусными программами туго. А номер Е-10 попросту разглядел. С его-то острейшим зрением это не составило труда.

Почти окаменевший гражданский капитан издает какой-то пищащий звук.

— Хаброк, — прошипел боевой.

В переводе означает «мелкое паразитическое насекомое». Попросту гнида.

— Не жирно будет, военнопленную на твоем личном драндулете с подогревом возить? В кузове-то повеселее…

— Для её же безопасности. А то среди солдат хватает довольно нервных. Которым и тебя-то видеть тошно.

Кэрт хохотнул.

— Да императорская гвардия сплошь из таких состоит. Вот только понять не могу, с чего бы это?

Тоже мне, сатирик-любитель. Кто-то уже съязвил, что наверное, половина, а то и обе, анекдотов про Чёрных и армию, сочинены ходячей рекламой лучшего одеколона.

— Приедем, приведёшь эту машину в человеческий вид. Печка вот-ыот сдохнет.

— Слушаюсь, — невозмутимо ответил водитель.

От него вообще кроме «слушаюсь» и «так точно», мало что можно услышать. Впрочем, прекрасно водит абсолютно всё, что имеет мотор и не может летать. К тому же, неплохо стреляет. Но это у М. С. его вождение никогда не вызывало ни малейших претензий.

По мнению же сидящей на заднем сиденье Рэтерн, они вот- вот должны разбиться. Она уже знает, что женщина, так сильно напугавшая её на корабле, никто иная, как легендарная М. С… Безусловно, самый известный из аборигенов. Вернее, просто первый из тех, от кого кэртерцам, впервые за несколько десятилетий, пришлось побегать.

А потом был тот грандиознийший скандал в парламенте. Рэтерн тогда была ещё маленькой, но она всегда интересовалась политикой. И прекрасно всё запомнила. Начиная от того, что кое-кто из видных чинов министерства колоний несколько десятков лет назад сознательно ввёл в заблуждение парламент, относительно уровня развития аборигенов звезды ЦХ-130, а так же их биологической совместимости с кэртерцами. Слышала она и про то, что из этого вышло. А вышел полный разгром экспедиционного корпуса, вооружение которого элементарно оказалось малоэффективным против вооружения аборигенов. Не говоря уж про то, что один из высших военных чинов элементарно перешёл на сторону аборигенов, и потом весьма язвительно комментировал деятельность парламента за несколько последних десятилетий.

А из Рэтерн готовили колониального чиновника для работы в грэдском округе будущей провинции. Но тут в дело вмешались кое-какие не слишком-то чистые дела её отца

(с матерью Рэтерн он давным-давно расстался)… Она прекрасно знает, что никому неизвестно о её пребывании на корабле. Так же как и о том, что до прилёта в колонию её, с формальной точки зрения, не существует. Точнее, с точки зрения закона, её сейчас попросту нет. Все данные о ней стёрты из всех архивов. А передали бы при посадке новые документы с уже другим именем — про это не узнаешь уже никогда.

Но хуже всего было то, что командовавшая захватившими корабль войсками та самая М. С. и тот самый генерал-изменник, почти сразу догадались о том, что её как бы нет. И об её судьбе никто никогда уже не поинтересуется.

Зачем она им понадобилась? Об этом Рэтерн старается не думать.

Об М. С. Рэтерн в своё время читала очень много плохого. И сложившейся после прочитанного… В общем, она и представить не могла, что придётся «познакомится» с этим чудовищем.

Судя по тому, что Рэтерн читала, М. С. представлялась огромной бабищей, чем-то вроде мирового победителя по древней борьбе. Злобной, жестокой, довольно тупой правительницей, безжалостно угнетающей свой собственный народ. Массовые расстрелы, чудовищное казнокрадство, издевательства над военнопленными. И так далее, и тому подобное. В общем, любой нормальный народ должен был только приветствовать освобождение от подобной власти.

Но Рэтерн весьма умна для своего возраста, и прекрасно понимает, что официальная пропаганда, мягко говоря, говорит не всю правду.

М. С. описывали крайне тупой. Насчёт её интеллекта, Рэтерн судить бы не взялась, но на обоих Кэртерских языках она разговаривает просто великолепно. Не все соотечественники Рэтерн так лихо умели переходить с одного языка на другой, как это умеет М. С… И это факт. К тому же, М. С. даже чуть ниже Рэтерн.

И Рэтерн совершенно не заметила в М. С. снобизма. С солдатами она разговаривает просто как старший по званию и не более того. А что пресловутый генерал-изменник является просто другом, если не больше М. С., Рэтерн догадалась тоже очень быстро.

Кэрдин словно решила переселиться к М. С., по крайней мере, Марина её видит ежедневно. Непохоже, что Бестия чем-то занята. Чаще всего либо бесцельно слоняется по комнатам, либо гоняет на аэросанях. Марина чувствует- С Кэрдин что-то произошло.

Однажды ни с того ни с сего к ним приехал император. Марина знает, что он её дед, но никогда так не называет. И довольно сильно недолюбливает, хотя и знает, что это нехорошо. Причину подобного отношения объяснить не могла. Но чувствовала напряжённость в отношениях между матерью и императором. Какие-то старые и совершенно непонятные ей разногласия и обиды. Но и Софи, говоря об императоре употребляла не самые лестные обороты. Марина и не знала, что тетке известны такие слова.

Приехал Саргон к Кэрдин. Они заперлись в одной из комнат, и о чём-то очень долго говорили. Марине прекрасно известно — из этой комнаты можно связаться с любой частью. Что Кэрдин и сделала, и к трём бронетранспортерам с орлами на бортах добавилось ещё четыре со звёздами.

Император ушёл. Машины уехали.

А ночью, как подозревала Марина, Кэрдин пила, по крайней мере на первом этаже горел свет и слышался голос Кэрдин.

Впрочем, утром всё было как обычно.

В этот день Марина случайно обнаружила, что Кэрдин любит играть в шахматы. Она застала её сидящей над доской. Сыграть предложила Бестия, Марина не отказалась. Она ещё не забыла, как до войны в школе громила в эту игру всех подряд.

Казалась, что Кэрдин совсем не смотрит на доску, и вовсе не думает над ходами, однако, Марина проиграла несколько раз подряд.

— Да, — сказала Бестия, — до матери тебе, пожалуй, ещё далеко.

— А она разве хорошо играет?

Бестия хохотнула.

— Божественно, хотя она и ненавидит это слово. Не будь она тем, что есть, из неё вышел бы отличнейший шахматист.

— Я не знала.

— Не огорчайся, ты играешь тоже неплохо для своих лет.

— Помню, когда она была чуть помладше тебя. Знаешь, она в то время была во-первых очень нелюдима, а во-вторых, жутко высокого мнения о своих умственных способностях.

С Софи она не играла никогда, в этом деле она всегда была сильнее, а Софи страшно не любила проигрывать.

Я помню, посмеялась над ней тогда, ибо играла она по большей части сама с собой. Она разозлилась так, что чуть не заплакала.

(Марина попыталась представить себе маму маленьким ребёнком, плачущим от детской обиды, и не смогла)

В качестве утешения сыграла с ней… Короче, плакать пришлось мне, ибо у меня до неё почти никто не выигрывал.

К ним пристроилась Дина. Играть умеет, но не любит. Зато сразу начала давать глупейшие советы. Кончилось тем, что Кэрдин выставила её за дверь.

— Софи в её возрасте была не такой, — мрачно сказала она.

— А какой она была.

— Какой? Даже не знаю. Ведь уже тогда всем было понятно, что она талант. И львиная доля внимания доставалась именно ей. А твою маму одно время считали э-э как бы это поаккуратнее выразиться, несколько запаздывающей в развитии. У императрицы с головой-то были некоторые проблемы. Хотя на деле Марина просто была, что называется, себе на уме.

Мама вернулась, и сразу засела в кабинете, занявшись делами. Марина даже сказать ей ничего не успела. Спускается на первый этаж. Горят только тусклые красные лампы аварийного освещения. Одна из открытых вчера дверей, сегодня заперта. И из за неё доносится чей-то плач. Марина постучала — никто не ответил. Постучала погромче — снова нулевая реакция. Странно.

Пошла на пост, позвала одного из солдат, заодно одолжив фонарик. Хромая, он отправился за ней.

— Там кто-то плачет, — сказала Марина солдату показывая на дверь.

— Точно. — согласился он. — Может, это Дина?

— Нет. Она спит наверху. Надо открыть.

— Но хозяйка…

— Старший караула давал какие-либо приказания относительно этой двери?

— Нет.

— Тогда я прошу открыть.

— У меня нет ключа.

Марина чувствует, что солдат не лгал, говоря, что ему, ничего не приказывали, но уверенна- относительно ключа говорит неправду. Ключ есть. Он просто не хочет делать чего-то такого, за что могло влететь от М. С… А заодно и потерять тепленькое место в охране. Впрочем, с такой ногой, вряд ли его в ближайшее время из охраны попрут.

— Тогда дверь придётся сломать. Она не очень крепкая.

Солдату ничего не оставалось делать, как навалиться плечом. Дочь М. С. права. Дверь распахнулась. Марина посветила внутрь фонариком. Солдат на всякий случай расстегнул кобуру. Сначала Марина никого не увидела. Но потом разглядела забившуюся в угол фигурку.

— Кэртерка!

Пистолет мгновенно оказался в руках солдата. Чёрный зрачок смотрит точнёхонько на длинноухую голову. Марина шагнула в проём.

— Кто ты и как здесь оказалась?

Рэтерн просто очень боится темноты.

Примерно через час, когда кэртэрка немного успокоилась, Марина решила идти к матери. С её точки зрения, выходка М. С. по отношению к Рэтерн просто безобразная. К несчастью, не выспавшаяся М. С. тоже явно не в духе. И разговор с самого начала пошёл на весьма и весьма повышенных тонах. Рэтерн испуганно прижалась к стене. Характерец у дочери под стать материнскому. Обе упрямые. Да и взгляды — испепелить друг друга готовы.

— Как ты могла забыть про живого человека?

— Она не человек, и я частенько забываю о мелочах.

— О людях ты забываешь.

— Да плевать мне на людей, и на эту кэртэрскую сучку в том числе.

— Не ругайся.

— Это ты мне что ли будешь указывать? — М. С. уже стоит, опираясь на кулаки, склонив голову набок. Веко левого глаза болезненно дергается. Все признаки Еггтовского бешенства налицо. Кого другого — напугает запросто.

Но тут против силы встала другая сила. Равная. Дочь стоит матери, по крайней мере, по силе воли. Совершенно спокойно Марина ответила.

— Я не указываю, а говорю, что есть. Она тебе ничего плохого не сделала, и ничем не заслужила твоей выходки.

М. С. знает, что никакой сознательной выходки, на самом деле, не было. Она приехала домой часа два назад. Почти спала на ходу. Она даже не помнила, в какой комнате велела запереть кэртэрку. Вообще не знала, что опять проблемы с электричеством. Она хотела только поспать три часа. Впервые за двое суток. А потом познакомить кэртэрку и Марину. И заняться другими делами. Но Марина успела раньше. И в разговоре она выступает атакующей стороной. Характер демонстрирует. А М. С. и так знает, что он у неё есть.

— Кто чего здесь заслуживает, решать мне, и только мне. — наорать бы на них обеих… А зачем?

М. С. охватывает себя сзади рукой за шею и сквозь зубы выдавливает.

— Высказала что хотела — ну и катись. И её с собой забирай. Сбежит — ты отвечать будешь.

Марина торопливо хватает Рэтерн за руку и вытаскивает из комнаты.

Глава 4

Хрустит снег под тяжелыми армейскими ботинками. Вдоль гудящих машин быстрым шагом идут высшие Чёрные Саргоновцы. Новая Чёрная тройка, возродившаяся после страшной войны.

Полушубки и перехватывающие их чёрные ремни. Злые, худые лица. И прежнее пламя во взглядах. Трое частенько появляются поодиночке, но всегда за спиной одного незримо стоят двое других.

Колонна уходила из города. Собственно, сегодня уходила основная масса грузовиков и танковый отряд. Лёгкие отряды и сапёрные части отправились ещё вчера. Они ушли километров за двадцать за линию постов, и доложили, что всё в порядке. Утром двинулись дальше, а из города двинулись танки. Вдоль кое-как расчищенной дороги патрулировали аэросани. Колонну возглавляли несколько лёгких танков. Головной машиной в колонне тяжёлых шла самоходка с расписанной рубкой. М. С. решила лично возглавить операцию.

На первый взгляд, основной проблемой представлялось расстояние, фактическое отсутствие дорог и взорванные мосты. Однако, лёгкие отряды донесли, что лёд на реках такой толщины, что выдерживает даже тяжёлые танки. Что же, проблемой меньше.

Вооружённых группировок особо не опасались. Многие из них, особенно те, что контролировали руины населённых пунктов, числились полусаргоновскими в том смысле, что сообщали в столицу что-то вроде сводок о своих делах, но, как правило, никогда не участвовали в боевых операциях столичных саргоновцев. А прочие группировки в основном подумывали либо о том, что надо убираться подальше от столицы, пока до них саргоновцы не добрались, либо, наоборот, о том, что к саргоновцам и надо перебираться. Хотя бы из тех соображений, что они сильнее всех. А что там дальше — посмотрим.

Саргоновцы решили двигаться по бывшему федеральному шоссе N8. Главным образом потому, что оно напрямую соединяло оба города, и на пути не было практически никаких населённых пунктов. А часть дороги километров в 150 проходил по полу заповедным Перенским лесам.

Те саргоновцы должны были обеспечить дорогу от переправы через замёрзшую реку. М. С. планировала, что от реки боевые отряды вернуться назад, возможно основав у переправы и перед въездом в леса опорные пункты.

Но как известно, ни один, даже самый гениальный план, ещё никогда не выдерживал столкновения с противником.

Первые дни колонны шли фактически без приключений. Несколько вооруженных группировок крутились вблизи патрулей, но вели себя корректно и даже вели переговоры с главной колонной на предмет присоединения и дальнейшего совместного путешествия. М. С. же наоборот рекомендовала идти назад к столице и там решать вопросы о присоединении. Некоторые так и поступили.

Когда подошли к лесам, появилась ещё одна группировка. Но переговоры с ними происходили как-то странно. Они не желали присоединятся, а сразу намеревались идти в столицу. А саргоновцам они рекомендовали разворачиваться и идти назад. «Леса пройти невозможно. Там завелись белые демоны. Они едят людей. И убивают бесшумно. Вас много, но их гораздо больше. И лес — их дом».

«Не пугай, пуганные» — ответили саргоновцы.

Но командир группировки сказал, что он никого не пугал, и пугать не собирался. Саргоновцы не были в лесах после войны, а он был. И еле унёс оттуда ноги. И если командир саргоновцев хочет, то при личной встрече, он ему расскажет всё что знает.

У него поинтересовались, где он хочет, чтобы эта встреча происходила. Ответил — абсолютно всё равно. Пригласили в лагерь. Пришёл. С ним — ещё двое, тащившее третьего, весьма похожего на буйного сумасшедшего.

Командира провели в штабную палатку. Специально не предупреждали, кто командует колонной. Выражение лица сильно изменилось, когда увидел сидящую за столом М. С… Естественно, узнал.

— Я слушаю — сказала она — что за белые демоны?

— Нападают обычно с деревьев. И перегрызают глотки. Иногда в снег зарываются и засады устраивают. Людей едят. Очень быстрые. По- моему, даже оружием владеют.

— Я не поняла, кто они? Люди? Звери? Может чужаки?

— Я не знаю. Люди от них живыми не уходят, зверей они тоже едят. Тот, которого мы притащили, от них как-то сбежал. Он не говорит. С ума сошёл. Пусть ваши врачи посмотрят. На нём шрамы от их когтей. И зубов.

Шрамы на человек подозрительно напоминали те, которые саргоновцы уже видели у убитых под столицей.

— Спешу огорчить вас — сказала М. С. после осмотра — Мы такое уже видели. И под самой столицей. Так что, сами решайте, куда намереваетесь идти. Что бы это ни было, это не только в лесах водится.

— Тогда нам всем конец. Ибо нам с ними не справиться.

— Это мы ещё посмотрим.

А через лес вела только одна дорога. То самое шоссе N8. И она была завалена снегом. И деревья местами очень близко подходили к ней. Даже если никаких демонов и нет, но на такой дороге любая колонна очень сильно рискует, если в лесу есть мобильный противник. А он явно был. В разведку выслали две группы лыжников. Выходить на связь они должны были раз в сутки. Второго сеанса не было. Потом они вышли. Не все. Убит радист первой, и полностью выведена из строя рация второй группы.

М. С. вызвала авиацию, что бы на наиболее подходящие для засад места сбросили контейнеры с напалмом. Напалмом обработали и те места, где были атакованы разведчики, хотя и ясно что нет там теперь никого. И вообще, по возможности уничтожили лес непосредственно вдоль дороги. Двое суток бомбили почти без перерыва. Вдоль дороги образовалась зона выжженной земли местами метров на 50 в каждую сторону.

Только после этого один из лёгких отрядов отправился по дороге. Углубились в лес километров на пятнадцать. И всех подняло на ноги краткое, но жуткое сообщение.

«Атакован и веду бой. Те самые белые».

Не кружи над лесом самолёты, отряду бы пришлось плохо. Штурмовики сразу послали на помощь отряду. В лес полетело ещё несколько контейнеров. Лётчики передавали, что несколько машин горит, а остальные ведут огонь.

На выручку двинулась рота тяжелых танков и батальон пехоты на бронетранспортёрах. Пока они шли, пришёл доклад, что нападавших прогнали обратно в лес.

Самоходка остановилась у ещё горевшего броневика. В колонне на головном частенько разъезжал командир. В данном случае Хьюг… Печально. Судя по докладам, подожгли ампулами с зажигательной смесью. Бросали из лесу, то есть почти со ста метров. Одновременно несколько десятков фигур в маскхалатах бросились к машинам. Остальные лёгкие танки и броневики развернулись и открыли огонь. К ним присоединилась выскочившая из бронетранспортёров пехота. Из лесу кинули ещё несколько ампул. Нападавшие двигались очень быстро. Но на изрытой воронками чёрной земле они очень хорошо заметны. Почему-то они почти не стреляли.

Один из самолётов весьма удачно прошелся прямо над ними. У него в контейнерах под крыльями пулемёты. И батарея из пятидесяти автоматов в фюзеляже стволами вниз. На землю обрушился шквал огня.

Белые убежали в лес. Но на обугленной земле осталось довольно много неподвижных фигур. Теперь, наконец, можно выяснить, кто это такие.

М. С. неторопливо направилась к одной из них, что лежит поближе, и выглядит почти целой. Ещё не дойдя, разглядела, что на фигуре нет маскхалата, а только мех. Белый густой мех. Один из танкистов перевернул тело лицом вверх.

— Да-а-а. — только и смог сказать — Охренеть можно.

М. С. вполне понимала его чувства. Зрелище, мягко говоря, непривычное. Перед ними лежит примерно человеческого роста существо, покрытое густым белым мехом. Чертами… лица оно напоминает кого-то из кошачьих. Мёртвые глаза с вертикальными зрачками, в оскаленной пасти — полный набор зубов хищника, рысьи уши с кисточками. Со спины свешивался короткий хвост. На передних и задних лапах крупные острые когти, которые ещё и убираются. А пальцы довольно длинные, и видимо, вполне могут управится с оружием. На существе надет пояс, на нем болтается десантный нож в ножнах и пустая кобура. И пропорции тела почти человеческие, хотя грудная клетка помощнее и руки и ноги (всё-таки это руки, а не лапы) подлиннее. С такими только по деревьям и лазать. На хвосте и брюхе просматриваются довольно малозаметные пятна. Существо самец, но насколько хватает познаний М. С. в биологии, половые органы недоразвиты.

И что же это такое, спрашивается? И откуда это взялось? И что с этим делать? И, как говорится, кто виноват? Вот тебе и бактерии из центра экспериментальной биологии! Поймать бы этого «бактериолога», да собственным созданиям скормить… А может, «бактериолог» в столице спокойно сидит, да опять комбинацию на двадцать пять ходов просчитывает? Вот только, что кормёжка «бактерий» даст?

М. С. при отсутствии фактов частенько полагается на свою интуицию, и в данном случае эта самая интуиция подсказывает, что существа связаны именно с ЦЭБ, а не допустим, с чужаками. Вот только, какой паразит такие эксперименты финансировал?

Однако, этой проблемой следовало бы заняться чуть позже. Время-то сейчас обеденное. А тебя на обед, как раз и пригласили. В качестве главного блюда. А на сегодняшний день совсем иные планы.

Ладно, всё как всегда проблемой больше, проблемой меньше. Будем разбираться. Пока понятно, что быстро грузовики в город не доставишь. Придётся задержаться здесь.

— Эй, собирайте этих кисок и грузите на танки, потом — полный назад. Передайте в лагерь, пусть готовят полевой аэродром, способный принимать ДТ-30. И начинают оборудовать укреплённый пункт по полной программе.

Навстречу попался лейтенант Хьюг. И вроде не раненный.

— Ха, здорово, комбат. Ты живой?

— Так точно! — официально его не повышали. Он так и оставался лейтенантом. Но все вокруг, считая и его самого, воспринимают его как комбата. И все считают это вполне справедливым. Он не спорил.

— Из броневика успел выскочить что ли?

— Никак нет. Меня в нём и не было. Повезло! Вчера рация полетела. Я на танке был.

— Все сгорели?

— Водитель. Из башни оба выскочили. Один обгорел, а второй ничего, даже не ранен.

Когда двое солдат подошли к одному из котов, тот неожиданно вскочил и бросился к лесу.

— Живьём его! — заорала М. С…

Метких стрелков хватает, и скотина повалилась с перебитыми ногами. Пока скручивали, он довольно сильно покусал двух солдат.

А котики-то твари довольно умные, в первую очередь подожгли первый и последний броневики, и пытались запалить те, что шли посередине колонны.

М. С. всегда славилась умением стремительно принимать решения и ни в каких ситуациях не терять головы. Сейчас — как раз из таких.

Работа кипела весь день. Стремительно сооружали блиндажи и рыли траншеи, благо леса навалом. М. С. велела ещё раз пригласить командира той группировки (они встали лагерем неподалеку) и продемонстрировала трупы белых демонов, а заодно и связанного живого. Парочку разрешили прихватить с собой. Наиболее опытный врач отряда произвёл вскрытие нескольких тел. С анатомической точки зрения, интересным оказался очень большой мозг и недоразвитость у всех половых органов (среди нападавших были и самки, которые по размерам практически не отличались от самцов). Ситуацию объяснили и столице, и союзникам. Те отнеслись с пониманием, и сказали, что ещё дней десять смогут протянуть, но не больше. М. С. в ответ велела им готовить бочки с бензином.

Ещё когда сооружали аэродром, М. С. приказала перебазировать на него две эскадрильи бомбардировщиков, а на транспортниках перебросить боеприпасы для них. Заодно, приказала перебросить несколько сторожевых собак с проводниками. И начать готовить запасы лыж и противопехотных мин. На следующий день прилетели транспортники, их загрузили наиболее калорийными из бывших в грузовиках продуктов и отправили в тот город. Конечно, десять самолётов не могли доставить много, но сам факт поддержки значил многое. Обратно самолёты шли загруженными бочками с бензином для самолётов.

Солдаты, покусанные белыми, чем-то тяжело заболели. Их немедленно отправили в столицу, Кэрт вскоре радировал, что сам он диагноза поставить не смог, и собрал консилиум, который установил что симптомы очень близки укусам некоторых тропических змей. И противоядие от укусов этих змей помогло. Укушенные быстро шли на поправку. Все бы ничего, но этот яд на морозе вообще не должен был действовать. Вновь осмотрели трупы белых, и действительно, у некоторых экземпляров обнаружили ядовитые железы, яд в организм жертвы попадал через клыки верхней челюсти. Да и мясо самих белых оказалось ядовитым.

«Герберт Уэллс. Остров доктора Морро. Книга вторая. Монстры из ЦЭБа» — сказала по этому поводу М. С., хотя на деле естественно не до смеха.

М. С. и несколько офицеров весьма заинтересованно изучали предвоенную карту этих лесов, и полученные сегодня фотоснимки этого же района. За прошедшие дни ситуация вблизи лагеря несколько изменилась. Та группировка в полном составе решила присоединиться к саргоновцам. М. С. теперь не возражала. Люди, действительно очень нужны. На установленных минных полях пару раз находили подорвавшихся белых.

И надо вести разведку в лесах. А как? Собрали новую группу лыжников, на этот раз из бывших охотников. Через два дня вернулись. Все. В качестве доказательств своих подвигов притащили довольно много ушей и хвостов белых.

А на вопрос как им это удалось старший группы — седой солдат, в своё время промышлявший охотой на тигров, сказал: " Вы на них шли, словно на чужих солдат. А они не люди, хотя и с оружием. Они звери. И идти на него надо не как на человека, а как на зверя. Вы с ними воевали, а мы на них охотились.»

Никогда еще, наверное, ни одна карта заповедника не изучалась столь пристально. Недалеко от дороги было несколько небольших селений, почти в центре лесного массива — маленький город, километрах в тридцати от него — руины ЦЭБ. Император ошибся, (вопрос, не намеренно ли) граница мёртвой зоны действительно проходит по лесному массиву, но ЦЭБ в неё не попал.

М. С. вызвала императора в лагерь, но из столицы сообщили, что их величество внезапно тяжело заболело. М. С. только хмыкнула. И так ясно, что Саргон просто струсил, и до смерти боится попадаться ей на глаза. Ну-ну, я ведь помирать не собираюсь, и в столицу вернусь рано или поздно. Узнаешь тогда, где раки зимуют. И кузькина мать обитает.

Самолёты несколько раз летали и к ЦЭБу и над городком. И там и там практически не видно разрушений. Но признаков человеческой жизни тоже не наблюдалось. Километрах в пятнадцати от места, где отряд попал в засаду, обнаружили несколько десятков разбитых и брошенных машин. В основном — гражданские.

Неплохой эффект также дало применение собак. Белые действительно атаковали преимущественно с деревьев. И саргоновцы быстро уяснили — если пёсик ни с того ни с сего начал гавкать на какую-то сосенку, то лучше дать по кроне несколько длинных очередей. Тогда есть шанс, что тебе голову не откусят. Из столицы вскоре сообщили, что практически все доставленные образцы, судя по всему имеют возраст от полугода до года. И они взрослые. Но откуда их столько развелось? Столичные учёные слёзно умоляют доставить останки способной к размножению особи. Ха! Легко сказать, да вот только где эту особь взять?

М. С. также запросила Бестию об работавших в ЦЭБе, с очередным транспортником прислан список, а по рации добавлено, что среди учёных, находящихся в столице нет ни одного, кто в последние десять лет имел хоть какие-то контакты с лицами из списка.

Отчасти удалось выяснить, как столь многочисленные существа решают проблему с питанием: как-то раз удалось захватить троих не слишком крупных существ. В лагерь вырыли довольно глубокую яму с отвесными стенами и посадили их туда. Ночью их осталось двое, одного загрызли и начали поедать. Двух оставшихся посадили в разные клетки.

У М. С. начала в голове шевелиться мысль, что проблему с белыми придётся решать радикально — сбросить на лес пару атомных зарядов. Смущало только то, что она знать не знала насколько твари устойчивы к радиации. Или же более простой вариант на отдалённую перспективу: поджечь лес. Но раньше лета об этом нечего и думать.

Да тут ещё и союзники «обрадовали». Осознав сложность ситуации, они переправились через реку. И тоже устроили лагерь вблизи леса. И то же вскоре столкнулись с белыми.

М. С. решила, что до городка всё-таки следует пробиться. А потом и посмотреть, что же творится в ЦЭБе.

Лес вдоль дороги уже сведён. Конечно, гнать танки в лес не самая умная идея. Но на подготовку профессиональных охотников времени нет. А хороших лыжников довольно мало. Теперь по подозрительным местам били из огнемётов.

Но всё равно, движение по дороге в ночное время сопряжено с немалыми опасностями. А время поджимает, и всю огромную колонну грузовиков надо как можно скорее доставить в город. Так что лес, по крайней мере, вдоль дороги, следовало очистить.

Больше половины расстояния до города проехали без приключений. Осмотрели разгромленную колонну. Сгоревших машин немного, из уцелевших на многих нагружен домашний скарб. Кое-где — следы от пуль. Но ни одного скелета.

Зато на переправе через небольшую речку белые напали. Небольшой группой, штук пятьдесят, но все с ампулами, а несколько обвязаны взрывчаткой. И бросились под танки. Большую часть удалось застрелить, но два танка они подорвали. Оба пришлось спихнуть с дороги.

К вечеру добрались до городка и расположились на окраине. Все дома пусты, никаких признаков живых или мёртвых жителей. Однако, похоже, что люди в спешке покинули городок спасаясь от чего-то угрожающего. Уйти им, похоже, не удалось.

С утра решили продвинуться к центру городка, и посмотреть, что творится в административных зданиях. Ночь прошла довольно нервно. Из лесу слышались вопли и мяуканье белых. Но, похоже, у них всё-таки были какие-то зачатки разума, или это инстинкт самосохранения? В общем, обошлось без нападений.

Засыпая М. С. слышала, как один солдат сказал другому.

— Что это они так орут? Гон у них что ли?

— Дурень. Они навроди меринов будут. Вот подстрелим не мерина — считай лейтенантские погоны с усиленным пайком и получим.

— Смотри, как бы они тебя самого мерином не сделали.

— Так они и ту, и другую голову откусывают.

М. С. хотела уже вылезти из фургона и устроить разнос, но тут заорал Хьюг. В эту ночь лагерь охранял его отряд.

— Заткнитесь оба, а то я вас обоих отделаю не хуже белых.

Всё стихло.

С утра двинулись в город. По улочкам медленно ползут танки. Впереди них — пехота с собаками. Заходят и осматривают каждый дом. Всюду пусто. Нигде никаких признаков жизни. Но довольно давно не было снега, и местами попадаются следы. Их следы. В погребах некоторых домов нашли умерших людей. Умерших от голода или задохнувшихся в собственных нечистотах. Они хотели спрятаться и надеялись пересидеть. Они смогли выкроить несколько лишних дней своей жизни. Жизнь без света, жизни в собственных испражнениях. Они просто не могли постоять за себя, и дать бой той нахлынувшей из лесов стихии, которую выпустил на свет какой-то очень чёрный ум… Или стихия сама вырвалась?

А сейчас в город пришли те, кто, по крайней мере, смогут отмстить за них. Только им вот тоже пока непонятно было, откуда взялась эта стихия.

М. С. сидит на рубке едва ползущей по улице самоходки. К счастью, белые до сих пор были не замечены в использовании снайперских винтовок, а то бы она рисковала. И сильно. Время от времени берёт наушники и слушает переговоры отделений и других танков. Пока всё тихо. А мёртвый город выглядит действительно жутко. Всё завалено снегом. И никаких признаков человеческой жизни, в первую очередь мусора и дымков над крышами. В нём довольно много двух — трёхэтажных домов. И много где даже целы окна. А есть ли кто за ними? Пока не зайдёшь, не узнаешь. Кое- где к домам ведут следы белых, но их самих не видно, да и следам явно несколько дней. А проверить надо каждый дом. Солдаты заходят ещё в один.

М. С. приказывает чуть развернуть самоходку, чтобы в случае чего легко было стрелять.

130-мм фугасный снаряд домик попросту развалит.

Должно быть, и здесь всё тихо. И точно, с первого этажа уже докладывают, что чисто. Поднимаются на второй. Вдруг по рации мат, стрельба, и из окна второго этажа высадив стекло, вылетает белый. Как-то неловко плюхается в снег, сразу вскакивает, и шатаясь пытается удрать. Не выходит.

Но больше в этом доме ничего нет.

— Откуда он взялся? — спрашивает по рации М. С…

— Валерьянку нашёл. Пьян был.

Вот те на, чудища, а в чём-то и типичные кошки. Учтём на будущее. Если оно у нас конечно будет. Где-то нашли полу съеденного кота. Но всё равно, пустовато в городе. Машины выходят на площадь. Она довольно широкая. А административное здание — новой постройки. И значит, под ним есть бомбоубежище. Под снегом видны несколько засыпанных машин. И на площади тоже все здания целы. До чего же нехорошо от этого вида! Человек всегда больше всего страшится непонятного. На крыши домов перед площадью уже забрались снайперы. Всё чисто…

Чисто-то чисто, а кто всю ночь в лесу орал? И куда они все попрятались. Канализация-то тут только в центре. И вблизи тех люков, что нашли — никаких следов. Но по гранате на растяжке возле них поставили. Так, на всякий случай.

— Так, два отделения, проверить административное здание. Не забудьте бомбоубежище. Отделение — осмотреть отделение полиции. Пять отделений — осмотр рынка. Три — все прочие здания. Остальным — готовность.

Она по-прежнему сидит, свесив ноги в люк своей самоходки. Её могут видеть все, и это главное. Смелостью тоже можно играть. И она про это прекрасно знает. Она вообще много про что знает. Вот только сейчас почти все её знания абсолютно бесполезны. Ну, ничего, выкрутимся, не в первый раз. На то я и М. С., что бы находить выход из безвыходных ситуаций.

Опять нигде ничего, вот только в рыночном комплексе обнаружили несколько замёрзших котов. Ну, ясное дело, перепили. Аптека разгромлена полностью. Да в бывшем ювелирном магазине нашли золотишко. Приказала описать и собрать. Не пропадать же добру.

Из отделения сообщили, что оружейная комната пуста. То же и с сейфами сотрудников. Правда нашли кое-какие бумаги датированные концом войны. Это надо собрать.

Пусто и в административном здании, и в бомбоубежище под ним. Правда, склад консервов наоборот переполнен. Это как говорится нагрузка к штатному довольствию. Сейфы раскрыты, оружия нет, зато есть бумаги. Почитаем!

Разумеется, ночевать в лесу Саргоновцы не собирались, поэтому обосновались в зданиях на площади. М. С. заняла бывший рабочий кабинет главы города с ещё висевшим на стене портретом императора. Генератор в здании наладить не удалось, а в бомбоубежище нашли немало свечей. Так что устроились почти с комфортом. М. С. расположилась в кожаном кресле за столом. Сам стол, пол подоконник и вообще всё что можно утыкано свечами. Обстановочка, в общем, полный интим, если не считать расположившихся у двери радистов с аппаратурой, да доносящегося из коридора храпа. В кабинет принесли почти все найденные в административных зданиях бумаги. М. С. проглотила парочку тонизирующих таблеток чужаков, велела принести термос с кофе и погрузилась в чтение.

Ситуация в общем, вырисовывалась следующая: в первые дни войны ничего особенного в городе не происходило. Даже корабли чужаков ни разу не атаковали. В ЦЭБе велись какие-то работы, учёные время от времени появлялись в городе. М. С. насторожилась, когда в одной из бумаг, датированной вторым месяцем войны было сказано, что один из учёных по пьяни сболтнул, что если чужаки высадят десант, то ему крепко не поздоровится. Уточнено не было. Ещё один документ имеет дату дней через десять после первого, и представлял собой стандартное заявление в полицию о нападении бешеной собаки большого размера и пятнистой как рысь. Приняты или нет какие-нибудь меры по этому заявлению, так и осталось невыясненным. Дня через два — уже протокол — все жители небольшой лесной деревеньки почти рядом с ЦЭБом зверски убиты неизвестными. Тела разрублены на куски и валяются по дворам. Убита и домашняя скотина. Из вещей, судя по всему, пропало только огнестрельное оружие.

Попытались позвонить в ЦЭБ — ни ответа, ни привета. Послали для разбирательств полицейских — охрана их не пустила внутрь. Глава города разозлился и послал уже почти половину городских полицейских во главе с начальником, а заодно добровольцев из местных жителей, что бы всё-таки выяснить, что в этом ЦЭБе творится.

Они не вернулись. А потом начались нападения. Эти самые пятнистые твари нападали на людей и пожирали их. Нескольких тварей застрелили. Но их не становилось меньше. Скорее наоборот.

Так продолжалось несколько дней. Многие жители к тому моменту уже просто прятались либо по своим домам, либо перебрались в административные здания. Потом глава города решил, что надо уходить в. Это ближайший к лесному массиву город, сейчас его считали полусаргоновским. Уходить решили почти все. Погрузили машины. И тронулись. Это было через полтора месяца после войны. Перед тем, как выпал снег.

М. С. задумалась. Картина начинала вырисовываться довольно оригинальная. Значит ещё примерно месяц после начала нападений ЦЭБ ещё функционировал. И чем же они занимались? И почему не выходили на связь с местной администрацией? Ведь у них были мощные рации. Вполне способные поддерживать связь с любой из ставок и заодно со столицей. И не исключено, что и поддерживали. А с кем? Кандидатов-то немного… Её люди пытались выйти на связь и с ЦЭБом, и с этим городом. Но связи не было. Кроме как у неё, мощные радиостанции были в подразделениях Бестии. И у императора. Он притащил с собой, вместе с остатками своей армии несколько радиомашин. И отказался передать их М. С… Равно как и переводить в её части хоть одного радиста. Тогда М. С. этому не придала значения. Сейчас же всё это выглядит в новом свете… Знал он или нет нечто неизвестное отряду М. С.? Шансов теперь поровну. А если знал, то что именно знал? И кто, кроме него в это ещё посвящён?

Вопросов как обычно, много больше, чем ответов. Опять своих подставил? В любом случае, не в первый раз…

А до войны никто толком не знал, чем в ЦЭБе занимаются. Финансирование шло как раз через императорскую канцелярию. Но к этому имел отношение и один из соправителей. Он после революции лишился многих своих полномочий, но кое-что у него всё-таки осталось.

Так вот значит, на что они расходовали неподотчётные Главному Совету Обороны суммы! Понятно, почему император от неё прячется. При встрече разговор будет ну очень нервным. Судя по сведениям, полученным из столицы ЦЭБ представляет из себя довольно обширную территорию, обнесённую трёхрядным бетонным забором с колючей проволокой. Для танков — не преграда. Разделён на несколько секторов — жилые помещения, административные и помещения лабораторий. Очень большой сектор для содержания подопытных животных. Имеет собственную электростанцию и систему водоснабжения. На поверхности далеко не всё, судя по планам, есть как минимум два подземных этажа и связанное с ними убежище класса А. Судя по штату, сотрудников — 300 человек, обслуживающего персонала до 1000, столько же и охраны. Но это по штату. А что там на деле — пойди разберись. Штат-то чёрт знает сколько лет назад создавался. Ещё до первой войны. Тогда же и центр строили. А перед самой войной с чужаками на нужды центра было выделено большое количество стройматериалов и техники. Что же они там ещё отстроили?

Из состояния размышлений её вывел голос одного из радистов.

— Столица на связи. Экстренно.

Новость в одну фразу, но того стоит: «Начальник центра — бывший ассистент Кересса». Одним словом приехали! Только этого нам и не хватало! Биолог-чернокнижник, так его называли, разгадавший секрет бессмертия Кересс — одни считали его гением, другие — безумцем. Биолог- фанатик, великолепный анатом. Это он много лет назад разработал ту теорию и провел по ней операции, сделавшие императора и ряд других высших сановников практически бессмертными. Но роль Кересса в этой операции мало кому при жизни автора известна. Тогда он заявил, что сделает десять операций, и он их сделал. И успешно. Он работал в великолепных условиях, но к его документам не имел доступа никто. И буквально на следующий день после последней, он сжёг все свои бумаги, уничтожил все препараты, и сделал себе укол сильнейшего яда, оставив записку «Человечество не стоит того, чтобы его облагодетельствовали».

Так звучала озвученная для широкой публики легенда.

Публика прочла между строк нечто совсем иное: это было не самоубийство, а убийство, организованное кем-то из новых бессмертных, благо возможности имелись у всех. Власти как обычно, решили спрятать от народа опасное благо.

Марина в период юношеского радикализма думала, что вся история с бессмертием ловкий трюк министерства пропаганды, направленный на улучшения обеспечения безопасности имперской элиты. На бессмертного как то бессмысленно готовить покушения.

Несколько позже узнала- Керресс существовал. Только он очень сильно отличался от привычного по книгам в ярких обложках с таинственным названиями образа. Был зол, желчен, невыносим для окружающих настолько, что Кэрдин сказала «Когда он… Так сказать, скончался, одной из серьезно рассматриваемых нами версий была- с ним свел счеты кто-то из смертельно обиженных коллег, каковых было две трети». Бессмертных тоже было не десять. Операции стоили баснословных сумм, но денег на такое перспективное направление не жалели. Честолюбие у Керресса было развито сильнее некуда, мало кто так любил всевозможные звания и награды. Не деньги. Не раз и не два говаривал- «Если бы я был верующим, то сказал бы, что деньги создал дьявол. Я атеист, и поэтому говорю- всё зло в мире- от человека».

И на самом пике карьеры- смерть. Ночью в институте случился пожар, уничтоживший все материалы. На пепелище нашли тело.

Книги в ярких обложках уже который десяток лет намекали, что не подлежащее опознанию, и следовательно, гений до сих пор может где-то скрываться. «Если хоть раз был у зубного, то тебя опознают всегда. Это был Керресс. Материалы погибли безвозвратно»

«Разве у нас не принято передавать резервные копии всех секретных работ в спецхран безопасности?» — поинтересовалась молодая М. С.

«Принято, но головотяпство имеет быть место везде: пока организация работает, мало кто интересуется, что там в этих копиях понаписано. После его кончины подняли все материалы… "

«И что?»

«И ничего! Он сплавлял в спецхраны ничего не значащие бумажки. С той поры за содержимым спецхранов следят очень четко.»

«И что же ты думаешь?»

«Всё-таки самоубийство. Версия для широкой публики- просто причесанная версия того, что произошло. Гений решил, что человечество ещё не доросло до подобного счастья. Не желал оставлять секрета в ненадежных руках. Умен был. И нас, властьпридежащих, до глубины души презирал. Мне кажется, он был на пороге второго по значимости открытия- раскрыл механизм передачи бессмертия по наследству. Кажется, поняла чего он боялся- презирая людей, он в глубине души все-таки любил их. Операции сложны, они для немногих… Он не хотел, что бы образовалась крохотная раса господ, из века в век издевающаяся над людьми. Возможно, думал, что при появлении такой расы прекратится прогресс».

«На одном из закрытых объектов безопасности до сих пор живет, как у нас острят, «Памятники Керрессу»- пара бессмертных свиней, первый удавшийся эксперимент. От них ни раз получали потомство- самых обычных розовеньких поросят

Его охраняли как императора, если не лучше. Ни один посторонний не смог бы проникнуть в здание… Хотя… Мы ведь не знаем всех методик подготовки диверсантов, практикуемых в других странах. Только за границей в то время не знали, над чем он работал.

Ассистенты. Четверо наиболее близких его сотрудников умерли в течении трех дней после этого… Он их убил. Один… Керресс подарил заядлому курильщику коробку уникальных сигар… Они были пропитаны очень редким ядом, выделяющим активные компоненты только в процессе горения».

Хотя толика сомнений у М. С. всё же имеется. Может, Бестия озвучила не страхи Керресса, а свои собственные? Что же, Кэрдин признанная мастерица по упрятыванию концов. Но ведь не только у неё были возможности и мотивы. Остались Саргон, Херт, мирренская разведка, и другие. Относительно некоторых из них, даже Бестия не владеет всей полнотой информации.

Может, Керресс и в самом деле покончил с собой почти пятьдесят лет назад.

А вот над чем работал ассистент, явно знавший о многих секретах начальника? Тогда он был очень молод, но как говориться, подавал надежды. Он давно попал в разряд засекреченных людей. И тоже возможно неофициально подвергался той самой операции, ибо, судя по присланной фотографии, для своих 80 лет он выглядит более чем хорошо. А фотография — то двухлетней давности… Секретели у нас всё что надо и не надо, ну вот и досекретились, деятели, мать вашу.

А я расхлёбывай. И даже без той информации, что скрываете разберусь.

В коридоре послышались шаги.

— Эй, комбат, давай сюда.

Вошёл Хьюг. Перед М. С. он по-прежнему чувствует себя несколько скованно.

— По вашему приказанию…

— Отставить. Садись — она показала на кресло возле стола. — Кофе будешь?

Тот отрицательно мотнул головой.

— Ну, а я выпью. Бумаги можешь почитать. Осознай, что здесь творилось.

Хьюг взял один лист. У него есть один недостаток, здорово ему мешавший в подобных обстоятельствах. Он считает себя довольно малообразованным человеком, и он не очень быстро читает. Он робеет, оказавшись в кампании умных людей, ибо он чувствует себя неловко даже среди прочих секторных. А тем более, перед М. С… Ещё совсем недавно он и представить себе не мог, что вот так будет разговаривать с ней, сидя за одним столом.

Рос он среди людей, в среде которых одним из оскорблений было «Да что, умный что ли?» Может, они и были не настолько плохи. Но культ тупости сознательно насаждался сверху. И не таким малообразованным субъектам противостоять ему.

Он в жизни не видел столько книг разом, сколько в доме генерала. Насколько же она умна. И как много знает. Это просто непостижимо.

И… Он старательно гнал эту мысль, но она вновь и вновь приходила. Ему хотелось увидеть дочь М. С.

Но его считают равным всем остальным, а он чувствовал себя ниже их.

— Предупреди своих. Возможно, кроме котиков нам попадутся и бывшие спецназовцы. Именно они охраняли ЦЭБ. Их было около тысячи. То есть вероятнее всего, восемь боевых рот и две роты обеспечения.

— Откуда они там взялись?

— Вернёмся в столицу, я кое у кого поспрашиваю. Что-нибудь на постах заметил?

— Никак нет, за исключением инициативы одного рядового касательно борьбы с белыми.

— Что именно?

— Ну, они же того, вроде кошек будут. Значит валерьянку любят. Солдат на рынке капканы медвежьи нашёл, и решил их поставить на котиков с приманкой, в которой лекарство. Да и к растяжкам кое-что подбросил. Утром посмотрим.

М. С. усмехнулась.

— Чем чёрт не шутит, может и сработает. А что ты думаешь на тему завтрашнего дела?

Естественно, М. С. не особенно нуждается в советах. Ей просто интересно узнать мнение Чёрного Саргоновца послевоенного образца. Что так резко изменило взгляд на мир этого бывшего уголовника? И до какого придела изменился этот взгляд? А новообращённые всегда ценят когда к ним проявляют большое доверие.

Утром поступило две довольно интересных новости из лагеря. Первая — ночью разведывательные броневики на дороге не подвергались атакам, чего никогда раньше не было. И второе: союзники донесли, что белые от дороги. М. С. приказала отправлять колонну. Риск невелик. Белые явно увязались за её отрядом.

На дороге показалось несколько разбитых машин. Видимо, та самая колонна из города, ездившая в ЦЭБ. Ну точно, они примерно половина машин — полицейские. И бревно толстенное перед первой валяется. Словно бобрами поваленное. И опять тел нет. Группы, шедшие по лесу, тоже докладывают, что всё чисто, и собаки не беспокоятся. А кто тогда всю ночь орал?

А до ЦЭБа — километра полтора. И опять всё чисто. А вот и бетонный забор и насколько хватает глаз — целый, а он очень длинный. Огромные металлические ворота и калитка возле них. На вышках никого не видно. Часть стекол и прожекторов разбита. Танки расползаются с дороги и перестраиваются как для атаки.

Сначала на всякий случай проорали в громкоговоритель предложение о переговорах. Молчание в ответ. Послали добровольца постучать в дверь. Сходил, постучал и вернулся. Ни ответа, ни привета.

Танки и бронетранспортеры двинулись вперёд. Почти на все танки надеты минные тралы. В том числе, и на «Малышку». Со стены — никакой реакции. Бетон на подобные заборы шёл лучшей марки, так что подойдя метров на пятьсот остановились развернули башни, и врезали бетонобойными. Снова нулевая реакция. Двинулись дальше. «Малышка» высадила ворота. Опять ничего. Сразу за воротами стоянка для машин, а за ней — что-то вроде небольшого парка.

Через проломы в стене въехали бронетранспортёры. Из них повыскакивали пехотинцы с собаками. Несколько человек полезли на уцелевшие вышки. Занялись осмотром и караульного помещения. И опять ничего!

Да что же здесь, в конце концов, творится? В караулке есть электричество, на колючей проволоке — нет. Хотя это не удивительно, на них ток обычно подаётся от разных генераторов. Хотя может и от одного. Все телефоны молчат. В кабинете начальника за столом лежит труп. Человеческий в форме капитана. Судя по всему, он застрелился. И похоже, когда ещё тепло было. А на столе — начатая пачка сигарет, какие-то объедки, бутылка и ни одной бумаги в здании. Вообще ни одной. И документов у покойника нет. А оружейный шкаф заперт, хотя по логике должен быть отперт. Взломали. Оружие на месте. Вот те на!

Броневик отправили в разведку до следующей ограды. Не прошло и нескольких минут, как он вышел на связь.

— Вторые ворота открыты. Никого нет. В воротах — свечение.

— Не поняла.

— Пульсирующий шар вроде как из огня, в центре зелёный, к краям красный. Около метра в диаметре. Висит на высоте около двух метров. Непонятно, как. Отсвечивает вниз чем-то жёлтым. Что за воротами не видно. Какие будут приказания?

— Возвращайтесь.

И положив наушники, говорит.

— Прямо Half-Life какой-то. Вот уж не помню, какая именно часть. Только я вот никак ни Фримен, и ни Шепард. И даже ни человек в чёрном, к сожалению.

А идти дальше всё равно надо. Двинулись через парк к следующей стене. Что довольно интересно, в лесу — ничьих следов. И собаки ведут себя очень спокойно. Остановились у ворот. Не ясно как другие, а М. С. ощущает себя примерно как небезызвестный баран. Ибо она, как и он ничего не понимают. Хотя ворота и не новые.

Светящийся шарик-то точно не к биологии относится. Или этот Керессовский ассистент ещё и физикой на досуге баловался? Через ворота явно идти никому не хочется. Ну, снарядов пока полно.

Снова зарядили и ухнули. Стена, как ни странно, рухнула без проблем. За стеной уже видны корпуса центра. И шарики, вроде того, что в воротах. И много их, висят метров в десяти один от другого. И все на одинаковой высоте. И без всякой системы. И снега нет. Так, травка пожухлая.

А в бинокль видно, что в первом из корпусов центра выбиты все окна на первом этаже. Зато на остальных всё цело.

— Добровольцы есть?

Нашлись.

— Значит, так добраться до здания, и зайти на первый этаж. От шариков держитесь подальше.

Пятеро пошли. Остальные с тревогой следили за ними. Шарики пульсировали. Но ничего не происходило. Все дошли до здания.

Уже изнутри передали.

— Тут полный разгром, всё выбито и переломано. Но стрельбы не было.

— Осмотрите остальные помещения.

Прошло примерно полчаса. Доклады не менялись. Только полный разгром всюду. Проходы на второй этаж и в подвал забаррикадированы. Второй корпус выглядит также как и первый, только двор без шариков.

— Ещё добровольцы есть?

Этим было приказано добраться до корпуса на броневике, только зацепив хотя бы один шар.

(Ещё раньше проверили — они не радиоактивны). Поехали. Броневик проехал прямо через желтоватое свечение. И ничего.

Остановился у корпуса, экипаж вылез и помахал танкошлемами.

«Была не была!» решила М. С. захлопывая люк и командуя водителю «Заводи». Не померла от огня марева — небось, и от шариков не загнусь.

А в здании действительно, бардачок ещё тот. Сломано и разбито не просто всё, а абсолютно всё. Пол завален бумагами, побывавшими в уничтожителе, мебель разбита буквально на щепки, вся аппаратура разломана. Огнетушители на стенах и лампы на потолке тоже кому-то помешали. И так — во всех помещениях.

Лестницы на второй этаж и в подвал не только завалены, а ещё и кирпичом заложены. Ну, это-то не проблема. Когда подошли остальные танки, и в здании собралось довольно много народу, стали ломать кирпичные стены. Сразу на всех лестницах.

На втором этаже палаты и лаборатории. И всё было абсолютно чисто. Можно даже сказать, стерильно. Как в морге. И ни листа бумаги. Аппаратура в операционных вся знакомая. На третьем стало уже интереснее: пулевые отметины на стенах и мебели, да несколько мёртвых тел в форме и лабораторной одежде. Причина смерти — совершенно ясна — убиты в перестрелке друг с другом. Судя по одежде перед самыми холодами. А так как температура в здании почти не отличалась от наружной, то тела сохранились неплохо. А ведь на улице ни одного тела. Интересно всё это!

Тоже, но в гораздо большем объёме на следующем этаже. Да! Ребятки, похоже усиленно применяли гранаты. Пол и стены далеко не в лучшем виде. А что на полу-то творится!

Трупы, куски тел и оружия, стреляные гильзы, штукатурка и переломанная мебель. И по самым примерным подсчётам здесь лежит не меньше половины всех тех, кто должен был находиться в ЦЭБе. С чего это они тут собрались? И что не поделили?

Но если начать разбираться, то непохоже, что учёные передрались с охраной. Тут было что-то другое. На пятом и шестом этажах примерно тоже самое. Похоже, стрельба началась где-то здесь. И кого-то сознательно оттесняли на нижние этажи. И либо всех перебили, и ушли, замуровав за собой выходы. Либо, наоборот перебрались на седьмой этаж, входы, на которые также замурованы, и ушли на вертолётах, благо в ЦЭБе их было несколько штук.

Из подвала донесли, что стенку сломали, но за ней — бронированная дверь, для взлома которой потребуется довольно много времени. Разведка, посланная во второй корпус доложила, что там почти всё цело, но вход в подвал также заблокирован.

Уже интереснее, ибо подвалы всех корпусов сообщаются между собой. А шариков по всей территории навалом.

М. С. было подумала о портале в параллельный мир, но во первых, в этом регионе случаи перехода никогда не отмечались, а во вторых порталы выглядели совершенно иначе. По крайней мере те, которые активизировали люди. А как выглядели возникающие время от времени природные порталы, так сказать, никто толком не знал, ибо визуально они были не видны, и фиксировались только приборами. И искусственные порталы требовали колоссальных энергозатрат. Во всяком случае, гораздо больших, чем мощность всех генераторов ЦЭБа. Конечно, если здесь научились открывать порталы, то где-то ещё могли научиться делать тоже самое. И не факт, что по такой же теории. Но это всё-таки не порталы. Опыт или интуиция, называй как хочешь, но М. С. в этом была уверена.

Сломали стенку, закрывавшую вход на седьмой этаж. И ломавшие стенку чуть не отправились в лучший мир, ибо лестница оказалась заминированной. Ну, да мы не такие дураки, что бы на растяжках подрываться. Добрались сюда чёрт знает откуда — и уж сможем разобраться, что же здесь происходит. Может быть.

К М. С. подошёл один из комбатов. Козырнул.

— Разрешите обратиться.

— Обращайтесь.

— Я про эти светящиеся объекты. Скоро будет темнеть. А что если они по ночам работают? Ну молниями бить начинают или что-то иное.

— Предлагаете убраться восвояси?

— Нет, отойти в лес. Там, конечно котики, но к ним уже привыкли.

— Одно вытекает из другого. Эти, по всей видимости, откуда-то отсюда. Может, они по ночам через шарики телепортируются, или ещё что. Останемся здесь. И точка.

— В парке, и даже на поле не было их следов.

— Не было их свежих следов. Это не о чем не говорит.

Комбат не уходил.

— Что-нибудь ещё нужно?

— Да, — явно было видно, что ему тяжело задать вопрос. — Что вы думаете по поводу того, что здесь творится, ну города вот мёртвого, котов этих, шариков да того, что мы здесь нашли. Да кто это всё затеял?

М. С. ответила.

— Думаю, что это всё одной цепи звенья. А затейники — император с соправителями. Помудрили с биологией, да физикой приправили — ну и сам видишь что вышло!

— Как же вы могли такое допустить!

— Солдат, посмотри на меня внимательно. У меня две руки, две ноги и одна, правда, очень неплохая голова. Я ведь страной только два года правила, и физически не могла во всё вникнуть. А этот центр лет двадцать назад построили. В столице вообще никто не знает, чем они тут занимались.

— Голову императору надо за это оторвать!

М. С. хитро взглянула на него.

— Не время ещё.

Наконец пробили проход в подвал первого корпуса. И сразу же стало ясно- старые планы ЦЭБа можно выбрасывать. Должно быть стандартное бомбоубежище — а вместо этого какие-то помещения охраны и лестницы ведущие на нижний этаж. И шахты лифтов. И генераторы. А этажом ниже — комнаты отдыха. Но никаких проходов на нижние ярусы. Никаких следов людей. Вот только тускло горят красные лампы аварийного освещения.

Сколько ещё ярусов внизу? Непонятно, здесь их в принципе не должно быть.

Среди солдат нашлись электрики. И вскоре зажегся нормальный свет. Запустили лифты. А в них оказалась довольно интересная приборная панель. Два верхних этажа. Десять нижних. Причём для доступа на все кроме первого, нужен специальный ключ.

Интересный вопрос, когда же это всё отстроили? Кто это всё профинансировал? И главный вопрос: Чем они здесь, мать их, занимались!?

Вниз вело шесть лифтов. Каждый мог вместить десять человек. Решили сначала спуститься на одном. Послали четверых человек, ибо они могли стоять так, чтобы при открывании двери их было не видно. Поехали.

Едва двери распахнулись, как внутрь ударил пулемёт. Будь в проёме люди — срезало бы всех. В ответ полетели гранаты. Стрельба прекратилась. Осторожно высунулись из лифта.

Вместо убитого пулемётчика обнаружилось какое-то механическое устройство. Сплошные рычаги, шестерни, цепи, разбитые объективы и пулемёт с несколькими тысяч патронов. Всё это на тележке с электромотором на гусеничном ходу. А вот интересно, почему это аккумуляторы свежие, словно вчера заряженные. Прямо от лифта шёл коридор. И эта штуковина преграждала доступ. Уже интереснее. В ЦЭБе ведь вовсе не должны были заниматься робототехникой. Впрочем, много чем в нём не должны были заниматься, однако занимались. И, к сожалению, весьма небезуспешно.

И у всех лифтов нашли подобных сторожей. Четверых взорвали, два оказались неисправными, их следовало поднять на поверхность и отправить в столицу. А больше на этом этаже нет решительно ничего интересного. Только мебель, да увядшие растения в горшках. Впрочем, в раковинах кое-где обнаружился бумажный пепел. А в столах и шкафах — решительно ничего. В общем, предстоит лезть на нижние этажи. Что же там их ждёт?

Да ещё сверху передают, что связь пропала, а шарики изменили цвет на зелёный и вроде как начали вибрировать и ярче светиться. Что делать — решительно непонятно.

Тем, кто оставались наверху, приказано занять круговую оборону. Вопрос в том, от кого обороняться, есть ли тут этот самый враг. А если есть, то подействуют ли на него пули со снарядами? Как говориться, вопрос остаётся открытым.

На трех нижних этажах обнаружили ни много, ни мало отключенный реактор. Плюс несколько покойничков с пулевыми ранениями. Один прямо возле пульта управления реактором расположился. Питать реактор должен был занимавшую этаж под ним установку.

А вот о её назначении на первый взгляд сказать что-либо сложно. Разрушали её долго и старательно с использованием тяжелых инструментов, взрывчатых веществ и крепких кислот.

Только как ни разрушай, а колонны аппарата «Портал» слишком массивны.

Только как они здесь оказались? М. С. считала, что таких аппаратов пять. Но вот перед ней разрушенный шестой.

Так что же здесь всё-таки творили? Котики вон к ограде ЦЭБа ближе чем на сто метров не подходят. А пустые вольеры имеются. Явно для крупных хищников предназначенные. Только версия о разбежавшихся зверушках никакой критики не выдерживает. Все вольеры абсолютно целые. Даже замки на некоторых висят. И напряжение на колючую проволоку подаётся.

Какой-бы не был разгром в биологических лабораториях, да и по всему ЦЭБу, учинили его люди. И кое-где попадаются кучи бумажного пепла. Компьютеров немного, и они абсолютно пусты. Вся информация стёрта.

Кому же это так хотелось, что бы никто и никогда не добрался до материалов ЦЭБа? Что же тут было ну очень интересное для субъектов вроде М. С.?

К непонятному, если оно непосредственно тебе не угрожает, люди привыкают очень быстро. Уже к вечеру на шарики совершенно перестали реагировать. Светят и светят, жалко, не греют, а то холодно очень, а горючий материал ещё нарубить надо. Ночевать в зданиях никому не хотелось.

Звериный крик М. С. разорвал морозный воздух. Бросились к ней. Кто к ней, а кто и к лесу с оружием наизготовку. Генерал стоит на коленях. Скрюченные пальцы вцепились в лоб. Из под век — слёзы, из под ногтей — кровь, из носу — кровь. Зубы сжаты в каком-то зверином оскале. Так, скрюченную и оттаскивали. Кто-то, недолго думая, всадил шприц обезболивающего из индивидуальной аптечки. Пока за медиками бегали, генерал более менее в норму пришла. Оглядела всех ошалевшими зелёными глазами. Стерла кровь из-под носу — и взгляд метнулся по сторонам и как прилип к одному из шаров. С минуту разглядывала, потом потребовала ещё обезболивающего. Тяжело встала, качнулась, с трудом равновесие удержала.

Сипло выдавила, кивнув в сторону леса.

— Не оттуда…

Но к одной из машин побрела, опираясь на кого-то.

— Там уже тропинка. Уже многие проходили.

— А ударило меня… Такая боль… Словно раскаленная игла… В каждую клеточку тела. И всё глубже и глубже. Что же это?

— Значит, мне всегда становится плохо, как только я подхожу к этому месту на расстояние пяти метров. А любой другой проходит свободно. Вопрос — почему. С чем это может быть связано?

Молчала недолго. Потом приказала.

— Объявите всем: если в отряде есть пришедшие из того мира, пусть явятся немедленно. Это приказ.

Таковых в отряде оказалось двое. Маленький, крепенький, славящейся тяжелым характером и любовью к выпивке капитан-танкист с весьма редкой для грэда фамилией Иванов. И сухощавый полковник- связист. Всегда очень опрятно одетый, с моноклем в глазу, довольно неприятный в обращении из-за почти не скрываемой спеси и презрения ко всем и вся, но при этом как-то умудряющейся не переходить определенных границ. Что в нем сквозит подспудно-неприятное.

На первом привале капитан и полковник чуть не убили друг друга. Причем каждый заявил, что драку начал он, и оба отказались называть причину. Плюнули и решили отложить разбирательство до возвращения в столицу.

Капитана М. С. не знала, а доклады полковника слушала регулярно. Краткие и предельно информативные. Ничего лишнего. Вроде бы идеальный офицер. Только не забывала М. С. про умение в людях разбираться. Что-то в полковнике и в самом деле отталкивало.

А М. С. едва увидев этих двоих рядом сразу поняла причину драки, сопоставив фамилию капитана с высоковерхой и вовсе не уставной фуражкой полковника. Пусть у того и грэдская фамилия. Только манера держаться говорит о многом. Эти двое старых врагов обид друг другу никогда не забудут, пусть здесь и не Восточный фронт, и оба прекрасно знают, чем кончилась их Великая война.

Похоже, здесь было и в самом деле две независимо работавших лаборатории. Одна и в самом деле занималась экспериментальной биологией. Пресловутые идейки о создании совершенных солдат. Не то что бы совсем безуспешные и бесперспективные.

А вот вторая… Теоретическая физика. Жутко специальные её ответвления. Проблемы контакта с параллельным миром. Точнее, мирами. Только работы велись над тем, как бы предотвратить нежелательные проникновения оттуда.

— Так. Каковы результаты обследования, так называемого, подсобного хозяйства?

— Почему так называемого? Самое настоящее! Перенский селекционный центр! Разведение породистых животных. Такие хозяйства раньше звали образцово-показательными. Голов тысяч на пять. Разрушение полное. Часть помещение сгорела, а свиней киски похоже слопали.

— Что именно сгорело?

— Лаборатории и часть хлевов. Свиней ведь тоже искусственно оплодотворяют. Наверное, центр и был прикрытием для всего остального. А тут экспериментировали с наиболее крупными породами вроде мирренской белой, а она очень плодовита, меньше десятка поросят никогда и не бывает. Каких же хряков отсюда привозили! В жизни не видал более скороспелой скотины!

С опозданием вспомнила, что прикрытием каждого подобного заведения служило что-то совершенно мирное. Вроде свинофермы. Надо было проверить по архивам министерства сельского хозяйства…

М-да, а проверить-то по архивам и не получиться. Большая часть их сгорела, и можно не сомневаться — все, что касается этого центра с гарантией обращено в пепел. Правда, можно точно установить временные рамки пожара.

Что-то все-таки есть в разрушенных корпусах. Много тайн скрывается в этих руинах. И одна из них именно в руинах лаборатории. М. С. битый час лазает по пепелищу. Что же здесь не то? Когда-то очень давно, она увлекалась биологией настолько, что император поинтересовался не желает ли дочь получить высшее образование по данной специальности. Она сказала: подумаю. Ей тогда только что исполнилось пятнадцать лет…

Мучительно вспоминает все, что знала тогда, и что потом от скуки и смертельной тоски читала в том мире будучи прикованной к инвалидному креслу. Разобраться и понять нужно самой, ибо неясно, когда удастся вызвать из столицы биологов. И пресловутая интуиция подсказывает — то что здесь будет найдено, придется скрыть. Ибо это опасно, очень опасно. И одновременно, просто, как и многое созданное недобрым разумом. Разумом, во многом подобным твоему собственному.

Биологическую лабораторию так легко спрятать! Требуется буквально несколько помещений, и небольшое количество аппаратуры. Клетки и бактерии они же такие малюсенькие! И лабораторию по производству гарантированной смерти для миллионов гарантированно можно спрятать даже в городской квартире. А уж здесь их мог быть не один десяток.

Металлические столы не сгорели. Всюду осколки стекла. Иногда попадаются целые чашечки Петри. Нужно ли это для искусственного оплодотворения свиноматок? Вроде бы нет… Вроде бы или точно? Точно!

Свиньи, свиньи. Ключ, разгадка, именно в них. Что же она помнит об этих животных? Количество видов. Поведение. Питание. Характер размножения в различных частях ареала. Естественные враги. Не то, не то, но где-то близко…Карбонат, буженина, корейка, ветчина, окорока и сало. Не то. Тушенка, кожа и щетина. Ещё, ещё что-то ещё… Свиней использовали при атомных испытаниях для выяснения характера действия облучения на человека. Почему их? Почему не коз, овец или собак? Стоп.

М. С. застыла на месте словно пес в охотничьей стойке. Морфологическая структура многих органов, кожи и крови близка к человеческой. На полигоне после первых атомных испытаний доживала свой век хрюшка, как раз знаменитой мирренской породы, по кличке Тим V, официально получавшая пенсию от государства. И заслуги её действительно из ряда вон: пережила два наземных атомных взрыва. Облучилась, но уплыла с острова, и явилась на материковый полигон. Ученые и военные, как её увидели, так просто обалдели. Результаты обследования полигона впечатляли, никто не верил, что на земле может быть что-то живое. Но вот живое существо, пришелец с того света…

Вряд ли хоть одна свинья в истории была окружена такой любовью и вниманием представителей рода Homo Sapiens…

В мозгу стучит словно часы. Характер кожи и крови сходен с человеческим. Сходен с человеческим. Сходен…

Стоп! Вот кажется, оно! Матка тоже подобна человеческой! И значит, в теории, свинья может вынашивать и яйцеклетки приматов!

— Две роты сюда! Срочно! Явится всем, служивших ранее в структурах МВД и безопасности.

— Задача установить причину пожара, затем — разбор завалов, и сбор материала. Собирать любые, подчеркиваю любые предметы обнаруженные в этих корпусах. Особое внимание — баллонам, ящикам и сейфам. В случае обнаружения докладывать немедленно! Действовать осторожно — возможна минная опасность. Запрещается брать что бы то ни было! Докладывать о каждом обнаруженном теле!

Тел не нашли. Но всего другого — в избытке.

Значит, сначала сожгли лаборатории. Перестрелка в центральных корпусах случилась уже позднее.

Возбуждение такое, что чуть ли не трясет. Император хотя бы с некоторыми своими тайными играми наконец-то пойман за хвост. Пусть он у тебя и как у ящерицы — но не тот это случай. Не вырвешься!

Вечером доложили — обнаружен вход в подвальные помещения, подготовленные к взрыву. Аппаратура управления радиофугасом оказалась неисправной.

В подвалах такой же раздрай. Только в холодильном отделении среди перевернутых стеллажей и не оттаявших туш нашли

М. С. уже видела такие контейнеры для транспортировки биологических образцов.

Гениально аж жуть. Свиней они разводили видите-ли! Кабанчиков на продажу, свинок в загон. Усиленно пичкать всевозможными препаратами. Не для быстрейшего созревания, с целью отправки на сырье для тушенки. Для скорейшего достижения половой зрелости. А там искусственно помещать в них генетически модифицированные яйцеклетки. Кого-то из приматов, возможно и человека. И обработка яйцеклеток велась почти поточным способом. И количество котиков зависело от количества свиней. А новорожденные монстры отличались всеядностью, и за три-четыре месяца развивались до взрослого состояния. Ферма по их выращиванию находилась была рассчитана тысяч на десять голов. Плюс здания где содержали взрослых, но ещё не дрессированных животных.

Просто заводское производство: свиньи-станки, корм-сырье, а качество готовой продукции не зависит от квалификации рабочих.

Разве что продукция большинства других заводов не нуждается в длительной дрессировке.

Даже возможность контроля оставалась: клетки-то производили люди, и они спокойно могли контролировать количество белых. Видимо, серийное производство было начато, и достаточно быстро остановлено. Из-за проблем с обучением тварей или из чего-то иного — теперь не узнать. Супоросых свиней уничтожили.

Потом в ЦЭБе произошло то, чему не было объяснений. Оголодавшие белые разломали вольеры. Какое-то время они кормились свиньями, но тех хватило не на долго. Начались нападения на людей. Неясным оставался вопрос о количестве произведенных белых. И об успехах по их дрессировке. Ибо здесь было два тренировочных комплекса. Один-то стандартный. А вот второй… Тут спортивные снаряды покрупнее, полосы препятствий посложнее, забор повыше, колючей проволоки побольше. И дистанционно открываемые клетки вместо казарм. Очевидно, в ходе дрессировке тварей приучали в первую очередь к совместным действиям.

С разумом у тварей все-таки были проблемы, ибо в человеческих казармах нашлось довольно много оружия.

А жаль, что методик подготовки не сохранилось. А вот довольно большое количество готовых яйцеклеток нашлось в специальных контейнерах. Пусть нет технологии их производства, но в столице хватает биологов… В этих контейнерах клетки могут храниться сотни лет. И клеток тут сотни тысяч.

В общем, имеющуюся у каждого крупного государственного деятеля коллекцию скелетов в шкафу пополним не самым плохим экземпляром. Только вопросец маленький: контейнеры-то с яйцеклетками маленькие. Транспортабельные. И нету ли их у кого в столице? Напару с несколькими пухлыми томиками, от которых нам достался только пепел. Да проблемка всплыла: были и другие организации вроде ЦЭБа. Так что у кого-то ещё немало интересного в шкафу припрятано. Может быть.

Хорошо хоть хрюши в окрестностях столицы сейчас относятся к стратегическому сырью, и контроль за их поголовьем как раз на ведомстве Кэрдин. И чувствуется, долго ещё все места, где содержаться поросята будут под пристальным вниманием.

Только это будет верным лишь в том случае, если до весны доживет хоть одна домашняя хрюшка. А то ведь шансы у них пока гораздо хуже, чем у любителей ветчины и бекона.

Как бы ни остались к весне только дикие кабаны в самых глухих лесах, им-то этот год точно понравился, ибо не до них было охотникам. Хотя и их могут схрумкать очень расплодившиеся волки.

Версия произошедших событий для личного состава и неизбежных вопросов в столице выглядит несколько иначе. По докладам осведомителей, солдат заинтересовал реактор и установка, плюс причины побоища. А свиноферма вызвала только вздохи сожаления у солдат сельских уроженцев. Мол, столько скотины зазря погубили.

На построении М. С. объявила следующее: занимались тут исследованиями параллельных миров, и в одном из них обнаружили большое количество полу разумных животных. Завезли их сюда, и решили дрессировать как солдат. Сначала все хорошо было, но потом выяснилось, что попадая сюда животные утрачивают способность к размножению. Поголовье стали наращивать с помощью установки, воруя животных с их родины.

Но те, кто обслуживали установку прикинули, и решили — котики-то наполовину, да разумные. Всех мы не выловим, кто-то дома останется. А ну как из полу станут вовсе разумными, и через какое-то время, нескоро правда, заглянут к нам.

На этой почве и поцапались с теми, кто зверушек дрессировал. Им только успевай скотину отгружать. Хотели побыстрее послушную армию сколотить, да и показать всем, кто тут главный. Не сложилось. Поубивали друг друга, а установку уничтожили. Шарики эти — какие-то следы разрушения установки. А недоученное зверье разбежалось в лес. Ухаживать за свиньями их не учили, и с голоду они стали нападать на всех подряд. Спросили и про контейнеры — М. С. сказала в них возбудители опасных болезней.

По докладам осведомителей, версия устроила всех. В общем прав был талантливый пропагандист-хромоножка — говорите только правду, ничего кроме правды, но упаси вас бог говорить всю правду.

Из столицы сообщили- вылетел Кэрт, и требует, именно требует! Встретить его на аэродроме. Можно и встреть. Только непонятно, почему самолет на запросы с земли не отвечает.

Дверь открылась. Кэрт вывалился колодой. Пьян вдрабадан.

«Приплыли» — зло подумала М. С. — «Вопрос только куда»

Кэрта подняли и понесли. Недалеко стоит палатка для охраны. Направились туда. Кэрта с некоторыми трудностями взгромоздили на стул. С ним всё понятно. Привести его в чувство можно только одним. М. С. высунулась за дверь. Охрана выглядит несколько обалдело. От приказа они обалдели ещё больше.

— Выпить! Быстро! Много!

Приказы надо выполнять.

Говорить Кэрт смог только после третьего стакана. Напуган. И выглядит удивлённым — М. С. готова поклясться- удивленные статуи она видела гораздо чаще. Он абсолютно не захмелел. М. С. не торопится с расспросами. Сам всё расскажет.

Лезет под полушубок. Вытаскивает упакованные в целлофан листы. Протягивает М. С.

— На. Ознакомься.

М. С. торопливо пробегает взглядом первую страницу. Стандартная медицинская карта. На старых бланках. Заведена недавно… Блин, да это же карта Рэтерн! Но вроде ничего необычного.

— И что же интересного ты нашел?

— Я генетический анализ её тканей провел. Просто из любопытства.

— И каковы результаты?

— Хорошо сидишь? Упасть не боишься?

— Не в цирке.

Кэрт замолчал на секунду. Барабанит пальцами по столу, и всё куда-то в сторону смотреть старается.

Усмешка сползает с губ М. С… Чем-то очень серьёзным попахивает.

— Я жду.

Он по-прежнему старательно пол разглядывает. Слова выплюнул скороговоркой со скоростью пулеметной очереди.

— По результатам полной проверки у объекта обнаружены человеческие гены.

И замолчал, словно скалу с плеч сбросил. Прямехонько на шею М. С… Тащи как хочешь.

— Операция производилась в младенческом возрасте. Опять обман! Хотя как-то яснее становится, почему от неё так жаждали избавится. Ещё одно блестящее подтверждение нашей биологической совместимости. Я знал её отца. Только как ученого. Крупные работы по генетике, в основном направленные на увеличение продуктивности скота. Работал и с человеческим геном. Но так, я думал полу любительски- ведь многие недостатки внешности передаются по наследству. Пластическая хирургия- это хорошо, но устраняет следствие, а не причину… Как он раздобыл материал, хотел бы я знать? Хотя, рискну предположить, что прятали только от меня, и лиц моего круга, а остальные, не слишком любопытные, могли работать свободно. Очень выше средней квалификация нужна, что бы понять что два вида совместимы.

— Самоотверженные у вас ученые. Прям как у нас! Кошечек не нашлось, на собственном ребенке эксперимент поставили! Или просто препаратик разрабатывали что бы меньше возится с мед. обслуживанием десанта! Но опять же, до чего замечательная кошечка для эксперимента!

— Марина, от твоего остроумия…

— Иногда повесится охота. Я знаю. Бредовую версию можно?

— Валяй.

— А что если некие… ну не знаю как их называть в очень давние времена сеяли семена разумной жизни, так сказать, создавая очень пластичные и легко адаптирующиеся к внешней среде виды. Отсюда и сходства в геноме. И к схожей среде схожие виды адаптировались близким образом?

— Сеятели, странники и как их там? Ну есть и такая теория. Не слишком популярная, по причине нашего почти врожденного снобизма. Только нас-то волнуют куда более близкие теоретики.

— Новаторы-практики, раз уж на то пошло.

— Если серьезно, то даже усиленной проверкой ничего обнаружить невозможно. Любой бы карантинный пост её пропустил. Глаза бы квадратные сделали, но в историю о помешавшейся на межзвездной романтике девчонке поверили пожалуй.

— А с чего это тебе взбрело человеческие гены поискать?

— Вспомнил просто наше так сказать, генетическое знакомство.

— Знаешь, когда я впервые задумался о возможности существования гибридов?

— Когда потрошил мою обворожительную недопрожаренную тушку.

— Нет. Несколько раньше. Когда впервые за казенный счет ехал в вашем БТРе, несколько часов была возможность рассматривать прилепленный к борту портрет кэртерской женщины. Такой, где она в костюме для верховой езды, и белый скакун рядом. А ушей женщины из-под кепи не видно, а в остальном- красавица, какую я мог встретить где-то очень далеко. Сначала подумал, что солдатики разжились трофеем, но присмотревшись понял, что технология печати иная. И подпись смог разобрать. Простенько и со вкусом: Автопортрет. Софи Саргон.

— Твою мать! И здесь сестренка обошла!

Он словно не слышал.

— Запах. Я снова узнал его. Не слышал многие годы. Бензин. Запах бензина. Запах самых кровавых войн в истории. Кровь, грязь, и железо. Я просто смотрел. На образ. Не замечая, что оборван угол, и сам портрет потерт. И этот портрет. Немыслимое сочетание. Тогда и произошел надлом. Не выдержала броня. Или просто впервые за несколько дней появилась возможность анализировать. Масштаб лжи. Масштаб ярости. Вашей ярости. Грязное и кровавое время отчаянных людей. Я не забыл, ибо сам был таким. Давно. Очень давно.

Кому, и зачем всё это понадобилось? Вы не вписались ни в одну схему… Мы столкнулись словно с самими собой. С теми, какими были столетия назад… Долго живя, мы так и не научились ценить жизни… По крайней мере, чужие.

Последняя война там… Дома… Много лет назад… Долго объяснять, почему началась… Но было- или мы, или они… Пленных не брать, никого не щадить… И не щадили. Резня. Резня жуткая творилась тогда. — мотнул головой- нечего вспоминать, и нечем гордиться. Только потом понял- конфликт долго и старательно провоцировался в верхах. Хотели просто избавится от них. Странных… И сознательно по благовидными предлогами удаляли с планеты тех, кого они могли бы послушать. Их лидеры… Двое, да пожалуй и третий… Для них многое значило мое мнение… Но меня не было там… А когда вернулся… Все уже было кончено. ВСЕ! — отчеканил слово, словно гвоздь в стену вбил- были мертвы.

Рука сползла со стола. Из под ярости во взгляде проступила боль.

«Кого же ты там потерял, друг дорогой? Кто же был настолько дорог, что для тебя очень надолго не стало «после»? Но этого он не откроет никогда. Хотя… Тогда, именно тогда он сломался. От всего остался только долг. А потом и его не стало… Сначала предали его. И не однажды. И только потом… И только потом появился тот, кого могу назвать единственным другом».

— А больше ничего не искал?

— Чего именно? — совершенно безразличный тон.

— Ну…Микробиология у вас высокоразвитая. Может, в неё ещё чего-нибудь вкатили. И бомбу ходячую наполненную бактериями нам подкинули.

— Местечко, где она лежала убивает всю известную микроскопическую живность.

— Известную. Подчёркиваю.

— Слишком уж извращенно.

— А почему бы и нет? Похоронить-то надо не всех, а кого-то конкретного. Длинноухого такого, к примеру.

— Или зеленоглазую. Слушай, а что мы мучаемся? Давай её просто шлёпнем. Тем более, если версия о бактериологической бомбе верна, то мы уже столько всего нахватали.

— Знаешь, все ваши, и наши бактерии крайне плохо переносят внутреннее промывание организма медицинским спиртом в больших количествах… Да и шлепнуть такую пожалуй рановато.

— Отшлепать уже поздно.

— Не учи меня генетике. Всем вашим, да и нашим специалистам до одного меня расти и расти!

— Хм. А я и не знала, что от переохлаждения может мания величия начаться.

Кэрт глянул ей в лицо. М. С. с трудом удержалась, что бы не поежится. Взгляд генерала вполне мог заморозить.

— Родная. Генетика, это такая наука, у которой есть всеми признанный возведенный на пьедестал основатель. И эту самую статую ты видишь перед собой. Даже сейчас мои заслуги в данной области никто не смеет оспаривать.

— Дрозофилы и военно-полевая хирургия. Странное сочетание.

— Ничуть. Меня заинтересовали существа, имеющие большое сходство с нами. А где лучше всего изучать таких существ, как ни у них на родине.

— А у вас там сейчас запарка! Все школьные учебники переписывать надо, да кому-нибудь иному создание новой науки приписывать.

— Зачем ещё это? И проще средства найти можно: написать, что я от тяжелейшей психической травмы просто сошел с ума. И все.

Тогда… Только теперь я стал понимать, как грамотно оттирали меня от привезенной экспедицией генетического материала. Попади он ко мне… Возможно, вся история пошла бы по-иному.

При определенных обстоятельствах, решающим бывал как раз мой голос.

— В общем, ей о некоторых аспектах своего происхождения знать вовсе не обязательно.

— Полностью с тобой солидарен. Но можно я её препарирую?

— Убью!

— И кто из тебя железо в следующий раз выковыривать будет?

— Иногда смотришь в небо, дневное, ночное — без разницы. Смотришь, и думаешь, как ребенок: а что там наверху? Загадка, тайна, другой мир… Что там, у звезд?

— Оказавшись у звезды видишь просто другое небо и новые звезды. И так без конца. Найдешь у звезды всё что хочешь, кроме одного — своей детской мечты.

* * *

Марина, как обычно проснулась рано. Но Рэтерн уже не было. Она всегда спала очень мало, зато Дина отсыпалась до полудня.

Рэтерн налаживала кухонную аппаратуру. В корабле были большие трюмы с различными товарами, предназначенными для обустройства новых поселений. Всё это саргоновцы по мере возможности использовали теперь для собственных надобностей. В доме М. С. за счёт трофеев и под «руководством» Рэтерн оборудовали кухню, ибо люди неплохо умели обращаться с оружием и боевой техникой чужаков, жизнь как говорится заставила их этому учиться, но учиться обращению с бытовыми приборами было и некогда и незачем. А трофеев оказалось довольно много. Поэтому Рэтерн почти каждый день вызывали в какую-нибудь часть для настройки аппаратуры. Спец Рэтерн не бог весть какой, но кое-что после её визитов какое-то время работало. А потом опять ломалось, чаще всего из-за нестабильного напряжения, к которому аппаратура чужаков совершенно не приучена.

М. С. после пары подобных визитов вызвала её к себе и поставила в известность, что ей присвоено звание военного техника 2-го ранга, и теперь довольствие она получает не по своей прежней норме, а по 1-й категории. И заодно, дала пистолет.

Самой Рэтерн вся эта беготня доставляет определённое удовольствие — наконец-то слушают, что она говорит, наконец-то с её мнением считаются, и явно уже весьма и весьма уважают. И она никому не говорила, но впервые в жизни оказалась в месте, где её просто считают своей. А она сколько себя помнит страдала от одиночества. И постоянно ощущала себя никому не нужной, а тут она вдруг оказалась нужна очень многим.

И вскоре едущая куда-либо на джипе или бронетранспортёре тоненькая фигурка девушки-чужака в полушубке и больших меховых наушниках стала такой же привычной частью жизни города, как размалёванные языками пламени аэросани или самоходка с расписанной рубкой. Рэтерн стала своей.

За ночь почти все установки вновь перестали работать. Но Рэтерн меньше чем за полчаса почти все снова запустила.

— У тебя здорово получается, — сказала Марина входя.

Рэтерн усмехнулась.

— Там, у нас, меня, как бы это сказать? А! На орудийный бы выстрел не подпустили.

На грэдском Рэтерн говорит почти как на родном, акцент у неё очень лёгкий и почти незаметный. В провинции разницу в говоре между Рэтерн и Мариной и не заметят. Марина тоже неплохо владеет кэртерским. Но с Рэтерн на нём практически не разговаривает.

— Впрочем, — продолжила Рэтерн, — как оказалось я с этими установками неплохо обращаюсь — она явно весьма довольна собой — А вот к чему меня готовили, здесь оказалось совершенно не нужным.

— Ты не рассказывала об этом.

— А и не о чем рассказывать. Персонал для наблюдения за резервациями. Персонал для обучения, — Рэтерн ухмыльнулась, — обучать аборигенов надо ровно настолько, что бы они различали наши дорожные указатели и не попадали под наши транспортные средства. В общем, полный бред, и я в него, по крайней мере, не верила. И оказалась права.

Только сейчас Марина заметила ремни и кобру под мышкой Рэтерн.

— Откуда у тебя пистолет?

— Твоя мама приказала что бы я носила, вроде как для безопасности.

Рэтерн осторожно вытащила пистолет из кобуры и двумя пальцами положила его на стол.

— Ты хоть стрелять-то умеешь?

— Не-а. Но с твоей мамой не поспоришь.

— Что, верно, то верно — Марина взяла пистолет. Ей приходилось стрелять. И довольно много. Но это не то умение, которым бы хотелось хвастаться.

Она прицелилась в потолок. Разумеется, дав Рэтерн пистолет, М. С. попросту забыла показать, как надо ставить оружие на предохранитель, и как им вообще пользоваться.

— Осторожнее! — испуганно произнесла Рэтерн, прячась под стол.

— Да он не заряжен, — сказала Марина.

Грохнул выстрел. Одна из ламп на потолке с грохотом разбилась. Во все стороны брызнули осколки стекла.

Марина роняет пистолет.

Рэтерн осторожно выглядывает из-под стола.

— Всё? — испуганно спросила она.

— Всё. — с не меньшим испугом ответила Марина. Обе расхохотались.

Вбежали трое охранников.

— Что за стрельба? — спросил старший.

— Я баловалась, — ответила Марина.

— Не умеете обращаться с оружием, так лучше не беритесь, — сказал охранник, поднял с полу пистолет, разрядил и положил на стол.

— Так он мне внушает больше доверия, — сказала Рэтерн, убирая оружие в кобуру. Обойма остаётся на столе. Марина торопливо прячет её в карман. Подальше от греха. То есть от Дины.

— Похоже, ты «любишь» оружие ещё больше чем я, — сказала Марина, когда охранники ушли.

— Надо мной из-за этого всегда смеялись — ответила Рэтерн — кэртерец, не умеющий обращаться с оружием. Вот потеха! У нас многие считают, что человек либо оружие, либо мишень. И я никогда не могла постоять за себя, и до меня никому не было дела. И следовательно, я могла быть только мишенью. У вас же большинство людей тоже делятся на эти две категории. Но в отличии от вас у вас есть место и таким, как мы с тобой. Ваш мир, что бы про него не говорили, добрее нашего.

— Моя мама, послушав тебя, уже помирала бы со смеху. Слыхала её шуточку про самого страшного зверя?

— Нет.

— Что находится в зоопарке в клетке с такой надписью?

— Не знаю. Никогда не была в ваших зоопарках.

— Зеркало. Нету зверя, страшнее человека. Она так думает.

— А поступает именно как человек.

Одна из установок издала какой-то звук.

— Готово, — сказала Рэтерн, — сейчас будем есть.

— Когда же ты успела её зарядить?

Рэтерн усмехнулась.

— Она сама заряжается, если исправна. Пойти, что ли Дину разбудить?

— Не надо. Может, она хоть так научится ценить чужой труд.

— Чужой труд. Чужой труд. Ха-ха. А что это такое? — раздался откуда-то насмешливый детский голосок. — Большие вы и тупые. Ха-ха.

— Динка! — в один голос вскрикнули Марина и Рэтерн.

Рэтерн вскочила.

— Держись Динка, если я тебя поймаю, все уши оборву.

— Не поймаешь, не поймаешь. Ха-ха.

— Когда же она проснуться успела? — сказала Марина

— Когда вы по потолку палили. Мазилы! Ха-ха.

Рэтерн тем временем крадучись плавными движениями обходит стол. И как это она умудряется ходить так, что шагов вовсе не слышно? А сейчас ещё и крадётся… Она к зверю в лесу таким шагом могла бы подойти.

— Вот я маме скажу, как вы здорово стреляете. Она у вас обеих пистолеты поотбирает. А-а-а. Больно! — закричала вдруг Дина. Рэтерн за ухо вытаскивает её из какой-то щели.

— Попалась!

— Больно, отпусти! — взмолилась Дина.

— И не подумаю!

— Отпусти, дура длинноухая! — длинноухие — презрительное прозвище кэртэрцев. И оно использовалось только в газетных карикатурах. Сейчас данное слово — сознательное оскорбление.

Рэтерн побледнела. И отпустила Дину. Та проворно хотела смыться. Но напоролась на не предвещавший ничего хорошего взгляд Марины. Её Дина не слушается, но немного всё-таки побаивается. Как ни крути, а на М. С. дочь всё-таки весьма похожа. И взгляд зелёных глаз мало кто может выдержать и не опустить глаза.

— Сейчас же извинись перед ней! — неожиданно властно говорит Марина.

— Ни за что!

Марина чуть повернулась на стуле так, чтобы мимо неё Дине было бы точно не выскочить и сказала.

— Заруби себе на носу: Она такой же Чёрный Саргоновец, как ты, или я. Хорошенько это запомни. Она равна любому из нас. Точнее, даже не так. Она не равна. Она просто одна из нас. А среди нас нет национальности. Мы Чёрные по нашему делу, и никак иначе. И запомни чётко. ОНА — ТАКАЯ ЖЕ, КАК И МЫ. И ты не имеешь права её оскорблять. И никто такого права не имеет. Даже М. С… Поняла?

— Да поняла. — сказала Дина с весьма надутой физиономией.

— Тогда, что ты должна сделать?

— Извиниться перед ней.

— Правильно.

Дина упёрла руки в бока

— И не подумаю. Тоже мне большие и сильные, справились! Даст мне мама пистолет — получите у меня.

Интересное у ребёнка представление о том, кто большой и сильный — наличие оружия.

— Большие, говоришь, — протянула Марина — сильные… — и резко выкрикнула, — Пистолет! Быстро!

Дина невольно попятилась. Да и Рэтерн стало не по себе. Очень уж знакомо прозвучали интонации. И полоснуло зелёное пламя.

— Марина… — начала было Рэтерн.

Но огнём сверкнул брошенный в её сторону взгляд. И повторен приказ.

— Пистолет!

Оружие у неё в руках. Дочь М. С. смотрит на Дину. Та бы пятилась и дальше, да некуда. Упёрлась в стену.

— Оружие — с очень странной интонацией произносит маленькая М. С. - оружие… Хочешь его?

Тишина.

— Я не слышу ответа.

— Да… — словно шелест листьев перед грозой

— Оно будет твоим. Может даже сейчас. Смотри сюда!

В считанные мгновения разбирает пистолет. Резкими и отточенными движениями профессионального солдата.

— Подойди и собери его! И он твой! Навеки!

— Я не…

Марина ощерилась. Никто никогда не видел такого выражения её лица. И вряд ли бы захотелось видеть снова.

— Не можешь… Слабачка! Смотри!

И теми же резкими движениями оружие собрано вновь.

— На той стене. Горошины над выключателем. Видишь? — говорит, а сама смотрит прямо в округлившиеся глаза ребёнка.

— Да…

Дочь М. С. резко разворачивается на кресле. Пять секунд — три выстрела. Не целясь. В каждой горошине сидит по пуле.

Марина резко швыряет оружие на пол.

— Запомни. Я сильная. Очень сильная. И многое повидала. Такое, чего тебе ввек видеть не пожелаю. Сила тебе дана для защиты слабых. И больше ни для чего. ЗАПОМНИ НАВСЕГДА. Защищать тех, кто слабей. Как сейчас М. С. защищает меня, её или тебя.

Марина зла, зла как миллион чертей. Всё бессмысленно. Ничего-то она Дине не доказала. Не страх был в кругленьких глазёнках. Восхищение. Безмолвное восхищение. И щенячий восторг. С абсолютно таким же выражением смотрит она на М. С… А показать-то Дине хотелось что-то иное. А результат прямо противоположный. На Марину попал отсвет того жуткого огня, который так притягивает Дину.

— Ты знаешь, я очень боюсь за Дину. Мне страшно за неё. Она ведь совсем недавно чуть не погибла. А теперь она какая-то странная. Сейчас только и думает о том, когда ей позволят иметь патроны, и как она будет убивать врагов.

Потом она принялась вновь расхаживать по коридору второго этажа. Она уже довольно давно стала учиться ходить без костылей. Это она скрывает от всех, и в первую очередь, от М. С… Людям решила показаться только после того, как сможет ходить нормально. Гордая она, очень гордая. А первые шаги без костылей не хотелось вспоминать. Марина часто падала, и только случайно не разбила лица. Страшно болели натруженные ноги, и она не раз просыпалась от жуткой боли. Хотелось плакать, и кажется она даже плакала. Без звука, уткнувшись лицом в подушку и до боли сжав зубы. Никто не должен видеть, как она страдает. Никто. И никогда. Ибо она Марина-Елизавета Саргон.

Но с каждым днём она на один или два раза больше проходила коридор из конца в конец. По дому Марина теперь может передвигаться без костылей. И решила, что с сегодняшнего дня их вообще можно забросить куда подальше. Она доказала сама себе, и теперь собиралась доказать окружающим, что намного сильнее, чем кажется.

Провели эксперимент в разгар войны. Защищаясь от вас, если угодно. Хотели лишить вас возможности проникнуть ещё куда-либо. Знали каковы будут результаты эксперимента. И чего он всех лишит в результате. Прямо польский менталитет: пусть Польше будет плохо, лишь бы России было ещё хуже. Не очень умно. Мы потеряли намного больше, чем приобрели.

— Так вот это значит что такое. Замки. Замки на дверях. Блоки, если угодно. Значит, больше не будет людей из ниоткуда. Старой теории конец. Это не позволит осуществлять переходы в иные миры. И будет препятствовать проникновению оттуда. Каждый шар — замок. Замок от одной двери. А со мной — неувязочка. Я была уже там, и вернулась.

— Похоже, Кэрт, покончено с проклятием твоего мира. Они больше ни придут никогда. И вы не сможете расквитаться с ними. Когда тут всё закрывалось, какая-то их группа проникла сюда. Возможно, и из других миров заскочил кто. Сейчас в районе ЦЭБа жесточайший биологический карантин. И пока не ясно, не поздно ли уже. Но никто уже больше не придёт. Никогда. И мы не сможем кого-либо отправить туда, или вытащить оттуда.

— И ты первая поняла — ещё одна страница перевернута. Ещё одной заманчивой возможностью меньше. Каждый мир замкнут в себе. И столько оборвано нитей.

— Раз кто-то миры замкнул, то рано или поздно кто-то другой их разомкнет вновь. Путь, пройденный одним разумом, рано или поздно повторит другой. И тогда…

— Боюсь, что даже я этого не увижу.

Ни о чём глобальном Сашка не думает. Не думала раньше, и не собиралась думать сейчас. Всё-таки она была человеком не такого склада, как большинство известных ей чёрных саргоновцев. Ей всегда хотелось тишины, уюта, покоя, нормальной семейной жизни. Но скрывала она это свое стремление. Скрывала ото всех. Иногда даже от самой себя. Всегда ей хотелось того, чего у неё никогда не было. Ни в том мире, ни в этом. Не было никогда. И теперь никогда уже не будет.

В глубине души она завидует Софи и М. С. пусть у обеих была тяжёлая жизнь, пусть их страшно ломала судьба. Но каждой из них повезло и каждая встретила того единственного человека, который был предназначен именно ей. И пусть недолгим у них было счастье. Но всё-таки оно было. Было…

И у М. С., и у Софи были дети. Они обе знали, что значит быть матерью.

А вот у Сашки не было ничего. Ни счастья, ни любви, ни детей. Были только её ордена, тяжёлые ранения, плен и как финал всему — полная слепота. Больше ничего она не получила за тридцать лет своей жизни. И знала, что большего уже не будет.

Дело идёт к финалу. Надо признать. Но жизнь всё-таки прошла так, что есть чем гордится. Крепко перекроили эти две странные сестры её судьбу. Защитили в трудную минуту. И выдрали из серого болота и серой рутины. Одно дело безучастно наблюдать конец цивилизации, смерть империи. Рассуждая при этом в стиле «Мы люди маленькие, от нас ничего не зависит». И совсем другое — понять наконец — если не я, то кто же? И задушить в зародыше многие стремления, и отказаться от много. Стать способной на жертву.

А то о чем мечтала… Мещане пусть переживают, дуры пусть сочувствуют. Она не такова. Не сгорела в ней прежняя ярость. Не потух огонь. А то, что никогда не будет тишины и покоя… Так я не пескарь из норки.

Только жаль все-таки, что не растет рядом маленькое существо, способное сказать тебе Мама. Частица тебя…

Как там сказала М. С. «Самые несчастные на свете это те, кто считают себя лучше всех, и те, кто считают себя хуже всех. Лучше всех живут исповедующие принцип «Как все», попросту серость. Тяжело быть золотым, но и чёрным жить на свете нелегко.»

А что теперь? Сашка понимает: ей придётся смириться с мыслью, что до смерти ей оставаться калекой и жить на иждивении М. С..И с этим ничего не сделаешь. А М. С. кроме всего прочего вполне в состоянии проявлять заботу о людях. И никогда ничего не забывать. И ни о ком она и не забывает. Не было для Сашки места в новом мире. В том мире она была чужой. Здесь — теперь сама себе она кажется ненужной.

— Кажется, я только сейчас начинаю что-то видеть. А до этого была слепой. И там, и здесь.

Ты слышишь хруст человеческих судеб? Хруст под твоими сапогами. Когда теряешь зрение, начинаешь лучше слышать. Слышишь в том числе это. А им больно. Им страшно, когда их ломают. Ты думала об этом?

— Типичные рассуждения российского интеллигента. Душевно мучаться над слезой ребенка, и одновременно тысячами расстреливать во имя высоких целей, или ханжески рассуждать, глядя на умирающие города и вырождающийся народ. Они не вписались в рынок, зато никто не глушит Голос Америки, и можно поехать в Париж.

— Ты умеешь быть жестокой, Марина.

— Я просто слишком давно разучилась плакать.

— А я только недавно снова научилась.

Присвоили себе право судить.

— Если бы этого не сделали мы, право судить присвоил бы кто-то иной. Гораздо худший чем мы. В принципе Не судите, да не судимы будите, есть много от позиции страуса или премудрого пескаря.

Забыла слово Не могу. Должна! Ибо если не я, то больше никто. Людям иногда надо просто помочь подняться. Но знала бы ты, как это мучительно — всегда первой вставать на пулемёты! Я слишком давно играю со смертью. Пока везёт. Но в этой игре победа всегда остается за безносой. А тебе так много надо успеть!

Война властной рукой разорвала миллионы судеб. Слишком стало потерянных детей, и матерей и отцов, лишившихся своих. В столице (да и почти в каждом крупном городе, контролируемом саргоновцами) пришлось создавать детдома. Многие части, словно бездомных зверюшек, пригрели у себя по одному, а и по несколько, потерявших все ребятишек.

Как-то на совещании встал вопрос, что делать с такими детьми. Решили- оставить всё как есть, но что бы кто-либо из военнослужащих в течении месяца стал официальным опекуном ребенка.

Когда обмен пленными и учет продовольствия только начинались, М. С. вызвала кэртэку к себе, и предложила ей отправится назад, при условии что будут получены гарантии её безопасности от старшего офицера «Комиссии по обмену военнопленными». Перспектива возвращения напугала девочку чуть ли не больше чем пребывание в ящике и обстоятельства знакомства с М. С.

Рэтерн продолжала жить в доме М. С… Почти каждый день бывавшей Кэрдин это откровенно не нравится. Марина и Рэтерн ничего не замечают- актерскому мастерству Кэрдин иная звезда позавидует, но М. С. видит- присутствие кэртерки в доме, да ещё в непосредственной близости от Марины (они спят в соседних комнатах) Бестии неприятно.

Логичная мысль о отправке Рэтерн в интернат отпала автоматически- к кэртерке очень привязалась Марина. Девочки почти все время проводят вместе. Даже Дина частенько составляла им кампанию, хотя гораздо больше любит играть в войну с мальчишками, и почти всегда назначается командиром.

Ни с того ни с сего позвонил император.

— Я как главнокомандующий незамедлительно требую объяснить, почему генерал-полковник до сих пор не выполняет ряд пунктов приказа N987- М. С. не сразу сообразила, что это N приказа, в шутку уже прозванного «сиротским». Император в своем репертуаре — возможность булавочного укола никогда не упустит. Но и М. С. не лыком шита.

— Генерал-полковник неукоснительно соблюдает все пункты данного приказа.

— Имеются более чем серьезные основания сомневаться…

— В течении двух дней вы получите неопровержимые свидетельства неукоснительного соблюдения генерал-полковником всех пунктов данного приказа.

— В противном случае, последует заявление в Безопасность о вопиющем нарушении прав ребенка, творимыми на протяжении длительного времени.

— Могу вас заверить, подобного заявления писать не придется.

— Только в случае неукоснительного соблюдения всех пунктов данного приказа.

Кривую ухмылку М. С. не видел никто. На неисполнении приказов решили подловить… Можете не сомневаться, М. С. приказ выполнит. Так выполнит, что долго потом ни на чем ловить не захочется.

Неожиданно пришел начальник охраны и напомнил, что… срок выполнения приказа N987 приближается к концу, и судьбу Рэтерн надо как-то решать. Какие у генерал-полковника имеются приказания по данному вопросу? М. С. поинтересовалась его мнением. Он ответил, что возвращать обратно девочку не следует, и знает достойных кандидатов, согласных стать её опекунами. Да и он сам в принципе не против.

Он воевал на юге. Пришел в столицу перед самыми холодами. М. С. увидев имя генерал-майора в списке вновь прибывших, сразу поняла, что впервые за несколько дней сможет сказать человеку что-то хорошее — жена и дочери-близняшки генерала живы и здоровы.

— Я тоже знаю одну очень достойную личность. Которая и будет опекуном девочки. Да и напомни мне, кто в Госбанке за сокровища Великих домов отвечает.

Как приятно работать с умными людьми!

М. С. снова вызвала Рэтерн.

Входит. Стоит возле двери. Робеет жутко.

— Подойди.

Протягивает руку. На раскрытой ладони массивный золотой перстень.

Кэртерка дернулась. М. С. ухмыльнулась.

— Знаешь что это такое?

— Похоже на клановый перстень…

— Верно, в принципе, это перстень принадлежащего к Великому Древнему Дому, или как у вас говорят, клану. Моему. Более того, я глава Великого Дома. Знаешь какого?

— Еггты.

— Да. Бери, и носи с честью!

Девочка осторожно берет кольцо.

Сверкнуло что-то в серых глазах. Рэтерн вытянулась, перстень сжат в кулаке, кулак прижат к сердцу.

— Вайде! — приветствие главы клана на кэртерском

Всё-таки есть что-то в девчонке от предков- заправских вояк!

— Теперь ты Четвёртая из Великого Древнего Дома Еггт Рэтерн.

Церемониальный кивок в ответ. Теперь понятно кто она. По каким правилам жить. Перед ней- глава её клана. Первый Еггт. Она- говорит. Рэтерн- слушает. Заговорит- если глава клана разрешит.

М. С. тяжело вздохнула. Ну почему подростки так любят играть в сказки о рыцарски-самурайских временах.

— Да расслабься ты девочка. Я вот глава дома, а даже перстня не ношу. Просто все должно быть по закону. Слово Еггта- так, фикция больше. Пустая формальность. Я подала бумаги на право опеки над тобой. Надо же было обоснования придумать. Да и право жить здесь тебе дать. Кстати, теперь имеешь полное право оттаскать Динку за уши на правах старшей сестры.

— Она Третья, я Четвертая. Первый Еггт.

М. С. демонстративно барабанит пальцами по столу.

— У нас другой счет. Заверяю, если уж тебе так хочется, как Глава Дома, право таскать Динку за уши у тебя есть. Старшая — ты, младшая — она. О других правах и обязанностях разговаривай с Мариной. Да, и не вздумай её второй назвать. Она ещё не совсем поправилась, поплохеть ей может. Можешь идти.

Церемониальный кивок. Такой же разворот. За дверь выходит какой-то особой, очень плавной походкой.

— Вот блин!!! — сказала М. С. закрывшейся двери.

На следующий день получены два письма: от Саргона и от Кэрдин.

В обоих одни и те же три слова. По-русски. «С Дуба рухнула». Большое Д в обоих случаях намекало на высоту дерева. Отвечать не стала. Пусть в своем древнем праве по уши сидят. Ребенок просто не должен быть один.

Глава 5

Вошло несколько солдат и офицер. Вряд ли у них что-либо серьёзное, только вот зачем такой толпой пришли? Ладно, сейчас узнаем. Только вот лица у них слишком уж серьёзные. Словно не просто на приём к командующему пришли. Поважнее тут какое-то дело. Кажется, не совсем понимают, с чего надо начинать разговор. И точно так же понимают, что этот разговор обязательно должен состояться.

Молчание несколько затянулось. М. С. заинтересованно продолжала разглядывать их. Спешить некуда. Наконец, офицер шагнул вперёд и сказал.

— Во время войны один из моих солдат обнаружил и сохранил чрезвычайно ценный предмет

— Благодарю за службу! Но это не ко мне, ценности следует сдавать под расписку начальнику банковского сектора.

— Это именно к вам. — уверенно продолжил офицер. — это Еггтовский меч скорее всего, Золотая Змея. Солдат был в похоронной команде. Меч хотели положить в могилу. Но он знал, что Змея не может уйти так.

М. С. встает из-за стола и подходит к ним.

— Покажите.

Один из солдат выходит вперёд. Он держит на руках длинный свёрток. И держит, словно в нём что-то хрупкое и живое, а вовсе не холодная сталь. Откинул брезент. Сомнения рассеялись вмиг. Это она. Золотая Змея. Клинок, славой уступающий только Глазу Змеи. Меч Софи.

Словно встретились ещё раз. Последний. И не как в пророчестве. Век владельца Золотой Змеи всегда был дольше, чем у владельца Глаза. Всегда. До проклятого прошлого года. Неполон мир без неё. Как многого лишился!

М. С. молча смотрит на клинок. Текут минуты. Значит, люди ещё остаются людьми, раз помнят о подобных вещах. И о прошлом ещё помнят. Это хороший признак, раз ещё жива память о минувшем. О том, что ушло недавно, и о том, что ушло давно. Солдат неожиданно запахнул ткань и отступил на шаг. М. С. вопросительно взглянула на него. Она знает, как должна поступить. Интересно, знает ли он. А он сказал.

— Это не ваше. Позовите младшую девочку, и мы отдадим Золотую Змею ей. Теперь это её меч. Так должно быть. Он всё прекрасно знал, и ни о чём не забыл, этот впервые увиденный ей солдат. Она ответила ему.

— Это верно.

И Дина очень серьёзна, когда опустившийся на одно колено солдат протягивает ей меч. И ложиться на рукоять маленькая ладошка. Она не забыла свою маму, но матерью теперь зовёт М. С… Но помнить она тоже уже о многом помнит. И знать много знает.

И что это Кэрту со снайпером поспорить вздумалось? И главное, предмет спора: кто на расстоянии до 800 метров лучше стреляет. И главное, из чего. Снайпер-то понятно, а Кэрт сказал, что из старинного лука кэртэрской работы. Как раз из корабельных трофеев.

На корабле, ко всеобщему удивлению, в арсенале обнаружилось большое количество холодного оружия и доспехов. На резонный вопрос, откуда это всё там взялось, Кэрт объяснил, что оружие у них всегда считается оружием, и вместе с оружием и должно храниться, ибо этого требуют их старинные обычаи. Это не дело, возить мечи в багаже.

Чьи доспехи? А пассажиров и экипажа, а следовательно, теперь саргоновские трофеи.

Из бронетранспортёра выпрыгнул Кэрт. Но в каком виде! Где это он раздобыл старинный кэртерский доспех? Выглядит в этой броне сущим самураем, по крайней мере с точки зрения М. С… Хотя броня больше всего напоминает что-то вроде русского бахтереца, только подлиннее, почти до колен, и без рукавов. В общем, разновидность кольчуги, только на груди в несколько рядов стальные пластинки. Там же герб. Его хризантема. И золотом сверкает она. А те пластины, которые всё-таки видны, выполнены в форме листьев. Серебряных листьев с золотыми прожилками. И сам доспех какого-то странного серебряного блеска.

На поясе висят рукоятками вперёд два меча и кинжал. Один меч длинный и слегка изогнутый, больше всего напоминает увеличенную кавалерийскую шашку. Только гарда полностью скрывала кисть руки, и словно сделана из переплетающихся растений. И на ножнах растительный орнамент. Листья перламутровые, ягоды из красных камушков, а стебли, как ни странно, зелёные. Из чего это они их сделали? И всё это на чёрном фоне.

Второй меч гораздо больше походит на шпагу. Только на ножнах золотые рыбы изображены на голубой лазури. Гарда словно из рыб в прыжке сделана. Серебряные они, а выглядят живыми. Даже глазки чёрные.

Хорош и длинный кинжал в чёрных ножнах.

Мечи видели у Кэрта и много раньше. Его это оружие. Ещё когда он в плен попал оно у него уже было.

На ногах — сапоги мехом наружу. И мех похож на мех чёрно-бурой лисицы. Спереди серебряные накладки с орнаментом из причудливо переплетающихся растений.

Фехтовать он умеет превосходно. И это по мнению считавшей себя неплохой рубакой М. С… Как-то раз она попыталась помериться с ним силой…

И быстро поняла, что в настоящем бою он бы её просто нашинковал бы как капусту. Настолько превосходит генерал Младшего Еггта мастерством. Ну да, практики-то у него за столько лет было в избытке. Владеть оружием ведь будущего саргоновского генерала начали учить когда ещё вроде бы Дина I родится не успела.

Впрочем, среди чужаков несмотря на всю их технику, немало мастеров великолепно умеющих обращаться и с холодным оружием.

За спиной — лук. Надел его Кэрт крест-накрест с колчаном. Это тоже весьма непривычно. Грэды в прошлом были весьма большими любителями арбалетов, и очень мало пользовались луками.

Чудовищно мощен составной лук генерала. Гнутый из дерева неведомых миров, оплетенный жилами давно исчезнувших зверей. Когда снята тетива, наружу выгибаются плечи. И для стрельбы из подобного оружия требуется особая сила. Сложно заподозрить подобную силу в худощавом и временами женственно-изящном, генерале. Но стрела пущенная по-женски изящной рукой навылет прошибёт любой доспех.

На левой руке генерала возле кисти серебряная пластинка с растительным орнаментом, предохраняющая руку от удара тетивы. Для тех же целей служит и серебряный напёрсток на большом пальце.

В такую погоду, и без перчаток. И опять маникюр на ногтях. То, с какой тщательностью Кэрт следит за своим внешним видом, давно уже стало притчей во языцех. Постоянно и в больших количествах пользуется косметикой. В то числе и теми марками, слывшими у грэдов женскими. М. С. откровенно хихикает, а Кэрт говорит, что только эти марки дают необходимый аромат. В свое время даже со всеми признанными экспертами по косметике- Софи и Бестией Младшей обсуждал тонкости макияжа. В полевой сумке генерала всегда лежит набор маникюрных принадлежностей, а уж сколько их он держит дома!

И насколько М. С. известно, все кэртерские офицеры в вопросах внешности ведут себя подобным образом. А про Кэрта сама собой приходит на ум классическая в навеки закрытом мире фраза. Тем более, что Кэрт и не человек. Да и Кэрта, собственно, никогда и не было. Не имя. Не фамилия. Прозвище. Как М. С… Сама-то она знает его многосложное личное имя. И ещё у любого военного кэртерца есть боевое имя, по которому к нему и обращаются сослуживцы. Но и оно не походило на Кэрта. Не походило на него и слово «четырнадцатый». Да и Кэртом его звали в основном за глаза. Чаще — по званию.

Слухи про генерала перед войной ползли довольно… э-э-э оригинальные. Маникюр замечали многие. Правда самого Кэрта никогда не замечали в злачных местах. А потом уже и не стало этих самых злачных мест.

Впрочем, после войны слухи о нём не прекратились, только изменился их смысл и тематика.

М. С. наплевать, а вот Кэрту вовсе нет, тем более что М. С. давно уже кажется, что он совсем не против, чтобы эти слухи стали правдой. Касаются-то они в основном её и Кэрта взаимоотношений.

А ей это нафиг надо?

Или всё-таки надо?

Ни в чём воплощение уверенности по прозвищу М. С. сейчас не уверена.

Хотя с другой стороны, не про её ли честь весь этот спектакль устроен. Мальчишество в чистом виде! Но оригинальным Кэрт сумел себя показать. Приходиться признать.

А и ты явилась! Любишь всё-таки представления!

На то, какими изящными и плавными движениями Кэрт достает из колчана лук и стрелу стоит посмотреть. Это целый спектакль. Зрителей масса. Но играют только для одной.

И именно в доспехах выглядит в ещё большей степени не человеком, чем в жизни. Уж слишком непривычны и клинки, и броня, и лук за спиной. Со слишком уж большим вкусом и изяществом выполнены все эти вещи. Нездешнее, нечеловеческое это изящество. Не умеют люди делать подобных вещей. Свои умеют. И зачастую не менее прекрасные. Но не более.

И врагами были те, кто создавал подобные вещи.

Но выглядит Кэрт, словно воин из сказочных времён. Настолько спокойное, властное и надменное в этот момент его лицо. И холодком веет от пристального взгляда светло серых, почти белых глаз. Это взгляд вышедшего на охоту хищника.

Сегодня он гладко зачесал волосы назад, и его длинные заострённые уши прекрасно видны. И они нисколько не противоречили всему его облику.

М. С. знает этого снайпера. Она вообще запоминает всех, кто хоть раз попадется на глаза. А он попадался уже не раз. Сначала даже подумала, что это один из людей Ратбора. Потом узнала, что ошибалась. Снайпер молод, и призвали его уже при новой власти, за год до войны.

Снайпер вскинул винтовку к плечу. Выстрел! Пуля попала точно в «голову» мишени. Кэрт словно не целясь, спустил тетиву. «Голова» мишени треснула от удара бронебойной стрелой. Второй и третий выстрелы снайпера тоже достигли цели. Не промазал и Кэрт.

И стрелять он умудрялся даже быстрее снайпера. Движения вроде плавные, словно у танцора. И одновременно быстрые. Да не просто быстрые, стремительные!

Как же он целиться? Или это у них у всех зрение такое особое? Кэрт в темноте прекрасно видит, про это все знают. И слух обострённый. Или это он один такой? Приборы ночного видения среди трофеев попадались. И всеми очень ценились.

Он вогнал одну стрелу в другую.

«Не перевелись ещё Робин Гуды» — мрачно думает М. С… Смотреть интересно, только всё более и более непонятным становилось, зачем он всё это устроил. И одновременно, всё яснее и яснее.

Это что он ко мне таким изощрённым способом посвататься хочет что-ли? Чёрт его разберёт. Хотя и так уже разобралась. Симпатии генерала по отношению к ней уже давно перешли рамки просто дружеских. Это только она сама старательно делает вид, что ничего не замечает. Не умеющая любить железка. С великолепной наблюдательностью.

Пробуждались в ней какие-либо чувства? Или нет? Сама она про это не знает. Но в любом вопросе, касавшемся лично её, она давно уже считала: по этому поводу есть два мнения одно моё, а второе ошибочное.

Стоит же сейчас и смотрит на этот спектакль. Какие-то стороны жизни ей всяко не слишком хорошо знакомы. Но ведь было в её жизни то юношеское увлечение… Любила ли она его? Теперь не знает… Тогда… Мало ли что было тогда. Она уже много лет не вспоминает о нём.

Просто некогда было. Не умеет М. С. жить воспоминаниями о прошлом. В настоящем слишком много всего происходит. И одновременно, чего-то всё-таки не хватает. Только нужен ли ей человек рядом с ней? Друг, а не соратник. Тот, которому можно доверять всегда. Нужно ли ей человеческое тепло, а не холодная сталь всегда готового прикрыть твою спину.

Но ведь это так и есть. И он верен ей. И он её друг. Но с недавних пор он начал смотреть на неё ещё и как на женщину.

Или это человек в тебе, придавленный машиной только недавно что-то заметил?

А ей это надо? Она уже практически забыла о том, какого она пола. Она важнейшая часть государственной машины. И машина сама. Или может всё-таки человек?

Он ведь красив, ловок, умён. Ну просто всё при нём. Только он ей нужен именно в своём нынешнем качестве. И ни в каком ином. Он нужен машине. А не человеку. Тем более, это ещё вопрос, есть ли этот человек, или осталась только машина.

«Попал во всё что было',' — ещё более мрачно подумала М. С… Первая часть представления похоже, закончилась. С луком Кэрт управляется не менее, если не более лихо, чем со скальпелем.

Тогда… Сейчас-то до тебя доходит, что было тогда. Он ведь радовался не тому, что вернулась М. С… Точнее, радовался в первую очередь вовсе не этому. Радовался, что вернулась с того света женщина, которую любит. А ты… «Поставь меня, а то уронишь». Конечно, тогда тебе было не до того. Но он-то ни о чём не знал.

А что дальше? Видала ты ведь уже одного такого паладина, верного тебе всем сердцем. А у тебя всё было мертво по отношению к нему. Жив ли он… Какая разница.

Теперь вот он… Он любит тебя. И верен тебе. А ты умом, только умом понимаешь это. А сердце мертво. Давно заледенело. Но где-то в этой глубине льда дрожа загорается маленький огонёк. И ты сама боишься его тепла. И хочешь одновременно и вспышки растопящей лёд, и наоборот желаешь загасить огонёк. Да и есть ли он вообще?

Безо всякого выражения смотришь ты на мужчину. Хотя и замечала его взгляды. Но мертво. Мертво. Сожжено людьми твоё сердце. А может, это ты его сознательно сама в себе сожгла?

Или всё-таки теплятся там ещё какие-то угольки? Угольки… Есть ли они ещё? Что же в тебе осталось от человека?

А если ничего, то зачем взяла Глаз Змеи?

Он ведь прекрасно знает, что это за вещь. И как она для тебя значима. И по каким случаям ты берёшь его в руки. Он всё-таки надеется, что сегодняшний день что-то изменит. Только вот что? И у кого?

А их шестеро, и рубаки явно неплохие. Получше тебя. У двоих даже мечи старинные. А ещё один вроде призовые места на армейском соревновании по фехтованию занимал. Он один…

Решили окружить. Как бы не так! До чего похоже на танец, как Кэрт вертится с двумя мечами. Отбивает одни выпады, и змеёй уходит из-под других. Клинки порхают словно живые.

Он и вправду великолепен. Немыслимыми приёмами выбивает оружие у противников. А они все нешуточные бойцы. И сражаются боевым оружием.

Он выбил оружие у всех. И даже не ранил никого. Только у одного царапина на шее, на которую и обращать внимания не стоит.

И что теперь? Вложил он оружие в ножны. Как ей кажется, только слепой не видит в чьи глаза он смотрит. В твои. И что он видит за этим зелёным пламенем? И что ещё надеется увидеть?

А если….

А зачем?

Впечатление на меня произвести хочет. Хоть так надеется меня поразить. И растопить мой лёд. Помнит, что я холодным оружием интересуюсь. И удивить меня хочет

Как же всё всё-таки понятно… И одновременно не понятно ничего.

Ведь нет врага, с которым за меня стоит биться.

Ибо этот враг я сама. Враг самой себе, своим чувствам и желаниям. И сражение с чувствами давно и с блеском выиграно. К сожалению. Или к счастью. Не понять.

Но почему и он, и я считаем, что за всё в этой жизни надо сражаться? За жизнь, за славу, за любовь… Оба ведь считаем, что ничего не даётся просто так. И может просто не видим того, чего вполне заслуживаем, и что само, может быть, идёт к нам в руки

Только ни один из вас не сможет дать определения счастья.

Для него это само стремление достичь недостижимого, само ощущение борьбы за идеал. Недостижимый по определению. Но жить стоит именно потому, что это недостижимое совершенство всё-таки есть.

А ты не можешь сказать даже этого. Слишком уж иначе устроены вы. Сложные люди. Вернее про вас не скажешь. Кто же ты всё-таки для него? Совершенство. Недостижимый идеал. Приходит на ум сравнение из другого мира: «Ave, Mater Dei» кровью начертал он на щите». Верит паладин в то, что существует ОНА. Ибо видел её единожды. И всё, что свершал, свершал во имя её. И ничего более прекрасного не существовало для него в этом мире. Ничего прекрасного, кроме этого образа не существует вообще. Ибо существует ОНА. Недостижимая.

Сродни дьявольской гордыне подобное чувство. Безответной любви к заведомо недостижимому идеалу.

Нашла с кем равняться. Mater, Dei. Люди-то тебя частенько с другими сравнивали. Здесь иная мифология, но имя Чёрная Дина в легенде можно перевести и по-другому. И будет — Сатана. Чёрная Сатана. И вдруг — подобное. Не впервые. Но тогда была ты иной. Моложе. И в чём-то лучше. Сейчас же…

Он не сказал. Но и невысказанное иногда слышно. Ave, Mater Dei. Другой, подобной тебе нет и быть не может. Lumen coelum, Sancta Rosa! Тоже про неё. А в его устах — про тебя. Это гордыня. Грех. Но ты ведь атеистка. И всё-таки дьявольски гордая. Как и он. И не передать ощущения когда знаешь, что для кого-то ты единственная во всех мирах.

Паладин. Он ведь родился в то время, когда рыцари, или кто-то подобные ещё не перевелись. Тогда он намеренно неверно назвал свой возраст. Слишком уж шокировать не хотел. Ему не две сотни лет. А почти тысяча. Теперь знаешь чётко. А он — в чём-то очень сильно изменился за прошедшие годы. А в чём-то остался тем, кем был. Паладином. Рыцарем. С теми понятиями о чести и долге. И о любви. Да и не мог он в прошлом быть никем иным. Потому, наверное, и стал столетия спустя профессиональным врачом, что где-то в глубине души всё-таки претила колониальная экспансия. Никогда не было для него пустым понятие о славе. Но слава- это когда один на один, или один против ста. Он стал медиком, оставаясь в глубине души тем, кем был всегда. Рыцарем. Воином из ушедших времён. Те времена были не хуже, да и не лучше наших. Просто иными. И вместе с ними всегда уходит и что-то прекрасное. Как правило, ненужное в изменившемся мире. И одновременно, бередящие людям душу. Что-то величественное и прекрасное будут помнить и о нас. Только вот нам не суждено будет этого увидеть.

А у них по-иному. Уходят времена. Но остаются многие люди тех времён. И их представления остаются с ними. Но время иное.

Не может Кэрт сказать словами, или просто не знает слов, которые смогут тебя пронять? Ведь тяжело, очень тяжело найти слова, которые смогут запасть тебе в душу. Или же просто знает он, что не пронять тебя словом.

Когда он заметил тебя? Неужели тогда… В том комке боли, почти не напоминавшем человека. Когда он спасал жизнь. Жизнь врага. Не из-за тебя ли вовсе не трус забыл о долге, о Родине, обо всём. Тебе думать, тебе решать. Ты властвуешь как правитель. И есть у тебя власть над многими.

А над ним ты, похоже, имеешь власть именно как женщина. В теории-то ты прекрасно знаешь силу подобной власти. Вот только почему-то нет желания применить эту силу на практике. Словно не женщина ты. А кто тогда? Неспособный ничего чувствовать человек.

А всё же, сама-то ты кто после этого? Не существо — ли, подобное охотнику на демонов из игры, в которую ты по пьяни резалась в том мире? Тому, который, чтобы лучше видеть проникающее в наш мир зло, выколол себе глаза. И стал он лучше видеть демонов. И сражался с ними. И сокрушал зло. Но не видел он своих сородичей. Он видел только зло.

И ты вроде него. И у тебя на глазах чёрная повязка. И открыт внутренний взор. Прекрасно ты видишь зло. Или то, что под ним понимаешь. Тоже мне, высший судья. И не в силах увидеть что-либо иное. Слепа ты. Как и тот охотник на демонов.

Ставшему в конце-концов подобием тех, с кем сражался.

А Кэрту всё-таки хочется сорвать повязку с твоих глаз. И увидеть то, что скрывается под ней. Но ведь там может оказаться и пустота. Или же пламя, сжигающее всё живое. Или же просто глаза. Человеческие глаза, способные видеть мир во всём его многообразии.

А может, дать ему надежду? Поддержать и приободрить… человека. Он ведь этого стоит. Стоит ведь дать ему надежду. А он жаждет большего.

И что-то мелькнуло в почти белых глазах. Что заметили за беснующимся зелёным пламенем? Но что-то заметили. И изменился взгляд. Ибо неясно было, неужели это оно, желаемое. И хочет, и боится этого человек одновременно. А вдруг это всё-таки не то.

С какой бы радостью он подал тебе руку, помогая сесть в машину. Но это БТР и ты сама легко запрыгиваешь в него через верх. Так же как и он. Грациозная ловкость хищников. Не людей.

— Поехали в Загородный.

Бронетранспортер тронулся с места.

Дворца уже не существует. Руины. Местами обгорелые. Старая дорога разрушена, но недавно проложили зимник как раз мимо стен. Так ближе до одного из укреплённых пунктов внешнего кольца.

Из дворцовых построек более или менее уцелел только стоявший отдельно бальный зал. Только крыша обрушилась и стёкла все вылетели.

Они стоят среди руин. Мужчина и женщина. Стоят рядом. Старясь не смотреть друг на друга. Молчат. Надо о чём-то говорить. Но о чём? И как? А разговор должен состояться обязательно.

Из этого места словно бы до сих пор не выветрилась атмосфера, созданная здесь последней хозяйкой. Даже казалось что вот — вот на какой-нибудь кучи камней появиться изящная фигурка в чёрном. И удивится произошедшим переменам. Помолчать только — и появится она. Иначе спугнуть можно видение. Они и молчат. И словно ждут её. Человека, умевшего любить.

Ты ей наверное, даже завидовала стандартной женской завистью. Завистью к той, которая во всём и всегда выше тебя как женщина. Она всегда умела одеваться. И была на несколько порядков изящнее и обворожительнее тебя. Избалована мужским вниманием. Тебе-то всё равно, но любая другая удавилась бы от зависти, имей такую сестру. А она была выше любой зависти, грязи и дрязг.

Какие мужчины вокруг неё увивались! И далеко не все походили на персонажей «Дневника стервы». Но которые не походили, в «Дневник» и не попали.

Роль у неё была такая. И всю жизнь она её играла. Мастерски. Просто первая среди людей. Софи-Елизавета. Талант и великий творец.

Пока о них помнят, люди живут. И значит, ей суждено жить вечно.

Что бы она сказала, увидев вас вот так вместе? В душе бы порадовалась, а на словах съязвила бы. Хотя никто не знал, чего от Софи-Елизаветы можно ждать. Намного мягче к людям стала она в последние годы. Только картины оставались беспощадными.

Они все сохранены, и может их люди ещё увидят. Целы холсты, но нет человека.

Всё-таки она была счастлива. В отличии от них двоих. Таких во многом похожих и в чём-то главном очень различных.

М. С. присела, и зачем-то расчищает рукой снег с кирпичей. Глядит под ноги, и делает это с таким видом, словно на свете в этот момент нет ничего важнее. Кэрт стоит за её спиной. Сейчас даже она почему-то кажется слабой и беззащитной. И даже торчащие ножны не в силах развеять иллюзии.

Резко вскочила и обернулась.

Он смотрит на неё.

Лицом к лицу лица не увидать. И словно одинаковое пламя беснуется как в том, так и в другом взгляде. Только различные причины зажгли этот огонь. Неразделённое человеческое чувство. И рёв лесного пожара.

— Ты помнишь тот её танец?

— Разве это можно забыть?

— Это было прекрасно…

— Да. Верно. Нет ничего красивее танцующей женщины. У нас ведь тоже так говорили. А то была свадьба. Её свадьба. А я слишком привык запоминать всё красивое. Всё, противоречащее этому миру. Ибо миру, в котором нам суждено жить, всегда противоречит красота.

— Я знаю. Сама противоречие. Только тёмное. А не светлое.

— Всё-то ты знаешь. А простых вещей понять иногда не можешь.

— И это мне известно.

— А есть хоть что-то, что тебе неизвестно?

— Не знаю… Хотя… Я никогда бы не смогла так танцевать. Не умею. Хотя нет, меня тоже учили. Давно. Только забыла я это.

— Не хочешь вспомнить?

— «В этом зале пустом мы как будто вдвоём…» — Она словно в забытье на несколько секунд закрыла глаза. Потом резко мотнула головой и сказала. — Не хочу.

Он схватил её за руки. Секундный порыв. Не дрогнул ни один мускул. Глаза в глаза. Но пусты зелёные глаза. Тепла и света нет в них. А вот немая просьба, и даже мольба. «Извини, не могу я так». Мольба очень сильного человека. Даже такой, немой мольбы никто и никогда от неё не слышал. Он первый.

И одновременно, ощущение безмерной усталости во взгляде. И страшного одиночества. Такого, которое не в силах разрушить другой человек.

Пусть было то невысказанное сравнение. Да и так ясно, что ты для него значишь. Но не дрогнет каменное сердце. На мгновения затеплились уже казалось бы давным-давно потухшие угольки чувств. Но из них не разгорится пламени.

Немая мольба в белых глазах. Пылает, бушует, ревёт в них пламя. Рвётся наружу. Он словно сердце рвёт из груди. И тебе протягивает. Веришь в искренность. Но ничего не можешь сказать в ответ.

А он говорит, торопливо и сбивчиво. И чувствуется — давно, очень давно хотел он сказать их. И некому было. А здесь есть ты. И предназначались они для тебя одной.

— Я давно, очень давно искал такую. Знал — только увижу — и сразу пойму. Вот она. Единственная. Та, что будет сиять ярче звёзд и пылать огнём. Такая, какие родятся раз в тысячелетие. Раз в десятки тысячелетий. И вот я увидел такую. И это ты. Марина. В дыму сражений, в лязге клинков, в огне линкоровских пушек, в межзвёздном холоде, всюду я искал тебя. Терял надежду и вновь обретал. Видел многое. Но ждал иного. Знал, уверен был, что где-то есть ТЫ. Я тебя ждал. А ты всё не являлась. А здесь — увидел — и сразу понял — ОНА. Нашёл. Встретил. Через столько лет. Наконец-то ТЫ пришла в этот мир. Любимая. И мир изменился. Ибо в нём теперь есть ТЫ. ТЫ ярче тысячи звёзд. Они лишь твое бледное подобие. Марина. Шум моря в имени. Мощь великих океанов всех виденных мной миров. Всё в имени твоём. Марина. Прекрасная и смертоносная. Ледяная и пылающая. Сотканная из всего лучшего, что только есть во вселенной. Марина. Вечно готов повторять твое имя. Ибо второй подобной нет и не будет никогда. И пусть краткое время нам суждено быть вместе. Но пусть будет это время. Хоть миг, хоть годы. Рядом с тобой. Любимая. Время. Оно теперь навеки разделено для меня на две неравных части. Всё, что было до того, как появилась ТЫ. И то, что пришло после.

Разжал руки. Но остался стоять, где стоял. Его словно ударили. Даже видно, как он ссутулился. И ждал подобного ответа, и надеялся, что всё будет по-другому. Крушение великих надежд. Как же это страшно! И самой больно, что разрушила их. Ибо никогда не ждала никого. И за дымами сражений видела только дымы новых. Пусть иногда и бескровных. Но никогда не ждала, что они рассеются. И предстанет за ними свет солнца.

А он о чём-то подобном ещё несколько мгновений назад мечтал. Уже видел сияние, и свет, подобного которому не видел никто и никогда. Вот-вот должны развесятся последние клубы. И предстанет за ними нечто немыслимо прекрасное. Совершенное, как сияющее в зените солнце. И столь же недостижимое.

Но клубы дыма вьются по-прежнему. И даже сгустились.

— Прости, Кэрт. Не могу я. Верю в искренность каждого твоего слова. От сердца они. Но. У меня сердца нет. Вообще нет. Я слишком юной разучилась чувствовать, если вообще когда-либо умела это. Я не могу полюбить. Ни тебя, ни кого-либо иного. — она вздохнула — Будь у меня человеческие чувства. Может и вышло бы что у нас с тобой. Вышло бы непременно. Но чувств у меня попросту нет. Никаких. Я машина. Я не виновата, что так похожа на созданный тобой идеал. Ты полюбил ту, у которой каменное сердце. Ты машину полюбил. Мне не стать человеком. Или мягче, я просто мозг, лишенный каких либо органов. Я могу только информацию перерабатывать. И всё. Никогда, даже в детстве никого не ждала. И не жду. И давно уже минуло время моих юношеских слабостей. И не вернётся вновь. Прости, Кэрт.

— Это только в году один раз бывает весна. А в жизни их может быть несколько. Да и может не было её ещё.

— Сначала зима должна пройти. Потом уже всё начинает цвести. Но мы считаем — весна в жизни — один раз. У кого яркая, у кого так себе. Но одна. И помнишь о ней до конца. И моя весна уже в прошлом.

— Не одна весна в человеческой жизни.

— Тебе виднее. Но легенды о вечной любви есть и у вас.

— Вечность… Ты сама знаешь, ты странная. Я многое знаю о тебе. И не говорил одного. Ибо я молчу о том, в чём неуверен. Но ты скорее всего, бессмертна. И не так как отец. Иначе. Ты будешь жить дольше любого из моих собратьев. Века я ждал тебя. И века у нас впереди.

— Не нужно мне этого, Кэрт, я человек. И уже очень уставший. Мне моей жизни хватит. Да и та мне уже не принадлежит. Ради любви жертвуют многим. Бывает и жизнью. Капризна она, и часто требует жертв.

Но куда большим жертвуешь ради людей. И тоже зачастую жизнью. Ибо она перестает тебе принадлежать. Не люди для тебя. Ты для них. Власть затем и нужна. Слишком много на свете слепцов, не видящих своего блага. И должен их вести. Отказавшись от всего. Иначе без тебя они могут погибнуть.

— Помни, я всегда рядом.

— Я не могу забыть. Не умею.

— Говори, что хочешь, но не машина ты. Человек. И несчастный.

— Никто никогда не дал определения счастья. И не сможет дать впредь. Ибо у каждого оно свое. И часто счастье одного есть несчастье другого. Так было всегда.

— Твой перстень с хризантемой… У кого ещё мог быть абсолютно такой?

Он безразлично ответил.

— У любого из моих братьев. Перстни похожи, но они разные. И каждый неповторим.

Не ошиблась. В который раз.

Она протягивает перстень на раскрытой ладони. Блеснула хризантема. Ни дрогнул ни один мускул. Он воин. Спросил.

— Откуда?

— Из ставки. Убит при высадке десанта. Умер с честью. Там и похоронен.

Он сказал какое-то певучее и непроизносимое имя.

— Младший. Дружил я с ним когда-то… И держал на руках его детей. Значит вот так.

— Значит, вот так! — зачем-то повторила она, — Возьмёшь?

— Нет. По нашим обычаям можно брать родовое кольцо с тела поверженного противника. Не принято брать оружия. Настоящему воину надлежит иметь его при себе. — он замолчал на несколько секунд, а потом спросил. — Ты не запомнила, серебряного кольца на мизинце не было? Тоненького такого.

— Было. Оно осталось у него.

— Мститель. Не знаю зачем пришли другие, но он — убить меня. Только за этим. Ни за чем больше. Кровью смыть пятно позора с чести рода. Честь рода. Благородство. Их всегда мало, людей, помнящих о чести. Потому и пошёл с десантом. Думал, что я обязательно буду близко от тебя. Он раньше, чем ты понял почему я здесь.

— Ещё раз прости, Элендиэленделииванкэреналандалинделиетинэртинден, — она впервые назвала его по имени.

Тронула улыбка резкие черты. Мягче стал взгляд.

— Ты просто не можешь быть виноватой, Прекрасная Марина. Музыкой в твоих устах звучит мое имя. Я очень долго не слышал его.

— Если не так, то достань Глаз Змеи. Это ведь тоже будет род танца.

— Ты сам всё знаешь…

— Мы будем на равных…

— Мне не одолеть тебя. А тебе не доставит радости победа над слабейшей.

— Вот ты и сказала, чего я никогда не думал услышать от тебя.

— Что именно?

— Ты назвала себя слабой.

— Я стала сильной, ибо когда-то очень хотела жить. Я была слабой. Как и все.

— Не верю.

— Как хочешь.

Кончается короткий зимний день. День, так и не ставший началом великой любви не последних людей. Но ни один из них никогда не позабудет об этом дне.

Глава 6

Паутина. Новое государство, создававшееся на руинах империи напоминает именно её. Узлы — города. Нити — дороги. И тем, кто оказался между нитями лучше либо согласиться на этот порядок, либо исчезнуть.

И центр паутины. Руины столицы. Хотя теперь это уже довольно большой город. И руин там с каждым годом всё меньше и меньше. Даже вновь бьют фонтаны на возродившемся «Проспекте грёз»…

А если государство — паутина, то кто глава? Правильно — паук следящий за всеми нитями и реагирующий на малейшее изменение их натяжения.

Паук так паук. М. С. и более «лестные» эпитеты доставались. Только вот где эти писатели? Кого уж нет, а кто тут, под рукой, сидит и трясётся. Прячется за спинами тех, кого поливал грязью недавно.

Ну, да мы не злопамятные. У нас просто память хорошая.

Одна из нитей паутины протянулась даже за границу бывшей империи — Ан д' Ар. Весьма памятный многим бывшим солдатам 6 фронта город. Когда-то гремело в его окрестностях одно из кровополитнейших сражений Великой войны. Так и не взяли город грэды. Но сотни тысяч полегли на ближних и дальних подступах. И не меньше полегло там и мирренов.

Но… когда это всё было?

Во время второй войны с чужаками город очень сильно бомбили. Однако, десантов почти не высаживали. А защищали город императорские гвардейцы. Элита мирренской армии, наиболее преданные императору войска. И наиболее боеспособные.

Империя рухнула, но они остались. И не допустили сползания в хаос и анархию какого-то куска привычного для них мира. Колоссальные военные склады в окрестностях города оказались далеко не полностью разбомбленными. Но что-то мешало гвардейцам начать активные действия по созданию нового государственного образования.

Они предпочли заключить договор с бывшими злейшими врагами. И стать их передовым форпостом. Одним из звеньев паутины.

Кое-как приведённая в порядок дорога. И посты на ней. Связывает дорога два города. Когда-то её звали «Дорогой смерти». Сейчас не так.

И довольно странно видеть, как разговаривают два немолодых солдата. У одного — медаль «За оборону Ан д' Ара». У другого — медаль с лаконичной надписью «Ан д' Ар. 955». Когда-то два человека смотрели друг на друга через перекрестия прицела.

Хотелось гвардейцам быть частью чего-то большего. Всё-таки сомнительная честь быть первым в деревне. Куда достойнее — вторым в империи. Мирренскому генералу вовсе не хотелось быть атаманом. Пусть даже и очень крупной шайки. И просто защищать свалившиеся на него квадратные километры он не хотел.

Стремится надо всё-таки к чему-то большему. Не можешь сам — встань рядом с теми, кто смогут. И что с того, что ты будешь ведомым?

— На корабле я выяснил кое-что из предыстории нападения.

— Не думала, что хоть какая-то секретная информация уцелела.

— Секретная нет, но я просто внимательно прочел официальные хроники. Помнишь, кто такой?

— По прозвищу Миротворец?

— Он самый. Так это он.

— Что он?

— Инициатива нападения исходила от него.

— Не понимаю — просматривая старые хроники к этому деятелю М. С. прониклась даже чем-то похожим на симпатию. Принципиальный противник военного захвата населенных планет. Сдержанно негативно относился к планам колонизации земли — Мы что убили тут у него кого, что он так переменился?

— Сам не пойму, но оратор он талантливейший. И интриган — десятка Саргонов стоит. Судя по доступным материалам, имела место быть тенденция, оставить вас со всеми вашими чудесными бомбами, и ограничится дальней блокадой.

— Поясни.

— Держать тут агентуру, и следить что бы вы не доросли до межзвездных перелетов.

— И всё?

— Судя по известному мне про дальнюю блокаду, да. И тут неожиданно Миротворец наш переменился, и весьма гневно потребовал проведения акции возмездия. А если он попер — то не обижайся, это что-то вроде тебя — прет, как танк и не остановишь ничем. Думаю, Миротворцем он и остался. Просто он решил, что для мира будет лучше, если вы никогда не сможете применять своих бомб.

— Знакомо… Только. Джин уже выпущен из бутылки. Бомбы скоро будут и у вас.

— Не только в бомбах дел. Вы слишком пластичны, энергичны и просто на лету схватываете новое. Мы же… Слишком горды. И не гибки. Слишком застыли в своем величии. Только. Я впервые увидел начало. Начало конца. А я не дальше всех вижу.

И ещё вот что меня смутило: На начало войны флот был в разгоне. Сама знаешь, мы дрались с крылом из флота Весеннего Ветра. Теоретически, корабли флота Осеннего Ливня могли бы оказать поддержку. Но их словно случайно услали обследовать недавно открытую систему. Корабли могли бы подойти только через три года. Конечно, планету считали слаборазвитой. Но ведь подстраховаться-то надо! Такую армаду незачем отправлять для исследования системы, где все равно ничего нет, кроме газовых гигантов.

Приди тогда весь Весенний Ветер… Не обижайся, подруженька, но раскатали бы мы вас. Тогда я думал — слишком много случайностей сложилось вам на пользу. Теперь — не уверен. Причина поражения кроется не только в вашей доблести.

— Ты хочешь сказать, что кто-то намеренно отдал нам на съедение экспедиционный корпус, преследуя какие-то далеко идущие планы?

— Именно. Только я не имею ни малейшего понятия о них. И теперь о них не узнает уже никто. В том числе, и из-за вашей любви к редкоземельным элементам.

— Если бы землян не было, их стоило бы выдумать. Ох, и не нравится мне это! Ненавижу быть пешкой в играх, смысла которых не понимаю.

— Пешки бывают и проходными.

— Но не все доходят до последней черты.

Всё по-прежнему, да не вполне. Не тот уже этот мир. Совсем не тот. И непонятно, почему. Вроде бы всё по-прежнему. Но солнце ярче. И снег белее. Всё вокруг какими-то новыми красками играет. Необычно всё. И радость доставляют банальные вещи.

Она ещё просто никогда не любила. Маленькая Марина Саргон, дочь великой и страшной

М. С… А мир для неё переменился навсегда.

Человек старше её лет на семь. Может даже больше. А ей всё равно. Он только недавно стал Чёрным. А ей всё равно. Он есть, такой, какой есть, и она любит его. Она мечтает находиться рядом с ним, жаждет постоянно слышать его голос. А он… заметит ли он её как человека, а не как дочь М. С.?

Она этого не знает. И словно боится об этом узнать. Нет у неё подруг, с кем можно было бы поделиться. А матери говорить о своих чувствах ей просто страшно. Да и устаёт её мать слишком сильно. А Кэрдин сейчас просто не до неё. Не много лет Марине, но понимает она, что хочет побыть Кэрдин одна, а любой человек, к которому она привязана, сам того не желая попросту разбередит её душевные раны. А их немало.

Как бы хотелось Марине сейчас увидеть свою красавицу- тётку Софи! Увидеть её неправдоподобное совершенство во всём. И просто услышать её голос. От неё у Марины никогда не было секретов.

Только вот никто уже не увидит этого ясного взгляда светло-карих глаз. Никто и никогда. Память от неё только осталась. Память… И та самая умирающая, но непокорённая львица. Памятник ей. Пусть вечно люди видят её оскал. И ярость, и боль последнего и проигранного ей боя. Тысячи лет прошли с тех пор, когда неведомый мастер сильного, но очень жестокого и беспощадного царства изваял её. Когда-то она украшала покои грозного царя… Потом о ней забыли на тысячи лет.

А теперь она вновь смотрит на людей. И так будет смотреть из века в век. Люди. Вы сокрушили столицу того народа. И почти стёрли память о нем. Но эта львица сказала о создавшем её народе гораздо больше, чем все клинописные таблички вместе. О народе сказала она. И о яростной душе этого, похоже, вовсе не умевшего любить народа.

Сила и отчаянье. Ещё крепкие клыки и перебитый хребет. Такое вот сочетание. Не зря Софи любила этот рельеф. И даже изваяла по его подобию скульптуру. Только не думала она, и никто не думал, что памятником ей встанет монумент.

Она умела любить жизнь. И радоваться жизни. В ней тоже горел огонь. Но это был огонь костра в ночи, костра который согреет уставшего путника и даст ему тепло. А в её сестре беснуется пламя лесного пожара. Огонь пылает и в ней. Но такой огонь, который сжигает неосторожно приблизившегося к нему. И этот пожар можно остановить только устроив другой пожар. Тот, который пойдёт ему на встречу.

Софи умела любить. Она поняла бы Марину. Та чётко об этом знала. Выслушала бы, может, и посоветовали что-нибудь. Была, была в Софи человеческая теплота. С ней можно было говорить о чём угодно.

А вот в М. С. нет человеческого тепла. А есть нечто, подсказывающей тому, кто не в состоянии защитить себя от зла этого мира — вот тот, кто защитит кто до последнего будет драться. В том числе и за тебя.

Только вот тепла в ней нет совершенно.

Марина не знает, что делать со своим чувством. Как признаться в нём? Или, может, он и сам догадается, и сделает первый шаг? А каким будет этот шаг? И как на него ей реагировать? Ничего этого не знает юная Марина-Елизавета Саргон, знавшая и видевшая многое, чего никогда не увидят её сверстники. И ей не дано узнать много из известного им. Секреты, которыми девчонки обмениваются друг с другом ей практически неизвестны, ибо у неё очень мало подруг. Она дружит в основном со взрослыми людьми, для которых уже давно не имеет значения то, что было значимым для неё. И далеко не у каждого находится время для неё.

А Софи почему-то была привязана к ней гораздо больше, чем к собственным детям. Причины Марина никогда не понимала.

Дина даже плакала иногда оттого, что её мама всё время разговаривала почти исключительно с одной Мариной.

А теперь словно всё наоборот, и М. С. больше уделяет время Дине, чем своей искалеченной дочери. Конечно, Марина сейчас всё-таки может ходить почти нормально. Но ног-то у неё всё-таки нет, и ей хочется, чтобы её иногда жалели. И одновременно она хочет выглядеть в глазах окружающих очень сильной.

Как же она теперь переживает из-за того, что ему известно о её недостатке! Ведь вокруг всё равно так много красивых! И с целыми ногами. И вряд ли он захочет иметь с ней дело! Иные двенадцатилетние чуть ли не две головы выше её. А она такая маленькая. И вряд ли кто на неё посмотрит теперь. Она могла скрывать это от кого угодно, но не от себя. Она всегда очень переживала из-за своего роста. Другие вытягивались, но не она. «Еггты все маленькие» — сказала ей на это М. С… Марина это прекрасно осознавала и так, ибо ниже невысокой матери, хотя многие сверстницы уже перегнали по росту своих матерей. Маме легко говорить, она давно уже М. С. и такие мелочи её не волнуют.

Марина видела детские фотографии Софи и Мамы. И глядя на них верилось, что вот эта девочка выросла, и стала тётей Софи. А вот эта… Она очень похожа на Маму. Но это словно не она. Это какой-то другой человек. На иных фотографиях ей было уже почти столько же лет, сколько Марине сейчас. Сходство матери и дочери было просто поразительным! Только у одной короткие волосы, а другая носит хвостик. Но ничего от изображённого на фотографии человека нет в матери Марины.

Как из ребёнка вдруг получился этот временами страшный солдат?

Не может этого понять Марина.

Она росла среди людей в форме. И почему-то не слишком жаловала тех, кто её не носит.

И носит форму человек, которого она любит. Только заметит ли её как девушку этот лейтенант. Он ведь почти испугался тогда, узнав, кто она. А она и сама тогда словно нарочно хотела отпугнуть его. Зачем? Сама она этого теперь не может объяснить.

А потом она так волновалась за него, в те дни, когда ушли из города колонны. Волновалась только из-за него. И думала только о нём. И он вернулся, раненный, но живой и весёлый. А она неплохо знала, когда у матери бывают совещания, и он появляется на них. Но больше не удавалось ей так столкнуться с ним, как случайно тогда. Вернуть бы этот день… Хотя, что бы она ему сказала?

— Больно смотреть, как она загибается.

— Да. Я украла у неё пистолет.

— Она всё равно найдет способ рано или поздно.

— Знаю. Самой больно, хочу помочь и не могу. Зачем мы её сюда приволокли! Надо было её там оставить- жила бы спокойно.

— Она из тех, кто всегда сами принимают решения. Они никогда ничего не сделают за компанию.

— Знаю… Слушай, заткнись, не трави душу! И так отвратно!

Барабанит наманикюренными ногтями по столу. Решает, стоит ли говорить. Минута. Другая. Решил, что всё-таки стоит.

— В общем так, думал я думал, бухал я бухал, смотрел я смотрел…

— И что же высмотрел?

— В общем, так. Я понял, чем именно, и как её приложило. Есть шанс проведя курс лечения определёнными препаратами, сделать операцию. После которой, по крайней мере одним глазом она будет видеть.

— Так в чем дело? Вперед и с песней! Ты знаешь до чего ей хреново? Мне недавно показалось, что эта прожженнейшая атеистка молилась! Догадываешься о чем? Подчеркиваю, сам факт мне показался.

— Проблема. И очень серьёзная. Есть две составляющих- первая- курс- тут проблем нет; препараты даже по нашим временам, распространенные. Дозировку и всё такое я уже давным-давно рассчитал… Только не ори, а дослушай. Вторая составляющая- операция- я не могу её сделать.

Кэрт как врач не может что-то сделать? Не верю. Молчание М. С. означает именно это.

— Моя специализация- военно-полевая хирургия. У нас тоже есть специализация врачей. И так же представление об общей практики. При аттестации каждый врач получает определенный ранг в каждой отрасли медицины, что означает его право назначать определенное лечение при определенном заболевании, или проведение определенной операции. Врач обязан принять любого больного, чей уровень заболевания ниже или равен его квалификации. Но если пришел тот, чей уровень заболевания выше- долг врача отправить его к врачу высшей квалификации. Он не имеет права лечить того, чье заболевание выше его квалификации. Обозначаются квалификации металлами, высший- платина, далее золото, серебро, медь, цинк, ну и т. д. Грубо говоря, к врачу имеющему медь по военно-полевой хирургии приносят двух раненных — у одного пуля в ягодичных мышцах, у другого- у сердца. Первое- немедленно отправить раненного с пулей у сердца, к врачу с квалификацией не ниже серебра, второе- приступить к извлечению пули, у того, у кого она в жопе. Я по последней аттестации имею платину по военно-полевой хирургии, что означает мне позволено делать любые операции любой сложности, и мои указания о проведении тех или иных операций и назначении того или иного лечения обязательны для всех от золота и ниже, и свинец по гинекологи, что означает что я имею право только право проводить наружный осмотр, а при проведении операций- ассистировать без права вмешательства.

— И что у тебя по глазным болезням?

— Медь. Средняя квалификация.

— А что ты предлагаешь?

— Платина. Такого никто никогда не делал, и если я там предложил бы свой метод лечения и методику проведения подобной операции, то в случае принятия, оперировали бы те у кого платина по глазным, а мне хорошо если бы присутствовать позволили. У нас самое страшное преступление для медика- делать что-либо выше своей квалификации. Судят. Трактуется как покушение или убийство с особой жестокость, да ещё и с использованием должностного положения и беспомощности лица. В принципе, если больной выздоровел, дело могут и замять. Но если умер, или причинен тяжкий (там тоже есть градация) вред здоровью… Суд- в случае смерти-смерть, в случае вреда- тюремное заключение, объявление изгнанником (а это в нашем обществе лучше сразу повесится), во всех случаях крупный денежный штраф, переходящий на клан, если врач не состоятелен, лишение права заниматься врачебной деятельностью на сроки от пяти лет до бессрочного. Проведи там я подобную операцию, и закончись она неудачно- смерть или объявление изгнанником. Изгнанник- вне закона. У него нет ничего, даже. Бывали случаи, когда при объявлении изгнанником тут же и умирали.

— Делай! Тут хоть какая-то надежда. Ты спас меня, ты спас мою дочь. Теперь попробуй спасти друга. Я верю тебе Элендиэленделииванкэреналандалинделиетинэртинден! Я верю тебе, Кэрт! Спаси ей жизнь!

— Ты предлагаешь врачу с медью взяться за платину… Даже одна категория- смертельное оскорбление. У нас за такое могут убить на месте…

— Ты здесь Кэрт, а не там. Я сейчас же пойду и скажу ей, а ты готовь препараты.

— Да уж готово все.

— Тогда я пошла.

— Подожди.

— Что ещё?

— Дай слово от Имени Главы Клана, что Глава Клана согласен что я Элендиэленделииванкэреналандалинделиетинэртинден будут делать платиновую операцию, располагая всего лишь медью по данной квалификации, Младшему Члену Клана.

— Да дала я тебе уже такое слово и десять непечатных! Бегу!!!

— Подожди. Я ей повторю все что сказал тебе. И если она откажется….

— Она!? Откажется!? — М. С. хохотнула так что чуть потолок не обвалился.

Не отказалась.

— Он перевязывает. Повязка снята. Но тьма… Тьма всё равно Марина!!!

Смешок.

— Не бойся, друг. Ты в темной палате лежишь, и в такой же процедурной он перевязки делает. Говорит, так надо.

— Но если темно…

Раскатистый хохот.

— Даже я в темноте вижу!!!

Бывшие шоссе, и обычные, и те что были некогда рокадами, во всех направлениях пересекавшие великие равнины, в значительной степени уцелели. И кто по ним только не носились теперь! Но все великие равнины знают их — Степные Патрули М. С… Быстроходные джипы, пулемёты на них и ветер в лицо. Прокалённые солнцем, продутые всеми ветрами. Разведчики. Их знают все. И относятся с опаской. Как моряки к предвещающему шторм альбатросу. За альбатросом приходит буря. И не убивают его. А за ними бывает чернеет дорога, и лавиной катятся по ней колонны черных саргоновцев. И от них всем любителям привольной жизни лучше бежать подальше. Не уживается государство и степная вольница. Разные у них законы и разные цели. За спиной у патрулей их страна. За спиной у степных — ничего.

Наматывают джипы на колёса километры дорог. Грохочут короткие, но жестокие схватки. Не все возвращаются назад. Но им на смену всегда приходят новые. Не перевились в империи те, в ком горит молодой задор. Второй раз катятся через великие степи грэды к морю. И путь будет короче. Уже лежит в столице бутылка воды из великого океана. Степные патрули побывали уже на его берегу. Не за горами время, когда вслед за ними придут не бойцы, а созидатели. Возродятся великие города. Заработают заводы. Вновь оживут стальные пути. Так будет!

Снова ступила на палубу этого корабля. Как многие годы назад. Теперь всё кажется не столь громадным. Но всё равно, это самый большой боевой корабль на земле.

Он тоже изменился за эти годы. Исчезли зенитные пушки. Их место заняли ракеты. Другие радары и прочие приборы. Автоматы теперь в полусферических башнях и в небо смотрят шестиствольные пушки с вращающимся блоком стволов.

Модернизацию корабля успели закончить буквально за месяц до того как разверзнулись небеса.

В открытое море корабль не выходил. Маневрировал вблизи берега, выполняя функцию чудовищной батареи ПВО.

Пришлось огромным орудиям вести огонь и по наземным целям.

Корабль получил несколько попаданий ракет. Сдетонировал один из погребов среднего калибра. Начался пожар. Для спасения корабля пришлось затопить погреба боезапаса носовых башен. Адмирал, командир соединения и большинство офицеров, погибли при этом налёте. Командование принял капитан третьего ранга — командир башни N3.

К счастью, чужаки не повторили налёт.

После войны линкор оказался словно прикованным к этому порту и запасом топлива в нём. Запасы казались колоссальными. Но за прошедшие годы сократились почти на две трети.

Территория километров в сто вокруг порта стала зоной относительно спокойной жизни. Пушки так далеко не били. Но не находилось желающих проверять, насколько именно они бьют.

Да и вздумай экипаж «Владыки», пяти эсминцев, да кораблей обеспечения сойти на берег… Несколько тысяч до зубов вооружённых матросов. Спорить с ними местным группировкам не под силу.

Но они не уходили от корабля. Берегли, не зная понадобиться ли он кому-либо вообще. Даже провели довольно серьёзный ремонт, и устранили почти все повреждения.

Связь со столицей установили ещё первой зимой. Длительное время порт был самым отдалённым форпостом цивилизации.

Колонисты тоже интересовались кораблём. Даже предлагали перейти к ним на службу, обещая полноправное гражданство и всяческие блага. Получили отказ.

Вскоре катера охраны уничтожили сверхмалую подлодку, пытавшуюся проникнуть в базу. Взрыв был чудовищным.

Сухопутную связь установили только в этом году.

Скоро появиться возможность провести капитальный ремонт.

А для государства — вопрос престижа иметь такие гигантские корабли.

Пока нет возможности в больших количествах производить новое вооружение, надо модернизировать старое. Чудовищные орудия «Владыки» + большое количество оружейного плутония + практически полное отсутствие стратегической авиации и невозможность в ближайшие годы создать хоть что-то межконтинентальное = довольно простой идее: разработать для огромных орудий атомные боеприпасы.

Времени даже при нынешней экономической ситуации эти работы заняли не слишком много. И как результат: получено нечто, способное с полутора сотен километров одним залпом испепелить любое корабельное соединение. А уж какое количество килотонн может обрушится на любой объект на побережье…

Вскоре подвернулась и блестящая возможность провести испытания почти в боевой обстановке. Вооруженная группировка, контролировавшая один из бывших мирренских портов несколько преувеличила свои военные возможности. Прикрываясь религиозной фразеологией, они ввели совершенно грабительский «таможенный сбор», практически уничтоживший контрабандную торговлю с колонией. Попутно начались грабежи караванов Города. Окрестные земледельцы- ребятки которых даже саргоновцы без нужды старались не трогать отказались было платить «святошам» налог «за защиту». Пара деревень были уничтожены со всеми жителями, домашней скотиной и даже кошками. Кто посмелее- собрал пожитки и двинулся дальше в степь. Остальным же пришлось платить. В старину даже самый неумный феодал на пару с церковью брали гораздо меньше.

Амбиции «божьих солдат» росли в геометрической прогрессии: несколько раз даже нападали на степные патрули.

У окрестных группировок с возможностями настучать «святошам» по рогам было туго: в окрестностях порта сохранилось изрядное количество ещё довоенных укреплений, и нынешние владельцы порта их по достоинству оценили.

У грэдов же с давних пор сильная аллергия на религиозных фанатиков. И очередная партия любителей «очистить греховный мир» в непосредственной близости от границы их вовсе не устраивала. К тому же, от упадка торговли с колонией грэды пострадали в первую очередь. Все прочие степные группировки, успевшие привыкнуть к подобию мира и возможности прибегнуть к услугам Чёрных Саргоновцев как судей при различных конфликтах чуть ли не хором стали умолять приграничных командующих: сделайте что-нибудь со «святошами».

Черные прикинули. Взвесили все за и против. И в один прекрасный день направили к расположенному в удобной котловине порту «Владыку» с эсминцами. Гигант дал залп из носовых башен. Пол минутой позже из кормовых. Пристрелка. Снаряды легли хорошо. Прошла минута. Носовая башня выпустила три снаряда. Специального назначения обр. 975 г. С весьма интересной боевой частью, содержащей изрядное количество химического элемента, имеющего порядковый номер 94.

Ещё спустя полторы минуты порт, город и укрепления исчезли. На многие километры взметнулось ввысь переливающееся всеми цветами радуги облако.

В это время года преобладали западные ветры, и облако отнесло в океан.

А грэды несколько позже раздавали всем заинтересованным лицам сделанные с самолета-разведчика фотографии. Город до. И город после.

Эти залпы показали всем на планете, кто на великом материке хозяин.

Вновь подобных гигантов строить грэды пока не в состоянии. Но кое-что они всё-таки могут. Ожили мёртвые заводы. На стапелях разобрали довоенные корабли. И заложили новые. На закладке первого эсминца присутствовала М. С… Кораблю дали имя. Какое — решили ещё раньше. «Софи Саргон». Она ушла из этого слишком рано. Подрастает её дочь. Так пусть в стремительном эсминце живёт память о ней. Владелице Золотой Змеи.

Режет волны острый форштевень. Несётся по волнам «Софи». Как носилась по небу другая. Хищный силуэт корабля, очень, очень он опасен в бою. Возрождается страна, возрождается и флот. Этот корабль первый в серии из десяти эсминцев. Потом будут и другие.

Один из кораблей в серии «Александра Симон». За большие заслуги ещё при жизни назван в её честь корабль

В своём мире Сашка исчезла бы без следа. Здесь же, в мире, где далеко не всё определяется деньгами, она оставит свой след. Люди её знают. Люди её не забудут. Не забывают тех, кто живет словно пылая. 965 год не забудет никто и никогда.

Уже успела сформироваться традиция. Почти каждый из служивших на нём давал первому ребёнку имя корабля. Моряки собирались два раза в год. В день спуска корабля на воду. И в день рождения человека.

Никогда не существовало этой дороги. Только на бумаге, в наивных фантастических романах появлялась она. Великая Трасса Север-Юг. В иных романах даже указывался точный маршрут дороги, должной обеспечить мир и процветание всех народов огромного материка. Так было на бумаге. А на деле точнехонько посередине пересекали так и не построенное шоссе рвы и окопы. Где уже зарастающие травой, а где закованные в серый бетон. Местами ещё свешивается с не до конца сгнивших кольев колючая проволока. Но местами намертво врыты в землю стальные колья. И только вблизи видна ржавчина. А чуть поодаль — серые с черным и грязно-бурым громады мертвых дотов и фортов.

Никогда ни одна машина не пересекала материка вот так, с север на юг.

Катятся сотни машин. Бронетранспортеры всех типов, джипы, грузовики и бензовозы, многоосные транспортеры везут на прицепах танки. Разведывательная и колонизационная экспедиция Новой Империи. Экспедицию возглавляет М. С… Многие в столицы отговаривали её от этой поездки, в тайне надеясь, что свернет она наконец себе шею. Только шея столь же крепка, как и вся маленькая фигурка.

Кипит в государстве жизнь растут города, дымят заводы, и много в городах детей. Как сказочная птица из руин возрождается страна и цивилизация.

Огромное количество скопившейся энергии надо высвободить и направить на что-то дельное. Воссоздавать цивилизацию из руин вполне достойное занятие. Что-то ведь есть в мире за линиями наших дотов.

Живут там какие-то люди. Только один закон в степи — закон того, кто выстрелит первым.

Пришла пора закончиться этим временам.

Пришла пора прорубить трассу Север-Юг.

Хватит у грэдов топографов. Сперва на бумаге проляжет дорога. А через год-другой рассечет она материк. И навсегда переменится мир.

А кажущийся многим таким романтичным и притягательным мир вольных степей, Степных капитанов, вольных торговцев, загадочных сектантов и Степных патрулей должен исчезнуть. Годы спустя, может, и вспомнят бывшие патрульные о бурной молодости, несущихся джипах и ветре в лицо. И не будет в их рассказах многого из пережитого. Дети будут слушать, затаив дыхание о жестоких и прекрасных временах. И заворожено касаться лежащую в шкафу песчаного цвета форму, горько сожалея, что им уже не носить подобного. Без них прошли времена рыцарей, без них минули и времена степных патрулей.

Но пока потом, а не нафталином пропахла песчаного цвета форма. Многим из носящих её хорошо знаком и запах крови.

Типографские страницы будут пахнуть только краской, и не будет на них многого из происходившего в жизни. Это будет потом. И не все увидят эти страницы.

Пока же все ещё живы.

С большими предосторожностями пересекали бывшую линию границы. Очень медленно умирают в земле мины. И далеко не все проржавевшие останки машин остались со времен Великих Войн.

Кого только не встретишь на степных просторах! Вплоть до отдельных кэртерских дезертиров! И как правило, это люди из породы романтиков, просто захотевшие пожить во время юности мира. Впрочем, имелись и банальные преступники, попадались и циничные солдаты удачи.

Дезертиров видала всяких, но этот превосходит всех. Во-первых из-за мотивов: он, как профессиональный археолог ещё в первую войну копал тут что-то. Не дорыл, а во вторую войну десант высадился чуть ли не в вычисленном им религиозном центре какой-то древней культуры. Когда стало ясно, что десант эвакуируется, он напросился в разведку, и пропал без вести.

Как он, чистокровнейший чужак, смог стать во главе земного поселения, было непонятно многим, и в первую очередь, ему самому.

Возможно, это как-то оказалось связанным с тем, что в приграничном городке жили вперемешку грэды и миррены. Жить жили дом через дом, и косились друг на дружку. А скопление в одном месте большого количества умеющих хорошо обращаться с оружием мужчин, принадлежащих к двум не очень любящим друг друга народам, может быть чревато. Как ни странно, но к кэртерцу они испытывали гораздо меньше антипатии, чем друг к другу.

Хотя далеко не все жители отдавали себе отчет, что поселение нужно нашему чужаку только для обеспечения проведения раскопок. Так как рабочие должны быть сыты — надо иметь хорошие поля и фермы. И он оказывался неплохим агрономом. Так как нужны инструменты — надо иметь кузницу. И кэртерец оказывался и геологом, и инженером. Так как работ тут ни на один десяток лет — то для детей рабочих надо иметь школу. Так как он сам привык жить в комфортных условиях, то в поселении пришлось построить (точнее, восстановить разбомбленную) электростанцию, и проложить канализацию. Так как на чужое добро всегда навалом охотников, то многим рабочим пришлось вспомнить не позабытые навыки пулеметчиков, механиков-водителей, минометчиков, а некоторым даже снайперов и пилотов вертолета (целого одного, но вполне исправного), а он сам вспомнил, что аналог военной академии в свое время окончил с отличием, и никто не называл его плохим командиром.

Здесь почти все и зовут его генералом, а то что копает что-то за городом — так чтобы генерал, да без чудинки — такого не бывает. Тем более, что и стандартной генеральской привычки пить по страшному он не лишен. И даже какую-то странную свеклу выращивает. Заводик-то есть, спирт гонит, генерал утверждает, что спирт идет только для консервирования образцов. Но никто не верит. И все считают, сколько же генерал выпивает, и как бы спиваться не начал — а то плохо без него будет.

За что генерал ни возьмется — все удается. За исключением одной вещи: гонят на заводике, кроме обычного спирта, какую-то любимую генералом бурду. Пытался он приучить к потреблению местное население. Безуспешно! И грэды, и миррены, остались верны национальным традициям.

Генерал утверждает — кто этого вина не пил, настоящего вкуса вина не знает. Сам-то он только это и пьет. Говорит «Такое попробуешь — больше ничего пить не захочешь».

Тут-то он прав! Покойнику пить как-то незачем!

В городе напиток называют «Сто грамм из ада». Вид соответствующий. Маслянисто-черного цвета чуть ли не с запахом серы. Впрочем, в каждом доме есть красивая керамическая бутылочка причудливой формы. На каждое застолье на стол ставят. Из уважения к генералу. И единственная, которую после застолья пустой на место убирают.

Правда, если это свадьба, (а генерала приглашают всегда), то знаменитая бутылочка оказывается пустой.

Эту генеральскую бурду и пили на организованном генералом застолье. Из спиртного на столе присутствовали только причудливые бутылочки, что явно не вызвало энтузиазма у офицеров генерала (двух мирренов и грэда). Офицеры М. С. приложились к расписным чашечкам, из которых отраву полагается пить, исключительно из вежливости к хозяину. Количество бутылочек на столе сильно сократилось, так как каждый прихватил по одной, а то и по две как сувенир. М. С. краем уха услышала, как Хьюг предложил миррену новое название для напитка: «Подари врагу». Бутылочки продолжали исчезать, вскоре они сохранились только вблизи генерала и М. С… Бывшие враги понимающе переглянулись и скомандовали «Разойдись!» Можно не сомневаться, интернациональна компания отправится точнехонько в лагерь, где воздаст должное наличным запасом знаменитой грэдской «Императорской».

Генерал с непроизносимым именем и генерал с именем из двух букв остались.

М. С. цедит сквозь зубы гелеобразную жидкость. На вкус — местное прозвище метко дано, но градусы присутствуют, да М. С. и более отвратные вещи пить приходилось. Некоторое время спустя почувствовала смутно знакомый привкус, и криво усмехнулась. Кэртерец гнал из земных продуктов свой национальный напиток. Вышло не очень похоже, но ностальгические нотки души вполне можно затронуть. Пару канистр, а лучше бочек надо взять и Кэрту свезти, хотя эстет этот суррогаты пить не будет. А вот бутылочки оценит.

Генерал говорит. Впервые за несколько лет появился у него собеседник, хоть немного понимающий в археологии. Нет конечно, местные жители проявляют интерес к работам, и детей в устроенный им музей водят. Но с ними не поговоришь, как с равными.

Археология была одним из многочисленных детских увлечений дочери императора. Так что шурф от раскопа отличить М. С. могла. Да и о городе, найденном генералом, кое-что читала. Когда-то специалисты дискутировали о местонахождении религиозного центра Бодронов. Кое-кто называл и этот район. Археологической разведки здесь не проводилось. Так, судили по старым хроникам. Грэдским. Хотя Бодроны и знали письмо, но осталось только вырубленное на камне. А все остальное сгорело. Остальное не сохранилось. Бодроны исчезли после кровопролитной войны с грэдами. Пали города, сгорели дворцы и храмы. Погибла знать, казнили жрецов. А оставшиеся в живых забыли свой язык, смешавшись с победителями. Прошли века, и только филолог мог что-то сказать на языке Боден. Только в названиях рек да озер осталось что-то от них. И тот же филолог мог сказать про то или иную грэдскую фамилию что она бодронского происхождения. Но человек с такой фамилией считал себя грэдом. И ничего не мог сказать о прошлом бодронов.

О прошлом могло говорить только сокрытое в земле. Но особым ухом надо слушать. Не каждому земля расскажет о своих тайнах. А генерал умел и любил слушать, как говорит земля.

— Лучше всего- извержение вулкана, город засыпан полностью, и жители ничего не успевают унести. Землетрясение — тоже неплохо, особенно если город после него покидают. Но и когда поверх руин строят- тоже ничего.

— А здесь что было?

— А здесь война. Город взяли, но восстанавливать не стали. Красота! Давно не видел такого колоссального количества памятников. Притом сразу двух культур. Потом покажу — прекрасные образцы грэдских лат материкового периода, оружие.

— А это-то откуда? Могильники?

— Нет. У стены был ров, запущенный и заболоченный. Не всем удалось влезть на стену. А в таких латах — тонул мгновенно. А в городе просто колоссальнейшее количество останков. Особенно в домах. Крыша провалится — и все что в доме накроет. Часто попадаются болты. Это вообще очень характерный признак конца многих культур на центральных материковых равнинах. Если поселение вдруг опустело — значит ищи болты. А где-то недалеко обязательно будет захоронение. Не очень люблю кремацию, но на стальные вещи огонь не очень влияет. Но так в самом городе грэдского почти ничего не попадается, а могильник я пока не раскопал.

Он говорит о событиях, происходивших сотни лет назад, словно о событиях вчерашнего дня.

— Храмовый комплекс сильно разрушен, его я оставил на потом, очень сложно, нет аппаратуры, а под ним возможно, подземелья. — говорит, словно извиняется. — Дворцовый сохранился неплохо, сейчас там и копаю, есть плиты с посвятительными надписями, свод законов на камне в виде фаллоса, где не было пожара, там даже пергамент и ткани попадаются.

Поняла — с превеликим бы удовольствием свалил бы генерал эту ношу, и полностью залез бы в раскоп. Но не может. Ответственность и долг, пусть и им самим на себя взваленная не отпустит.

А он все говорил и говорил. И словно оживал исчезнувший народ. Куда-то он стремился, что-то мог свершить. Духовный и материальный подъем шел тогда. Много Бодроны строили, многое знали. Но оборвали взлет короткие клинки грэдов.

И нет теперь, и никогда больше не будет бодронов, но должны знать о них люди.

М. С. узнала очень много неизвестного ей раньше. Что же, уничтожение бодронов не самая славная страница в истории грэдов. Помнить что было надо, но незачем посыпать голову пеплом, и каяться перед всеми по делу и без дела обиженными тобой в прошлом. Сильные не каются. Сильные помнят! Ведь если начать разбираться, бывало ты бил, а бывало что и тебя. И далеко не всегда за дело. Так что не стоит кается в реальных или выдуманных грехах предков.

Генерал от археологии, как только узнал, что грэды возобновили археологические работы, и даже издают сборники, обрадовался как ребенок. И чуть ли не со слезами на глазах стал умолять прислать ему. М. С. пообещала. Для привлечения ценного союзника и не такое можно сделать. К тому же, он тоскует по возможности общаться с коллегами. Раскапывает огромный памятник, даже не знаю, увидит ли хоть кто-то результаты его трудов.

Сегодня узнал- рано или поздно увидят! Раз Чёрные пришли.

Несколько запечатанных ящиков, полных различных образцов, и магнитных дисков М. С. обещала доставить в столицу, и передать АН. И давно она не видела настолько счастливого человека!

Игра, опять игра. Неизбежная часть грязного, но необходимого занятия под названием политика. Пусть вся степь считает, что знает её. Такую же, как многие из них бесшабашную атаманшу. И пусть вся столица считает, что знает ее — ходячую карикатуру на многих харизматических лидеров пары миров.

А ей удобно казаться простой, понятной и насквозь прозрачной. И что бы любой, у кого мозгов побольше чем у полена, думал, что может предугадать её поступки в ближайшее время. Неплохая маска — этакая народная императрица. Не все, кстати верят, что она и в самом деле дочь Саргона, иные считают — этакая отважная девчонка из простонародья, пришедшая в трудное время, дабы спасти империю. Этакая новая Чёрная Дина. Та ведь тоже пришла ниоткуда. И ушла потом в неизвестность, оставив преображенную страну.

Что же, степные капитаны, вы все будете не первыми, кто позабыл насколько расчетливый и циничный ум скрыт под маской вечной безобразницы.

Слепцы, не видят за маской простенькой, но с хитрецой атаманши с крепенькими кулаками и недалекими мозгами искуснейшего дипломата, блестяще просчитывающего все ходы, и мастерски стравливающей вас друг с другом.

За маской искательницы приключений и всевозможных диковинок — прагматичного государственного деятеля, заинтересованного в захвате источников сырья и освоении новых земель.

Только никогда не надо забывать — зачастую незримо, присутствуют здесь и те, кого не обманешь этими масками.

Столь же дипломатичные, прагматичные и циничные.

И что важнее всего вместе — до безобразия по нынешними временам сильные.

Здесь они, можно не сомневаться. И надо не позабыть маску сменить.

— Донесение от головного дозора.

— Что именно?

— Обнаружен малый разведывательный вертолет чужаков. Движется в нашу сторону.

Вот и переждали жару. Тут вам и дождичек, и все, что хочешь. Лень с апатией улетучились в неизвестном направлении.

— Цель захвачена тремя расчетами ЗРК. Открыть огонь?

Вот и кончилась степь. Это там сначала надо было сначала стрелять, а потом разбираться. И те, кто встречались на дороге, рассуждали так же.

Но вот снова появилась возможность попробовать специфическое блюдо под названием дипломатические осложнения.

Хитрецы, по вертолету десять раз подумаешь, прежде чем стрелять станешь. В договоре четко прописано — нахождение объектов, относящихся к вооруженным силам одной стороны запрещается на расстоянии тридцати километров от пограничных постов другой стороны.

А сколько тут до ближайшего пограничного поста? Немало!

К тому же вертолётик этот беспилотный, явно корабельного базирования.

Напоминает летающую вертикально гантелью с короткой перемычкой. На нижнем полушарии — посадочная ферма, между шарами винты воздух молотят. В нижнем двигатель, верхний разведывательной аппаратурой набит.

Так что как следует подумали, и по вертолетику врезали. Два немаленьких государственных образования, каждое из которых вполне способно распылить на атомы планету, зачастую не могут удержаться от нанесения друг другу булавочных уколов.

Обломки естественно, тут же подобрали, и отправили в столицу.

Хотя, если копнуть поглубже, вряд ли в обломках найдется что-либо неизвестное. «Любезные» чужаки по каким-то своим мотивам решили известить грэдов «О вашей экспедиции нам известно». А на предмет установления численности экспедиции, можно не сомневаться — пошлют что-либо, что наличными силами экспедиции не собьешь. Если уже не посылали. Возможно, и пронюхали уже кто главный… Хотя раньше времени трусить не стоит: о двойниках М. С. со времен первого путча болтают, наболтаться не могут. Вот только живого никто никогда не видал. А ту, перед которой Сордар навытяжку стоял, без парика и грима за М. С. и не примешь: была она рыжей да голубоглазой, правда звалась Мариной безо всяких многокилометровых приписок. Но пропала без вести она во время последней войны.

Теперь невольно гонишь мысль о не в меру амбициозном кэртерском генерале, решившим на свой страх и риск наплевать на договора, послать пяток средних штурмовиков, и одним махом избавить соплеменников от одной из главных проблем на планете.

Подобные амбициозные у кэртерцев присутствуют. Только после известных событий недавнего прошлого следят за ними неплохо. Но, как говорили вовсе не здесь, чем чёрт не шутит.

Главная головная боль степных капитанов, новых демократов, кэртерских колонизаторов, мирренских аристократов и грэдского императора лично усмехнулась своим мыслям. Пусть, лучшее лекарство от головной боли и снять голову. Но это к головам попустее её относится. Пусть они и 90 % вероятностью и знают, кто возглавляет экспедицию.

От патрулей доходили слухи, только слухи, что есть в степях и патрули чужаков. Никто их не видел, но изредка находили тела, имеющие раны вроде бы от разрывных пуль чужаков. Следы безгильзовой разрывной пули в ране без специального оборудования не найдешь, слишком уж микроскопически частицы, на которые она распадается. Но раны выглядят очень характерно, и со свежими телами подобной аппаратуры и не требуется. К сожалению, тела на нечетких фотоснимках носили явные признаки разложения.

Практически все обитатели степей не гнушались мародерством. Найденный труп как правило, обобран до нитки. Но иногда попадались те, при ком было оружие, консервы, горючее в баках машин. И характерные раны.

За время войны, немало оружия чужаков сменило владельцев. И какое-то количество было у многих, но никто, включая саргоновцев, не настолько богат, чтобы вооружать им целые отряды. Да ещё столь мастерски маскирующиеся.

В степи не бывает машин без пустых канистр. Так расточительно к топливу может относится только имеющий неизмеримые запасы его. Кто-то вроде солдата степного патруля.

Или же тот, о ком неизвестно. Но чьи длинные уши имеют обыкновение высовываться из самых неожиданных мест.

Последние несколько дней ехали почти что с комфортом. Путь пролегал вдоль одной из бывших железных дорог. В свое время, начиналась дорога возле того, что сейчас звали просто Городом — а в прошлом одна из главных баз мирренского флота. Знать о нем знали и раньше. В конце-концов, отчаянный одиночка зачастую может пробраться туда, куда вряд ли пробьется с боями армия. Да и авиации никто не отменял.

А что в заплечном мешке у него ещё может оказаться и рация с запасом батарей — так ведь в нынешнее время опасно быть излишне любопытным. И самые отчаянные забирались даже в сердце бывших мирренских земель. Но там было ещё меньше жизни, чем в вольной степи. На десятки километров тянулись руины. Местами жутким мертвым светом светившиеся по ночам.

Только на побережье встречались жалкие деревеньки бывших повелителей огромной империи.

Правда в предгорья жизнь поактивнее. А ещё севернее — небольшой кусочек земли с почти довоенным укладом жизни- земли Города. За прошедшие годы успели подзабыть его название. Теперь это просто Город. И всё. Ибо на тысячи километров к северу, западу и югу нет больше ни одного города. А с востока бьется о берег Великий океан.

Саргоновцев интересуют не только порт или дорога, но и расположенные вблизи неё крупные месторождения различных руд. Раз уже взялись возрождать тяжелую промышленность — то без источников сырья не обойдешься. Тем более, они, считай, бесхозные.

Отряд по численности напоминает небольшую армию. Весьма грозная сила для распугивания кого угодно. И по дороге сюда распугали если не всех, то очень многих.

Магистраль местами подлежит восстановлению. Неплохо. В бывших промышленных центрах нет сколько-нибудь организованных сил — ещё лучше. Основали форты. Стали готовить аэродромы….

Эту землю называют вольной. Недолго ей теперь носить такое название. Очень недолго. А всяким браткам-атаманам да степным генералам с капитанами придётся уйти. Только они об этом пока не знают. Но опасность чуют. Как звери.

Саргоновцы расположились в непосредственной близости от города, и откровенно мозолят горожанам глаза. Кто они — известно прекрасно. Чего от них ждать — неизвестно никому. До этого всё больше с бандитской вольницей дело имели, а здесь всё-таки какой-никакой, а цивилизации оплот. И возможно, не только осколок мирренской империи тут. Все агенты доносят — в Городе время от времени появляются чужаки. Власть города ведет с ними какие-то дела, а какие именно — не знает никто.

Правда, исповедуемые в городе тезисы о священной и неприкосновенной частной собственности, равно как и все произрастающие из подобной «веры» мерзости, саргоновцам глубоко противны.

На непривычность саргоновцев, собственно М. С. и рассчитывает. Свои требования она пока предъявлять вовсе не собирается. А местные — пусть помучаются. Ведь уже в степи и термин появился. Новенький. Звучит — С М. С. шутить. То есть с огнём играть.

Лестно!

У города-то армия есть. И довольно приличная. Но вот так сразу кидаться в драку, да ни на кого-нибудь, а на чёрных саргоновцев… Не очень умная мысль. Слава сюда много раньше их прибыла. И грозная слава.

Так что понятно почему на самых тяжёлых двухорудийных береговых батареях в башнях народ стал шебаршиться. А батарей-то четыре, и обстрел круговой, да и дальнобойность под 50 км. Впрочем, лагерь так и расположен, чтобы эти «пушечки» до него не дострельнули в случае чего. Стоят на батареях и другие орудия.

Город-то считался когда-то первоклассной морской крепостью. Годы прошли. Но ещё грозны старые пушки. Так никогда и не стрелявшие по грэдским линкорам.

Вот и объявились представитель города. Прибыл, словно парламентер с белым флагом и горнистом. Посол как ни нарядится, а всё равно чувствуется — мирренский аристократ самых что ни на есть голубых кровей. Черты лица — словно резцом высечены. Седовласый, загорелый. По одежде от бандитов не отличается. Кем-то он был до войны?

— Здесь стоит Город. Вольный торговый город. — со спокойной гордостью и достоинством сказал посол

— У вас тут, что Ганза?

— Нет. Но Город признают все группировки. Все сколько их есть. На территории города разрешено оружие. Запрещено пускать его в ход. Нарушивший навсегда теряет право появляться в Городе. Запрещено на территории Города сводить старые счёты. Это земля для всех.

«Ага, так я и поверила» — думает М. С… Разговор происходит в штабной машине.

С М. С. говорит как с равной. Бывал в своё время при дворе, не иначе. Интерес к ней тщательно скрывает. Но и М. С. не первый день на свете живёт.

В качестве наглядной агитации устроили прогулку по лагерю. Дипломат, пусть даже и в таком виде, всё одно дипломат. Более того- первый настоящий дипломат, встреченный за несколько лет. Не проявлять эмоций — профессиональное. А вот спутнички не таковы. И явно крепко перепугались. Ага, небось в овчарню собирались. И куда попали?

Посол говорит вежливо, эмоций не проявляет. Через двадцать километров, на левом берегу реки начинаются земли города. И переходить реку с враждебными целями не рекомендуется.

Земли-то бесхозной не бывает. Пока сюда шли, штук тридцать, наверное, всяких разных «границ» проскочили. Но вот прав на земли там никто не предъявлял. Производим впечатление, так сказать.

А посол — то этих не из трусливых. И есть отчего. Город за его спиной по нынешним временам просто громадный. Судя по данным авиаразведки, значительная часть построенных ещё при Тиме укреплений в полном порядке. Есть несколько аэродромов и нормально функционирующий порт. Укрепления города перед войной изучали в военных академиях как образец современной приморской крепости. Порт когда-то был портом двух морей. Город стоит на перешейке, за ним — полуостров. Судя по количеству сельхозугодий — житница города.

Если не договоримся — будет война. Довольно серьёзная по нынешним временам.

Впрочем, при провале переговоров, драки можно и не начинать. А через некоторое время заглянуть ещё раз. С дружественным визитом. На «Владыке морей». Посмотрим, что тогда запоют. Дальнобойность мирренских береговых батарей прекрасно известна. Орудия неплохие. С линкоров снятые. Но им далеко до чудовищных орудий «Владыки»

Посол сообщил — власти Города к Саргоновцам относятся настороженно, но без принципиальной вражды. Пока нас не тронули, мы тоже никого не трогаем. Вход для торговли открыт для всех.

Посол живёт в реальном мире и не забыл упомянуть, что в городе немало мест, где уставшие с дороги молодые мужчины могут неплохо отдохнуть. Добавил, есть где отдохнуть и женщинам.

«Прям довоенная жёлтая пресса: Я с Жигало». А на тему целесообразности визита солдат в бордели стоит подумать.

Посол неоднократно упоминал, что в городе можно купить всё. Правда с одним условием — небольшой процент от сделки должен идти в местную казну.

М. С. наконец поинтересовалась, что именно входит в это довольно растяжимое «Всё».

Список огласили такой: Оружие, наркотики, спиртное, рабы, лёгкая боевая техника, скот, зерно, нефтепродукты и многое другое. В том числе и из-за моря.

Уже интереснее. Для расчётов тоже применялось всё, что угодно. А из дензнаков — только билеты Города и новые грэдские деньги, так называемые «Драконы».

Ай да мы! Ещё не пришли, а деньги наши признают все.

И как только такие прозвища у денег появляются? Ни на одной из новых купюр не было изображений животных. Когда готовили реформу, был большой спор о изображениях на новых деньгах. Слишком уж много оказалось желающих видеть там себя любимого. К чести императора, он шумел меньше всех. А про нелюбовь М. С. к собственным изображениям знали и так. К счастью, какая-то умная голова предложила помести нейтральные изображения — образцы боевой техники, благодаря которой смогли пережить ту зиму. И на самый крупный номинал попал ТТ-16.Вот так убийца драконов сам драконом стал. Непонятная вещь — человеческая логика.

В городе имеется Вольный рынок, на котором мог торговать кто и чем угодно, заплатив небольшую пошлину. Но основная торговля сосредоточена в руках нескольких торговых корпораций, специализировавшихся на определённых видах товаров. В том числе и заморских.

Среди саргоновских трофеев в последнее время стало попадаться оружие чужаков. Не сильно новое, но зато помногу. И с признаками складского хранения. Вот, значит, откуда… Интересно, каковы оптовые цены?

Почти всё из сообщённого послом М. С. известно и так. Агентура в Городе имеется. Ничем особым не занимается, только информацию собирает. Вот и проверим, и агентов, и посла заодно.

А корчить из себя тупого солдафона — просто привычка. Братки- атаманы почти за свою, только оч-ч-ч-ч-чень сильно авторитетную почитают. Говорят, как со своей. Кто сам проблемы кулаком решать привык, поневоле уважает любого, у кого кулак крепче. Попадаются среди региональных лидеров и кто-то вроде прежних глав администраций — рожи поперёк себя шире, смотрят верноподданно, а обворуют кого хочешь. Хотя на деле с ними проще — трусоваты. И в принцип ты мне, я тебе верят свято. И образ тупого армейского полковника, этакого «Лечь — встать!» на них действует безотказно.

В том что местные доны скоро явятся к ней с конкретными предложениями не приходилось сомневаться.

Первые визиты явно носили ознакомительный характер. Вдоль дороги резко изменилась ситуация. Исчезло много мелких клиентов. Бывало и раньше. Но вместо них появился один. Крупный. Сильный. И непонятный. А они торговцы. И должны стремится извлечь выгоду из всего.

Одним из первых пришёл работорговец. Крупнейший. М. С. думала, что принадлежность к старинному мирренскому роду и родство с императорской фамилией он выдумал. Только взглянула — и поняла, что это не так. Узнала М. С. бывшего министра, члена придворного совета, и троюродного брата жены Тима.

О нём Саргоновцы слышали и раньше. В иных землях, где они проходили его именем пугали детей. Однако, на саргоновских землях его ловцы не показывались. Похищали в основном молодых женщин и детей. Действовать предпочитали втихаря. Особо не зверствовали.

На побережье к ним относились даже без особой вражды. Там после войны поселилось немало солдат мирренской армии. С женщинами — проблема, так что береговые общины были одним из крупнейших клиентов этого деятеля. Другой крупный клиент, естественно, городские бордели. Агентура доносит — в них и правду можно найти всё, что может пожелать больная и не очень фантазия. Начиная от малолетних детей.

Разговор происходил миролюбиво. М. С. поинтересовалась прейскурантом. На заказ, или из имеющегося? Из имеющегося. Сейчас выбор небольшой. Малолетки да не слишком красивые женщины. Голов 250. Солдат с дороги устроит. Если подзадержитесь — подберем и поинтереснее что, на любой вкус. И платить надо один раз, а не за каждую ночь. Оптовикам — скидка. Из-за моря что-то достать можно? Только на заказ. По полной предоплате. Без гарантии. Очень сложно. Вы я слышал, частенько пленных расстреливаете? Может договоримся на будущее? Товар не то что бы ходовой… Но вам-то без надобности. А так все в выигрыше. Подумаю.

И так далее, и тому подобное. М. С. кажется заинтересованной. Этого ей и надо.

Так-то она пристрелить работорговца не против. И возможно, пристрелит. Не сейчас. Позже. Пока не время. Ловцов боятся не следует. Дашь команду — и степные патрули их в десять дней уничтожат. Пока ни к чему ссорится с городом.

В конце-концов М. С. направила к работорговцу нескольких офицеров с тугими кошельками и хорошо подвешенными языками. Ловцы пусть считают — за игрушками для солдат. На деле — выкупить уроженцев тех мест, где проезжали. На обратном пути вернём по принадлежности. Раз не первый сорт — не очень-то дорого обойдётся. А в землях по дороге нам больше доверять будут.

Вслед за ним явился как раз владелец лучших борделей. Похоже, тоже весьма состоятельный и влиятельный в городе человек. Представился. Оказалось, и титул имеет. Похуже, чем у работорговца, но тоже к высшему столичному обществу принадлежал когда-то.

Прямо поинтересовался, сколько мест следует бронировать в его заведениях. И какова оплата — индивидуальная или оптом за всех. Доставку товара можно организовать и на место. Сказал — у нас есть всё, что могут пожелать уставшие с дороги мужчины. Найдётся также и кто скрасит одиночество желающим отдохнуть женщинам. «И почему все думают, что я до такой степени сексуально озабочена?»

А ведь все места сомнительной репутации чётко локализованы во внешнем городе. От внутреннего его отделяет стена почище великой мирренской. И проходы из внешнего во внутренний только через КПП.

Ведь в городе все такие богобоязненные. Такие правильные. Живут по повелениям господа. Почти вся пресса весьма и весьма клерикальных взглядов. А доходами с борделей пользуются. Да и сами туда частенько захаживают. Впрочем, уже давно кто-то сострил — каждый второй грэд — пьяница, каждый первый миррен — ханжа.

И что творится во внешнем городе добропорядочных жителей внутреннего вовсе не волнует. Двойные стандарты. Как и в любом буржуйском городе. Граждан города среди так сказать рабочей силы заведений практически нет. Так что если кого и прирежут — мало кого волновать это будет. А убийства шлюх — явление весьма распространённое. Выработала своё — работорговцы новую привезут. И деться из района не денешься. Через КПП не граждан не пропускают. С другой стороны — район прилегает как раз у укрепрайону. А там солдатня. Не сбежишь. Такие вот здесь порядки.

А слава об этом районе по всей степи гуляет. Кто — и вправду там был, кто с чужих слов врёт больше.

Пришёл ещё один. Одет — как Љ1 и Љ2. И говорить старается, подражая выговору аристократов. Только аристократ из него… Такого как ни выряди — служака, пробившийся на верх из самых низов. Рожа — словно топором вырублена. Ну просто вылитый неандерталец. Но глубоко посаженные маленькие глазки смотрят цепко и умно. Страшноватый и властный тип. Чем-то он занимается, если эти прилизанные его терпят? По виду-то он типичный фронтовой генерал. Аристократия таким должное отдает, но в среду свою никогда не допускает. А его допустили. Неужели мир так сильно изменился?

Вряд ли. Город — по большому счёту мирренский. Правят люди той же породы, что и рухнувшей империей правили. А такая вещь как предрассудки мирренской аристократии переживёт вообще всё, что угодно.

И вот такой образчик. Значит, крепко он городу нужен, раз с ним считаются, и делают вид, что равным его считают.

— Действительно, всё течет. Когда-то я парадным маршем входил в вашу столицу. Торжествовал, хотя и знал, что это не надолго. И город вновь будет вашим. А теперь вы стоите у стен последнего обломка Великой Империи. И я знаю — вы пришли на срок гораздо длиннее отпущенного мне века.

Я вижу — близок конец города. Последний обломок мирренской цивилизации ляжет в грэдскую мозаику.

Вы выстояли, а наша страна рухнула. Что же такое есть в вас, чего не хватило нам? Тысячи лет существовала наша цивилизация — и что от неё осталось? Кусок сто на двести километров, да миллионов пятнадцать человек, не верящих ни во что, кроме золотого идола. Что же позволило вам выстоять. И не просто выстоять, а подняться из руин.

Торгаш, помнящей о древней славе. Я не самый могущественный, но со мной считаются все. Хотя и знают, что я презираю многих. Примитивные и ограниченные субъекты, заботящиеся только о наживе, и знать не знающие ничего, кроме дохода. Люди без национальности, без веры, без идеалов. Жадная и чванливая элита. Они продадут и предадут кого угодно, если это будет выгодно. Они ходят в храмы, потому что думают, что бог поможет им в торговых делах.

Уживутся и приспособятся к кому угодно. Даже к вам, бывшим смертельным врагам. Работорговцы сбегут, торговцам наркотой придется переключиться на поставку сырья вашей медицинской промышленности, а содержатели борделей, думаю, все-таки останутся, ибо пока есть спрос, будет и предложение, только удовлетворять придется не изощренные фантазии душевно больных аристократов, а простые, грубые и здоровые инстинкты солдат.

Все же остальные магнаты споются с вами. У них нет национальности. Есть только жажда наживы.

Тяжело мне. Я с ними, хотя они олицетворяют все худшее в людях. Но это все-таки мой народ. Я не с вами, хотя в вас-то я вижу многие идеалы своей молодости.

Мне вслед смотрят с опаской.

Как же горько носить такое прозвище: «Последний миррен».

Знаю, скажете — десятки, может сотни миллионов людей говорят на этом языке. Говорят. Скоро забудут. И выучат грэдский или кэртерский. Или ещё какой-нибудь. Стены городов можно отстроить вновь, пробоины в броне заварить. Но если общество утратило идеалы — то оно мертво. Как мертво наше.

Горько признавать, что вера твоего врага оказалась истиной. Пусть и не за веру сражались мы.

Патриот-то он, может, и патриот. И верует искренне, не понятно только, как он вышел на колонистов, и завязал с ними торговые отношения. Но явно человек, имеющий твердые убеждения, и откровенно использовать себя он бы не позволил.

Соблюдать при приеме официальных лиц массу протокольных формальностей — национальная мирренская черта. Так что, церемония встречи главы иностранного государства отложена на завтра. Утрясают разнообразные детали.

М. С. обожает шокировать, но и в грязь лицом при случае не ударит, и парадная генеральская форма в штабной машине найдется. Пока же, по причине жары, в шортах, рубахе с короткими рукавами, сандалиях на босу ногу, да пробковом шлеме куда как сподручнее. Через плечо- ремень с кобурой, привычная полевая сумка, да рация в кармане.

Остальные одеты подстать ей, только офицеры всё больше в кепи для жаркого климата, а рядовые в чем-то вроде бурнусов. Глядя на некоторых, довольно сложно установить звание, так как форма ограничена шортами, сандалиями да кепи.

На фоне блестящих солдат города (саргоновцы уже успели окрестить их пингвинами, и есть за что — граненые белые фуражки с черным околышем, черные мундиры с тремя десятками надраенных золотистых пуговиц, белые брюки с такими стрелками, что можно порезаться, лакированные ботинки, у офицеров ещё и лайковые перчатки, и держаться так, словно жара им вовсе нипочем) солдаты грэдской армии смотрятся не очень. Откровенно блекленько смотрятся грэдские солдатики. В степи и банды попадались получше разряженные. Раньше мало кто из солдат мог видеть «пингвинов» — только жившие в столице, да некоторых других городах могли помнить застывшие словно изваяния фигуры у дверей посольства. Фронтовики помнили других мирренов. Сначала в желтовато-зеленой форме и оливкового цвета касках, а ближе к концу — в покрытом ломаными линиями и причудливыми разводами камуфляже. Почти таком же, как твой собственный.

Кому-то, кто плохо знал саргоновцев, они и могли бы показаться блекленькими. До первой стычки с ними. И если повезло унести ноги, то далеко вперед разнесется слава. Ибо невзрачные солдаты страшны в бою немногим меньше, чем их бронетранспортеры и танки.

«Пингвины» сдержанно ухмылялись, глядя на патрули. Ухмылялись недолго, и вскоре резко поскучнели, увидав широченные морды пятиосных тягачей, а когда присмотрелись, что погружено на трейлеры… Пингвины водятся и в тропиках, но миррены сейчас напоминают как раз знаменитых императорских антарктических птичек, каким-то шутником привезенных на экватор.

Пересчитывая количество тягачей и прочих машин, «пингвины» обалдевают все больше и больше. А техника всё не кончается, и не кончается.

А мы пока погуляем. Благо миррены маршрут для кортежа так по городу проложат, что самого интересного всё равно не увидишь.

Агентура тут у нас имеется. И доносит много того, о чем вряд ли захотят распространятся официальные лица города.

Оказалось, что город может посетить любая группа до тридцати человек, даже с оружием, но без бронетехники, и восемь джипов покатились к городу.

На въезде с бетонного столба привычно скалится геральдический котик типа лев горный безгривый. Щит под ним девственно чист. Странно. Миррены, да поменяли у себя форму правления. Хотя и известно, что в городе нечто вроде олигархической республики, но все-таки не привычно видеть геральдический щит чистым. На щите раньше изображалась цифра- год правления нынешнего императора.

Знаменитый на всю степь вплоть до грэдских границ, Вольный рынок. Насколько хватает глаз, тянутся прилавки. Найти здесь можно все, и у тебя купят все, и не спросят откуда. Над контейнерами тут и там на шестах развиваются флаги. Из хрипящих громкоговорителей вылетают обрывки популярных лет десять назад мелодий. Шумит пестрая многоголосая толпа.

Примыкает к Вольному скотный рынок. Шумит он не меньше, но четвероногие да пернатые в основном эффект создают. А так публика там степенная, солидная. В знаменитых мирренских шляпах и с пистолетами в отделанным серебром кобурах. Владельцы крупных поместий, стремительно превращающиеся в феодальных князьков. Чванливые, невежественные, но за свой кусок земли готовые вырвать глотку любому. И вырывание происходит частенько: земли-то каждому охота побольше, а осваивать пустоши дорого и опасно, гораздо проще нанять в городе, или степи вооруженный отряд, да отобрать что-нибудь у соседа. Проблема в том, что и сосед может сделать тоже самое. Так что пистолеты эти крепкие хозяева вовсе не для красы носят.

Почти у рвов, окружающих город, возвышаются самые солидные постройки. Туда пускают не всех, идет там торговля серьезными вещами: крупными партиями оружия и наркотиков, «табунами», как здесь принято говорить, рабов.

За Вольным рынком ещё не город. Полу город, как здесь говорят. Живут там нужные городу пришлые, в силу каких-то причин не способные купить полноправного гражданства. Часть Полу города, названием Весёлый район, известна по всему миру. Здесь крупнейшие бордели и игорные дома. Клоакой мира зовут этот район те, в ком человеческого больше чем животного. И всеми силами рвутся туда те, в ком звериная сущность прорывается наружу.

В Веселом районе с утра тихо. Фонари не горят, витрины, где чуть попозже будут предлагать себя шлюхи всех цветов и возрастов, задернуты металлическими ставнями. Прохаживаются такие знакомые по карикатурам полицейские в граненых фуражках. У большинства — брюхо такого объема, что не в каждую дверь пройдет. Явно им делать нечего. Уличной преступности тут нет, а что внутри борделей творится — так на то охранники есть.

Пустые глазки с заплывших жиром лиц смотрят вслед катящимся джипам с красными звездами с черным кружком в центре на капотах. Где-то в дальних уголках мозгов, за мыслями о пиве, шлюхах и козле-начальнике, на доли секунды воскресает старый страх. А у кого-то — гордость и ненависть. Секунда прошла, и джипы скрылись за поворотом. И проблески мыслей угасли. Тут и не такие гуляют. А пиво с утра для здоровья так полезно.

Начался собственно «Город», почему-то до жути напоминающий М. С. районы, виденные в другом мире. Острословы в России начала XXI века называют их «Гетто» или «Бедные кварталы». Только из гетто стараются никого не выпускать, а в эти наоборот — не допускают посторонних.

А так почти тоже самое — маленькие и уютные домики (маленькие, если с летней резиденцией Тима сравнивать). Высоченные заборы с претензией на статус крепостной стены, колючая проволока поверху. Кирпичеобразные физиономии не обремененных интеллектом охранников. Даже камеры слежения (явно заокеанского производства) кое-где торчат. А где их нет — те же функции выполняют знаменитые мирренские беленькие собачки с фигурой поросенка, крысиной мордой и людоедским характером. Особо богатые на купленных в степи рабах собачек натаскивают. Что бы, значит вкус крови знали, и как следует сторожили.

Внутри — обстановочка нечто среднее между антикварной лавкой и складом вещественных доказательств по делам о крупных хищениях. Роскошь — где безвкусная, а где и с претензией на знакомство с дворцовыми архитекторами. И главное, что скрывают высокие стены- пороки хозяев, среди которых натаскивание на человечине псов далеко не самый тяжкий.

Здание острохарактерной архитектуры. До сегодняшнего дня виденное только на картинках. Заборчик, впрочем, самый обыкновенный, бетонный с колючей проволокой по верху. Торчат из-за забора кроны причудливо подстриженных деревьев. А на заборе приветливо и чересчур вызывающе вертятся камеры наблюдения.

Только на тяжеленных воротах — такой знакомый герб с волшебным цветком… Хризантема их, что б ей провалится! Хотя это ведь просто герб того, что раньше называли кланом. А сейчас…

Только вот непонятно, откуда здесь взялось это самое прямое нарушение 5-го и 12-го пункта Договора, пятый признает всю Великую Землю сферой безусловного влияния грэдов ну а двенадцатый прямо запрещает основывать посольства и создавать поселения где-либо без предварительного согласования сторон.

Агентура и раньше доносила о существовании в городе так называемого «Кэртерского подворья», но не могла добыть никаких сведений о характере их деятельности.

Джип М. С. остановился напротив ворот.

Стоит, покуривая. Какая бы у обитателей этого милого местечка не была бы выдержка, но мало кто любит, когда у твоих ворот шатается довольно много вооруженных людей. С характерной внешностью и непонятными намерениями.

Выдержки хватило минут на пятнадцать. Дверца рядом с воротами распахнулась, и появился охранник. Ушастенький. М. С. прищурилась — знаки различия есть. Но не армейские. Довольно странно. Особенно если учесть право некоторых кэртерских аристократов на содержание персональных вооруженных отрядов.

Охранник что-то спросил у одного из солдат, и направился к джипу.

М. С. даже окурок гасить не стала.

Несколько секунд внимательно разглядывал её.

— Вы находитесь на границе частного владения, и нарушаете покой хозяев. Я прошу вас назвать цель своего пребывания, или немедленно покинуть территорию. — сказано на великолепном мирренском. Кто бы сомневался.

— Интересный архитектурный стиль. Подражание позднему периоду «Весны и осени» не так ли? — певуче пропела М. С. на древнем наречии.

Охранник качнулся. Собственное древние наречие — единственный язык, плохо дававшийся полиглотам-кэртерцам. Услышать фразу на нем от грязной аборигенки… Но выдержки можно позавидовать.

— Назовите ваше имя, благородный путешественник, — тоже на древнем наречии.

— Мое имя вам скажет о многом, ибо оно и так несомненно известно вам. Свет очей моих откроет вам имя мое.

Хотя и так не сомневается — ушастенький ещё за вороты не выйдя уже знал, кто перед ним. Ладно-ладно, мы тоже в поздний феодализм поиграть любим. Надо же, тот даже сделал вид, что присматривается.

Охранник что-то торопливо заговорил в блестящую бусинку микрофона. Прослушал ответ.

— Хозяин мой приглашает вас насладиться ароматом летних цветов.

— Не смею отказывать в столь любезной просьбе. Прошу не отказывать в гостеприимстве и сопровождающим меня.

Журчат фонтанчики. В маленьких прудах плещутся яркие рыбки. Причудливо изогнутые деревца. Живописно сложенные камни. Песчинки на дорожках и то уложены с микронной точностью. Где-то играет тихая музыка.

Просто идиллия. Если не начинать выискивать динамиков в траве.

А вот и хозяин стоит на террасе. Отменно сложенный высокий мужчина. В традиционном белом одеянии с широким чёрным поясом с золотым кругом с изображением пресловутого золотого цветка. Ну и драгоценный меч разумеется. Правда, только один, и короткий, позволенный в древности всем свободным. Старинная привилегия — длинный меч может носить только принадлежащий к сословию воинов. Для боя с равным служит длинный меч. На незнатного хватит и короткого. И только знатнейший носит два длинных, надевая иногда ещё и короткий- в качестве своеобразной насмешки над слишком спесивыми носителями длинных мечей- величайший позор, потерпеть поражение от короткого меча знатного человека.

Надменное, властное и гордое лицо. Буквально сквозит во взгляде груз прожитых лет. Но он не стар. И не состарится ещё долго. Вельможа высочайшего ранга. Опытнейший дипломат и военачальник. Хотя и не из военного сословия. А статус и вправду, высочайший. У них гражданские чины и военные нельзя сравнивать. Они считаются иными. Однако М. С. в силу привычки всегда переводит чины в привычную иерархию. Если Кэрт был когда-то генералом, то сейчас перед ней главный маршал рода войск, самое меньшее. Правда, если коснуться вопросов знатности и благородства, то как раз маршалу до Кэрта как до звёзд.

Глянь кто сторонний — не блекло, а вовсе бесцветно смотрелась бы М. С. на фоне

кэртерского великолепия. Между двух Великих океанов далеко не каждый знает, кто он. Но каждому известно, кто она.

— Обойдемся без церемоний, — начал он по-грэдски. — У вас имеются некоторые вопросы относительно данного места, и моего пребывания в нем. Данное владение полностью соответствует договору, а конкретно, третьему пункту 22-й статьи. Это мое личное владение, приобретенное в полном соответствии с местным законодательством, и не пользующиеся правами экстерриториальности. И прибыл я сюда по деловым интересам клана. Так что дипломатических осложнений, думаю, не возникнет.

Кого за дуру держишь? Или за столько лет снобизм слишком развился? Впрочем, и самой надо было внимательнее быть. Дырку, не дырку, а лазейку в договоре прохлопала.

— Уважаемый, — заговорила М. С. древней речью, — ваш весьма высокий статус полностью не соответствует убожеству этого места, и ничтожности местных обитателей. Даже могущественнейший из кланов не в состоянии посылать столь важных представителей в подобную глушь. Так что позвольте усомниться в истинности названой цели визита.

— Вы чрезвычайно проницательны для вашего возраста, но смею вас заверить, характер моей деятельности ни в коей мере не несет ущерба контролируемую вами государственному образованию, и тем более, не противоречит договору.

— Моей проницательности вполне хватает для занятия весьма разнообразной деятельностью, характер которой во многом и обусловил заключение договора на данных условиях. И я являюсь полномочным представителем одной из сторон, подписывавшей договор. Вы же, с точки зрения полномочного представителя, являетесь лицом без полномочий, грубо нарушающим, как уже отмечалось выше, ряд основополагающих положений договора. Поэтому, я как полномочный представитель, в полном соответствии с соответствующими статьями договора, направляю официальный запрос вашему правительству. До прибытия представителей контрольной комиссии, я объявляю вас задержанным, как лицо, находящее за пределами договорных территории без документов, дающих данное право.

По холеной щеке сползает капля пота. С каким угодно саргоновцем он попытался бы договорится. Запугал бы, заболтал или банально подкупил. С каким угодно. Но не с ней. Атакован в собственном особняке. Внезапно. И кем!

Однако, почуял, что М. С. тоже вовсе не горит желанием разрешать явное нарушение договора в полном соблюдении с духом и буквой этого же договора. А перспектива вербовки чиновника подобного ранга — сказать что заманчива — не сказать ничего.

— Я не являюсь официальным лицом, и могу путешествовать где мне вздумается. К тому же, я достаточно высокопоставленен и влиятелен, что позволяет избегать многих формальностей.

Тут-то он прав, но ведомство где он формально числится, таких прав не имеет. Только он не уверен, знает это собеседник. А собеседника терзают мысли о тонкостях перевода на древний язык словосочетания Стреляный воробей.

— Но это не дает вам прав нарушать договора. Поэтому, я, как полномочный представитель одной из сторон, в соответствии с пунктом 2 статьи 24, желаю удостоверится, соответствует ли действительный характер вашей деятельности сделанному вами заявлению о её характере.

— Не вижу никаких препятствий.

— Этот город торговый. А в нем, как ни крути, продается и покупается все. В том числе и информация. Миррены — болтливый народ. Я достаточно быстро узнаю о вас гораздо больше, чем вы думаете.

— Узнаете. Не спорю. Быстро. Но не мгновенно. И связь вы не в силах обрубить. Запрос о вашем пребывании может поступить и от меня. Вам сразу же придётся играть в открытую. Что при данном раскладе равносильно поражению.

Кэртерец предупреждает. Не угрожает.

М. С. понимает в чем дело: где-то, сами не зная где, саргоновцы прищемили этому павлину хвост. Прищемили крепко. Настолько, что он сам подставил себя под удар. Но лишь бы вытащить то, что попало к ним. Главное — чтобы саргоновцы не узнали, что к ним попало. Ценность угодившего к ним, саргоновцам не известна. И он похоже, предполагает, что в неведении им пребывать ещё долго. Но отнюдь не бесконечно.

Так что же это настолько важное? М. С. лихорадочно прокручивает в памяти события последних месяцев. Где же? Где? За что зацепиться?

Вельможа высочайшего ранга по доброй воли играет роль приманки. Отвлекает её, именно её внимание, от чего-то действительно важного. Только что может быть важнее возможности завербовать чуть ли не второго чина в администрации колонии?

Ну ещё бы он видел препятствия к осмотру. Наверняка, уверен, что ничего не найдут. Садик вот наводит на определенные мысли. Типичный сад созерцания. И дом предназначен только для отдыха. Ничего хоть сколько-нибудь противоречащего букве договора здесь не может быть по определению. Штаб-квартира-то наверняка имеется, только попробуй её найти. Сам-то он от Саргоновцев прятаться не стал из-за пресловутой родовой гордости.

Но если думает, что винтокрылая птичка сама упала- то глубоко ошибается. Но не в ней же ключ! Хотя…

— Пока завершаются скучные формальности, приглашаю вас насладиться искусством кухни метрополии.

— Какой школы придерживается мастер кухни? А то от школы осеннего леса меня тошнит!

Низенький стол уже накрыт. Посуда и приборы кажутся игрушечными. А у М. С. с детства патологическое отвращение к церемониальным обедам. Судя по виду блюд, лучше не спрашивать, из чего они приготовлены. Нет, плохих поваров у кэртерцев не бывает. Только вот продукты у некоторых кухонь очень уж специфические. И гостеприимный хозяин эту кухню всем прочим предпочитает. Спросив о рецептуре, можно узнать, что изумительные фрикадельки в янтарном бульоне с ароматом хризантемы были из мышки, жаркое из кошки, а зверёк с причудливо нарезанной на спине кожицей, когда-то гавкал и весело вилял хвостиком. Изумительное мясное ассорти оказывается, приготовлено из мяса пяти видов ядовитых змей, причем обязательно убитых в пятый день первого осеннего месяца. Если к столу подавали рыбу, то лежа в тарелке, она приветливо открывает и закрывает рот. Ешь, а она пастью хлопает. Съел, а рот у рыбы всё открывается и закрывается. А запивать все это следует синим вином из змеиной желчи. У подобных аристократов на каждый прием пищи особое меню, призванное удовлетворить не только гастрономические, но и эстетические потребности. Любят наслаждение, но не неженки.

Специфичное меню, но есть вполне можно, а синее вино (подобное делали южные грэды, и оно считалось дорогим и редким) имелось среди императорских диковинок. М. С. этот напиток даже нравился. В конце-концов, если два месяца в года бурной молодости проторчать в глухой обороне недалеко от трофейной цистерны с неочищенным техническим спиртом. И каждый день видеть смерти не самых худших людей… Горе, злость, бессильная ненависть. Цистерну выпили почти полностью, и плевать что такой спирт считался отравой.

В принципе, обычный церемониальный обед при приеме высокого гостя.

Другое дело, что будь такая возможность, приправили бы блюдо медленным ядом, что бы загнулась через месяцок, и не вспомнила, какие здесь яства вкушала. Правда, и кэртерцу известно, что водились среди Еггтов талантливые отравители.

— Однако, мне до сих пор не известно ваше имя.

На тонких губах заиграла загадочная полу улыбка.

— Мое родовое имя вам ничего не скажет. Хотя… — словно окаменел взгляд. — Я назову вам боевое. Его вы наверняка слышали. Орол.

И на мгновение вновь загрохотала та ночь.

— Да… Наша встреча могла бы состояться семью годами раньше.

— Такова жизнь.

Приносят новое блюдо: кожица на спине причудливо нарезана на строго определенное количество частей. Только обладатель кожицы в прошлом не гавкал, а к разряду пресмыкающихся относился. Кэртерский деликатес, столь сильно ими любимый, что в виде тушек, а то и живьем имеющийся на всех кораблях. Дома у них вроде даже соревнования по искусству приготовления зверька приводятся. В местную фауну трофей не вписался: сказались тысячелетия селекции, и своего дикого прародителя ящерица напоминает примерно так же как хрюшка с курносым носом и волочащимся по земле пузом напоминает поджарого и наполовину хищного кабана древности. Местные корма ящерица оценила, и перед войной даже поднимался вопрос о промышленном разведении. Кэртерское имя презрели, зоологи называют зверушку Ящерица жирнохвостая трофейная, а все прочие зовут её просто трофейка.

Потом стало не до того, но маленькая ферма в окрестностях столицы уцелела, а Кэрт научил поваров возрожденного Императорского орла готовить зверушку.

Изящный наш, похоже, собирался изощренным способом обозвать М. С. варваркой, ибо кушать сиё национальное блюдо следовало строго определенным образом.

Ну, ушастый, держись!

Блюдо поставили только перед ней: все строго по этикету, как перед почетным гостем. Зверушка уже нарезана, и серебряная вилка торчит. Не знающий этикета тут же себе кусок и положит, а то и прямо с блюда лопать начнет.

В глазах хозяина играют хитрющие искорки.

М. С. демонстративно берет обеденный прибор, напоминающий игрушечный гарпунчик. Насаживает кусочек кожицы со спинки, вертит перед лицом, затем обмакивает в чашечку со светло коричневым соусом, и начинает откусывать микроскопическими кусочками. Строго по этикету!

Лицо хозяина снова становится непроницаемым. Слуга подносит к нему блюдо. Дальнейшее поедание ящерицы тоже должно сопровождаться определенным ритуалом: каждый гость съедает по кусочку кожицы, зверушку уносят, и оставшиеся кусочки укладывают уже по другому, затем гость снова съедают по кусочку, обмакивая в зеленый соус, и только после того, как блюдо приносят в третий раз, наступает черед нежного мяса.

— Я хочу узнать о судьбе оставшихся. Той зимой я летал на север. Мы высаживались… И не нашли ничего. Мертвая сталь, мертвый бетон… Но тогда я уже знал, что гарнизон погиб не полностью…

— Нас осталось только двое.

Он кивнул.

— Известно ли вам что-нибудь о судьбе моего заместителя, боевое имя…

— Я видела его смерть. И меч ушёл вместе с ним.

— Вы его видели мертвым?

— Да.

Уже забираясь в машину, вспомнила, откуда известен герб — туз-то этот из колоды Миротворца! Раньше в планетарных делах замешан не был! А участие в высадке десанта не считается. Глянуть в лицо опасности — ни один уважающий себя кэртерский аристократ или подражающий им такой возможности никогда не упустит.

С чужаками всё понятно. На первый взгляд практика древняя как мир.

За влияние в данном регионе борются группировки А и Б. Группировка А несколько сильнее. За поддержкой обращаются обе. Естественно, получает её Б, и серьёзно ослабляет А. Та в конце — концов прижимает Б к ногтю, но с очень большими потерями. И в этот момент на них наваливается какой-нибудь В, которому чужаки обещали поддержку ещё ранее, так как оказывается А и Б вели борьбу за исконно принадлежавшую В территорию.

То есть все усилия прикладываются для того, чтобы никто не стал сильным по-настоящему.

К счастью, даже сверхискустным дипломатам чужаков не по силам объединить все группировки юга материка, и натравить их на грэдов. Самим в крупномасштабную свару лезть неохота. Пока?

Как только покинули гостеприимный дом, сразу связалась со всеми гарнизонами на будущей трассе: службу нести в боевом режиме. И тут же приказала усилить гарнизоны антидиверсионными подразделениями. Этот деятель достаточно влиятелен, что бы располагать карманной армией. Как из соплеменников, как и (что гораздо вероятнее) из местных искателей приключений и солдат удачи всех мастей. Для них-то подобное время — полное раздолье.

Несмотря на весь блеск парада, и всю роскошь приема, М. С. чувствует фальшь и какую-то ненатуральность в них. Словно играют, нацепив маски регента, генералов, аристократов и банкиров. Будто по-прежнему существует империя, и вот-вот соберется двор. Играют, пытаясь убедить все вокруг, и прежде всего, самих себя, в истинности созданного ими мирка. Но под блестящей маской — пустота. И за высокими стенами особняков только грязь и мерзость обитателей, небезуспешно притворяющихся за стенами благородными и чистенькими. Стены высоки, и самые низменные инстинкты вырываются наружу. Нет веры, нет стремлений, нет моральных норм. Только порожденная богатством вседозволенность. Одна цель — получение наслаждений. Утонченное претворение в жизнь самого низменного, что скрыто в душе.

Нет энергии в этом мире. Только апатия доживающих век в тепленькой старице древних пресмыкающихся. Кипит вокруг какая-то жизнь. То здесь, то там мелькнет в кустах остренькая мохнатая мордочка. Заинтересованно посмотрит на огромную груду мяса. И исчезнет. Убежит куда-то по своим делам. Туша не заплыла жиром, вполне может встать, крепки мышцы, остры клыки. Может, и крылья найдутся… Но зачем лететь, когда можно лежать, выцеживая из воды съедобных рачков. Зачем к чему-то стремится?

Мозговые клетки заменяются жировыми. Пусть, ещё и достаточна мышечная масса.

Крах цивилизации близок.

Прав последний миррен.

И не знаешь, радоваться или огорчаться.

При встрече сказала Кэрту о ценителе хорошей кулинарии. Генерал только присвистнул.

— Надо же, боевое имя Орол. Вот этого старого интригана меньше всего ожидал здесь встретить.

— Так и этого знаешь? — спросила М. С., подумав «старый интриган» видите — ли. Кто же по-твоему старик, с твоей-то второй тысячей лет?

— Слышал очень многое. И то что я слышал, мне не нравится.

— Представляешь, мне тоже!

— Не язви. Дело очень серьезно. И не только для нас.

— Тогда, давай без загадок!

— Похоже, опять собираются подставить военную линию.

Мечтатели, бродяги, воины, поэты и прочие непрактичные… люди. Таковы те, кто принесли на землю столько горя.

Но не зря только мы можем носить длинные мечи! Метрополия. Там ещё не позабыли, как мы спасали их во время нашествия… Там уважают нас. И боятся одновременно. Их не тянет к звездам, они не любят опасностей. Они такие мирные и тихие. И одновременно, коварные. Они получали от нас планеты, мы получали от них корабли. И нас мало, и становится все меньше. А их много, и становится все больше. Мы рано уходим, и поздно возвращаемся. В наших семьях мало детей. А те что есть, вырастают идеалистами вроде нас. Рыцарями в торгашеском мире.

И мир меняется. Уже и наши научились предавать.

Та экспедиция… Совместная. Отчет перед советом. Голосование. Я был за. Планеты перенаселены. А условия представлялись идеальными для создания промышленной колонии. Сам участвовал в паре подобных экспедициях. Даже в мыслях не было, что доклад можно подделать. И главное ради чего! Выгода… Прибыль… Нелюбимые мной слова.

Правда, есть ещё одно… Возможно, деньги и не причем, и не подвернись вы, выдумали бы что-то иное — к примеру высадку на планету с сильной солнечной радиацией без соответствующего оборудования.

— Не понимаю.

— Конфликт ветвей. При нынешнем раскладе вещей… Будь доклад подлинным мы, руководство военной ветви, сказали бы «Не пойдем», и никто, никакими силами не смог бы нас заставить. Мы воины, исследователи, иногда авантюристы. Но не наёмники!

А кое-кто в гражданской ветви спит и видит, как бы сделать нас своим послушным орудием… В прошлом бывали прецеденты — мы отказывались колонизировать населенные планеты. И они ничего не могли поделать. Строить корабли — одно, служить на них — нечто другое. Живущие в домах с регулируемым климатом не могут спать на голой земле.

Военные горды. Но уже довольно давно идет процесс — нас медленно, очень осторожно и аккуратно привязывают к себе. Превращая в обычную наемную армию из худших времен клановых войн. А теперь процесс неизбежно должен ускорится. За две войны выбито слишком много представителей военной ветви, включая самых высших. А кем их заменить? Даже полный набор на планетах навряд ли позволит восполнить потери. А это значит набор из гражданских. Не говорю, что их готовить очень долго придется, говорю о другом — у воина другая мораль, вне корабля у него ничего нет. Это его дом, это его семья если угодно. И значим для него только приказ командующего да воинская честь. А мнение любого чина из гражданской ветви для него не значит решительно ничего. А интересы гражданских и военных всё чаще и чаще не совпадают. Им нужно сырье, им нужны места для поселений, им много чего нужно. Сырье нам необходимо опосредованно, как материал для постройки кораблей. Наши планеты заселены довольно скупо, так что территории нам не нужны. Но экспансию ведем именно мы, и вовсе не из меркантильных соображений, а из принципа, хорошо известного древним мореходам «А что там, за горизонтом?»

Ослабить военную ветвь, оставить нам только привилегию носить длинные мечи. Отучить действовать самостоятельно. Рассуждать — не ваше дело. Подчинить военную ветвь. Превратить её в наемных карателей. А для этого — намеренно ослабить военных тяжелой операцией, притом с целью не захвата территории, а нанесения военной ветви руками ничего не подозревающих аборигенов, максимального урона. А пополнение неизбежно будет из другой ветви. По другому воспитанное. Послушное, дисциплинированное. Ни малейшего понятия о чести не имеющее, и относящееся к полетам, как к ремеслу. Платят — хорошо. Нас хотят разложить. Нас хотят подчинить. Нас, военных старой закалки, просто уничтожают. Чужими руками. В совете командующих кто-то из них занял мое место, брата, Кер-Ниарда…

— Это ещё кто такой? Впервые слышу.

— Возможно, именно ты его на гусеницы намотала. Он по твоей милости пропал без вести незадолго до нашего… знакомства.

И они думают только как угодить большому совету. А у него все растут аппетиты. Мы же регулятор, не позволяем кое-кому слишком разевать пасть. Мир принадлежит не только нам, в нем могут жить и другие.

— А тебе не кажется, что обеим ветвям будет весьма небезынтересно узнать о сказанном тобой?

— А кто будет говорить? Мне, изгою-изменнику, не поверят по определению. Тебе… вот тебе могли бы. При наличии доказательств. А их и нет. То что я сказал — только версия. Весьма близкая к вероятности, особенно после встречи с этим господином, но версия. Нет доказательств.

— Их надо найти. Обязательно надо. Часть Весеннего Ветра перебазируется в район нашей системы. Что-то затевается. Пусть ты с точки зрения флота, предатель, но ведь сейчас собираются предавать их.

— Опять же, нет никаких фактов. Очень бы я хотел знать, что Весенний Ветер получил из разведывательного отдела колонии. Без наличия потенциальной угрозы, перебазироваться они бы не стали.

— Силушка молодецкая взыграла, — по-русски сказала М. С., - опять решили к нам в гости заглянуть, свеженабранных солдатиков обкатать в боевой обстановке.

— Исключено. У нас нет термина, подобного вашему «пушечное мясо». Колония поставляет им информацию, скорее всего, сфабрикованную, о каких-то наших военных приготовлениях. Командование флота принимает меры. Но в драку не рвутся. Ученые.

Как-то в новом свете начинает высвечиваться причина свертывания операции в самый неподходящий с военной точки зрения момент. Мне представляется, Весенний Ветер, Осенний Ливень и Первая Гроза выполнив формальный долг перед гражданскими сознательно свернули операцию, дабы не допустить излишних потерь, и в перспективе, собственного ослабления.

— Думаешь, тоже стали догадываться?

— Запомни. Со времен клановых войн мы больше не воюем друг с другом. Какими бы хитрецами не были чины из большого совета никто из них не планирует гражданской войны даже в самой долгосрочной перспективе. К тому же… в большом совете почти все помнят те жуткие времена, когда каждый носил длинный меч. Помню и я… Страшнее времен в истории нашего мира не было.

— Зато некоторые явно не откажутся против маленькой победоносной войны против зубастеньких аборигенов.

— Типун тебе на язык, — ответил по-русски Кэрт, — тебя-то в плен теоретически взять могут, а меня и без теории удавят, причем моими же кишками.

Дома, как того и следовало ожидать, полный бедлам. Виновница, разумеется, Дина. Тринадцать лет, высоченная, уже видно, что красавица под стать матери будет. А по жилам вместо крови огонь перемешенный со ртутью бежит. Энергии переизбыток. Несмотря на отсутствие родительской любви, она весьма и весьма балованный ребёнок. Бывающие у М. С. всегда восторгаются, какая она миленькая да умненькая. (Что вполне справедливо, миленькой она казаться умеет. Когда захочет). Кэрдин частенько дарит дорогие подарки. Да и от тётки кое-что достаётся. И Кэрт о ней не забывает. Вниманием деда тоже не обделена. Если от кого и попадает по шее — то от Марины. Да и то очень редко. Но всегда за что-либо сверхвыдающееся. Вся обслуга дома (не считая охраны — пять человек) сквозь пальцы смотрит на её шалости. Есть, есть в ней какое-то своеобразное обаяние.

Ум при ней, но как-то странно устроенный. Учиться — учится отлично. Ниже среднего — только рисование. Ну да про неё ещё мать говорила, перебирая детские каракули «Это будет художница от слова худо». Но сколь отлично она учится, столь же отлично и хулиганит. А за время отсутствия М. С. распоясалась окончательно.

На всех входах в дом давно стоят металлоискатели. И звонят они чаще всего в честь Дины. Чего она только не притаскивала домой! Охрана продемонстрировала очередную «коллекцию». Наиболее «выдающийся» экземпляр — кремнёвый пистолет позапрошлого века. И где она его только откопала? Остальное — стандартное оружие. Кое-что даже исправное. Доложили так же о найденном «схроне». В нём ни много ни мало — ящик тола. Просроченного. Дина в своём репертуаре.

В завершении концерта начальник охраны продемонстрировал «Инструкцию по борьбе с Диной», завизированную им лично, а так же Мариной и Рэтерн. Марина не поленилась даже Печать Еггта поставить. Гриф гласит: «Приравнено к полевому уставу. Обязательно для изучения всем личным составом».

Чем-то она Рэтерн насолила. По крайней мере, та с ней не разговаривает. Марина тоже говорит о Дине с плохо скрываемым злорадством. Предвкушает, как той скоро на орехи достанется. Воплощение невозмутимости Марину из себя вывести! Это надо постараться!

М. С. забыла, в каком классе начинают проходить химию… А Дину химия заинтересовала. И даже очень… Взрыв слышали за несколько кварталов. Пожар к счастью, удалось погасить быстро. В тот раз Дина отделалась фингалом под глазом, который перед отъездом М. С. ещё не до конца прошёл.

Или это ей в драке поставили? Она по-прежнему дерётся как не всякий мальчишка. И фингал далеко не первый. А взрыв первый. Пока.

У М. С. появились нехорошие предчувствия, и в комнате Дины решено учинить форменный обыск.

А отыскать что-либо у подобного «дитятка» весьма непросто даже квалифицированному специалисту по проведению обысков.

На дверях красуется свистнутая с трансформаторной будки табличка «Не влезай — убьет!» с черепом и костями. Над ней — другая, самодельная: «Здесь живу Я — Дина V Еггт Неповторимая. Кто желает войти сюда, пусть внимательнее читает написанное выше. Я предупредила.».

Беспорядок в комнате феноменальный. Стены вкривь и вкось завешаны схемами оружия. В аквариуме сидят мохнатые тропические пауки, их до смерти боится Рэтерн. А Дина бывает по дому разгуливает с восьминогой тварью в руках. Гладит и чуть ли не целует. Зрелище не для слабонервных. В другом аквариуме — белые мыши. Корм для пауков. Мышей терпеть не может Марина. На полу — свалка всевозможного барахла от толстенных романов до пустых пулемётных лент. На подоконнике цветочки. Кактусы. В очень интересных «горшках» сделанных из касок. К иным ножки из патронных гильз припаяны. Надраенной медью блестит заряд от 150-мм пехотного орудия. Из него произрастает какой-то вьюн. Вместо веревочки использован солидный кусок колючей проволоки. Также на подоконнике пребывает гипсовый череп с торчащей из него свечкой. Столов два. Один вроде бы письменный, так как весь завален бумагами, исписанными ручками и огрызками карандашей. За вторым Дина либо мастерит какую-нибудь пакость, либо химичит. В прямом смысле слова. Даже вытяжную вентиляцию пришлось проводить.

Вообще, руки из нужного места растут. Только чересчур шаловливые, ручонки-то эти.

С год назад смастерили они кое-что. В коридоре на первом этаже стоят оставшиеся от прежнего владельца дома бутафорские латы. И совершенно не подходящий к ним шлем с маской. И «дитятко» решило подшутить. В шлем вмонтировала мощную красную лампу с аккумулятором. В латы — магнитофон с записью волчьего воя и звуков бури. Включение всего этого дела засунула под одну из половиц пола. Одновременно туда подвела и выключение света. В коридоре нет окон. И наступив на половицу человек оказывается в кромешной тьме. И видит перед собой два красных глаза да слышит нечеловеческий вой. Слабонервным инфаркт обеспечен. По стилю шуточка явно нацеливалась на добродушную и трусоватую Рэтерн. К несчастью для Дины, на половицу наступила Марина… Она вовсе не злая. Но нервы стальные. И с причинно следственными связями проблем не возникает. Устройство втихаря демонтировали. До утра вундеркиндер ничего не понимала. А утром не смогла поехать с одноклассниками за город, так как у неё начался жестокий понос. Дина практически не вылезала из комнаты размышлений. Марина во второй половине дня стучит в дверь и интересуется: «Сидишь?»

«Отстань!»

Марина злорадно усмехнувшись, просовывает под дверь несколько пакетиков из-под слабительного и сообщает:

«Это мое последнее, и вовсе не китайское предупреждение…»

Насчет истории Китая и характера двоюродной сестры в головке Дины все в порядке, и до конца прошлых летних каникул вундеркиндер (дома) воздерживалась от своих штучек.

Со шкафов и из-под неубранной кровати выглядывают разнообразные предметы одежды. Особое «умиление» М. С. вызвал висящий на люстре лифчик. Там он оказался потому, что Дине уже просто мал.

А вот и наша красуля. М. С. посмотрела на племянницу с плохо скрываемым сарказмом. Дочь Софи-Елизаветы это нечто весьма живописное. Глаз (другой) естественно подбит, но смотрит весело. Выгоревшие на солнце волосы стянуты в хвост на макушке. Пятью или шестью разноцветными резинками. Одна прядь ниже плеч вся унизана яркими бусинками. Сама загорела до черноты, нос облуплен. На футболке — конский череп. Шорты перетянуты армейским ремнём с бляхой. На поясе — пустая кобура и ножны. Не пустые. На каждой руке по шесть или семь браслетов. Какие пластмассовые, какие из бисера, какие деревянные. На одной руке — белая перчатка в сетку. На другой — армейская кожаная без пальцев, но с металлическими заклепками.

Дальше рассмотреть не удалось. Дина с радостным визгом бросилась любимой тетке на шею. Тяжёленькая! Несмотря на её худотьбу.

Когда первые восторги прошли, М. С. повнимательнее взглянула на Дину… В обморок не упала. Хотя есть отчего. Ко всему прочему девчонка ещё и накрасилась. Тени, помада, пудра, тональный крем… Полный набор из арсенала матушки. Только та от скуки статьи в женских журналах о искусстве макияжа писала. М-да, доченьке автором подобных статей явно не бывать.

Синяк бы хоть заштукатурила. А то, небось, в темноте светится. Матушка тоже, бывало, с подбитым глазом хаживала. В этом же, примерно, возрасте. Хе-хе. На ногтях лак чёрного цвета с блёстками. А ноготки какие обломаны, какие обгрызены. На ногах босоножки… И там ногти накрасила! В зелёный цвет! Да ещё чёрные чулки в крупную сеточку! Да поверх них розовые, и тоже в сеточку носочки! И финальные номера программы: Нижняя губа проколота и в ней металлическая бусина. Футболка снизу обрезана и что-то там в пупке вызывающе поблёскивает.

Сейчас будет ледовое побоище утром стрелецкой казни на Куликовом поле.

— Так. Физиономию вымыть. Лак удалить. Эту пакость снять. Переодеться. Кру-гом.

Вы-полнять!

Разворот выполнен образцово. Сзади на шортах серебряным бисером вышит контур летучей мыши. Интересное расположение крыльев.

Дочь Софи и вправду нечто. С какой стороны не посмотри.

А смотришь-то на неё, как на смену. Глянь в зеркало! Так же до черноты загорела. И волосы — где выгорели, а где так, седые уже. Такие же армейские шорты и рубаха. Только на ногах — сапоги до колен. Кобура, полевая сумка. А на голове — пробковый шлем с противопыльными очками.

А она… Она не только и не столько дочь Софи. Даже и не Софи. А той, другой, Катти Сарк. Лихой и бесшабашной лётчицы, способной крутить фигуры высшего пилотажа в паре метров от земли, и из озорства пролетать под мостами. Тот материнский огонь без остатка достался дочери. А другой — не достался.

Но никто и не скажет, что на Дине природа отдохнула.

Это матушка-то была не два, а десять в одном. А вот дочка одна. Правда, огня в ней на десятерых. Возможно, и в квадрате.

Пока Дина отмывалась, заглянула Рэтерн. Парой слов перекинулись. Вид у неё довольный-предовольный. Она далеко не тихоня. Равно как и Марина. Но им обеим никак не унять этот огонёк. Дурной пока. Кажется не только она, но заодно и Марина, равно как и вся охрана чувствуют себя отомщёнными. Дала им Дина жизни.

Обыск дал следующие результаты: нашлось два автомата без затворов, с полтыщи патронов различных калибров, десантный нож, танковый перископ, четыре боевых гранаты, целый мешок разнообразной косметики, наиболее тщательно оказались спрятаны сигареты. Причём любимой марки Софи. Да ещё и её янтарный мундштук вдобавок! (Явно, презент императора!)

Косметика, гранаты и сигареты незамедлительно конфисковали. Мундштук, из принципа, оставлен.

Затем заглянула в дневник, валявшийся посреди комнаты. Содержание довольно своеобразное: практически по всем предметам (кроме рисования) идут почти исключительно отличные отметки. Но зато по поведению — единица. Причём стабильно. Из месяца в месяц. Стоял бы и ноль, если бы такая оценка существовала. Да, «нуля " красуля вполне заслуживает: Каждый день: либо драка, а то и не одна, либо стандартная запись «ведёт себя безобразно», а то и пространное сообщение о пожаре в классе. А вот и более интересно замечание: обоих псов привела и в коридор выпустила…. Вообще-то псы эти страхолюдные к детям очень добрые. Но не все про это знали. Перепугала красуля всю школу.

Итог года закономерен: по учёбе чуть ли не первая в городе, а возможно и в стране. Всевозможных грамот за победы в различных олимпиадах — комнату ими уже можно как обоями оклеивать. Их получение уже давно превратилось в скучную обязанность. Они просто по полу валяются — столько их накопилось. Некоторые словно перечёркнуты надписями. М. С. пригляделась. Написано следующее: Veni, Vidi, Vici! Гай Юлий Дина.

До чего остроумно! Просто слов нет!

А итоговая оценка по поведению за год всё-таки ноль! Не иначе специально для неё введена подобная отметка «достижений»! Объяснение прилагается: в актовый зал, где проходил выпускной вечер старших классов Дина въехала верхом на огромной свиноматке. Та была крепко не в духе, и достаточно быстро избавилась от всадницы. Но во что превратилась её ловля! И что она натворила в актовом зале!

Дину в тот вечер так и не поймали. Проведённое по горячим следам расследование дало следующие результаты: несколькими днями ранее в доме М. С. сменилась охрана. Дина не могла этим не воспользоваться пока новые солдаты ещё не успели изучить её нрав. Свистнула пару чистых бланков с печатями канцелярии, и написала накладную на получение живого мяса и ящика пива. С этой «накладной» явилась на кухню, помахала ей перед носом работавших там солдат, и потребовала машину, попутно намекнув, что угостит пивом.

Втроем отправились на крупную ферму. Там конечно, удивились, но накладная казалась подлинной. Свинку погрузили в машину и отправились в цирк, где раздобыли предназначенную для хрюшек сбрую. Как это свинья Дину не покусала, пока её в сбрую запаковывали, осталось тайной, покрытой мраком. Свинью выпустили у школы, а Дина ещё и вручила солдатам по увольнительному билету на двое суток (поддельному) украшенному её личной подписью (самой что ни на есть подлинной). И презентовала им тот самый ящик.

У многих выпускников, а также их родителей, естественно появилось желание как следует выдрать Дину. И они направились к ней домой. А красуля успела раньше, явилась мокрая и грязная с белыми от ужаса глазами и сообщила охране о готовящемся нападении повстанцев. Смертельный испуг изображался сверхнатурально. Так что даже не возникло вопросов что за повстанцы, и откуда они взялись. Дом стоит несколько на отшибе. Связи с городом нет (она ещё и телефонные провода порезать успела). А у радиста была увольнительная. Охранники уже собирались доставать из оружейной пулемёты. Дина пыталась руководить организацией обороны….

Во время переговоров с «повстанцами», чуя что дело для неё пахнет керосином, и не дожидаясь пока ряды желающих ободрать ей уши пополнятся ещё и парой десятков солдат, вундеркиндер вскочила на мотороллер Рэтерн и рванула прямёхонько к казармам императорской гвардии. Очевидно, рассчитывая самое малое поднять там бунт и двинуться на штурм собственного дома. К несчастью, гвардейский полковник, то есть император оказался на месте. И в живописную историю внучки не поверил, приказным порядком отправив её спать. Благо на дворе уже глубокая ночь. О масштабах художеств сообщили только утром… Может он и хотел провести воспитательную работу, но предусмотрительная Дина умчалась ни свет ни заря.

Прямёхонько к Кэрту, а генерал как раз в этот день отправлялся в инспекционную поездку на побережье. И навязалась в попутчицы. А поездка должна занять почти месяц. И генерал решил, что такая отличница вполне заслуживает путешествия на море в качестве награды за успешное завершение учебного года. А на оценки по поведению он принципиально не смотрел. Дней десять назад только и вернулась.

М. С. тряслась от смеха пока это всё читала. Хотя и смешно, а урезонить девчонку надо. Вопрос только как? Ведь и правда комок живого огня.

Выяснилась и ещё одна презабавная вещь: в своей школе, среди сверстников, да и не только, Дина пользуется непререкаемым авторитетом. А все драки затеваются исключительно с мальчишками из других школ. В своей, похоже, всё что можно доказать кулаками, Дина давно уже всем доказала.

Стало понятно и как она умудрялась совмещать наставление синяков с формой отличницы. В описании школьной формы сказано, что на занятиях ученики должны быть, кроме всего прочего, в брюках или юбке. Вот эта разумница и придралась к «или». И на основании этого «или» и стала ходить в школу в брюках. В них драться сподручнее. Юбки она тоже носит. Иногда.

Старая гвардия уходит. И не поделаешь с этим ничего. Время властно почти над всеми. Ты видишь, как они стареют. А сам выглядишь молодым и бодрым. Хотя и устал не меньше соратников.

Хоть уходим не в пустоту. Подрастает смена. Не потух в них наш огонь.

Тот же огонёк Дины и присущее ей лидерство. Куда-то оно её заведёт? Да далеко, пожалуй. Очень далеко. Она помешана на старой славе. И своей причастности к ней.

Девчонка совершенно не воспринимает живописи матери. И явно с чужого голоса поёт фразочку: " картина — это два кило красок, размазанных по холсту».

Однако, фотография бравой лётчицы возле испещренного звёздочками истребителя у неё над кроватью висит.

Знать не желает про картины Софи, но с гордостью сообщит о количестве сбитых ей самолётов и расскажет о самых известных воздушных боях «Катти Сарк». А будет время — так и о всех остальных.

Тоже немало, но и не так много, как хотелось бы.

На «обыск» она совершенно не обиделась. И вскоре явилась поделиться своими секретами, а на деле попросту посплетничать.

Первое с чего начала — рассказала о та-а-а-ком красивом парне, спрашивавшем о Рэтерн. Думать надо у кого спрашиваешь! Ну, есть у неё чёрточка — врать с самым невинным выражением лица. И ангельской улыбочкой. «Ангелочек» — то на деле ещё тот. С крылышками перепончатыми.

Наплела Дина с три короба: Рэтерн сделала родной сестрой Марины, дочерью М. С. от Кэрта. Добавила про выдающиеся таланты в рукопашном бою и фехтовании. А так же увлечение ветеринарией. В то время невдалеке какой-то толстый кот пробегал, и Дина не моргнув глазам показала на него и сообщила — «Наш. Рэтерн его сама кастрировала». Парня она больше не видела.

— Я тебе за такие шуточки уши вытяну — в три раза длиннее, чем у неё будут.

— А что? Они ведь похожи.

Устами младенца…. дьяволёнка. Марина и Рэтерн постоянно ходят вместе, одеваются похоже. И даже причёски почти одинаковы. И никто не поймёт, кто под чьим влиянием.

— И как это он тебе поверил? — саркастически поинтересовалась М. С… Даже без «камуфляжа», большей части украшений и в футболке нормальной длины Дина смотрится довольно причудливо. Ещё причудливее смотрелась бы только боящаяся крови Рэтерн со скальпелем в руках.

— А я это. Из школы шла. — отвечает Дина грызя яблоко.

Понятненько. В форме выглядит хрестоматийной отличницей. Только что без очков. Серенькая юбка, такой же жилет, белые рубашка и гольфы да чёрные туфельки. Причёска — хвостик на затылке. Правда, лучше умолчать что может случиться с тем, кто попробует за хвостик дёрнуть. Украшения и экстравагантные прически в школах прямо запрещены.

А так просто ангелочек. С ясным и честным взглядом, не умеющим лгать. Правильная девочка из правильной семьи.

Вот только рожки с копытцами у ангелочка давно уже прорезались. Пора браться за напильник.

— Ты знаешь, ещё одна такая шуточка, и твоих пауков будут кормить чем-то иным.

— Чем именно?

— Я тебя им на корм пущу, юмористка.

— Не пустишь.

— Хочешь проверить?

— Не-а.

— Значит, уяснила?

— А может, он мне самой понравился.

— Соплива ещё, — сказала М. С., а про себя подумала «Как ни крути, а пауки скоро кончаться. Начнутся мальчишки. И прятать будет не сигареты, а резиновые изделия. Годы летят».

Возлежит поперёк кресла, свесив ноги, и догрызает яблоко. Хороша всё-таки, чертовка! Проказница, каких поискать. Безобразничает явно в пику двум старшим и таким правильным сестрицам. Кстати, к вопросу о их правильности.

— Ты пока только этого прогнала, или как?

— Пока да, но может быть, я чего-то про кого-то не знаю, — загадочно ответила Дина.

— Ты лучше пока о себе доложи. Например о том, что в саду закопала.

— Они что, все три нашли? — беззаботным тоном поинтересовалась Дина, из чего М. С. заключила — охрана обнаружила все тайники этой шустрой девчонки.

— Пока один, другие ищут.

Понимающий кивок. В ближайшем будущем тайники непременно появятся.

— И что ты мне сделаешь?

— Сделаю. Такое сделаю. Ввек не забудешь. — М. С. заинтересованно взглянула на эту развесёлую жизнерадостную мордашку. Искреннее удивление. И ничего больше. Посмотрим, как дальше удивляться будет. — Музыкой заниматься заставлю. Будешь сидеть и гаммы разучивать.

Светло-карие глазки удивлённо округляются. Испуг и в самом деле неподдельный. Не будь хвоста на макушке, ещё бы и волосы дыбом встали.

Попала! Цель горит! Прямое попадание!

Дина ненавидит всю музыку. Особенно классическую. Ненавидит ровно настолько, насколько её любит Марина. Сюжет для фильма ужасов: Дина за пианино! Чуть ли не умоляющий лепет:

— Не надо!

— Ещё раз найдут курево с косметикой, или увижу какой-нибудь пирсинг — отдам в консерваторию. На казарменное положение!

— Не надо! — похоже, заклинило.

— А ещё Золотую Змею отберу. В своём сейфе закрою и отдам только когда вырастешь.

— Не надо! — точно заклинило.

В углу комнаты Дины вделан в пол сейф. В нём храниться легендарный меч. И наличие этого меча позволяет Дине считать себя практически взрослой. Ей доверили такую прославленную вещь! Так что угроза своё действие возымела.

Правда, у неё есть ещё несколько мечей. Не столь ценных. Но все боевые.

Немного попыхтев, Дина принялась выторговывать себе более почётные условия капитуляции.

— Марине ты краситься позволяла. — сказала чуть ли носом не хлюпая.

Что верно, то верно. Но у той-то эта привычка была профессиональной и с весьма раннего возраста. М. С. об использовании косметики Мариной никогда не задумывалась. Действительно, та в тринадцать лет уже красилась. Но уж если на то пошло, она в этом возрасте макияж накладывала, считай профессионально.

А то, что Дине пришлось уничтожать на своей рожице, напоминало боевую раскраску дикарей. Ну, в крайнем случае, камуфляж десантников.

— Тетя, а почему ты не маршал, а только генерал? — с невинной улыбочкой интересуется Дина.

Она чаще всего называет М. С. матерью, и значительно реже теткой. И то в основном когда докладывает о каких-либо школьных проказах. Самой ей такой вопрос в голову не приходил. А ребёнку лучше ответить. Пока чего-нибудь посерьёзнее не спросила.

— Маршал… Брюхо у маршала в башенный люк не пролезет, вот почему. Лично мне приходит на ум что-то такое массивно-тяжеловесное. И, как правило, на заслуженном отдыхе. А я на покой не собираюсь. Важно, что ты есть, а не то, как называешься. Я М. С. и неважно, какое у меня звание. Важно, что я делаю. И только это. А гоняться за любыми наградами — не очень умно. Дело надо делать потому что оно есть. А не думая «А что мне за это будет». Это ко всему относится.

Звание я заработала. Для субординации мне вполне хватает. Больше — незачем. Пусть по делам судят.

— А если их нет, дел этих?

— А вот так не бывает. Всегда они найдутся. Не дела ждут, дела ждут. И их всегда можно найти.

Только вот искать их следует в нужном месте — закончила она, выразительно посмотрев на племянницу. Та делает вид, что ничего не заметила. Знает киска, чьё мясо слопала. Даже мордочка почти по-кошачьи хитрющая. Дури-ка ты родная, кого-нибудь другого. А не меня.

— Тетя, а фехтовать будем сегодня? — все Еггты умеют обращаться с холодным оружием. Дина не исключение. Неплохо владеет мечом даже Марина. И неплохо — это мягко сказано. Хотя и не лежит у неё к этому душа. Но должна, раз Еггт. Сама так решила. И М. С. её учила, когда время было. А Дина и так оружием бредит.

Прикрыла глаза. Всплыло в памяти. Перед экспедицией на юг видела их. Марину и Кэрта, решивших поупражняться с оружием.

И почувствовала болезненный укол. Грациозная и вовсе не воинственная Марина мечом владеет получше её. Сначала увидела только это. Потом присмотрелась. Они словно танцуют. Выглядят словно пришельцы из легендарных времён, когда светлее и чище был мир. Зрелый мужчина и совсем ещё юная девушка. Каждый прекрасен по-своему. Но боевые клинки порхают в их руках. У каждого по два меча. Мало кто умеет так ими владеть. Вроде бы были раньше непобедимые воины, в совершенстве владевшие любым видом холодного оружия. Но минули те времена. А вот он остался. И он из таких. И она. Как ни странно. Столетия и чудовищные расстояния между ними. А они вот такие.

А ты… Случайная зрительница. Клинком владеешь. Но лишь немногим лучше хорошего кавалериста последних лет существования кавалерии.

А они всё танцуют.

Прекрасен танец. Пусть и не дано им коснуться друг друга. Да и не нуждаются они в этом. Изящны, плавны и отточены движения. Словно волшебство не для посторонних глаз творится. Равны мастерством. Очень намётанный глаз нужен, что бы разглядеть чуть заметную скованность в движениях девушки. А любое неверное движение может принести смерть. Но совершенство в каждом взмахе, в каждом выпаде. Рассекает меч пустоту. Или встречает сталь. На лицах нет ярости боя. Только спокойствие людей, творящих красоту.

Ты тоже учила её обращаться с оружием. Но показывала не красоту. Показывала, как убить. И остаться в живых самому. Проткнуть, рубить, змеей уйти из-под клинка — и по ногам. Куда бить. Как добить. Как поймать силуэт в перекрестие прицела. Спустить курок. Что бы навеки исчез из мира этот силуэт. Этому ты учила её.

А с оружием в руках ещё можно творить и красоту. И на такое ты не способна.

Смотрела до конца. Прощальный салют. Клинки вернулись в ножны. Поклон в знак уважения к противнику. Они разошлись, так и не сказав ни слова. Ибо только что многое сказали на не имеющем слов языке.

Марина так и не видела её. А вот Кэрт с его обострёнными чувствами заметил.

И потом они говорили.

Немногим хуже Кэрта владеет Марина оружием, по крайней мере, он так сказал. Добавил — она понимает искусство боя. Даже в нем видит красоту. Стремится к совершенству. А я? А ты в поединке ищешь только смерти противника. И больше ничего. Тебе не дано понять красоты боя. Что же, задала вопрос — получила ответ. Он всегда говорит правду в глаза.

Как очнулась от сна.

— Нет. Устала я. Да и учить тебя мне уже нечему. Генерала проси.

— Просила уже. И он меня много учит. Я даже с двумя мечами могу. Как он. А он мне даже свой меч подарил. Красивый такой. С гардой из рыбок. Показать?

«Никогда ты девочка, не сможешь как он. Даже с Мариной не сравнишься. Будешь как я» — подумала М. С…

— Я его уже видела. Давно. Но хочу взглянуть ещё. Ибо он, действительно очень красивый.

И опять всплыл в памяти тот зимний день… А заодно, и воспоминания о кэртерских обычаях. Похоже, опять предстоит тяжёлый разговор.

— Зачем ты это сделал?

— Что «это»?

— Меч Дине зачем подарил?

— А она разве не рада?

— Рада. Щенячий восторг чуть ли не до появления лужиц.

Кэрт усмехнулся. Кажется, только на устах самых старых статуй видела такое. В полуулыбке и хитровато — насмешливом взгляде одновременно и всё. И ничего. Столетия не могут понять, что за загадка скрывается за этой улыбкой. А он прожил столетия. И смотрит так. Но у создавших те статуи был короткий век.

М. С. подходит вплотную. Глаза в глаза. Как тогда. Отрывисто произносит:

— Ты думаешь, я ваших обычаев не знаю?

В стальном взгляде ни дрогнуло ничего. Словно сталь глухо лязгнула о сталь. Но не исчезла та загадочная полуулыбка.

— Раз знаешь, то тем более должна понять, почему я так поступил.

Отступила на шаг.

— Знаю. И всё одно не пойму. Ваши древние времена. Ваши кодексы. В чем-то так похожие на наши. Древние мечи не дарят просто так. Их берут в бою. Или вручают наследнику. Или…

— Или дарят на совершеннолетие. И подаривший считается членом рода. Вторым, после отца. Или даже первым, если его нет. Так принято у нас, и иногда так поступают до сих пор. Я так получил свой. А тот, что принадлежит ей теперь я взял в бою с тела поверженного смертельного врага моего клана. Я молод был тогда. Немногим старше её. И иные говорили, что не дело мальчишке ходить с таким оружием. Но глава клана сказал, что тот, кто нанёс смертельную рану и будет распоряжаться оружием. А все видели — врага сразил я. Меч, полученный на совершеннолетие нельзя передать никому. Но взятый в бою… В нем и твоя слава, и слава сражённого противника. Пусть к ней приплетается новая. Так и должно быть. У таких как я сотни и тысячи лет самым прекрасным предметом считался клинок меча.

— Значит, хотя так ты решил всё-таки быть рядом со мной.

— Она будет достойна древней славы.

— Не о ней речь.

— Неужели всё-таки о нас?

— Нет…

— В тебе пылает пламя юности мира. А в ней видишь совершенство эпохи увядания. Способной продолжаться вечно эпохи осени. Мир, который уже достиг совершенства, и никогда не изменится. Он прекрасен. И холоден одновременно. Он до бесконечности может оттачивать уже созданное. Но не в состоянии создать нового. Я видел подобных… Ещё там. Они само совершенство. Живые богини. Они так прекрасны. На них часами можно смотреть. Просто смотреть. И от одного этого получать колоссальное эстетическое наслаждение…

Но ты помни — не для таких тот мир, где живём мы. У нас подобных я видел только там… В метрополии. Перед последним вторжением зверей… Иных видел и после… А иных нет. А здесь есть она. Береги её. Такие совершенства родятся чрезвычайно редко. И утрата каждого — невосполнима. А здесь есть только она.

Что бы вырастить сад, надо сжечь лес. Так у нас говорят. Периоду созидания предшествует период разрушения. Почву для посадки плодовых деревьев удобряют золой. Прахом погибших столетних деревьев. И это неизбежно. Там, где сейчас цветут сады, когда-то бушевало пламя.

Такие, как она должны прийти когда уйдут подобные нам. Но это время настанет ещё не скоро. А пока — береги её. Слишком она совершенна для этого мира. В ней твоя кровь… И к большому сожалению, нет моей. Сбереги её для этого мира. Он красоты лишится, если уйдёт она. Сбереги её. Ты — для этого мира. А её время, время золотой осени ещё не пришло. Но сделать надо так, что бы увидела она это время. Иначе зачем нужны мы? Ведь только затем, чтобы расчистить путь для тех, кто придёт после. Но что бы сделать мир прекрасным, его сначала надо очистить от грязи. Для этого и нужны мы. Только для этого. И больше ни для чего.

Но уже есть. Слишком рано пришедшая. И её необходимо сберечь.

Ибо беда всегда рядом. Они словно притягивают её. Ибо зла и тьмы в мире много. И их стремление уничтожить в мире всё светлое.

— Лучшие всегда уходят первыми. Я это знаю. И всегда пыталась предотвратить. Надеюсь, на этот раз удастся.

— Уверена?

— С тех пор, как раскололись небеса, я не уверена уже ни в чём.

Как бы там не было, а от него своих страхов не спрячешь. Бесполезно. Всё равно заметит, что что-то тебя гложет. Но иногда всё-таки охота, что бы он не был таким проницательным. Насквозь ведь видит тебя. Просто насквозь. И прекрасно понимает мотивы любых твоих поступков. Страшным был бы врагом, ибо может думать, как ты. А вот ты не можешь думать как он.

Иногда сравниваешь Дину с Мариной. Вроде бы почти сёстры, а до чего несхожи. Как матери.

Марину-то в четырнадцать лет никто не называл ребёнком. А таким сорванцом она отродясь не была.

Внешне — вроде типичная книжная девочка. Пример для подражания.

А она далеко не такова. Книжность — книжностью, а простоты нет и в помине. И чрезвычайно сложен её взгляд на мир. И непонятен ход мыслей. Непонятен слишком многим.

Она способна очень на многое, но от чего-то сознательно отгораживается. И не знает одного слова — просто. Всё-то у неё вечно сложно. Как и у тебя.

Ранение что ли на ней так сказалось? Кто знает. Внешне увечье не заметно. Марина ходит стремительно. И даже танцевать может. Но мало где бывает. А на молодых людей смотрит с морозным презрением. Дьявольски гордая. Никто ей не ровня. Хотя откуда эта гордость понятно. Сама такая же. Только вот нет твоей змеиной изворотливости. И до сих пор прямая и честная. Ничего общего с хитрющей Диной.

Но кроме гордости и внешности словно ничего и нет в ней от тебя. Добра она, но вовсе не абстрактной добротой непротивленца.

Она видела смерти. И убивала сама. Но за прошедшие годы ни разу не взяла в руки огнестрельного оружия. Пистолет лежит в самом дальнем углу стола. А вездесущая Дина в её комнате без приглашения не показывается. Побаивается немного.

Может, стандартный страх юного бунтаря перед человеком, придерживающемся строгих правил? Не слишком похоже.

Правил и М. С. придерживается, а к ней Дина словно щенок привязана.

Всегда страшит непонятное. Какую бы энергию не излучало. И то, что доброе страшит гораздо больше. Сам зол. И зло поймёшь скорее, чем добро. У слишком многих чёрные сердца. У кого от природы, у кого так… Обугленные просто. Но тоже чёрные.

А у неё светлое. И даже нисколько не обугленное.

На следующий день с утра решили направиться на прогулку верхом в пригородный лес. Сегодня будний день, и народу должно быть мало. Инициатор прогулки Дина. Благо, каникулы ещё не кончились. А и не будь каникул вряд ли бы кто из преподавателей сильно огорчился из-за отсутствия этой хулиганки. Да и награды за отличную учёбу уже поднадоело выдавать одной и той же.

М. С. -то что. Она ещё перед первой войной заглянула на высшие кавалерийские курсы… Полученные в детстве уроки да «практика» в степи сыграли свою роль…. Характеристика по окончании получена высшая, и гласит она: «Может ездить на любой лошади». Самое интересное, что данною характеристику, похоже, довели до сведения всех (включая неродившихся на тот момент) лошадей. И они это чётко уяснили. И вполне с ней согласились. Так что кони полка конной милиции на М. С. реагировали адекватно.

А вот на Рэтерн… Характеристика напрашивалась сама собой. М. С. не зря приказала подобрать ей самого смирного коня. Проблемой было то, что у Дины длиннющий язык и столь же острый глаз. И характеристика тоже пришла ей на ум… Впрочем, за первую же попытку озвучить мысль на тему сидящей на заборе коровы, М. С. пригрозила ободрать ей уши. А Дину весьма волновала их судьба. Особенно если учесть как ей однажды отомстила Марина за какую-то из детских проказ. Дина знает — Марина куда умнее её. Она этим и воспользовалась, рассказав о том, что у детей-гибридов уши могут начать расти. И вырасти втрое длиннее кэртэрских. Дина поверила. Так и не поняв, что это была месть.

Естественно, ей вовсе не хотелось, чтобы маленькие ушки резко увеличились в размерах. Пусть даже и с помощью любимой тётки. А та всегда выполняет обещанное. От претворения обещания в жизнь, дочь Софи спасла только резвость её лошадки. И разумные рассуждения на тему: а на сколько весело попадаться под горячую руку тётки, когда та не в духе?

Марина единственная из них, кто пользуется дамским седлом. Из принципа, хотя умеет ездить и на обычном. И откуда столько аристократизма в манерах? В пику солдафонским шуточкам матери что ли? Да нет, в крови манеры эти. Поневоле начинаешь верить в породу.

Так что она впереди скачет. И конь у неё красавец. Всадница сидит в седле, как влитая.

За ней едут М. С. и Дина. Лично у генерала уже давно пропало желание демонстрировать кому-либо своё умение в джигитовке. А Дина, к счастью, о кавалерийских талантах родственницы не подозревает. А то устроила бы соревнование… Вопрос только, с каким результатом. В большом количестве синяков и шишек можно не сомневаться.

Дина трещит без умолку. М. С., посмеиваясь, отвечает. Не часто подросток так откровенничает со взрослым. Такое доверие надо ценить, ибо его слишком легко разрушить. Марина как-то проскочила эту стадию развития, из ребёнка сразу став взрослой.

Рэтерн молчит всё время. Есть у неё странная чёрточка — когда собеседник один способна разговаривать нормально. Даже горячо спорить может. Но если два или больше, и даже хорошо знакомых — в раз теряется. Молчит да поддакивает, или головой мотает. Ничего путного сказать не может.

Конь Рэтерн плетётся позади. Привык уже, что хозяйка никогда и никуда не спешит. И почему-то у неё всегда находится сахар, которым угощает его. Хотя и побаивается. А конь словно не чувствует страха, а чувствует доброту.

Она изрядная домоседка. Никуда ходить не любит. Не заставляй М. С. и Марина, ни к одной лошади бы в жизни не подошла. А на прогулки верхом приходится выпроваживать. Она не спорит. Но чаще всего просто неторопливо идёт по лесу, ведя коня в поводу. Вечно погружена в свои мысли.

Рэтерн словно в тени Марины. Кем бы там она не была, а представления о привлекательности у неё человеческие. И изрядно комплексует из-за довольно неординарной внешности. Хотя голова неплохая. И внутри, и снаружи. Да и обаяния ей не занимать…. Интересно, полиция нравов в лице Дины пока только одного ухажёра отвадила или как? Хотя и самой «полицейской» образцом нравственности не бывать. Можно не сомневаться. Тут следи не следи, а комок ртути в клетке не удержишь. Сквозь прутья утечёт.

И всё-таки гложет М. С. предчувствие. Слишком уж хорошо она знает людей.

Дина. Слишком уж она переполнена жизнью. И сгорают такие быстро. И зачастую, бессмысленно. Не оставив и следа.

Но пока огонёк пылает в полную силу.

Круг замыкается. Замыкается на тебе. Не зря так похожа ты на Первую Дину. Круг замыкается. Она первый Чёрный Еггт. Её дочь — первый Младший Еггт. А ты последний Младший. После тебя уже никто не возьмётся за Глаз Змеи. Может, это и к лучшему.

Меч чуть не ушёл в другой мир. И не Еггт вовсе объявлен наследником. Ты тогда хотела умереть. А он не должен был пропасть. Никогда.

Он и не пропал. Но нет больше наследницы… Что забрало её жизнь? Древнее проклятие? Вряд ли. Скорее уж последствия тяжёлых ранений. Не дома. Здесь. Дома ей изранили душу. Здесь — только тело.

А твоей дочери никогда не бывать Младшим Еггтом. Наследника Младший Еггт объявляет единожды в жизнь.

Марина просто Еггт. Прекрасная наследница древнего рода. Она может властвовать. Но не желает. И не нагнётся за трёхрогим венцом, даже он свалится к ногам. Ибо на венце всегда кровь. И много. Она может убивать. Защищаясь. А тут придётся карать. А подобным ей претит отнимать жизни. Даже худшие.

Но не Чёрный Еггт она. Нет в ней стремления к власти, сжигавшего почти всех Еггтов. Не горит в ней этот огонь. Горит какой-то другой. Свой собственный. Слишком сильно подпитываемый морозной гордостью благородной по духу.

Родятся иногда такие люди. Словно изо льда. Холодного льда, на котором не может появится никакая грязь. Всё грязное в этом мире органически боится таких людей. Боится напоминания, какими люди должны быть.

И любой видит — она выше тебя.

А на себя в зеркало глянь. Похож на таких? Что-то не очень.

А ты сама из других. Не таких кристальных. Ты из огненных. Приходящих в мир, чтобы его от грязи чистить. А при этом нельзя не запачкаться.

Только… Тому кто сражается с чудовищами, надо заботится о том, чтобы самому не стать чудовищем. А ты уже на грани. И идёшь по грани уже много лет. Пока вроде бы удачно. Но ничто в этом мире не может длиться вечно. Ибо многим ты кажешься именно чудовищем. А кому-то — недостижимым совершенством.

Из четверых — трое принцессы. Да и четвертая, если уж начать разбираться, с точки зрения закона тоже. Но если кто о своём статусе и задумывается, то это Марина. И почему-то частенько в последнее время пользуется вторым именем — Елизавета. Бумаги подписывает Лиза. И монограмма на лацкане пиджака — Л. Именно Л по первой букве. Символ? Знак? Она ничего не делает просто так. А понять её всегда очень сложно. Похоже, она всех уже приучила называть себя вторым именем. Но только с М. С. этот номер не пройдёт. Даже если и удастся разобраться, зачем она так делает.

Марина стремится быть безупречной во всём. В одежде, в манере держаться, в речах. Говорит идеально, никогда и не при каких обстоятельствах не ввернёт крепкого словечка, колкости или жаргонизма. Но она вовсе не мягкая и не раз слышали металл в голосе. Со стороны посмотри — и видишь. Такие родятся, чтобы повелевать. Столько уж в ней гордости и достоинства. В крови сидят эти качества. Правительница прирождённая. Надо — будет мила и ласкова, надо — сурова и жестока. Чутьё на ситуацию тоже в крови сидит.

Но вовсе не желает быть наследницей. И не будет. Ибо она так решила. Ибо не для неё бремя власти. Слишком хорошо Марине Саргон известно во что власть превращает людей. И какими чудовищами делает. Пример матери слишком нагляден. Она не Дина. И вовсе не прельщает дочь М. С. подобная жизнь.

Но и тихая мирная жизнь в уютном семейном гнёздышке тоже вовсе не для неё. Рядом с собой желает видеть только человека во всём подобного ей. А где таких дьявольских гордецов найдёшь? Они не умеют быть простыми. Ибо такие всегда и дьявольски сложны.

И сгорают в сжигающем их сердца огне. Из них зачастую получаются лишние люди. Но и

Дина I тоже когда-то была таким человеком.

У Марины похоже только один настоящий друг. Не Рэтерн, которую она от многого оберегает. И относится к ней словно к младшей сестре.

А она. Имя-кличка. Бестия. Но ведь ничем не схожи они. Однако, они дружат. Несмотря на колоссальную разницу в возрасте.

Жизнь Кэрдин где-то на экваторе. Все вершины уже достигнуты. Выше не подняться. Судьба определена.

А какая судьба ждёт тебя, Марина-Елизавета Саргон?

— Тётя, возьми меня на войну, — в очередной раз стала канючить Дина.

— Вырасти сперва, — с усмешкой отвечает М. С…

— К тому времени война уже кончится, — сказала Марина.

Дина испепеляющее посмотрела на неё, уперла руки в бока и начала.

— Исходя из темпов распространения влияния новой империи, в ближайшее время неизбежно вступление в контакт с псевдо государственными образованиями, возникшими на руинах бывшей мирренской империи. Так как мы не сможем принять наличия на наших южных рубежах наличия неподконтрольных нам, и более того, возможно агрессивно настроенных формирований, то при дальнейшем расширении осваиваемых территорий неизбежно столкновение. Исходя из прошлых контактов с подобными формированиями, возможности мирного разрешения конфликтов представляются недостаточно высокими. В любом случае, для более эффективной разведки лежащей в сфере наших интересах территории необходимо всемерное увеличение численности высокомобильных подвижных групп. А также улучшение их технического оснащения. В первую очередь, предлагается усиление личным составом за счёт великолепно подготовленных кадров из числа базирующихся в Центральном регионе частей и соединений. Так же предлагается…

Кэрт сидит почти у неё за спиной. При первых словах «доклада» вытащил записную книжку и принялся что-то писать. Примерно на середине развернул её и поднял так чтобы видели М. С. и Марина. Крупными буквами со множеством знаков восклицания написано следующее: «Аплодисменты!!!»

Лицо Дины довольно сильно вытянулось когда она увидела откровенные усмешки на лицах тётки и двоюродной сестры. Сначала не поняла, и только замешкалась. Потом оборачивается…

И чуть ли не плача убегает из комнаты.

М. С. и Кэрт добродушно хохочут. Марине совсем не смешно. Девчонка и так бредит степными патрулями. И теперь из кожи вон лезть будет, что бы туда попасть. А ей там вовсе не место. И командиру степных патрулей следовало бы об этом помнить. Однако, у М. С. сейчас откровенно благодушное настроение, и разговаривать о чём-либо серьёзным с Мариной она не станет. А вопрос о будущем Дины весьма серьёзен.

— Ну, девчонка! Великолепно подготовленный кадр из центрального региона! Юмористка!

Усмехается и Кэрт.

— Далеко девчонка пойдёт! Нас глядишь, обгонит!

— Вы что, смерти её хотите? — кричит Марина.

М. С. и Кэрт вопросительно переглядываются.

— Есть мнение, что руководство колонии затевает крупномасштабную провокацию, дабы спровоцировать флот на проведение операции возмездия, и окончательно решить проблему существования нашего государства. Уточнение номер раз: руководство флота проблема существования нашего государства нисколько не волнует. Уточнение номер два: масштаб провокации будет чудовищным. Уточнение номер три: мы должны любой ценой предотвратить эту провокацию. А сейчас наша задача хотя бы приблизительно вычислить объект и характер операции.

— Чудовищно это сколько? — поинтересовался император

— К делу не относится.

Встает Кэрдин:

— Нападение на то самое Кэртерское подворье, и уничтожение всех находящихся там. Оставляются следы, однозначно указывающие на наше авторство.

— Маловероятно. Проникновение в город крупной диверсионной группы весьма затруднительно, а успешный уход после операции практически нереален. Однако, совсем сбрасывать со счетов этот вариант не стоит. Ещё что.

Саргон вставать не пожелал; криво выцедил сквозь зубы.

— Вроде бы «случайный» запуск баллистической ракеты. Куда-нибудь в приморский городок, что бы там баб с детишками было побольше. Грибок плюс хорошая пропагандистская кампания — и готово. Груда жаренных детишек действует безотказно. На месте колонистов, я бы остановился на этом варианте. Затраты на подготовку диверсантов, конечно, велики, но эффект превзойдёт все ожидания.

— Неплохо, но усиление охраны атомных объектов может это предотвратить. Вариант хороший, но они не могут не подстраховаться.

— Провокация с использованием сил флота. — сказал нынешний командующий флотом Сордар Саргон. — Угон линкора, и обстрел побережья. Корабль потом топиться частями береговой обороны, а мы не сможем доказать что были ни причем.

— Ответьте, адмирал, сколько необходимо человек для угона линкора?

— Приблизительно, 150, но при этом во время перехода корабль будет небоеспособен.

— Вы готовы взяться за подобную операцию?

— Покажите мне линкор, угон которого не вызовет крупных международных осложнений, и назовите сроки для проведения операции, тогда и поговорим.

— А могут угнать наш линкор? Ведь уже были попытки проникновения диверсантов в базы.

— Попытки были пресечены, к сожалению, никого из диверсантов не удалось захватить живыми. Вероятность захвата существует всегда, так как нет в этом мире ничего невероятного. Во время учений, всегда поблизости обнаруживается разведывательный экраноплан. Но захват корабля в море я исключаю. В базе же… Захватить корабль возможно, но вывести в открытое море — нет. Торпедные батареи, управляемое минное заграждение, патрули катеров, эсминцев и подлодок. Исключено.

— Оборону ВМБ всё равно надо усилить. В сложившейся ситуации мы не можем позволить себе потери крупных кораблей.

— Мы располагаем данными о судьбе крупных надводных кораблей других флотов?

Сордар с усмешкой показал пальцем вниз.

— Все там. Что не потоплено, то сидит на мели и ржавеет. Команды разбежались, прихватив с собой все сколько-нибудь ценное. Единственный боеспособный флот в мире — это наш.

— У города вроде есть линкор…

— Два, если быть точными, плюс авианосец три крейсера, эсминцы и подлодки. Плюс небоеспособные сидящие на грунте посудины. Остатки великого флота, так сказать.

— Линкоры… Они же вооружены нашими пушками! Помните, миррены у демократов купили по дешевке орудия для второй серии «принцесс», и снаряды к ним. Этими орудиями вооружили свою последнюю серию линкоров. Как раз эти два.

— И что это значит?

— Ещё один сценарий провокации, вот что. Корабли уходят в набеговую операцию, и проводят варварский обстрел побережья. Даже если флот и пришлет комиссию, найдут только осколки от наших снарядов. Вояки люди нервные. Они решат, что это «принцессы». Последствия для нас будут грустными.

— Предлагаю работать по двум направлениям. Первое — диверсия с целью вывода кораблей из строя. Второе — захват. При чрезвычайных обстоятельствах — набеговая операция. Нейтрализовать корабли авианосной авиацией, или огнем «Владыки». А пока — все наши крейсерские подлодки и их дойные коровы (лодки-танкеры) срочно нуждаются в дальнем плавании. Насколько я помню, кораблики не часто высовывают нос из залива. Лодкам — приказ: если они выйдут во второй район крейсерства — атаковать.

— Есть ещё один вариант, — сказал император.

— Какой же?

— Наименее кровожадный. Миррены известные торгаши. Корабли можно просто купить. Кстати, на том берегу океана могут додуматься до того же.

— Там ещё могут придумать взять корабли с экипажем в аренду. К нам уже обращались с подобным предложением.

— И довольно давно, между прочим.

Снова встает Кэрдин.

— Судя по полученным данным, на территории базы за прошедшие годы не появилось никаких новых военных объектов, что позволяет предположить, что местоположение объектов, о которых было известно ранее, также не изменилось. Мне представляется более целесообразным для нейтрализации кораблей, предпринять действия против береговых объектов, как то склады боеприпасов и нефтехранилища на территории порта. Этим может заняться даже наличная агентура, все необходимое в её распоряжении имеется.

— Пока не исключен ни один вариант. Работаем по всем направлениям.

Я уже располагаю докладами патрулей о состоянии части бывших ВМБ. Теперь же следует очень тщательно следить за всеми брошенными кораблями. Некоторые в ближайшее время будут уничтожены.

М. С., спускается к воде, стараясь не шуметь. Но все равно услышана. Марина повернула голову, а рука словно невзначай опустилась на рукоятку меча. Не угроза, просто привычка. Или игра своеобразная. М. С. прекрасно знает, с какой скоростью катана вылетает из ножен.

А на лице дочери необычайно спокойное выражение.

Влажные волосы распущены по спине.

Со спины просто до невозможного красива. Но если подойти сбоку…

Марина снова обхватила руками колени. Смотрит на воду. Заговорила первой.

— Красиво здесь. Люблю это место.

М. С. садится рядом.

— Я знаю, кое-что в этом мире не меняется никогда. Тот островок. И как вон там поднимается солнце. И тишина на рассвете.

— Ты здесь уже была? — даже не удивилась

— Да. Последний раз — больше двадцати лет назад. И словно вчера.

— Удивительное место. Здесь красиво в любое время года. И всегда очень тихо и спокойно.

— Я тут бывала только летом. Случайно нашла это место. Здесь такая прозрачная вода. Я воображала себя почти взрослой, а на деле, мне просто нравилось здесь играть.

— Здесь так тихо, — зачем-то повторила Марина.

— Не задумывалась об этом.

— О чём?

— О тишине.

— Её надо просто уметь слушать.

— Мне не дано.

— Даже здесь что-то изменилось. Вон там, у островка, лежит истребитель. Почти у поверхности. Я иногда сижу на стабилизаторе.

— Наш?

— Их. Ныряла к кабине. Там пусто.

Марина поднялась и пошла к воде. Нагая. М. С. невольно залюбовалась ей. И в самом деле, совершенство. Идеальны все линии тела. Грациозны движения. И кажется, к воде подходит осторожно. И только. Юная богиня. Только не радостная совсем. Легко вошла в воду и поплыла.

На полдороге к островку из воды торчит нагретый солнцем валун. Выбралась. Сидит и улыбается чему-то. Может, своим мыслям, а может, просто хорошему дню. Плеснула рукой воду. Красавица. Марина-Елизавета.

Взгляд М. С. снова натыкается на катану в чёрных лакированных ножнах, лежащую поверх одежды. Тоже старый меч. Но не Еггтовский. В клинке, рукояти и ножнах нет ни малейшей вычурности. Только совершенная красота. «Самый прекрасный меч, изо всех какие я видел» — сказал про оружие Кэрт. Сколько-то лет назад, очень давно, жил этот мастер. Ковал только такие вот странные для грэдов мечи. Но они славились остротой и крепостью. И очень ценились. Мастер умер, никому не передав секретов. Ему пытались подражать, выходило достойно. Но не то. А форма мечей не оставляла сомнений, откуда родом был тот мастер. Ибо ковал он только катаны и виказиши. Да и слова эти пришли от него. Мечи очень ценились. Свой Марина взяла из личной коллекции императора.

Снова взглянула на хозяйку меча. Как летит время… Совершенство юности. Она ещё долго будет прекрасной. Какое-то тепло и как будто свет её сейчас окружает. А на людях так холодна.

«Хочет казаться сильной, а на деле — такая беззащитная. Не ждущая зла от людей. Наивная и романтичная, несмотря на весь свой ум. И пережитое. Как говорят в том мире — «Хороших знаю хуже я, у них должно быть крылья». А она такая. Просто хорошая. И даже катана её — как в старину. Просто признак благородного. Не по рождению. По духу. Какое же ты всё-таки чудо, доченька».

— Мама, плыви сюда. Вода прелесть!

— Нет. Я тут посижу. Стара я уже для таких забав.

Марина рассмеялась.

— Ты не состаришься никогда. Ты и сейчас молодая!

— Угу. На пятом десятке.

— Четвёртый ещё не кончился.

Снова смеется. Встает в полный рост. Разводит руки в стороны. Некоторое время так и стоит, закрыв глаза, и подняв лицо к солнцу. Жаль, скульптора нет, запечатлеть подобную красоту. Ибо так мало красивого в мире. И прекрасное всегда очень хрупко. А крепкое — не прекрасно. Стоят каменные стены мёртвых крепостей. Но давно исчезли сады, бывшие за этими стенами. А мрачные стены так и возвышаются уже не первую тысячу лет. Уже забывшие и сами, для защиты чего их возводили. Прекрасного уже нет, а мрачные камни стоят.

Место здесь всё-таки какое-то волшебное. Словно с картины Софи. Осталось несколько очень смелых её автопортретов. А М. С. давно не бывала в музеях, и не знает, висят они, или пылятся в запасниках. Всех ханжей как ни старайся, не выведешь. А книги о творчестве Софи, где почему-то замалчивались некоторые аспекты её многогранного таланта почему-то появляются. Её уже принялись классифицировать. И ряд пропитанных сказочным духом работ почему-то отнесли к раннему периоду творчества (Софи ставила подписи, но никогда не ставила дат на картинах). Что же, волшебные виденья и вправду плоховато сочетаются с яростными людьми со смертью во взглядах с её последних работ. Но одновременно создавались 966 год, и серия работ-видений. Это Софи почему-то их не захотела выставлять. «В них есть моя душа. Но нет духа времени. А в 966 есть и то, и другое. И не нравится мне это».

Дух времени. А сейчас словно ожившую картину Софи видишь перед собой. Спокойную, прекрасную, но всё-таки немного холодную. И с тем самым чуть уловимым ощущением тревоги, которое так мастерски умела передавать она.

Здесь тихо. И прекрасно. И прозрачна вода. И совершенна юная нагая богиня.

Но там, у островка, вечным сном спит мертвое чудовище, лежит сбитый истребитель. И даже торчит чуть-чуть из воды, и блестит в солнечных лучах, стабилизатор.

Словно и вправду застыл мир как на картине. Установилась в нем, наконец, гармония.

И равновесие не нарушилась, когда Марина прыгнула, почти не подняв брызг, и поплыла.

Картины Софи… Ведь и сейчас есть несколько, не виденных никем. М. С. знает про них. Они не устраивали сестру. Она запретила их выставлять.

А одну работу признали бы шедевром. Если бы её кто-нибудь видел, кроме автора. Даже изображенная на ней только через много лет узнала, что картину Софи всё-таки закончила. Увидела. Сначала не поняла, кто это. Но потом… Копнула в прошлом.

Обе они были очень юны тогда. Такие непохожие сестрички. Почти тепличные создания, с восторгом смотревшие на мир.

«Дух лесного ручья» — так хотела Софи назвать эту работу.

Лукавое зеленоглазое существо. Необычного цвета глаза только подчеркивают загадочность облика. Играют в них живые и озонные огоньки. Рассыпаны по плечам длинные чёрные волосы.

А тело юное, не до конца сформировавшееся. Не лишившееся ещё детских черт, но уже приобретающее черты будущей красавицы. Такое волнительно-прекрасное. Нереальное и переполненное жизнью одновременно. Играет солнце в волосах. Лукавство и озорные огоньки во взгляде. Её рисуют такой — и в этом тоже своеобразная проказа.

Семнадцатилетняя Софи так изобразила младшую сестру. Милым, проказливым и всё-таки добродушным и таким безобидным и беззащитным по большому счёту существом.

И тогда ещё Марине неоконченная картина очень нравилась. Её изобразили такой красивой! А как и большинство сверстниц она неравнодушна была к своему телу. Любила танцевать, вертеться перед зеркалом, писала стихи. Много смеялась… Как-то это все причудливо сочеталось с любовью к оружию и интересу к происходящему в мире. А потом… «Мне даже показалось, что это не ты. Всегда казалось, что-то в тебе скрывается. Что-то… не злое, и не доброе. Странное».

От картины просто сквозит ощущением красоты, нежности и беззащитности.

Но ведь это волшебное существо стало чудовищной М. С…

День клонится к вечеру. Но ещё очень тепло.

Голова Марины лежит на коленях М. С… Смотрит Марина на облака и говорит. А М. С. оглушает тишина. Оглушает почти до физической боли. Ощущение покоя… Но почему так тяжело на душе? Или просто нет привычки к тишине?

— Наверное, первое мое осмысленное воспоминание детства. Года два мне было. Лето. Всё такое яркое. И ты. Почему-то помню твой запах, ты всегда пахла кожей и металлом. Я редко помню тебя весёлой. Не язвительной, а именно по-человечески веселой. Ты смеялась. Подхватила меня на руки, кружилась по комнате. Какой же большой, сильной и доброй ты мне казалась.

И я точно знала, что больше ни у кого нет такой замечательной МАМЫ.

Твой мотоцикл. Чёрный, но так блестел!

Спросила — хочешь покататься. Я разумеется, сказала «да», хотя и не понимала, как на нем сидеть.

Дорога. И ветер в лицо. Я только потом поняла — Марина добродушно улыбнулась. Любое мужское сердце растаяло бы от такой улыбки — насколько же ты бесшабашная. Касок ни себе, ни мне не надевала. А ветер был таким. И так хорошо и радостно было нам.

— Мне в тот день исполнился двадцать один год. Совершеннолетие по старым законам. Повидала я к тому времени сама знаешь сколько. Но захотелось почувствовать обычной смешливой девчонкой. Пусть и с невыносимым характером. День был красивый. Страшно хотелось танцевать. Мир снова казался чудесным. Мир ещё не успел научить тебя грустить. Мир казался добрым в тот день… Да может и был таким. В тот день.

— Сейчас ты словно не М. С., а просто моя Мама. Добрая, заботливая, и как говорят, маленькие дети, самая лучшая в мире. Ты ведь могла быть такой всегда, а не время от времени.

— Но тогда бы у нас не было страны. Да и вряд ли мы были живы.

— За все в этом мире надо сражаться… Но почему надо драться за то, что дается человеку изначально. За тишину и покой?

— Не знаю, — просто ответила М. С., - машина во мне может выдать сейчас заумное рассуждение на данную тему. Но человек говорит «Не знаю».

— Гармония. Ощущение гармонии. С самой собой. И с миром. Когда сидишь вот так. Ощущаешь всю красоту мира. И себя ощущаешь его частью. Нигде не испытывала подобного. Заколдованное место. Добрым кем-то к людям заколдованное. До него тяжело дойти. Но когда дошёл — обретаешь многое.

Злые люди сторонятся таких мест, и никогда не придут сюда.

— Меня называют злой. Но я здесь.

— Ты не злая. И не добрая. Ты сама забыла, какая ты есть.

М. С. молчит. Как очень часто бывало в подобных спорах, и здесь Марина оказалась права.

— Добро в человеке. Оно внутри каждого. Только зла много снаружи. Очень много. И становятся дублёными шкуры. И всё глубже и глубже под ними таится добро. У некоторых и вовсе исчезает. Скрывается под слоями брони. Человек защищается от мира, стремясь защитить свою сущность. Защитить добро. Наращивает слои брони. И не замечает, как сущностью становится броня. Только броня. И ничего внутри. С лязгом столкнулись. Почуяли равного. И раскатились. Ничего внутри. Ничего. И пустота вокруг.

М. С. гладит её волосы. Влажные немного. Проскальзывает несколько седых. Ещё с войны. Марина никогда не пользуется краской. Что есть, то есть. До чего же всё-таки она беззащитна перед этим миром. А хочет казаться сильной. Такая наивная и добрая. А хочет казаться циничной.

— Тревога. Ощущение тревоги. Оно никогда не покидает меня. Всегда жду беды.

— Говоришь, всегда… А какая беда может быть здесь и сейчас? Разве, что дождь пойдёт…

— Не знаю. Но вот вернусь. А на столе доклад. А там…

— Иногда думаю, почему так жесток мир? Почему люди не могут жить в мире? Ведь добра и красоты хватит на всех? И ищут-то все одного — покоя, спокойствия и гармонии.

— Тоже думала об этом. И не придумала ничего. Вижу зло. И сражаюсь с ним. Побеждаю. Смотрю на мир — а зла словно не стало меньше. И как бы не прибыло.

— Ты думаешь, что сражаешься со злом…

— А ты так не думаешь?

— Я просто не знаю. Зло порождает другое зло. Но поверженное зло не причинит больше зла. Зло будет творить победитель… Сложно это всё очень. Кто бы совершил большее зло. Я не возьмусь судить. Мир очень сложен. Но в основном плох. Я в какой-то степени вроде тебя. Тоже из тех людей, у кого принцип — Мы изменим мир, ибо он плох. Он и вправду плох. И тут разница. Я не знаю, как его менять. А ты думаешь, что знаешь. Хотя и обманываешь себя и других время от времени.

— Мир плох. И злое всегда стремится истребить прекрасное. Ибо мерзость где-то в глубине понимает, что мерзость, и словно стремясь оправдать самое себя, всегда уничтожает прекрасное. Что бы не стало внешнего напоминания о том, насколько мерзок ты сам. А прекрасное почему-то рождается снова и снова. Хотя зачастую и уничтожается быстро.

— Не думала, что ты когда-то скажешь подобное…

— Я часто говорю неожиданные вещи…

— Потому ты и М. С… И поэтому иногда не хочешь быть человеком.

— А что такое человек?

— Здесь как сказка. Только в ней нельзя жить вечно. Да и ты сама — многие ведь говорят — она словно из сказки. А люди частенько не любят тех, кто слишком уж лучше их.

— Я знаю.

— Я и не страшусь ничего, когда со мной Лунный цветок.

— Лунный цветок. Так вот значит как его зовут.

— Меч это часть твоей души, часть тебя. Это она. Как и твой Глаз Змеи. Словно подруга она мне. Как и Глаз Змеи твой самый верный соратник.

— Лунный цветок. Её так уже звали, или имя дала ты?

— Не знаю. Может, её так звали и раньше. Но увидела её, и поняла что это Лунный цветок. И она должна быть со мной.

— Впереди ещё много времени. Я не ощущаю себя готовой, чтобы началась новая маленькая новая жизнь. Не уверена, что смогу вырастить достойного человека. И пока не появится уверенности…

— Он ведь тебя любит…

— Я знаю. Но он все-таки сначала машина, а потом уже человек… И знаешь, всё-таки только один раз бывает в жизни весна. Сначала проходят холода. А потом приходит она… У кого яркая, у кого как. Но только однажды. И помнишь её вечно… И моя уже в прошлом…

М. С. похолодела.

— Ты говоришь как я… Совсем как я…

— Я даже знаю кому ты так говорила… Он ведь тебя любит. Искренне и по-настоящему. Как сейчас уже не умеют. Как в легенде или поэме. А ты…

— Что я… Давно уже отшумела моя весна. Очень давно. Да и не весна то была… Так, оттепель среди вечной зимы.

— Ничто не может длиться вечно…

— Но многое продолжается дольше человеческой жизни.

* * *

Через месяц после смерти Марины в одну из ночей первого осеннего месяца застрелилась Бестия. Утром заметили, что горит огонь в её кабинете. А она не выходила. Это показалось очень странным.

Она была уже холодной, когда взломали дверь. Сидела за своим столом. Изящный костюм на ней тот самый, в котором она была на похоронах. Только безжизненно свешивается с подлокотника кресла рука. И лежит на полу пистолет с орденом на рукоятке — одна из первых наград, полученная давным-давно. Но даже смерть не изменила вечно холодного выражения лица. Ибо не было уже на свете человека, при взгляде на которую теплел взгляд Кэрдин. Вот только остекленевшим навеки был теперь взгляд почти чёрных глаз. Не сединки в чёрных как смоль волосах. Теперь, мёртвой она вновь казалась молодой. Хотя ей больше восьмидесяти лет. Но слишком измучена за эти годы душа. Слишком много в жизни было огня. И слишком мало просто тепла и света.

Последней радостью в жизни, последней отдушиной была молодая Марина Саргон. Ибо она для неё словно младшая дочь. Поздняя, и видимо оттого самая любимая. О чём они разговаривали ночами? О какой жизни мечтали? Никто об этом так и не узнал. И не узнает уже никогда. Вместе с нею умерли и все мечты и надежды Кэрдин. Часто, уйдя от Кэрдин, она часами бродила по ночному городу. Одна. Всегда одна. Это её и сгубило.

И ничего уже не держит на свете Кэрдин Ягр.

Так не стало Бестии.

Масса народу пришла на эти самые пышные в послевоенной истории похороны. Сравнить с ними можно было только те, что были чуть больше месяца назад.

И на церемонии прощания с трудом удалось избежать новых смертей и не допустить давки. Ибо плакали по ней искренне. Масса венков легли к гробу.

Немало перед гробом несли склонённых знамён. Кэрдин везли на лафете. Открыт был обитый алым атласом гроб. Покрыт он знаменем. Несли на бархатных подушках ордена. И меч. Первой за гробом шла М. С… Рядом шагал император. Каждый по-своему ценил Кэрдин. Высший генералитет, министры. Многие другие. Скорбь у большинства искренняя.

Чёрным казалось лицо М. С… Она-то ведь в первую очередь потеряла своего лучшего друга.

И только уже потом самого верного и прославленного соратника.

Гремели залпы последнего салюта. Навеки ушёл человек-эпоха.

Каким-то другим будет теперь этот мир.

Ибо больше нет в нём Бестии. И младшей Марины Саргон.

Глава 7

— Оперативной информацией тебя снабдили?

— Да. В полном объёме.

— И что думаешь.

— Через полгода в тех лесах только грибы и ягоды останутся. Как раз к тому времени и поспеют. Двуногую живность выведем.

— Какая ты самоуверенная!

— Какая есть. — Дина самодовольно усмехнулась. Радоваться — то и вправду есть чему. Двадцать шесть лет. Кровь с молоком в жилах играет. Красавица, каких поискать. Умна. И уже подполковник. Её высочество ненаследная. Дина дочь Софи, в общем. Но вокруг все относятся к ней так, будто она родная дочь М. С… Самой-то Дине это весьма и весьма лестно.

— Список полевых командиров читала?

— Ага. Вызубрила.

— Есть там один, по кличке «ястреб». Номер четыре, кажется. Из молодых, да ранний, не старше тебя будет. Ты его живым попробуй взять. А то завёлся Фьюкрост Робингудович, разбойничек благородный, мать его, и всю пропаганду мне портит.

— Он тебе не только пропаганду портит.

М. С. добродушно усмехнулась.

— Разговорчики в строю.

— Ладно, ладно, привезу я тебе этого «тетерева» не в виде чучела. Но не стану обещать, что он вполне целым будет. Возможно, и полуразобранным. Сама чучело набьёшь, если захочешь. А с остальными как?

— А читала, небось, и сама, по кому сосенка горючими слезами обливается. Так что, обеспечь им свиданьице.

Дина злобно взглянула в сторону М. С., её злость явно относилась к материалам о повстанцах. И о «деяниях» некоторых из них.

— За это тоже можешь не волноваться. Пеньковые галстуки я этому дерьму обеспечу.

— Смотри, не перестарайся. А то знаю я тебя.

Они обе возлежат на шезлонгах в «саду» за домом М. С. в столице. На дворе конец пятого месяца, но довольно тепло. М. С. впервые за несколько лет решила отдохнуть. А Дина завтра должна уехать с очередной специальной миссией, на этот раз в южные регионы. Но этот день принадлежит им. Впрочем, говорят они обе о деле, хотя и в неформальной обстановке. Возле шезлонга М. С. стоит наполненная льдом пластиковая коробка, из которой торчат горлышки пивных бутылок. Рядом валяется парочка пустых. Возле Дины на столике высокий стакан с каким-то очень сложным коктейлем. Невдалеке столик, уставленный разнокалиберными бутылками. Некоторые явно довоенные. Подобные коктейли — одна из слабостей Дины. (Другая и самая известная — мужчины) Пива не пьет, считая слишком простонародным напитком. Впрочем, это единственное проявлением спеси. А стремление быть экстравагантной во всём у неё в крови сидит. И манеры зачастую довольно аристократичные. И одеваться она, когда хочет, очень даже умеет. Но и тупого солдафона из себя тоже частенько изображает. И делает это с видимым удовольствием.

Конечно, последний день своего законного отпуска Дина могла провести и в другом обществе. Мужчины вокруг неё увиваются. Знать М. С. знает про всех, лично известны только некоторые. Об иных даже спрашивала у Дины не желает ли она изменить характер их отношений на более постоянный.

На что Дина отвечала по-русски с точно таким же акцентом, как и мать «А на хрена?». М. С. пока подобные объяснения устраивают. Молодая и здоровая. Пускай гуляет, уймётся рано или поздно. Мать-то в своё время похлеще гуляла. Впрочем, матушка — то кем была? Гением! Вот то-то, а у таких всегда мозги слегка набекрень. «Друзьям» доченьки, в отличии о материнских, морды бить совершенно не хотелось.

И этот день Дина проводит в обществе М. С… В конце — концов, не часто удаётся с ней просто так пообщаться. Да и ей самой человек нужен, с которым можно просто поговорить. Последние года два заменившая ей мать выглядит довольно неплохо. Седина пропала, и сама словно поздоровела. Почти ровесницей Дины выглядит. Могла бы и ровесницей, если бы хоть немного косметикой интересовалась. Жизнь, похоже, налаживается. Причём у всех.

Только вот никогда хорошее в этой жизни долго не продолжается. И у Еггтов в особенности. А в жилах и той, и другой течёт эта кровь. Проклятая, по мнению некоторых.

— Змею брать будешь?

— Вот ещё! Пускай в сейфе полежит. Чести много этим отбросам подобный меч о них марать. Шашки образца 930 на них вполне хватит.

М. С. снова взглянула на Дину. Та потягивает через соломинку свой напиток. На неё как ни посмотри — вылитая мать. Словно от отца ни одной черты не досталось ей. Впрочем, у Еггтов почти всегда так. Дочь — вылитая мать. У Еггтов почти всегда так… К сожалению. А у Дины даже две родинки возле изящного ушка материнские. Словно вторую Софи сейчас видишь. Только она похожа на Софи только внешне. А нутро совершенно другое. Её уже успели прозвать Чёрной Диной. И есть за что.

Мало кто знает, что Дина ещё и химик-любитель. Вот только её опыты в основном относятся к экспериментам в области состава порохов и взрывчатых веществ. Да и данные опыты в основном направлены на увеличение " эстетических» (с её точки зрения) эффектов от выстрела или взрыва, чем на реальное улучшение боевых качеств. Впрочем, в данной области, она достигла определённых успехов, самым известным из которых была история с одним «другом», который в четыре часа ночи вылетел из окна её дома в чём мать родила и до смерти напуганным, ибо Дину как раз в это время (благо, М. С. не было) потянуло на эксперименты со взрывчаткой. Ну и ошиблась в дозировке. А лаборатория не слишком далеко от спальни… Рвануло капитально. Да ещё и пожар начался с огоньком какого-то странного цвета и весёленьким оранжевым дымком, прекрасно видным даже ночью. Дине повезло, и она отделалась парой шишек и ссадин. «Другу» повезло меньше, ибо пожар в доме М. С. вызвал некоторую заинтересованность у охраны. И к пойманному голому мужчине возникло много вопросов… От Дины «друг» после этого случая, сбежал, заявив при этом, что ничего не имеет против женщин вулканического темперамента, но если она на досуге ещё и атомную войну готовит… Спасибо, увольте, для меня это уже слишком.

«Как говорится, одним меньше», — сказала по этому поводу Дина.

Неплохо она разбирается и в механике. Даже есть диплом слесаря какого-то разряда. Таланты в данной области тратятся на изготовление нового оружия и модернизацию имеющегося. Модернизации в основном шутовские. Последний «шедевр» — некая тяжеленная конструкция с семью стволами. Верхний — оснащён оптическим прицелом и предназначен для винтовочных патронов. Два пониже — для промежуточных патронов. Питание ленточное. Три нижних — под ружейные. И внизу ещё ствол для 40-мм гранат.

Эту конструкцию вывезли на полигон. Закрепили в станке… Как ни странно, ничего не взорвалось и не отвалилось. Стрелять вполне можно. Только кто такое поднять сможет? И сколько рук, лап или щупалец надо иметь для эффективного ведения огня?

М. С. предлагала ей получить техническое образование. Но Дине шашкой махать да на джипе рулить куда милее. Тоже дело. Командир степных патрулей из неё лихой. Солдаты в ней души не чают.

На машине гоняет отменно. Стиль езды напоминает тёткин. Всё бы ничего, но та навыки вождения в основном за рулём тяжелого танка осваивала. И очевидно, считает, что корпуса автомобилей столкновения со столбами переносят столь же безболезненно, как и двухсотмиллиметровая броня. К лобовому стеклу джипа Дины прилеплена табличка «Сумасшедший за рулём». К заднему борту — «Хрен догонишь. Тормоза сломаны».

Вечером зашла Рэтерн со своими детьми. Старшую девочку зовут Марина, младшей кэртерка дал непроизносимое имя с прежней родины. Имена выбрала вполне обоснованно- черноволосая старшая выглядит обыкновенным человеческим ребенком, зато длинные, заостренные, да ещё и торчащие словно антенны ушки младшей вкупе с очень узеньким личиком и необычным разрезом серых глаз с головой выдают её происхождение.

«Вырастет- будет красавицей- сказал Кэрт обеспокоенной столь причудливой внешностью ребенка матери- я не знаю, помнишь ли, но в твоем прежнем клане и раньше были подобные женщины. Их красота непривычна, но именно этим к себе и манит. Из-за неординарной внешности они и были людьми неординарными… Не знаю, в какой области, но твоя дочка будет блистать».

Незадолго перед свадьбой М. С. пришла к Рэтерн. Кэртерка сразу заметила браслет Младшего Еггта и Глаз Змеи.

— Я пришла говорить с тобой, как Глава Великого Дома.

— Внемлю каждому слову! — ответила Рэтерн встав, склонив голову и прижав кулак к сердцу. Кажется, пережитки феодализма впитались у неё даже в костный мозг.

— Речь идет о принадлежности к Дому твоих будущих детей. По известному тебе закону, накануне свадьбы, глава Великого Дома должен узнать у женщины- Еггта, к какому Дому будут принадлежать все её дети- к Еггтам или к иному. Решением должно быть одно слово, и глава Великого Дома не вправе спрашивать о причине.

Рэтерн осторожно взглянула в лицо М. С., и тут же опустила глаза. За зеленой броней не видно ничего. Совершенно ничего. Никогда не узнаешь, что хочет услышать М. С. Никогда не узнаешь, то или не то ответил. Ни один мускул не дрогнет. Перед Рэтерн глава клана. Рэтерн уже решила, что скажет ей. Не будет называть причину. Но скажет «Иному». Её дети не будут Еггтами. На Великом роде и в самом деле словно древнее проклятие основательницы, на которую так похожа М. С…

Рэтерн стояла рядом с М. С. у гроба Марины. М. С. стояла. Просто стояла, ни шевелясь, не говоря ни слова, и даже не моргая. Все эмоции загнаны в самые потаенные уголки души, откуда не вырвутся никогда. Не плакала и Рэтерн. Удары судьбы, даже самые страшные, следует принимать молча, а Рэтерн всё-таки из клана воинов. Семнадцатилетняя Дина плакала. Последний раз в жизни.

Никому не пожелала бы Рэтерн так стоять, как стояла тогда М. С…

— Иному.

М. С. шагнула вперед. Глаза в глаза! Несмотря на внешнюю хрупкость, Рэтерн одна из немногих, кто выдерживает прямой взгляд М. С.

— Я и не ожидала иного ответа, Третья! Пусть хоть твои дети будут счастливы!

— Старшей будет девочка. Я дам ей имя в память о ней.

— Хм, даже странно, что она такая, — сказал Кэрт о младшей дочери Рэтерн

— Такая это какая?

— На прочих гибридов непохожая. Набор генов- типичного гибрида, а внешность- столь же типичной чистокровной.

— Скорее уж нетипичной.

— Верно… Правда вот ещё одно «но»- все прочие известные мне гибриды- плод связи мужчины нашей расы с женщиной вашей. В случае Рэтерн и её дочери- всё наоборот. Лошак и мул не слишком похожи…

— А в глаз за такие шуточки? А если серьёзно… Рэтерн и сама в некоторой степени э-э-э гибрид.

— Не столько гибрид, сколько генетически измененный организм.

— Допустим… Недавно я была на приеме в посольстве. Туда же пригласили и Рэтерн… Не зная кто она, просто как чиновника из соответствующего министерства. Я честно говоря, ушами хлопнула, ибо ей не стоило там появляться…

— Тоже мне секрет, полстраны знает что в клане Еггт кэртерка состоит…

— Да уж, спасибо императорской канцелярии за издание «Исправленного и дополненного списка Древних и Новых Великих Домов Империи», да ещё с фотографиями! Я уж промолчу, кем Рэтерн считают те, кто справочника не читал!

Кэрт усмехнулся- опять та же загадочная полуулыбка древних изваяний.

— Так вот, посол явно относится к тем, кто справочник читал! Весь прием с Рэтерн глаз не спускал!

— Разговаривал с ней?

— Нет. Она подобные мероприятия не любит, и все старалась ко мне поближе держаться.

— Хм… Чтобы этот тип, да чего-нибудь не заметил… Какой-нибудь запрос о ней поступал?

— Пока нет… Но я на всякий случай перевела её семью на режим чрезвычайной охраны.

Рэтерн была несколько удивлена, узнав, что её (равно как и все прочие) дети совершенно не боятся М. С… Нет, она помнила, как Дина в свое время обожала М. С., но чтобы это распространялось на всех… Для себя Рэтерн смогла объяснить это только одним- дети остро чувствует фальшь, а М. С. при всей своей жесткости, колючести да и временами жестокости в словах не умеет фальшивить. Совершенно. Угрозу в М. С. чувствуют только сами умеющие угрожать. Те же, кто не умеют- ничего и не почувствуют.

Дина легко соскочила с подножки вагона. Ну, вот и приехали назад. Шуму-то было, а как взялись, так за четыре месяца и управились. Кого побили, кого поймали, кто сам завязать решил. Были повстанцы, да сплыли. Одни воспоминания от них и остались. Да и те неприятные.

Солдаты выпрыгивают из вагонов, строятся. Они хорошо запомнят, кто их сегодня встречал. На перроне уже выстроился гвардейский караул.

Дина парадным шагом подходит к М. С. и салютует шашкой. Стандартные слова рапорта, стандартные фразы приветствия от М. С…

Затем несколько нестандартная процедура награждения. Ибо М. С. не читала списка. Запомнила наизусть. Последними вызывают представленных к высшим наградам. В том числе и Дину. Она подходит. М. С. вручает ей бархатную коробочку с орденом и документы. Жмёт руку. Сейчас М. С. только глава государства. Военачальник, отмечающий заслуги отличившихся.

Честно признаться, на столь высокий орден Дина не рассчитывала.

— С главарем, что делать собираешься?

— Не решила ещё, сначала надо взглянуть, нельзя ли его как-либо использовать.

— Думаю, что нет. Он фанатик и почти с приветом.

— О тебе, между прочим, думают почти тоже самое.

— Вот спасибо!

— Так это факт. Равно как и то, что тебя многие считают моим приемником. Делай выводы. Ибо ты сейчас не более чем лихой командир, а этого маловато. А мне уже шестой десяток лет, и я вовсе не бессмертна. Что бы там некоторые не говорили.

Дина как-то странно взглянула на неё. М. С. подумывает об отходе от дел. И одним из вероятных приемников видит её. Прекрасно! С одной стороны, это всё весьма и весьма лестно. И целиком и полностью отвечает сокровенным мечтам самой Дины. А она имеет очень большие амбиции. Но с другой, она ведь действительно, только боевой офицер, но не в коей мере не политик, и не администратор. И элементарно не готова взваливать на себя все заботы М. С… Да и часть тоже. Она слишком давно её знает. Прекрасно понимает, что фраза о тяжести трехрого венца вовсе не пустой звук. Особенно в устах М. С… Дина ей практически дочь. Но вовсе не обязательно наследница.

— Какие выводы ты хочешь, чтобы я сделала?

— Остепенись, в первую очередь. Желательно, мужа себе заведи. Да и ребёнка заодно. Я так, например, против нынешнего твоего дружка ни в каком качестве вовсе не возражаю, да и он против не будет.

— Ещё бы он был против! С самой М. С. породниться! — буквально взвивается Дина. М. С. взглянула на неё. Он чью угодно вспышку может пресечь подобным своим взглядом. Дина помрачнела и буркнула безо всякого выражения. — Я подумаю.

В конце концов, почему бы и не этот. А может тот… Выбор есть… пока. И пора сделать окончательный. Двадцать семь лет. Уже немало. Но и не слишком много. У иных её бывших подружек уже детям по десять — двенадцать лет. А она всё по стране носится. Мирная жизнь, конечно, вовсе не по ней, но отдельные атрибуты даже Чёрной Дине вовсе не помешают.

А М. С. продолжила

— Думаю, что тебе не помешает некоторое время побыть во главе какой-либо области. Примерно, года два. Может, больше. Но область я тебе подберу из разряда тех, где шашкой махать не надо. Посмотрим, как себя покажешь. Потом, возможно, — на министерскую должность. У тебя очень большой потенциал. Если так пойдёт и дальше, то лет через десять-пятнадцать ты меня, возможно, и сменишь. Но учти никак не раньше, если не позже, да и к тому же пока есть и другие кандидаты. Ты выглядишь лишь немного перспективнее. А так же, не забывай, что о том, кто займёт моё место, подумывает ещё и император, а кроме того и кое-кто в парламенте. И вообще-то мой уход это дело вовсе не решённое. Так что время у тебя ещё есть.

— Пешка иногда становится ферзём.

— Не забывай, что ферзь- это не королева, это- визирь. А у нас королева может не царствовать. Но не может не править.

— Я это знаю.

— Я и не сомневалась.

Они сидят в кабинете М. С. всё в тоже доме, в котором обосновалась ещё в первую зиму. Правда, теперь дом привели в порядок, и оборудовали неподалёку неплохой центр связи. Да в гараже теперь несколько представительских машин, а вовсе не «Малышка», отправленная в музей.

Но М. С. остаётся М. С. Дом всё равно не выглядит жилым. Хозяйка к бытовым деталям равнодушна, а Дина постоянно находится в разъездах. После свадьбы она очень редко виделась с Рэтерн. Слышала, что у неё уже есть дети. А свою старшую дочь она назвала Мариной. Имя же младшей могли выговорить только мать да Кэрт. Самой Дине общаться с детьми сестры не хочется совершенно. М. С. относится к кэртерке как к дочери, да и Дина считает Рэтерн своей сестрой, и та думает также, и с точки зрения закона кэртерка приравнена к дочери М. С…

С такой внешностью Дина естественно привлекает к себе внимание, и почти каждый визит в столицу у неё завязывался очередной роман. Безо всяких обязанностей с чьей-либо стороны. Дина просто расслабляется. Иногда её друзья появляются и в доме М. С… Сама М. С. на это откровенно смотрит сквозь пальцы. Дина вся в мать, та тоже в своё время лихо погуливала. Только то ли народ за прошедшие годы так сильно изменился, то ли Дина в связях поразборчивее жизнелюбивой матери, но ещё никому из её друзей М. С. не хотелось банально набить морду. В отличии от. Дело Дина знает лихо, а раз так — пусть расслабляется как угодно.

Но всё-таки в глубине души М. С. хочется, чтобы у Дины с кем-нибудь завязались постоянные отношения. Железной М. С. хотелось увидеть детей Дины. В разговорах с ней она несколько раз поднимала подобную тему. Сама Дина на первый взгляд ни о чём подобном не задумывалась. «Только свистну — любой прибежит. Но пока свистеть неохота».

— Всё-таки не пойму, зачем он тебе сдался? Ну, молодой, ну перспективный парень из леса. Был. Храбрый, глупый, отличный тактик, но ничего не понимал в стратегии, а тем более в политике. И времени научится не будет… Как жаль!

— Он-то может ни черта не понимал. Зато другие понимали. И кое-что увидели, что Я никак не могу разглядеть.

— Так поймай этих других, да от души поспрашивай. Помочь?

— Как только через океан плавать научишься — пожалуйста.

Дина замолчала. Присвистнула.

— Так вот в чем дело… — протянула она, — я даже и не подозревала об эмиссарах…

— А их и не было.

— А что же было?

— Кто-то из них был за морем. Возможно, и он. Не один.

— Давно?

— Года не прошло.

— Почему молчала?

— Я тебя не кэртерские артефакты искать посылала.

— Да уж, посылать ты умеешь!

— Их суда иногда. Очень редко заходят в один из разрушенных портов.

— Так там же фонит!

— Не настолько сильно. И они не знают о установке трех РЛС.

— А работы на станции пять уже прекращены?

— Давно уже идут только для отвода глаз длинноухих.

— Я так и думала.

— Он честолюбив, прям как и ты, и подобное внимание к его персоне, не оставит человека подобного склада равнодушным.

— Думаешь его расколоть?

— Не очень в этом уверена. Но что-то ценное для нас он может и сказать. Это он ведь думает, что дело в нем любимом.

— А дело в канале за море.

«Что же такое ушастые разглядели, чего не вижу я? Он не знает их манер, но я-то знаю. Принят как потенциальный глава союзного государства, самое меньшее. У своих-то он в подобном почете не хаживал. Что же в нем за океаном разглядели?

Не глуп, харизматичен, популярен… хотя последнее не показатель, СМИ и созданы для создания популярности тем, кто этого вовсе и не стоит.

Что ещё?

Смел, образован…

Рассмотрим подробнее где: явно не в подпольном духовном училище, ибо он при всей своей внешней набожности абсолютно светский человек, более того, атеист. Но считает что темной массе религия полезна в качестве фактора, не дающего возможности прорваться наружу зверю…

Если взглянуть как на военного, то он 100 % обучен кем-то, прошедшим нашу разведывательно-диверсионную школу. Причем старую школу в худшем смысле слова. Сколько народа пропало без вести или легло на дно после войн и революций? Только в звании от майора… Много. Слишком много. С этой стороны искать бесполезно…

Если только его не готовил кто-то из верхушки. Кто-то из прогрессивно мыслящих военных деятелей межпутчевого разлива.

Но даже если так, это все равно никак не объясняет такого пристального интереса к нему колонистов…

А интерес есть… Почему одновременно с тем, как Дина поставила свой капкан последовал запрос от посольства о разрешении организовать экспедицию для розыска останков павших в прошлой войне. И как раз в те районы где действуют повстанцы.

Кто-то мутит воду как раз там, где есть большие запасы сырья. Колонистам выгодно все, не дающее нам возможности должным образом развить промышленность. Выгодно это одно, но не настолько что бы организовать дипломатические осложнения такого масштаба.

Теперь ещё это.

Что же в нем такого, что не вижу я?

С другой стороны… Он не понял, что колонисты в нем заинтересованы. Им он не верит. Канал есть, но не используется для поставки оружия».

Взгляд М. С. буравит Линка. Нечеловеческий взгляд зелёных глаз. От взгляда хочется съёжится, и став как можно меньше, заползти в какую-нибудь щель. Не зря её так опасаются. Человек словно становился слабее, когда она так смотрит. Вправду очень сильна. Жестока. Вовсе не труслива. Хитра. До невозможности хитра, и об этом всегда надо помнить в первую очередь.

А для Линка она ещё и личный враг, убивший его отца и мать. Он знает, что практически обречён. А чего же тогда ей от него надо? Нервы что ли хочется пощекотать, общаясь со смертником? Кто поймёт. Она ведь не вполне человек.

Допрос начался несколько неожиданно.

— Учтите, что с точки зрения закона вы являетесь не военнопленным, а обыкновенным бандитом. А числиться за вами столько, что в принципе вас можно хоть сейчас расстрелять.

— Вызывайте расстрельную команду, я смерти не боюсь.

— А вот и не вызову. У нас государство, а не банда. Сначала должен состоятся суд, который определит степень вины и вынесет приговор.

— Все суды подконтрольны вам. Справедливости в них нет.

— На этом свете всё относительно…

— На том всем воздастся по делам их.

— Я атеист, и в подобное не верю.

Линк заметил, что она как-то странно смотрит ему на руку, и на доставшийся от матери перстень — единственное, что осталось от неё.

— Откуда у вас этот перстень?

— Семейная реликвия.

— Не ври.

— Это правда.

— Нет. Этот перстень из государственного алмазного фонда. Их два почти одинаковых. Где находится один, мне известно. А вот второй… С конца войны он в розыске. Он не может быть твоей семейной реликвией. Рассказывай, откуда он у тебя.

Линк молчит.

— При переводе во внутреннюю тюрьму у тебя его всё равно отберут. И положат в мешочек с номером. И он будет лежать, пока тебя не выпустят, а если тебя не выпустят, в чём я почти уверена то он вернётся в алмазный фонд. А прежний владелец этого перстня, насколько мне известно, погиб под бомбёжкой в середине войны. Погиб в столице. Так что ты его только с трупа мог забрать. Да и то, скорее не ты, а твой отец или кто.

Линк решил выплеснуть в лицо ей всё о своей судьбе. Пусть знает, тварь, что перед ней сидит личный враг. Не просто один из главных повстанцев, а именно человек, который ненавидит именно её. Лично, как человека лишившего его семьи. И убившего эту семью.

— Этот перстень- подарок моей матери. Единственный, который сохранился. Мне лет пять тогда было. Я его сначала на цепочке носил, потом только надел. Это подарок той женщины, которую я звал своей матерью, и её мужа, человека, которого я звал отцом. Их убили в самом начале войны. По твоему приказу. По твоему же приказу убита моя сестра. Ты помнишь, тварь, сколько ей было лет? Вряд ли, чудовище. Ты не помнишь всех, кого убила. Руки по локоть в крови. Может и выше. Я ненавижу вас. И убил бы, если мог.

В буравившем взгляде что-то изменилось. Только вот что? Он не может понять. Зато она поняла кое-что и возникли некоторые мысли на тему того, кто перед ней. Он ведь довольно сильно похож на Сергея. А М. С. очень наблюдательна.

— Ты помнишь свою мать?

— Да тварь!

Ну-ну, всё понятно, считает себя без пяти минут мучеником. Однако, попытаемся разобраться, кто он такой. Мысли-то о происхождении того… не очень хорошие. Верить не верила в мелодраматические сюжеты. А один взял да в жизнь претворился.

— Опиши мне её. Кем она была. Я и вправду убила немало людей. Ещё больше было убито по моим приказам. Я действительно знавала женщину, которая могла подарить своему ребёнку такой перстень. Только о смерти той женщины я знаю нечто иное. Сбита в воздушном бою. Муж погиб под бомбёжкой. А дочь их и сейчас жива. Противоречие, не правда ли? И кстати, люди тебя вырастившие, фамилии твоей матери не называли? Ах да, забыла, фамилий-то у вас нет… А одна из фамилий — Еггт. Не правда ли, знакомо?

Линк молчит.

— Не хочешь говорить? Ну и не надо. Я и так прекрасно помню, как выглядела твоя мать и твой отец, и твоя сестра. У меня даже фотографии остались. — Она берёт телефон и что-то говорит. —

Минут через пять принесут. Полюбуешься!

Линк сидит молча. М. С. пристально его разглядывает. Не может быть! Даже если не узнает фотографий, всё равно придётся делать генетический анализ, благо данные на Софи и Сергея сохранились. Да и Дина живёт припеваючи. Если совсем хорошо покопаться, то и на него найдется… кое-что биометрическое. Анализ крови не может лгать. По определению.

Приносят большой пакет фотографий.

— Они все довоенные. Двадцать- двадцать пять лет назад сделаны. Посмотри их. Отбери те, где изображены знакомые люди.

Первые снимки он откладывает в сторону. Они ничего не говорят. Никого из изображенных он не знал.

В следующий он вглядывался довольно долго. Повернул снимок к М. С. и негромко сказал:

— Это она. Моя мама. Помнишь её?

— Ты дальше смотри.

— Мой отец, — сказал он перебрав ещё несколько фотографий… — Сестра… Она с матерью… Мать со своим братом, вроде бы… Она с нами обеими…. Коллекционируешь портреты убитых людей?

— Я сказала. Дальше смотри. Пока пакет не кончится. Потом продолжим… беседу.

Очередной снимок… Линк дёрнулся, как от удара.

— Ты её знала… — простонал он.

— Это ещё не конец.

Он не досмотрел. Схватился руками за голову. Раскачивается из стороны в сторону. Скрипит зубами.

— Это… Этого не может быть… Откуда всё это взялось? Откуда?

М. С. молчит. Сомнений почти не осталось. Анализ только подтвердит то, что и так ясно.

— Вспомни фамилию матери. Вижу, и так не забывал. Хотя и пытались тебя убедить что это не так. А теперь немного подумай, откуда у меня могли взяться эти фотографии, если я тоже отношусь к роду Еггтов. Чёрная Дина, кстати, тоже.

Охрипшим голосом он сказал.

— Чёрная Дина… Дина… Так это чудовище моя сестра? Вот почему она так на маму похожа!

— Ты сам не белый и не пушистый. Не тебе её осуждать. Хорошо, хоть Софи и Сергей никогда не увидят, во что превратили единственного сына. Сын героев бандит, убийца и насильник. Рыло-то не вороти. Мне сказки про ваши методы можешь не рассказывать. Сестре твоей очень многие люди благодарны, за то, что избавила их от таких, как ты. Да и за тебя лично тоже весьма благодарны.

Линк злобно глянул на неё. Она сказала немыслимую вещь. Она правильно назвала имена отца и матери, его пытались уверить, что это было что-то вроде их псевдонимов, и на самом деле их звали по-другому. Сестру звали не Дина. Говорили ему. Он для вида поддакивал. Оставаясь при своём мнении — мать и отца действительно звали Софи и Сергей и сестра Дина. А если и были псевдонимы, то он про них ничего не знал. Никого из них мёртвыми не видел. Но ведь о матери и отце он судил в основном по рассказам. М. С. посеяла в душе определённые сомнения. Правду о себе узнать всё-таки стоит. У него и раньше были некоторые сомнения в истинности того, что ему рассказывали. Он никому не говорил о иных своих детских воспоминаниях. Ибо слишком они не походили на то, про что ему говорили. А вот на всё то, о чём сказала ему М. С., это весьма и весьма похоже. М. С. сказала жуткую вещь. Но откуда она знает те имена, которые Линк считал настоящими. И откуда ей так хорошо известно, как они жили? Сознанием ему хотелось, что бы это всё оказалось ложью. Разумом же он понимает:

М. С. правду ему сказала. К смерти родителей она непричастна. И как удар — почему жестокая Дина Еггт так похожа на его мать? Он это заметил в тот момент, когда впервые увидел её.

А М. С. неужели это провокация? Только зачем ей это надо? Чего она хочет? Непохоже, что она врёт. И лучше ей всё-таки ответить. Пока она ещё не пытается добраться до важных вещей. И она явно знает что-то о нём. Что-то, о чём ему никто ему не говорил, и о чём не догадывался он сам. И это лучше выяснить немедленно, тем более, что она вовсе не против сообщить об этом ему. Вот только какие последуют выводы?

Он рассказал ей всё. Что помнил сам. О чём ему говорили. Говорил, понимая, что несёт несусветную чушь. Ничего общего не имеющую с реальностью. Об участии матери и отца в восстании против тирании М. С., об их важной роли в новом правительстве, о том, как мать потом вынуждена была скрываться… М. С. вдруг прервала его.

— Кроме вас троих в том месте, где вы прятались был ещё кто-нибудь?

— Да, ещё две девочки. Они были постарше нас, им было, наверное, лет десять-одиннадцать, я помню, как мы с ними играли.

— Как их звали? Помнишь?

— Одну вроде очень странно, Марина, а вторую…

— Эрия. У одной были тёмные волосы, и она пониже, а вторая светленькая и повыше?

— Да. Но откуда…

Он резко вскочил, и вцепился руками в стол. Её ведь там не было! А мама не раз говорила о том, что мать Марины пропала! И что мать Марины её родная сестра! А потом исчезли Марина и Эрия. Мама сказала Линку, что их увезла мать Марины! То есть М. С… Его мать родная сестра М. С.! Та ведь Еггт! Дальше рассказывать уже не имело смысла! Всё ложь! Всё что ему говорили, а правда — только отрывочные детские воспоминания. У него в голове всё перемешалось. Этого не может быть! Она не может быть права! Но то что она говорит… До чего же это похоже на правду! А если так, то значит, это ему лгали всю жизнь. Лгали те, кого он любил почти как своих родителей! Из-за их лжи он чуть не убил своей родной сестры! Но ведь она тоже ничего не знала!

— Успокойся, парень, у вас, по вашей вере нет фамилий, это так удобно. Все люди типа братья! Но у тебя она есть! Мне прекрасно твоя фамилия известна! Ты Еггт-Саргон. Родной брат Чёрной Дины, сын великой Софи Саргон. И мой племянник. Хотя лучше бы не было у меня подобной родни. — она зачем-то полезла во внутренний карман. Некоторое время копалась в нём, а потом вытащила и швырнула на стол старую фотографию очень хорошего качества. — На, полюбуйся, изображённых, думаю и сам узнаешь!

Линк берёт снимок. Раскалённый кусок металла взять легче. Тот сожжет только кожу и мясо, может быть кости. Снимок сжег душу. Раз и навсегда. На нём пять человек. Он сразу узнает всех. Маму в саргоновской форме, теперь-то он точно знает, что никаким очень ценным и великолепно законспирированным агентом она не была, а саргоновскую форму носила только потому что сама саргоновец. Чёрный саргоновец. Чему-то ухмыляющуюся сестру, и ту Марину. И её — ту, которую он до сегодняшнего дня считал своим личным врагом. А была ли она его врагом? Или это так внушили? Теперь он уже ни во что не верит. Ибо некому уже верить. Если враг говорит правду, и лжёт лучший друг. То… Кому же верить? Сколько времени вглядывался в фотографию? Он не знал. М. С. не торопит. У неё тоже не легко на душе. Вот значит, во что превратился человек, которого двадцать лет считала погибшим! А кого винить? Саму себя, увёзшую из столицы только своего ребёнка? Чужаков, устроивших им всем такую жизнь? Запаниковавших солдат, потерявших мальчика? Или гада Гретта, так здорово промывавшего ему мозги все эти годы? Смысла нет разбираться. Гретта — то вот-вот поймают. И расстреляют. Но и Линка есть за что расстрелять. Он преступник, с какой стороны не посмотри. Он был одним из главарей повстанцев. Линк Еггт! Сын Софи Саргон! Будь его мать жива… Как бы она поступила? Она ведь и застрелить могла бы. И наоборот, попытаться спасти, возможно, ценой своей жизни. Софи-Софи, ты всегда была такой сложной и непредсказуемой. И честной. К себе, и к другим.

А твой сын одновременно и преступник. И жертва. Как с ним поступить? Он ведь очень много знает. Почти сломлен. Случай? Конечно. Но им не помешает воспользоваться. Кто он, наружу может и не всплыть, ибо таких частенько судит особое совещание. А судопроизводство там довольно упрощённое. Этот орган полностью подконтролен ей.

— Лучше бы Чёрная Дина тогда не промазала. — сквозь зубы выдавил Линк. Слишком легко разрушила М. С. всё то, чем он жил раньше.

Снова отвели в камеру. Только вот несколько иначе он смотрел теперь на всё. В том числе и на происходящее с ним. Он, злейший враг Чёрных Саргоновцев вдруг оказался сыном одной из них. Возможно, лучшей из них. Он убивал Чёрных. Они платили повстанцам тем же. Не ему решать, кто там был более жесток. Он уже не верил в успех дела за которое сражался. Только никто не знал об этом его неверии. Он ведь был почти символом для очень многих.

Только вот его-то всю жизнь обманывали. М. С. он ненавидел по личным причинам. Но причин-то и не было! М. С. крута, зла, жёстка и временами жестока. А сам-то лучше был? Та хоть могла что-то создавать. А он-то мог только убивать. И ничего больше. За что они сражались? Разве искренне помогали им колонисты? Да нет, они просто испугались усиливающихся с каждым днём Чёрных. Старались попросту натравить на них всех, кого могли. В том числе, и Линка. А борьба-то с каждым годом становилась всё более и более бессмысленной. Одновременно становясь, всё более и более кровавой. Обе стороны почти одинаково жестоки. А вот с Чёрными становилось всё тяжелее и тяжелее воевать. Крестьяне, раньше безоговорочно поддерживавшие повстанцев, стали сдавать их саргоновцам. А те двигались всё дальше и дальше в глубину бывшей своей территории. Двигались, словно машина, рубящая всё, что попадало в неё. Не повстанцам её останавливать. Свой-то главный бой — бой за поддержку местного населения они уже проиграли. Они не могли дать людям спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. А для многих это главное. А вот саргоновцы оказались способны на это. А лидеры повстанцев умели только болтать. Делать же… На страхе да клятвах крови далеко не уедешь. А что до холмов на окраине деревень, в которых зарыты подписанные кровью договоры о вечной поддержке повстанцев. Явятся саргоновцы и даже не с автоматами, а с лопатами, разроют холм, выроют договоры, соберут мужиков, разожгут костёр и давай читать «Ты такой-то вот твой договор. Мы освобождаем тебя от этой клятвы. И пусть она сгорит. " И летит всё в огонь. Потом уезжают. И никого не трогают, и с собой не увозят. Только вот повстанцем в такую деревню лучше больше не соваться. Сдадут при первой возможности. Народ повстанцам верит всё меньше и меньше. Линк это понимал, и ещё совсем недавно мучительно думал о том, как выйти из сложившегося положения. Ничего сколько-нибудь дельного он придумать так и не смог.

А лично ему сейчас главное — разобраться в себе.

Среди повстанцев он слыл почти что гуманистом, ибо был принципиальным противником любых акций устрашения и несколько раз под тем или иным предлогом не допускал участия в этих мероприятиях своего отряда. Причин он не объяснял, но вполне справедливо считал, что вспарывать животы беременным — не лучший способ повышать свою популярность. Саргоновцы при всех своих недостатках, подобных номеров не выкидывали, по крайней мере, он про такое не слышал. А вот про методы сбора «Налога свободы» иными командирами он знал предостаточно. И даже сам расстрелял парочку особо ретивых сборщиков.

Приносят результаты анализа. Делался без указания имён. Даже не вполне понятно, для какого именно отдела. Секретность соблюдена полностью. Требовалось подтвердить, возможно ли родство объектов А, Б, В и Г. Читает М. С. с самой кислой физиономией. Она достаточно понимает в медицине что бы для чтения заключения не требовался консультант. Предварительные результаты — родство вполне возможно. Особо медик выделил наличие у трёх объектов генов чужаков. У объектов Б и В- в меньшей степени, чем у объекта А. Анализы будут продолжены. Но М. С. и так уверена — результаты совпадут с предварительными.

Да уж, ситуация. Пристрелила бы Софи сестрёнку за подобную новость или как? А на сыночка какими глазами бы глянула? Сергей-то был не настолько импульсивным. Но сцену в стиле «Тараса Бульбы» с его участием вполне можно было представить. А вот Софи… Ну, да сейчас не до воспоминаний.

Есть ещё император и Дина. Их-то новость тоже касается. Только под каким соусом подавать? Или не подавать вовсе? Или подавать, но не всем?

Сначала разберёмся, как блюдо сготовить. А там поглядим. Может, тип этот и не безнадёжен. Не часто удаётся из-под ног всю почву выбить. А с ним такое и произошло.

Попытаемся перевербовать. На родственные чувства времени нет. Железная М. С. чётко решила — будет Линк перевербован — будет жить. Нет — значит нет, она бандитов не спасает. Она машина. Часть и важнейшая другой. Имя которой — ИМПЕРИЯ. И её задача — уничтожать всё, что может большую машину повредить. А пока часть вроде неё на месте — машина не сломается. Линк в машину попал. И выйдет ли целым — зависит только от него. Исчезнет он без следа. И кроме М. С. и знать-то никто не будет, кем он был. Машина многих перемалывает. Ибо зачастую иначе нельзя. Машина-то тоже живая….

Сейчас Линк просто преступник. Числится за ним столько… Суд будет простой формальностью. Если вообще состоится. Не будь приказа М. С., его расстреляли бы сразу после захвата. Ну, в крайнем случае, собрали бы военно-полевой.

Она и сейчас может позвонить в третий сектор безопасности и приказать оформлять документы на перевод. И всё. Свои тайны Линк унесёт в могилу. И сам вскоре исчезнет.

— В твоем аппарате у кого-то специфическое чувство юмора.

— В чем именно проявляющееся?

— Да вот пришло мне письмо с кучей печатей и курьером. А в нем сказочка похлеще лучших новогодних наших и довоенных мирренских фильмов. Свежепойманный мной уголовничек оказывается-то братец мой родной без вести скопытившийся. И как всё убедительно расписано! Чуть было не поверила. Только глянула на дату, и обнаружила первое четвертого, тут же вспомнила о твоей второй национальности. Смеялась жутко. Так тонко меня ещё никто не разыгрывал! Но всё равно: можно я шутника побью как-нибудь?

М. С. даже не улыбнулась. Барабанит пальцами по столешнице.

— Это чистая правда, Дина. Я давно уже утратила чувство юмора.

— Что!?!?

— Этот Линк и в самом деле твой брат. Внимательней читать отчёт надо было.

— Он сломлен. Ещё не с нами, но уже и не с ними.

— Не верю я в подобных союзничков.

— Он пока не союзник. Но постановление об амнистии не отменено, и при определенных обстоятельствах вполне к нему применимо. Ибо он выложил уже столько… В общем, сейчас с большой помпой идут похороны всего того, что колонисты и всякие бывшие оппозиционеры создавали почти десять лет.

Человек вошёл в приемную М. С… Внешне совершенно обыкновенный капитан МВД. Немного постоял, словно раздумывая, потом подошёл к одной из приёмных книг. Писал не долго.

На приём записаться мог любой. Естественно, что не любой попадал. Часть дел шло для разбирательства в местные администрации, часть — в другие ведомства.

Но каждый чиновник в канцелярии знал список имён и номеров дел, относительно которых было дано указание — этих людей или по этому вопросу — на приём немедленно! В любое время суток!

Человек пришёл перед самым закрытием приёмной. Обычно разбираться с записавшимися начинали на следующий день с утра. Но закрывая книгу, чиновник машинально взглянул на последнюю запись. У него хорошая память на параграфы должностных инструкций. Он сразу вспомнил указанный в одной из них номер дела. И то что любого пришедшего на приём по этому делу следовало вызывать немедленно. Чиновник также знает, что именно скрывается за безликим номером. Насколько этот вопрос важен. Начальства уже не было, а человек тот ушёл. Чиновник позвонил начальству домой. Начальник сначала взвился, но едва услышал номер, как тон немедленно изменился, и сказал, что немедленно доложит министру; непосредственного выхода на М. С. он не имеет.

Министр безопасности идеальный исполнитель. Он по сегодняшний день ощущает себя словно вроде заместителя у грозного предшественника. Перед М. С. до сих пор откровенно робеет. Его самого побаиваются подчинённые. Дело слишком серьёзное. Начальник приёмного отдела попал на заместителя министра. Тот тоже не в восторге оттого, что побеспокоили после завершения рабочего дня, но узнав, о чём речь, и он сразу переменился.

Любое другое сообщение, попавшее в канцелярию, доходило до М. С. сквозь самые различные фильтры. Это же прошло словно горячий нож сквозь масло. На то есть причины.

Министр несколько минут сидит в раздумье, потом поднимает трубку телефона.

Секретарь вежлив и хотел назначить министра на приём первым на завтрашнее утро. Но министр назвал номер. Соединили немедленно.

М. С. в кабинете одна. Никто не мог видеть, какая гримаса боли исказила лицо. Но министр слышал, как она почти прошипела в трубку ответ.

Приказы, как известно, надо выполнять.

— Странный у неё сегодня взгляд, — сказал один из секретарей.

— Да. С утра она не так смотрела. И рука у неё немного трясётся. Может, стоит вызвать генерал-полковника. — это тот секретарь, которому вчера позвонил министр. Он весьма и весьма осведомлённый человек. Прекрасно понимающий, какие эмоции вызвал у М. С. тот звонок.

— Пожалуй, но дело надо представить так, словно он приехал по своей инициативе.

— Об этом он и без нас догадается.

— Говори! — почти прохрипела М. С., или это капитану так показалось.

— Так не о чем говорить. Он ведь и так у вас.

Она рухнула в кресло и сдавила пальцами виски.

— У меня это где?

— Вчера я видел его в центральной тюрьме.

Не убирая рук от лица, М. С. сипло сказала.

— Уверен?

Он кивнул, но сообразив, что М. С. не видит чётко сказал.

— Абсолютно. Он шёл под конвоем от блока «А» к блоку «С». Время- около 15. 30. Это он. Заматерел только, но не слишком изменился. У меня очень хорошая память на лица.

Она смотрит взглядом, переполненным бесконечной мукой и ничем больше. Сипло не сказала, а выдавила из себя.

— В настоящее время в тюрьме нет подозреваемых по этому делу.

— Я абсолютно уверен. Я видел его там и смогу опознать.

М. С. ещё раз взглянула, но теперь уже взглядом затравленного зверя и хлопнула по кнопке вызова машины.

Значит, ещё раз встанет та ночь. Перед самым рассветом. Дождь. Девять тел, лежащих в ряд. Раскисшая земля на берегу реки. Капитан, тогда лейтенант. Смертельно белое от потери крови лицо. Он даже не стоит, а висит на плечах двух солдат. Один из этих девятерых застрелен им несколько часов назад. Он ранил второго. Тот ушел. Второго НАДО достать из-под земли. Лейтенанта подводят к каждому. Он еле шепчет: «Не тот…» Следующий, ещё один.

Чей-то голос: «Ещё двое прыгнули в реку. Мы стреляли по ним. Там глубоко. Течение сильное, и река после дождей разбухла. Вода уже холодная. Не уйти им…» Одно тело вскоре нашли. Другое же…

Всем, абсолютно всем хотелось, что бы он утонул. Она сама тоже надеялась. Была бы хоть какая-то крошечная доля справедливости. Справедливости из древних времён, когда схваченный с поличным убийца не доживал до следующего рассвета. М. С. ощущала довольно большую долю своей вины в произошедшим. Дочь ведь была очень похожа на неё. Они обе не боялись гулять по ночному городу без охраны. Одна — потому что ни черта не боялась, и свято верила, что всегда сумеет выхватить пистолет первой… Другая — просто она считала что если не делать людям зла, то и тебе не сделают… Странная немного реакция на мир для человека, выросшей среди если и не злых, то безусловно очень суровых и жёстких людей. Но такой была. Марина Саргон.

Её ведь именно поэтому и застрелили. Фигура, черты лица — всё одно. Дочь приняли за мать. А мать слишком многие ненавидели, и очень много у неё врагов. А смерть не стёрла с лица Марины какого-то странного неподдельного удивления с примесью испуга. Она так и не успела понять, за что? Так и не успела…

Откуда подняли её саму? Кто именно? Она потом так и не смогла этого вспомнить. Но что именно ей сказали, помнит точно: «На их высочество совершено покушение. Состояние критическое». А она уже поняла в этот момент, что Марины больше нет.

Говорят, материнское сердце, предчувствие… Не было его, был день как день. В чем-то серый и обыденный. Такой же, как и вчерашний… Но ставший тем днем, про которые говорят " Это было до, а это после». Того дня. Ударившего страшной тьмой.

Кэрт не верил. На многое способен гениальный врач. Но выше человеческих сил — поднять мёртвого. Пуля пронзила сердце. Она умерла мгновенно. Видела убийцу. Кэрт знал, что потерпел поражение, не успев начать боя. Иным казалось, что генерала из реанимации придётся уводить силой. Но он вышел вслед за всеми остальными. И не было на нем хирургической шапки. Он боялся смотреть М. С. в глаза. Хотя совсем не было его вины.

Кэрдин… Дождь хлещет как из ведра, а у неё на голове ничего нет. Кто-то держит раскрытый зонт. Она стоит засунув руки в карманы длинного кожаного плаща. Смертельно белое лицо абсолютно ничего не выражает, в углу рта зажата потухшая сигарета. А она стоит, и невидящим взглядом смотрит в тот переулок.

И вот теперь перед М. С. вновь встают события той ночи. Их снова придётся пережить. Все до одного. Ту ночь, когда убили её дочь. Прошлое напомнило о себе. Напомнило жутко.

Снова этот взгляд буравит Линка. Только в прошлые разы не сквозила из него такая смертная мука. Горечь. Левый глаз прищурен, а правый буквально налился кровью. Рот приоткрыт, словно в зверином оскале. Такое ощущение, что если она отпустит руки, то повалится на стол. Слова вылетают отрывисто. Словно она их выплёвывает. Да она сейчас сама на себя не похожа. Что же произошло?

— Где ты был во второй половине восьмого месяца в 979 года? Говори! И не вздумай врать!

Теперь Линк понял одно — для него всё кончено. М. С. узнала всё. Узнала не от него. В настоящий момент Линк для неё личный враг номер один. Она пришла за одним — отомстить! И всё.

Первый вопрос всё разъяснил. Страшен для Линка этот вопрос. Она всё знает. Узнала об этом вовсе не от него. А ведь сначала не знала. Он действительно хотел порвать с прошлым. Начать жить по-новому. Но только об одном факте из его биографии не должны были узнать саргоновцы. Он только недавно окончательно понял, кого убил тогда. Это должно было навеки остаться камнем у него на душе. Он хотел бы забыть об этом эпизоде из прошлого, и знал одновременно, что забыть никогда не сможет. Прошлое пришло за ним. Предъявило счёт. Заплатить можно только одним.

А в левую половину головы, словно раскалённый гвоздь вгоняют. Всё дальше и дальше. Перед глазами всё плывёт. И руки уже практически не слушаются. Но она до конца выслушивает эти страшные слова.

— Я был послан с диверсионной группой сюда. Мы… Точнее я, совершили только одно преступление. В ночь с 20 на 21 восьмого я застрелил молодую женщину в черном кожаном пальто и с мечом. Женщина показалась мне похожей на вас. Буквально через несколько секунд после выстрела в переулок вбежал военнослужащий. Я и напарник выстрелили в него. Возможно я ранил его. Он стал стрелять в нас. Убил напарника, легко ранил меня… Потом облава загнала нас на пустырь. Я прыгнул в реку.

— А ну-ка, повтори то, что ты сейчас сказал.

Линк с трудом выдавливает.

— Я принял её за вас. Потому и стрелял. Знай, кто она, я бы не стал стрелять. Клянусь!

Гвоздь словно пробил голову насквозь. Лицо скривило ещё больше. Со стороны хорошо видно как рука буквально скребётся по кобуре. Только движения такие, словно она кобуру не может расстегнуть. Словно забыла, как это делается. Скрюченные пальцы левой руки царапают стол. Солдату, стоящему спиной, слышно как она скрипит зубами. Она словно хочет что-то сказать. Уже не может. Наконец вытаскивает пистолет и словно с трудом поднимает. Все видят, что оружие прыгает в руках. Такого не видел никто и никогда.

Видит и Линк. Он сидит по-прежнему неподвижно. Чёрный зрачок пистолета прыгает в паре метров от лица. Это смерть. Он знает. Примет молча. Ему лгали всю сознательную жизнь. Лгали люди, кому безгранично доверял. А правду сказали только недавно. Сделал это человек, которого до недавнего времени считал своим смертельным врагом! Считал убийцей отца и матери! Верил в эту чудовищную ложь! Считал себя чуть ли не великим мстителем!

В результате, сделал слишком много ошибок. Иные из которых уже никогда не исправишь. Он убил единственную дочь человека, сказавшего правду о нём же самом. В лицо матери рассказал то, как убивал дочь.

Силуэт. Тот силуэт. Ненавидимое лицо, столь памятное по фотографиям. Чёрное кожаное пальто. Хвост на затылке. Чёрные ножны странного меча.

Он помнит лицо. Не раз потом виденное в кошмарах. Те несколько секунд после оклика «Эй ты». Она обернулась. Линк ждал, что рука метнется к ножнам. С такого расстояния у неё немаленький шанс достать клинком. Мечи Еггтов славились остротой, их владельцы — умением с ними обращаться. Он всё-таки не считал достойным бить в спину. Она ничего не поняла. Ибо смотрела в глаза. А не на руку. Не видел больше Линк подобных лиц. Ибо было это не лицо, а лик. Такие бывают только на иконах. Словно светился изнутри человек. Понятно стало, почему за ней идут люди. Он выстрелил сразу. Он помнил. В сердце. Странную смесь обиды и удивления на этом лике после выстрела тоже помнит. До смерти не забудет! Словно хотела спросить «За что?». Не смогла. Стала падать. В кошмарах не раз слышал потом этот немой вопрос. Ни разу не ответил на него. Ибо нет ответа.

Линк помнит неизвестно откуда взявшуюся мысль «Никогда не думал, что она такая красивая! Этого не может быть, столь злое существо не может быть столь прекрасно! Это не справедливо как-то.» Тогда он ещё ничего не знал.

А сейчас в руках матери убитого ребёнка пляшет пистолет. Кровь за кровь! Она хочет его убить. Хочет отомстить. Хочет забрать жизнь в качестве хоть какого-то утешения за смерть. Она права. Пусть стреляет. Он не будет уворачиваться. Он с места не сдвинется. Пусть стреляет. Это конец. И может, даже лучший, чем он заслужил. Пусть стреляет. Перекошенное болью и ненавистью лицо. В глазах — муть, и нет прежнего огня. Трясущееся веко, трясущиеся руки. Воздух с хрипом вышвыривается из лёгких.

Туман застилает глаза. Словно двоится сидящий силуэт. Она почти не различает черт. Почти не чувствует рук. Уже почти ничего не видит. Но всё-таки один раз смогла спустить курок. А кругом всё черно. Она чувствует, что вот-вот упадёт. Но этого нельзя сделать. Пока не доделано дело. Ещё дважды смогла нажать на спуск. Пистолет словно живой бьётся у неё в руке.

Линк увидел вспышку. Но ничего не кончилось. Только обожгло щёку. Была вторая вспышка. И эта пуля прошла мимо. Третья выбила из стены кусок штукатурки. Линка прошиб холодный пот, но он сидит. И вроде, жив.

Все находившиеся в помещении слышали рассказ Линка. Никто не удивился такой реакции М. С., но когда три выпущенный почти в упор пули прошли мимо…

А М. С. повалилась. С хрипом, похожим на плач. Люди опешили. Какие бы ни были крепкие нервы, а растерялись. М. С. лежит неподвижно.

В этот момент заверещал телефон. Начальник тюрьмы, как ненормальный, кидается к нему.

— Да!!! — орёт он в трубку.

Звонят от главных ворот. Подъехал Кэрт.

В этом зале собралось несколько человек, чьи портреты известны всему миру. Элита новой империи. Они очень редко так вот собираются Ситуация более чем серьёзна. М. С. фактически при смерти. Что будет дальше? К чему бы она сама не стремилась, но строй, который она олицетворяет полу монархия. Со многими атрибутами обычной монархии. В том числе, и передачей власти по наследству. Поэтому они совершенно спокойно относились к человеку в звании подполковника, находящемуся среди них. Этот человек Дина. М. С. никогда не давала иных распоряжений, и поэтому все собравшиеся смотрят на неё как на приемника

М. С… А следовательно, как на человека, чья подпись и чьё слово возможно уже завтра, будет решать очень и очень многое. Но далеко не всё. Дина далеко не М. С. она не политик, и не дипломат, и не слишком хорошо разбирается в экономике. И довольно взбалмошна. Правда, она подающая надежды офицер. Но таких и без неё немало.

Многих волнует только одно: они её плохо знают, и просто сомневаются, удержит ли штурвал такого огромного корабля. Хотя с другой стороны, М. С. в начале карьеры была ещё моложе.

Кое у кого есть и собственные амбиции… Смерть главы государства самое подходящее время для претворения их в жизнь.

Но в настоящий момент Дина как приемник М. С. устраивает всех собравшихся. Какие-то группировки вступят в борьбу за её спиной. Для кого-то она просто окажется знаменем. Ею возможно, удастся управлять. Ибо она молода. И она не М. С…

Кэрт сказал:

— Состояние очень тяжелое. Есть вероятность комы. Но есть и надежды на благополучный исход. Ещё не всё безнадежно. Эта ночь решит всё.

Он и сам выглядит немногим лучше живого покойника.

Смерть М. С. будет означать крушение его мира. Он умрёт на её могиле.

Внизу раздался какой-то совершенно ненормальный звонок. Рэтерн встала из-за письменного стола. Пока дети на отдыхе, можно, наконец, разобраться с накопившимися делами. Она достаточно крупный чиновник в министерстве образования, и довольно сильно загружена. А сейчас лето, и вскоре можно будет присоединится к детям. Сегодня она никого не ждала, а мужу ещё рано приходить.

Она спустилась на первый этаж. Вот так сюрприз! У дверей стоит Дина. Рэтерн знает, что она уже подполковник, но сейчас она меньше всего похожа на офицера. Поверх дорогой контрабандной рубашки на ней красуется чёрный кожаный жилет с погонами на плечах и тремя нашивками за ранения на левой стороне груди. Костюм дополняют явно не штатные потёртые кожаные штаны. Да сапоги со шпорами. Явно бутафорскими. В нагрузку — два пояса — на одном — кобура, на другом — меч, да ни какой-нибудь, а Золотая Змея. И Рэтерн прекрасно известно — кобура на поясе болтается для красоты. Где Дина носит второй пистолет, про то знает только она сама. Сквозь стеклянную дверь видно, как Дина нервно барабанит пальцами по косяку двери. Рэтерн поспешила открыть. Особой дружбы с Диной у неё никогда не водилось. Но нет и неприязни. Просто Дина и стремилась, и ведёт такую жизнь, которая в принципе не слишком нравится Рэтерн. Но они считают себя практически родными сёстрами. Отчасти из-за этого и не слишком ладят. Но ни одна никогда не говорила ничего плохого про другую, хотя Дина более чем язвительна.

Когда появлялась возможность, бывала Дина на кладбище. Рэтерн знала, но вместе с Диной никогда не ездила. Уютнее им на некотором расстоянии одной от другой, хотя и ссор между ними не было.

Ясно, случилось что-то очень серьёзное. Дина в более чем скверном расположении духа. А это почти уникальное явление. Жизнерадостности и энергии в ней обычно хоть отбавляй. Только лучше не уточнять, чем и как эта энергия подпитывалась. Скандалов с её именем связано предостаточно. Она ввалилась почти по-хозяйски и нервно выкрикнула.

— Здорово!

Хм. А она ещё явно и в крепком подпитии. Это-то притом, что она практически не пьянеет.

— Выпить будет?

— Пошли на кухню, налью.

Пока они шли, Дина нервно спросила.

— Муж где?

— Скоро должен прийти.

У Рэтерн всегда имеется немало закусок. В основном на случай неожиданных гостей. Но она ещё не успела практически ничего выставить на стол, как Дина успела сцапать бутылку и набухать полный стакан, который сразу же и опустошила. Лицо сильно скривилось, но на столе ни к чему не притронулась. Рэтерн помрачнела. Подобным образом Дина себя никогда не вела. Она ведь в столице славится своим изяществом. Хотя ничуть не меньше любит и шокировать немыслимым коктейлем из манер тупого солдафона и светской леди. Умеет картинно одеваться. А тут такое. Не форма, но и не наряд. А по костюму, если конечно знать, можно было многое понять о её настроении. Сейчас вид явно говорит- случилось что-то очень серьёзное. Лицо Дины тем временем приобрело почти нормальное выражение. Она потянулась было к бутылке, потом резко отодвинула, и помолчав некоторое время резко сказала.

— Скоро он не придёт. И вообще сегодня вряд ли придёт.

— Что случилось? — испугалась Рэтерн

— С ним ничего. Гарнизон переведен на казарменное положение. Случилось кое — что похуже. У М. С. похоже кровоизлияние в мозг. — увидев изменившееся выражение лица Рэтерн, Дина поспешила добавить. — Больше чем надо, не волнуйся, она в сознании, и Кэрт сказал, что состояние тяжелое, но опасности для жизни никакой. Она выкарабкается. И вообще, её состояние сейчас не главное.

— Как так?

— А вот так! Знаешь, что её долбануло? — Дина выругалась последними словами.

— Нет. Я последний раз виделась с ней несколько месяцев назад, и она тогда не особенно откровенничала.

— В ТОТ день?

Кивок в ответ.

— Понятно…

Это в день рождения Марины. Пару лет назад Дина в этот день была дома. Днём съездила на кладбище. На могиле в этот день всегда много цветов. Совершенно неожиданно в четвёртом часу ночи вернулась М. С… Совершенно чёрная от пьянства. Буквально сама на себя не похожая. Как показалось Дине, возможно, даже заплаканная. Она вполне нормально поднялась по лестнице и ушла отсыпаться. Она даже не заметила, что Дина её видела. М. С. была пьяна практически до бесчувствия. Естественно, поминать про это М. С. она не стала, но сочла нужным сказать Кэрту и Рэтерн. Выяснилось, что пили они вчера втроем у него. Хотя Рэтерн этого вовсе и не одобряла.

Рэтерн действительно очень боялась этих двух дней в году. Дня рождения Марины. И дня её гибели. Вообще, нечастых визитов М.С. к ним домой. Хотя ничего действительно страшного не происходило. М. С. появлялась всегда во второй половине дня. Совершенно нормально общалась с Рэтерн и даже играла с детьми.

Но когда наступал вечер, и приезжал Кэрт… Она шла, если звали. Рэтерн не пила. Но с ними сидела до самого конца. Ей было страшно, ибо эти двое буквально преображались. Дело тут вовсе не в алкоголе. Начинали они говорить такое… Это совершенно ужасные вещи. Рэтерн не знала, что из этого правда, а что — нет. Но она великолепно знала, что далеко не всё из сказанного ими ложь. М. С., и Кэрт выглядели в ходе этих разговоров вовсе не такими, какими их привыкла видеть Рэтерн. Она знала, что за приделами её маленького семейного мирка и спокойной работы ещё гремят грозы и свирепствуют бури. И что и М. С., и Кэрт, и муж, и Дина к этому весьма и весьма причастны. Она боялась узнавать подробности из их мира. Ей хватило детских воспоминаний.

Было ещё одно. Никогда так и не высказанное страшной, великой и такой несчастной М. С… Точнее, даже не так, ибо никогда бы не сказала она ничего подобного. Но не глупа Рэтерн. И чуяла, что стояло за мукой в глазах М. С. Тем, как она говорила с ней. Никогда бы этого не сказала М. С., но чует, чует Рэтерн эту не высказанную боль и обиду. Боль и обиду матери, потерявшей своего единственного ребёнка. И сохранившей при этом жизни двум чужим.

«Почему… Почему её, а не тебя? Почему!!!!» Не высказано это. Но знает, очень хорошо знает это Рэтерн. Ибо неплохо она всё-таки понимает эту великую и страшную М. С… Которая тоже человек. Как и Рэтерн. И была она матерью. Как и Рэтерн. Только живет она в совершенно другом и жутком мире. Хотела защитить от него других. Кого-то удалось…

Но Дина тоже человек из этого жуткого мира. Мира, в который Рэтерн сознательно не пускали, и всячески стремились от него оградить. Но этот мир уже ни раз напоминал о себе.

Дина некоторое время молчала, а потом выдавила из себя.

— Ты знаешь, чем я занимаюсь?

— Только в самых общих чертах.

Дина снова замолчала на несколько секунд. Рот скривился в гримасе. Нервно барабанит пальцами по столу. Сидит так с минуту. Потом заговорила снова. Буквально выдавливая из себя каждое слово. Словно осколки из раны вытаскивает она.

— Она узнала, кто убил Марину. Это тот бандит, которого я поймала. — не дожидаясь реакции Рэтерн, она грохнула кулаком по столу так, что зазвенела вся посуда и простонала — Это мой родной брат Линк. Понимаешь! Это он убил Марину десять лет назад! М. С. стреляла в него! И промазала! Я убью его как падаль!!!

Дина редко бросалась словами. Известно всем. Ясно: это не нервы, и не стресс. Это абсолютно осмысленное желание убить Линка. Неважно, что будет потом. Ибо это она — Чёрная Дина его приговорила.

Мало кто мог похвастаться, что видел злобное выражение на лице Рэтерн. А сейчас ненависть почти до неузнаваемости исказила лицо. Враг должен быть мёртв! И чем скорее, тем лучше! Она не абстрактно добра, и умеет прощать. Но за некоторые вещи никому и никогда не видать от неё прощения. Не пустым звуком в понятиях о добре и зле кэртерцев было понятие о ненависти и мести. И о чести. Кое-что из своего родного, и так жестоко обошедшегося с ней мира она всё-таки вынесла. И есть у неё понятия о долге.

И отомстить за Марину было для неё долгом. И это чувство мести иногда, что для кэртерца, что для человека, значило превыше всех остальных чувств вместе взятых. Марина была единственным человеком, с которым она чувствовала духовное родство. Первый человек, которого она могла назвать своим другом. И этот человек был подло убит из-за угла. За него оставалось только отомстить.

И кем убит? Но это уж дело Дины. А для Рэтерн это просто бешеный пёс, которого стоит только пристрелить. Скотина на двух ногах, убившая ЧЕЛОВЕКА. А взбесившуюся скотину пристреливают.

Некоторое время обе молчали, потом Рэтерн медленно проговорила.

— Что ты собираешься делать?

— То, что сказала. Я знаю, где он, и я его достану!

— Где же он?

— Император, ублюдок, так его раз так, прячет его у себя.

Рэтерн имеет некоторые представления о политике. И довольно немаленькие. И знает о более чем напряженных отношениях М.С., а следовательно и её людей, с императором.

— Они тебя не пустят.

— Ха! Пусть только попробуют! — Дина вытаскивает из кармана какое-то удостоверение и протягивает Рэтерн.

— На, полюбуйся!

Удостоверение похоже на генеральское, но только похоже. «Спецпредставитель командующего». Его редко кому выдавали, ибо оно давало допуск абсолютно во все государственные учреждения, без разницы, кому они подчинялись. А заодно давало и право ареста любого лица на срок до пяти суток. Причём звание или положение арестованного роли не играли. Имеют эти удостоверения только лучшие из лучших. И право выдавать было только у М. С… Последним из обладателей удостоверения, о котором Рэтерн знала, была Бестия. А на этом фотография Дины. А у неё не такая уж большая должность. А дата выдачи-то сегодняшняя!

— Оно настоящее?

Дина усмехнулась.

— Охрану устроит. Подпись и корочка настоящие, остальное — моё художественное творчество.

Я у неё это стащила. В жизни не думала, что буду в её бумагах рыться. Дело сделаю — и пусть судят за подделку документов. Мне всё равно будет. А всё остальное больше чем на превышение должностных полномочий всё равно не потянет. Официально он ещё не амнистирован, а даже если и был бы, мне всё равно было бы плевать!

— Странная здесь формулировка: «и сопровождающие лица».

— Такое тоже бывает.

Они переглянулись. Обоим всё ясно. Рэтерн протянула удостоверение Дине. Та спросила.

— У тебя есть оружие?

— Да.

— Бери и пошли.

— Сейчас. Найти ещё надо его.

Искать пришлось довольно долго. Когда же пистолет, наконец, нашёлся, то Дина первым делом вытащила его из кобуры.

— Засрала ты оружие, сестрица. Ничего, сейчас почистим.

На Дину, чистящую оружие, действительно стоит посмотреть. Рэтерн всегда учили ценить в людях профессионализм. Учили этому её ещё… дома. А тут был даже не профессионализм, тут был какой-то немыслимый артистизм, особенно если учесть, чем она занималась. Ни одного лишнего движения тонких пальцев с великолепно сделанным маникюром. Её руки словно порхают над оружием. Словно волшебство какое-то творилось. Видимо, от матери- художницы достались Дине такие руки. Только не умеют они держать кисть. А вот оружие — великолепно. И ведь о смерти речь идёт. Рэтерн даже показалось, что пистолет стал новее выглядеть после того, как Дина вновь собрала оружие.

Рэтерн берет с подставки катану. Вряд ли понадобится, но Лунный Цветок должен быть с ней. Она должна увидеть эту смерть.

Когда они выходили, Рэтерн спросила у Дины.

— Ты на машине?

— Конечно.

— Не возражаешь, если я поведу?

— Нет.

Даже странно, ибо к машине она обычно никого не подпускает.

Машина Дины выглядит столь же экстравагантно, как и хозяйка. В первую очередь этот крытый джип послевоенного выпуска запоминался своей раскраской: он чёрно-синий, а на капоте огромными красными буквами, с которых словно стекали струйки крови, написано «Дина». На обеих дверях джипа, вместо штатных звёзд, красуются изображения черепов с горящими глазницами. Ещё один такой же череп изображен на диске висевшего на заднем борту запасного колеса. Языки пламени обрамляют колёса. Глядя на эти «рисунки» нельзя сказать, что Дина так уж обделена художественными способностями. Конечно, это зависело от того, с кем сравнивать. На антенне джипа весело колышется по ветру треугольный красный флажок с чёрным кругом, о котором никто не знает, что он означает. Не знает и сама Дина. Впрочем, на этой машине Дина ездит только в столице. И следует также учесть, что джип собран самой Диной из нескольких списанных когда ей было семнадцать лет. Годы прошли. А машина оставалась её единственным постоянным спутником.

Рэтерн села за руль, Дина порылась в бардачке и вытащив оттуда какой-то пропуск прилепила его к стеклу.

— Этот-то мой, настоящий.

Опустив правую руку, она резко вытащила откуда-то из-под сиденья странный короткоствольный автомат.

— Ты ещё танк возьми.

— Пожалуй, верно, — ответила Дина и убрав автомат, снова принялась рыться в бардачке.

На этот раз она извлекла упаковку каких-то таблеток, и высыпав три штуки, стала их жевать.

— Любой запах перешибает!

— Что именно будем делать?

— Я потребую вызвать его. Это будет, скорее всего, на втором этаже. Там такой длинный коридор с решёткой в одном конце. Его поведут по коридору, если мне не наврали, где именно он сидит. Стрелять буду я. Ты — страхуй меня, то есть наставь пистолет на охрану и кто там ещё будет.

— Смотри, не промахнись!

Дина оскалилась в ответ.

Дина стремительно идёт по коридору, Рэтерн, хотя и почти такого же роста с трудом за ней поспевает.

Вызван начальник охраны. Переданы соответствующие бумаги. Ни тени сомнения. Им похоже просто неизвестно о новых обвинениях в адрес Линка.

Телефонный звонок. Подзывают начальника охраны, многозначительно глядя наверх. Дина к счастью, смотрит в другую сторону. На зарешеченную дверь. Напряглась, словно рысь перед броском. Устремлён в одну точку взгляд. Пусть только появится…

— Она здесь?!!!

— Да.

— С приказом от М. С.?!!!

— Это не совсем приказ, она…

Император буквально взорвался.

— Задержите её!!! Она убивать пришла!!!

Офицер бросает трубку. Дина стоит к нему спиной. Что делать? Кэртерка явно что-то увидела в его лице. И краем глаза — появившегося в конце коридора человека с руками за спиной. Она никогда не видела его, но сразу поняла, что это он. Поняла, что офицер что-то узнал. Время словно замедлило свой бег. Рука исчезает за оборотом пиджака. Пальцы оплетают рукоятку.

— Приказ императора, задержать обеих, увести его.

Поняла это и Дина. Новые обстоятельства, которые против неё, она заметила. Она стоит, сложив руки на груди. Никто и не заметил, как она выхватила два пистолета. Рэтерн была не особо умелым стрелком, но зато она быстрая. Пистолет тоже стремительно вылетел из кармана.

— Ни с места!!! — завизжала она.

У Дины очень странные пистолеты. Она выстрелила сразу из двух. Они довольно длинноствольные. При выстрелах из стволов словно вырываются языки пламени. От грохота заложило уши.

Пистолеты, и боеприпасы к ним сделаны самой Диной. Ни то, ни другое в боях она не использовала, а в столице обожала форсить, в том числе и своим оружием.

Вырывались из стволов языки пламени. Крошилась штукатурка и кирпичи на стене в конце коридора. Как раз на той высоте, где несколько мгновений назад находилась голова Линка. Снова выплюнули пламя стволы. Где он? И где охранник? Дина не могла промазать!!!

Охранник прыгнул на спину Линку и повалил его. Очень хорошо соображал приносивший присягу императору солдат. Он вырос в очень консервативно настроенной семье, где все считали М. С. узурпатором. Для него император был олицетворением государства. Именно император, а не его властолюбивая дочка, в принципе не имевшая никаких прав на престол. Три года назад он добровольцем записался в императорские части, хотя это вовсе не престижно.

Сейчас ему представился шанс проявить свою верность. Он прекрасно знал, кто такая Дина, и кто такой Линк. И понимал, что переводом в это место Линка хотят от чего-то спасти. Он на долю секунду раньше всех прочих сообразил, зачем Дина сложила руки на груди. Понял по взгляду. Взгляду ядовитой змеи перед броском. Змея и вправду бросилась. Только на мгновение позже, чем следовало бы.

Дина уже видела, что не достать. Пистолеты выплюнули ещё два языка пламени. Патроны оставались. Они и очень мощные, и вполне могли бы пробить два человеческих тела. Но одним из них был свой. Дину называют жестокой. Оснований масса. Но не на столько, чтобы убивать дурака выполнявшего приказ. Он закрывает собой второго. Всё теряет смысл. Зачем он это сделал?! Неужели не знал, что сотворил этот выродок?! На Дину теперь страшно смотреть. Она резко развернулась к собравшимся. Пистолеты теперь держит стволами вверх. У многих руки потянулись к оружию, настолько нечеловечески сейчас выглядит Дина. Огнём горят глаза, а в лице не кровинки.

А она разжимает ладони. Два пистолета глухо стукнули по полу.

— Отпустите её. Мы уходим домой. Понадобимся — знаете, где меня найти. Её я силой заставила пойти со мной.

— Не ври, Дина. — никто и никогда не слышал от неё подобного голоса сквозит сталь, сквозит мощь. — Я сама пошла с ней. Я, лишенная имени Рэтерн. И я клянусь свершить МЕСТЬ. И свершу.

Их если можно так выразиться, «проводили» до машины. И теперь Рэтерн идёт впереди. А Дина за ней буквально плетётся. И даже рукой о стену опирается, словно больная. Хотя все видят ещё одну кобуру у неё на ремне, каждый уверен — за оружие не возьмётся. Явно произошло что-то большее, чем просто неудачное покушение.

Офицеры ждали следователей. Хотя дело было бы пустой формальностью. Собравшиеся не знали о болезни М. С… Но Дина есть Дина.

— Заметили, из чего она стреляла?

— Да. По стене словно из крупнокалиберного пулемёта шарахнули.

— Что же это было?

— Не знаю.

Дежурный офицер сказал.

— Проклятое занятие! Через месяц комиссия, и больше меня здесь не будет. Либо в отставку уйду, либо на границу. Там хоть всё не так гадко. — он резко провёл рукой по шее. Словно горло хотел перерезать — Вот где у меня уже эта поганая столичная жизнь сидит! Нажрался, аж больше не лезет. Что у нас за мир? Брат сестру убил, а другая его самого порешить хотела! И каждый прав по-своему. Хоть не нам разбираться, кто из них правее, и то хорошо. А тем, кому придётся, каково будет? Только не по-людски это всё как-то! Мы люди вообще или кто? Что мы тут творим, и какой жизнью живём?

— Останови.

Рэтерн затормозила. Дина стукнула кулаком по приборной панели.

— Глупо! Как всё глупо! Дурдом просто какой-то! Ничего я не смогла сделать! Ничего! Как же всё глупо! Бессмысленность!

Рэтерн молчит. У неё свои представления о том, как следует встречать поражения. Проигрывать тоже надо уметь. Это надо делать молча, как бы тяжело тебе не было. Она родилась в том социальном слое, который просто обязан воевать. Он для этого и существовал. Но она даже в теории не хотела нести смерть. Она не верила в красивые фразы о долге перед родиной и о необходимости её защиты. На Кэртерцев никогда никто не нападал. Нападали они. Как правило, на тех, кто слабее. Ей не хотелось жить как все вокруг. Может, это было возрастным, и останься Рэтерн в той среде, то со временем бы прошло. Но судьба распорядилась иначе…

Ей не нравился социальный слой, к которому она принадлежала, но помимо своей воли, ещё в детстве впитала слишком многие понятия и представления этого слоя. И не худшие понятия.

Она только понаслышке знала, какую жизнь ведут М. С. и Дина. И жизнь эта была страшная. Но никогда не носила Рэтерн розовых очков. И понимала она так: именно благодаря тому, что люди, подобные М. С. и Дине живут так, а не иначе, могут жить в мире и покое люди подобные Рэтерн, и благодаря таким, как М. С. и Дина и она, и её дети не увидят всех тех ужасов, которые видят они сами.

Этот бой она просто должна была дать. А выиграть… Но она сама бы себе потом не простила бы, если его не дала. Ибо это был просто её долг. Долг перед своим единственным другом. Она обязана была за неё отомстить. Слишком много для кэртерца значило это понятие — месть.

Слишком много тёплых и хороших воспоминаний у неё связано с Мариной.

Она была… Просто слишком хороша для этого мира. А тот кто, лишил её этого мира, и одновременно лишил мир её света, не заслуживал жизни. Ни на миг. В этом мире и так слишком мало светлого, и поэтому никто не имел права лишать мир этого сияния. Так мало, светлого в этом мире!

Что же, бой проигран. Единственный бой, который она должна была дать. И при поражении надо отступать молча. Стиснув зубы для следующего боя. Пусть, сама Рэтерн слишком слабый боец. Она предпочтёт ждать, что скажет М. С. или Дина. Поддержит их во всём, что бы не решили. Если только понадобиться им её поддержка.

Маленькая черноволосая девочка. Пусть хоть она не увидит того, что пришлось пережить той, в память о ком названа. Но жизнь идёт здесь и сейчас, и она пока не знает о многом, что ей ещё предстоит узнать. Может, к ней судьба будет и добрей.

Дина вдруг разрыдалась и откинулась на плечо Рэтерн. Страшная Чёрная Дина может плакать. Глаза Рэтерн оставались сухими.

А Дину буквально трясло. У неё жуткая истерика. Значит, и так может реагировать человек на поражение.

Рэтерн помогла Дине выбраться из машины. Похоже, без поддержки она вообще бы не могла сейчас ходить. Офицеры охраны помогли ей дотащить Дину до спальни. С неё стащили сапоги, оба ремня, жилет, в который мастерски вшиты две кобуры и уложили на кровать. Рэтерн хотела уйти. С точки зрения кэртерца, если человек попадал в подобное состояние, его следовало оставить одного — и пусть хоть головой о стенку бьётся. Следить надо только чтобы с собой чего — либо не сделал. Хотя самоубийства кэртерская мораль в определённых ситуациях вполне допускает. Но Рэтерн знает, она уже давно не вполне кэртерка. Она уже почти двадцать лет живёт в этом мире. Ей ещё никто не помянул расу. Хотя сами по себе кэртерцы всё-таки расисты. Правда, для их чувства превосходства над всеми и вся имелись некоторые основания. Рэтерн этого не понимала, да и смысла уже не было пытаться понять давно уже ставший чужим для неё мир. А в этом мире был человек, переживший страшную психическую травму. Человека Рэтерн считает своей родной сестрой. Человек думает о ней тоже самое. Человеку надо помочь, только Рэтерн не знает как. Но она попытается.

— Не уходи, — очень тихо попросила Дина.

Та пододвинула стул к кровати.

— Не уходи. Эрти, — повторила Дина.

Эрти. Лицо Рэтерн изменилось. Уменьшительная детская форма её имени. Так её, наверное, называла мать, которой она не помнила. Её в принципе, так мог называть муж, но он её так не называл. Всё-таки он довольно суховатый человек. Плоховато знает кэртерский. Мало способен на нежные чувства. Да и она сама почти такая же.

Они почти все такие, те кого зовут боевые кэртерцы. Её вообще никто Эрти не называл, и она думала, что Дина весьма поверхностно знает кэртерский, ибо не разведчик, и на кэртерку вовсе не похожа. Не предполагала, что Дина может знать эту форму её имени. Эрти. Так могли называть любимого ребёнка. Так говорит Чёрная Дина. А Рэтерн уже давным-давно не говорит на своём языке. И детям её он неизвестен. А Дина… Оказывается, многого Рэтерн о ней не знает. Хотя помнит Дину совсем маленькой. А Рэтерн впервые услышала Эрти от человека, которого она считала почти бессердечным. Значит, что-то скрывалось за бронёй Дины. Только вот что? Она способна на жалость. Она способна даже на нежность, эта Чёрная Дина. Только нерастраченной останется весь запас её нежности. И многих других её хороших качеств. Она хоть к кому-нибудь хотела испытывать привязанность. А сейчас она просто нуждалась в участии и сочувствии. И единственный человек, к которому Дина привязана, сама при смерти. Поняла уже Рэтерн, что наврала ей Дина о состоянии М. С… Поняла в тот момент, когда Дина вытащила поддельное удостоверение, и даже наверное, чуть раньше. Слишком уж странно себя Дина вела. А Дине очень тяжело было врать о состоянии М. С… Не хотела ранить Рэтерн ещё и этим. Что же, она на её месте поступила бы так же.

Рэтерн села и коснулась её руки.

— Я никуда не уйду. Выспись. Может, станет легче.

«Хотя это-то вряд ли», — подумала она про себя. Ибо она до какой-то степени могла понять, насколько сейчас муторно и тяжело на душе у Дины. Ибо прекрасно теперь Рэтерн знала, что вовсе не настолько Дина бесчувственна, какой её считали слишком многие. Да и она сама до сегодняшнего дня. Всё-таки люди видимо, способны к более тонким чувствам, чем они. Наверное поэтому, они и живут намного меньше. И так часто гибнут молодыми! Почему же за бронёй так сложно разглядеть истинное лицо человека. Иногда мы этого не успеваем сделать. А человек уходит. И зачастую навсегда. А мы слишком поздно понимаем, каким он был.

Ночь прошла тяжело. Дина то засыпает, то просыпается вновь, то мечется во сне, больше похожем на бред, иногда её буквально колотит. Казалось, она не понимает где находится, и что с ней происходит. Она ругается во сне и выкрикивает какие-то имена. Она говорит, она командует. Вновь летят по степи джипы. Падают мертвецы. Видно что-то горящее. Она снова в тех местах, где пылает земля. Тяжело её слушать. Очень тяжело. Но Рэтерн её только слушала. А сама Дина вновь и вновь видит это перед собой. Коснувшись лба, Рэтерн обнаружила, что у неё сильный жар. Путалась разбудить. Бесполезно.

Она вызвала медиков, Дине сделали какие-то уколы, а она так и не просыпалась. Жар вроде стал спадать, но она мечется по-прежнему. Только не кричит больше.

Это нервы. Устала душа. Она сейчас очень сильно страдает. Ей очень, очень плохо. Она не смогла отомстить за Марину. Не смогла сдержать ту свою клятву. Поклялась она той, которая в настоящий момент умирает. Той самой М. С… И матери Марины одновременно, женщине, потерявшей единственного ребёнка.

А Рэтерн казалось, что и она словно виновата в чём-то перед ними. Она помнит добро. И просто не смогла отплатить им тем же. Пусть платой и должна была быть смерть. Всё равно.

Она помнит Дину ребёнка. Озорную, живую и очень быструю. Этакий живой огонек. Сколько лет с той поры минуло и сколько всего произошло! Тогда Дина её откровенно недолюбливала и ревновала к М. С…

К утру её пробил холодный пот. Рэтерн так и не уснула.

Мельком взглянув в коридоре в зеркало, кэртерка не узнала себя. Недешево ей далась эта ночь.

Утром позвонил Кэрт. Сказал, что состояние М. С. стабилизировалось, и опасности для жизни нет. Похоже, на этот раз говорит правду. Рэтерн промолчала о болезни Дины. Он ведь в любом случае не психотерапевт. Да и вряд ли бы ей кто-либо смог помочь сейчас.

Она никогда не считала себя сильной, но вдруг оказалась сильнее такого человека, как Дина. А её-то звали не только Чёрной, но изредка, ещё и железной. Ей очень нравилось, когда её так называли. Ибо М. С. -то железной звали все. Рэтерн держалась там, где свалилась Дина. Но Дина-то пережила гораздо больше Рэтерн, хотя и моложе. Но дело тут вовсе не в годах.

А что толку быть сильнее, если ты не знаешь как поддержать того, кто оказался слабее?

— Мне всё известно, — Кэрт склонился к лежащей М. С. и прошептал, — его перевели в госпиталь в казармах гвардейцев императора. Дина тоже промазала. А многие медики там — мои люди. Только скажи — и мы что-нибудь такое ему дадим. Мы это сумеем.

Сначала он подумал, что она не слышит. И вообще без сознания. Но глаза у неё открылись. Взгляд затуманенный, но вполне осмысленный. Она слышала всё, что он говорил. Размышляла. Приняла решение.

Заговорила с трудом.

— Это мое дело… Ты не лезь… Приказываю…

Приказ есть приказ. Хотя в сложившихся обстоятельствах именно Кэрту проще всего убить Линка. Ибо лично он считает, что за смерть Марины стоит отомстить. И за это не жалко заплатить любую цену.

К ней приехала М. С. Она ещё не слишком хорошо ходит, лицо перекошено в левую сторону так, что почти не может открыть глаз. Словно полугримаса или полуоскал на лице. Но это М. С., и она снова прежняя. А из госпиталя попросту удрала.

Дина сидит у большого окна в коридоре. В позолоченном кресле, очень напоминающие те, которые стояли когда-то в Загородном дворце. Она словно спит, опершись щекой на кулак правой руки. На Дине длинное светлое платье довольно простого покроя, хотя и из неплохой материи. Раньше М. С. у неё такого не видела. Она хотела подойти тихо, на сразу поняла, что это не получится, слишком уж сильно хромает.

Но Дина никак не отреагировала на её появление.

Подойдя, М. С. коснулась её плеча. Дина не сразу открыла глаза, и повернула голову в её сторону. Буквально смертельно усталой выглядит Дина. Словно больной. «Мне шестой десяток, а ведь выгляжу здоровее её» — подумала М. С… Дина довольно долго на неё смотрит. Никогда раньше не видела у дочери Софи-Елизаветы М. С. подобного взгляда. Светлого, и печального одновременно. Грустью какой-то переполненного. Это-то у вечно неунывающей Дины такой взгляд! Да она в жизни ни о чём не грустила! Молчит она довольно долго. Потом неожиданно сказала.

— Мы дети большой и кровавой эпохи

Враги смертные брат и сестра

Это было словно пророчество. Про нас всех. Лично про неё. Одно из последних стихотворений. Оттуда эта фраза. Ты читала?

— Нет… Я не разбирала бумаг. Хотела издать, то что она мне показывала, но как-то не до того потом было.

— А я вот всё разобрала. Тот сборник дополнила. Нашла ещё одно. Юношеское. Словно из того мира. Не знаю, сколько ей было тогда. Семнадцать… Шестнадцать… Называется Осенний Петербург.

Осень сыпала листья в туман

Время мчалось сквозь рамки веков

Этот город мечта и обман,

Этот город весь соткан из снов.

Я люблю свежий холод Невы,

Серый камень её берегов.

Помнят прошлое сфинксы и львы,

Помнят волны обрывки стихов.

В мутной дымке тонул Петербург,

Осень плакала серым дождем,

И лиловые сумерки вдруг

Растворились причудливо в нём.

Над водой изогнулись мосты

Словно вечный решая вопрос.

А из мглы и ночной темноты

Ветер листья опавшие нес…

А другое назвала Посвящается Петербургу Достоевского

Сумерки ложатся над Невою,

В забытье дома погружены…

Серый снег кружится над тобою,

Оживают все твои герои,

Оживают призраки и сны.

Этот <<город полусумасшедших>>

Мир дворцов-колодцев и углов.

Мир людей, событий, лет ушедших,

И протянутых из века в век мостов.

Гонит в непогоду ветер резкий

Тени бедных и больных людей,

Здесь порою бродит Достоевский,

А над черною водою невской

Слышен шепот уходящих дней

(Автор стихов — Елизавета Ведерникова)

И тоже издать хотела. Не успела… Я ведь много её стихотворений нашла. Последних самых… Всё тут лежало. Никто, кроме неё их не видел. Грустно… Кое-что она читала… Когда ей было семнадцать лет. Может, их ещё Эрти слышала, а может только я. Только не поняла ничего. Семнадцать лет, и такая грустная она была. Грустила о чем-то невероятно прекрасном и уже безвозвратно ушедшем. Словно весенний цветок распустившейся поздней осенью. Неестественно яркий среди грязи и пожухлых листьев…

А я думала… Завтра будет лучше, чем вчера! Так и летела. Словно комета… Кометы возвращаются. Всегда! Может ещё и будет новая Дина. Но никогда уже не будет Марины-Елизаветы. В семнадцать лет писала про город. Я не понимала её…

— Ты застала Город разрушенным. Но не застала кошмарным.

— Может, да. А может, и нет. Она запомнила эти камни все-таки прекрасными. Грезы, мечты… Немного наивные, но как же тяжело жить не имея их! Она грустила о добрых и прекрасных временах. Из будущего, из прошлого ли. Не знаю.

«Вот значит как ты ещё раз напомнила о себе, Софи-Елизавета. Что-то ещё вложила в этот живой огонек?»

— Думаешь, лучше будет, если люди их, наконец, увидят?

— Да. Лучше. Она ведь для людей творила, и пусть они, наконец, увидят созданное ей. Ей бы понравилось это.

— Пусть…

Они обе молчали довольно долго. Потом М. С. спросила:

— Сама-то ты как?

Дочь Софи-Елизаветы как-то скучно ответила.

— Поправляюсь. Скоро в норме буду. Но ещё месяц думаю побуду здесь.

«Зачем ты врёшь?» — подумала М. С…

— Клятва. Та клятва… Мир переменится, когда Чёрный Еггт не сдержит клятву. А миру и наплевать. Он каким был, таким и останется. Ему всё равно. А мне — нет.

— Та клятва… Будь свободна от неё. Это говорю тебе Я, Младший Еггт.

— Последний истинный Еггт. Они всегда знали, ради чего живут. Пылают сами, и сжигают других. И думала я, что сама такова.

Она замолчала, глядя в никуда.

— А сейчас?

— А сейчас не знаю. Всё сгорело, всё лопнуло и обрушилось. И погребло меня под собой. Моя прежняя жизнь… Ради чего была? Годы, наполненные смертями… Кому, и что я доказывала? Ради чего? Тех пуль прошедших мимо? Детей, убитых его людьми, тех кого я не смогла спасти. Боролась со злом. Но и причиняла не меньшее. Они… Ну, по крайней мере он сражались за то, во что искренне верили. Как и я. А вера не совпала.

— Его обманывали. Жестоко обманывали с самого детства.

— Так ведь так же обманывать могли бы и меня… Тогда. Давно. В столице. Я помню, хотя и была маленькой. Солдат хотел бросить меня. Лишний груз. А кругом ночь, и огонь. А я вцепилась в ремни у него на груди. Он не смог меня отодрать. Так и бежал… Он ведь только за ремни не удержался… Могла бы я. Или оба…

Где гарантия, что сегодня какой-нибудь Гессет не хвастался бы моей головой… А ты бы стояла и думала «бандитка, а до чего на Софи похожа…», а потом подписала бы ему наградной лист. Или подала бы запрос в алмазный фонд о трофейном перстеньке. Всё бы выяснилось. Или же поточнее упала бомба… И всё кончилось сразу бы. Как знать, может так было бы лучше всего! Всё ведь могло кончиться и потом… Не убеги я немного вперёд. Я обычно сзади шла. Я с трудом тебя узнала… А они. И ты. Может, и стали бы стрелять. А я помню, что у тебя было в руках… Ещё один случай, поменявший мне жизнь…Только зачем?

— Но что прошло, то прошло. И этого не вернуть.

— Случай. Всю мою и его жизнь предопределили случаи.

— И колоссальная война, во время которой они произошли.

— Может, так. А может, и по-другому. Теперь я ничего не знаю. Случаи слишком часто определяли мою жизнь. Они властвовали надо мной… Но теперь я хочу стать подобным случаем. Первый, и последний раз, ибо чувствую — немного у меня времени. Обещай мне, что выполнишь любую мою просьбу. Одну, всего одну, но любую.

— Обещаю.

— Так вот… Случай… Пусть будет случай… Я буду им. Через тебя. Он не умрёт. Доведи это до всех. Он не умрёт. Будет жить, сколько отмерено, раз столько пуль прошло мимо него. Будет жить. И мучаться. Это ведь будет гораздо более жестоко, чем просто убить его.

«А нужна ли мне самой смерть Линка?» — подумала М. С… — «Что это мне даст? Кровь за кровь… Не худший из принципов. А что он мне дал? Её не вернуть. С формальной точки зрения его можно амнистировать. Карателем не был, это факт. Но убил её… Могу его достать. Только не хочу. Зачем мне это? Ещё одна смерть не принесёт покоя. Оказался слепым оружием в не своей войне. А она стала жертвой чужой для неё войны. Претила ей сама война как таковая. Хотя и была вовсе не из непротивленцев. И не из трусов. Смелая… Наверное, лучшая из Еггтов за несколько сот лет. Совершенная во всём. И притягивающая беду».

Но что-то надломилось в Дине. Заметила ли это М. С., Рэтерн не знала, а вот сама она это как-то почувствовала.

Она скоро уедет туда, где бывала раньше. Но она уже не та, она надломилась. Лопнуло что-то, на чём она жила, и что помогало ей держаться. Но что-то должно заменить прежний стержень. Но только что? Рэтерн не знает этого. И этот стержень должен, просто не может не появиться. Иначе Дине конец. Это Рэтерн чувствует. Надлом, страшный надлом.

Рэтерн считает Дину своей сестрой. Та о ней такого же мнения. Но Линк… Абсолютно пустое место он для одной. Пустое место, и даже хуже. Тот, кому всё равно следовало заплатить по старым счетам. Он по ним неизбежно заплатит. Никогда больше Рэтерн не говорила с Диной на эту тему. Но и не меняла своего мнения по данному вопросу. С Линком она ещё столкнётся на узкой дорожке. И на этот раз не промажет.

А Дина… Он ведь когда-то был её братом. Они росли вместе. Какие-то детские воспоминания связаны с ним. Но намного больше воспоминаний связано с Мариной. И с ними-то что делать? С памятью и болью. Для Рэтерн Линк только преступник и ничто иное. А для Дины теперь? Он преступник. И жертва. Тот человек, с которым играла в детстве. Убийца сестры. Враг, сбитый с коня. Что Дине делать теперь со всеми этими знаниями? А равно как и своей памятью.

«А мне ведь её попросту жалко».

Снова роскошный кожаный жилет, кожаные штаны с бахромой, сапоги со шпорами, два ремня. И великолепная фигура, на которой всё это красуется. Шашка у бедра. Вроде бы всё по-прежнему. А вроде и нет. Это ведь не Дина, это только оболочка её. А внутри уже что-то не то. Там внутри, практически всё уже пусто. Ей тяжело. Ей, бывшему воплощению бесстрашия, страшно. Только словами этого не объяснишь. Она уже почти собралась, что бы ехать на аэродром. Куда ей лететь? А какая разница! Почему, почему Рэтерн чувствовала, что вот так на аэродром Дина едет в последний раз.

— Тебе не слишком плохо? Может, ехать не стоит? Никто ведь не смог объяснить, что с тобой было.

— Плевать! — ответила Дина. — Мне сейчас всё равно. Не важно, что со мной будет.

Спорить с Еггтом практически бесполезно, это Рэтерн знает чётко. Но слишком плохо её сестра выглядит. И поэтому она сказала.

— Так нельзя. Ты оттуда запросто можешь не вернуться уже никогда. Ты уже не та, Дина, старый огонь в тебе уже почти потух, а нового ещё нет. И там ты его вряд ли сможешь обрести. Останься здесь, прошу тебя. Не вернёшься ведь ты оттуда.

— Там я либо смогу стать прежней, либо… тогда и смысла не будет возвращаться.

Не случилось ни того, ни другого. Уже в самолёте Дине стало плохо. Её экстренным рейсом отправили обратно в столицу. И вот Рэтерн снова видит её. Прошло чуть больше трёх дней с их последнего разговора. А Дину совершенно невозможно узнать. Это не Дина, это даже не её оболочка, это её тень.

Она входит. У Саргона сразу же защемило сердце. Дина всегда была слишком похожа на мать, но сейчас ничем на Софи не походила.

Дина умирает и знает это. Софи тоже погибла молодой. Ей тогда было лишь немногим больше, чем дочери сейчас. Софи, великая Софи Саргон. Какой талант погиб тогда!

Из талантов матери Дина унаследовала только безудержную храбрость и чёрное чувство юмора. А все остальные свои качества позаимствовала от М. С… В этом Саргон не сомневается ни на миг.

Жизнь Дина прожила очень ярко. Только никто не знал, что это была яркость подобная яркости падающей звезды, метеора, несущегося по ночному небу. Дина была обречена с детства, с той великой войны, превратившей в руины почти весь мир. Никто об этом даже не догадывался.

Но жила бы по-прежнему, даже знай о своем приговоре и отмеренном ей сроке.

А слава Дины росла и крепла с каждым днём.

Саргон чувствовал, что М. С. готовит из Дины приемника. И наследник будет достойным!

Настолько, что все сложнейшие интриги последних лет можно смело запихивать в долгий ящик. Ибо и вправду будет Дина V!

Незадолго до болезни Дины от М. С. пришло представление на звания генерал-майора. Имя Дины в списке было первым. Через звание решили перескочить. А он тогда решил немного подействовать им обеим на нервы. Конечно, представление он бы рано или поздно подписал, никуда бы не делся. Но вполне мог себе позволить потянуть с этим пару месяцев.

А Дина в это время заболела. Вскоре выяснилось, что безнадежно. Император её всё-таки утвердил, но дочь Софи отказалась от звания, сказав при этом «Не всё ли равно, кем кормить червей, подполковником или генералом?»

Так же как и мать, Дина была ослепительно красива. Этим оружием тоже владела мастерски.

Но теперь от красоты мало что осталось. Самым подходящим, что сейчас можно сказать — гниёт заживо.

Огромные мешки под глазами, полубезумный взгляд воспалённых глаз, хриплое дыхание, вылезающие волосы, экзема. Даже заполнивший весь кабинет аромат дорогих духов не может перебить сильнейшего запаха гниющей плоти.

Поражённый видом Дины, Саргон не сразу обратил внимание на то, что в другое время сразу бы бросилось в глаза.

Дина в полной парадной форме даже в шлеме с плюмажем и мечом у бедра. Та самая Золотая Змея. Впервые вот так надетая Диной.

Это Дина-то, всегда славившаяся полным презрением к уставной форме одежды, в обычное время изо всей формы носившая только погоны, которые на её любимых кожаных жилетах смотрелись просто нелепо.

Привычки никогда не меняет. И вдруг нате! Единственное, что на ней сейчас не по форме — длинные белые перчатки.

— Тебе что-нибудь нужно? — по возможности неофициальным тоном спросил Саргон.

Дина криво ухмыляется в ответ.

— Стакан водки. И быстро.

— Есть только коньяк. Тебе не вредно пить?

В ответ — очередная кривая усмешка.

— Не всё ли равно? Мне осталось жить от силы два месяца. Так что…

Даже фразочку эту от неё позаимствовала. Достойная наследница была бы… Почему была? Ведь она ещё здесь… Да нет, она считай уже там. И прекрасно знает. Но вовсе не хочет уходить. И знает, что не сделать уже ничего.

— Так что же тебе нужно?

Дина как-то странно принялась рассматривать его одним глазом. Император только сейчас заметил, что на второй она похоже, ослепла. Слишком уж странный цвет, и зрачок словно кровью заполнен. «А ведь она наркоманка — подумал император — при таких болях назначают сильнейшие наркотики. Это ведь словно вид раковой опухоли. Но хуже. Облегчать такие боли… Своеобразный гуманизм. Она существует на дозах. Если ей суждено будет выжить… Впрочем, нет этого-то ей как раз не суждено».

— Сам догадайся!

— Его я вам не отдам. — совершенно ровно и спокойно сказал. Пусть этот человек его ненавидит. И Дина его тоже теперь ненавидит. Но они Линка не получат. Ни та, ни другая. И пусть они, словно мать и дочь, одним миром мазаны. Но не получат они Линка. И псов своих за ним не пустят, когда он на свободу выйдет. Пусть хоть в нём какая-то частица Софи — Елизаветы будет жить. Пусть хоть в нём. Даже в нём. Софи только догадывалась, откуда взялось её второе имя. Но он-то об этом знал. В Линке для него сосредоточена память. О гениальной старшей дочери… И о той женщине издалека. Той, на которую по какой-то невероятной прихоти судьбы была похожа Софи. Память о ней. Елизавете. Лизе.

А в Дине он сейчас не видел ничего от матери. А видел в ней только кипящую Еггтовскую ненависть и ярость. И простую человеческую боль. Но ничего от Софи. А вот от бешеной Марины очень даже много в ней сейчас.

— А я и не за этим и пришла! — она явно начинает заводится.

А вот этого-то император и не ждал вовсе. Ибо не мог он представить себе никакого иного повода, зачем он мог понадобиться той, которую все вокруг звали Чёрной Диной. Только за ЭТИМ, за смертью своего брата могла прийти к нему она. Так он думал. Но… Не зря говорят, о том, насколько темна чужая душа. Хотя эта-та душа и не темна вовсе. А попросту черна самой чёрной чернотой. Безжалостная душа молодого хищника, волею судьбы умирающего в капкане. Но клыки ещё крепки. И вполне могут лязгнуть, если слишком подойдёшь близко. Пусть говорит, что хочет. С ней держи ухо востро.

Не зря её хотели видеть наследницей. Не зря. Достойна была бы пресловутой шапки. Только… Жалости вот не имела. Это факт. Хитра. Тоже факт. Держи ухо востро! Не позволяй себе пожалеть её. Она на это и рассчитывает. Что ты расслабишься, может и сопли распустишь. И тогда держись! На последний бросок у неё ещё есть силы. Только какова цель этого броска?

— Рэтерн.

— Что Рэтерн?

— Она не простит никогда. Если хоть раз их дороги пересекутся… Она может быть страшной.

— Как и любой из нас.

— С меня хватит!!!

Совесть перед смертью что ли замучила? Вряд ли. Нет у Дины такого качества. Император уверен. Но зачем же всё-таки пришла? От М. С. Линка вряд ли спасёшь. Если она захочет с ним расправиться. Если захочет.

— Я хочу его увидеть. Последний раз. Когда-то он был моим братом…

— Это возможно. При одном условии: Ты сейчас поклянешься Словом Еггта на Золотой Змее, что не причинишь ему вреда. Дашь такую клятвы при свидетелях- и говори с ним сколько захочешь.

— Не зря М. С. говорила, что ты шантажист и интриган… Но мне и в самом деле не нужна его смерть. Зови своих свидетелей. Я, второй Еггт, первый и последний раз скажу Слово Еггта.

— Говори сейчас. Еггт никогда не нарушит своего слова!

— Зачем?

— Не знаю…

— Я твой враг, и навсегда им останусь. Но вам, чёрным я больше не враг.

— Что с ней? Надежды нет?

— Ни малейшей. Она, по всей видимости, облучилась ещё в столице. Тогда… Я только примерно представляю, что с ней. Контакты с колонистами не помогут. Я делал запросы…

— Опять создали яд без противоядия?

— Да. Какие-то опытные излучатели. Применялись ограниченно. Признаны неэффективными. Они у себя уже выявили всех аборигенов, попавших под это дело. Все мертвы. Умерли и немногие колонисты, попавшие под излучатели. Она последняя. Лекарства нет и быть не может. У неё поражено всё: кровь, кости сердце, печень. Нарушены все функции, и в первую очередь, репродуктивная. Она — гибрид. И только потому не мертва.

— До чего же гибриды живучи! Это ведь наше проклятие — умирать так!

— Она будет только мучаться… Ты меня понимаешь?

— Прекрасно. Но… Я не могу предложить такого. А сама она… Очень сильна. И живёт назло. Назло всему. Гордая она. Не попросит.

— Мы словно виноваты перед ней чем-то…

— Не будем ворошить прошлое.

— Человек бы уже умер. Чистокровный… когда надежды нет. В таких ситуациях смерть принято ускорять. У нас так считают гуманным.

— Она женщина двадцати семи лет. Совсем ещё молодая женщина.

— Она воин. Как ты. Как я.

— Она ещё и женщина. Совсем молодая.

Некоторое время они молчат. Два могущественных государственных деятеля. Способных очень на многое. Совершенно бессильных в сложившейся ситуации. Они властны на жизнью. Способны пригласить к человеку безносую. Но не в их силах отсрочить визит.

— Рэтерн… — глухо проговорил Кэрт.

— Что Рэтерн?

— Не отходит от неё… Может поговорить с ней… Пусть повлияет на неё… Видеть не могу, как она мучается. Хорошо знаю, как она страдает.

— Подбери сопли, Элендиэленделииванкэреналандалинделиетинэртинден. Не баба. Мне тоже тяжело. Но не попросит она. Даже не намекнёт. Сражаться будет до конца. Хотя и знает — всё бесполезно.

— Рэтерн…

— Что опять?

— Она как на врагов смотрит. На меня. На тебя даже. Словно виноваты мы чем-то.

— Может, и так. И она права.

— Может, и так…

— Вот был человек. Жила, воевала, вроде бы даже любила. И вот ушла, а что от неё осталось? Неужели только новые пули, пистолет и взрывчатка, принятые на вооружение? Это что, память о человеке? Она была молода, может быть даже слишком молода. А какой у неё была жизнь? Вряд ли слишком лёгкой. Её звали Чёрной Диной. А была ли у неё настолько черна душа, как о ней слишком многие говорили? Теперь мы этого никогда уже не узнаем. Будем ли её помнить? А давайте попробуем быть честными! Звёзды сгорают мгновенно. И она из таких и была. А вряд ли её будем помнить. Слишком мало она жила. И слишком плохо мы её знали. И лучше уже не узнаем никогда. Она называла меня своей сестрой. А я только незадолго перед концом смогла понять, какой же она на деле была. Зачем она прятала так глубоко свою доброту и нежность? Мы не видели этой её стороны, зато слишком хорошо знали другую. Как удобно видеть чужую броню, и не замечать, что под ней. И мы словно виноваты перед Диной, что много не разглядели в её душе.

— Ты понимаешь, что фактически послужил причиной смерти Марины и Дины, и М. С. до сих пор хочет тебя убить, и жизнью своей теперь ты целиком и полностью обязан мне?

Он медленно произнёс в ответ:

— Жизнью я обязан только своей матери и отцу, тем что не умер в этом году — только тому, что промазали люди гораздо лучшие меня или вас. Лучше бы было, чтобы одна из них не промазала. А что до смерти Дины, так в этом есть и ваша вина, ибо это вы способствовали её смерти, тем, что не дали ей прикончить меня.

Сама М. С. не обвиняла императора в подобном, хотя их последний разговор был довольно нервным, и чуть не кончилась вызовом реаниматоров… Вопрос только, к кому. Инфаркта у бессмертного быть не может, а вот инсульт — вполне. Да уж, сыночек Софи-Елизаветы, жесток ты. Под стать потомку Чёрной Дины, и Дине по прозвищу Чёрная.

Да, парень не слаб, хотя, если без эмоций разбираться, и не чета Дине. К счастью. Или нет? Император ведь и сам раньше задумывался о сказанном им сейчас. И ни к какому выводу не пришёл. Вернее, не захотел додумывать до конца. Хотя и так всё было понятно, и М. С. вероятно, думает тоже самое, что её персональный враг.

— Ты я вижу, вовсе свою жизнь не ценишь? Я ведь могу просто вот так щёлкнуть пальцами, и ты исчезнешь.

Линк ухмыльнулся в ответ. Саргон уже видал такие усмешки у людей, которым всё равно, будут они жить или умрут. У фанатиков. Или висельников. Но Линк-то ни к тем, ни к другим теперь не относится.

Да, совсем позабыл, ещё М. С. умеет ухмыляться подобным образом. А вот язвительная мать этого типа так не умела.

— В стране всё уже давно решается щелчками вовсе не ваших пальцев. Она ведь если захочет, без труда достанет меня даже там, где я нахожусь. И никто не сможет ей помешать. Она с вами, а не со мной в кошки-мышки играет.

— А как ты думаешь, далеко ты пройдёшь по улице, если я тебя сейчас выпущу? Они ведь тебя может, там уже стерегут.

— Это их право, а если постановление об амнистии не отменено, то вы и так обязаны выпустить меня не сегодня завтра.

— Допустим. И что же ты будешь делать на… свободе?

— Я не смогу теперь забыть, кто я. Просто постараюсь жить, как человек. Только и всего. Я ведь не только стрелять умею. В политику точно никогда больше лезть не буду. Во! Налазился в неё по уши! Хватит! С меня достаточно. Слишком уж это дело грязное. И крови слишком много проливается бессмысленно. Ничьим оружием я быть больше не желаю. Одни меня использовали несколько лет, теперь другие хотят того же самого. Только я этого уже не хочу совершенно. Тебе врёт лучший друг, и говорит правду злейший враг. Значит, таков ваш мир огненных людей. Мир, где зачастую проще сгореть, чем понять, где свой, где чужой. Ну и горите вы и сжигайте друг друга. Только без меня. С меня хватит! Не для меня тот мир, где живёте все вы, и все ваши враги. Вообще, не для людей он. А для зверей двуногих. Я был кем-то вроде одного из этих зверей. И больше быть им не желаю. Может, злы не мы, а заполнен злом мир изначально. Не знаю. Но ведь и мы меняем мир, и он меняет нас.

— Посмотрим, далеко ли ты от нашего мира сможешь уйти. Когда тебя выпустят, — закончил он со значением.

Всё как во сне. И вправду выпускают. Именно по тому указу, в истинность которого он не верил. Только не несёт свобода радости.

Они сдержали слово. Все сдержали.

Заполняют документы. Спрашивают фамилию. Об этом он уже думал. Материнской ему не носить. И сам считает, что не достоин. И уверен — не позволят. Какой из него Еггт или Саргон. Так, название одно больше. Придумывать что-либо с потолка тоже не стал.

Фамилию отца помнит. Её и назвал. Пусть в нем продолжится род. Из другого мира отец пришёл. Здесь нашёл и любовь, и смерть.

Но Линк сейчас не думает о будущем. И о настоящем. Только о прошлом. Машинально отвечает на вопросы. Машинально подписывает бумаги.

Документы и тонкая пачка денег в кармане.

Через двор впервые идёт один. Проходит КПП. Они только сверились с какой-то бумагой. Дверь захлопнулась за спиной.

И всё.

Свободен!

М. С. открыла сейф. В последний раз. Больше не понадобиться. Кончился великий род. Кончились Еггты. Она последняя. Ничья рука больше не коснётся Золотой Змеи. Ничья. И никогда. Сбылось старинное пророчество. Даже дважды сбылось. Всегда. Уже несколько сотен лет Глаз Змеи менял владельца при жизни того, у кого была Золотая Змея. Глаз Змеи по-прежнему у неё… И останется при ней до конца.

Была Младшим Еггтом… А стала последним. Всему на свете есть предел.

Сейф изнутри обделан бархатом. В бархатных креплениях покоится она. Дине, как и матери не пришлось использовать прославленный меч в бою. Но клинок знал их руки. Бывал в боях, пусть и не появляясь из ножен. Алмазный глазок на рукояти словно подмигнул М. С… Прощаясь.

Кто знает, есть ли у такой вещи душа? А если есть, то что она чувствует? Клинок пробуждается, когда его берут в руку. А так словно спит. Сну продолжаться вечно. Никто больше не коснётся рукояти.

Достойным Еггтом была последняя хозяйка клинка. Пусть и взбалмошной немного, но всё равно достойной. А теперь осталась только ты. Последний Еггт. Последний Младший Еггт. Одна на всём белом свете.

Жизнь. Просто жизнь ушла из стен этого дома вслед за Диной. Ушло веселье, пусть и довольно сумбурное. Ушла молодая энергия. Больше не звучать задорному смеху этой довольно ветряной красавицы. И никогда больше не раздастся в этих стенах детский смех. И не затопают ничьи маленькие ножки.

Она ведь говорила незадолго перед болезнью: «Не знаю, как насчёт замужества, а ребёнок в ближайшие два года у меня будет». М. С. не возражала. Пусть жизнь идёт своим чередом. И появится ещё одна Дина. В чём-то похожая на мать, а в чём-то и очень отличная. Пусть в доме вновь начнётся полный бедлам. Только по вине уже другой Дины.

У Еггтов почти всегда так: первый ребёнок — девочка. Называют обычно в честь матери. Дина не особенно жаловала традиции, но этой бы стала придерживаться. И забегала бы по дому новая Дина.

Которой теперь никогда не будет.

Мечты- мечты. Сама ведь тоже устала. В империи незачем убивать императора. Грозный старик… или старуха умрёт и сама. Подождать только надо. Бить надо наследного принца. Или надеяться, что тот сам свернёт себе шею. А дело рухнет после смерти императора. Сколько раз уже так бывало. Пока уходить не собираешься… Теперь уже и не сможешь. Дело оставить не на кого. Теперь не на кого. Тащить ношу эту теперь предстоит до самого конца. Тяжёл, до чего же тяжел этот лёгкий и тоненький трёхзубый венец с голубым камнем. И снять его теперь можно только с головой.

Не передать венец Дине. Нет даже близко кого-то иного. Все только исполнители. Кто с мозгами. А кто без, но с амбициями. Как всегда.

Сколько жизней ушло вместе с ней? Одна… может, две или три. Что теперь думать о пустом? Ничего уже не изменишь. Ничего не вернёшь.

Дина! Потух тот вечно живой огонь. Озорной, немного дурашливый, а временами, как и любое пламя, смертоносный. И как всякое пламя, притягательный.

Сильно обезобразила болезнь лицо и тело. Но когда прощались, она снова казалась прекрасной. Словно спит она. Подобные рукам древних богинь руки лежали на мече. Том самом, с гардой из рыбок. «Не думал, что таков будет конец этого оружия, уверен был что меч будет жить дольше, чем я» — сказал Кэрт.

Народу пришло много — в основном те, кто служил вместе с ней или учился. Многие привели детей. Залпы последнего салюта. Рэтерн с абсолютно одеревеневшим лицо. Она до самого конца рядом с Диной. А та до последних мгновений находилась в сознании. Могла говорить. Довольно много говорила. Пока оставались силы. Она умерла на рассвете. А всем казалось — конец будет предыдущим вечером.

Та ночь… Последний бой Чёрной Дины. За то, что бы увидеть зарю нового дня. Какие остатки сил ей пришлось приложить. Что бы держаться. Не умереть. Всё-таки увидеть, как забрезжит восток. Выигран этот бой.

Очень ярким оказался тот день.

Хоронили её утром следующего. Всё уже подготовлено заранее. Давно уже знали — конец предрешён. Кладбище. Та березовая аллея. В начале которой лежит Кэрдин. В основном на ней старая гвардия. Но есть и молодые. Венков и цветов легло очень много на свежий могильный холм. А на фотографии она улыбается. Это одна из её любимых фотографий. Ей тогда восемнадцать лет. Хотя и не очень удачен снимок. У Дины всё-таки немного крупноватый рот, и белозубая улыбка кажется наклеенной. Но лихим огоньком пылают глазки из под длинной чёлки. Раздувает волосы свежий ветер. На берегу моря сделан снимок. В начале пятого месяца. Ей очень нравился этот снимок. И плевать, что такая жизнерадостность неуместна в таком месте. Правильно сделала Рэтерн, взяв такую фотографию. Не умела Дина предаваться унынию. Пусть её такой и запомнят.

Завтра будет лучше, чем вчера. Так она думала. Так и жила. Неслась по жизни с грохотом и треском. Как метеор по небу. Подобной полёту метеора и оказалась жизнь. А прозывали её Чёрной Диной. В чём-то за дело. А в чём-то и нет. Только трудно оказалось разглядеть в ней другую сторону. Зачем так глубоко прятать доброту? Теперь уже никто не даст ответа.

Сейф заперт. Навеки.

Ещё одна страница жизни перевёрнута. И так будет не хватать кого-то на следующей! В который уже раз хоронишь верных соратников и друзей. Давно уже потерян счёт. Почему? Нет ответа…

Подбери сопли. Скоро придут с докладами министры. А завтра прием кэртерского посла. И не разобраны бумаги. Дел масса. Все срочные. Все неотложные. Всё надо решить как можно скорей. На чувства уже нет времени. Дела не ждут.

Но в дверях развернулась, и взглянула на сейф.

Всё-таки жалко Дину. Очень жалко. Стыдно перед памятью Софи-Елизаветы. Не уберегла ты её детей. Никого из дорогих тебе людей уберечь не смогла. Не твое ли пламя всех их сожгло? Нет, и не будет ответа.

Рэтерн вошла. М. С. сидит за тем самым столом в том самом знаменитом кабинете. Внешне она снова прежняя. Только Рэтерн не забыть, какой она была на похоронах. Лопнул стержень. Надломлена М. С… Не ослабела. Но надломлена. Устало посмотрела на Рэтерн. Хоть перед ней можно не изображать всезнающую машину.

— Скульптор. Очень известный. Я у многих бывала. Смотрела работы. Но только он показал мне кое-что… Вызовите его. Он уже не молод. Был знаком с её матерью. И сам думал о памятнике. Ей. Софи-Елизавете. Но согласился, что таким может быть и памятник её дочери. Ибо они обе были прекрасны. Пусть покажет эскизы и модель. Это нечто. Если создаст что-то подобное. Это не памятник. Не статуя будет. Чудо! Просто чудо! В веках останется такая Дина. И её Мама. Будут вечными. Всегда о них будут помнить люди. Ибо скульптор гений. И замысел этот нечто. Богиня весны. Короткой и вечной. Достоин её будет такой памятник.

М. С. кивнула. Память о Дине должна остаться. И она останется. Только… Почему вновь и вновь уходят лучшие? Нет ответа на этот вопрос…

Скользнул взгляд по фигуре. И в который раз уже зацепился за «Лунный цветок», так и не спасший свою хозяйку. Единственная вещь Марины, которую кэртерка взяла себе. Не по прихоти. По древнему обычаю. Мечом убитого подло должна быть свершена месть. Старший член рода должен назначить мстителя. Так это звучало на их языке. Хотя мститель должен был в первую очередь найти убийцу, и либо покарать его сам, либо сообщить главе клана. Тот требовал выдать убийцу у главы враждебного клана. Чаще всего выдавали. Ибо иначе клан шел войной на клан. А в такой войне не щадили никого.

Но убийца мог остаться и безымянным. Долг мстителя оставался невыполненным…

Когда-то в сущности ещё девчонка взяла ни разу ни обнаженный в бою клинок. Взяла, чтобы забрать жизнь только одну жизнь. Теперь она знает, чью.

Сумбур в голове у дитя двух культур. Ей четвертый десяток, у неё дети. Она зрелая женщина. С одной точки зрения. Но есть и другая. И по ней перед М. С. стоит просто взбалмошная девчонка, конечно, искренне переживающая о двух погибших сестрах. Но не дело ребенку играть с оружием.

Насколько знает М. С., кэртерки редко заводят детей раньше пятидесяти. Не из-за физиологии. Из-за моральной неготовности.

Рэтерн не найти Линка. Слишком уж велика страна. Кэрт ей не скажет, даже если узнает… Хотя поди разберись, насколько перепутались обычаи разных времен и разных народов.

Но столкнись она с Линком — и молнией вылетит из ножен «Лунный цветок». И пусть Рэтерн фехтовальщик куда слабее М. С., но сильна у кэртерки воля. М. С. не запрещала ей охоты. Ибо знает — бесполезно.

Рэтерн не станет кружить по свету в поисках врага. Но рано или поздно столкнется с ним. И никто. Даже М. С. не смогут воспрепятствовать рвануть из ножен «Лунный цветок».

Линк медленно идет по городу. Так он бродит уже, наверное, часа три. Точнее не знает, а на часы не смотрит. Не до того. Слишком уж много мыслей зараз крутится в голове. Это тот самый огромный, и не только по нынешним временам, город. Тот самый город, который он сам в пропагандистских выступлениях, называл бывало, сердцем зла. Это и было одно из сердец, только не зла, а просто мира, жившего по другим законам. Однажды он здесь уже бывал… Только лучше не вспоминать об этом. Хорошей памяти по себе он тогда не оставил… Саргоновцы его и вправду выпустили. Как и обещала М. С. несколько месяцев назад. Только вот слишком много всего произошло за эти месяцы. Он уже не был прежним. Слишком круто несколько раз за этот год менялась его жизнь. Лидер повстанцев, военнопленный, перевербованный агент, личный враг главы этого государства, почему-то пощажённый ей, и наконец, просто человек, пытающийся начать обычную жизнь. Только дадут ли ему это сделать?

Профессиональные навыки оставались при нём, и вскоре после того, как железные двери захлопнулись за его спиной, он понял, что за ним следят. И «пасут» его вовсе не пресловутые люди в штатском. Они все в форме. Парадной. И разных родов войск. И они, похоже, и стремились, чтобы он их заметил. Они словно ждали от него чего-то. Какого-то действия, после которого они и сами смогут начать действовать.

Желают свести старые счёты? Может быть. Больше-то им всё равно ничего не может быть нужно от него. Император его предупреждал, но он сам выбрал свою судьбу. Дурак! Он ещё на что-то надеялся, что-то даже планировал. У него в кармане лежала довольно приличная пачка денег. Пособие амнистированному, не имеющему иных средств к существованию. Три месяца на эти деньги можно вполне прилично жить. А дальше — иди работай, благо отказать в приёме тебе не имеют права. Власть тебя простила.

Власть — может быть. А вот люди — далеко не все. Как вот эти пятеро. Что же, пора бросать делать вид, что ты их не замечаешь. В этих районах города хватает пустынных улочек. Если они хотят свести с ним счёты, лучшего места не найти. Что же, покончим с этим поскорее. Он свернул в одну из таких улочек, и пошёл помедленнее. Пусть догоняют. Весь день за ним бегают. И остановился, буквально как вкопанный. Многое, очень многое изменилось за эти годы. Но у него прекрасная память. И полдня он просто не отдавал себе отчёта в том, куда его несут ноги. А принесли сюда… Он уже был здесь много лет назад!!!

Это ТА САМАЯ улица. И она упала вон там, у того серого бетонного забора. На том месте растут цветы. Кто-то отметил это место. И не трогают их люди. Они знают, они помнят о ней. И проклинают его. Цветы ещё не успели отцвести. Они смотрятся таким противоречием на фоне грязного асфальта и серого забора. Каким она сама была противоречием всему этому жестокому миру. А он стоял почти там же, где и сейчас… Что же, прошлое пришло и за ним.

На той стороне улицы остановился военный грузовик. Из него выходят ещё двое. Интересно, это их приятели, или как? Судя потому, как уверенно двинулись точно посередине улицы, и прямо на него, неспроста их машина здесь остановилась.

Они остановились метрах в пяти от него. Два капитана. Судя по виду — его ровесники. Один — в форме безопасности. Другой — артиллерист. И лицо словно судорогой сведено. Он тоже остановился. Никаких сомнений — они знают, кто он, и чего им от него надо. Он тоже догадывается. И спокоен. Линк давно уже знает, что вряд ли умрёт своей смертью. Эти семеро решили стать посланцами Безносой. И не хуже его знают, что это за улица. И наверняка думают- есть какая-то справедливость в том, что столкнулись с ним именно здесь. И каждый из них очень жалел, что тогда не оказался здесь. Любой бы принял пули, предназначавшиеся ей. Впрочем, окажись тогда здесь любой из них, всё бы пошло по иному… Да один, похожий на них, тогда и успел. Почти.

Дуракам счастье — почему-то вспомнилось Линку. Хотя они были не дураками, а считали себя передовым отрядом борцов за новый мир. А были просто слепцами. И только Линку и суждено было прозреть. Только, слишком поздно. И какую за это пришлось заплатить цену!

Он считал, что смерти тех, кого он считал своими друзьями, по крайней мере, окажутся не напрасными. Ибо им, пусть ценой жизни удалось свершить действительно, нечто значительное. Убить саму М. С.! Но…

Тогда он так и не понял, кого убил, ибо просто не знал, что у М. С. есть дочь. Ему сказали, что это была какая-нибудь обманутая женщина, слепо подражавшая своему кумиру. Случайная жертва великой борьбы! Так ему сказали тогда… Он ответил… Тогда он ничего не ответил, ибо послышалась ему в этих словах ложь. Много позже Линк понял — они поняли, кого он убил. И промолчали. Но именно тогда закралось в душу сомнение. Твёрдокаменной была уверенность. Но появилась в ней крошечная трещинка, которая потом расколола и обрушила всё. Он подумал тогда «Может, я и борец за великое дело. Но я не в коей мере не убийца беззащитных женщин». Он и потом старался быть именно борцом.

Теперь он думал, что лучше бы было с этой самой проклятой уверенностью тогда и повалиться лицом в грязь на этой улице с чьей-либо пулей в сердце.

Каким-то звериным чутьём он почувствовал, что подошли и те пятеро. И стоят у него за спиной, чего-то выжидая. Он решил, что тот, из безопасности, главный у них. И он сказал, обращаясь к нему.

— Делайте, что должны. Я не побегу. Только скажите одно. Кто послал? Старшая? Или это последняя воля младшей? От чьей руки я умру.

Некоторое время было тихо. Потом раздался голос у него за спиной.

Он резко обернулся. Смерть лучше встретить в лицо. Говорит молодой майор. А рядом стоит подполковник явно старше любого из них лет на десять- пятнадцать. Линк почему-то подумал, что именно подполковник ненавидит его больше всех. И стрелять будет первым. Что-то во взгляде у него такое… Но пока говорит майор.

— Слушай сюда! — он сделал паузу, похоже, с огромным трудом далось ему не заполнить эту паузу словом «погань» или другим в том же духе. Чувствуется, что тяжело, очень тяжело, говорить с Линком. А другие говорить не смогли бы вообще. Другие хотят стрелять. Другие хотят крови. Но что-то их держит. Только вот что? — Слушай сюда. Я знаю, чего ты от нас ждёшь. Но не дождёшься этого. А знаешь почему? Она тогда уже при смерти уже была. Послала за мной. Я пришёл. Она хорошо меня знала. Очень хорошо. Она попросила… Понимаешь, она попросила меня!!! «Не трогай его.» Просила передать это остальным. Иные из нас выполняли в своё время её приказы. Но никто из нас и никогда не слышал от неё просьбы. Только эту! Первую и последнюю! Единственную! Это было последнее, что я от неё слышал! Она больше ни с кем из нас не говорила. И к себе не звала. Мы решили выполнить её просьбу. Даже Сама её послушала! Но ты должен знать, кому ты обязан жизнью! Почему, почему она решила тебя пощадить? Ты ведь её волоска не стоил!!! Ты по милости Дины на свете живёшь, и ещё будешь эту землю поганить. Запомни, только по её милости ты ещё червей не кормишь. Мы все так решили. Даже он. — майор кивнул в сторону подполковника — Хотя у него-то оснований убить тебя больше, чем у нас всех вместе взятых. Запомни это. Сейчас мы уйдём. И как у вас говорят, не дай бог, что бы нам пришлось пожалеть, о выполненной просьбе. Запомни это! Ибо иначе мы тебя из-под земли достанем. И сама М. С. нас не остановит. Понял. Живи! Наслаждайся жизнью! Если сможешь.

Они как по команде развернулись и пошли назад. Чуть задержался только подполковник. Казалось, он с трудом сдерживает желание всё — таки рвануть из кобуры пистолет. Но чья-то дикая воля запретила это ему. Недолгой была эта борьба. Он тяжело вздохнул, и словно сгорбился. Что-то словно не давало ему права свершить то, что он явно очень давно хотел свершить. Плюнул он в сторону Линка, развернулся и пошёл вслед за остальными. Они ещё не дошли до конца улицы, а за спиной Линка уже завёлся мотор грузовика.

Который раз за этот проклятый год с ним разминулась Безносая? Он уже сбился со счёта. Зачем? Ради чего берегла его злая судьба? Почему проходили мимо предназначенные ему пули? А ведь почти в упор шли эти пули. Зачем же судьба так подшутила над меткими стрелками? И оставила жизнь ему. Зачем?

Наверное, впервые Линк понял, почему М. С. иногда называют жестокой. Она перевернула ему душу и чуть не сделала одним из своих соратников. Но… Она же сколько угодно раз могла его убить и после. И пощадила. Беспощадная.

Она не пощадила. Она такое жестокое наказание отмерила ему. Воистину, драконье у неё сердце!

Живи!

С этим камнем на душе и осознанием своей вины. Посмотрим, как легко тебе жить будет, и не повесишься ли ты на первом суку. Легко ли будет жить, зная что тебе дышат в спину. И видят твой каждый шаг. И любой день может стать последним.

Но он будет жить. Именно вопреки ей. Одновременно, благодаря ей. И с этим неснимаемым камнем на душе. Он будет жить. Будет вечно травить ему душу чувство вины. Вины, которую не загладишь уже ничем и никогда. Вины перед людьми. И перед самим собой. Своей слепостью.

Одного он не понял. Младшая, младшая-то почему его пощадила? Она ведь слыла безжалостной. Со старшей он довольно много говорил. С младшей же даже виделся всего раза два. Если это можно было назвать встречами. Разъярённую ведьму на джипе, вставшую во весь рост за пулемётом и несущуюся прямо на него. Свою родную сестру он так увидал впервые за двадцать лет. Прекрасную и смертоносную Чёрную Дину. Она была прекрасна. И потому и шли за ней люди. Видели огонь горячего сердца. И готовы были умереть за неё. Гвардейцы. Саргоновские гвардейцы. Смеялись над ними повстанцы. Считали их столичными бездельниками. Смеялись над ними. И напрасно! Как же всё вдруг переменилось, когда появились они! Всё, что удавалось раньше стало срываться. Раз за разом. Гвардейцы умели всё, что прочие солдаты и повстанцы, но делали это гораздо лучше. Мастера засад сами стали попадать в засады. Из которых никто живым не уходил. Сам он попал в такую же засаду… Потом, размышляя на «досуге», он пришёл к выводу, что среди его людей кто-то был засланным. А кто? Теперь уже не важно.

Они разом появились на гребне холма. Молча полетели вниз. Джипы с чёрным всадником на правом крыле и несколько танкеток. Чёрные всадники — степные патрули М. С… Словно вернулись из прошлого другие Чёрные Всадники другой Чёрной Дины. Но их вела эта Дина. На джипах захлёбывались огнём пулемёты. Чуть ли не по пять на каждой машине. Он сразу понял — на каком джипе она, Чёрная Дина. Не было на машине никакого знака, но сразу понял Линк, кто встал за турелью. А когда они налетели, то стало ясно — это конец. И больше ничего уже не будет. А Дина разглядела именно его. Он тогда ещё понадеялся, что в откровенно проигранном бою сможет всё-таки свалить их командира. Размечтался! Короткой очередью подрезали коня, он кубарем полетел в грязь. От удара Линк потерял сознание, а когда очнулся, Дина уже стояла над ним, с усмешкой целясь ему в голову из его же пистолета. Она забавлялась, а ему почему-то показался очень знакомым взгляд этих светло-карих глаз. Взгляд откуда-то из детства. Только раньше не было во взгляде смерти. Была теплота и любовь. Но это был другой взгляд.

Его не убили только потому что в столице велели привезти живым.

М. С. он смог понять до какой-то степени и насколько её вообще возможно было понять. С ней то он одного поля ягода… был. А вот Дина… Не понял он, почему заслужил пощады от не знавшей жалости. И знал, что никогда уже не поймёт.

И теперь он обязан жизнью обеим. Таким непохожим. И имевшим одно, но зато какое, основание лишить жизнь его. Зачем? Ради чего?

Несколько лет спустя он приехал в столицу. Пришёл на могилу Дины. Сам не знал зачем. Но всё-таки считал, что должен побывать в этом месте. Именно там сначала. А у умирающей львицы — уже потом.

Он купил роз. Огромный букет. Тёмно-бордовых. Какие любила Софи. Они наверняка понравились бы и её дочери.

Памятник узнал сразу. Пусть и надгробный, но нет в нём скорби. Из розоватого мрамора, в конце берёзовой аллеи стремится ввысь она. Словно в танце застыла мраморная фигура. Немыслимо изящная и воздушная. Как будто летящая. И одновременно, сильная. Но почему-то совершенно не грозная. Ибо добрая эта сила. Ветер колышет длинные волосы. Смеётся она. Даже в камне кипит жизнь. Какая же она юная! И вечная одновременно! Прекрасная, словно богиня весны и любви. Лицо к небу. Навстречу ветру. Грозам и бурям. Тёплому весеннему солнцу. Всей той жизни, которой так богат этот мир. Не надо вечного огня, в мраморе словно пылает живой огонь. Всё ей нипочём. В веках останется такая Дина. Так похожая на живую. И в чём-то иная. Да, скульптор, имени которого Линк не знал, этим памятником обессмертил себя. Одновременно, даровав Дине бессмертие. Пусть такое. Но теперь её не забудут никогда.

У ног Дины лежат тёмно-бордовые розы. Их очень много. Приносят ей люди. Любила она, воительница эти цветы. Как и мама. Это Линк помнит и сам. Сколько таких роз росло в Загородном дворце. И что-то она говорила об аромате. Давно это было. Память осталась. И он положил к ним свои. Они ещё не начали увядать. Они пока прекрасны. Красота цветов кратковременна. А её — вечна!

А на постаменте нет дат. Только имя. Как писали в старину о первых Еггтах. Дина дочь Софи-Елизаветы. Памятник словно обеим. Таким неповторимо прекрасным. И поэтому, так рано ушедшим. Но люди не забудут этой красоты.

Его вина есть в том, что такой красоты в мире стало меньше. От самого себя не спрячешься, и точной доли не высчитаешь. Вина есть. Насколько велика? Неизвестно. И жизнь-то тебе оставили в наказание. Бывает и так.

Но приложив руку к разрушению, так ничего и не создал. Люди не знают имени. Но тебя есть, за что проклинать. Только проклятие забудется. И забудут тебя. А их красота останется в веках.

— Эй ты! — окликнули Линка.

Он обернулся. И вздрогнул. Она! Откуда? Как! Тот самый, многократно виденный в кошмарах овал лица. И немой вопрос «За что?».

Чёрные волосы и кожаное пальто, перехваченное поясом на осиной талии, и даже катана. Всё тоже. Как тогда.

Но мгновенный ужас был и прошёл. Перед ним стоит другая. Почему-то похожая на ту, чьего имени он называть не осмеливался. И одновременно, иная.

Она выше, плотней, старше. Да и неестественен цвет чёрных волос. Парик похоже.

Холодной сталью сверкают серые глаза на суровом и властном лице. Нездешняя, манящая и пугающая красота. Кэртерка. Кажется, Линк её узнал. Краем уха слышал какие-то слухи, что у М. С. от кого-то из чужаков есть незаконная дочь (не мог отвыкнуть от привычки мыслить категориями прежней жизни, законный, незаконный, ребенок падшей, даже дитя демона. Куда как добрее к детям были жестокие саргоновцы). Не придал этому значения, а теперь вспомнил — тогда Дина была не одна и вторая тоже стреляла в него. Он не запомнил вторую. А слухи значит, правда. Вот она какова, вторая дочь М. С., столь непохожая на первую. Куда больше похожая — на свою мать. Навряд ли в ней заиграли родственные чувства. М. С. есть М. С., Дина есть Дина. Но эта похоже ничего не обещала. А если и давала клятву — то вырвать у него сердце. И пришла сдержать свою клятву. Отточенными клинками впиваются в него серые глаза. Уверенность в них твёрдокаменная. Знает, кто перед ней. Только словно ждёт она чего-то.

Руки засунуты в карманы.

Старые навыки вспомнились сами собой. Линк сразу понял, у неё там оружие. Они довольно долго стоят вот так глядя друг на друга. Молчат. Смерть сквозит в сером взгляде. Возмездие. И ещё что-то. Но она не стреляет. Витает в воздухе старая ненависть. Но ему безразлично. Он сможет молча принять смерть. По лицу словно судорога пробежала, и она заговорила.

— Знала, что рано или поздно повстречаю тебя на узкой дорожке. Знаешь, кто я?

— Догадываюсь.

— И кто?

Он медленно выдавил из себя.

— Её сестра.

Тонкие губы скривились.

— Надо же, какой сообразительный. Тогда наверняка знаешь, зачем я здесь.

— Делай, что считаешь нужным. Мне всё равно — глухо ответил Линк.

Смерть частенько разминалась с ним. Но долго дразнить безносую не получалось ни у кого. Сейчас, так сейчас. Но она не торопится. Ждала столько лет. И по капле жаждет выпить долгожданную месть.

— Сначала я ждала, что ты уйдёшь сам. Повесишься на первом суку. Но этого не происходило. Потом я стала искать тебя. Сама. И вот нашла. Когда-то я поклялась найти двуногую тварь… Не зная, кто это на самом деле. Сейчас я думаю. Сдержать клятву. Или впервые в жизни нарушить. Сдержу я её, или нет, зависит только от тебя.

— Поступай, как знаешь. Мне всё равно.

— А мне нет. Поэтому говори.

— Что говори? — с вызовом спросил Линк. — Стреляй! Как я тогда! Я ни о чём ни спрашивал! И она ничего не сказала! Я стрелял! Бей! — крикнул он.

Он ждал выстрела. Но серые глаза ни дрогнули.

— Говори. Зачем ты сюда пришёл? Ни к ней. Я давно за тобой шла. Поверни к ней, и я бы тебя тут же застрелила. А ты взял роз. Зачем. И пришёл сюда. И положил их. Она их так любила!

— Я с детства помнил. Такие розы любила Мама. И они бы понравились ей.

— Я их тоже приносила сюда. Но не только ей нравились такие розы…

И слёзы в серых глазах. Линк молчит. Он всё ещё ждёт выстрела. А кэртерка заговорила снова.

— Я никогда не хотела отнимать жизни. Ни у кого. Но потом… В каждом скрывается зверь. Ты разбудил его. Хотела я забрать жизнь. Всего одну. Твою жизнь. Во искупление. Ибо жить должна была она. И я как зверь, шла по твоему следу. Но почему-то вспомнила, когда ты принёс розы, как было бы больно её матери если бы я убила тебя. Она бы лишалась последнего ребёнка… Не знаю, что бы она сказала тогда мне. И предполагать не берусь. Но у меня есть дети, и я могу представить — насколько это страшно их потерять.

Я не забуду о Марине. Но вспомнила о ней, Софи-Елизавете. И только благодаря тому, что я вспомнила о ней, ты останешься жить. Пусть я не сдержу клятву, и возьму несмываемое пятно на свою честь. Но ты хорошенько запомни: ты дважды обязан жизнью Софи-Елизавете и один раз Дине. Ибо только память о них спасла тебя. Память. И ничего больше. А теперь уходи. Больше не появляйся здесь!

— Нет, дочь М. С., я ещё не видел умирающую львицу. Я схожу к ней. Только потом уйду. И когда-нибудь, нескоро, я вновь приду сюда. Принесу ей розы. Даже ты мне не сможешь помешать. Ибо это всё-таки и моё прошлое.

Ссутулилась. Но руки по-прежнему в карманах. Ещё гложут её сомнения.

— Не пришлось бы мне пожалеть, что я сегодня не спустила курок.

— Не придётся.

Она тяжело вздохнула.

— Почему-то, Брат Дины, я тебе верю. Да и запомни: Я не дочь М. С., хотя и росла в её доме, и вторая в её клане. Имя мое Рэтерн!

Линк кое-что читал про кэртерцев. И знает, что вот так сказав «Имя мое Рэтерн», она признала, что больше не враг он ей. Просто незнакомцу они говорят как люди «Меня зовут…» А вот так скажут только тому, кого не считают врагом. Другу, возлюбленной…

Имя мое Рэтерн.

Не станет другом. Но перестал быть смертельным врагом.

Глава 8

«Закалка стали». Сашке вспомнилось, что название известной книги из иного мира дословно на грэдский переводится именно так. Книгу неплохо знают и здесь.

Сашка прочла в детстве. Целиком согласилась с героем, и даже пожалела, что не похожа на него… Это было давно. Очень давно.

Не встреться ей тогда эти странные люди словно из иного мира (вот тавтология- мысленно усмехнулась она- они из иного мира и были, а сейчас она в этом самом мире и находится) То вскоре её бы и не было. Те люди встретились. Жизнь Сашки стала совершенно иной. Понеслась подобна урагану. Гремели грозы. Шумели бури. Погибали друзья. Иногда времени не было, обернуться на скаку. Они, точнее теперь уже только М. С. по прежнему несутся.

«Закалка стали». Ощущаешь себя подобием героя? Вот именно, что подобием. Не столь ярким, как тот ЧЕЛОВЕК. Но и вовсе не бледным.

У неё нет планов, все что хотела сделать, она сделала. Кажется, даже на письма все ответила. Хотя давно уже слепа, и пишет по клавиатуре на ощупь. Ноги отнялись, когда она ещё видела. Последствие ранения… Только которого? Их много было… Стала отказывать ещё и левая рука. Через три-пять дней будет все равно. Это сказал Кэрт. Ей в лицо. Вчера. Он смел. Несколько лет назад прямо в лицо сказал, что лучше застрелиться, или он может дать мгновенный яд. Лучше быстро, чем мучаясь. Он так сказал. Он так считает. Он имеет на это право. М. С. иногда зовет Кэрта самураем. Её право. Она же будет драться. Кэрт дал ей сколько-то лет. Они прошли. Сашка жива. Ещё цифра… Прошли и они. И в этом заслуга не столько Сашки, сколько Кэрта. Она не хотела умирать, он не верил, что она может жить… Как когда-то не верил, что Марина мертва… И как тогда, так и сейчас, он делал все, что мог, и гораздо больше. Не успев тогда, словно старался успеть сейчас.

Но вчера и он сказал «Всё! Три, может быть пять дней»

Если Кэрт сказал «Всё!» — значит так и есть. Ошибок не было.

Да и Сашка чувствует, что осталось немного.

А Сашка дожила день словно любой другой. Этот будет таким же.

Но команда корабля в этом году её уже не увидят.

Сашка знает, что в её честь назван эсминец. К ней приезжали моряки с корабля. Есть фото, что уже не увидеть. Знает, что бегают по земле дети, названные в её честь. Сказано, что фото офицеров корабля с ней висит в кают-компании корабля. Зрячими пальцами правой руки смогла «осмотреть» подаренную модель корабля.

«Что бы умирая воплотиться в пароходы…» Когда-то шутила над Мариной, строчками стихотворения, понимая, что громадные люди из громадных времен, в очередной раз оказались правы.

Читать не охота, писем сегодня нет, что довольно странно. Обычно пишут много, и в основном дети… Для них Сашка уже стало частью легенды.

В коридоре слышны шаги. Как и у всех слепцов, слух у Сашки до предела обострен. Он по шагам узнает человека до того, как тот заговорит. Сашка несколько удивилась, поняв, что идет М. С… Обычно та приходила вечерами, да и то нечасто. Читая газеты, Сашка поражалась масштабами работ по восстановлению (хотя оно уже кончилось ещё когда Сашка была здорова) и модернизации страны.

М. С. по своей должности и в силу привычки вкалывает за десятерых, и у неё не часто находится время что бы прийти к умирающему другу.

«Закалка стали». Великий человек потеряла почти всех дорогих сердцу людей. Нет уже и многих верных соратников. Кто пал в бою, кого в спину убили… Мало кто из них, первых Чёрных своей смертью помер. Неплохи и нынешние Чёрные. Доделают, что мы начали!

— Ты знаешь зачем я пришла?

М. С. есть М. С.- с места в карьер.

Сашка усмехается в ответ. Ни разу не пожалела Марина Саргон, а потом уже М. С., что когда-то пустила в свой дом напуганную книжную девочку. Разглядела скрытую в Человек силу, способную вести людей на бой и молчать под пытками. Много позже

М. С. приняла Сашку в Великий Дом Еггтов равным по достоинству. В древности- величайшая честь, а той зимой это было ничего не значащей формальностью. Еггтов-то тогда оставалось всего четверо, да и то одна с ушами длинными, Сашка по счету хоть Дома, хоть простому, стала Пятой… Теперь она Третья, и от этого горше всего! Глава Дома, Младший Еггт качнулась от ударов. Качнулась, но осталась стоять. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Истинный МЛАДШИЙ ЕГГТ! И та, кого некогда звали «второй М. С.»- умирающая Сашка, формальная наследница Глаза Змеи.

— Сообщить мне о пуске нового завода, или закладке авианосца.

— Нет. Всё гораздо серьёзнее. Для тебя.

— Да куда уж серьезнее. Кстати, мне на какой аллеи мемориального местечко подобрано? Хотелось поближе к нашим, и подальше от начальника ГАУ, больно уж я с ним не ладила! Хотя старик матерый волчара был!

— Настройся на очень серьезный разговор.

Сашка понимает, что М. С. пришла не просто так.

— В чем дело?

— Снова действуют переходы. Один физик, ты его может даже и знаешь, он в детстве неоднократно дрался с Диной, смог создать их заново. На другом принципе. Перехитрил хитрецов из ЦЭБа.

— Горжусь отечественной наукой! Серьёзно, искренне рада.

— Я тоже. Он представлен к высшему гражданскому ордену и Императорской премии. И то, и другое он получит, можешь мне поверить.

— Заранее верю!

— Вернёмся к делу. Вопрос о переходах теперь непосредственно касается тебя.

— Не, не надо. Я кладбищенским романтизмом не страдаю, и по березкам не тоскую. Как там этот центурион говаривал?

Легат я получил приказ вести когорту в Рим

По морю к порту Итию, а там путем сухим

Отряд наш отправления ждет, взойдя на корабли,

Но пусть мой меч другой возьмёт, остаться мне вели

Я прослужил здесь сорок лет, все сорок воевал

Я видел и скалистый Вект, и Адрианов вал

Мне все места знакомы тут, но лишь узнав от том

Что в Рим домой меня зовут, я понял здесь мой дом!

Я тоже немало воевала, но что мой дом здесь, я поняла гораздо раньше старого солдата! Я хочу умереть здесь, Марина. Лечь в землю где-нибудь недалеко от твоей дочери, так и не увидевшей моих детей. Первое, что я от неё услышала «У вас обязательно должен быть ребенок. Вы очень добрая». Позволь мне лечь в землю рядом с ней, легат.

— Центурион! Соберись! Я не затем пришла, чтобы предложить тебе обрести вечный покой в пресловутой родной земле. Ты будешь жить. И ещё очень долго!

— ЧТО!!!!!!

— Что слышала. Правда, начальником Артиллерийской академии я тебя сделать уже не смогу, хотя и собиралась когда-то. В общем так, переходы снова действуют, новые установки компактны, действуют по иному принципу, по какому- не спрашивай, я и работу старых-то через пень-колоду понимала. Энергию потребляют чуть, от малого передвижного реактора запитать можно. Но главное в другом: мы можем брать людей оттуда, можем возвращать их назад. Но мы, рожденные в этом мире, больше не можем посещать тот. Объект не фокусируется в точке перехода. Отправлен- и словно не было его никогда. А теперь главное для тебя. Похищенного, или добровольно ушедшего, снова переносит в ту же точку пространства и времени, откуда он был взят. С обнуленными биологическими характеристиками. В этом ещё одно из различий с переходами прошлого.

— Это как?

— Ты станешь здоровой двадцатипятилетней девушкой. Все биологические параметры станут теми же, что и в момент переноса. Со всеми воспоминаниями. Вплоть до трещащей от тяпнутого для храбрости коньячка, головушки. Послезавтра, в три часа двадцать одну минуту по Москве ты снова будешь стоять в лесу у джипа Олега. Сядешь в него, поедешь в особняк и будешь жить, как тебе нравится.

— Подожди.

— Что ещё?

— Здесь мой дом! Я не хочу.

— Не знаю, что ответил легат, я же скажу- нет. И отправлю тебя насильно. Я не хочу, что бы ты умирала, друг. Когда-то именно из-за тебя я снова захотела жить. Пришло время отдать Долг Еггта. Тем более, наследнице.

— Понимаю… Видимо, ты как всегда права. А твою правоту осознаю спустя либо минуты, либо годы… Почему-то ты всегда права…

— Я не знаю.

— Тогда можно уточнить детали?

— Естественно.

— Почему вы не сможете сразу же забрать меня назад? От меня, молодой и полной сил здесь будет гораздо больше толку, чем там?

— Будет. Не стану спорить. Ибо это так и есть. Ты и сейчас человек не последний. Но знаешь, чем ученый сейчас занят?

— Нет.

— Работает, так, что аж мне завидно, и кричит что ни одной награды не возьмет, пока не сможет преодолеть эффект «один-один» или «взял-положил».

— Не поняла!

— Взял-положил и есть. Объект можно взять. Можно не возвращать. Но если вернуть. То вновь взять уже не получится. Объект снова не сфокусируется в точке перехода. Но уже у нас. Это относится ко всему- человек или шишка, без разницы. Ты ничего не сможешь взять с собой из дорогих тебе вещей.

— Жаль. А моя официальная судьба здесь? Хотя… И так догадываюсь…

— Правильно.

М. С. коснулась руки Сашки. Рукопожатие.

— Я выполню твою просьбу, друг. Твой памятник будет стоять рядом с Мариной.

Из незрячих глаз потекли слезы.

— Пора! Осталось пять минут. Товарищ генерал-полковник, вам нужно уйти!

— Подожди! — говорит Сашка

— Что?

— Марина, ученый этот, что с «один-один» борется…Как думаешь, сможет?

— Он-то? Либо раньше времени помрет, либо…

Сашка улыбнулась.

— Может ещё увидимся, друг! В прямом смысле!

— До встречи! — хохотнула в ответ М. С.

Боль, огонь впивающийся в каждую клетку, молекулу, даже атом тела. Боль, длящаяся то ли мгновение, то ли вечность.

И все, просто все.

Сашка ровно лежит на земле.

И видит в разрывах туч звезды.

Впервые за много лет.

Пытается шевельнуть ногой- работает. Левой рукой- тоже. Смотрит на руке часы, очень похожие на тот Romanson. На них- 3. 21. Тогда отложилось в памяти, было 3.18. Четыре минуты!!!! Изъятие занимает ровно 240 секунд!!! Они!!! Чуть не упав, тело ещё не совсем вспомнило о прежних функциях, Сашка вскакивает.

То место!!! Показалось, что видит шесть полупрозрачных силуэтов. Моргнула- и ничего не. Только она. Стоит. Одна. Ничего. Пожухлая осенняя листва. Они были не здесь. Но ещё не там. Она забыла, сколько раньше времени занимал перенос.

Та/эта ночь сразу ожили в памяти. Установка стояла здесь- шесть отметок от ножек. Сергей её налаживал. Нервничали все, и все старательно делали вид, что всё в порядке. Олег курил. Одновременно, следя за лесом. Один из окурков дымится. Софи сидела вон на том бревне. Тоже курила, вон смятая пачка её сигарет. Сашка стояла рядом с ней. Марина хромая расхаживала по поляне. Дмитрий был у машины. Фары и сейчас горят.

Сашка осмотрела себя. Чёрный кожаный плащ, осенние сапоги, в кармане устройство под странным название «сотовый телефон» (какие соты могут быть в телефоне?) и пачка листов с инструкциями. В другом- три толстых пачки денег- розово-фиолетовые, почти белые и грязно-зеленые, шрифты вроде знакомые, но буквы пока не складываются в слова. Убирая деньги назад, наткнулась на зеркальце. Машинально посмотрелась. Чуть не упала на листья впервые за много лет увидев себя. Ту, которую совсем забыла. Тут, которую уже не вернёшь. Осталась только эта. В оболочке той.

Медленно бредет к машине. В салоне ещё витает аромат духов Софи.

Выключила фары и свет в салоне. Хотелось откинуться на сиденье и подумать. Обо всем. И ни о чем.

Не получилось. Ошалело таращась, выскакивает из машины. Тьмы нет! Она видит абсолютно все на том конце поляны. Каждый листик или консервную банку под кустом… Софи тоже умела…

Она-то здесь причем!!!!!

Сашка плюхнулась у колеса.

Полчаса назад она прощалась с единственным другом будучи слепой, парализованной ниже пояса, с частично парализованной левой рукой, и гарантированно мертвой в течении трех-пяти дней от редкого и неизлечимого заболевания почти шестидесятилетней женщиной. С огромным количеством заслуг и свершений перед страной, человеком даже в годы смертельной болезни ставшей символом стойкости духа Черных.

Она уходила отсюда почти сорок лет назад. И вернулась, когда тут прошел миг. Почувствовала запах духов Человека, погибшего много лет. Увидела окурок от тонкой белой сигареты Vogue. Подняла. Поднесла к самыми глазам. Вся запредельная нереальность происходящего словно впиталась в след помады на окурке.

Человек бросивший окурок, давно погиб. Она же полчаса назад была здесь. А Сашка стояла рядом с ней. Она тоже полчаса назад была здесь. Забыла в машине перчатки. Было зябко. Мерзли руки. Но возвращаться не хотелось. Перчатки лежат на заднем сиденье. Их можно взять и одеть. Через полчаса. Или сорок лет.

Всплыл из памяти номер телефона, другое значение слова «труба». Образы соединились.

Достает раскладушку, машинально вспоминая, что это престижная модель. Понимая, что так и сходят с ума. Она звонила Софи вчера вечером. Сказала, что приедет вместе с Мариной.

В одной руке телефон, в другой окурок. И то и другое прямо перед глазами. Один. Два. Три… Шесть цифр. Зеленая кнопка. Вся гамма чувств в мгновения перед приходом ответа. «Абонент не отвечает или временно заблокирован».

Обе руки разжались, повиснув плетьми. Телефон обиженно пискнул упав.

Почти сорок лет назад, Софи с синячищами под глазами, но уже жутко веселая просто оттого, что вернулась домой, с хохотом рассказывала лежавшим под капельницами Марине и Сашке. «Представляете, в момент перехода, на мою трубу пришел звонок с закрытого номера. По версии физиков, именно этот звонок вызвал возмущение ЭМ поля, от которого нас всех так и припечатало. Кто же был, закрытый такой? Ещё один тайный воздыхатель? Или ты Маришка?» Хохотали втроем, громче всех Марина. Сашка уже знала о любви Марины наносить визиты сестре в три часа ночи.

Сашка забыла эту историю. История всплыла в голове как выстрел в момент нажатия зеленой кнопки.

Она позвонила в сорок лет назад. Человеку, погибшему тридцать лет назад. Это было десять секунд назад. Круг замкнулся! Который уже из преодоленных ей?

Никогда ещё генерал-лейтенанту артиллерийских и ракетных войск, участнику двух революций, многих прославленных и не очень войн, кавалеру золотой звезды и многих имперских орденов, человеку, чье имя носит один из лучших во флоте эсминцев, автору многих научных трудов по ряду специфических артиллерийских дисциплин и «Истории артиллерии IX века», последние два тома которой она писала будучи уже неизлечимо больной, а последний ушел в печать, когда вторично и уже окончательно ослепла, личному другу М. С., Третьему Еггту, наследнице Младшего Еггта Александре дерен Оррокост Еггт-Симон так ни хотелось застрелиться.

Нет здесь этого генерала. Нет и не было никогда его.

Сидит у колеса джипа весной окончившая СПБГУ девчонка двадцати трех лет Сашка Симон, только что потерявшая всех своих настоящих друзей.

Человек, которому выпал второй шанс прожить жизнь.

Снова став в ней никем.

Но не умерев через три дня.

Здесь её вряд повезут в последний путь на лафете, скорее припрячут тело, так, что бы всплыло лишь по весне.

Долго и со славой, или быстро и без?

Было и то, будет ли другое?

Может лучше рвануть ТТ из пристегнутой под плащом по-артиллерийски кобуры. Все вопросы разрешаться мигом? Рука уже поползла к пуговице плаща…

В голове словно бомбой разорвался раскатистый смех подруженьки дорогой. Тот самый смех, которого уже не первый год никто не слышал. Сашка знает причину. Как и все. Только где все сейчас. Словно слышен её голос. «Струсила. Предаешь нас всех. Мы там же, где и были. С кем ровняла себя два дня назад, и в кого превратилась за полчаса. Мы придем туда, куда не довелось прийти вам. Мы осуществим в том числе и вашу мечту. А вы сдохнете тут, в этом дерьме и грязи. Ибо вы уже побеждены, раз опустили руки. Санька — вставай! Вставай и иди. Нету судьбы. Ничего не предопределено.

Жизни надо смотреть в лицо! Смерти — в лицо! Вспомни всех нас. Я дралась в том числе и за то, что бы этот мальчишка вырос, стал физиком, и вновь связал миры. И ты дралась за то же. Мальчишка этот теперь такой. Мы все такие. Может он через год, может ученики через двести лет, но эффект один-один будет разбит. Мы и мертвых когда-нибудь сможем поднять. Они увидят, ради чего погибли! Нам всё по силам! Ты не сможешь предать сама себя, Саня! Вставай! Победа будет за нами! И мы с тобой ещё увидимся!»

Сашка очень медленно встает. Подбирает телефон. Берет с заднего сиденья оставленные сорок лет назад перчатки. Надевает. Садится за руль. Ещё теплая машина заводится с пол-оборота.

Джип мчится к городу по пустынному шоссе. Сашка Симон ехала по нему три часа назад.

Александра дерн Оррокост Еггт-Симон возвращается домой спустя почти 40 лет и ещё 50 минут.

Бредёшь неведомо куда по вроде бы до невозможной тошноты знакомому городу, всегда бывшему для тебя чужим, а сейчас ставшему просто не нужным. Не страдаешь стандартными страхами обывателей перед обкуренным наркоманом или бритоголовым братком. Нет и традиционного ощущения вечной нехватки денег.

Страхов нет, привязанностей нет, прошлого фактически тоже нет. В голове неохотно всплывают полузабытые картины: пропахшие суррогатным пойлом вонючие бомжи, нереально дорогие машины, как поганки на трухлявом пне вырастающие тут и там дома и торговые центры, какие с претензией на архитектуру, а какие и без. Кажущийся нереальным мир всеобщей лжи и обмана. Почти позабытая всеобщая усталость и глухое раздражение на всех и вся. Жизнь, катящаяся по инерции в неизвестность.

Грязь в воздухе, грязь на земле, грязь в душах. Грязь везде и во всем. Серое небо, серые камни. Что-то ушло из этого города, что-то покинуло этих людей. Хотя… их и не помнишь иными. Живешь словно в шарике вакуума. Шарике, который почему-то не может расплющить внешнее давление. Или пузырек на поверхности зловонной лужи, не способный ни взлететь, ни погрузиться на дно.

Но если вернуться к теории шарика, то толщина стенок увеличилась в разы. Раздавить будет теперь посложнее. Только кому это нужно теперь? Всем же на всё наплевать.

Этих людей уже не расшевелить, по крайней мере, ты в это не веришь. В душе дотлевают угли, и нет больше сил, и главное, желания пытаться раздуть их вновь. Всё сгорело и прошло. А ты даже не сможешь поделиться тем, о чем помнишь, и рассказать то, что знаешь.

Слушать может и станут, прикидывая, нельзя ли приткнуть рассказ в какое-нибудь издательство, что бы побыстрее получить некоторое количество хрустящих купюр. Здесь продается и покупается все. Никто уже ни во что, и никому не верит. Сумасшедшие здесь уже не считаются таковыми, сумасшедшими считают тех, кто пытается сохранить остатки здравого рассудка.

Здесь ты всегда была чужой, и навсегда чужой останешься. Только когда-то была белой вороной. А стала белым тигром. Расчетливым убийцей с голубыми глазами. Но все равно, белым. Очень скоро воронье славно попирует на твоей туше. Воронья миллионы, тигров значительно меньше, и не сегодня-завтра соберутся на расправу со снежно-белым собратом полосатые хищники. Всего-то радости!

Вроде бы снова в том возрасте, когда все на свете предстает в розовом свете. Только устала душа. Можешь смотреть на них словно с высоты прожитых лет. Только почему «словно»? Ведь были эти годы… Были ли? С каждым днём, с каждой ночью все меньше и меньше веришь в реальность произошедшего. Словно сон. Немыслимый сон, продолжительностью в десятилетия. Или она спит сейчас, а вот откроет глаз — и снова там.

Миры… А может, все-таки реальные круги ада, в который не веришь. И этот круг просто чуть-чуть иной, чем предыдущий. Какой по счету? Третий? Пятый?

Реальность, или явь?

Или коньяк туманит мозги, и все воспоминания укладываются в емкое слово Белочка?

Но откуда помнишь, что под сердцем сидит кусок металла. На старой фотографии ты в очках. А сейчас видишь неестественно чётко. Ночь, день, сумерки — тебе всё едино. Только что хорошего в умении различать каждую гнилую банановую кожуру в куче отбросов?

Плащ такого покроя, чтобы надетая по-артиллерийски кобура не привлекала внимания. Хотя… Почему она знает что так пистолет носят артиллеристы? Какие? Откуда ей это известно. И почему непривычно не ощущать тяжести портупеи с коротким мечом, похожим на известную здесь ланскнету? Короткий меч тех времен, когда швейцарцы славились воинственностью, а не шоколадом и сыром. Откуда она помнит тяжесть портупеи?

Явь, сон, бред или всё-таки коньяк?

Что здесь?

Пустота!

Зачем согласилась умирать медленно? Ведь предупреждали же! Но смалодушничала первый и единственный раз… В той жизни.

А во-вторых- старые связи никуда не делись, и немало фамилий лиц, бывавших у Софи украшают первые полосы газет (телевизор Сашка не смотрит). Тоже неплохая гарантия безопасности, особенно если они быстро убедились, что Сашка не Софи, и ни во что ввязываться не собирается.

Да и Софи во многое ввязывалась из-за граничащего с безумием желания спасти сходившую с ума сестру.

— Я знаю вас! Вы одна из них, из живших когда-то здесь.

Снизошла до ответа:

— Глупо!

Исчезнуть не пожелал.

— Её звали Софи-Елизавета. И она очень любила красный цвет.

Отдает ковбойщиной. Притом самой дешевой. Почти стычка у салуна, только хлещет дождь, и под ногами асфальт. И в темноте у одной из сторон неоспоримые преимущества, хотя другая сторона считает, что преимущества у неё.

— Следил за домом?

— Да. Такие, кем бы они ни были, не исчезают без следа.

— Я тоже тебя узнала… Не доконченных дел у них больше не осталось, если тебя это волнует. И никого из них ты больше не увидишь. Вернулась только я.

— Я только на пару шагов был впереди прочих. И им нужно вовсе не то же, что и мне. Я свое сполна получил. Они же — нет.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю. Я вам не враг.

— Ты не был и другом. Был…

— Охотником, человеком, способным уважать сильного противника.

— Ей не было дела, до того, кем ты себя считал.

— Тебе тоже?

— Мне всё равно. Сон, бред, явь или ночной кошмар… Исчезни! Я всё, и всех хочу забыть!

Новый. Другой. Пришел взглянуть, словно на спустившихся с небес (дальше дело вкуса — богов, ангелов, аггелов, зеленых человечков, или свалившегося с крыши долбанутого током электрика). Смотрит щенячьим взглядом, словно на чудо-расчудесное.

Гвардейцы. Её. Пришли просто поинтересоваться, не нужна ли помощь. И теша напрасную надежду: А вдруг ОНА вернулась. Затевали они что-то, может, и сейчас затевают. Неоднозначное. Если выражаться мягко. Если жестко- то крови будет много. Сначала. И что-то ещё будет потом. Только мало кто рассчитывает дожить до этого потом.

Поняла, что просто скучает по Марине. Не той, напоминающую ожившую каменную статую нечеловечески работоспособную машину, а горячую, резкую, отчаянную, вопреки своей воли вырванную и заброшенную в абсолютно чужой и абсолютно чуждый всем идеалам, всей прежней жизни мир. И такую несчастную, хотя Марина убила бы любого, осмелившегося так её назвать.

Впрочем, только теперь Сашка окончательно смогла понять Марину. И сама пристрелит любого, назвавшего её несчастной. Ибо часто не последних людей убивают за правду сказанную в лицо. Только где вы здесь, не последние? Ау!

Кажется, единственным достоинством дома Марины был простор. Обстановка отсутствовала как класс, в паре комнат присутствовал даже строительный мусор. Марину застать можно было в лучшем случае с третьей попытке, причем попытке никак не связанной с временем суток. Телефонные номера Марины стандартно выдавали фразу из серии абонент не отвечает или временно заблокирован.

Марина всегда была подозрительно оживленной, почти всегда полупьяной… Голова у Сашки после подобных встреч болела долго.

Было в Марине какое-то подкупающе-притягательное отсутствие фальши. Не заводила она нужных знакомств, и всегда говорила, что думала.

Сашка чувствовала, что Марина изменилась, стала более резкой и раздраженной, и одновременно какой-то настороженной.

Сашка решила, что Марина связалась с какими-нибудь левыми радикалами, и вряд-ли в их среде осталась на вторых ролях.

Ничто во мнении Сашки о Марине не изменилось, когда выяснилось, чем занималась Марина. Тем более, всем давным-давно известно о том, что Марине на чье-либо мнение о себе стопроцентно наплевать.

Ничего ведь ещё не кончено!

Мы ещё повоюем! Назло всем и вся! Даже назло самим себе зачастую. Пусть в моем хлеву тепло и уютненько, и полно корыто.

Что же, Гвардейцы, если вы и вправду есть, то готовьтесь к бою. Только мне надоело жить с винтовкой у ноги. Как хотите, а я начинаю свою войну. Ту, которую начать следовало бы другим… Но пора уже. Если не я, то кто же? Во многие сердца стучит пепел старой славы… Да что у нас осталось, кроме этого пепла? А неважно! Не только сказочные птицы возрождаются из пепла.

Она видела империю, поднявшуюся из радиоактивных руин. Не сгорели люди ещё и здесь. Пусть СМИ всех уровней и пытаются убедить в обратном. Кто платит…

Сашка откинулась в кресле. Последнее время она стала ловить себя на мысли, что слишком много времени проводит на сайтах тех, кого принято именовать экстремистами. Что же, ребятки, энергии в вас море, ярости хоть отбавляй, только приложить с толком вы силы свои не умеете. Вы не видели настоящей войны.

А избежать её не удастся.

Мы ещё повоюем!

Вместе!

Глава 9

— Вы так скоро на тот свет отправитесь — сказал М. С. главврач одного из центральных госпиталей.

— Мне это говорили уже, наверное, десять в неизвестно какой степени раз. А я до сих пор жива. Так что за консультацию спасибо, а в остальном — ауфидерзейн.

М. С. встаёт. Главврач тоже. Страшно хромая, она подходит к двери. Главврач идёт за ней.

— Вы отбываете, или посетите ещё других специалистов.

— Вот ещё баловаться! Кэрта дождусь.

В империи уже наверное все знают, что Кэрт — единственный врач, указания которого М. С. иногда выполняет. А остальных никогда не слушает. И тем не менее, жива и почти здорова, несмотря на то, что свинцом и тому подобными вкусностями, в своё время нашпиговали более чем крепко.

— Куда направляетесь, генерал-майор — спрашивает М. С. хромая по коридору — счастлива видеть ваше заведение полупустым.

Главврач мог бы обогнать М. С., но она это она. И обгонять её кажется неудобным.

— К тяжело раненной — лучшей формулировки он не мог придумать.

М. С. останавливается.

— Откуда? Несчастный случай на ученьях? Какой части?

— Она не военнослужащая. Она вообще ещё просто ребёнок.

М. С. сразу же начинает делать выводы.

— Какой козёл за боеприпасами не следит?

— Она из деревни мирных святош.

— Час от часу не легче, святоши с гранатами.

— Не в гранатах дело. Наши солдаты её случайно нашли — он на несколько мгновений замолчал, а потом продолжил — это какая-то сцена из диких времён. Изгнание беса или что-то в этом роде. Ещё пара дней, и она бы была, вероятно, мертва.

М. С. развернулась, и пристально посмотрела ему в лицо.

— Арестовали?

— Кого?… Ах, да, этого родственничка её, значит. Конечно, уже сидит, следователи приезжали показания снимать. Я дал им заключение.

Но то, что произошло с ней… Это такая дикость. Как можно доходить до такого в наше время.

— Сколько вам лет? — спросила М. С…

Тот опешил от её вопроса, но ответил.

— Тридцать девять.

— Мне шестьдесят два. И могу вас заверить, вы ещё многого не видали, а кое-чего и не увидите уже никогда. — она вздохнула. — До чего же я устала. Изгнание беса, говорите. Я с этим уже лет пятнадцать не сталкивалась. Думала, уже всё. Ан нет. Снова эта зараза всплыла. Как с гидрой воюешь: башку срубил, новая лезет — она замолчала, а потом с совсем другой интонацией спросила

— Ещё что-нибудь в этой деревне было по нашей или по вашей части?

— Никак нет.

— Ладно, в какой она палате?

— Кто «она».

— Ну, этот ребёнок искалеченный. Видеть-то её можно?

— Да.

— Ладно, проводите меня к ней. Надо же окончательно на десятку вперёд настроение испортить. Звать её как?

— Анна.

Аня с трудом повернула голову. По-прежнему болит всё тело, левой рукой не пошевелить, каждый вдох причиняет боль. Но ей уже не так страшно, как вначале. Хотя она одна и вокруг всё и все чужие и незнакомые. И уже несколько раз чужие люди отвозили её в страшную комнату с белыми стенами и яркими лампами, собирались вокруг неё. И что-то делали с теми местами, где у неё болело. Мазали чем-то, а казалось словно жгли. Кололи стальными иглами надетыми на стеклянные трубки. Вставляли ей в руки иголки и что-то вливали через них. Заставляли глотать страшно горькие вещи. А вот кормили гораздо лучше, чем она ела дома.

Все эти люди частенько говорили не по-человечески. Не на том истинном языке, что говорили в деревне, и не на том испорченном, что все вокруг.

Среди людей в повязках, окружавших её в страшной комнате видела женщин, одетых как мужчины. Это очень пугало. Аня никогда не видела женщин в мужской, а мужчин в женской одежде. Дома ведь говорили, что покрой платья установил господь.

И свет здесь не такой как привыкла. Он светит, но огня в нем нет. А почему светит, Аня понять не может.

Она спросила у самого не страшного из этих людей, когда она вернётся домой. И он сказал, что в тот дом, откуда её забрали, Аня не вернётся никогда. А раньше она много раз слышала, что дети всегда во власти отцов, и что кроме отцов, над ними никто не властен, и это от бога.

Человек на бога не походил, не походил даже на ангела. Но Аня ему верила.

Чужие люди ходили все в белом или сине-зелёном, иногда Аня видела солдат в их обычной одежде. Дома всегда говорили, что от солдат только зло, и их следует опасаться. Она боялась их, потому что ей так говорили. Но здесь они не казались ей страшными.

Солдат в белом приносил и уносил ей еду. Однажды спросил, умеет ли она читать, и когда сказала, что да, принёс целый ворох книжек. Новых, красивых, и пахнущих не пылью, а свежей краской.

Дверь открылась, и вошёл доктор, а за ним… Генерал. Настоящий генерал из тех, какими пугают маленьких детей. Аня же думала, что генералов, как и драконов, выдумали.

В страшных сказках генералы были высокого роста, а этот — маленького, намного ниже доктора. Но в остальном — одежда и вправду цвета сажи. Сияют золотом звёзды на груди. И целых три. И по три звезды на каждом плече. А его лицо…

Маленький генерал женщина! Пусть и остриженная почти по-мужски. И одетая в мужскую одежду, но всё равно, женщина. На мгновение Ане стало страшно.

Глаза женщины-генерала невиданного зелёного цвета. И словно горят. Словно адский огонь бьет из них. Пылает взгляд. Нечеловеческой жутью, и всем, что есть на свете тёмного.

Аня помнит, как изображали на картинах врага рода людского. Иногда страшным, иногда противным, и очень редко смешным.

Генерал же… Её можно назвать не просто страшной, а ужасной. Не её саму, а только взгляд. Но ужас сочетается с нечеловеческой мощью и силой. Спокойной мощью гранитной скалы, а не беснующимися языками адского пламени.

Взгляды генерала и Ани встретились. И девочка почувствовала, что за этим гранитом, за этой силой скрывается что-то… Что-то совсем не злое. Очень похожее на цветок, выросший на возвышающемся назло всему и вся утесе.

И Ане показалось, что было всё наоборот. Вначале вырос цветок, а потом уже встал над ним утёс. Утёс чёрного гранита. Только очень давно вознёсся уже этот утёс. И скрыл внутри себя белый цветок. Но сначала вырос цветок.

Неестественно бледно лицо генерала в обрамлении коротких чёрных волос. Словно углём проведены брови. И губы сжаты в нитку.

Лежавший перед М. С. ребёнок выглядел так, что краше в гроб кладут. Неудивительно, что многое повидавшего военмедика поразило. Синяки под глазами хотя и подзажили, выглядят всё равно впечатляющими. Шея смазана какой-то мазью. Рука в гипсе. Плечо тоже перебинтовано.

М. С. ни раз видала людей, в том числе и детей, в гораздо более худшем состоянии. И так бывало гораздо чаще, чем хотелось. Думала, привыкла уже ко всему. Но видимо, у любого есть придел чужих страданий, после которого вид страдающего берёт за сердце даже таких железок, как М. С…

Взглянула М. С. на Аню. От взгляда ребёнка словно исходит какое-то сияние. Доброта что ли так светится? Что-то открытое и возвышенное во взгляде…

Защемило сердце у М. С… Сравнение с Мариной… Нет, только не с ней. Была, была в Марине сталь. Могла она очень жёстко и временами жестоко, говорить. И поступать. Вполне в состоянии была кулаком по столу стукнуть. Принципиальная. Не злая, но способная быть недоброй. Всегда такой была. Что в детстве, что потом.

Аня. Сразу М. С. поняла, что зло, жестокость и вообще, вся грязь мира не пристанут к ней. Двуногим тварям, по ошибке именуемыми людьми никогда не растоптать её душу. Убить — всегда готовы. А растоптать…

Понимает кое-что М. С. в людях.

— Меня зовут Аня, — тихо сказала девочка.

Генерал говорит слегка хрипло, но голос её практически не отличался от любого другого женского голоса, разве что говорит чуть громче, сем следует. И ребёнку ещё показалось, что генерал очень устала. Она уже очень много лет не отдыхала. Она словно тащит на себе страшный груз. И тащит давно.

«Когда видишь что-то снежно-белое, очень ясно замечаешь, что сама иссиня-чёрная. Хотя, нет, не иссиня, а как сажа. Чёрная и грязная. О чёрт, что же я несу? Хорошо ещё, что хоть не вслух. С ума я что ли начинаю сходить от одиночества?»

М. С. подошла к кровати, и села на стул. Её рука коснулась руки ребёнка.

Девочка чуть не отдёрнула руку, но прикосновение генерала было прохладным, успокаивающе прохладным.

Прошла минута, вторая…

— Разрешите идти? — нарушил молчание главврач

— Что?… Ах да, идите.

М. С. так и сидит. Её рука лежит на руке девочки. Левой рукой М. С. прикрыла глаза. Большой и средний пальцы до боли стискивают виски. Она чувствует под рукою доверчивую теплоту руки ребёнка. Чувствует.

«Что, что со мной происходит? Жила себе, правила вроде даже неплохо. И вдруг… Что вдруг… Этот ребёнок…Аня…Анечка… Сколько лет не говорила нежных слов… Кто она мне? Вроде никто… А вроде просто человек, ребёнок. И несчастный… А я, я счастлива? У меня невиданная власть. И столь же невиданное одиночество. А у неё, у неё ничего нет. И могло бы вообще ничего не быть. Ни настоящего, ни будущего. И неизвестно, что будет. Но что-то будет.

А я ничего уже не вижу перед собой. Перед собой как человеком Мариной Саргон, а не генералом М. С… Годы, годы уходят, а на что я их потратила?

Её жизнь только начинается. И ТАК начинается. А ты ведь, кроме всего прочего, стремилась ещё и к тому, чтобы ни у кого больше никогда не было ТАКОГО начала жизни. Неужели я так ничего и не добилась?»

Теперь генерал кажется совсем не страшной, а просто очень усталой. И несчастной. В одной из «запрещённых» книг девочка видела рисунок. Сидит у камина женщина. Написано было, что это одна великая воительница на закате жизни. Огненной жизни. Жизни прошедшей в боях и походах. Жизни в борьбе. На рисунке всё это уже позади. Сидит она у огня. И широко открытыми глазами на бледном и худом лице смотрит куда-то в запредельное. Она вспоминает свою жизнь. И как девочка прочла дальше, не слишком-то радостны эти воспоминания.

И сейчас генерал очень похожа на ту женщину. Ребёнок не видела её взгляда, но чувствует, что живому генералу сейчас столь же тяжко, как и той, нарисованной воительнице. И ведь очень схожи их лица…

Может, генерал и способна внушать ужас. Но девочка её совершенно не боялась. Она видела цветок в её душе. Тот цветок, который был до того как встала над ним гранитная скала. Но многие вокруг видели только эту скалу.

Теперь она хотела заговорить с ней, хотела и не могла.

Она хотела ей сказать…

«Что я могу ей сказать? Что вообще по-человечески я могу кому-либо сказать. Когда вообще я с кем-то просто разговаривала, а не приказывала или требовала? Я засыхаю как личность, а может, уже засохла. Живёшь словно запрограммированная машина. И никто, абсолютно никто об этом не знает, и никому, абсолютно никому до этого дела нет. А мне иногда просто плохо. На душе плохо, или, точнее, на её остатках… Вообще-то по другому и быть не могло. Создала у людей представление о себе, как о чём-то запредельно могущественном? Ну, вот и пожинай плоды. Винить некого. Сама решила добиться абсолютной власти. Ну, вот и добилась. И что-то ты потеряла… Вот только что именно?

Что ты можешь сказать этому ребёнку, да и любому другому? Да ничего, и признай это.

Ну и признаю, а что это изменит?

Как же я всё-таки устала! Сколько лет, а грязи если и становится меньше, то не намного. А я уже не та, что двадцать лет назад. Хотя я не стала хуже или лучше, я просто устала.

Хм. Знал бы кто-нибудь, да хоть Кэрт, о чём я сейчас думаю, точно бы решил, что я спятила. А может, я вправду с ума начинаю сходить?

Но она-то, ребёнок этот, Аня, здесь причём? Сама не знаю. Может, это одиночество доконало меня до такой степени что… А вот что именно, словами-то ты выразить не можешь».

М. С. так и сидела довольно долго. Вставать и уходить ей не хотелось. Ей некуда и незачем было спешить. Её никто и нигде не ждал. До завтра. А завтра снова тоже, что и всегда. Люди, бумаги, совещания. Всё это важно, всё это необходимо. Но это будет только завтра. А сегодня…

Она могла сидеть здесь сколько угодно. Случись что чрезвычайное — её найдут мгновенно. По мелочам беспокоить никто не станет.

На поясе запищал телефон. М. С. словно очнулась, и рванула его с пояса.

— Слушаю…

Через несколько минуть чёрный автомобиль мчался к зданию одного из министерств.

Генерал так и не сказала девочке ни слова, хотя сидела рядом с ней довольно долго. Но ребёнку почему-то стало… холоднее что ли, после того, как она ушла. Она не знала, что никто бы ей не поверил бы, если бы она сказала, что великая и страшная М. С. показалась ей очень усталой и доброй. И что ей хотелось бы, что бы она зашла снова.

Было уже за полночь, когда у мрачного дома в саду остановился чёрный автомобиль. Через минуту он отъехал. В прихожей большого дома зажёгся свет. М. С. прибыла домой. Если, конечно в её лексиконе существует такое понятие, как дом. Место, где она проводит ночь или иное время суток, домом назвать всё-таки сложно. Скорее, логово.

В прихожей было несколько стульев и шкафов с одеждой в чехлах — полный комплект всевозможных шинелей и пальто, которые имеет право носить генерал-полковник.

На один из стульев М. С. положила фуражку, на другой — портупею и сумку.

Хотя она и хромает, но на людях всё равно ходит довольно быстро. Сейчас же еле переставляет ноги. До лестницы шла, опираясь рукой о стену и закрыв глаза. На второй этаж поднималась минут пять, если не больше. Несколько раз останавливалась. Тот взгляд, который бросала на вершину лестницы, переполнен мукой и ничем больше. Вряд ли кто посторонний узнал бы сейчас в этой совершенно измотанной жизнью женщине, легендарную М. С… Но такой её видеть никто не мог.

Вот и комнаты второго этажа. В иных она не бывала лет по десять, если не больше, но две или три двери отперты. В одной из них, заставленной книжными шкафами, стоит кровать.

М. С. буквально доползла, иначе не скажешь до этой комнаты и повалилась.

Ей страшно хочется спать. Прошло пять, затем десять, затем пятнадцать минут. Сна не было.

Похоже, предстоит ещё одна длинная бессонная ночь. И уже далеко не первая.

Сколько раз ей приходилось вот так лежать, лежать и пустым взглядом смотреть в потолок. Лежать и ждать раннего утра, шести утра, того времени, в которое она обычно встает уже не первый десяток лет. Какие мысли вращаются в голове этими длинными бессонными ночами — это известно только ей.

Одной больше. М. С. поняла, что если не заснула сразу, то в эту ночь не заснёт вовсе и открыла глаза. Пустой белый потолок. Столь же пуст направленный в одну точку взгляд.

— Ну, что, что же с тобой не так — железка ты бессердечная?

Вставать не хочется вовсе. Вот так, пластом, может пролежать целую ночь. М. С. была удивлена, обнаружив в себе такую способность. И почти сразу создала объяснение: «Если полжизни жить на тонизирующих таблетках, да транквилизаторах — ещё не такое начнётся».

«Я опустошена. А что ты раньше этого не знала? Знала прекрасно. Отчёта себе не отдавала? Отдавала. Так в чём же дело? Тебе просто нужен кто-то, кого можно любить, о ком надо заботиться. Признай же ты это наконец. А ты всё одна. И скоро на луну будешь выть. Исчезни централь — исчезнешь ты. Моментально. Ты живёшь централью и живёшь в централи. Больше ничего. Вне её у тебя ничего нет.

Я так устала. Кто бы знал! Но никто никогда не узнает. Потому что ты символ. Символ государства, символ идеологии. И даже хребет этого государства в весьма значительной степени.

А то, что символ бывало не спит ночами или просыпается от кошмаров — никому дела нет. И так и должно быть, и это правильно. Мне только от этого нисколько не легче.

Да, но ты ведь много сделала чем не слишком-то станешь гордиться. И не надо стараться отвертеться с помощью стандартной фразы, что всё-де делалось на благо государства. Да, государство сильно. Тут во многом твоя заслуга.

Ага, беги в каменоломню. Постамент заказывай. И бронзу на памятник закупай. Только площадь сначала подбери попросторнее.

С властью-то проблем у тебя действительно нет. Других, зато масса. И сегодня зачем-то новую отыскала. Ну, кто тебе эта девочка? Как там её? Анна… Зачем она тебе вообще?

Просто она ребёнок, которому очень плохо. А какая-то сотая доля процента от человеческих чувств у меня ещё сохранилась. И признай сама себе ты, железнобокая, что тебе её просто жалко… Или она напомнила тебе Марину тогда…

Марина — Елизавета. Точёное личико, точёная фигурка, остро отточенный язычок. «Идеализированный вариант великой меня» — как ты сама про неё острила в узком кругу.

Но копией молодой М. С. Марина никогда не была. Придётся признать, что она была лучше, чище и добрее меня. Может, даже и умнее. И была она горда и отважна. И она всегда ходила одна. Это её и сгубило.

Как все знали твой чёрный мундир, так всем было известно и её кожаное пальто. Её иссиня-чёрные волосы, ибо потемнела она с годами, её ясный, и вместе с тем слегка суровый взгляд. Она походила на тебя… На ту, которой ты была в пятнадцать лет.

Дочь часто похожа на мать. И она была похожа на тебя. Но не нынешнюю. А ту, кристальную Марину Саргон, о которой ты сама думала, что её не вернёшь. Но она вернулась в твоей дочери.

Ты ведь прекрасно знаешь: ту, кристальную Марину Саргон не смогли убить у Младшего Тима. А старик испугался. Он понял, что ты сильнее его. Сильнее их всех. Это он хорошо понял. Смалодушничал. И тебя не убили. Хотя его сторожевой пёс этого хотел. Очень хотел. Но не вышло по его.

А свою кристальную сущность ты сама загнала в самые недра собственной души. Но не смогла уничтожить. Стальная М. С. с языком острее жала змеи и хваткой страшнее, чем у когтей дракона. Такая М. С. всем хорошо известна. А другая, вернее не М. С., а Марина Саргон тоже ведь здесь. Подмятая другим твоим образом, но всё равно живая. Но в чистом облике она не смогла бы выжить. А Марина слишком была похожа именно на этот облик.

Марина была прекрасна. Идеализированным портретом М. С. она не являлась. Она была собой. Как тогда…

Она стоит у огромного зеркала- подарка Бестии. Даже в полувоенной форме изящна. Стройный, гибкий стан, легкие, плавные движения — от недоучившейся балерины грация осталась…

Она никогда не ездила на пляж, и всегда, в любую погоду ходила в сапогах. Никто и никогда не должен был заподозрить, что у неё нет ног.

Она стоит. М. С. бесшумно подошла и стала рядом. Марина немного повыше и куда стройнее… Старой М. С. себя тогда не ощутила, нет, ощутила себя просто страшно измотанной.

Взгляд Марины ясный и открытый, хотя и отливал немало сталью. А взгляд М. С… Тяжёл, ох как тяжёл взгляд смотрящих исподлобья зелёных глаз. Если бы камень мог смотреть, он смотрел бы также.

Марина показалась М. С. стройным деревцем. Сама же она — ломаным переломанным жизнью корявым сучковатым пнём. Фигура почти мужская, руки- все в следах от скверно залеченных ожогов.

Только в лицах сходство.

Разговоры с ней. В последний год. Тяжёлые разговоры. Разговоры двух сильных личностей. Пытающихся понять друг друга. Сильна, очень сильна правительница огромной империи, от имени которой остались две буквы — М. С… Но не менее сильна и молодая Марина Саргон. Дочь. Но не наследница. К сожалению. А спорить с ней было тяжело. И даже тебе, опытнейшему политику, не удавалось переубедить её.

— Мещанки и глупенькие дурочки из всех социальных слоёв ждут не дождутся принца. По теории вероятности, такое изредка, но бывает. Только, зачем он им нужен? Стенка, за которой можно сидеть? Неиссякаемый кошель? Какие-то особые чувства? Или просто потрясающие физиологические данные?

Ах он вырвет меня из этой будничной рутины! Ах, как я мечтаю о большой любви! Ах да ох, ох да ах! Послушаешь или прочтешь такое — право же, на всех известных языках материться хочется.

М. С. усмехается.

— Чему ты смеешься?

— Представила тебя матерящейся.

— И получилось?

— Не очень, ты взглядом иногда больше скажешь, чем иной словами.

— Однако, и вправду хочется выругаться время от времени. Ты права: мещанство — самый страшный враг любой идеи. И наши успехи в борьбе с ним не слишком-то высоки. Клуши как были, так и есть. Дуры до сих пор не перевелись. Все сидят, да принца ждут. Да обо мне за спиной судачат.

Но я сама принцесса. И не жду никого. Ибо давно уже не верю в сказки. Но вижу тебя. Кэрдин. Помню Софи. Вы пробивались сами. Выдавливая из себя низость. Плюя на деньги, чувства, предрассудки. Видя цель. И не видя людей. Ваши судьбы… которым не позавидуешь. Рядом с вами бывали мужчины… Но мужчина частенько позиционируется как защитник женщины — слабого и безобидного существа. Но нет в нашем языке слова слабость. Мы умеем постоять за себя. Знаю, шуточку про три К, вовсе не ты придумала. Иногда даже кажется, что в ней есть рациональное зерно.

Но ты из других, я такая же, Дина, даже Эрти. Гордые. Не способные пойти на уступки. Непримиримые.

Болтают, что женщины из элиты частенько останавливают свой выбор на неразвитых мужланах из социальных низов. Видала и такое. Но… Элита есть элита. Она не противостоит обществу, она лучшее из порожденного обществом. Может, и бывают внизу достойные люди. Но они обязательно поднимаются над своей средой и переходят в новую. Я никогда бы не смогла иметь дела с человеком, по уровню интеллектуального развития уступающего мне. Таких я немало видела в твоем окружении. Достойные во всех отношениях люди. Однако, никого не хочется видеть второй раз.

— Крепко же в тебе сидят пресловутые предрассудки. Не думала, что из тебя выйдет столь заправская феодалка. И откуда в тебе столько призрения к народу?

— Нет, ты ошибаешься. И не могу презирать народ. Я всего лишь его часть. Я не против материального равноправия. У меня самой крайне невысокие потребности. Но нет и не может быть духовной уравниловки. Я вовсе не презираю людей. Просто превосхожу многих. А твоё главное стремление — всё-таки вытащить людей из болота. Именно в этом ты видишь своё предназначение. Давить, давить из человека животное. Даже зная, насколько это тяжело, и помня о стремившихся к тому же и надорвавшихся.

А я… я наверное, просто слишком рано родилась. Да и призрение к людям я всё-таки пытаюсь скрывать. Слишком плохое это чувство.

А что до людей вообще. Я слишком хорошо запомнила всё то, что ты говорила:

«Жизнь- борьба, вечный бой. Нет и не может быть в ней покоя. И драться надо уметь. Хорошо, если есть кому прикрыть твою спину в бою. Но чаще всего не будет никого. Поэтому имей глаза на затылке. Рассчитывай только на себя. Не поворачивайся спиной к сбитому врагу. Будь готова к удару в спину. Всегда. В любой момент жди удара. А если упадёшь — найди силы встать. Никто поднимать не станет. А то ещё и в грязь втоптать попытаются. Но встать надо. Назло им. И жить чаще всего приходится именно назло. Не опускай рук. Дерись до последнего. Не дай погибнуть надежде. Никогда не сдавайся. Никогда».

Ты так и живёшь. И всегда так жила, сколько я тебя помню.

Но ты смогла стать той, которой стала, только убив в себе все человеческие чувства. Все до единого. Что же, сама говорила, за всё в этом мире приходится платить.

— Люди пытались убить во мне все чувства.

— Пытались. Но убила их ты сама. Убила совершенно сознательно. Ибо иначе было нельзя. Твой мир стал двухцветным. А мой… Я знаю, есть и другие цвета. Но вижу только два. Эти два. Чёрный и белый. У меня твои глаза. Во всех смыслах слова. Но иная душа. Совершенно иная. И обе мы прекрасно об этом знаем. Потому и плохо понимаем друг друга. Хотелось бы мне тебя понимать лучше, да и тебе хотелось бы того же. Но… Иные мы. Просто иные.

Я знаю, за глаза меня частенько зовут Младшей М. С… Так многие думают.

— Но ты не наследница. К сожалению.

— Ты понимаешь. И я благодарна тебе. Трёхрогий венец слишком тяжёл. И притягателен одновременно. Но не всех манит блеск его камней. Ибо сжигают они душу. Сжигают в человеке человека, и создают из него машину. А так притягателен их смертоносный свет! Манит он. Всяких манит. Великих и ничтожных. Героев и подлецов. Яд абсолютной власти. О, как же сладок он на вкус! Но всё же не перестает быть ядом от этого. А ты выпила полную чашу этой отравы, и она впиталась в каждую клеточку твоего тела. Трёхрогий венец снять невозможно. По доброй же воле от него никто и никогда не отказывался. Не откажется и впредь. Пусть он тяжёл. Страшно тяжёл. И в крови перемазан.

— Испачкаться боишься?

— Нет. Кровь не грязь. Я её не боюсь.

Обе замолчали. У каждой своя правота. И у обеих нелёгкая. Обе крови не боятся.

— Но рано или поздно мне придётся думать, кому этот венец передать.

— Придётся. И тот, кто его наденет должен будет убить в себе человеческие чувства. И в первую очередь, жалость. А я не хочу становится безжалостной. Мне жалко людей. Иногда даже жаль вовсе недостойных. Я не хочу нести людям зло.

— Абсолютная власть даёт возможность сделать людям и немало добра.

— Не спорю, так и есть. Но добро властитель может делать, а может и не делать. А зло он несёт всегда. А я не хочу нести зла. И больше не хочу отнимать жизни. А властителю придётся судить. Вырезать больные клетки общества. Даже если не будет врагов, то останутся преступники, душевнобольные те, кто убивают неизвестно зачем. Придётся решать их судьбу. Видеть глаза их жертв. Лишать жизни, чтобы в мире могли жить другие. А я не хочу быть судьёй. Человек несовершенен, и может ошибиться, а отнятой жизни не вернуть. Я не хочу решать судьбы людей. Ты видишь мир, видишь великие цели. Но не видишь людей. Их для тебя просто не существует. Ты шагаешь по ним. Их судьбы хрустят под твоими сапогами, как под моими ракушки на берегу. Но я не хочу разрушать хоть чьи-то судьбы. Просто не хочу.

В своё время ты сделала свой выбор. Теперь же пришло моё время выбирать. Я сделала выбор: мне не бывать второй М. С…

И есть у нас одна общая черта — решений мы не меняем.

А тебя частенько обстоятельства вынуждали поступать именно так, а не иначе. С такой, зачастую показной жестокостью. Иногда ты властна над обстоятельствами, иногда они властны над тобой. И окажись я где-то рядом с тобой, то рано или поздно обстоятельства вынудили бы меня поступать подобным образом. А я… Хватит с меня смертей! Досыта их повидала!

— Возможно, ты убиваешь в себе то, для чего предназначена. Давно уже не было у власти подобных тебе людей.

— Возможно, ты и права. Но подобным мне людям просто не нужна власть. Да и ты убила в себе своё предназначение. Или думаешь, я не читала твоего романа? Его до сих пор часто переиздают.

— Подхалимаж, — с кривой усмешкой констатирует М. С.

— Самокритика. — столь же безаппеляционно заявляет Марина. — Ты сознательно погубила свой талант писателя. В этом было твоё предназначение. Слово ранит больнее стали. И заставляет людей становиться лучше.

— Глаголом сердца людей не прожжёшь. Да и не у всех они есть. Сталью пронять их гораздо проще.

— Мы не на митинге.

— Это верно. На митингах проще. Тебя либо понесут на руках, либо разорвут. Просто красиво говорить я не умею. Говорят, пишущий чуть ли не первый среди людей. Конечно, только в том случае, если книги его могут заставить людей переломить себя, и начать становиться лучше. Если книги несут какие-то идеи…

У меня плоховато с генерацией идей. И мне не очень интересно, как мои идеи повлияют на мир через пятьсот или тысячу лет.

Ибо передо мной мир. И он плох. И я знаю, как улучшить его. И меняю его.

— И он меняет тебя. Ты вглядываешься в бездну, а бездна в тебя. Стремясь уменьшить зло, ты только увеличиваешь его количество.

— Я гораздо больше увеличила бы количество зла своим бездействием.

— Возможно, и так.

— А ты и вправду сгубила свой талант.

— Я просто выплеснула на бумагу скопившуюся желчь.

— А что ты выплёскивала, когда я была маленькой? Те сказки, которые ты мне бывало, рассказывала на ночь. Волшебные и очень добрые. Потом я ни в одной детской книге не встречала таких. Их ведь ты сочиняла. Иногда ты не рассказывала, а читала. И я видела листы в пишущей машинке. Куда ты их дела?

— Сожгла! — выкрикнула М. С. — Один пепел остался!

— Врёшь. — тоном непререкаемого утверждения отчеканила Марина. — Лежат они где-то. И ждут своего часа.

— Который не придёт.

— Как знать.

— Ты трусишь. Боишься брать на себя ответственность. Такая принципиальная, образец во всём. Чистюля! В грязи копаться не хочешь. Пусть другие роются, а это выше моего достоинства. Я такое эфимерно-воздушное существо. Украшение мира. Его грязь меня касаться не должна. Какая удобная позиция! Страусиная!

— Я не боюсь ответственности. Боюсь, что не справлюсь. Не моё это дело.

— Почему твой зам в отставку подал?

— Врачи запретили. Нервное переутомление в тяжелой стадии. Так кажется. А казался перспективным… Пусть теперь на даче сидит, да мемуары строчит. Все ломаются. А я словно железная. Устать не имею права. Нервы измочалены. А дела нет никому. Всё на мне. За всем следить надо. То, что на нем было, сейчас снова на мне. На мне одной. И не помощи, ни поддержки. Я вымотана страшно. Ломаются все. Одна я двужильная.

— Я знаю, что тебе тяжело. Но не в моих силах тебе помочь. Не в моих. Я ни в коей мере не враг Идее. Но. Я не смогу быть государственным деятелем. Это точно.

— Не хочешь. А вовсе не не можешь. Я ведь к власти не особенно стремилась. Но бывают моменты, когда понимаешь — если не я, то кто же? Действовать надо. А не болтать. Иначе конец всему. Я в значительной степени порождение системного кризиса.

— И одновременно, человек нашедший выход из этого кризиса.

Не верит больше легендарная М. С., само олицетворение новой грэдской империи, в людей. Вообще, она уже никому и ни во что не верит. Люди злы, подлы, завистливы и трусливы — это генерал-полковник знала чётко. Один вор, другой мерзавец, третий и то и другое сразу, четвёртый просто подлец. Все без исключения лгуны и завистники. Каждый только и мечтает о том, как бы нагадить другому. Сама такая, генералы твои, и вообще, каждый второй, не считая каждого первого не лучше. С волками живёшь — по-волчьи вой.

Имеются у неё основания так думать. Мотала жизнь по всей империи. От песков и барханов на юге до льдов и тундр на севере. Всё лучше узнавала Марина Саргон людей — и всё больше с каждым днём их ненавидела. Она потеряла веру в людей… А раз потеряла — значит когда-то она была, когда-то в людей верила. А годы шли — и не стало Марины Саргон. Остался только генерал-полковник с именем из двух букв — М. С…

Умный, но умеющий казаться глуповатым и хитрый государственный деятель. Временами крутой, жёсткий и даже жестокий. Так и должно быть, ибо только такие и могут управлять империей.

Но она тяжело больна, а скорее всего, не больна, а просто устала. Кляузы, жалобы, споры, все мерзости, скопившиеся в человеческих душах; доносы, интриги, повстанцы, восстания и дипломатические передряги; освоение месторождений, постройка заводов, сбор урожая, перевооружение армии и постоянно возникающие новые проблемы. Так без конца из года в год уже чёрт знает сколько лет. Немало людей М. С. люто ненавидит. Кто за что. Переломанные карьеры, остуженные амбиции непереводимой породы людей, рассматривающих любую должность как источник личного обогащения, банальная личная месть.

Зачастую ненавидят не М. С. лично, точнее не только М. С., сколько режим, который она олицетворяет. Почему? Непонятно.

Зачастую ненавидят даже за то дельное, что сделала или только намереваешься сделать. (А ведь и того, и другого немало.) Ненавидят… Ну и пусть! Но будут уважать. И будут бояться, пока будут слышать чёткий шаг гвардейских полков.

Генерал-полковник ненавидит людей, всех, без разбору. Грэдов, мирренов, кэртерцев — людей вообще.

Но когда-то она была иной. Когда-то была моложе. Когда-то люди для неё что-то значили.

А годы шли. И угасло пламя в душе генерал-полковника.

Не стало человека, заняла его место бездушная машина — командующий военным округом, а по сути — некоронованный император.

А она так одинока, и устала, и всё-таки больна. Пусть об этом никто и не знает. И никогда не узнает. Ибо нет у неё ни одной родственной души да хотя бы даже четвероного существа, к которому можно испытывать привязанность. Да и не может уже этого сделать.

Но знает, знает стальная машина, генерал-полковник М. С., что не так она живёт. И все вокруг не так живут. Если не все, то абсолютное большинство только и смотрят, как к кому-нибудь в глотку вцепиться. Все друг на друга волками глядят. Но ведь есть какие-то другие истины, по которым должен жить человек. Но не видела этих истин Марина Саргон, и по-прежнему была не человеком, а генерал-полковником.

Но Анна добра. Считает, что все вокруг добры. И что добра даже она, страшная

М. С…

Она не умела проповедовать. Просто так думала. Добры люди, все добры. И верила она в эти свои мысли.

Не выдержала этой простой истины броня генерала. А ведь крепкой, очень крепкой была эта броня. Ей самой казалось, что ничем не пробить эту броню. Ошиблась. Видимо, впервые за многие годы. Исчез на какое-то время генерал-полковник. Появилась вместо него просто усталый и больной человек по имени Марина Саргон.

Увидела она перед собой просто маленького человека, человека с которым можно говорить о чём угодно, твёрдо зная, что никогда этот человек не побежит строчить на тебя донос. И от которого не надо держать где-нибудь неподалеку, но не на виду, пистолет.

Давно уже не видела Марина изначально добрых людей. Зверьми считала всех вокруг. И сама зверь. Самый грозный.

Но ребёнок верила, что нет злых на свете. Действительно верит. Хотя над ней совсем недавно издевались. Её били. Но зло преходяще, а добро, по её мнению, вечно. Даже жестокий генерал на самом деле не такое чудовище, каким хочет казаться. Её просто жестоко ломала судьба. И всё.

Все люди изначально добры. Нет злых. Есть только несчастные. Вроде бы простая истина. Но она сбила ход стальной машины под названием М. С…

Увидела Марина человека, к которому она могла бы привязаться, так же как и к тем людям, кого уже не вернёшь. Которые ушли навсегда. Человеку, благодаря которому она снова сможет поверить в людей.

Если быть совсем честной перед самой собой, то сильно ли тебе доверяла Марина? Всё ли ты знала о Кэрдин? Ведь обе они весьма сильно отдалились от тебя. Особенно перед самым концом. И той, и другой. Не тебе, а Кэрдин доверяла Марина, не с тобой, а с ней разговаривала ночами. Убили Марину по дороге от её дома. И кто убил? Только об этом лучше не вспоминать. Он ведь и сейчас ещё жив, этот родной брат Дины. А ты ведь ничего и никому не забыла. Как бы поступила, если бы Дина начала становиться опасной, а ведь это могло быть? Кристальной души человек Сашка… Её жизнь пошла наперекосяк после встречи с тобой, да и возможно, ты своими руками отправила её на смерть… Слишком много смертей близких людей… Может это ты приносишь людям беду? А Кэрт… что Кэрт, он просто рыцарски тебе верен. Он любит ведь тебя. Ты не захотела услышать этого. Или не могла в то время? Какая разница! А по-настоящему привязаться можно только к человеку. А ты очень давно не испытывала искренней привязанности. Да и не особенно нуждалась в этом.

А здесь что-то другое. Она ведь не знает про тебя ничего. Но откуда тогда такое ощущение, будто она знает про тебя всё. Насквозь видит твою душу. А ты видишь её. Никогда ты не ощущала подобного. А ведь многое видела в жизни. Но не такое. Другой это человек. В первую очередь, совершенно не похожий на тебя. А что потом? Не знаешь.

Слезла с кровати. Раз уж всё равно не заснуть.

Заглавие на папке вполне в стиле Софи — «Опубликуешь — убью!»

Раскрыла папку. Снова попалась на глаза эта странная работа.

Внутренности какого-то полутемного храма. Свет падает сверху. И в столбе света — она, как гласит подпись на обороте, Чёрная воительница. Кто это? Языческая богиня войны? Амазонка? Неизвестно.

Чёрные с серебром сапоги до колен, едва прикрытые грудь и бёдра, серебряный пояс, изогнутый клинок в готовой замахнуться руке. Длинный узкий кинжал в отведённой назад правой. Великолепные формы, отточенные линии женского тела — и вместе с тем — мощные мускулы. Пересекает живот косая кровоточащая рана. Ещё одна… не рана, а так, царапина, на плече. Длинные черные волосы и диадема в них. И главное, лицо. М. С. редко смотрелась в зеркало. Но лицо женщины на рисунке её, и вместе с тем — нет. Сквозит в зелёном взгляде холодное чувство превосходства, презрения и ненависти. Взгляд человека, только что выигравшего тяжелый бой.

На переднем плане можно разглядеть только две поверженных массивных фигуры в многорогих касках. Образ врага.

Судя по пропорциям, рост победительницы что-то около двух метров. М. С. усмехнулась. В детстве она мечтала вырасти очень высокой. Сестрёнка это, похоже, запомнила.

Но не Чёрная воительница центр произведения. За её спиной прижалась к стене полудевичья — полудетская фигурка в полупрозрачном одеянии. Напугана она, страшно напугана. И смотрит расширенными от ужаса глазами куда-то сквозь зрителя.

М. С. дёрнулась, словно от удара током. Лицо… Это лицо… Она же видела сегодня… Этот напуганный полуребёнок на картине… Это же Анна!

Человек, родившейся через много лет после смерти Софи.

И ужас в глазах относится не к поверженным противникам. Нет, внушает ужас человек, спасший её. Чёрная воительница с лицом Марины Саргон. А не маской М. С.

Как? Как могла создать Софи подобное полотно? Откуда, из каких глубин слышала зов?

«Дура! Сестрёнка просто развлекалась, а ты бросай пить, не то ещё и не такое померещится. Девчонка-то на Аню совсем и не похожа».

М. С. замолчала, сообразив что снова говорит сама с собой.

— Вот так и сходят с ума. Вот так. А себе врать не зачем. Всё рационально в твоем мире. И всё, хотя зачастую и с трудом, объяснимо. А этого ты объяснить не можешь. И незачем самой себе врать. Аня на картине.

Аня резко проснулась. В первый миг она не могла вспомнить, где находится. Но потом…

Неужели вся та невероять, творящаяся вокруг неё, была на самом деле? Неужели, в самом деле, у неё есть теперь свой дом? Её дом, дом, где её кто-то любит, где она кому-то нужна, и где больше не надо ни от кого прятаться. Неужели всё это на самом деле, а не во сне и не в книгах. Ведь ей ещё совсем недавно казалось, что спокойной жизни нет и быть не может. Она и сейчас в это не до конца верила.

Однако, пора было вставать. Одежда, лежавшая на стуле, была та самая, что и вчера. Новая и необычная. Такая, какой там, где она жила раньше никто не носил. Мирская одежда считалась греховной. Но не было в ней греха.

Она оделась и вышла из комнаты. Утро было солнечным. Светло в доме. Вчера вечером она толком не рассмотрела, что здесь и как. И куда сейчас идти, совершенно не представляла. В конце коридора лестница на первый этаж. «Наверное, там кто-нибудь есть» — подумала девочка.

И точно, ещё на лестнице слышан тот самый хриплый, громкий и резкий голос, который для Ани звучит лучше всех голосов на свете. Голос той, про которую ещё совсем недавно не слышала ничего, кроме страшных сказок… Но девочка её полюбила сразу и навсегда. За всю её недолгую жизнь все люди вместе не сказали и не сделали ей столько хорошего, сколько сделала генерал за несколько последних дней. Раньше у неё не было никого, кроме книг. А люди её за что-то не любили. И она старалась меньше попадаться им на глаза.

А генерала она хотела видеть как можно чаще. Она никогда ещё ни говорила слово «мама», а генерала она готова была так назвать…

Говорила генерал на каком-то непонятном языке. Это девочку уже не удивило. Но раз она с кем-то говорит, значит ей лучше обождать. Она присела на ступеньку лестницы.

— Анютик, это ты там ходишь? Давай сюда. — раздался из комнаты голос генерала.

Генерал сидит за столом, мундира с орденами на ней нет, только зелёная рубашка с погонами. Перед ней пепельница с окурками и чашка кофе, начатая пачка сигарет и зажигалка валяются на столе. Разговаривает она с той, которую вчера назвала. Та женщина стоит у окна. И она показалась девочке сильно удивлённой.

Аня нашла альбом со старыми фотографиями. Ей они казались сделанными в невозможно древние времена. Но она сразу узнала на фотографиях генерала. Прошло столько лет, а она почти не изменилась. Но незнакомых людей на снимках очень много. Чаще всего из них попадались три девочки, две уже почти большие, и одна маленькая.

Первый снимок, на котором они все вместе, сделан зимой. Высокая девочка в меховых наушниках обнимает другую, обе смеются, перед ними стоит маленькая, похоже, что она не столько радуется, сколько насмехается. Она махала рукой.

Лицом невысокая девочка очень походила на генерала. И маленькая чем-то напоминает её. Они давно уже должны были стать взрослыми. На фотографиях они действительно, становились старше. Часто рядом с невысокой оказывалась эта странная высокая девушка. Они явно, дружили. На некоторых снимках попадалась и генерал, только похоже, эти снимки делались случайно. Ещё один альбом, но заполненный только до половины.

На нескольких последних фотографиях были похороны. На них пришло очень много людей. Сначала она подумала, что эти фотографии попали сюда случайно. Но потом… На одном снимке открытый гроб, возле него — двое солдат с винтовками. А в гробу лежит она, и стоит рядом генерал.

Это последняя фотография в альбоме.

Неожиданно вошла генерал. Аня почти испугалась, ведь она смотрела то, что может, смотреть и нельзя. Но генерал не сердится.

— Она была очень хорошим человеком. — сказала она неожиданно. — Очень. И она не была злой. А в нашем мире таким людям не выжить. Их просто не успеваешь защитить от зла, которого слишком много.

— Вы были её мамой?

— Да.

— Как её звали? — очень тихо проговорила девочка. Почему-то ей казалось, что генерал не захочет отвечать.

Но она ответила.

— Как меня. Марина. И ещё Лиза.

— А что стало с её подругой и маленькой?

— Рэтерн и сейчас жива. Она замужем и у неё свои дети уже старше тебя. А Дины больше нет.

— Они были сёстрами?

— Двоюродными. А с Рэтерн они просто дружили. Её ты может, скоро увидишь, они иногда приходят сюда. И она дочь назвала в её честь. А Дина меня звала матерью, хотя я ей не была.

Аня взглянула на генерала. Что бы про неё не говорили, а она просто очень усталая женщина. И очень одинокая. Ребёнок, наконец, набралась смелости, и сказала.

— А можно я вас так буду называть…

— Как?

— Мама.

Что-то дрогнуло на невозмутимом лице генерала. Что мелькнуло в стальном взгляде зелёных глаз. Какие струны души зацепил вопрос? Что дрогнуло в почти уже каменном сердце? Неожиданно тихо она ответила:

— Можно.

М. С. ведь тоже человек, пусть с крутым характером, очень недобрый и жестокий, но человек. И ещё не до конца разучилась чувствовать. И девочка сама сказала то, в чём М. С. себе не признавалась. Человеческого тепла хотелось железной М. С… Тепла и любви.

* * *

Разбрызгивают грязь танки, вязнут в ней машины. Императорская колонна на полной скорости несётся по имперской дороге.

Саргон грустно усмехнулся собственным мыслям.

Императорская колонна! Развалюхи, подобранные на полях отгремевших сражений и кое-как отремонтированные. Да большей части этих машин место в доменной печи! Другое дело, что взять её негде, эту самую печь.

Имперская дорога! В своё время просёлочные дороги и то лучше попадались.

А по такой «магистрали» не едешь, а ползёшь. Скорость-то километров 25 в час.

И он, император. Пугало он огородное, а не император. Всего-то что в нём от прежнего — мундир. Всё в игрушки играют, наиграться не могут. Император, генералы, офицеры, солдаты. Армия! Бандиты с большой дороги!

Сидят в… М. С. говорит опорные пункты, он сам — блокпосты, в столице — форты. А по сути — в малинах.

Сидят, пугают до смерти местное население и выколачивают из них то, что может сами понадобиться.

Но в столице ныне возможна только салонная оппозиция. Подняться в открытую против неё даже не попытаются. Главным образом, из-за врождённой трусости. У многих ещё крепко приправленной столь же врожденной тупостью.

А здешние солдаты её обожают. Популярность М. С. в армии на запредельных высотах. Грустнеет, когда попадается на глаза словосочетание «солдатский император». Как-то сама-собой под это словосочетание чья-то фотография напрашивается. Такая знакомая!

Столица ведь уже давно не там, где стоит кружок на карте. Столица давно уже здесь, в этой грязи, в этих болотах. Там, где М. С., короче. В столице пытаются возрождать какой-то довоенный уклад жизни, стремятся жить так, словно никогда не было эпохи М. С… Ну- ну, успехов в дёрганье тигра за усы. И не говорите потом, что вас не предупреждали.

Последние несколько месяцев сообщения с этой границы приходили такого содержания… В переводе с казённо-матерного, ещё одного из языков освоенного ей в совершенстве, смысл всех сообщений точнехонько укладывался в название романа из другого мира: «На Западном фронте без перемен».

Это у М. С. -то без перемен! Саргон не верит уже давно. Парламент поверил только недавно и уполномочил его. Как никак, а он формальный глава государства.

Что же до доклада правительству и парламенту, то Саргон уже давно понял — что бы он здесь не высмотрел, а принять какие-либо меры будет невозможно. Добыча сырья — у неё, самые плодородные области управляются назначенными ей губернаторами, армия почти на 90 % подконтрольна ей. (Хотя лично император стеснялся называть этот как попало вооруженный сброд армией).

Колонна подъезжала к городу. Хм. Саргон и не знал, что, кроме всего прочего М. С. занимается ещё и дорогами. Последние километров 50 машины шли по довольно-таки приличному асфальту, а сейчас он вообще стал просто превосходным, превосходным настолько, что императору стало почти стыдно за свои колымаги.

Добрую половину из них составляли бывшие тяжёлые грузовики, на которых вместо кузовов был сооружён короб из лёгкой брони короб с бойницами. На некоторых машинах эта конструкция дополнялась парой турелей с крупнокалиберными пулемётами, на других — миномётом. По саркастическому замечанию М. С. эти машины являлись «тачанками времён вьетнамской войны».

Когда-то почти все эти машины доставили с севера во время подавления спровоцированного кэртерцами восстания в недавно присоединенных землях. После подавления обратно их М. С. почему- то не затребовала, и они достались императорским гвардейцам… Гвардейцы, мать их.

В столице о них давно уже гуляла такая фраза: «Пьяный эмэсовец- страшнее танка, пьяный гвардеец страшнее пьяного эмэсовца».

Хотя за время восстания Саргон видел только одного пьяного эмэсовца — саму М. С., но смысл шутки всё равно оставался верным, ибо о дисциплине гвардия вспоминала только во время спец операций. В остальное же время…

Почти на каждом заседании парламента кто-либо сообщал императору о похождениях его «орлов». (Невольно вспомнилось сравнение как-то раз по пьяни брошенное М. С. «Мои гвардейцы- орлы, твои — тоже орлы, но из породы стервятников. Мои бьют дичь, твои — рвут падаль»). А император единственный человек, имеющий в гвардии хоть какое-то подобие авторитета. Подчинённые парламенту части и полиция гвардейцев попросту боятся.

Конечно, внешним видом это сборище двухметровых лбов может нагнать страху, ибо кроме всего прочего, гвардейцы славятся и полнейшим пренебрежением к форме одежды.

Кожаные куртки или жилеты у одних, старая форма или её подобие у других, новый пятнистый камуфляж М. С.-овцев у третьих, кое у кого — даже мундиры чужаков, любимейший товар контрабандистов.

Кепи, фуражки, каски, пилотки, просто пиратские повязки на головах у одних, волосы до плеч и даже ниже у других, хохол на макушке у третьих, петушиный гребень красного или зелёного цвета у четвёртых. У многих к тому же татуировки на руках, телах и головах.

Ну и солдаты! Вполне под стать им и машины. Камуфляжная окраска «гвардейцами» воспринималась только как фон для своих пьяных художеств. Тематика — довольно проста — девочки, по возможности минимально одетые и не выдерживающие никакой цензуры надписи.

На корме одного из бронетранспортеров красовалось изображение огромной задницы, и подпись «Здесь мы все сидим». На крыше командирского джипа изображение дублировалось. Выполнено с претензией на натурализм с тщательным выписыванием всех деталей, не иначе для лучшего опознания с воздуха. Изображения эти ещё из разряда самых целомудренных.

Дисциплину вне боевой обстановки «гвардейцы» презирают, а так как в центральном регионе главным источником беспокойства они и выступают, то и дисциплины в гвардии не прибавляется.

Говорить о постоянных пьянках — бессмысленно, гвардейцы попросту не просыхают буквально круглый год. Случались и поножовщины. Люди боялись жить ближе, чем в километре от их казарм. А в казармах лёгко можно было найти и торговца наркотой, и скупщика краденного, и девиц нетяжелого поведения. А от Саргона парламент добился обещания не увольнять в город больше пятисот человек за раз.

Впрочем, и этих обычно хватало. Вся полиция (численностью раз в двадцать больше), только тем и занималась, что за ними следила.

Саргон уже не раз (обычно будучи при этом сильно нетрезвым) грозился на построениях. " Вот погодите, сволочи! Возьмусь я за вас. Разгоню всех к такой-то матери. На ваше место М. С.-овцев вытребую».

Эта фраза всегда встречалась оглушительным хохотом, ибо половина из них и была когда-то

Эмэсовцами но именно была.

При подавлении восстания столичный гарнизон понёс страшные потери. Набрать новые пополнения в столице было практически невозможно. Не потому что в столице не было молодёжи, её то как раз хватало. Дело было в другом. А на вопрос М. С. «Почему?» Саргон ответил «Римскую чернь в пятом веке легче было поднять на защиту родного города, чем это быдло».

Насчёт быдла, М. С. полностью согласилась. Но и выделять что-либо стоящее для праздной жизни в столице она не собиралась. Так… выделила по принципу: возьми боже, что нам негоже- свои штрафбаты и дисциплинарные батальоны в полном составе.

При наличии крепкого командования, это могли бы быть вполне неплохие части. Но М. С. -то прекрасно знало, какое «блестящее» в столице офицерство. Это не её ледяные генералы. А ни одного офицера в переводимых в столицу частях она не оставила, все уехали вместе с ней обратно на север, туда отправились и сержанты. Осталось то, что осталось. В общем, презент от М. С. по сути дела являлся изощрённой местью императору и парламенту за все их старые дела и делишки. С появлением в столице этой «гвардии» криминальная обстановка в городе резко ухудшилась. М. С. умывала руки.

Тем временем, подъехали к городу. Если поначалу асфальт был просто хорошим, то теперь он стал просто превосходным.

А вот и опорный пункт. Врытые в землю танки, несколько дотов. Кругом воронки. Что-то эта картина не вяжется с сообщениями М. С… А сразу за дотами — какое-то застеклённое строение и шлагбаум перед ним. А ведь это не опорный пункт — вдруг догадался Саргон. Это- мемориал. Точно, вон на одном из дотов и бронзовая табличка висит.

Машины теперь шли довольно быстро, прочесть её император не успел. «Она уже за памятники взялась. Что же будет дальше?» — подумал Саргон.

Город вовсю строился. Кругом котлованы, леса, подъёмные краны, бульдозеры и прочее. Ничего удивительного, город этот с недавнего времени считался неофициальной столицей. И народ из центрального региона в больших количествах перебирался сюда. Кто за большими деньгами, кто за возможность нормально работать и жить. В этом регионе было просто намного спокойнее, чем в центре, хотя здесь и шли постоянные драчки на границах.

Саргон знал, что в своей новой столице М. С. обустраивается капитально, но такого размаха он не ожидал. Судя по всему, сейчас они ехали по тому, что вскоре должно было стать центральным проспектом. Вскоре по обеим сторонам должны были встать очень монументальные здания. Пока почти все они в лесах, но габариты уже чувствуются. Да и ширина улицы — под двести метров наводит на определённые размышления.

Потом показались почти что законченные здания. Ну, естественно, новый классицизм в чистом виде, любимый архитектурный стиль М. С… Имперский стиль, как она его сама называет. Колонны, лепнина, статуи на крышах. Только в орнаменте к лавровым листам вполне гармонично приплетаются стволы автоматов. И статуи изображают не только древних героев, хотя есть и они, но и живых людей.

Над куполом одного из зданий развивается флаг. Саргон ждал, что они остановятся у него, но сопровождавшая их машина М. С.-овцев проехала дальше. Проспект заканчивался гигантской площадью, явно предназначенной для военных парадов. Слева Саргон успел заметить ряды трибун. Откуда-то грянул парадный марш. Саргон взглянул направо.

И чуть не провалился сквозь землю от стыда за себя и за своих людей. Давненько он, пусть номинальный, но всё-таки глава страны не чувствовал себя таким идиотом.

Ибо в парадном строю вдоль площади застыли шеренги солдат. И это стоит армия. Не тот полу бандитский табор, что у него, а самая настоящая армия.

Зелёная парадная форма пехоты, камуфляж десантников, чёрная танкистов, тёмно-синяя лётчиков. Сияют золотом погоны, блестят штыки карабинов солдат и шашки офицеров. Шелестят знамёна. Гремит марш. По-батальонно стоят части. Стоят почти во всём своём довоенном блеске. А за батальонами стоит техника. И много, и что именно — лучше не вглядываться, ибо и так заметно, что не хлам, подобный тому, на котором прикатил.

Умеет М. С. удивлять, ничего не скажешь.

А они… Саргон только сейчас заметил, что пиратские повязки его охранников куда-то исчезли. «Императорская колонна» наконец остановилась. Марш смолк. А затем грянул старый имперский гимн.

Солдаты М. С. взяли «на караул». «Солдаты» императора торопливо повскакивали. Теперь они предстали во всей красе. Весёленький видик, ничего не скажешь. По сравнению со стоящими на площади — почти огородные пугала. И что хуже всего, и сам себя пугалом ощущаешь. А сам хоть и в парадном мундире, но на фоне своих солдат и техники — дурак — дураком.

После гимна наступила тишина. «Ну, что она там ещё задумала?» — с плохо скрываемым раздражением подумал Саргон.

Это «что» появилось с другого конца площади. Белый конь с всадником.

Конь просто великолепен. Жеребец знаменитой грэдской породы. А всадник-то генерал, причём неизвестный Саргону. Подскакав к императорской машине, отсалютовал шашкой. И произнёс стандартный в таких случаях рапорт. Другое дело, что таких рапортов император уже давненько не слышал, ибо его уже почти 30 лет никто так не встречал.

Ну, хоть тут-то срамиться не пришлось. Памятью своей Саргон всегда гордился, поэтому и ответил генералу именно так, как полагалось в подобных случаях.

Потом был парад. Как себя ощущали уже к середине «гвардейцы» догадаться не сложно: Да сквозь брусчатку готовы были провалиться от стыда вместе со своими колымагами. Не исключено, что кое-кто увидел в проходящих колоннах бывших знакомых. Идёт армия, та армия, в которой все они на бумаге числятся. Но они-то от бандитов мало отличаются. Да и сам император выглядит почти разбойничьим атаманом, напялившим на себя сворованный неизвестно где, мундир. Но они вытерпели унижение до конца. Сами почти свиньями стали, ну так и нечего обижаться, что те, кто остались людьми напомнили вам о том, кто вы есть. Свиньи и есть. Только не хрюкаете.

Затем императору подали представительскую машину. Вместе с ним, в машину сел тот кавалерист. Император с плохо скрываемым раздражением (хотя злиться не на кого, кроме как на самого себя) спросил у него.

— А после парада, что банкет намечается?

Генерал ответил совершенно серьёзно.

— О банкете распоряжений не поступало.

— А куда же мы, в таком случае едем?

— К командующему военным округом. Она примет вас частным порядком.

«Хоть это радует «- думает Саргон. — «Скромная наша, огромным государством правит, а командующим себя числит. Маршалов человек двадцать, генералов армии пятьдесят, а она всё генерал-полковником себя числит. Просто потрясающе скромная. А кто к кэртэрцам чуть ли не на половине флота катался? И ведь никто не знает, до чего она там с ними допереговаривалась. Хорошо хоть о самом факте переговоров известить соизволила".

За площадью снова начался район строек. Его проехали не останавливаясь. Императорская колонна свернула к выделенным им казармам.

Саргон поехал дальше. Начались какие-то участки за высокими оградами, очевидно, тут жили высшие чины администрации этого региона. Вскоре они въехали за совершенно не примечательные ворота, за которыми находился внешне совсем не примечательный дом.

Перед входом — двое часовых. Дежурный офицер доложил, что его ждут, и предложил подняться на второй этаж в личные покои.

Покои — покоями, а обстановочка вовсе не дворцовая.

Личные помещения отличаются от всех прочих главным образом тем, что в них всюду — на полу, на столах, на подоконниках валялись бумаги неслужебного содержания, главным образом письма адресованные М. С… Самое интересное то, что в кажущемся бардаке есть своя система, и М. С. чётко помнит, что читала, а что нет. И ответы давались на все. И притом довольно быстро. Ибо через фильтры её канцелярии к ней попадали только действительно важные.

Так было в столице, так было на севере, так было и здесь. В первой же комнате Саргон обнаружил лежащий на столе листок. Машинально глянул в него — похоже на страницу из школьной тетради, исписанную незнакомым детским почерком. «А это-то как сюда попало?»- с удивлением подумал император. На письма с детским лепетом на лужайке обычно отвечает канцелярия. Есть даже специальные бланки с воспроизведённой подписью М. С… Щенячий восторг обеспечен. Хотя, если здраво разбираться, это не самый глупый пропагандистский ход. Да и позаимствованный из императорского арсенала к тому же.

В следующей комнате листков уже несколько, в соседней — целый ворох, и кроме того вытащенные из книжных шкафов книги. Саргон провёл рукой по подоконнику — так и есть, пыль. М. С. в своём репертуаре — терпеть не может, когда кто-то касается её бумаг и книг.

Посреди следующей комнаты, пол которой уже полностью завален бумагами, стоит кресло- кровать, в котором возлежит, никто иная, как её высочество из двух букв, частенько также именуемая хозяйкой, а за глаза ещё и просто ведьмой, то есть попросту М. С…

Не опуская книги, которую читает, или делает вид, осведомляется:

— Явился? — таким тоном, словно вчера расстались.

— Да, — отозвался Саргон, — выставлять меня и моих людей дураками было обязательно?

На этот раз книга слегка опустилась, из-за неё показывается макушка М. С., затем два зелёных глаза и раздаётся насмешливый вопрос.

— Я что ли виновата в том, что ты не следишь за внешним видом и моральным обликом своих солдат?

— Нет, конечно… — начал было император, но М. С. обрывает.

— А раз «нет», то и помалкивай. Выкладывай, зачем прикатил.

«Что это с ней? Пять лет назад была железка железкой, только уставными понятиями и выражалась».

— Правительство уполномочило меня… — М. С. его снова прервала.

— Провести инспекционную поездку и представить им доклад. Так?

— Да так. Но…

— Тоже мне, подотчётный император. Вон на окне лежит. — М. С., наконец, соизволила опустить книгу и кивнуть в сторону одного из окон.

— Что на окне? — не понял Саргон.

— Как что? Доклады правительству в пятнадцати вариантах. Правды в каждом — не более 10 % составлены группой молодых генштабистов в период пребывания их на губе, куда все они попали после излишне веселого дня рождения одного из них. Вместо положенных десяти суток, каждый из них сидел ровно столько, сколько писал свой вариант доклада. В среднем, от трёх до пяти.

Дурака она валяет или серьёзно говорит? Этого в её речи никто никогда не мог понять, и Саргон в исключениях не числился. И кстати говоря, откуда разнюхала о цели поездки? Хотя с другой стороны, в этом городе дураков, словно по ошибке именуемому столицей, сохранить что-либо в секрете невозможно в принципе.

— Забирай все, заправляй машины и уматывай. По дороге слепишь из них свой собственный. А то у меня уже от твоих «гвардейцев» голова болит.

— А если я не испытываю такого желания?

— Грузись в машину, дуй в выделенные тебе апартаменты, распаковывай чемоданы, и делай, что в голову взбредёт, только в мои дела не лезь.

— Вообще-то меня послали сюда как раз за этим.

— А мне вообще-то плевать, зачем тебя прислали.

«С ней точно что-то не так. На человека стала похоже, выглядит куда здоровее и разговаривает… Точно, как довоенная М. С… Только её перерождения нам всем и не хватало. Если она в своём нынешнем состоянии заявится в столицу, то лучше я это время проведу где-нибудь в другом месте. Так полезнее для здоровья будет».

— Кстати, — продолжила между тем М. С., - мне уже неоднократно доносили о художествах твоих… Гвардейцев, — последние слово сказано с редкостно ядовитой интонацией. — Так что запомни, и им передай. Появятся пьяными или обкуренными в городе — дисбат на два года, вздумают к женщинам на улицах приставать — тоже. Шлюх у нас здесь нет. Доведи это до сведения своих кобелей. И вообще, ты приволок с собой слишком много бездельников. Я терпеть это не намерена. Либо пусть займутся делом, либо три четверти пусть завтра же уматывают в столицу. И других предложений не последует. Так что думайте до завтрашнего утра. Вздумаете поработать — обращайся к генералу Розенгерду.

— Это к тому кавалеристу с парада что ли?

— Это не тот кавалерист с парада, как ты выразился, а командующий войсками гарнизона этого города.

— Я не об этом. Я просто не помню, когда он генерала получил.

— Склероз у тебя, он при подавлении восстания дивизией командовал, вскоре после восстания генерала и получил.

— Мне как-то больше интересно то, что представления на генерала должны утверждаться в военном министерстве в столице и подписываться мной. А я такого не помню.

— Ну и что? Мне надоела ваша волокита. Аттестационную комиссию я и сама собрать в состоянии, да и подписать я что угодно смогу. К тому же, мне отсюда элементарно виднее, кто чего достоин.

— А столицу можно даже не извещать?

— Человек двадцать наберётся, пошлю представление, но не раньше. Чем с вами конфликтовать, гораздо проще вас просто не извещать.

— Что-то ты злая сегодня.

— А с чего бы мне такою не быть? С вашего восстания вкалывала как неизвестно кто. Наконец, только нашла время, чтобы отдохнуть — и на тебе является проблема, да ещё какая!

— Нечего сказать, активно ты отдыхаешь — сказал Саргон, окинув взглядом царящий в комнате бардак.

— Да уж по другому не умею, а теперь и учиться поздно.

В дверь тихонько постучали.

— Входи.

Дверь открылась. Саргон сидит к ней спиной.

— Что там у тебя, проходи. — сказала М. С. на удивление тихим голосом.

— Мама, к тебе можно, — слегка испуганный детский голос.

Саргон буквально опешил. Он никогда не думал, что кто-нибудь скажет М. С. это слово. Давно уже нет на свете людей, которые могли её так называть. Этого просто не могло быть. Он резко обернулся.

В дверях стоит худенькая девочка лет десяти-двенадцати. Совершенно не похожая на М. С., -сразу бросилось императору в глаза.

Она тоненькая и светловолосая. Императора поразил её взгляд. Он ещё не позабыл легенды об ангелах. Но он разбирался в людях, и знал, что часто за ангельской внешностью скрывается чернейшая душа. Внешность ангельской не была. Но взгляд, одновременно и светлый, и немного печальный, и словно переполненный каким-то нездешним разумом… Какой-то добротой и любовью ко всему живому. Почему-то император решил, что она уже видела в своей жизни зло. Не малое зло. Но она не озлобилась на людей. И не сможет этого сделать никогда. Потому что… Потому что у неё такой взгляд.

Именно так, и только так мог бы смотреть ангел. В подобных существ император не верит. В обычных ситуациях. Но в таких…

Саргон перевёл взгляд на М. С.- и опешил ещё больше, ибо с её лица куда-то пропала и злоба, и спесь, и презрение ко всем и вся, и даже знаменитая змеиная ухмылочка.

«М. С. с лицом Мадонны. Похоже, один из нас спятил. И я не знаю кто именно.»

— Аня знакомься, это император Саргон.

Вот так. Без чинов и званий.

— Здравствуйте, — тихо сказала девочка.

Он в ответ пробурчал что-то невнятное. Способность соображать вернулась ещё не до конца.

— Что там у тебя, давай.

Девочка расстегнула принесённую с собой папку и достала какой-то лист.

— Вот. Мне в школе дали я лучшая в классе.

Ничего от гордости или зазнайства не было в её словах. Просто было сказано то, что есть и с чем не поспоришь

— Ты умница, так и дальше учись. — сказала М. С. рассматривая лист

— Мама, ты занята сегодня? Мне бы хотелось с тобой поговорить.

— Сейчас да, но к вечеру я освобожусь и приду к тебе. У тебя завтра свободный день?

— Да.

— У меня тоже.

Когда девочка ушла, Саргон с трудом выдавил из себя

— К-к-кто это?

М. С. довольно долго с усмешкой его разглядывала, а потом заявила.(«Глупо я сейчас наверное выгляжу» — подумал в этот момент Саргон)

— С точки зрения закона Анна моя дочь, и это всё, что тебе о ней надо знать.

— Закон-то он как дышло.

— Заткнись и не лезь не в своё дело. Ты не знаешь её судьбы, а я знаю. Её судьба в своё время была похуже моей. Понял!

Бешенная М. С… Прежняя. Влип ты, похоже. Пора задний ход давать. Пока не засосало.

— Извини.

— Бывает.

Саргон видел многих подручных М. С., но этот превзошёл всех. В смысле своей нечеловеческой сущности. Питомник у неё тут что ли по выращиванию подобных монстров? Или это у М. С. такой специфический вкус на мужскую привлекательность? Хотя нет, это-то вряд ли. Она ведь почти всю жизнь одна. Да и этот субъект, похоже, тоже. От него словно за версту веет каким-то замогильным холодом. Свирепость и звериная жестокость буквально впиталась в поры кожи. Короткие волосы почти полностью седые, хотя он не особенно стар. Единственный глаз тяжелым взглядом смотрит исподлобья. Вместо второго повязка и багровый шрам уходит под неё. Чёрная перчатка скрывает левую руку.

Когда он вошёл, тяжело ступая подкованными ботинками, то комнату словно обдало ледяным ветром. Больше всего этот человек походит на ожившее изваяние какого-то языческого бога войны. И очень кровожадного бога.

Проходя мимо императора, человек слегка небрежно козырнул ему. Саргон невольно поёжился.

Ни об одном из фактов, упомянутых М. С. и генералом, Саргон решительно ничего не знает. А факты того… довольно неоднозначные. Какие-то тяжёлые бомбардировщики (и где она их взяла?), переговоры с колонистами, горнострелковые дивизии неясного подчинения, да и сам генерал ему вовсе не известен.

Версия о параллельном государстве вырисовывается всё чётче и чётче.

— Этот урод тоже плод твоего самоуправства?

А значит что-то для неё этот урод. Чуть дёрнулось лицо, когда так назвал он генерала. Чувств скрыть не смогла. Многое говорящий признак. Кто же этот человек? Видел его император, точно видел. И не раз.

— Никак нет, он утверждён тобой. — редкостно скучный и безразличный тон объясняет многое.

— Когда это? Что-то не помню, такую рожу я бы не забыл. Хотя знаком он мне вроде бы…

— Утверждён вскоре после подавления последнего восстания. Дретт Орденот. За особые заслуги.

— Имя вспомнил. Подписывал. Но лично его я тогда не встречал, однако помню откуда-то лицо… Он давно ранен был?

— Глаза года два назад лишился, на испытаниях ранило, а руки уже давно нет.

Саргон в задумчивости обхватил подбородок. Всё-таки знакомое лицо. И из давнего прошлого.

— Я его раньше знал. Намного раньше, почему-то я в этом уверен.

Точно не пустое место для неё. Вон, как лицо перекосило. Неспроста.

— Дретт Орденот — это фамилия. — медленно цедит сквозь зубы. В голосе — весь яд, на какой только способна. — А у него ещё и имя есть. Короткое! Прекрасно тебе известное. Его и попытайся вспомнить.

Бесится. И готова взорваться. Давно уже не видал её до такой степени на взводе.

— Хватит говорить загадками. Я не могу вспомнить.

М. С. передёрнуло. Барабанит пальцами по столу. Того и гляди щепки из-под ногтей полетят.

— Имя тебе надо? Ну, так могу и сказать. Полное имя Хьюгертентор. — пауза. Император непонимающе смотрит на неё. Лицо М. С. опять передёргивает, и она с плохо скрываемой ненавистью кричит. Как от боли… хотя нет, от боли она кричать не станет. — Сокращённо — Хьюг!

Императора словно ударили. Даже лицо дернулось.

— Тот самый!

— Да, тот самый…

Оба замолчали. Каждому вспомнилось своё. У этих воспоминаний есть имя. Марина. Та, которой навеки осталось двадцать четыре года. Само воплощение красоты. Всего лучшего, что есть в этом мире. Её силу духа можно сравнить с материнской. Только не было в ней ярости и ненависти. Она была красива. Не ослепительной красотой двоюродной сестры, красотой хищницы, наряду со всем прочим оружием, мастерски использующим ещё и это.

Нет, иной была её красота, красота просто доброго к людям человека. Наверное, доброта так влияла на внешность. Ибо она была очень похожа на мать, но ту лучший друг не назвал бы красавицей.

Но было у неё то обострённое чувство справедливости, которое Саргон помнил у той девочки, которая сначала была его дочерью. И только потом стала М. С…

«Игла» — кратко сказала про неё М. С. в узком кругу. Пожалуй, это так и было.

Иглой называли возвышающуюся в одном из самых старых грэдских городов ещё более старую стальную колонну метров тридцати высотой. Она очень древняя. Стояла на этом месте ещё до того, как пришли грэды. Те, кто жили здесь до грэдов, тоже говорили, что она очень древняя. Круглой формы. Довольно тонкая, руками обхватить легко можно. Не имеет никаких украшений. Сужается к верху, заканчиваясь остриём. Идёт дождь или снег. Проносятся ураганы. Текут века, гремят войны, сменяются народы. Она всё стоит. Она, холодная и прямая игла. Проходят столетия. Но всё так же она блестит. Не берёт её ржавчина. Никогда не попадают в неё молнии. Давно она уже стала символом чего-то неизменного, Гордого и непоколебимого. Того, над чем не властны никакие бури. Того, что было и будет всегда. Масса легенд сложена про Иглу. Масса. В легендах гордость, и ярость, и даже любовь. Только счастья в них не бывало никогда.

В старину перед иглой давали клятвы. Сейчас к ней приходят молодожёны. А она всё стоит. Почему-то многим кажется, что смотрит она на тебя. И видит насквозь.

А люди не забывают Марину. Всегда у памятника лежат живые цветы. Приносят их люди, которые никогда не знали её. К могиле бывает приезжают люди после свадьбы. И это уже успело стать традицией.

Вернее, там находится основанный вскоре после войны мемориал. Той страшной зимой появились в этом месте первые могилы. Потом были и другие. Мемориал павших бойцов, так неофициально называют этот бывший детский парк. Много там лежит достойных людей. Но почему-то больше всего цветов в любое время года на могиле Марины. Её любят даже мёртвой. И помнят. Почему? М. С., её мать, этого понять не может. Не слишком-то она хорошо её понимала. Может, и смогла бы объяснить причину этой любви Бестия. Но и её самой давно уже нет на свете. Лежит она недалеко от Марины.

Не может М. С. понять, почему люди не забывают Марину. Совсем недолго она прожила на свете. Почти ничего не успела сделать. Может, просто помнят, о том, что ушло из этого мира что-то прекрасное. А что в ней было такое особенное? Душа, душа ведь у неё не такова, как у всех вас. Она просто намного лучше почти всех людей. А люди запоминают про тех, кто светлее тебя. Надо человеку видеть в мире что-то прекрасное. Не может он жить без этого. А скоты о двух ногах наоборот пытаются втоптать всё светлое в грязь. Её ведь запомнили просто потому что она была. Не успела она совершить ничего. Хотя была храброй. Гордой. Честной. Таких не очень мало. Но она была Мариной Саргон. Этим сказано всё. И одновременно ничего этим не сказано.

Стройна она была. Красива и изящна, несмотря на маленький рост. Её почти никто не помнил ребёнком. Уже в четырнадцать лет казалась взрослой. Да взрослой и была по сути дела. Маленькая Марина Саргон, дочь но не в коей мере не копия своей матери, легендарной М. С…

Хьюг её любит. Даже теперь. М. С. это прекрасно знает. Марина не особенно посвящала её в тонкости их взаимоотношений. Но инициатива разрыва исходила именно от Марины. Это точно. Чужая душа потёмки. У них ведь могли быть дети… А Хьюг так и не женился. И стал тем, кем стал. А Марину до сих пор он не забыл. Он и сейчас её любит. А столько лет прошло! Оказывается, и так на свете бывает. А она ведь под конец обошлась с ним довольно жестоко. Но это было их дело. А помнит ли он себя молодым? Когда он был не таким. Когда ещё была Марина. И уже подрастала Дина. Вернуть бы прошлое хоть на миг. Нет! Мига мало, хотя бы на несколько часов… А что теперь думать о пустом? Ничего уже нельзя вернуть. Но всё же, всё же….

Всё, каждый миг рядом с ней, гордой Мариной-Елизаветой Саргон он помнит. И никогда уже не забудет. Ни её, не всего с ней хоть как-то связанного. Ибо какой-то отсвет, какая-то частичка её души остались на всём, чего она касалась. Да и даже там, где просто проходила. Навеки прекрасным осталось всё то, чего ты касалась.

Марина-Елизавета Саргон. Первая и единственная любовь человека, ставшего чудовищем. И не забывшего тебя. Когда-то готового на смерть ради тебя пойти. И настолько пережившего тебя. Злая судьба. Они созданы были друга для друга. И прекрасно смотрелись рядом.

Гордая Марина-Елизавета. И непонятый тобой человек. Так и не разлюбивший тебя. Он верен твоей памяти, так же как был бы верен тебе.

Видимо, последний рыцарь этого мира. А ведь о ком-то подобном и мечтала. И не разглядела, когда был рядом. Показалось тебе… Да какая разница, что тебе показалась, гордая Марина-Елизавета. Слишком холодной и жестокой бывала ты временами. Не упрёк это. Черта твоя. И лёд застилал твой взгляд. А через него всё видится не так, как на самом деле. В холодном месяце ты родилась. И трудно было снежной принцессе быть теплой. Но ты это умела.

Отталкивала его. А он всё равно приходил. Мечтал услышать твой зов, гордая Марина-Елизавета. Но зов так и не раздался. А он словно до сих пор ждёт. И спит. И только тебе по силам было пробудить то, чему уже никогда не проснуться.

Человек стал машиной. А могло быть иначе. Человек-то тоже со странностями. Намекал, а следовало кричать. Думали об одном и том же. И не могли облечь мысли в понятную другому форму. Не могли.

И что теперь?

Осталось одно — помнить.

Благодаря тебе обрёл любовь живший только ненавистью человек. Увидел, насколько же всё-таки прекрасен этот мир. Ибо в нём была ТЫ. И стал человек иным. И увидел свет. Твой свет. Свет в тебе. И ярче всех солнц горел для него этот свет.

И только память осталось о этом свете. Таком прекрасном! И согревающим и мертвящем одновременно. И пробуждающем и убивающем. Но всё равно, таким неотразимо прекрасном был твой свет.

И последний рыцарь тебя никогда не забудет.

Пока он жив, будет жить твой образ в его сердце.

Пока он жив…

М. С. возлежит всё в том же кресле, и в той же позе, что и вчера. Саргон обратил внимание только на злорадно-довольную физиономию. И то, что смотрит с гораздо более ядовитым прищуром, чем обычно.

— С добрым утром. Твои гвардейцы взбунтовались.

Вроде как вместо утреннего душа. Холодненького, можно даже сказать, с ледком.

— Что?!

— Что слышал, стрельбы пока нет, но казарма оцеплена. Моими спецназовцами. Так что, делай выводы и дуй туда разбираться, а то уж у меня руки чешутся из твоих дармоедов окрошку состряпать. Пока. — она помахала рукой.

Ничего не оставалось делать, как развернуться и уйти.

По дороге до казарм выяснил следующие: с утра пораньше «гвардейцы» выгнали несколько своих офицеров. По просьбе императора ему предоставили список. Он прочёл, и удивился, ибо про всех перечисленных в нём он знал, что их авторитет в гвардии равен почти нулю с переходом в область отрицательных чисел. Заявлено было, что их обратно уже не пустят, потом гвардейцы затребовали несколько бочек стандартной зелёной краски и аппаратуру для покрасочных работ.

Ничего не дали, и выставили оцепление. Подъезжая к казарме, Саргон заметил в одном из скверов разворачивающуюся на огневую позицию батарею тяжёлых миномётов. Разворачивались они мастерски. Чувствовалась, что это настоящая кадровая часть. И не «гвардейцам» в случае чего, с ними тягаться. А ящики-то вовсе не с учебными минами…

Похоже, гвардия влипла. И влипла по крупному. Прославились, нечего сказать. Впрочем, непосредственно оцепление состояло пока из солдат без оружия, правда, со щитами и резиновыми дубинками. Картину дополняют несколько пожарных машин с навешанными на лобовые стёкла решётками. В стороне можно заметить и санитарные.

К счастью, к агрессивным действиям ещё никто не перешёл.

Саргон решил идти напролом. Машина остановилась у КПП. Он вышел. Стоявшие на часах гвардейцы его без разговоров пропустили. За воротами собралась вся «гвардия» в полном составе. К удивлению Саргона, царит полная тишина, ибо обычно при подобных сборищах стоит просто дикий ор, в котором преобладают самые нецензурные выражения. «Гвардейцы» расступились. Император вошёл в центр круга. Он их не боится совершенно, определённый авторитет ещё имеется.

— В чём дело?

Молчание.

Император слегка повысил голос.

— В чём дело? Я неясно выразился?

Снова молчание.

— Повторяю свой вопрос. И добавляю, что они шутить не собираются. С их точки зрения здесь бунт со всеми вытекающими последствиями, это мне Сама так сказала — после небольшой паузы добавил для поднятия значимости сказанного. Что из себя представляет М. С. в столице ещё не позабыли. Равно как, и чего от неё можно ждать. — А ребята они крутые, сами знаете, с чувством юмора у них проблемы, и шутить они не умеют. И уже миномёты приготовили, так что лучше будет, если мне объяснят, что за хрень здесь творится. Иначе от всех от нас останутся только воспоминания. Так что с большим интересом жду объяснений, ибо общаться со 160-мм миномётами мне совершенно не хочется. Да и вам перспектива перехода в состояние котлетного фарша тоже, небось, не улыбается.

Из толпы раздался чей-то голос:

— Ну, что, братва, доигрались? Слава вперёд нас прикатила! Высокого же о нас мнения!

Чуть что — сразу за миномёты. Перебить козлов, что бы жить не мешали. Прославили себя, нечего сказать!

Император разглядел в толпе кричавшего, тем более что тот не очень и прячется. Бритый детина с впечатляющей мускулатурой, татуировкой на черепе, в камуфляжных штанах и чёрной майке. Саргон ткнул в него пальцем.

— Ты что ли заводила будешь?

Тот вышел из круга.

— Не я, но за всех говорить вполне могу.

— Я слушаю.

— Нам надоело!

— Что именно?

— Житуха такая надоело! Выставили они нас вчера они полным дерьмом, и небось, рады по уши. А мы не дерьмо, вернее, больше не желаем им быть! И мы им это докажем!

Вокруг одобрительно зашумели.

— Интересно, как?

— Как? А вот так для начала!

Он стремительно пошёл через толпу к одной из «тачанок», распахнул заднюю дверцу и вытащил оттуда ящик с бутылками. Высоко поднял, и с силой шарахнул об асфальт. Зазвенело разбитое стекло. В воздухе запахло спиртным.

Снова одобрительный шум.

— Одобряю, — сказал император, — вот только надеюсь, что этим не ограничится.

— Не ограничится, — подтвердил за всех тот детина, — назначайте других офицеров, это быдло пусть убирается обратно в столицу. Приказы тех, кто остались отныне выполняются безоговорочно. Больше никакого дерьма про нас не услышат. Так это Хозяйке и передайте. Надоело нам свиньями быть! Попробуем по человечески пожить!

— Всё это весьма похвально, но зачем вам краска понадобилась?

— Машины перекрасим. Мы, в конце концов, не бандиты!

«Вернёмся в столицу — поглядим, надолго ли вашей правильности хватит» — с мрачной иронией подумал император. Со временем улучшается только вино. Но никак не люди.

Собственно это и конец «бунта». Всё привезённое спиртное гвардейцы разбили и вылили, особо лохматые расстались со своими шевелюрами, форму по возможности довели до относительного сходства с уставной и занялись перекраской машин.

Саргон поехал обратно к М. С., хотя и твёрдо уверен, что ей и так уже в деталях известно о подавлении «бунта». Но дома её не оказалось, хм, весьма удивительно. Императору сообщили, что она отдыхает, и указали, где именно. Загородный лесопарк! М. С. отдыхающая на природе. А это вообще ни в какие ворота не лезет.

— Идите по этой тропинке, она там.

Лес как лес. Сосновый. И вроде как людьми посещается довольно часто. Судя по мусору. А ей-то что здесь понадобилось? Идти пришлось довольно долго, а день выдался жарким. Хватает комаров. Император в парадном мундире. Взопрел весь. Так что, настроение у него не улучшалось. Совершенно неожиданно, вышел на небольшой песчаный пляж. Возле воды увидел двух человек. Женщину с ребёнком. Саргон уже подумал, что свернул не туда, но приглядевшись понял, что это они.

Она сидит на песке, откинувшись на руки и, склонив голову на плечо, наблюдает за лежащей возле неё девочкой, которая лёжа на животе перебирает какие-то камни и ракушки.

М. С. в чёрном купальнике- бикини, Саргон прекрасно знает, сколько ей лет, но тело у неё как у женщины, которой не больше тридцати. А скорее, даже меньше. Только вот лицо одновременно её и вместе с тем — нет. Какое-то ощущение спокойствия и умиротворённости на лице этой женщины, в которой далеко не каждый узнал бы сейчас М. С…

А волосы у девочки какого-то удивительного оттенка. И закрывают почти всю спину. Вчера император как-то не заметил их такие длины. Женщина и девочка, словно не замечают ничего вокруг.

Он подошёл. М. С. повернула голову. Плавным движением без обычной резкости. Возле неё на одежде лежит радиотелефон. А под сложенной одеждой просматривается кобура и ножны. Но больше ничего нет в ней от той М. С., которую знают все.

— Инцидент исчерпан. Бунта не будет.

— Я знаю. — удивительно спокойная интонация. И это не обычное ледяное спокойствие. Это что-то другое.

Она снова взглянула на ребёнка. Похоже, что для неё сейчас всё лучшее на свете сосредоточено в маленьком и таком беззащитном существе.

И вдруг Саргон понял, кого сейчас видит перед собой. Это не М. С., это просто Марина Саргон, его дочь, какой она могла бы стать, сложись жизнь по иному. Не её вина, что так всё сложилось. Ей тогда пришлось вцепиться в штурвал корабля, который несло на скалы. И она, конечно, не только она, были и многие другие, вывели корабль обратно на верный курс. А чего им это стоило — про то знали только они сами.

Но видимо, и не могла её жизнь сложиться по-иному. Будь она всегда такой, как сейчас, то в тех давних событиях оказалась бы жертвой. А стала бойцом. Человеком, который ищет бури, или это бури находили её? А хотелось ли ей вот такой, спокойной и размеренной жизни? Знает об этом только она сама.

— Может, искупаемся? — сказала Марина девочке

— Давай.

— До того островка сплаваем?

— Можно.

Они вместе сбежали к воде, и поплыли. Саргон почему-то обратил внимание, как плывёт его дочь. Она словно резала воду. И почти не поднимает брызг. И плывёт прямо. К цели. В данном случае, к тому островку. Она плывёт стремительно, словно торпеда. Холодная, прямая…. но почему-то император не смог больше сказать, что бессердечная.

Естественно, на прибрежный камень она вылезла первой. А девочка осталась плавать. Похоже, ей просто хотелось нарвать водяных лилий. Кажется, она что-то говорила… матери, та ей отвечает. Обеим очень хорошо. Они счастливы.

«Неужели, нет больше той М. С.?» — подумал император. И ему показалось, что вот так, ступив на этот берег, он невзначай нарушил покой и гармонию, царившую здесь. Он со всеми своими проблемами здесь совершенно излишний. В этом мире вообще всё было излишним, кроме них двоих. Потому что это их мир. В чём-то похожий на сказку. Ибо в этом мире нет тревогам. А есть покой.

Император уходил молча. Марина и Анна. И любовь между ними, любовь матери и дочери. Это поразило императора куда больше, чем все достижения М. С… А сейчас, на берегу, он словно видел другого человека. Человека, умеющего то, чего никогда не умела М. С…

А М. С. не умеет любить, по крайней мере, Саргон уверен в этом.

— Мама, он ушёл.

— Я знаю.

— Он не обиделся на нас?

— За что?

— Ну, что мы от него так уплыли.

— Нет, не обиделся. Я его просила сделать одно дело. Он хорошо сделал и пришёл сказать мне об этом.

Они рядом сидят на нагретом солнцем камне. Девочка пытается сплести из лилий венок, женщина просто смотрит на воду. Что-то меняется в, казалось бы насквозь обугленной душе. Только вот что? Она не может понять.

— Смотри, что у меня получилось.

Девочка держала в руках сплетённый из лилий венок. Женщина улыбнулась. Она много чего умела в жизни, но она не умела плести венков. А теперь — уже поздно учиться… Хотя… почему бы ни попробовать?

— Можно померить?

— Да я его тебе делала.

Белые лилии в чёрных как смоль волосах. Подарок, который не имеет цены. Ибо он сделан от чистого сердца самого дорогого тебе человека.

— Покажешь мне, как их плетут?

— Да, тут ещё много цветов осталось.

И женщина впервые в жизни сплела венок. И надела его на голову своей дочери.

— Поплыли назад? — предложила девочка.

— Подожди. Здесь очень тихо. Я ещё хочу тут посидеть.

— Здесь и правда тихо.

— Ты знаешь, я умею многое, но не умею слушать тишину. Я от неё почти глохну. Я слишком привыкла за свою жизнь к шуму. А теперь просто хочу вспомнить, как это — просто побыть в тишине.

— Ты вспомнишь, ты обязательно вспомнишь, ведь это так просто!

Женщина печально улыбнулась.

— Дочь, у тебя слишком доброе сердце, слишком. И я позабочусь, чтобы оно и осталось таким. Но в моей жизни, всё и всегда было сложно. И я забыла о простых вещах.

Девочка обняла её.

— Но ведь это так просто — любить!

— Может быть, но я только недавно стала вспоминать, как это.

Они так и сидели довольно долго. День был жарким. Женщина, от имени и фамилии которой все помнили только две первых буквы. И девочка. Её дочь.

О чём она думает? Что давно позабытое хочет вспомнить? Она так и сидит, глядя на воду, и чувствуя возле себя доверчивое тело ребёнка. Женщина поздно начала вспоминать, как это — любить. И не будь этого ребёнка, не начала бы никогда. У неё есть всё — власть, известность, слава. Тепла человеческого нет в жизни. У ребёнка не было ничего, даже родительской любви. Но она словно светится добротой. И каждая из них смогла дать другой то, в чём другая больше всего нуждалась.

Она чувствует рядом с собой тепло ребёнка, но чувствует и свой пояс. И пристёгнутый к нему телефон, по которому с ней могли связаться в любой момент. Она никогда не забудет про то, кто она есть. Долг — ведь это тоже чувство. Но как раз то чувство, только которым жить нельзя. А можно ли жить только любовью? Она про это не знает. Хотя знает очень многое. Но только недавно в её жизни стала открываться та сторона, где не было место ненависти, и ярости, и злобе, и где не надо надеется на звериную силу, змеиную изворотливость и дьявольский ум. Где нет места ничему из того, чем она жила почти пять десятков лет. И каких лет! Эти годы давно уже зовут эпохой М. С.

А сейчас она просто сидит и смотрит на воду.

Была ли она теперь той самой М. С.? Никто, и даже она сама не знают.

— Прошлого уже не вернёшь, Марина.

— Это верно — устало ответила она.

Некоторое время они молчали, потом М. С. сказала.

— Теперь ты в курсе моих личных дел. Ну, и что ты собираешься докладывать о них в столице?

— Ты об Анне?

М. С. кивнула.

Император на секунду задумался, потом сказал.

— Предъяви мне документы, что ты удочерила её в установленном законом порядке, и я немедленно после возвращения в столицу или в любой иной срок, назначенный тобой, официально объявлю Анну принцессой, принадлежащей к обоим великим домам, с передачей ей всех владений, которым по статусу должен владеть наследник.

М. С. закрыла глаза и откинулась на спинку кресла.

— Бумаги лежат на столе, можешь взглянуть. И если честно, то я не ожидала от тебя подобного жеста.

— Ты знаешь, я ощущаю себя стариком именно из-за того, что пережил почти всех близких мне людей. А она… в конце концов, ты ещё никогда не ошибалась в людях. Я не умею любить, также как и ты. Но мы оба знаем слово долг. И имеем привязанности. Так что…

— Плагиат у меня, — с печальной улыбкой сказала она, человек по имени Марина Саргон, та самая М. С…

Хронология Новой эры.

(все даты по императорскому календарю)

1 г. — Высадка грэдов. Начало войны с приморскими государствами.

7 г. — Взятие столицы. Провозглашение Новой Империи. Принятие Нового Календаря.

7-463 гг. — Вторая Империя

18 г. — Смерть Императора

232-267 гг. — Бодронские войны

350 гг. — углубление внутриполитического кризиса, рост самостоятельности наместников.

411 г. — Переход Командующего в Истинную веру. Его последний брак.

413 г. — Назначение Рыжей ведьмы Кэрдин Наместником Приморья.

414 г. — Взятие Колонии

415 г. — Смерть Командующего. Провозглашение Командующим его сына от последнего брака.

Командующим провозглашает себя Эрендорн. Северная армия провозглашает Кэрдин.

416 г. 1 месяц- Союз Эрендорна и Кэрдин.

6 месяц- битва

418 г. 3 месяц- Эрендорн и Кэрдин вступают в столицу. Конец Первой войны Династии. Провозглашение соправительства.

420 г. — Начало подготовки против Куршан

421 г. — Начало Второй войны Династии

425 г. — битва. Отречение Кэрдин. Конец Второй войны Династии. Рождение Дины.

440 г. — Дерронский бунт. Смерть Кэрдин

441 г. — Дина стала наемником у Орронов

445 г. — Взятие Диной Дретта

447 г. — Провозглашение Дины Властительницей Орронов и Наместником Приморья

452 г. — рождение Дины II.

458-462 г. — Третья война Династии

463 г. — Командующим «назначена» Дина. Реформа календаря. Период с 463 г. принято называть «Третьей империей»

463-900 гг. — Третья Империя

470 г. — Смерть или «уход» Дины

474 г. — Война с Куршанами. Первое применение пороха в военном деле

478 г. — Отречение Эрендорна II. Передача власти Дине II

480-482 г. — Поход Черных Еггтов. Гибель империи куршан.

484-639 г. Золотой период Еггтов.

740-781 гг. — Правление Сордара III

756 г. — Картографический инцидент

790 г.г. — Начало массового применения паровых машин

830 г. — Первое военное столкновение с мирренами в Белых землях

834 г. — Сформулирована «Теория перехода»

854 г. — Постройка первых броненосцев

855 г. — Великий раздел мира (Закрепление сфер влияния в Белых землях)

897 г. — Первый трансокеанский беспосадочный перелет

898 г. — Саргон провозглашен Наследником

900 г. — Коронация Саргона

900-969 гг. — Четвертая Империя (некоторые считают Четвертую Империю до 975 г., консервативные историки вообще отказываются признавать 969 или 975 года началом Новой эпохи)

918-924 г. — Первая Великая война

935 г. — У императора Саргона и императрицы Кэретты 22 седьмого родилась вторая дочь Марина-Дина Саргон-Еггт.

943 г. — Вступил в строй «Владыка морей»

945 г., лето — Официальный визит Саргона к мирренам.

945/946 гг., осень — Официальный визит Тима V к грэдам.

946 г.

14. девятого- Начало Второй Великой войны

950 г. — Битва в Заливе.

951 г. — Похищение Марины агентами кронпринца Тима Младшего. Император Тим V

лишает наследника чинов. Возвращение Марины.

953-954 г. — Марина на фронте.

954 г.- 6 двенадцатого родилась Марина-Елизавета Саргон

954-956 г. — Служба Марины в безопасности, подавление восстания.

957 г. — Перемирие с мирренами.

958 г. — Под псевдонимом М. С. издан роман Марины.

960 г. — Нападение чужаков. Тяжелое ранение Марины, её и Софи отправили в Россию

конца 1990- начала 2000, где они проводит семь лет.

962 г. — Перемирие с чужаками, возвращение Марины. Замужество Софи.

963 г. — Родились Дина и Линк.

965 г. — Кризис в империи углубляется.

— Второй-третий месяцы — подготовка к провидению президентских выборов.

— «Отречение» Императора. Выборы назначены на 12 пятого месяца.

— 25–27 четвёртого- Путч чёрных саргоновцев.

— Первая половина пятого — отделение соправителей.

— 3 шестого — начало интервенции мирренов.

— 1 седьмого — 23 девятого — оборона столицы и эвакуация Чёрных.

— Начало десятого 965 — 4 шестого 966 — позиционная борьба на фронте

— 30 одиннадцатого 965- убийство Кроттета.

966 г. — 5 шестого переход чёрных в наступление

— 28 седьмого переворот в столице

— 1 восьмого — Чёрные вступили в столицу.

— 8 десятого — завершение эвакуации мирренских частей.

967 г. — Революция. Чёрные и М. С. захватили власть.

969 г.- 2 шестого- 9 девятого — Вторая война с чужаками.

7 шестого — Гибель Софи.

13 шестого- Смерть Тима V

10 -23 седьмого- Фронтовой кризис

21 восьмого- Пропажа Линка.

1-9 девятого- Бои за Северную ставку

969-970 г., зима — «Бактерии» из ЦЭБа.

969-???? гг. — Пятая Империя

975 г. — Установление дипломатических отношений с колонистами.

976 г. — Начало постройки магистрали Север-Юг

979 г. — Убийство Марины Младшей. Смерть Бестии.

989 г. — Арест Линка.

990 г. — Смерть Дины.

О календаре.

Календари, бывшие в ходу, на прежней родине грэдов полностью вышли из употребления и сейчас представляет интерес только для историков и авторов исторических романов. Хотя некоторые из них обнаруживают большую астрономическую точность, даже превосходящую современные календари.

«Новый» календарь в ходу у некоторых сект.

«Календарь Дины» общепринят.

День нового года и день, добавляемый в високосном году, не имеют своего счета и места в календаре. 364 дня делятся на 4 времени года, кварталы по 91 дню. Первый месяц каждого квартала содержит 31 день, остальные два- по 30. Каждая дата навсегда привязана к одному и тому же дню «десятки».

Месяцы не имеют названий, а только порядковые номера.

Старые названия месяцев связаны с явлениями природы и работами сельскохозяйственного цикла. Названия месяцев общеизвестны, но в обиходе практически не применяются, зато широко используются в литературе.

Календарь Дины заимствован также и мирренами, хотя к их счету надо добавить 1526 лет- мифическую дату снисхождения на землю божества одной из распространенных конфессий, эта же дата считается датой основания мирренского государства. В период между двумя Великими войнами «Дом Львов» инициировал «Кампанию по борьбе с чуждым влиянием», в ходе которой астрономами составлен т. н. «Истинный календарь», отличающийся от «Календаря Дины» лишь деталями. Вместо дня Нового года не имеет постоянного места «День восшествия на престол».

У грэдов он известен как «Календарь У», У расшифровывают как «ухудшенный».

Страны и народы

Грэды- История «Мир открыт протогрэдами»- так говорят все историки последующих времен. До наших дней дошли карты V века до Н. Э., где изображены все пять тогдашних материков, основные острова арктического и антарктического архипелагов, все горные системы и крупные реки. Белых пятен на картах с той поры нет (не путать с «Белыми землями»!). Пришельцы с затонувшего материка. Всех жителей материка в науке принято называть «протогрэдами», так как их реальный этнический состав крайне дискуссионен. Спорен даже вопрос, какой из народов создал островную империю. В первые годы после высадки отмечалось как минимум пять крупных этнических компонентов, в которых большинство ученых видит население различных провинций империи, длительное время находившихся под единой властью, и во многом утратившие свои национальные особенности. Как ни парадоксально, но катастрофа способствовала консолидации всех этих обществ в единый народ. Собственно «грэдами» первоначально называли воинов империи. История прежней родины грэдов изучена недостаточно по причине недостаточного количества письменных и археологических источников. Природная катастрофа совпала с ожесточенной гражданской войной между сторонниками молодого императора (купечество и горожане приморских городов, значительная часть армии), крупными земельными магнатами, стремившимися к самостоятельности и восставшими рабами и крестьянами.

Причиной войны послужил многолетний финансовый кризис, вызванный неоправданным стремлением аристократии к роскоши, практически полном исчезновении свободного крестьянства, усилением крепостной зависимости. Купечество стремилось ограничить аппетиты аристократии, аристократия- купечества. Императоры в зависимости от ситуации, личных предпочтений, а временами банальных взяток, поддерживали то тех, то других.

Кроме того, уже несколько десятилетий продолжался конфликт между древними политеистическими и новой монотеистической верованиями.

Неурожаи в течении нескольких лет вызвали скопление в крупных городах большого количества крепостных и рабов, выгнанных своими владельцами. Попытка императора организовать общественные работы и ввести твердые цены на хлеб не увенчалась успехом. Ситуацию усугубила смерть императора. Наследник, хотя и отличался способностями, не смог удержать ситуацию под контролем.

Жречество Новой Веры в большинстве поддержало земельных магнатов, жрецы древних богов старались сохранить нейтралитет, хотя довольно большой процент поддержал восставших.

Молодой император, как и многие столичные аристократы, был атеистом. Остро нуждаясь в деньгах для продолжения войны, он пошел на беспрециндентный шаг: отказался почитать каких либо богов и конфисковал храмовое имущество. Т. к. к тому времени почти все храмы древних богов были захвачены представителями Новой Веры, то этот удар в первую очередь пришелся по ним. Одновременно была дарована свобода вероисповедания всем, кто не выступал против императорской власти.

В итоге, жречество Новой Веры было почти поголовно перебито, а сломленное поражениями прошлого жречество древних богов так и не смогло восстановится.

Армия ненавидела сенаторов, сенаторы- армию, крепостные и рабы — и тех, и тех.

С военной и исторической точки зрения наиболее перспективной виделась победа императора и его сторонников.

Не приходится сомневаться, что вывозилось в первую очередь население приморских городов.

Выбор как основного места высадки объясняется господствующими над океаном западными ветрами.

После катастрофы, вопрос о возврате конфискованной храмовой собственности отпал сам собой.

Ко временам Династических войн во Второй империи усилились центробежные процессы, связанные с ростом экономической обособленности отдельных регионов. Одновременно усилилось внешние давление на границы, связанное с объединением большинства кочевых племен Великой степи властителями Куршанского нагорья.

К X в. грэдов условно подразделяют на Приморских, Северных, Центральнноравнинных Южных (с большой примесью негроидной расы) и Окраинных (примесь монголоидной расы). Миррены (и часть столичной интеллигенции) из политических соображений говорят о пяти- восьми грэдских народах, угнетаемых Динердами (мирренское название центральноравннных грэдов). Литературный язык- на основе Центральнноравнинного (Столичного) диалекта, на нем же говорят все персонажи- грэды, из Окраинных грэдов происходит мать Бестии Младшей. М. С. прекрасно говорит на всех пяти диалектах и их вариантах, и поэтому во время перемещений по стране никто не обращает внимания на её речь, ибо М. С. всюду говорит словно местная уроженка. Чем отличается, к примеру, от Софи или Марины, говорящих исключительно литературным языком. Обе знают по несколько иностранных, не владея диалектами собственного. Все грэды прекрасно осознают принадлежность к одному народу.

Наука погибшего материка- Образование и раньше было преимущественно светским, а после всех событий стало светским на всех уровнях, т. к. наиболее видные представители древнего жречества активно участвовали в бурных политических событиях, и в большинстве погибли.

Историки расходятся в оценках числа эвакуировавшихся; речь идет и о 15 и о 85 % населения погибшего материка. Наиболее аргументированной представляется точка зрения, говорящая о 45–55 %. Как бы то ни было, речь идет о нескольких миллионах высадившихся.

Несомненно, что многое из научного наследия «протогрэдов» погибло в результате катастрофы. Кроме выдающихся географических познаний, «протогрэды» знали о дрейфе континентов.

Больших высот достигла обработка металлов. «Грэдская сталь» знаменита по всему миру.

Общественные институты- В образовании нынешнего народа принимали участие многие этнические составляющие. Есть несколько этнических групп грэдов, отличающихся диалектами и традиционной культурой, но тем не менее осознающие свою принадлежность к единой общности. Характерное отличие от других народов- отсутствие религии.

В настоящее время имеется два культа монотеистического толка, распадающиеся на множество толков, а так же несколько групп последователей древних богов, возрожденных в новое время отдельными представителями интеллигенции. Все эти движения как правило не подвергаются преследованиям.

Распространенная среди высшего сословия полигамия ограничена Диной I и полностью запрещена Диной IV.

Миррены- Основатель Империи- полководец и религиозный реформатор, ставший властителем путем брака с последней представительницей прежнего дома. Благодаря успешным войнам и тонкой дипломатии подчинил практически все «цивилизованные» государства юга, и провозгласил себя императором под именем Тима I. Сочетал в руках высшую светскую и духовную власть. Сделал церковь одним из важнейших государственных институтов. Однако при нем иноверцы напрямую за веру не преследовались, а только платили особый налог. Принятие «истинной веры» немедленно освобождало от данного налога.

Неприязнь к грэдам частично обосновывается принятием значительной части мирренов Новой Веры, занесенной к ним беглыми жрецами. Хотя на протяжении столетий это была нелюбовь на расстоянии, а аристократия на протяжении столетий увлекалась грэдской культурой.

В языках грэдов и мирренов много заимствований друг от друга.

Классический балет- мирренское изобретение, поэтому все термины- мирренские. Заменены на французские, что бы подчеркнуть разницу языков.

Почти все морские термины эпохи парусного флота у мирренов- грэдские.

Словарь

Белые земли- Территории в центральной части Великого материка, предмет многолетней колониальной экспансии грэдов и мирренов. Названы не из-за не изученности

(картографирование проведено при Дине IV и Сордаре I), а по причине отсутствия значимых государственных образований. На протяжении веков принадлежность территорий была неопределенной, и как грэды, так и миррены, составляя свои карты оставляли бесцветным центр материка. Только с каждым годом белого становилось все меньше и меньше…

Бешенные стрелы- «Чудо-оружие» Дины I, символ могущества грэдов V века. Очевидцы

оставили огромное количество описаний их боевого применения. Удар тепловым лучом очень высокой температуры. От «бешенных стрел» сохранилось только несколько чрезвычайно легких лафетов с механизмами вертикального и горизонтального наведения. В конструкции лафетов применены сплавы, содержащие большое количество алюминия. Секрет их изготовления ушел вместе с Диной I, хотя Дина II активно применяла б. с. в сражениях.

Со времен Дины IV б. с. сохраняются только как редкости.

Впоследствии алюминий был получен только в конце VIII века. А способ промышленного производства открыт только в 50-гг. IX века.

Войны Династии- 1-я (416–418 гг.) и 2-я (420–425 гг.) 1-я война во многом спровоцирована религиозной и династической политикой Командующего. Приняв Новую веру, он объявил единственным наследником малолетнего сына последней жены. Все прочие дети (в основном являвшиеся наместниками, имевшими как гражданскою, так и военную власть) были объявлены бастардами. Подобное решение большинством наместников было проигнорировано, благо Командующий был тяжело болен. Наибольшими военными силами располагали наместник Приморья Кэрдин и наместник Южных земель Эрендорн. Заключив между собой союз, они выступили против своего брата и поддержавших его наместников. После победы они учредили соправительство.

Дина I «Великая», «Чёрная»- Приемная дочь Кэрдин. Крупнейший государственный и военный деятель V века. Человек энциклопедических знаний. Инженер, металлург, химик. Военный реформатор. «Сплав Дины» известен по всему миру. Алюминий назван «металлом Дины». Многое из её наследия оставалось не понятым на протяжении столетий. Ей приписывается изобретение пороха, хотя более вероятной представляется версия об изобретении пороха и пушек кем-то из окружения Дины II. Чем именно являлись применяемые ей на войне «бешеные стрелы» — не известно до сих пор. Во всяком случае, это не артиллерийские орудия. Только в X веке высказано предположение о применение Диной I химических лазеров. Как бы то ни было, а оплавленные камни взятых Диной I крепостей — исторический факт.

Таблица периодических элементов создана Диной I. Высказанная ей гипотеза о существовании редкоземельных элементов и возможности их синтеза была блестящее подтверждена в X веке.

Истинное происхождение неизвестно, очевидно только то, что она не является грэдкой.

Дина II- «Основатель современной медицины». Великолепный хирург и анатом. Среди её работ труды практически по всем отраслям медицины. Осуществляла пересадки органов, проводила операции на головном мозге и внутренних органах. Труды о причинах возникновения эпидемий не утратили актуальности до настоящего времени. К сожалению, эта гуманистическая сторона её деятельности известна в основном специалистам.

В истории же она известна в первую очередь как полководец и победитель куршан. При ней началось массовое применение пороха.

Дина III- Единственная дочь Дины II. При ней закрепился переход верховной власти через назначения наследников из среды высшего дворянства.

Дина IV- Во время её правления составлена многотомная «История Дины Великой», считающаяся классическим историческим сочинением. Завершено составления «Кодекса Еггтов»- крупнейшего юридического памятника, охватывающего все аспекты права.

Картографический инцидент — дипломатический конфликт во время правления Сордара III, вызванный публикацией мирренской академией географической карты, где долина реки Бруны была показана как земля мирренской короны, хотя грэды уже несколько лет считали долину своей. Последовал обмен резкими дипломатическими нотами. В итоге обе стороны публично сожгли спорные карты, договорившись снова изображать долину никому не принадлежащей. На деле каждая сторона осталась при своем мнении. У сторон в тот момент не имелось достаточного количества средств, необходимых для проведения дорогостоящей военной экспедиции. Реальное значение инцидента стало понятно только спустя десятилетия. Первое столкновение двух великих народов.

Кэрдин- «Рыжая ведьма» Один из главных участников Первой и Второй войн Династии. Полководец и государственный деятель. Приемная мать Дины I. Убита при не выясненных обстоятельствах во время Дерренского бунта. Популярная среди мирренских историков версия о участии в убийстве Кэрдин будущей Дины I не имеет под собой никаких оснований. Характер повреждений костей говорит о многократном поражении различными видами холодного оружия.

Кэретта — Единокровная сестра Кэрдин

Кэретта- Старшая сестра Дины II. Ослеплена в детстве старшим сыном Эрендорна. Уже в зрелом возрасте излечена Диной II. Вышла замуж за Ярна Ягра- последнего представителя Орронского дома. От неё ведет свой род Великий Дом Ягров. Потомком Кэретты и Ярна в 28 колене является знаменитая Бестия.

Линк- Старший брат Дины II и Кэретты. Способный кавалерийский генерал времен куршанских войн. Женат на дочери полководца Херенокта. Этот брак символизировал примирение старой и новой аристократии.

Сордар III- император- реформатор. Провел земельную реформу, заботился о развитии промышленности и просвещения. Основал 8 университетов, издал указ об обязательном (бесплатном) начальном образовании для всех сословий. Отменил ряд привилегий аристократии. Так же известен как крупный философ- материалист.

Рэнд- Начальник кавалерии в войске Кэрдин.

Фьюкрост- Племянник Яроорта. Муж Дины I. Честолюбием не страдал, к чинам не стремился. Талантливый военачальник. В Династическом конфликте безоговорочно поддержал Дину II, чем обеспечил нейтралитет северных наместничеств.

Херенокт- Талантливый полководец и верный сторонник Эрендорна. Одержал много побед во время Войн Династии. Нанес поражение Кэрдин в битве. Эта победа фактически завершила 2-ю Войну Династии.

Эрендорн- Один из главных участников Войн династии. Старший сын Великого. Стремился к ограничению прав наместников. Значительно увеличил количество личных земель Командующего.

Яроорт- Офицер северной армией, возведенный Кэрдин в достоинство властителя. Способный военный и администратор. Умер от ран полученных в битве.

Content

Чистяков Владимир
М. С

Пролог

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9