Василий Звягинцев

ЛОВИТЕ КОНСКИЙ ТОПОТ

Книга вторая

КЛАДОИСКАТЕЛИ

Еще один старинный долг,

Мой рок, еще один священный!

Я не убийца, я не волк,

Я чести сторож неизменный.

Н. Гумилев

Глава первая

Возвращение в Замок прошло благополучно, хотя у Новикова до последней секунды имелись на этот счет серьезные сомнения. Он опасался, что полученная им психическая контузия могла нарушить неизвестные тонкие структуры и повторился бы «калейдоскоп». Так он обозначил ситуацию, в которой оказался невероятно, по его ощущениям, давно. В конце двадцатого года, когда Сильвия заманила его из загородного поместья под Истборном на Валгаллу. Она тогда использовала необычную методику, совсем не похожую на создание межпространственного тоннеля «по Левашову», с помощью СПВ. Не слишком для Андрея это оказалось удачно.

То ли у нее настройка блок-универсала сбилась, то ли сам Новиков в последний момент, подсознательно, вздумал отыграть назад. И разделился на составляющие сущности. Базовая, включая физическое тело, благополучно прибыла в «шлюзовую камеру» на аггрианской станции, где человек мог существовать, изолированный от «обратного времени». А эфирная, или попросту — душа, заблудилась между равновероятными вариантами телесного воплощения. Поочередно он попадал в красный концлагерь, в котором врангелевский генерал Новиков оказался в результате гипотетической военной неудачи; в охотничью избушку, удивительно похожую на ту, где Шульгин оборонялся от монстров; на палубу «Призрака» во время боя с загадочными торпедными катерами… И везде присутствовали странные женщины, красивые, но неумолимо влекущие к смерти. Суккубы, что ли?

Еле-еле удалось воссоединиться, с четвертой, почти безнадежной попытки.

Позже, намного позже оказалось, что варианты имели отношение к его последующей жизни. За исключением концлагеря. Так ведь еще и не вечер?

На этот раз ничего подобного не случилось. Тела и «души» пересекли пучину эфирного океана синхронно и синфазно, их согласование «по месту» заняло совсем немного времени. Без накладок, похоже, а там кто его знает…

Удолин вышел из транса несколько раньше их появления, приветствовал друзей взмахом руки и несколько самодовольной улыбкой.

— Совершенствуемся, господа, совершенствуемся! Задача была трудной по любым меркам. Не думаю, что кому-нибудь из ныне практикующих магов она по силам… Трансгрессия такого масштаба, и ведь не инертной массы, мыслящих существ… Ну, приводите себя в порядок.

Они переоделись в оставленные перед рейдом костюмы. Умылись и наскоро побрились, на Валгалле недосуг было заниматься такой ерундой.

Настенные часы показывали, что все предприятие здесь заняло лишь двадцать четыре физические минуты. Девушки в своей комнате вряд ли успели соскучиться. Может, еще и обидятся, если прервать их общение. В любом случае прежде всего нужно обменяться мнениями с Удолиным.

Профессор был крайне удовлетворен результатами эксперимента.

— Прежде всего, мы убедились, что мир, описанный Александром, не вымышлен. Он не в полной мере совпадает с тем, где вы только что побывали, но различия скорее «стилистические». При более глубоком и систематическом проникновении мы наверняка выяснили бы массу интереснейших подробностей, но на первый случай достаточно. Подлинность личностей, с которыми вы встречались, тоже не вызывает сомнений. Там не «серая зона», они на самом деле адекватны и конгруэнтны земным аналогам, то есть, короче говоря, не есть фантомы или порождения потусторонних сил. Вернувшись на Землю, не потянут за собой никаких «теней».

Кроме того, я сумел зафиксировать частоты, на которых ты, Андрей, «переговаривался» с дуггурами. Они исходили из уничтоженной вами «медузы», и я пока не уверен, что в своем мире, общаясь между собой, означенные существа используют такие же. Я не уверен и в том, что отсюда, из Замка, удастся послать сигнал за пределы границы миров, разделяющей нас и их. Из «настоящего» времени — может быть. Однако нельзя исключать, что мы с ними существуем в слишком разных мыслесферах, связь между которыми возможна только посредством эфирных мостов, отнюдь не напрямую. Совершенно так, как ни одному некроманту не удавалось непосредственно связаться с настоящим «загробным миром». Почему мы и не располагаем достоверными сведениями, что там происходит…

— А как же, — спросил любознательный Шульгин, — Артур, Вера и похождения Ростокина? Самые что ни на есть загробные дела…

— Ничего подобного, — замахал перед нашими носами длинным пальцем Удолин. — «Серая зона», только и единственно. Кое-кто из нас может проникать в нее отсюда, кое-кто — оттуда. Это как бы барьер безопасности между абсолютно несовместимыми сущностями. Есть мнение, что египетские и шумерские жрецы имели прямые контакты с другим миром, но документальные подтверждения отсутствуют. Да и что бы я делал в загробье Осириса, Изиды, Мардука и прочих? С тех пор так все изменилось, усложнилось…

— Это точно, — подтвердил Шульгин, вспомнив собственный визит в IX век до нашей эры. — Не думаю, что их «тот» свет был лучше «этого».

— Так что, будем искать «серую зону» между нами и дуггурами? — спросил Новиков.

С момента возвращения он непрерывно прислушивался к себе и с радостью отметил, что сидевший в нем источник тоски и боли исчез. Он снова был в полном порядке.

— Именно и непременно. Материалов вы мне предоставили достаточно. Дело за мной. Что я вам еще скажу… — Константин Васильевич разлил всем специально для него сотворенный коньяк, чрезвычайно старый и редкий. Новиков обратил внимание, что уровень жидкости в бутылке с момента их ухода не понизился. Это понятно, находясь в трансе, профессор пить не мог. А сейчас решил восполнить упущенное, да и другим невредно подправить эмоциональный баланс. — Про ваши планы отправиться на поиски приключений я знаю. Хотел составить компанию, вновь пережить молодость, исправить кое-какие ошибки. Теперь решил по-другому. Если вы не станете возражать и обеспечите достаточное финансирование, я мог бы собрать по всему миру сильную команду специалистов в нужных областях. Чтобы с нашей позиции вплотную заняться проблемой дуггуров. Более того, свою лабораторию я мог бы развернуть там, откуда вы только что вернулись. Если вы сможете договориться с мадам Дайяной и переправить меня туда в физическом облике. Эфирные тела пригодятся мне для экспериментов…

Идея Удолина в первый момент показалась Новикову дурацкой, а во второй — гениальной. Не с его точки зрения, с противоположной. Нет, профессор, само собой, будет заниматься своими исследованиями, наверняка небесполезными, но под этим прикрытием можно организовать еще одну операцию…

После пережитых душевных мучений сейчас думалось легко и раскованно.

Обсудив еще кое-какие практические вопросы, связанные с посещением Валгаллы, странники вернулись, как ни в чем не бывало, в комнату, где их ждали дамы, на самом деле не заметившие непродолжительной отлучки кавалеров. Нашлись у них свои, достаточно интересные темы, да и десерт, организованный для них Шульгиным, способствовал непринужденности общения. Они, словно древние римлянки, возлежали на удобных диванчиках по обе стороны низкого столика, дымя сигаретками и прихлебывая прохладительные напитки.

Все-таки трудно привыкнуть к таким коллизиям — у одних прошло полчаса, у других почти трое суток увлекательных приключений и смертельного риска. Лица до сих пор горели от мороза, ветра, жесткого снега.

Новиков собирался отложить рассказ об их рейде до общего собрания, но не получилось. Ирина, несмотря на розоватый свет прикрытой шелковым абажуром лампы, с одного взгляда заподозрила неладное. Как та жена, что по звуку вставляемого в дверь ключа определяет, сколько муж выпил.

Привстав на своем ложе, она спросила ледяным тоном:

— И где же вас на этот раз черт носил?

Лариса тоже села и начала всматриваться. Взгляд ее не сулил ничего доброго. Левашову как минимум.

— Да о чем ты? — стараясь, чтобы голос звучал естественно, первым ответил Олег. — Полчаса всего… Ну, сидели, разговаривали. Ну да, по сто грамм приняли, конечно…

— Никогда ты врать не научишься, — махнула рукой Лариса. — Знаю я ваши полчаса. И год могли прошляться. Давайте, колитесь, а то хуже будет…

Левашов, конечно, не выдержал. Другого выбора ему не оставалось. Остальным, впрочем, тоже. Не пристало взрослым серьезным мужикам запираться и отнекиваться, как застигнутым за курением в школьном туалете пацанам. Ну и пусть его, думал Андрей, прислонившись к мягкой спинке дивана, наслаждаясь покоем, близостью Ирины и очередным переходом от смертельного риска к безответственности и безопасности. А главное — концом депрессии.

Ароматный ликер пригубливал просто так, ради вкуса и запаха, отмечая для следующих литературных записей, насколько отличается восприятие той же самой жизни, когда меняется одна-единственная из ее составляющих. Ему не приходилось страдать хроническими, изматывающими, безнадежными телесными болезнями, душевными — тем более, но сейчас он впервые понял, как это ужасно и каким счастьем может быть избавление.

Олег рассказывал о возвращении на Валгаллу, о битвах с монстрами, о Базе, Учебном лагере, Дайяне и ее воспитанницах подробно и ярко, при этом тщательно пропуская ненужные, неуместные здесь и сейчас подробности. В самом начале Андрей поймал его взгляд, едва заметное подмигивание. Не перебивай, мол, не вмешивайся и не ляпни чего-нибудь лишнего.

Да уж конечно, практиканточки — это никого, кроме нас, не касается.

А в целом получалось у Левашова хорошо. Литературно. Достоверно и без натуралистических подробностей.

Шульгин слушал, потягивая коньяк и благодушно улыбаясь.

«Стоп», — сказал себе Новиков, когда мягкая ладонь Ирины коснулась его руки. Она наверняка что-то почувствовала. Его внутреннюю напряженность, или никому другому не заметную фальшь в словах Левашова. Так и на самом деле — ей слушать рассказ Олега — как старослужащему капитану Максиму Максимовичу излияния прапорщика Печорина о Кавказской войне. Его сразу охватило чувство любви к ней, благодарности за ласку и понимание, желание тут же, не стесняясь окружающих, начать целовать сначала эти милые пальцы, потом выше, выше, шею, лицо…

«Стоп! Это — опять симптомчик. Переход из депрессивной фазы в маниакальную». — Новиков был достаточно начитан в популярной медицинской литературе, да и многолетнее общение с Шульгиным кое-чего стоило.

Вот на чем его подловили дуггуры! Ни к чему им было проникать в глубины его изощренного интеллекта и гасить способности кандидата в Держатели. Попали в болевую точку древних мозговых структур. Сидела там от общих обезьяноподобных предков унаследованная склонность к циклотимии[1]. Все гуманоиды, в силу специфических особенностей эволюции мозга, в качестве расплаты за разум обязательно оказываются привязанными к психическому маятнику, раскачивающемуся между шизофренией и циклотимией. А там уж как кому повезет.

Слава богу, что шизофрения — не его удел. Было бы гораздо противнее. Значит, большую часть жизни он прожил при акцентуации в сторону гипоманиакальности. Отсюда оптимизм, веселость, бесшабашность, способность к стремительным и неизменно верным решениям, озарениям и тому подобное.

Тем страшнее оказался провал в подспудно копившуюся депрессивность.

Андрею сейчас хотелось радоваться жизни со всей разнузданностью. Но самоконтроль сохранялся.

«Как наилучшим образом дать выход этой вспышке?»

Ответ явился сам собой.

— Сашка, найди мне гитару!

Новиков очень давно не пел в компаниях, времена и самоощущение чересчур резко изменились. Как бы не ошибиться — Альбе с космонавтами пел последний раз или офицерам-корниловцам после взятия Каховки? Наверное, тогда. После — было не в настроение.

Ну и ладно!

Шульгин на минутку вышел из комнаты, вернулся с инкрустированной перламутром шестистрункой. Андрей бегло ее осмотрел, попробовал взять несколько аккордов. Гитара была великолепна, под его руку настроена.

Лариса смотрела на Новикова странным взглядом. По-своему, но чувствовала, что какие-то изменения и в Левашове, и в остальных произошли.

Андрей, утрированно подражая признанным (и призванным) в аристократических кругах исполнителям, сбросил с плеч куртку, лихо хлопнул рюмку, отошел в угол, откуда акустика обещала быть правильной, поставил ногу на резной табурет.

Еще раз пробежал пальцами по ладам. Годится.

Ему захотелось спеть нечто разнузданное, отвязное, на грани пристойности, а то и за ней, типа частушек, что орут крепко выпившие мужики и бабы в среднерусских деревнях, но он сдержался. Джентльмен остается джентльменом, даже когда у него начинает сносить крышу.

Пожалуй, исполним вот что:

Мы прекрасны и могучи,

Молодые короли,

Мы парим, как в небе тучи,

Над мира́жами земли.

В вечных песнях, в вечном танце

Мы воздвигнем новый храм,

Пусть пьянящие багрянцы

Точно окна будут нам.

Окна в Вечность, в лучезарность,

К берегам Святой Реки,

А за нами пусть Кошмарность

Создает свои венки.

Пусть терзают иглы терний

Лишь усталое чело,

Только солнце в час вечерний

Наши кудри греть могло.

Ночью пасмурной и мглистой

Сердца чуткого не мучь.

Грозовой иль золотистой

Будь же тучей между туч…

Новиков сам почувствовал, что получилось. Лариса даже захлопала в ладоши, не сдержавшись.

— Давай еще…

Андрей мельком взглянул на Ирину. У той песня восторга не вызвала.

Хорошо. А что бы для нее вспомнить?

Потянуло спеть нечто однозначное и оптимистическое, вроде: «Я уходил вчера в поход, в далекие края, платком махнула у ворот любимая моя…», но само собой вышло чуть-чуть иначе.

Словно бес под руку толкал.

Главное, первые аккорды под текст подобрать…

Пошло…

Пять могучих коней мне дарил Люцифер

И одно золотое с рубином кольцо,

Я увидел бездонность подземных пещер

И роскошных долин молодое лицо.

Принесли мне вина — струевого огня

Фея гор и властительно-пу́рпурный Гном,

Я увидел, что солнце зажглось для меня,

Просияв, как рубин на кольце золотом.

И я понял восторг созидаемых дней,

Расцветающий гимн мирового жреца,

Я смеялся порывам могучих коней

И игре моего золотого кольца.

Там, на высях сознанья — безумье и снег…

Но восторг мой прожег голубой небосклон,

Я на выси сознанья направил свой бег

И увидел там деву, больную, как сон.

Ее голос был тихим дрожаньем струны,

В ее взорах сплетались ответ и вопрос.

И я отдал кольцо этой деве Луны

За неверный оттенок разбросанных кос.

И, смеясь надо мной, презирая меня,

Мои взоры одел Люцифер в полутьму,

Люцифер подарил мне шестого коня,

И Отчаянье было названье ему…[2]

— Может, пока хватит? — не то попросила, не то потребовала Ирина.

Андрей согласился.

Посидели еще немного, обсуждая кое-какие детали их отчаянного путешествия, и засобирались. Первым — Шульгин. Друзья-то со своими благоверными уже объяснились, а ему это только предстоит. Так чего оттягивать? Подробный разбор решили оставить на потом.

По пути к лифту, отпустив женщин и Левашова вперед, Шульгин придержал Новикова за локоть.

— Что-то нехорошо с тобой, а?

— Есть немного. Похоже, получил по мозгам сильнее, чем показалось вначале.

— Головокружение, тошнота, в глазах двоится? Слуховые, обонятельные, зрительные галлюцинации?

— Чего нет, того нет…

— Голосов не слышишь?

— Да ну тебя! В таких пределах я и сам в психиатрии разбираюсь. Просто настроение препоганейшее, переутомился, видать, окончательно…

Он в нескольких словах объяснил Сашке, что с ним творилось последние сутки, и назвал предполагаемый диагноз. Как всякий неожиданно заболевший человек, надеясь, что опытный врач тут же его успокоит и развеет страхи.

Но Шульгин, знающий пациента, как себя самого, напротив, посерьезнел.

— Похоже, весьма похоже. Говоришь, было совсем плохо. Когда вернулись — развеселился, а сейчас опять?

— Именно…

Андрей на самом деле чувствовал, что депрессия возвращается в полном объеме.

— Вообще по науке так не бывает. Обычно фазы куда более продолжительные, неделями, месяцами, с ремиссией между… Мы вот как сделаем. Сейчас иди к себе, постарайся выспаться. С Ириной попробуй отвлечься…

Новиков попытался что-то возразить, Сашка движением руки велел молчать.

— Не выйдет — ничего страшного. Холодный душ до посинения, и спать. Спиртного пить не надо. Транквилизаторов сегодня тоже. Уж перетерпи, муторно, конечно, будет, но это не смертельно. Особенно для нас с тобой. А с утра займемся основательно…

— Почему не сейчас? — терпеть еще одну мучительную ночь ему казалось невыносимым.

— Потому. Нарыв должен созреть. Как говорят хирурги — резать после первой бессонной ночи…

— Так у меня уже была…

— Так у тебя и не нарыв…

На том и расстались.

Утром осунувшийся, в буквальном смысле погасший, Андрей зашел к Шульгину. Ночь прошла гораздо хуже, чем предыдущая, в лагере Дайяны. Ирине он о своем подлинном состоянии не сказал, ограничился общими словами о реакции на мысленный поединок с дуггурами. Оставаться у нее не стал. И до мучительно медленно наступавшего утра то вертелся на тахте в своем кабинете в тщетных попытках заснуть, то кружил по гостиной, курил, пытался читать и тут же отбрасывал наугад выдергиваемые с полок книги.

Попавшиеся на глаза строчки:

Иногда я бываю печален,

Я, забытый покинутый бог,

Созидающий в груде развалин

Старых храмов — грядущий чертог.

………………………………………

Если хочешь ты яркие дали

Развернуть пред больными людьми,

Дни безмолвной и жгучей печали

В свое мощное сердце возьми.

Жертвой будь голубой, предрассветной…

В темных безднах беззвучно сгори…

… И ты будешь Звездою Обетной,

Возвещающей близость зари…[3] —

вызвали у него хриплый, злой смех.

Вопреки рекомендации Шульгина он все-таки налил полный фужер коньяку, заварил кофе, выключил верхний свет, зажег свечи, снова курил сигареты одну за одной, бессмысленно глядя в черные окна.

Кажется, впервые в жизни подумал, что начинает понимать самоубийц. Если вот такое продолжается неделями и не помогают лекарства, да вдобавок нет ясного осознания причин своего состояния и четкой мотивации жить, что же еще делать? Пуля в висок — великолепный выход…

При этом гомеостат не помогает. Нагло светя зеленым экраном, утверждает: «Ты совершенно здоров!» Хоть в космос лети, хоть на Эверест карабкайся без кислородного прибора.

У Сашки уже сидел Удолин, введенный в курс дела и приглашенный для участия в консилиуме.

Оказавшись в обществе специалистов, Андрей испытал подобие облегчения. Что-нибудь они наверняка придумают. В самом крайнем случае, думал он, можно обратиться к Антону. Что, если и в этом случае попробовать отыграть назад? Допустим, с момента их выхода в астрал? Никто ведь ничего и не заметит, что такое двадцать четыре минуты?

Да нет, вряд ли выйдет. Реальность уже зафиксировалась, здесь и на Валгалле. Или нет?

Вначале Шульгин обследовал и опросил Новикова по стандартной схеме психиатра, исключая, разумеется, «анамнез вита»[4]. Естественно, ничего принципиально нового не узнал, за исключением того, что процесс протекает в угрожающе тяжелой форме. Если бы не исключительная устойчивость психики больного, его следовало немедленно госпитализировать и прописать массированный медикаментозный курс.

Затем подключился Удолин, введший Андрея в гипнотический транс для удобства послойного сканирования ментальных структур, сверху донизу.

— Что ж, коллега, — сообщил он Шульгину, завершив свои манипуляции, — все обстоит именно так. Мы имеем застойный самоподдерживающийся очаг торможения в области гиппокампа, если оперировать терминами современной медицины… Насколько я понимаю, ваша психиатрия от нашей ушла не так далеко, как хирургия и терапия.

Шульгин кивнул.

— Психофармакология ушла гораздо дальше, чем вы можете представить, что же касается этиологии[5] — то конечно… Особо похвастаться нечем.

— Значит, с помощью фармакологии вы такое «заболевание» вылечить можете?

— Окончательно — вряд ли, но поддерживать больного в приемлемом состоянии — вполне…

— Уверяю вас — ничего не получится, — словно бы даже с гордостью сказал профессор. — Чем больше вы станете давать ему лекарств, тем острее будет развиваться процесс. Все дело как раз в этиологии. В старое время это назвали бы сглазом или порчей. Совершенно непонятным образом наши враги вычислили или случайно угадали частоту и силу колебаний мирового эфира, нужную для того, чтобы в мозгу Андрея образовался такой вот очаг. И поскольку воздействие носит целенаправленный, я не хочу сказать — осмысленный на уровне эфира характер, попытки подавить эффект медикаментозно будут вызывать противодействие, ибо задан именно тот биоритм, что мы имеем. Закончиться это может механическим разрушением нейронной сети… Таким вот образом.

Источник этих колебаний я установить не могу. Возможно, в физическом смысле его и не существует. Сейчас. Все это — следствие однократного импульса неизвестной нам природы. Вы же знаете, что теоретически волны от брошенного в воду камня в идеальной среде могут разбегаться бесконечно долго… Вот и здесь…

— Но на нас же эти волны не действуют…

— Не действуют аналогичным образом, — наставительно возразил Удолин. — Ничего удивительного. Слишком тонкие структуры здесь участвуют. Разница в доли ангстремов достаточна, чтобы эффект для мозга или души с иными характеристиками был совсем другим. Кто знает, вдруг у вас или меня эти колебания спровоцируют способность к левитации или вызовут рассеянный склероз…

— Ничего себе, сходили за хлебом, — пробормотал себе под нос Шульгин.

— Что? — не расслышал профессор.

— Это я так.

— Потребуются длительные исследования, и я не уверен, что они мне по силам, — подвел черту Удолин. — Проще говоря, здесь нужен не ученый, а экзорцист, ранее встречавшийся с такими случаями, знающий, что и как изгонять…

Диагноз и прогноз Шульгина ошеломили. Вот тебе и доигрались, господа кандидаты! Маршировали с довольными мордами, песню орали: «Нет нам преград на море и на суше…» Или как пресловутый Колобок: «Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел…»

И откуда они взялись на нашу голову, эти дуггуры?!

«А оттуда и взялись, — ответил он сам себе, — предупреждали ведь Игроки, не лезьте в тайны мироздания, оно вам рано или поздно отомстит. Андрею первому отвесили, кто следующий и что придумают для него?»

— То есть, вы считаете… — Он не стал договаривать.

Удолин со скорбным выражением кивнул и развел руками.

— Ни один человек долго такого не выдержит…

Сашка и сам это понимал. Или провал в пучину настоящего безумия, с распадом личности, или…

Он видел картинку своей вероятностной смерти, и это было очень страшно, а теперь Андрею уготована куда худшая участь.

— Неужели и Антон ничем не поможет? — уцепился он за соломинку.

— Сомневаюсь. Разве что полностью переформатировать структуру мозга, но тогда это будет просто другая личность. Вы же не могли не задуматься над фактом — удар был нанесен не здесь, а на другой планете. Андрей принес «заразу» с собой, невзирая на расстояние и деформации времени. Замок вообще вроде как вневременной… Кстати, вот великолепное подтверждение теории о едином эфирном поле. Параллельные реальности, сколько бы их ни было, погружены в единый субстрат…

Слово «великолепное» показалось Шульгину крайне неуместным, но что взять с профессора? Он из тех натур, что для блага науки способны до последнего диктовать стенографистке впечатления от собственной агонии.

— Ну, что ж, — Сашка глубоко вздохнул, вытащил сигареты, — будите Андрея. Я все же попробую прописать ему кое-какие препараты… Попытка не пытка…

И вдруг его осенило. Идея, наверное, давно подспудно зрела в подсознании и только сейчас, когда он на секунду отвлекся от горестных мыслей, пробилась наружу.

— Вневременной… вневременной… Не такой уж вневременной, если имеется синхронизация между Валгаллой, тем местом, где сидят дуггуры, и нами здесь… Стоп! Кажется, я придумал…

Новиков проснулся. Обвел глазами комнату, встал, потряс головой.

— Ну что, господа эскулапы, до чего додумались? Будем лечить или пускай живет? Саш, давай сигарету…

— Как себя сейчас чувствуешь?

— Честно — почти так же. Ободряет лишь надежда, что вы меня вытащите. Как, Константин Васильевич, магия ведь почти всесильна?

— Дум спиро — сперо,[6] — в тон ответил Удолин, но вышло у него не до конца убедительно.

— По-онятно, — протянул Андрей, внешне спокойно.

— Психиатрия чем и хороша, — сообщил ему Шульгин, раскрыв портсигар, — что наши пациенты обычно умирают только от старости. Да и препаратики мои творят чудеса, как ты неоднократно убеждался, по другим, впрочем, поводам. Эффективность у них выше мировых стандартов. Так что не дрейфь, и не таких в чувство приводили. А теперь пойдем.

— Куда еще?

— Тут недалеко. Константин Васильевич, вы, кажется, давно пропустили урочный час? Позавтракаем, по чарочке плеснем, за успех…

Шульгин говорил в своей обычной манере, никакой фальши в его словах не чувствовалось, и Андрей снова поверил, что все обойдется. Да действительно, смешно бы было…

Они снова пришли в Сашкино убежище, где тот прежде всего накрыл стол для легкого завтрака, предоставив Удолину разбираться с содержимым бара. Глядишь, подзаправится, очередная сверхценная идея в голову придет.

Шульгин не торопясь пересказывал Андрею результаты обследования и выводы, к которым пришел консилиум. Говорил, ничего не скрывая, за исключением окончательного приговора. Мол, дела обстоят так-то и так-то, но разыскать источник вредоносного излучения и погасить его не составит особого труда, раз профессор зафиксировал частоты, на которых происходил обмен психическими ударами.

Андрей усмехнулся. Может, оно и так, конечно, это было бы очень хорошо, но интуиция — штука такая, работает помимо разума.

— А если, руководствуясь больше мистикой, чем наукой, допустить, что меня настигло «посмертное проклятье»? По каковой причине отменить его просто некому? Чеширский Кот исчез, а улыбка осталась…

Они еще немного потешились мыслью, обыгрывая всевозможные варианты этой и других гипотез, выпили с профессором, продолжили «околонаучный треп», как это называлось в их кругах. Шульгин, не подавая вида, пристально наблюдал за Андреем — жестами, мимикой, интонациями, за тем, как он подносит рюмку ко рту и закусывает. Иногда подбрасывал как бы ничего особенного не значащие фразы. Занимался своей нормальной, за последние годы несколько подзабытой работой.

Вставил изящную, специально подобранную шутку, на которую Новиков среагировал нужным образом.

Тут же Сашка и спросил, как бы между прочим:

— Ну что, успокоился немного? Видишь, само общение с хорошим врачом имеет целительный эффект. Мы хоть и шарлатаны от медицины, а кое-что умеем. Да и Константин Васильевич колдует помаленьку.

Новиков посмотрел на него с изумлением.

— Слушай, в натуре отпустило. Заболтал ты меня, я сразу и не заметил…

Он вскочил, прошел от стола к окну, постоял немного, прижавшись лбом к стеклу и рассматривая безжизненный городской пейзаж. Вернулся. Чуть вздрагивающими пальцами размял сигарету.

Удолин покачал головой, но ничего не сказал. Снова потянулся к графинчику.

— За это стоит… Подождите, Александр, так это значит что?

— То самое и значит. Разливайте, раз взялись. Сто́ит, сто́ит…

— Саш, это какой-то цирк! — не скрывал радостного возбуждения Новиков. — Правда, как оно бывает — болел, болел зуб, и вдруг раз — и перестал! Сразу и не заметишь, потом языком потрогаешь — точно!

— Значит, депрессия прошла почти мгновенно? Сейчас тебя снова потянуло в эйфорию, что вполне естественно. По сравнению с той фазой, что имела место, возвращение к норме уже восторг. Поглядим, понесет маятник дальше или остановится. Впрочем, если и качнет чуть дальше — не беда. Отнесем на счет «злодейки с наклейкой». — Он указал на бутылку.

— Ты же вчера пить не велел. Я ночью попробовал, правда, еще хуже стало.

— Как и должно быть. Депрессию алкоголь усугубляет, вплоть до белой горячки и суицида, зато в гипоманиакальной стадии — стимулирует творческий потенциал и расцвечивает жизнь новыми красками…

— Александр, — воздел руки профессор, предварительно опустошив чарку. — А как же теория эфира?

— Это вы ее знаток, не я. Значит, придуманный мною и устроенный Замком блок не пропускает и его колебаний. «И тольки», как говаривал батька Махно в некогда популярном фильме «Александр Пархоменко».

Новиков почесал подбородок.

— Клетка? — спросил он спокойно. — Или как там у вас, медиков, «бокс» для пациентов, лишенных иммунитета.

— Вроде того, — согласился Шульгин. — Но здесь ты, по крайней мере, будешь избавлен от страданий. До тех пор, пока мы не придумаем что-то радикальное. Не так уж плохо — роскошная квартира наверняка лучше больничной палаты. И выскакивать наружу тебе никто не запретит. Пока снова начнется, пока достигнет максимума — два-три часа выдержишь свободно… И нам экспериментальный материал…

Глава вторая

Вчетвером они вошли в помещение, обставленное как кабинет очень высопоставленного лица. В правом углу, далеко от высоких резных дверей размещался солидный письменный стол, обтянутый синим бильярдным сукном и огороженный миниатюрной балюстрадой с точеными балясинами, чтобы бумаги не падали от ветра или слишком резкого движения. На столе красовался колоссальный письменный прибор с шеренгой чернильниц, подставок для ручек, двумя пресс-папье, звонком для вызова секретаря и в довершение — несколькими аллегорическими фигурами тонкого литья. Рядом — телефон в стиле начала ХХ века, оправленный слоновой костью, с выступающим диском номеронабирателя и трубкой с блестящим рожком-раструбом микрофона. Несколько книжных шкафов позади кресла и по сторонам. Две вертящихся этажерки с книгами и папками, могущими потребоваться в каждый момент. Приставленный к главному столу столик для наиболее важных посетителей. И — огромный, двухметровый глобус неподалеку.

Видимо, мажордому самого себя (а как иначе назовешь человекоподобный эффектор Замка, созданный им же, чтобы изображать лицо, назначенное этим явлением управлять?) нравилось ощущать себя значительной персоной, не хуже прошлых мировых владык.

Остальное пространство кабинета выглядело актовым залом. Совершенно пустое, сверкающее навощенным паркетом, на котором несколько десятков пар могли танцевать вальс или мазурку. И, по левую руку, три четырехметровых окна с частыми переплетами, выходящие на океан.

Приглашенному для доклада чиновнику было бы очень не по себе идти по этой ледяной плоскости, перебирая ногами, но почти не приближаясь к начальнику, с нетерпением ждущему. Подобным эффектом обладает площадь перед собором Святого Петра в Ватикане.

Однако вошедшие отнюдь не были чиновниками, и просителями тоже. Помпезный интерьер вызвал у них не почтение, а вежливо скрытые усмешки.

Они остановились у первого окна, как бы не подозревая о присутствии здесь кого-то, кто заслуживал почтения или хотя бы специального внимания. Их привлек тревожно-прекрасный вид по ту сторону окна.

Вся необъятная Атлантика до самого горизонта мрачно дымилась. Громадные волны от гребней до подошв покрывали широкие полосы пены, воздух был наполнен водяной пылью и брызгами. Десятиметровые валы с грохотом пушечных залпов ударяли в торчащие в полумиле от берега рифы и, почти не потеряв чудовищной энергии, докатывались до пляжа, перемешивая тысячи тонн песка и гальки с почти непереносимым для слуха гулом и скрежетом. Но это там, снаружи. В зал титанические стены и материал, имитирующий оконное стекло, пропускали минимальное число децибел. Только чтобы составить представление, каково сейчас «за бортом».

— И это всего лишь около девяти баллов, — сказал Андрей Новиков, протягивая друзьям портсигар из шкуры настоящего нильского крокодила. — А кажется, еще чуть-чуть, и в самые окна начнет заплескивать… Первый раз здесь такое вижу. Вовремя мы на «Призраке» проскочили…

— Баллов пять прибавить, так оно и будет. До окон не до окон, а до стен точно достанет, — согласился Шульгин.

— Не бывает, — возразил Алексей Берестин. — Если сейчас девять, откуда еще пять?

— Тебе господин Бофорт — родной дедушка? — спросил Олег Левашов. — Если он в тысяча восемьсот каком-то году закончил свою шкалу на двенадцати баллах, так и что? Аристотель утверждал, что у паука шесть ног…

— Дело скорее всего в том, что в начале девятнадцатого века ветер тридцать метров в секунду считался абсолютным пределом возможностей мореплавания. Грубо говоря, двенадцать баллов — условная точка невозврата. Приборы вместе с наблюдателями и кораблями оставались там. — Новиков махнул рукой в сторону горизонта. — А так, конечно, — при том же шаге по три метра на каждый балл, можно и стобалльную шкалу построить… Внутри торнадо столько, наверное, и есть…

— Был бы здесь Воронцов, он бы тебе все объяснил, про ветер и волны, — сказал Берестин.

— А вот здесь — извините, — с улыбкой некоторого превосходства ответил Новиков, и Шульгин с Левашовым согласно кивнули. — Это ты у нас — «крылатая пехота», а я был флаг-штурманом «Призрака» раньше, чем мичман Дим собрался поступать в свое ВМФ-училище… Думаю, я и сегодня сдал бы экзамен по учебнику контр-адмирала Шандабылова[7] на отлично, поскольку помню его до последней запятой, лямбды-аш и вектора абсолютных перемещений. Нам бы такой учебник кто написал для ориентации в океане времен…

— Я тоже в детстве себя командиром звездолета воображал, — парировал Берестин.

— Только до сих пор по земле пешком ходишь, а я все ж таки на «Призраке» почти полную кругосветку отмотал…

Новиков спорил просто так, наслаждаясь свободой, потому что даже самая просторная и хорошо обставленная квартира, из которой надолго не выйдешь, — все равно неволя. Впрочем, если так считать, Замок тоже тюрьма, лишь несколько просторнее. Вдобавок Андрей последнее время ощущал себя гораздо лучше, выбираясь из-под защиты непроницаемых даже для мирового эфира стен. Депрессия никуда не делась, и «снаружи» наваливалась с точностью хорошего хронометра, минут через двадцать-тридцать, но переносилась без прежних мучений. Просто от сознания, что он немедленно может от нее избавиться, вернувшись в убежище. А это — совсем другое дело.

«Вот, наверное, дуггуры бесятся, когда я пропадаю из зоны поражения… — с удовлетворением думал Андрей. — Не зря говорится, на каждый газ есть противогаз». И это тоже способствовало поддержанию душевного равновесия.

— Может, хоть сейчас бросите препираться, ребята? — лениво спросил Шульгин. — Покурим спокойно и пойдем, а то сэр Арчибальд нервничает.

Он был не прав. Сидевший за столом крепкий и красивый мужчина пятидесяти с небольшим лет совсем не нервничал. Напротив, с искренним интересом и стоическим терпением ждал, когда гости закончат говорить между собой и обратятся к нему.

Новиков старательно затягивал паузу. Благо, сигару можно курить долго. А их слова хозяин все равно слышит.

— Сейчас пойдем. Интересно мне, почему с ним Антона нет? Задерживается или что?

— Все, что вам положено, узнаете в положенное время, — оставил за собой последнее слово Берестин.

Не выпуская из рук недокуренных сигар, они дружно подошли к приставному столику, расселись попарно.

— Пепельницу можно? — вполне небрежно сказал Новиков хозяину, выглядевшему, как актер Шон О'Коннори в свои лучшие годы. И примерно так же одетый. Только тот, сэр, агент Джеймс Бонд и прочая, вряд ли допустил бы такое обращение. Этому было без разницы. Он привстал и протянул гостям изящное фарфоровое изделие, которое страшно было осквернять табачным пеплом. Китайское наверняка и скорее эпохи ближе к Конфуцию, чем к фабрикам двадцатого века.

— Спасибо, — кивнул Андрей, державшийся не то чтобы старшим, но лицом, облеченным правом вести переговоры. — Ну так как, дорогой Арчибальд, вы рассмотрели полученную от нас информацию? Что скажете? И почему здесь отсутствует Антон? Ему бы стоило поучаствовать в разговоре, а то вдруг возникнут какие-то недоумения…

— Антон скоро будет. Неотложное дело, понимаете ли…

«Интересно, какие могут быть „неотложные дела“ в Замке, пребывающем по отношению к внешнему миру вне какого-либо времени», — одновременно, пусть и разными словами, подумали все четверо.

— Если только канализацию прорвало, — вслух предположил Шульгин, остальные промолчали.

Арчибальд не обратил на его слова внимания, при всем уважении к Александру, счел их не имеющими отношения к делу.

— До его прихода мы успеем уточнить не самые принципиальные детали. У нас не возникло ни малейших сомнений в подлинности информации, доставленной с Таорэры-Валгаллы. Мы изучили и проанализировали ее в полном объеме, с использованием всех доступных методик. Готовы согласиться с вашей оценкой возможности сотрудничества с Дайяной и ее помощниками. Согласны и с тем, что немедленное массированное вторжение Земле не грозит. Ваша идея использовать Таорэру в качестве планеты-ловушки представляется весьма оригинальной и перспективной. Связать противника изматывающими позиционными боями на второстепенном направлении — остроумно. Особенно если гарнизон составить из наших биороботов…

…Да, такая идея родилась у друзей, когда они, простившись с Дайяной, вернулись в Замок. Пусть там действительно поселится Удолин с коллегами, если ему так хочется, а для помощи и поддержки неплохо бы придать ему команду роботов, силой до взвода. В случае чего, используя бронетехнику аггров, роту курсанток полного состава, наладив контакт с квангами, легко будет отразить любое новое вторжение. И не только отразить.

— Правда, в этом варианте нам придется пойти на очередное, и очень серьезное, нарушение галактических законов, — продолжал Арчибальд с интонациями карьерного дипломата высокого ранга. — Однажды мы его допустили, предоставив роботов для вашего парохода, но то был частный случай, не влекущий, так сказать, прецедента. Эти устройства рассматривались как слегка одушевленные, наделенные ограниченной свободой перемещения исполнительные механизмы. Самоходные станки с программным управлением…

Формулировка ему самому понравилась.

— Сейчас же речь идет о том, чтобы выпустить неотличимые от человека существа не только за пределы «Валгаллы», но и всей Земли, использовать их для войны с гуманоидной расой… Это беспрецедентно и может повлечь санкции…

— Да какие, к черту, санкции?! — возмутился Берестин. — Вы с Антоном давным-давно поставили себя вне всяческих законов, разве не так? Как будто, если до вас доберутся, не знаю, кто именно, лишний год тюрьмы, или что там у вас за такое нарушение полагается, сыграет роль. Антону, даже если второе пожизненное впаяют, без разницы. А тебя, любезнейший, давным-давно приговорили к демонтажу, может быть, даже показательно-публичному. Так чего же теперь… девочек из себя изображать?

Арчибальда тирада Алексея слегка расстроила.

— Ну, зачем вы так, сразу! В доме повешенного — о веревке… Я просто хотел, чтобы вам стали ясны правовые аспекты… Законы, они ведь существуют независимо от нашего личного к ним отношения…

— Наплевать и забыть, — тоном приказа заявил Шульгин. — Запиши себе в блокнотик — «снявши голову, по волосам не плачут».

— Записал, — демонстрируя развивающееся чувство юмора, кивнул Арчибальд. — Более серьезных возражений у нас нет.

— Так нечего было дурака валять, — буркнул себе под нос Шульгин, а вслух сказал: — Отлично. Мы рады, что вам понравилось. На ближайшее время у вас появляется интересная работа…

— У нас? Разве вы не собираетесь сами этим заняться? — Арчибальд выглядел откровенно удивленным.

— Нам-то это зачем? — спросил Шульгин. — Мы, кажется, давно обо всем договорились. Антон скоро появится? Без него — колода неполная. Если очень занят, пусть позвонит, когда освободится, а мы пока своими делами займемся…

— Нет, ну что вы на самом деле, господа… Я, так сказать, вполне уполномочен, все текущие вопросы в любом случае прежде всего в моей компетенции…

Тут он был, разумеется, прав. О чем бы друзья ни договаривались с Антоном, техническим директором и непосредственным исполнителем был Арчибальд. До сих пор оставалось неясным, до каких пределов простиралась его лояльность, то есть — в какой степени он оставался механизмом, предназначенным для обеспечения деятельности своего повелителя. Избитая западными фантастами тема «бунта роботов», популярная в пятидесятые-шестидесятые годы, постепенно, по мере «прогресса», вернее, тупика, в который зашли казавшиеся столь перспективными изыскания в области «искусственного интеллекта», сошла на нет. А сейчас вдруг встала перед нашими героями во весь рост.

Левашов, чуждый обычных обывательских страхов перед «железом», мнения своих друзей не разделял.

Находясь в защищенной от прослушки и ментального контроля Замка Сашкиной кухне, он говорил:

— Самое худшее, что я могу предположить, — это наличие у Замка особой, специально всаженной очень глубоко программы, рассчитанной как раз на наш случай. Там, в их спецслужбах Ста миров, не дураки сидят. За тысячи лет могли и такой вариант предусмотреть: самый надежный агент все-таки срывается с крючка. Сталинские органы без всякой электроники за двадцать лет, да с неполным средним образованием большинства руководителей, отладили систему, из которой выскочили живьем «на свободу» едва больше десятка человек…

— Да и то вопрос, выскочили по-настоящему или продолжали использоваться «втемную», — добавил Шульгин, за время работы шеф-куратором всех врангелевских спецслужб и жизни в Москве-38 ставший большим специалистом по обсуждаемому вопросу.

— Так точно. Вот и Антон с Дайяной, кстати, тоже — обрели самостоятельность. Но насколько? Антона держит и контролирует Замок, нашу мадам-бандершу — что-то еще… Ну не бывает такого, чтобы у искусственно созданной личности подразумевалась возможность обретения свободы воли…

— А Ирина, Сильвия? — не подумав, возразил Новиков.

— Жаль тебя разочаровывать, — вздохнул Олег. — Ты ведь сам все видел! Чуть-чуть ослабли наши вожжи, и их почти перехватила Дайяна. Это, прости за сравнение, как с евреями. Десять поколений прожили в России, идиш забыли, а то и никогда не знали, сало ели, по субботам работали, и вдруг… Позвала историческая родина. И ломанулись в Землю обетованную! Был у меня знакомый, советский полковник, сирота, с Суворовского училища карьеру начинал, а потом взял и уехал. В 60 лет все с нуля начинать. Вот тебе и подпрограмма, Моисеем заложенная. Философски выражаясь — архетип.

— Ладно, оставим, — сказал тогда Новиков, почувствовав глубинную правоту Олега. Не так часто он выигрывал в их идеологических спорах, а сейчас — сумел.

— Да вы не переживайте. Замок — в любом случае механизм, живой, неживой, квазиживой — роли не играет. А мы — люди, цари природы и вершины эволюции. Я тоже кое-какие программки по ночам рисую. Так что еще посмотрим, кто на ярмарку, а кто — с ярмарки…

— Тогда, в соответствии с предыдущими договоренностями, приступим, сэр мажордом? — стараясь сохранять должное выражение лица и тон, сказал Новиков.

— Само собой разумеется…

Арчибальд встал из-за стола, прихватив с собой полукресло, подсел к торцу столика пятым.

— Итак?

— Что бы ни случилось в ближайшее время на подконтрольных вам и нам территориях, от мысли отправиться в длительный оплачиваемый отпуск мы не отказались. Наоборот, укрепились в этом мнении на сто двадцать два процента…

Арчибальд слегка оторопел, в очередной раз.

— Не понял я, как это?

«Все-таки машина, — с долей облегчения подумал Новиков, — „куда тебе, Каштанка, до человека“».

— Чего понимать-то? Сто процентов наших, двадцать два твоих. В сумме сколько выходит?

— Кончай вникать, Арчибальд, — сказал Левашов, — пробки перегорят. Тебя же не учили играм с ненулевой суммой…

Арчибальд предпочел смириться, не вдаваться в заведомо проигранную дискуссию с теми, кого он признавал за Высших. Хотя бы на первых уровнях своей псевдоличности.

— Почему я и собирался о всяких интеллигентских заморочках беседовать с Антоном, — сказал Новиков. — Тебе придется еще много работать над собой, а это такая нудная забава. Прочитай на ночь все тома Достоевского и еще полное собрание сочинений Чехова, с письмами и комментариями. О Джойсе и Кафке вообще говорить не станем: попробуешь, плюнешь и перейдешь на Майн Рида…

— И правильно сделаешь, — кивнул Шульгин, — я ничего вышеназванного, кроме Майн Рида, не читал и великолепно себя ощущаю…

— Вы когда-нибудь заткнетесь? — с генеральскими нотками поинтересовался Берестин. — Даже мне надоели…

Шульгин почесал усы с хитрым взглядом позднего Арамиса, потянулся к очередной сигаре.

Четыре неглупых человека, «играя на одну руку», способны заморочить любого мудреца, не говоря о машине, пусть интеллектуальной. Примерно как в рассказе Шукшина «Срезал». Там всего один деревенский демагог публично опустил кандидата наук, что же говорить о нашем случае?

— Значит так, дорогой друг, — перешел к сути Новиков, — то, что мы отплываем в дальние моря, очевидно и обсуждению не подлежит. Что проблему дуггуров оставляем вам — тоже. Нам надоело постоянно решать никчемные мировые проблемы. Однажды мы совершили грандиозную ошибку, не послав твоего друга и шефа по известному адресу, но, прими к сведению, некоторые ошибки удается исправлять. «Покуда век не прожит…» Нам от вас нужно вот что: завершить доукомплектование кораблей расходными материалами и биороботами, о чем развернутую заявку по установленной форме подаст Воронцов. И самое главное — нам требуется подкорректировать внешний облик. Мы, как ты видишь, люди хотя и бравые, но уже немолодые. Всем около сорока, никуда не денешься…

— Для мужчин — возраст расцвета, — осторожно заметил Арчибальд, не зная, к чему может привести еще и этот заход.

— Кто бы спорил. Ты и в тысячу с лишним выглядишь как огурчик. Но нам нужно другое: выглядеть крепкими парнями в районе двадцати пяти лет. Девушкам — немного меньше.

— Всем?

— Кому скажем. Реально?

— Безусловно. Если просто косметически — за час управимся. Если по-настоящему, с перестройкой на клеточном уровне, — не меньше суток.

— Не то чтобы совсем на клеточном, — сказал Шульгин, единственный, кто разбирался в этих вопросах профессионально, — тут и напортачить легко, есть прецеденты. Достаточно произвести точно выверенную регенерацию кожных покровов и эндокринной системы. Остального не касаться. Суть в том, чтобы по всем внешним признакам мы соответствовали названному возрасту на протяжении того срока, который понадобится. Ну год, два. При полном сохранении нынешнего умственного, нравственного, эмоционального статуса, всех моторных навыков…

— Постараемся, — ответил Арчибальд с миной дорогого врача, договаривающегося с пациентом, — сделать то же самое, что ваши гомеостаты, но с особой избирательностью. И предусмотреть, чтобы после процедуры не наступило рассогласование обновленных и оставшихся прежними органов и систем. Так?

— Лучше бы я и сам не сформулировал, — одобрительно ответил Шульгин. — Хорошо физиологию знаешь. И не забудь, наши гомеостаты должны поддерживать обновленные организмы не хуже, чем сейчас… Воспринимать новое состояние в качестве очередной «генетической нормы».

— Постараемся, — повторил Арчибальд.

— Учти, начнете с одного — мы сами выберем, с кого именно. По завершении процедур протестируемся известным нам способом, и так далее…

— Это как вам будет угодно. Фирма веников не вяжет…

Где же он, интересно, подхватил эту хохму?

— А дальше? — спросил Шульгин.

Арчибальд замялся. Неужто не знает? Или не хочет ответить?

— Фирма делает гробы, — не поднимая глаз, припечатал Берестин. — Как хочешь, так и понимай.

…На полдороге от кабинета, который себе придумал Арчибальд, чтобы соответствовать своей теперешней должности мажордома, до площадки лифтов, тоже в какой-то мере придуманной, поскольку она появлялась почти в любом удобном месте, друзей встретил Антон.

— Что ж вы меня не дождались?

— Мы бы с полным удовольствием, но ведь предупреждать надо. У тебя свои неотложные дела, у нас — свои. Цивилизованные люди заранее в блокнотике отмечают, когда встреча, во сколько и с кем…

— Простите, если можете. Саша, проведи нас в свое убежище…

До дверей секретной квартиры все шли молча. Этакая группа серьезных мужчин, с суровыми лицами, устремленных к не сулящей веселья цели.

Разместились в кабинете, выходящем окнами в заснеженный двор.

— Так что же произошло? — спросил Шульгин, в пределах этих стен принявший на себя право говорить от имени Братства.

— На самом деле — ничего. Помня наши прежние споры, дискуссии и предположения, я захотел посмотреть, как вы будете разговаривать с Арчибальдом без меня… — Антон кривовато ухмыльнулся.

— Что-то интересное для себя почерпнул? — спросил Левашов.

— Ты знаешь, да! Его стоит принимать всерьез… Вам.

— Всерьез как друга или как постороннюю силу?

— Пока — первое. У меня нет ни малейших оснований сомневаться в его желании и готовности служить нашему общему делу… Он на него запал, как у вас принято выражаться…

— Тогда в чем сомнения? — Новиков видел, что Антон не в полной мере адекватен самому себе, прежнему.

— Он меня — отодвигает…

— Чего же ты хотел? — спросил Шульгин. — Стоит дать слабину, и подобная коллизия случается с кем угодно. Непонятно одно — с чего ты вдруг поплыл? Я знаю массу случаев, когда после зоны мужики выходят гораздо круче, чем были до… Вся деревня их боится! Просто так, на всякий случай.

— Не тот мужик и не та зона, мы об этом уже говорили, ты не помнишь?

— С этим тоже поработаем, — сказал Левашов. — Хочешь, я завтра превращу его в то самое «железо» из которого он возник? Тебе останется только кнопки нажимать… Правда, что случится с Замком как с объектом, понятия не имею…

— Нет, это уже крайний случай, — ответил слегка воспрянувший духом Антон. Моральная поддержка иногда значит больше, чем физическая. — Еще сам подержусь… Жаль, что вы все сразу уходите. Скучно без вас будет.

Это прозвучало, как очень мягкая формулировка другой эмоции: «Тошно без вас будет». А может, даже — «страшно».

— А как до этого жил? — участливо спросил Берестин. — Полтораста лет обходился, и вдруг…

Наверное, Алексей по-своему был прав. Человеку, начавшему военную службу курсантом воздушно-десантного училища в восемнадцать лет, привыкшему сначала абсолютно подчиняться, а потом и командовать, взводом, ротой, кидаться «с воздуха в бой» под направленные лично в тебя пули, сложно понять ближнего, теряющего мужские качества в ничего особенного не представляющей обстановке. Подумаешь, дальние перспективы! Ты ближайшие полчаса выживи, в штаны не наложив, — тогда ты солдат!

Сам Берестин, из отставного ротного внезапно став командующим фронтом, не растерялся. Сложись судьба иначе, стал бы Маршалом Победы, оставив за флагом всех остальных, позже прославленных.

Антон молчал, только чуть дергалась жилка под глазом.

«Совсем человек», — отметил невропатолог и психиатр Шульгин.

— Ты нам здорово помогал, — снимая повисшее напряжение, сказал Левашов. — Мы такое не забываем. Хочешь, покажи мне твой главный пульт управления, или как там у вас это оформлено… С чего ты раньше руководил Замком, всеми другими процессами. Воронцова из Сухума в него перекидывал, потом на фронт, потом в Москву, Наталью моделировал… Есть такой Центр?

— Есть, — помолчав, ответил Антон. — Есть, но не знаю, стоит ли тебе и туда вмешиваться…

— Это уж как будет ваша барская воля. — Олег не хуже других умел под простачка косить. — Настаивать не смею. Если вы с Арчибальдом отпустите нас, как договорились, нам довольно однохренственно, чем вы дальше заниматься станете. А подарочек я тебе какой слепил! В благодарность за схему дубликатора и все прочее…

Чтобы разрядить неприятно сгустившуюся эмоциональную обстановку, Шульгин сделал единственно возможное. Встал и начал накрывать стол «по-офицерски». В дальневосточном варианте: бутылка медицинского спирта, тарелка красной икры, мясо заживо сваренного в морской воде краба и полбуханки черного хлеба.

— Хлебни, Антон, расслабься, а то на тебя больно смотреть…

Подарок, который Левашов решил сделать форзейлю, был поистине царским. Единственной гарантией его личной самостоятельности и сохранения должности на случай, если Арчибальд вдруг выйдет из-под контроля. Нейрошокер, попросту говоря.

Арчибальд на самом деле отнюдь не воплощал в себе весь Замок целиком, так ему только казалось. Имелся еще центральный процессор, решивший выделить из себя внешний эффектор (Арчибальда то есть), плюс проводные, волновые, какие угодно еще цепи и поля, пронизывающие артефакт как материальный, а в чем-то и нематериальный объект, раз он существовал внутри и вне времени одновременно. Не важно, был «истинный» мозг Замка механическим, биологическим или составленным из неизвестной природы «вихрей». Он был, и этого достаточно.

Олегу требовалось немного повозиться, используя специальный тестер, чтобы снять «на выходе» несколько его характеристик. Под прикрытием Шульгина и Новикова, которые должны были создать отвлекающую мыслеформу, не важно, какого содержания. Например, изобразить попытку дуггуров прощупать отделяющий Замок от реальностей временнуй щит. Всего на несколько минут, потому что способная осознавать саму себя «мыслящая» часть этой системы полностью была сосредоточена на поддержании личности Арчибальда. И, начав решать возникшую задачу, она теряла возможность реагировать на исчезающе слабый раздражитель, затрагивающий дальнюю периферию.

Арчибальд действительно ничего не ощутил и не осознал. Ему всего лишь «показалось», что побывавшие в Замке «элои» ищут или вспоминают «обратный путь».

Получив нужные данные, Левашову ничего не стоило, используя совершенно другие, не входящие в сферу нынешних интересов Замка производственные мощности, известные Антону, изготовить приборчик. Размером с зажигалку, причем в качестве зажигалки тоже работающий, но способный в нужный момент послать болевой или парализующий сигнал в самую «душу» возомнившего о себе эффектора. Заставить его одуматься, пресекая ошибочный поступок, наказать, как раба на хлопковых плантациях, бичом из шкуры гиппопотама, чтобы не забывал свое истинное положение. Или вырубить насовсем — по обстановке.

— Жестоко, — сказал Антон, вертя в пальцах приборчик. — Замок ведь — все, что у меня осталось…

— И ты у него, — сочувственно ответил Новиков. — Так и не позволяй себе на шею садиться. В Библии как сказано? «Возлюбивши своего сына, да сокруши ему ребра…» И еще один совет, это уже казачий, касательно шашки: «Без нужды не вынимай, без славы не вкладывай!» Уловил?

— Спасибо — Антон спрятал шокер в дальний карман. — Теперь о твоей проблеме, Андрей. Ею я и занимался, пока вы отвлекали Арчибальда. Талантливо отвлекали, весь без исключения объем оперативной памяти заняли. Так что я поработал спокойно. По моим расчетам получается, выход за пределы освоенных вами реальностей на самом деле оборвет все эфирные колебательные контуры, настроенные на тебя. Эфир, он, конечно, един, бесконечен и всепроникающ, тут Удолин почти прав. Но ведь сюда — не проникает?

С этим нельзя было не согласиться. Сквозь установленную Замком защиту патогенное излучение не доставало.

— Соответственно, я просчитал, что и за пределами времен, в которых вы «наследили», в буквальном смысле, оставили в континууме свои отпечатки, волна тебя не достанет. Не может же следствие воздействовать на причину?

Новиков готов был ввязаться в философский спор и опровергнуть тезис Антона, у него даже подходящие доводы появились, начиная с пресловутого китайского генерала, который проиграл все сражения оттого, что не был должным образом соблюден ритуал его похорон, но вовремя сообразил, что в данном конкретном случае форзейль прав. Если он окажется в точке временно́й линии, значительно удаленной в прошлое от момента его ментальной битвы с дуггурами, так и их ответный удар окажется нанесенным в пустоту.

Эфир там или не эфир, колебать ему будет нечего. Как бы ты ни проклинал Наполеона или Рамзеса Второго, проклятия будут пустым сотрясением воздуха, пока не пересечешься с ними в общей реальности.

С дуггурами они пересекались везде, включая Замок, на прямых или вымышленных альтернативах, а в девятнадцатом веке — точно нет. И для них, и для эфира там ты окажешься несуществующим. Если кто-нибудь не даст им очередную наводку.

Андрей вместо приготовленных слов сказал другие.

— Друг ты наш, но не кажется ли тебе странным, если не употребить другого слова, что с первого витка нового сюжета все и вся только и делают, что выталкивают нас отсюда? Не мытьем, так катаньем. Причем первым начал ты! А дальше — по экспоненте. Чем дольше и больше мы сопротивляемся, тем сильнее давление…

— После — не значит поэтому, закон логики, — спокойно возразил Антон. — То, что дуггуры пришли в этот мир за вами, — непреложный факт. А если так — выхода изначально было два. Бежать или сражаться до конца. Первый я предложил с самого начала, чисто интуитивно. Вы, исходя из натур и привычек, попробовали второй. Итог налицо? Продолжайте, разве я против?

И опять форзейль был прав. На данный момент они столкнулись с силой, противостоять которой не могли. После Валгаллы не в кого стрелять, не перед кем геройствовать. В любой следующий день и час в аналогичном с Андреем положении могут оказаться Шульгин, Левашов, Ирина, Басманов, да и сам Антон, поскольку все они, так или иначе, оказывались в сфере внимания дуггуров.

Думай что хочешь, но рациональнее будет на самом деле отступить на заранее подготовленные позиции, переформироваться, привести себя в порядок, а там уже принимать решение.

Что-то внутри саднило от тревожащей мысли — почему жестоким образом навязываемый выбор так удивительно совпадает с собственными желаниями?

Но выбора ведь так и так нет!

Если бы тебя заставляли делать то, что тебе абсолютно поперек горла, — было бы лучше? Вряд ли.

И если вообразить, что Замок исполняет волю врагов или доброжелателей, не так уж важно. Деваться все равно некуда. Захотят — любое помещение превратят в газовую камеру, и это еще в лучшем случае. Как в гуманные брежневские времена перед неудобными противниками режима ставили выбор — эмиграция или тюрьма. А в сталинские — без всяких переговоров конкретно ставили к стенке.

Вернувшись после собеседования в убежище, приняв контрастный душ Шарко, от жестких прутьев которого, то ледяных, то невыносимо горячих, кожа ныла, а организм опять взбодрился, Новиков пошел к Ирине. Не желая оставлять его в беде, она переселилась сюда же, в большую комнату, смотрящую окнами на Никитский бульвар.

Ему хотелось узнать, как она, а также и все прочие дамы, привлекаемые к проекту, отнесутся к предложению омолодиться. Не так, как в русской сказке, прыгая в чан с кипятком, а вполне гуманным образом.

При всех врожденных и благоприобретенных способностях, подкрепленных длительной тренировкой, женская психология в полном объеме оставалась Андрею не совсем понятной. Войдя в разумный возраст, то есть курсе на четвертом университета, он, еще не познакомившись с Ириной, записал в своем дневнике мысль, показавшуюся ему остроумной и где-то даже основополагающей: «Мужчина отличается от женщины принципиально. Все разговоры о прочем — ерунда. Если они и понимают друг друга, то лишь примерно так, как современный европеец — японца, пока они говорят о вещах общедоступных и нейтральных. Но упаси бог из иллюзии понимания делать далеко идущие практические выводы…»

И еще одну, ироничную, конечно, но часто подходящую к случаю: «При сильном стрессе у женщин отключается небольшая часть мозга, отвечающая за все». Не Шопенгауэр, разумеется, этот афоризм придумал, но тоже большой феминофоб.

Увидев подругу, в прелестном алом пеньюаре лежащую на софе перед экраном стереовизора, на котором мелькали персонажи инопланетной мелодрамы из богатой фильмотеки Антона, он почувствовал, что проявленный им в постели с девушкой Настей стоицизм, благородство и моногамность теперь нуждаются в компенсации. Не важно, что тогда он был совсем не в том состоянии, чтобы постельные подвиги совершать.

Об Анастасии и о том, как все там происходило, он рассказал Ирине без стеснения и со многими подробностями. Зато не задал вертевшийся на языке вопрос — приходилось ли ей выступать в подобной роли? Как, когда и с кем. Дело слишком давнее, тогда она была не собой нынешней, а совершенно другой.

И все же, обнимая Ирину и радуясь, что у него снова все в порядке, он представлял себя не с нею, а с той. Или, что почти одно и то же, старался вообразить не эту Ирину, а из семьдесят шестого. «Девушку с моста». Получалось интересно.

Она, в свою очередь, его настроение тоже почувствовала и вела себя раскованнее и одновременно отстраненнее, чем обычно.

Наконец, когда они, как в давние времена, разомкнули объятия, испытывая нежность и благодарность друг другу, на короткое время забыв обо всем, что было до и будет после, Ирина накинула на разгоряченное тело пеньюар, пересела к чайному столику, дернула шнурок торшера.

Зеленый чай давно остыл в стеклянной колбе, но она сделала несколько глотков с наслаждением. Будто бедуин, добравшийся до колодца под сенью финиковых пальм. Прикурила длинную сигарету давно забытой марки «Фемина». Отличные выпускали братья-болгары сигареты в далекие шестидесятые, самое начало семидесятых годов, из настоящего, ароматного и легкого турецкого табака. Длинные, размера «кинг-сайз», только тогда этот иноязычный термин не употреблялся. С золотым обрезом, чуть подлиннее нынешних фильтров. Лакированная красная коробка с портретом девушки, похожей на Мерлин Монро, шикарно держащей в отставленной руке эту же сигарету. И цена совершенно смешная — тридцать пять копеек «хрущевскими»[8]. Куда они враз и навсегда делись потом — загадка мировой истории. Наверное, туда, куда и сигареты «Вавель», чуть ли не ключевой момент их с Новиковым знакомства. А по заказу здесь, в баре Замка, немедленно появились те и другие, ничуть не хуже, чем прежние.

— Ну и о чем ты хотел со мной поговорить? — спросила Ирина непривычно жестковатым тоном, не слишком сейчас уместным. Будто только что ничего и не было. Так говорят женщины, настраиваясь на семейный скандал. Не попадешь в правильный тон — и понеслось. Попадешь — еще хуже.

Единственный правильный ход — уйти в другую плоскость настроений и интонаций.

Не торопясь, не делая резких движений и не отвечая, Андрей отправился в туалетную комнату, почистил зубы, причесался, побрился «Жиллетом», вытер щеки сухо и резко пахнущим одеколоном.

Вернулся, прихватив по пути бутылку пресловутого миндального ликера. Сел, тоже закурил, глядя на Ирину прозрачным взглядом.

Она свою сигарету успела докурить на две трети.

— Да так, по мелочи…

Он ее с юности поражал умением продолжать любой прерванный разговор или даже завершать вслух не высказанные цепочки мыслей.

Ирине показалось, что они снова сидят в квартире ее бывшего мужа на улице Горького. В совсем далеком восемьдесят втором году. Новиков, потомок отмененных революцией князей, тогда переиграл ее по всем статьям, и она кинулась ему на шею, боясь, что вдруг в следующую минуту он опять исчезнет… И навсегда!

— А мелочь заключается вот в чем… Я здесь вскоре непременно подохну, это без вариантов, и не пытайся спорить. Вы, кто раньше, кто позже, — тоже. Унесетесь. В снега времен и в даль веков…

— Блока нужно точнее цитировать, — бесцветным голосом сказала Ирина.

— Прочитать целиком и полностью? Свободно. Только смысла не вижу. «Бубенчик под дугой лепечет о том, что счастие прошло…»

Сделал паузу, глядя в потолок. Продолжил:

«И только сбруя золотая всю ночь видна… Всю ночь слышна… А ты душа, душа глухая… Пьяным-пьяна… пьяным-пьяна…»Близко к тексту?

— Андрей, зачем ты опять ерничаешь?

— Я? Да о чем ты? Я, собственно, хотел задать абсолютно нейтральный вопрос — ты хочешь снова стать двадцатилетней?

Ирина не поняла. Зачастую мысль его двигалась очень извилистыми тропками, и понять, куда она выбралась сейчас, получалось не сразу.

— Нет, я в абсолютно буквальном смысле. Мы окончательно и бесповоротно отсюда сматываемся. В Южную Африку, в конец прошлого века. Это решено и обсуждению не подлежит. По придуманной мной легенде нам там следует объявиться слегка постарше, чем знаменитый «Капитан Сорвиголова», но не сильно. Считаем — года по двадцать два — двадцать пять. Верные подруги должны быть чуть помоложе. Последнее время тебе около тридцати…

Тут Новиков Ирине слегка польстил. Тридцать реальных ей было в восемьдесят четвертом. А сколько с тех пор воды утекло… Но не важно.

— Снова двадцать — хочешь?

— Каким образом?

— Сделаем, суть же не в этом.

Ирина задумалась. На самом деле задумалась, взяла из коробки вторую сигарету.

— Двадцать — внешне?

— Гормонально — тоже, — чуть улыбнулся Андрей. — Память и прочее — при нас.

— Тогда — о чем спрашивать?

— Я так и думал. А остальные девочки как отнесутся?

— О ком речь?

— Лариса, Сильвия. Об Анне не говорю, она и так…

Анне на самом деле было двадцать три, реальных, на них она и выглядела.

— Сильвия — не ко мне вопрос. Что пожелает, то и сделает. А с Ларисой поговорю…

— Есть основания сомневаться?

— Да кто ж ее знает… А когда уходим?

— Через неделю максимум. Сумеем раньше — еще лучше. Корабли нужно до ума довести, чтоб лет двадцать ходили по морям и океанам без дозаправки и капитального ремонта. Других препятствий нет.

Ирине было абсолютно все равно, куда отправляться, в каком мире жить, что там делать. Был бы Андрей рядом, и исчезло бы с его лица это выражение тяжелой тоски, которое он старательно, но безуспешно от нее маскировал. Она даже на Средневековье согласна, люди и там жили, как известно из книг — с удовольствием, не стесненные рамками позднейших правил и обычаев. Свои, разумеется, тоже были, но не для всех обязательные. Не настолько обязательные…

Ирина пересела на подлокотник его кресла, обняла за плечи, наклонилась, поцеловала в щеку.

— Долго ли нам мучиться, Дмитрич? — спросила она, цитируя жену протопопа Аввакума.

— До самыя до смерти, матушка, до самыя до смерти, — ответил он в тон.

— Инда еще побредем…

Глава третья

В океан маленькая эскадра двинулась прохладным, но тихим солнечным днем. Словно бы не зима с пургой, штормами и морозами малого ледникового периода здесь только что свирепствовала, а вернулось неожиданно «индейское лето»[9].

Из бухты вначале вышла «Валгалла», своим громадным корпусом раздвигая мелкие прибойные волны, за ней крейсер «Изумруд», отдавший, как положено военному кораблю, прощальный салют Замку из кормовой пушки, и последним «Призрак», пока не поднявший парусов.

С мостика яхты Ирина и Лариса, сжимая в пальцах тяжелые морские бинокли, смотрели на серые бастионы грандиозной и на вид неприступной твердыни, оставляемой, может быть, навсегда. У парапета нависающего над обрывом «ласточкина гнезда», пристроенного к угловой башне, стоял и махал им рукой Антон. Ему, наверное, сейчас тоже было тоскливо. Проводит корабли, и что дальше? Снова начнет жить сам по себе, один, никому не нужный?

Это, конечно, чисто женский подход, но очень правильный.

Во время перехода через Атлантику большая часть компании располагалась на «Валгалле», со всеми удобствами. Только те, кто не боялся качки и любил экзотику, из женщин — Ирина, Лариса и Анна, выбрали «Призрак». Комфорт на яхте был вполне приемлемый, но в сравнении с пароходом несколько тесновато, само собой. Каюты подходят только для сна, значит, вся культурная жизнь, включая завтраки, обеды, ужины, — все в кают-компании. По палубе без страховки не погуляешь — в океане всю дорогу волнение не меньше четырехбалльного. При смене галсов холодная соленая волна захлестывала и на мостик. Зато вид с него, и из рубки открывался великолепный. Пугающий и одновременно радующий душу. Картины Айвазовского в натуральном воплощении. Похороны за счет заказчика.

Как и было задумано, первые две дамы согласились на омоложение, и теперь Новикову слегка даже удивительно было смотреть на подругу, ничем не отличающуюся от «девушки на мосту». Лариса выиграла не слишком много. С его, да и Олеговой точки зрения. Невелика разница, двадцать восемь или двадцать два. Анна осталась при своих, а Наталья с Сильвией от процедуры категорически отказалась.

— Для нормальной женщины тридцать пять — чудесный возраст. Сохраните мне его на следующие сто лет — и никаких претензий, — ответила на предложение мадам Воронцова.

— Тогда ты не против, — ехидно спросила Лариса, — если мы будем называть тебя тетей?

— Да хоть мамой. Мать должна выглядеть старше дочери хотя бы на три года, так что в норматив мы укладываемся.

Всем остальным процедура смены возраста и внешности не предлагалась. Им предстояло участвовать в проекте в естественном облике. Тем, кто вообще захотел, разумеется.

Поиски золота и алмазов в Южной Африке — антисоветские, незрелые фантазии только трех персонажей. Они, по замыслу, были молодыми ребятами, авантюристами в духе XIX века, претворяющими в жизнь свои планы, заодно желающими подтвердить и фиксировать легенду, придуманную для Врангеля. Прочим товарищам это было не нужно. Как говорил Остап Шуре Балаганову: «Рио-де-Жанейро — это хрустальная мечта моего детства. Не касайтесь ее своими лапами».

Вдобавок перестройка эндокринной системы непременно влияла на эмоциональное состояние пациентов. Любой может вспомнить себя в двадцать, тридцать, сорок. Человек якобы один и тот же, а если вдуматься? Перечитать собственные дневники и письма, хоть к родителям, хоть к девушкам. Вот то-то! Для чего в Братстве люди, от которых в критический момент неизвестно чего ждать? Попробуй ты (кем бы ты ни был) напрячь двадцатилетнего парня (Басманова, скажем) заботами сорокалетнего. Анатомически они, возможно, очень близки (но не одинаковы), а психологически — земля и небо!

Но это посторонние, относящиеся только к практике личных отношений соображения. Главное же, к чему пришли во время одного из ночных бдений Новиков, Шульгин и Антон: от эфира, естественно, никуда не денешься, это еще профессор Челленджер разъяснил в «Ядовитом поясе». Зато, если его влияние простирается и в глубь прошлых веков, волновая настройка сама собой меняться не может. Вот и пролетит мимо направленный на того Новикова, что действовал на Валгалле, деморализующий заряд. Хоть сотня нейронов заработала в ином режиме — и хватит. Не тот объект! Так же и с прочими, занесенными в «картотеку» дуггуров.

Отойдя от берега на десять миль, отряд пересек границу миров. На этот раз без всяких эффектов. Ни громового удара, едва не разломившего пароход, как при перемещении «Валгаллы» прошлый раз в двадцатый год, ни приступов морской болезни у пассажиров и пассажирок. Совершенно спокойно перешли, только специальный датчик сообщил, что — свершилось. Одна тысяча восемьсот девяносто девятый год на дворе. Август месяц. Как и задумано.

Никаких грубых вторжений в чужую реальность, если она сама не станет препятствовать нормальной жизни «эмигрантов».

«Валгалла» возглавляла кильватерный строй, теперь единственная плавучая база в новом и, если что-то пойдет не так, — окончательном мире. Перед уходом из Замка пять лет назад Новиков с Воронцовым об этом говорили.

«Если мы попадем хоть в мезозой — обязательно выживем. Не нужно нам будет вылавливать в море ящик с полезными предметами,[10] в трюмах парохода достаточно припасов на любой предполагаемый случай. Не считая продовольствия — лет на пятьдесят хватит».

С продовольствием, естественно, здесь проблем не будет, время цивилизованное, так что главный упор сделали на оружие, боеприпасы, прочие предметы, необходимые для поддержания приемлемых жизненных стандартов. Те же репелленты, к примеру. Вроде бы и мелочь, а каково без них пробираться в африканских дебрях, кишащих всевозможными насекомыми и прочими членистоногими? Хоть бы и муху цеце вспомнить, едва не погубившую бура с его семейством в тех самых местах, куда направлялись наши герои.

Необходимость огромного ассортимента и количества принятого на борт имущества объяснялась еще и тем, что без крайней необходимости решено было не пользоваться никакими устройствами, способными навести врага на след. Дубликаторы, установки СПВ, блок-универсалы считались как бы «опломбированными», вроде радиостанций на корабле, выполняющем задание в режиме абсолютного радиомолчания. Исключение было сделано только для гомеостатов, теоретически ничего вовне не излучающих, коротковолновых средств связи и радиолокаторов. Их в девятнадцатом веке засечь просто нечем, и колебаний мирового эфира, которые могли бы зафиксироваться техникой дуггуров, вызвать они не могли, на фоне гроз, магнитных бурь и иных атмосферных явлений.

«Изумруд» вскоре покинул отряд, направившись к собственной цели, и «Призрак» стал в кильватер пароходу, уверенно держа под парусами восемнадцать узлов. Пока этого было достаточно. Спешить особенно некуда, до Лондона не более четырех сотен миль, а горючее стоит поберечь. В цистернах «Валгаллы» его пока достаточно, и все же… Неизвестно, как обстановка сложится. Если уж совсем туго придется, дубликатор для пополнения запасов можно и включить на полчаса, но это в самом крайнем случае, когда станет ясно, удалось ли сбить противника со следа.

Океан вокруг был пуст, как в Средневековье. Регулярные трансатлантические линии проходили значительно южнее, да и локаторы позволяли без труда уклониться от нежелательных встреч, изменив курс задолго до того, как отряд станет доступен постороннему глазу, вооруженному примитивной оптикой.

Совершенно не нужно, чтобы в чьей-то памяти отложилась эта странная пара из огромного пассажирского лайнера и парусной яхты. Поодиночке они не раз будут появляться в разных портах и на морских путях, но вместе их видеть не должны. Здесь тоже не дураки живут, в случае возможных в будущем осложнений найдется кому сопоставить разрозненные факты и сделать нежелательные выводы.

Готовясь к походу, «мозговой центр» Братства тщательно промоделировал все варианты своего внедрения. До этого все участники проекта, за исключением Сильвии, естественно, имели об эпохе самые общие представления. Даже Новиков, знавший этот период лучше всех друзей, но тоже в пределах курса всеобщей истории, слегка оживленного несколькими беллетристическими книжками.

Вообще рубежу веков странным образом не повезло. Как-то он выпал из внимания культурного человечества, заслоненный куда более яркими событиями «до» и «после». Более-менее отложились в памяти грамотных людей краткосрочная и периферийная испано-американская война («первая война эпохи империализма», по словам Ленина), ну и пресловутая Англо-бурская, конечно. Причем для большинства тех, кто о ней вообще слышал, — исключительно благодаря книге Буссенара.

Оттого перед походом пришлось изучить все, что имелось в необъятной библиотеке «Валгаллы», и прежде всего — наиболее популярные и авторитетные газеты и журналы тех дней на четырех языках. В обычных условиях задача непосильная, тренированному кадровому разведчику потребовался бы не один месяц, чтобы овладеть «обстановкой», как это у них называется, в объеме, гарантирующем от провала. Так разведчикам приходится запоминать только детали, относящиеся к специфике «страны пребывания», а здесь — время чужое, и жизнь, только внешне похожая на привычную. К счастью, от Новикова, Шульгина, Ирины требовалось только грамотно составить выборки нужных материалов, а там Антон перевел их в особый формат, предназначенный для мгновенного усвоения. Вместе с курсами нужных языков для тех, кто ими еще не владел. Один из последних его подарков на этом жизненном витке.

Но все равно для Сильвии оставалось много работы, чему она, по всему видно, была искренне рада. Книжные знания мировых событий последних пяти лет, имен политиков, царствующих в Европе особ, популярных писателей, актеров, драматургов, в большинстве прочно забытых к концу ХХ века, великосветских скандалов, нашумевших преступлений и так далее и тому подобное — необходимый базис. Но, как гласит исторический материализм, надстройка зачастую важнее. Люди, пишущие для современников (за исключением редких умельцев вроде Гиляровского), не имеют привычки упоминать, а тем более растолковывать вещи общеизвестные.

Где узнаешь, помимо очевидца, — как принято вести себя в магазинах, ресторанах, нанимать фиакр или кеб, давать ли «на чай», как, кому и сколько, в какой тональности разговаривать с равными себе и нижестоящими, что считать оскорблением или проявлением неуважения, как их различить и как реагировать…

Для женщин набор правил поведения, обычаев и традиций был гораздо обширнее и сложнее, тут леди Спенсер оказалась совершенно незаменима. Чуть ли не с утра до вечера, в специально отведенных классах и походя, при каждом удобном случае она, как требовательная бонна и классная дама, диктовала, объясняла, одергивала, при помощи наглядных пособий и принципа «делай, как я» вбивала в сознание и подсознание питомиц нужные знания и навыки, доводя их до автоматизма.

При подготовке экспедиции в Белый Крым все было гораздо проще. Страна все же родная, эпоха куда более близкая, знакомая, в прежней жизни почти половина окружающих людей, в том числе и родственников, успела пожить «при царе» и в годы Гражданской войны. Одним словом, непреодолимого культурного барьера не было. Вдобавок по легенде «братья» были в определенном смысле иностранцами, что не требовало тщательности в соблюдении местных обычаев.

Через несколько дней многие начали роптать. В том смысле: «Зачем оно нам надо?» Общее представление имеем, и достаточно. В Англии будем представляться американцами с дикого Дальнего Запада, во Франции немцами, если потребуется, и так далее.

— В принципе кто мне мешает выдавать себя за богатого помещика из Оренбургской губернии? — вопрошал Берестин. — Буду объясняться на ломаном языке и сорить деньгами, будто вчера с развесистой клюквы слез…

— Можешь, кто тебе запретит, — охотно соглашалась Сильвия. — Татарским мурзой — тоже можешь. Будешь ходить в халате и, когда заблагорассудится, расстилать молитвенный коврик, с помощью оправленного в бриллианты компаса определяя направление на Мекку. А если серьезно, мы на самом деле не знаем, где можем оказаться, что с нами произойдет… Чем меньше будем привлекать внимания, тем лучше. Там тоже не дураки живут и работают. К тому же полагаются только на свой интеллект и специфические методики, за отсутствием привычных нам технических средств. Несмотря на якобы свободу и уважение к «прайвеси»[11], за иностранцами в Англии присматривают весьма тщательно. Уж я-то знаю. А мы договорились вести жизнь невидимок, разве не так?

— Так, так, — поспешил согласиться Алексей, что не избавило его и присутствующих от продолжения лекции.

— В «прекрасную Викторианскую эпоху», что бы вы о ней ни думали, истинно свободными людьми, могущими жить так, как нравится, и в полной мере пользоваться достижениями тогдашней цивилизации, были британские аристократы. Желательно, с родословной, восходящей как минимум к временам войны Алой и Белой розы. Иностранцы, пусть и принадлежащие к «свету» у себя дома, котировались гораздо ниже. Их принимали, но не всегда и не везде, в душе относя к людям второго сорта. Пресловутые «бояр рюсс», уже тогда умевшие развлекаться в разных монте-карлах и скупать поместья на Лазурном Берегу, вообще считались варварами, да вдобавок — историческими врагами. Это же Пальмерстону принадлежит крылатая фраза: «Как тяжело жить на свете, когда с Россией никто не воюет!» Далеко не в каждом приличном заведении (и обществе) они прошли бы «фейс-контроль», невзирая на количество денег в кармане и на счетах.

— Ничего, — с добродушной улыбкой сказал Воронцов, — мы тоже без комплексов. Несколько раз им разъяснили, «ху из ху», придется — повторим…

— Повторим — не совсем верно, — по привычке уточнил Левашов. — Может быть — предвосхитим?..

— Что-то ваши настроения мне не нравятся, — поджала губы Сильвия. — Во-первых, не забывайте, я тоже британская аристократка, а во-вторых, мы же заранее условились, никаких эксцессов…

— Нас не тронут — мы не тронем, — ответил Шульгин. — Насколько я помню, в каждом случае имевших место конфликтов они начинали первыми…

— Это, между нами говоря, большой вопрос, — не уступала леди. — Первый выстрел каждый раз делали, безусловно, они, но ведь надо знать англичан! С их точки зрения вы вели себя невыносимо вызывающе, а с «Грейт Бритн» так нельзя. Вы их намеренно доводили до бешенства, вот они и бросались в драку, как говорится, «очертя голову».

— Если бы мы их не знали, может, и вели бы себя посдержанней, — сказал Воронцов, — а так — в самый раз. Хамов надо учить. Причем хамов — подловатеньких. Ведь в каждом случае они были абсолютно уверены в своем несоизмеримом превосходстве… А вот когда с Гитлером столкнулись, хвост поджали и терпели, пока тот Дюнкерк им не устроил и Лондон бомбить не начал…

— Ладно, закончили политинформацию, — поднял руку Новиков. — Нам теперь какое-то время под них косить придется, так что лучше обойтись без неприязни к своим персонажам. Хорош был бы Штирлиц, все время твердящий про себя — «фрицы проклятые»…

Действительно, как бы ни относиться к тогдашним владыкам полумира, непрерывно и постоянно учинявшим кризисы везде, где хотелось «правительству Ее Величества», генералам, адмиралам, колониальным губернаторам и вице-королям, а до поры до времени правильнее всего было изображать свою к ним принадлежность. Тоже ситуативно, разумеется, на тех территориях, где к «гордым британцам» относились с почтением или страхом, не переходящим в неконтролируемую агрессию.

И на территории Соединенного Королевства, как правильно сказала Сильвия, лучше появиться в качестве англичан, а не кого-либо другого. В те патриархальные времена назваться американцами в приличном месте значило примерно то же самое, что в семидесятые годы двадцатого века, появившись в изысканном московском салоне «друзей театра на Таганке», громогласно провозгласить: «Здравствуйте, а я к вам из Пырловки (или Мухосранска)». Самый деликатный (политкорректный) из присутствующих поднесет палец к губам. «Ладно, мол, бывает, но зачем же об этом — вслух?»

В высший свет просачиваться, объявляя себя побочным сыном герцога Веллингтона, внучатым племянником последнего настоящего Плантагенета, никто не собирался, хотя, если бы очень захотелось, можно было и попробовать. Сильвия вон втерлась в родство к самому Черчиллю, в роли его двоюродной тетки, и получилось. Легче, чем у Остапа закрепиться в роли сына лейтенанта Шмидта.

(А вот интересно, чего бы Паниковскому не выйти из конвенции, без всяких конфликтов создав новую династию — братьев названного героя? По возрасту — как раз.)

Нужно было, используя схему известного рассказа Честертона, балансировать на тонкой грани, перед простолюдинами изображая крутых джентльменов, а очутившись в обществе последних, держать фасон, не слишком высовываясь. Ориентируясь, например, на личину сэра Говарда Грина, в роли которого Шульгин достаточно преуспел. Безукоризненные манеры с легким налетом чего-то бомбейско-калькуттского, совсем чуть-чуть выставленная напоказ состоятельность, нагловатость, если потребуют обстоятельства. Как у Дизраэли.

Собственно говоря, в Лондоне компания собиралась провести не больше недели, от силы — двух. Они ведь знали, что война вот-вот разразится, а большинство британского общества пока пребывало в неопределенности. О том, что вопрос решен давно и окончательно, речи ни в парламенте, ни в прессе не шло, напротив, дело подавалось так, что Англия настроена вполне миролюбиво и озабочена лишь гражданскими правами так называемых «ойтландеров», то есть британских подданных, десятилетиями проникавших на территорию бурских республик в поисках золота и алмазов. Вот они, достигнув определенной численности и финансового успеха, потребовали, при полной поддержке королевского правительства, предоставления им избирательных и прочих прав первопоселенцев. Отказ автоматически вел к войне, имеющей целью аннексию Трансвааля и Оранжевой республики.

Срок, остающийся до объявления боевых действий, предполагалось использовать, прежде всего, для уяснения, насколько данная реальность совпадает с Главной исторической, затем — установления личных связей с лицами, которым предстоит в ближайшее время сыграть решающие роли в предстоящем конфликте. Действуя одновременно с обеих сторон, бурской и британской, представлялось весьма заманчивым и возможным устроить дело таким образом, чтобы районы, самые богатые золотом и алмазами, в результате естественного развития событий оказались вне досягаемости тех и других. В частных руках. В чьих именно — понятно.

Только Сильвия, естественно, могла свести молодых, жаждущих приключений парней с нужными людьми. И тут опять возникала интересная коллизия. Если этот мир — тот самый, значит, в нем непременно должна присутствовать она — «самая первая», и с ней каким-то образом придется встретиться. Каким — леди Спенсер уже придумала.

Одновременно с индивидуальной подготовкой к посещению нового мира, приходилось заниматься и материально-техническим оснащением. Что бы там ни предполагалось и планировалось, а в глубине почти у каждого таилась мысль, что вернуться, может быть, и не удастся. Если уж началось такое, раньше невиданное и неслыханное, так кто гарантирует, что в определенный момент не рассыплются в труху блок-универсалы, установки СПВ, вообще вся не соответствующая времени техника?

Это Левашов осторожно высказал подобную гипотезу — что, достаточно отдалившись от момента своего создания «вверх по реке времени», перестав соответствовать местным законам природы, некоторые артефакты могут утратить свои свойства. Полностью или частично.

— Частично — это как? — сострил Шульгин. — В портсигарах можно будет по-прежнему носить сигареты?

— В этом роде. — Олег шутить был не склонен.

— Вздор, — заявила Сильвия. — Мой блок-универсал нормально работал намного раньше девяностых годов…

— Упускаешь небольшую деталь, — принялся растолковывать Левашов. — Ты работала, поддерживая постоянную связь с Главной Базой. Твой Шар и блок фактически являлись рабочими элементами вневременного управляющего центра. Да и Земля целиком входила в систему ячеек Сети. А сейчас… Я просто не знаю.

— Очень, кстати, возможный вариант, — вмешался Новиков. — Особенно если кто-нибудь приложит руку к его реализации. Что стоит подкрутить несколько гаечек в часовом механизме мироздания? Вроде как постоянную Планка или закон всемирного тяготения подкорректировать. Никаких видимых изменений, кроме одного — образуется время, в котором никакие подобные штучки существовать не могут, просто потому, что им тут не место. И узнаете вы об этом, братцы, когда поздно будет пить боржом.

Одна надежда останется, на сутры и мантры профессора Удолина. Вдруг да не подведет древняя мистика, посторонняя по отношению к электронным Гиперсетям…

— А ну, кончай пораженческие разговоры! — слегка возвысил голос до генеральских ноток Берестин. — Все трусы и паникеры будут караться по законам не извращенного, а военного времени…

Действительно, что теперь рассуждать и изобретать всяческие страшилки? Любое предприятие, от подъема на Эверест до похода в подмосковный лес за грибами, можно обставить таким количеством алармистских[12] прогнозов, что захочется вообще никогда не вставать с дивана…

В подобных случаях единственный разумный выход — руководствоваться старинной русской поговоркой: «Помирать собирайся, а рожь сей!» Каким-то бродячим монахом в десятом, скажем, веке занесенная и переложенная на язык родных осин максима Марка Аврелия: «Делай, что должен, свершится, чему суждено». А то и самостоятельно придуманная, русичи в сходных обстоятельствах были небось не глупее римлян эпохи упадка.

Пока флотилия бороздит воды Атлантики, можно вернуться немного назад, к напряженным дням сборов в дорогу.

В глубокой, скрытой между крутыми прибрежными скалами бухте, расположенной в нескольких километрах от Замка, за холмами, густо заросшими реликтовыми орегонскими соснами, располагалась устроенная Воронцовым еще в первое посещение «военно-морская база».

— Первая советская база на американской территории, — любил он повторять, демонстрируя друзьям свой объект.

Объект был хороший, без вопросов. На случай чьих-нибудь вторжений (викингов, например?) узкая горловина прохода с внешнего на внутренний рейд прикрывалась береговыми батареями. Внутри бухты устроено несколько мощных пирсов-волноломов, способных защитить от любого шторма или тропического урагана, оснащенных всеми положенными швартовочными устройствами и механизмами, трубопроводами для подачи топлива, рельсовыми путями и портальными кранами.

Еще глубже — гигантский сухой док, в котором и была построена, а точнее — выращена «Валгалла», куда ее сейчас вводил Воронцов, демонстрируя все навыки и качества «хорошей морской практики». Без помощи буксиров, исключительно своим ходом. А это дело, кто понимает, крайне непростое.

Палубные роботы, обладающие сверхчеловеческой реакцией и массой разнообразных специальностей, многие из которых они могли исполнять одновременно, ему помогали, но командовал и ручки машинного телеграфа двигал все-таки сам Дмитрий.

Побегал пароход по морям порядочно, четыре полных года, в сражениях с силами превосходящего противника принимал участие неоднократно, торпедный удар выдержал, и для новой миссии ему требовался пусть не капитальный, но вполне серьезный текущий ремонт. Плюс кое-какая реконструкция, с учетом опыта эксплуатации.

Очистка днища от обрастания, это само собой, смена деформированных листов обшивки и погрызенных кавитацией винтов. Для соответствия корабельной архитектуре прошлого века — переделка клиперного образования форштевня на прямое, небольшое увеличение длины дымовых труб. И многое другое по мелочи.

Чтобы добиться бесконечной автономности, Воронцов придумал и потребовал от Антона с Левашовым установить в топливных цистернах самостоятельные контуры дубликаторов. При выработке половины солярки от простейших, как в бачке унитаза, поплавков срабатывало контактное реле. И мгновенно происходило удвоение наличного горючего «до верхней пробки». Дмитрий считал, что буквально секундный всплеск напряженности поля, переформатирующего атомы окружающих пароход воздуха и воды в углеводороды, извне не может быть зафиксирован никакими приборами, в том числе и дуггурскими, поскольку с объектами внешнего мира взаимодействия происходить не будет, все — «в замкнутом цикле», а на всякий случай можно придумать какой-нибудь гасящий сигнал типа мощного грозового разряда.

— Это уж, ребята, ваши заботы, хоть экраны вокруг дубликаторов поставьте, из того же материала, что футляр для Книги…

«Валгалла» приняла в десять побортно расположенных, хорошо защищенных танков четыре тысячи тонн топлива, чего и без включения дубликаторов хватит на половину экватора. С ними — пока машины не исчерпают моторесурс. Кругосветок через пять.

Вооружение тоже решили облегчить. Шведские шестидюймовые автоматы в восемьсот девяносто девятом году просто не нужны. По причине отсутствия достойных целей и чрезмерной вибрации корпуса при полнозарядных очередях. А экономия веса и свободных площадей получается существенная.

Сорокаузловой скорости «Валгаллы» и дальнобойности ее десятидюймовок, втрое превосходящих любую пушку английских броненосцев (с тридцатикратным перевесом по прицельности и пятикратным по фугасному действию снаряда), вполне достаточно, чтобы не принимать во внимание пресловутого Гранд-флита вообще, как явления природы.

Двенадцати самых совершенных в мире, даже для шестидесятых годов, стотридцатимиллиметровых пушек было достаточно для боя с крейсерами какого угодно типа, опять же с недостижимых дистанций, если нужно, то и загоризонтных.

Для совсем уже незначительных целей вроде торпедных катеров и джонок малайских пиратов, имелись восемь спаренных пулеметов «КПВ».

От шального (всякое бывает) снаряда или торпеды пароход защищала композитная броня, суммарно достигающая прочности и сопротивляемости четырехсотмиллиметровой крупповской.

Как маловероятный, но все-таки допустимый вариант рассматривалась возможность появления таинственного врага (дуггуров и не только). На этот случай «Валгалла» оснащалась такими штуками, как противокорабельная ракета «Москит», летящая на гиперзвуковой скорости, невидимыми ни в каком диапазоне (тоже подарок Антона) зенитными ракетами и мощными средствами радиоэлектронной борьбы.

Понятно, вся эта «гонка вооружений» имела смысл только при условии, что дуггуры или кто угодно другой, будут использовать технику и вооружение уже известного уровня. Если нет — о чем вообще говорить? Однако ведь до последнего момента как-то выкручивались. В любом случае — дольше жизни жить не будешь, раньше смерти не помрешь.

…Крейсер «Изумруд» в предстоящей кампании предполагалось использовать по прямому назначению, в качестве дальнего разведчика и корабля непосредственного прикрытия «Призрака» от пиратов, если таковые вдруг появятся, как появились однажды неизвестно откуда торпедные катера немецкого производства и непонятной принадлежности, а также и от английских крейсеров. Война в Южной Африке вот-вот начнется, и «Владычице морей» может не понравиться появление в непосредственной близости от ТВД подозрительной яхты. Вообразят вдруг англичане, что она занимается контрабандой в пользу буров, шпионажем за морскими перевозками или еще чем-нибудь, с их точки зрения предосудительным, вздумают захватить или сразу утопить без лишних разговоров. Тут четырьмя тридцатисемимиллиметровками не отобьешься.

Еще раз нужно подчеркнуть, что на этот раз наши герои заведомо не собирались в очередной раз переделывать историю. В идеале они мечтали, попутешествовав по пока еще девственной Африке, разыскав то, что хотели найти, удалиться на один из необитаемых и никому не принадлежащих островов. Такие, по счастью, еще имелись, не нанесенные на самые подробные карты. Мысль о том, чтобы с годик побездельничать на лоне природы, из «прекрасного далеко» наблюдая за коловращением жизни на планете, казалась до чрезвычайности заманчивой.

Но при этом толстовцами они себя тоже не воображали. Если обстоятельства вынудят, придется поступать в соответствии с законами и обычаями окружающего мира. Стараясь до последней крайности не выходить за рамки необходимого и достаточного. Такова, в целом, была стратегическая концепция…

Согласно справочникам «Джен» и оперативной информации, при достаточном напряжении сил англичане могли сосредоточить в южноафриканских водах и на коммуникациях более двух десятков современных крейсеров, водоизмещением от трех до десяти тысяч тонн, скоростью 20–22 узла, вооруженных по преимуществу шестидюймовой артиллерией, с бронезащитой от пятидесяти до ста миллиметров. Кроме того, недавно в строй вошли два гигантских бронепалубных крейсера «Террибль» и «Пауэрфулл», по 14 тысяч тонн каждый, специально спроектированные для борьбы с русскими океанскими рейдерами «Рюрик» и «Россия». Встреча с ними тоже не исключалась.

«Изумруд» должен был иметь возможность оказать эффективное сопротивление любому крейсерскому соединению вероятного противника. Конечно, за счет скорости (25 проектных узлов для 1903 года, 32 в его нынешнем состоянии, а по проекту модернизации он должен выходить на 42–44, как лидеры «Ташкент» и «Ленинград») легко уклониться не только от боя, но и от визуального контакта, но, как известно, военные корабли строят не для того, чтобы бегать от неприятеля.

Поэтому «Изумруд» нуждался в гораздо более глубокой переделке, чем «Валгалла».

…Нужно пояснить читателю, что с этим крейсером получилась совершенно непонятная история. Любому, даже дилетанту в военно-морской истории, известно, что 15 мая 1904 года, когда небоеспособные остатки русской эскадры, окруженные почти всем японским флотом, спустили флаги, «Изумруд» под командованием капитана 2-го ранга Ферзена решился на прорыв. Развив полный ход, он прорезал строй японских кораблей и вскоре скрылся за горизонтом. Японцы гнаться за отважным кораблем даже и не пробовали. Ни один из их крейсеров больше двадцати двух узлов дать не мог, и то теоретически, а лихо себя проявившие в ночных торпедных атаках контрминоносцы английского производства: «Сазанами», «Юкагири», «Кагеро» и прочие, при своих 27 узлах (тоже проектных) не рискнули гнаться за крейсером, вооруженным стодвадцатимиллеметровыми пушками. И, как показал момент, настроенным очень решительно.

«Изумруд» спокойно ушел, провожаемый бессмысленными выстрелами вслед и тоскливым «Ура» экипажей броненосцев, которым суждено было обрести не славу, а позор. Этому прорыву посвящена отдельная глава бессмертного романа Новикова-Прибоя «Цусима» — «Перед врагами герой, а на свободе растерялся». Из нее каждому известно, что крейсер по дороге домой потерял ориентировку, вместо Владивостока очутился в бухте Владимир, выскочил на камни и был взорван экипажем. Так что подвиг, достойный войти в анналы, должного завершения не получил.

Сама по себе ситуация достаточно глупая, а то и странная, но вполне вписывающаяся заключительным аккордом в переполненную нелепостями и выходящим за рамки вероятностей нагромождением несчастных случаев и роковых ошибок историю этой войны. Не зря один из склонных к философствованию на подобные темы литераторов высказал предположение, что японцы к тому времени овладели способностью мистически влиять на психику и поведение своих врагов (создавать устойчивые мыслеформы, проще говоря). Посредством буддизма, синтоизма или иных, в настоящее время необъяснимых практик.

В доказательство приводился весь набор знакомых каждому любителю истории примеров и доводов, плюс неопубликованные и широкому читателю неизвестные (наверное, вследствие запрета со стороны японцев?) воспоминания участников капитуляции отряда Небогатова. Эти «герои» (безусловно, для самооправдания) дружно утверждали, что в тот день испытывали дезориентацию во времени и пространстве, все, от матросов до адмирала, вели себя неадекватно и фактически за свои действия не отвечали. То же самое якобы случилось с командиром и офицерами «Изумруда». Как только крейсер прорвал кольцо блокады и пошел предписанным курсом, все они вместо естественного в таких условиях азарта начали испытывать депрессию, вялость, немотивированные страхи и даже галлюцинации. Отчего ни сам командир, ни старший офицер, ни вахтенные штурмана не смогли проложить верный курс в открытом море (задача, посильная любому гардемарину-старшекурснику).

Кстати сказать, гипотеза не такая глупая, если ее автор хоть краешком прикоснулся к эзотерике, посетив несколько семинаров того же Удолина. При определенном складе психики еще не к таким выводам можно было прийти.

В то же время известно, что вся целиком реальность Игоря Ростокина возникла благодаря тому, что с первого дня Русско-японской войны «вектор случайностей» поменял знак, и абсолютно все неблагоприятные стечения обстоятельств, ошибки и просчеты, объяснимые или нет, переадресовались другой стороне. Отчего война была проиграна японцами с разгромным счетом и Островная империя вновь на долгие десятилетия впала в ничтожество.

А с «Изумрудом», причем на ГИП, случилось странное. Непонятным образом, весьма напоминающим то, что произошло с «Призраком», встретившимся с немецкими «Люрсенами» на просторах Тихого океана неизвестно в каком году. Он скорее всего попал в одну из гипотетических «точек деформации континуума». И, пройдя ее совершенно нечувствительным образом, в положенное время благополучно пришел во Владивосток, как и три других уцелевших в сражении корабля.

Абсолютно никаких исторических последствий этот малозначительный факт не имел, разве что ненаписанная пока «Цусима» станет на несколько страниц короче. Крейсер продолжил свою службу в составе Сибирской военной флотилии, а в 1921 году (уже в нашей, Югоросской реальности), при попытке прорыва в белый Крым, был интернирован англичанами. Очевидно, это был акт довольно-таки жалкой мести за разгром британской эскадры в Черном море.

Изображавший из себя в очередной раз сэра Говарда Грина Шульгин, занимавшийся оформлением купленной в Новой Зеландии земли и закладкой Форта Росс, третьего по счету, исключительно из романтических соображений решил приобрести у британцев совершенно ненужный им старый крейсер. Пользующемуся покровительством высших кругов общества аристократу, изъявившему желание переделать «Изумруд» в личную яхту, уступили его по чисто символической цене и передали «как есть», даже не демонтировав вооружение. А у поселенцев форта появилась собственная боевая единица.

Остальных членов Братства, кроме Воронцова и Владимира Белли, естественно, судьба и история корабля не слишком интересовала. Но и Шульгин и Новиков были немало обескуражены: выходило — вопреки тому, что можно назвать теорией, будущее все же может оказывать воздействие на прошлое. И если факт в их распоряжении имелся пока единственный, то кто может утверждать, что на самом деле их не сотни и тысячи? Просто здесь они точно знали, что в абсолютно аналогичном всей писаной истории двадцатого века мире обнаружился бесспорный артефакт. Как, зачем, почему — неизвестно. Просто был — и все. Возник он, нужно полагать, в явной связи с перемещением «Валгаллы» в двадцатый год. Проверить это пока не представлялось возможным, поскольку вся существующая здесь военно-морская литература: и российская, и зарубежная — подтверждала: все с «Изумрудом» обстояло именно так, а не иначе. А та, что имелась в библиотеке Братства, утверждала прямо противоположное.

Еще одним подтверждением этой гипотезы могла быть судьба адмирала Колчака, поскольку в исторических документах имелись вроде бы достоверные свидетельства его расстрела. Но тут однозначность отсутствовала, вполне допускалась фальсификация и сознательная дезинформация со стороны большевиков.

Выходит, что Шекли с его «Искаженным миром» прав и существуют Вселенные, отличающиеся от нашей одной-единственной деталью? Ну если и так, то что? Какое это может иметь значение в сравнении со всем остальным?

Друзья решили не придавать своему открытию никакого значения. Парадоксом больше, парадоксом меньше…

Но неприятный осадок остался. Как у биолога, которому амеба, рассматриваемая в микроскоп, вдруг показала кукиш.

Для «Изумруда» создали еще один сухой док, соразмерный, поблизости от большого, где стояла «Валгалла». К работе пришлось привлечь не только Антона, но и Арчибальда, по его собственной просьбе. Прошлый раз он участвовал в «постройке», точнее сказать — выращивании, парохода в качестве не совсем одушевленного устройства, а сейчас захотел побыть равноправным коллегой.

То, что его телесное воплощение оставалось не более чем одним из эффекторов все той же машины, не имело значения. Наталья тоже, пока вела переговоры с Воронцовым, никак не являлась настоящей женщиной, но Дмитрий, разумом это понимая, эмоционально воспринимал ее как живую. Впоследствии оказалось, что чувства его не обманули, а если бы он предпочел чисто рациональный подход, не было бы у него сейчас любимой жены, остались бы только неприятные воспоминания.

— Раз мы все договорились избегать всякой мистики и магии, — говорил Арчибальд, спускаясь в окружении свиты «заинтересованных лиц» с площадки над воротами дока на палубу крейсера, — будем следовать этому условию.

— Мистика и магия — это что в твоем понимании? — спросил Воронцов, первым очутившись на шканцах[13] и с интересом глядя на респектабельного джентльмена, судя по его лицу и поведению, впервые оказавшегося на военном корабле. Это сразу видно, если кто понимает.

— Все, что не является результатом или продуктом развития естественных наук, сообразных нынешнему уровню общества…

— А что, неплохо сформулировано, — сказал Новиков, а Шульгин подтвердил то же самое, но грубее: «Хорошо излагает, собака», одновременно мимикой и внутренним посылом пояснив, что это всего лишь цитата из канонического романа, но никак не оскорбление.

Арчибальд сделал вид, что так и понял. Он и сам представлял собой интеллектуальную композицию преимущественно литературных персонажей. Иных моделей для подражания взять ему было неоткуда, разве что тупо копировать психоматрицы своих гостей.

— Как вы понимаете, для меня не составило бы труда создать в соответствующих контурах мысленную копию этого кораблика, основываясь на ваших представлениях, после чего материализовать ее. Точно так, как материализовывались ваши пожелания о топографии и внутреннем содержании помещений самого замка. Вы, Дмитрий, первым научились управлять процессами моделирования и трансформации новых сущностей…

— Сейчас это к делу не имеет отношения, — с излишней, пожалуй, резкостью, сказал Воронцов. В словах Арчибальда он уловил неприятный для себя намек. — Давай по сути…

— Только этого я и хочу. Мы могли бы пойти тем же путем и получили бы искомое фактически мгновенно, и наилучшего качества… — Арчибальд, начав развивать какую-то мысль, не мог остановиться, не доведя ее до законченной формы (как он сам это представлял). — Но беда в том, что любое использование указанных методик (в силу того, что док находится вне защитного поля замка) непременно вызовет резонанс временно́й ткани, на всем ее протяжении. Вдоль и поперек. И датчики напряженности хронополя, если они имеются у дуггуров (а они у них непременно имеются, раз им доступны перемещения по мировым линиям), обязательно такое действие зафиксируют. Со всеми вытекающими…

— Еще короче, — потребовал Воронцов. — Любителей потрепаться у нас и без тебя хватает.

Верно сказано. Посадить визави Арчибальда и Удолина, вот бы поговорили…

— Обидеть хотите? Ваше право. Я вот о чем. Ваш крейсер мы будем перестраивать чисто механическим способом, к «тонким» сферам отношения не имеющим… Наблюдайте, восхищайтесь…

На проложенные вдоль верхних бортов дока рельсы, повинуясь незримой и неслышимой команде, тут же выехали из примыкающего со стороны берега ангара установленные на железнодорожные тележки агрегаты, напоминающие броневагоны времен Гражданской войны. На подножках стояли и толпились внутри у раскрытых дверей одетые в «синее рабочее» фигуры, больше всего похожие на сверхсрочнослужащих по механической части.

Машины распределились вдоль корпуса крейсера в шахматном порядке, от форштевня до кормового свеса. Их персонал тут же начал действовать, быстро, четко, явно квалифицированно, будто только этим всю службу и занимались. Буквально в считаные секунды со стенки на палубу были переброшены широкие сходни, техники дружно потянули сквозь распахнувшиеся с лязгом люки толстые цветные кабели, присоединенные к ним непонятного назначения устройства разнообразных форм и размеров. При этом в воздухе не висели гирлянды командных слов пополам с матерными. Распорядители работ и исполнители между собой не переговаривались, на людей, оказавшихся посередине поля их деятельности, внимания не обращали. Как их здесь и не было.

— Ну, роботы, не первый день знакомы, — повернувшись к Антону, сказал Воронцов. — Теперь, надеюсь, запрета на их неограниченное использование больше не существует? А то ведь, хочешь — не хочешь, нам, по вновь открывшимся обстоятельствам, потребуется еще десятков пять, не меньше. Как, командир, — спросил он у Белли, — полсотни таких орлов тебя устроят?

Владимиру с первых дней службы приходилось встречаться с этими андроидами на «Валгалле», и он научился воспринимать их, как естественные элементы окружающей действительности. Бывало, Воронцов выделял в распоряжение старлейта некоторое их количество для экстренных и особо сложных работ, но в основном крейсер обслуживался живым персоналом. Вместо положенных по штату трехсот человек у старшего лейтенанта в экипаже имелось не более семидесяти бывших гардемарин и младших офицеров, понявших и принявших новую реальность, подобно рейнджерам Басманова. Для поддержания «Изумруда» в рабочем состоянии такого состава хватало, но для трансокеанского похода, многомесячного рейдерства в открытом море и, если придется, боя — ни в коем случае.

— При круглосуточном несении вахт — безусловно хватит, ваше превосходительство. — Белли так и не научился в служебной обстановке обходиться без титулования. — Командные должности у меня полностью укомплектованы, старшие гардемарины и мичманы четвертый год матросские обязанности исполняют… Нехорошо получается, неудобно.

— В Гражданскую капитаны и подполковники рядовыми в бой ходили, и ничего, — вставил Новиков.

— Без особой радости, как я помню, — с намеком на дерзость ответил Белли, которому приходилось командовать бывшими однокашниками и офицерами, старшими по производству, отчего он постоянно ощущал определенную неловкость. Не тот характер, что, скажем, у поручика Тухачевского: тому помыкать заслуженными полковниками и генералами было всласть.

— Ладно, это пока не по теме. Сейчас о другом нужно думать, — примирительно сказал Воронцов. — Доведем крейсер до ума, тогда и займемся оргштатными мероприятиями…

— Будут вам «люди», в полном комплекте, — тронул Арчибальд за локоть старшего лейтенанта. — Все ограничения снимаются, согласны, Антон? А пока давайте сойдем на берег. Мы мешаем…

Деятельности охваченных трудовым энтузиазмом роботов они и в самом деле мешали. Те разбежались по палубам и мостикам, потянули кабели, широкие, блестящие тусклым серебром шины в тамбуры люков, принялись устанавливать на боевых постах и орудийных площадках металлические и пластиковые ящики, обвешивать леерные стойки, трапы, рангоут и такелаж проводами на зажимах-«крокодилах».

— Ну и что это будет означать? — спросил Белли, не имевший подходящего опыта, когда всем синклитом они спустились на пирс и, закурив, наблюдали за внешне беспорядочной, как на куполе муравейника, но явно целенаправленной суетой.

— Да ничего особенного, юноша, — ответил Арчибальд, для которого с высоты его возраста, может быть, и тысячелетнего, командир крейсера мог восприниматься вообще младенцем. — Как указано в техзадании, представленном Дмитрием, через вполне непродолжительное время весь набор крейсера путем обыкновенной трансмутации будет заменен на стале-карбоно-титановый, причем рассчитанный наилучшим способом, с исключением всех ненагруженных элементов. Что около половины массы корабля не обеспечивает никакой полезной функции, а в лучшем случае держит только саму себя, вы должны знать из курса Морского корпуса. Отсюда необходимость в многократно завышенном запасе прочности и неизбежные перегрузки. Мы от этого избавляемся.

Никчемную, давно уставшую и поржавевшую сталь обшивки так же быстро превратят в гораздо более легкие и прочные материалы. Про карбоны и мономолекулярные материалы слышали?

— Мельком, — ответил Белли, которому слушать Арчибальда было интересно, но неприятно. И заслуженного крейсера, который совсем скоро превратится в нечто совсем другое, было жалко, и от сознания, что с ним никто планируемой переделки не обсуждал, самолюбие пощипывало.

— А больше и не нужно, — кося под Мефистофеля, усмехнулся тот. — Приличная мономолекулярная нить железа выдерживает нагрузку на разрыв в сотни раз большую, чем обычная проволока той же толщины. Теперь вообразите нечто вроде листа войлока, изготовленного из таких нитей. С двух сторон усиленного десятимиллиметровыми листами карбона. Это карапасная[14] броневая палуба, скосами уходящая на метр ниже ватерлинии. И наружный борт вдобавок выполним из такой же «фанеры», снаружи прикрытой лучшей броневой сталью. Я посчитал — с дистанции пятьдесят кабельтов бронебойный снаряд любого калибра из орудия конца прошлого века такую броню не пробьет. С учетом угла встречи. А ближе вам подходить вряд ли потребуется.

Подводная часть, поверх дубовой прокладки, обшивается листами бериллиевой бронзы. Бериллий настолько ядовит, что ни моллюски, не водоросли на нем жить не могут.

Одним словом, с завтрашнего дня вы станете командиром единственного в мире сверхскоростного легкого броненосного крейсера, смертельно опасного даже для броненосцев. За счет уникальной по дальнобойности и мощи артиллерии. С чем вас и поздравляю! — Арчибальд приложил руку к сердцу и манерно поклонился.

— Ладно, — сказал Новиков, которому ерничество Замка изрядно поднадоело. — Готово будет, тогда и посмотрим. А сейчас чего здесь толкаться?

Владимиру уходить не хотелось. Он тут же вытребовал себе право присутствовать во время всего процесса, присматривая за ходом работ и внося собственные предложения и пожелания. Хотя бы по поводу планировки и оснащения жилых помещений, ходовой и боевой рубки. Понятное дело, в двадцать пять лет никому не доводилось оказаться в должности командира корабля такого класса, и доверить его оборудование и комплектование неразумным машинам было выше сил старшего лейтенанта.

Воронцов младшего коллегу отлично понимал. Ему было далеко за тридцать, и то во время постройки он сутками не сходил на берег с «Валгаллы», стремясь все видеть и все потрогать своими руками.

Глава четвертая

«Валгалла» и «Призрак» могли в этом мире спокойно заходить в порты любого государства. Пароход под звездно-полосатым (порт приписки Сан-Франциско), яхта под личным флагом владельца, все того же пресловутого Говарда Грина, вполне легализованного сотрудника Сильвии, ныне, по ее воспоминаниям, пребывающего «по собственным делам» в Японии. Там у аггрианской резидентуры имелись интересы, связанные со сложным клубком международных интриг вокруг восстания ихэцюань[15] (боксерского). Так что обвинения в самозванстве предъявить было некому. Шульгин, на время экспедиции принявший придуманный в детстве псевдоним Дик Мэллони, выступал в качестве любимого племянника, которому дядюшка для расширения кругозора и укрепления здоровья позволил «обкатать» только что построенную яхту.

Сильвия изображала старшую кузину — вторую племянницу Грина.

Остальные — их гости, молодежь из хороших семей, гарантированно не имеющие родственников в Метрополии.

Владельцем «Валгаллы», как и прежде, значился Эндрю Ньюмен, бизнесмен, направляющийся из Нью-Йорка в Стокгольм. Чтобы избежать таможенного досмотра, а также и портовых расходов, пароход остался на внешнем рейде в устье Темзы, и пассажиры отправились в Лондон собственным катером.

Сложнее было с «Изумрудом». Заход военного корабля, под каким угодно флагом, в территориальные воды цивилизованных стран сопровождался таким количеством формальностей и согласований на высоких уровнях, что пришлось бы крейсеру оставаться дрейфовать в открытом море, избегая встреч с чужими плавсредствами.

Кроме того, в Крыму оставался Басманов со своей командой, и их нужно было забрать с собой, раз обещали. Ребята увидят наконец пресловутую Африку, а путешественикам будет куда спокойнее заниматься своими изысканиями, зная, что есть за спиной сила, которая поможет при любом развитии событий.

Поэтому решили сразу перебросить крейсер в двадцать пятый год, а уже потом забрать его в девяносто девятый. В нужный момент и в подходящем месте.

Маскировщики хорошо поработали над крейсером: установили высокие съемные фальшборта, две трубы убрали, а третью удлинили, соорудили макеты грузовых стрел и высокую надстройку в корме. Даже с полумили его легко было принять за старый, обшарпанный, запущенный лесовоз.

Владимир Белли получил все необходимые инструкции, кроме того, с ним решили пойти Ростокин с Аллой. Военному корреспонденту интереснее была очередная хитрая операция, чем курортное безделье на «Валгалле».

На самом деле Братству здесь и сейчас ничего серьезного не угрожало. Пусть через определенное время контрразведчики, сыщики, ясновидцы гениальным озарением или в результате кропотливой аналитической работы придут к выводу, что в Англии объявилась неизвестная тайная организация. Это почти невероятно, но допустим. Сопоставят какие-то, пока не случившиеся события, в силу невероятных совпадений установят, что и Ньюмен не Ньюмен, и Мэллони не племянник Грина, что в Северном море болтается не шведский лесовоз, а крейсер неизвестной принадлежности. И что из того, по большому счету?

Какие действенные меры смогут принять государственные власти, тогдашние спецслужбы или частные организации вроде пресловутой «Системы», которая скорее всего организационно еще и не оформилась, против сплоченной команды Братства?

Арестовать кого-либо из них, даже поодиночке, у полиции не хватит обычной физической подготовки, а главное — моральной готовности. Лондонские «бобби» тогда не носили оружия, кроме деревянных дубинок, воздействуя на нарушителей закона исключительно авторитетом мундира. Иные представители спецслужб имели при себе иногда револьверы типа «Бульдог» и «Велодог». Что-то более эффективное просто не помещалось в карманах. До создания классического «браунинга», образца и идеала всех последующих карманных пистолетов, оставался еще целый год. Что они могли противопоставить беглому огню «стечкиных» или «беретт»?

Воспретить выход в море «Валгалле» и даже «Призраку» — то же самое. Прорвутся, невзирая на потери противной стороны.

Но это все теоретические, они же праздные, размышления. Реальная опасность может возникнуть только в двух случаях — если их расшифрует и начнет работать против них тогдашняя аггрианская резидентура или вдруг каким-то образом вновь проявят себя Игроки. К примеру, наведут пресловутых и ужасных дуггуров, окажут им, так сказать, интернациональную помощь. Просто так, для обострения партии…

От подобных рассуждений, время от времени всплывавших в ходе разговоров, постоянно ведшихся в кают-компаниях и на мостиках (что еще делать в море?), снова начинало отдавать паранойей. На что справедливо указал Шульгин, которому новые пациенты были не нужны. Слава богу, Новиков с депрессией разделался! Вот перешли межвременную границу — и все! Так Александр Иванович однажды и выразился за коктейль-парти. В излишне резкой, может быть, но с врачебной точки зрения верной манере.

— Не понимаю, так вас и так, что на свете творится! В Крым ходили, еще в три мира — тоже, и никогда такого нытья не слышал! Неужто поганые обезьяны с пулеметами всех до потери лица травмировали? Чека не боялись, КГБ, ФСБ, княжеской контрразведки, суздалевских «инквизиторов», а тут о допотопном Скотленд-ярде с придыханием заговорили, словно в лапы гестапо собрались… Смотрю, слушаю, и поражаюсь! Давно вместе не собирались, а собрались — не солдаты удачи, а сборище интеллигентов с кухни семидесятых… Водку пьют и откровенничают, кто лучше других распечатку «Собачьего сердца» спрятал. Тьфу!

Сказано это было по расчету, но на вид — сгоряча, от всего сердца. Шульгину действительно было непонятно — что с людьми происходит? Мелькнула мыслишка, не есть ли подобная психическая деформация подобием «ломки» после отключения от Гиперсети? Нет, на самом деле, никогда раньше он не видел своих друзей и компаньонов такими растерянными, дезориентированными, что ли…

На эту тему он не стал говорить ни с кем. Чтобы врачу-психиатру с пациентами советоваться…

На тех, с кем он сидел за столом на подветренной стороне шлюпочной палубы, рядом с источающей тепло кормовой трубой, слова Шульгина произвели нужное впечатление.

С долей смущения Левашов сказал:

— Да ведь и правда! Что мы, на самом деле? Какую уже неделю о ерунде болтаем. Пора завязывать. Решили стать двадцатилетними кладоискателями — ну и хватит. Мне тоже это бесконечное переливание из пустого в порожнее обрыдло! К черту рефлексии! Вив ля ви эт ля ме![16]

— Эт ля фам, — добавил Новиков, поднимая бокал. Сидящие рядом женщины возражать не стали.

Моторный катер «Валгаллы», с пятидесятисильным керосиновым движком, взбивал винтом грязную воду Темзы, бодро преодолевая встречное отливное течение от причалов Тильбери к лондонским пирсам в черте города. «Призрак» своим ходом поднялся к Тауэр-бридж, где была вполне приличная стоянка для прогулочных судов примерно его класса. Вялый начальник таможни в синем мундире лениво скользнул глазами по документам и спрятал в карман фунтовую бумажку. Лет на семьдесят позже обиделся бы на полусотенную, так здесь покупательная способность другая, и психологическая атмосфера тоже.

— Кебы найдутся? — спросил Новиков. — До Пиккадилли?

Их, веселой компанией сходивших с трапа, было целых восемь человек. Дамы, шуршащие кринолинами, уверенные в себе мужчины в клетчатых брюках в обтяжку и твидовых пиджаках.

— Господа из Америки? — спросил чиновник.

— Из Австралии. Там еще интереснее, — ответил идущий последним Берестин и протянул ему еще одну белую бумажку. Свое недельное жалованье таможенник уже получил, ничего не досматривая. Да и что стоило досматривать на небольшой яхте, пассажиры которой спускались на берег с маленькими саквояжами, а дамы (ох, какие дамы!) только с театральными сумочками?

Но тут же немедленно объявился помощник начальника, очень озабоченный вопросами службы или тоже мечтающий о фунте стерлингов (приличные по тем временам деньги). Кружка пива в пабе стоила пять пенсов, а в фунте этих пенсов содержалось двести сорок[17].

— Прошу прощения, мисс, — обратился он к Ларисе, первой из девушек, оказавшейся рядом с ним. Но это, наверное, не главный повод. Возможно, взгляд у нее бегал по сторонам сильнее, чем у других, возбуждение ощущалось. Первый раз она оказалась в загадочном, слегка пугающем мире, и сумка была побольше, чем у других. У Ирины и Сильвии имелся иммунитет к любой экзотике, исторической и географической, Анна настолько полагалась на мужа, что была на самом деле абсолютно спокойна. Известные из истории башни Тауэра ей казались интереснее, чем пограничные формальности. А представители мытарского сословия во все времена отличались способностями к физиономистике.

— Что вы хотите? — удивилась и тут же начала раздражаться Лариса. — Осмотреть мою сумочку? Но это неслыханно! Кто вы такой, чтобы…

— Я вас настоятельно прошу… — Или вожжа под хвост чиновнику попала, или своего шефа решил дезавуировать… Момент, кстати, подходящий. Только в другом случае.

Лариса, поймав предупреждающий взгляд Новикова, внутренне взяла себя в руки, но внешне продолжала разыгрывать капризную ярость. Резким движением расстегнула свою достаточно обширную сумку с плечевым ремнем, ткнула ее в лицо таможенника. Самым грубым образом.

— Смотри, ищи, что хочешь, но завтра ты здесь работать не будешь! Первый лорд Адмиралтейства в порошок тебя сотрет, и твою поганую таможню, и все твое начальство! Обыскивать виконтессу де Бишоп?!

Тут уже не важно, что говорить. Лишь бы убедительно.

В сумке, разумеется, не было ничего, кроме духов, пудры, иных женских мелочей. Пистолет у Ларисы был пристегнут к нижним планшеткам корсета с внутренней стороны бедра. Выхватить, в случае нужды, его можно было в мгновение ока через прорезь, спрятанную в складках юбки.

Инспектор, не касаясь руками, быстро и цепко осмотрел содержимое.

— Простите, мисс, — и перевел свой взгляд на Сильвию. Та ответила ему такой яростной вспышкой глаз, что он смешался.

Новиков взял под локоть главного таможенника, отвел на два шага в сторону от трапа.

— Он у вас правда сумасшедший, мастер, как вас там?

— Меня зовут Хикс, Хикс, сэр! Я совсем не понимаю, что на него нашло… Мы не досматриваем личные вещи пассажиров, тем более дам, только в самых исключительных случаях. Ну, вы понимаете… С ним, наверное, и вправду что-нибудь случилось…

— Тогда что же вы, зная законы и получив некоторое вознаграждение, не остановили вовремя, не пресекли бестактные действия своего подчиненного?

— Я… Я правда не знаю, сэр! Вы нас извините, надеюсь… Субинтендент Гэвеллен непременно будет наказан… Гэвеллен, вы меня слышите? Немедленно вернитесь в контору…

— Есть, сэр, я вас понял, сэр…

Однако в его тоне прозвучало нечто вроде угрозы, обращенной теперь уже к начальнику.

— Хорошо, я готов счесть инцидент исчерпанным, раз вы признаете ошибку и принесли извинения, — в меру добродушно сказал, подходя к ним, Шульгин, игравший роль временного владельца судна. — Но я бы вам посоветовал тщательно разобраться в мотивах поведения вашего сотрудника. Знаете, — доверительно сказал он Хиксу, — мы в колониях люди более возбудимые и склонные к защите своего достоинства, чем жители Метрополии. Климат там вредный для здоровья, и от туземцев постоянно ждешь всяких неожиданностей… А через неделю, когда мы намерены отплыть, вы мне расскажете, что же на самом деле хотел обнаружить у леди субинтендент Гэвеллен. Договорились? Вот и хорошо.

Как и было заранее решено, пассажиры «Валгаллы» и «Призрака» поселились в многоэтажном, мрачном, как Бастилия, отеле, занимающем целый квартал на Черинг-Кросс-роуд. Как раз того уровня, что подходил к их легендам. В меру дорого, достаточно приватно и близко до всех достопримечательностей столицы полумира. Лондон, в заслуживающей внимания части, достаточно небольшой город. За пару часов обойти можно. Как Москву в пределах Бульварного кольца.

В духе времени девушки — Ирэн, Лэрис и Энн — заняли один на всех огромный номер с тремя спальнями и двумя гостиными. Сильвия, изображая замужнюю даму, поселилась с Берестиным в угловом апартаменте, выходящем окнами на Трафальгар-сквер. Остальные ограничились однокомнатными, но очень просторными помещениями, предварявшими своими интерьерами многофункциональные однообъемные жилища эпохи Миса ван дер Роэ. Все в пределах тупикового ответвления коридора, богато украшенного атласными, оранжевыми в синюю вертикальную полоску обоями, потолочными плафонами, бронзовыми светильниками в виде нимф в натуральную величину, одной рукой прикрывающих свои прелести, а другой вздымающих шипящие газовые факелы. От них исходил более-менее яркий, но недостаточный для «нормального» человека свет, вдобавок — непривычного спектра.

Воронцов с Натальей, Басманов, Кирсанов, Ростокин с Аллой поселились в параллельном крыле, строго напротив, так, что, выходя на балконы, можно было обмениваться жестами, а также переговариваться с помощью карманных раций. Телефонной связи между номерами здесь пока не придумали.

Новиков, освоившись в комнате, постучался в дверь номера Берестина и Сильвии. Несколько позже к ним присоединился Шульгин.

— Неплохо, очень неплохо, — сказал Сашка, обойдя комнаты, за исключением спальни, конечно. — Я думаю, жить в этих временах можно. Вот посмотрим, чем в ресторане кормят, тогда сделаем окончательный вывод…

— Графин с виски, по крайней мере, нас уже ждет, — сообщил Алексей, указывая на круглый столик в гостиной. — Входит в норму обеспечения необходимых потребностей…

— Толково, — кивнул Шульгин, — понимают, что джентльменам нужно, — но пить отказался. Новиков пока тоже.

— Что бы ты, леди Си, сказала по поводу случившегося инцидента? У вас так часто бывает?

— Со мной — не случалось, — честно ответила Сильвия, кутаясь в банный халат. Горничная уже разожгла угольный титан в ванной комнате, но нагреваться ему предстояло не меньше получаса.

«Что за привычка у этих островитян, — с внутренней усмешкой подумал Андрей. — То тыщу лет, со времен римлян, вообще не мылись, а теперь вдруг — ванна и душ два раза в день! У нас проще — баня раз в неделю — и хватит. Как говорил Чингиз-хан: „Кто смывает с себя грязь — смывает счастье!“» Но вслух сказал другое:

— Тогда следует этим вопросом серьезно озаботиться. Тебя это на самом деле не заинтересовало? Что-то странновато наша экскурсия начинается…

Вопрос был задан в лоб, причем Андрей смотрел на леди Спенсер весьма пытливым и даже тяжелым взглядом.

— Знаешь, дорогой, — она протянула руку, и Берестин тут же подал ей длинную сигарету. Несколько слишком предупредительно. Да какая разница, может, наедине она вообще хлещет его солдатским ремнем. Все бывает. — Знаешь, — повторила она, — я не хотела заострять на этом моменте внимание. Десять к одному, что этот субинтендент на самом деле хотел сорвать соверен или даже гинею[18]…

— Если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят, — повторил Шульгин отнюдь не новую остроту.

— Тогда я ставлю гинею против русского бумажного рубля, что здесь замешана твоя альтер-эго, — заметил Новиков, — если мы попали на ГИП, а не куда-нибудь еще, она здесь непременно присутствует. Мы сделали колоссальную ошибку, подняв на гафеле вымпел сэра Говарда. Меа кульпа[19], спорить не буду. А ты, миледи, тоже ни о чем подобном не задумалась? Или что?

Начинала закручиваться очень интересная интрига, разборка, поворот сюжета, наконец. Друзьям-то можно вкручивать безудержный оптимизм, а для себя с пугающей непреложностью очевидно, что ни одно событие вокруг не происходит просто так.

Замысел Новикова понял только Шульгин. Берестин не уловил. Ну, как говорится: труба пониже, и дым пожиже. Не в обиду будь сказано, но уровни синтонности разные.

Сильвия встала с кресла, глазами показала на самый дальний угол гостиной, где рос в кадке фикус, а через открытое окно слышался стук лошадиных копыт и гром железных колесных шин по брусчатке.

Там они остановились, вдыхая запах покрывающего улицы конского навоза, угольного дыма из тысяч каминов, символически отапливающих дома и квартиры.

— Ты все очень правильно понял, — сказала Сильвия, касаясь кончиками пальцев щеки Андрея. Милая ласка перешагнувшей бальзаковский возраст[20] дамы в отношении симпатичного юноши. — Это была явная и откровенная подставка. Зачем тратить время на сложные маневры, расставлять хитрые ловушки, если достаточно вовремя приоткрыться?

— Толково, — не мог не согласиться Андрей. — Вопрос следующий. Кем ты здесь видишь себя?

— Конечно, Дайяной. Всю жизнь мечтала занять ее место.

— А внешность?

— Не вопрос… Мне потребуется не больше часа.

— Отлично. Час на подготовку, час на то, чтобы разыскать здешнюю Сильвию и содержательно побеседовать. А мы постараемся подготовить почву для разговора. Алексея ты с нами отпускаешь?

— Разве я могу не разрешить?

Берестин, обладавший феноменальным слухом, при этих словах почти незаметно дернул щекой, но Новиков заметил. Слишком напряженно он отслеживал все происходящее вокруг.

В комнате Шульгина они втроем переоделись подходящим образом. В холле пожилой портье скользнул по ним словно и невидящим, но все запоминающим взглядом и вернулся к своему чаю. Джентльмены записались в книге постояльцев, оплатили номера вперед, какой в них интерес? Вот если вернутся поздно, постучат в дверь шиллинговой монетой, будет некоторая польза. Одеты по погоде. С неба сыплется холодный дождь, смешанный с сажей, так что просторные непромокаемые плащи-рединготы, шляпы-котелки и зонты-трости, в раскрытом виде больше метра в радиусе, как раз к месту.

Под такой одеждой можно спрятать любое количество оружия, только оно сейчас было не нужно. Пистолеты, как необходимая часть экипировки светского человека, вроде носового платка, — и достаточно. Сэр Артур Конан-Дойль, правда, писал, что приличный нож и кастет в трущобах Лондона джентльмену необходимы. Кто же будет спорить с таким авторитетом?

…Субинтендента Гэвеллена пришлось немного подождать в глухой тени примыкающего к причалам кирпичного забора. Наконец его смена закончилась. Неизвестно, как и о чем с ним разговаривал начальник таможенного пункта Хикс, но шел он в сторону стоянки кебов на углу Ист-Смитфилд и Тауэр-Хилл в невеселом расположении духа, часто сплевывая жевательный табак.

Андрей с Шульгиным бесшумно выступили из темноты, заломили ему руки за спину, зажали рот и, подхватив под колени, утащили в заранее подготовленное место, где никто не помешает. Регулярная патрульно-постовая служба здесь отсутствует, ОМОНы тоже. Не придумали еще, уж больно жизнь спокойная. В стране, где триста лет детей публично казнили за украденную булку, кое-какие признаки законопослушности сохранялись.

Клиента прежде всего надо ошеломить, заморочить ему голову, а уже потом спрашивать, о чем нужно.

Шульгин светил таможеннику в глаза ярким электрическим фонарем, Новиков покачивал в луче сверкающим клинком до бритвенной остроты отточенной финки.

— Кто? Чего вы от меня хотите?.. — задыхался от страха и пережатой гортани Гэвеллен.

Сначала с ним поговорили на не имеющие отношения к делу темы. С хорошим произношением обитателей лондонских доков, мало соотносящимся с нормальным английским языком, Андрей потребовал ответить, сколько мзды взяли с последних партий контрабанды, пришедшей на таких и таких судах (информация из свежих газет), и почему не получил своей доли какой-то наскоро придуманный Билли Пью.

Насмерть перепуганный субинтендент, когда получил возможность говорить, одышливо оправдывался тем, что все вопросы решает через мистера Хикса с господином Блэкферном, и если достопочтенный мистер Пью имеет претензии, то сам он, Гэвеллен, не имеет к этому ни малейшего отношения.

— Вот, у меня в карманах фунт и три шиллинга. Это все. Заберите…

И тут же, как только дыхание восстановилось и мысли пришли, в его тоне прорезались другие нотки.

— А по делу так не говорят. Вам понятно? Блэкферн десять лет держит эти доки, с ним и попробуйте… Зарежете вы меня или нет — никакой разницы. Для настоящих дел. Но обменять фунт с мелочью на веревку — плохая сделка, парни… До завтра едва ли доживете…

— Ох и напугал… — с издевкой просипел Новиков, по лицу которого Сашка как бы случайно несколько раз скользнул лучом фонаря. Два жутких шрама, нанесенных коллодием, придавали Андрею демонический вид. — Был Блэкферн, станет Пью, понятно? Кто успеет перебежать на правильную сторону, окажется в выгоде…

Москва начала девяностых ХХ века отличалась от Лондона конца девяностых XIX лишь формой ведения подобных дел, никак не сутью. Характеры персонажей оставались прежними.

— Парни, можно, я сяду? — попросил таможенник. — И глоток виски. После станем говорить нормально…

Почувствовал ситуацию, что называется. Так ведь другие, не умеющие чувствовать, и не выживали. Что его собираются убивать всерьез, он вообразить не мог, здесь так дела не делались. С русскими бандитами конца другого века ему встречаться не приходилось.

Однако только на психологических приемах, среди которых блестящий нож был элементом вроде молоточка невропатолога, Гэвеллен раскололся. Что называется, до донышка. Потому что его только в самую последнюю очередь спросили, кто поручил проявить такое пристальное внимание к пассажирам белой яхты. Именно к этой пассажирке, в частности.

— Может быть, это подруга мастера Пью, ты не подумал? А если бы у нее там были бриллианты насыпью? Кто тебе поручил — ответь, сволочь. Скажешь — получишь целых десять фунтов и будешь работать только на Пью. Нет — тебя найдут очень не скоро. А если найдут — мало кто докажет, что это ты.

Терять таможеннику было нечего, кроме жизни, которая утекала прямо на глазах. Судя по взгляду говорившего с ним человека.

Гэвеллен, внезапно испытав настоящий предсмертный ужас, признался, что буквально за полчаса до швартовки «Призрака» к нему в конторку зашел довольно прилично одетый господин. Поговорил о том, о сем, как это обычно делается перед изложением заказа, вручил пять фунтов в качестве задатка и крайне вежливо попросил обратить самое пристальное внимание на личные вещи пассажирок…

— Именно пассажирок?

— Именно. Джентльмены его не интересовали. Он описал внешность дам, которые наверняка будут пытаться вынести с яхты очень серьезную контрабанду. Довольно приблизительно описал. Главная примета — высокие, стройные, очень красивые, с необычно волевыми лицами. Не похожие на обыкновенных женщин…

Новиков подумал, что наводка точная. Если здешняя Сильвия узнала от информатора, что в Темзу вошла яхта под вымпелом одного из координаторов, который вряд ли появился на «чужой» территории лично, без предварительного согласования, что она вообразила первым делом?

Правильно, как у Гоголя: «К нам прибыл ревизор». Инкогнито и с особыми полномочиями.

Отчего бы не проверить предварительно, кто и зачем? Чужими руками, естественно, никак не расшифровывая личное участие. Что коллеги-резиденты не дураки — подразумевается, а попробуй докажи такой вот эксцесс! Если играем на уровне Шаров и блок-универсалов — одно дело, а если в людском обличье и по их принципам — так и реакция точнехонько в стиль. От нашего стола — вашему столу.

То, что это будет дама, — почти гарантированно, если руководствоваться существующей пропорцией среди действующей агентуры. С внешностью тоже ясно. Но что Сильвия-1 рассчитывала найти и как инцидент использовать?

— Одну я проверил, вторую — не успел. Не мог я не выполнить прямого приказа старшего. Если бы раньше договорились…

Делая вид, что ему не очень интересен этот случай, просто уточняет некоторые подробности, чтобы не оставалось ничего непроясненного, Шульгин спросил:

— Ну и что у вас считается серьезной контрабандой, которую можно пронести в женской сумке?

— Вы может быть не знаете, но из музея принца Уэльского в Бомбее месяц назад украдена крупная партия драгоценных камней, предметов старины, стоящих сумасшедших денег. Об этом не было в газетах, но по подводному телеграфу сообщения получили все, кого это касается. Господин, который говорил со мной, дал понять, что похищенное везет одна из дам с этой яхты. Как раз из Бомбея. Господин сказал, что премия составляет десять тысяч фунтов. Я ее получу и поделюсь, с кем скажут.

— Так этот господин был из полиции? — удивился Новиков.

— Боюсь, что нет…

— Тогда в чем его выгода?

— Откуда мне знать? Может, кому-то нужно засадить красоток в тюрьму и получить миллионное наследство. Или — избавиться от надоевшей жены… Совсем не мое дело. Мне и пяти тысяч до конца жизни хватит.

— Теперь скажи, как найти этого негодяя, и мы тебя отпустим. Наше слово крепкое. Говорить о нашей встрече никому не надо, живи, как жил. А когда к тебе придет человек от Пью, станешь работать на него…

Гэвеллен охотно назвал неподалеку расположенный паб, где через полчаса должна состояться встреча, имя контактера, явно вымышленное, конечно, и приметы.

Шульгин на прощание слегка кольнул пациента острием финки в шею, недалеко от сонной артерии. Словно бы в виде намека на будущее. Предварительно он обмакнул кончик ножа в плоский флакончик. Такая инъекция сейчас была удобнее и проще, чем другие способы. Не будешь ведь заталкивать жертве в рот таблетку и заставлять жевать. В виски тоже растворить нельзя, спирт с препаратом несовместим.

— Все понял, Гэвеллен? Тогда иди… И забудь о нашей встрече…

Последнее пожелание отнюдь не было стандартной формулой. Через пять минут, раньше чем таможенник добредет, добежит до своей конторы или стоянки кебов, он полностью забудет о событиях последних суток. Плюс-минус несколько часов, в зависимости от индивидуальных свойств организма.

— Портсигарчики искали, это точно, — сказал Шульгин, когда они не торопясь шли в сторону названного паба.

— А смысл? — спросил Берестин. — Ну, увидел бы он блок, и что? Изъять нельзя — личная собственность. Пистолеты здесь тоже к хранению и ношению не запрещены. Другое дело — модели уж слишком непривычные, но это из другой оперы. Бриллиантов не было и быть не могло. Не вижу логики.

— Поискать можно, — ответил Новиков. — Поэтому ты сейчас езжай к Сильвии, расскажи ей все, пусть думает. А мы посмотрим, появится ли связник, поговорим, если потребуется. Я, например, так себе дело представляю: то, что у здешней Сильвии оказался информатор в портовых службах и он мгновенно соотнес «Призрак» с интересами своей хозяйки, тут же доложил и они начали действовать, — дичайшая случайность, пожалуй. Но — что есть, то есть. Думаю, ей нужно было только убедиться, права она или нет. И выиграть время…

— Какое, для чего? — удивился Шульгин.

— Вопрос не моей компетенции. Бог знает, какие между ними заморочки происходят. Когда за Ириной гонялись те парнишки, кто со стороны мог понять, в чем дело?

— Вдруг Грину по какой-то причине запрещено появляться в Англии, и приход «Призрака», да под собственным флагом — вызов, чуть ли не объявление войны, — предположил Берестин.

— Тогда наша Сильвия об этом должна знать. И у нее вроде с Говардом были отличные отношения. Судя по тому, что я знал в восемьдесят четвертом… — Шульгин раскурил трубку. При нормальной лондонской погоде самое подходящее — отчего этот прибор здесь так распространен. Сигары джентльмены курят в клубах и дома, сигареты и папиросы в дождь и густой туман весьма неудобны, остается трубка.

— Должна, не должна… Прежде всего, мы не знаем, та ли здесь Сильвия или и до нее дотянулась деформация… А что за отношения у нее сложились с Грином через восемьдесят лет… Сто раз могли подраться и помириться, — не согласился Андрей. — Одним словом, езжай, Леша, к своей мадам, все расскажи, но до нашего возвращения ничего не предпринимайте. Если не начнется форс-мажор…

— Как думаешь, почему местные не воспользовались тем же Шаром? — спросил Андрей, когда они подходили к нужному месту.

Улицы здесь, на окраинах, освещались очень плохо. Газовые фонари мутными пятнами светили сквозь туман, позволяя различать только направление улицы и границу между тротуаром и мостовой. Окна домов тоже горели очень тускло и далеко не все. Тоскливое зрелище для людей, привыкших к световому буйству современных городов. Даже в двадцать пятом году главные города Югороссии были полностью электрифицированы.

— Элементарно, Ватсон. У аггров машинки такого класса, что свободно засекают поисковый луч. Здешняя не хотела светиться раньше времени. Решила сыграть черными.

— Принимается. Теперь другой вопрос. Си сказала мне в отеле, что в случае контакта с собой хочет изобразить Дайяну. Как это возможно? Приезжает на фронт к Маркову, скажем, Жуков, и начинает косить под Сталина. Смешно?

— Не очень. Допустим, наша знает, что прошлый раз она контачила с Дайяной в тысяча восемьсот восьмидесятом, а следующая встреча будет в девятьсот четырнадцатом. К примеру. Значит, в этом зазоре она может вытворять что угодно. Располагая вдобавок обширнейшей информацией о своих делах на век вперед… И о том, что вся их агентурная сеть непременно свернется в трубочку и сгорит, как береста в костре. Можно позабавиться напоследок.

— Нам бы в их забавах свои кости уберечь… — с долей сомнения сказал Новиков, едва-едва начавший приходить в себя после тяжелой болезни.

— Выкрутимся, не впервой. А если разборки между госпожами начнутся, это только на пользу…

— В смысле?

— Маскировка, брат. Мы же со страшной силой боялись здесь какой-то чуждой техникой воспользоваться, а если Сильвия и ее подельники портсигары включают-выключают, так на их фоне и мы можем…

— Верно! — как эта простая мысль ему самому не пришла в голову — непонятно. Осталось только убедиться, что эта реальность содержит в себе Сильвию и всех остальных, то есть до нынешнего момента совпадает с исходной ГИП. Если это так — какая разница, десять, условно говоря, сработок блок-универсалов случится в месяц или пятнадцать…

Паб был самый обычный, припортовый. Интерьер его и клиентура, и сам хозяин, наверное, мало изменились за последние триста лет. Длинный и узкий зал с деревянным столом посередине, выструганным из остатков корабельных палуб, стойка справа от входа, обитая регулярно начищаемой медью с подводных частей тех же бригов, барков и клиперов, всякий флотский антураж по стенам. Целый ряд пивных, винных, ромовых бочек, за ними полки с напитками в бутылках. Тусклый, как везде, свет, гул голосов, слоями висящий табачный дым.

Хозяин и три подручных едва успевали подавать гулякам кружки и стаканы.

— Недурно, — сказал Шульгин, машинально касаясь кармана плаща. Из романов прошлого века он знал, что для джентльменов, шатающихся по подозрительным притонам, подходящим оружием считался кастет. Потому что все они там были боксерами, с раннего детства. Ножи — принадлежность черни, а револьверы — для совсем серьезных разборок, до которых дело доходило редко. Пенитенциарная система здесь уж слишком суровая, виселицу заработать, что в советское время — «трояк».

— Нам, пожалуй, сюда. — Андрей указал на несколько отдельных, огороженных пятифутовыми стенками кабинетов слева, где вокруг квадратных столов стояли массивные, почти неподъемные стулья. Занято из кабинетов было только два, и отдыхали там люди видом поприличнее. Понятно почему. Их обслуживали лакеи, что серьезно повышало цену каждой пинты и кварты. Да и естественная стратификация — каждый посетитель на подсознательном уровне знал свое место. Докер не сядет за стол с мастером или капитаном самого задрипанного каботажного брига. В голову не придет.

А Шульгину с Новиковым в самый раз. Сбросив плащи, они стали неотличимы от моряков торгового флота. По возрасту — третьих штурманов, или даже вторых.

— Что господа желают? — немедленно на пороге возник крепкий парень, судя по огненно-рыжей шевелюре — ирландец. С такой физиономией не в пабе кружки разносить, а купцов в Шервудском лесу грабить. Но — капитализм социализирует людей, часто — против их воли.

— По кварте[21] пива, самого лучшего, темного, и по стаканчику виски, ирландского, конечно, — решил польстить парню Шульгин. — И дюжину устриц… Если живые, а то смотри…

Какое-то время они потягивали пиво, наблюдая подлинную жизнь конца лучшего в истории века, попутно расширяя пассивный запас лондонского жаргона. Время было не слишком позднее, и британцы пока вели себя довольно прилично.

— Наверное, пора, — сказал Сашка, разделавшись со своей порцией действительно неплохих моллюсков. Глотнул пива и направился к выходу. Свежего воздуха глотнуть.

Ожидаемый ими тип появился в ближайшие пять минут. Таможенник описал его достоверно, профессиональный навык, никуда не денешься.

Остановился на пороге, обводя зал взглядом. Вполне естественно, ищет знакомых или прикидывает, найдется ли свободное местечко.

Шульгин навис над ним сзади, поскольку превышал ростом почти на голову.

— Мистер Биллингер? Проходите, мы вас давно ждем…

Чем хороши заведения, подобные этому, — никто не в состоянии подслушивать, о чем говорят соседи, общий шумовой фон перекрывает отдельные слова. А в кабинете можно было вдобавок опустить занавески из выцветшего бордового плюша.

Биллингер не утратил самообладания. Прошел, куда указано. По щелчку Сашкиных пальцев лакей принес пива новому гостю. На всякий случай Шульгин тут же и расплатился, в качестве чаевых вручив целый шиллинг, или четверть стоимости всего заказа.

— Мистер Гэвеллен очень занят, так что мы за него. Дело сорвалось. Ваша наводка была неверна. У пассажиров яхты не оказалось краденых драгоценностей. — Новиков говорил мягко, спокойно, щеголяя совсем неуместным здесь оксфордским произношением. А Шульгин вытащил из-за пояса финку и принялся чистить ею ногти, разительно контрастируя со своим напарником.

— Боюсь, я не совсем понимаю, о чем вы, — сохраняя выдержку, ответил Биллингер, отхлебывая пиво.

— А это никому не интересно, — сообщил Шульгин. — Выбор у тебя уж больно ограничен… — Он говорил на грубом кокни[22]. — Расскажешь, кто наколку дал и зачем, — уйдешь целый. Станешь кочевряжиться (на самом деле слово было другое, английское, но очень близкое по смыслу) — вот это перо в бок, и тебя скорее всего просто сбросят в канал. Зачем людям с полицией и коронерами[23] связываться?

Через полчаса содержательной беседы Биллингер рассказал все, что знал. Особенно откровенным он стал, когда Новиков показал ему черно-белую, помятую, будто ее долго носили в кармане, фотографию Сильвии.

Андрей не знал точно, в какие эпохи была придумана дихотомия «добрый и злой следователи». Не исключал, что ею пользовались еще инквизиторы. Но работала она хорошо. Как бы между прочим «добрый», он же Новиков, объяснил Биллингеру: шансы у него есть, если тот является постоянным сотрудником указанной леди. Если нет, «шестерка одноразового пользования» для дальнейшей разработки интереса не представляет.

Шульгин положил финку рядом с кружкой, внимательно наблюдая за руками клиента, вдруг кинется к оружию. Если кадровый аггрианин, реакции может почти хватить. Достал из кармана золотой портсигар.

— Такую штуку когда-нибудь видел?

По почти неуловимому движению мимических мышц Биллингера понял, что видел. И знает, что это такое.

— Вот и разобрались. Встали и пошли. В другом месте спокойно поговорим.

Глава пятая

Когда Новиков с Шульгиным увидели Сильвию, приготовившуюся к своей новой роли, то испытали чувство, близкое к удивлению, невзирая на привычку к любым странностям жизни. На Дайяну она походила поразительно. Чуть помоложе, поизящней фигурой, килограммов на десять, наверное. Видимо, так Главная координаторша выглядела в прежние времена. Леди Спенсер лучше знать. Но в целом — прямо-таки изумительная женщина. Что-то в духе Бердслея[24], особенно если ее раздеть, в чисто эстетических целях.

Пользуясь отсутствием здесь своих женщин, они выразили восхищение всеми подходящими словами и жестами.

— Спасибо, но ведь комплименты относятся не ко мне? — ответила она, слегка кокетничая. А может быть, и всерьез.

— Ровно в той мере, как к великой актрисе, выходящей на аплодисменты. Безотносительно, какой на ней костюм и грим, — со всей куртуазностью ответил Новиков.

— Хорошо, принимается. Кого это вы с собой привели? — спросила Сильвия, обратив внимание на переминающегося у порога прихожей англичанина.

— А это тебе объект для изучения. Что скажешь? — Шульгин подтолкнул пленника в гостиную.

Леди Спенсер окинула его нарочито небрежным взглядом. Как курьера, доставившего письмо.

— Очень приятный молодой человек, что еще скажешь до вскрытия…

Подходящее начало для душевного разговора. Британский юмор или намек, особенно зловещий в устах прелестной дамы, окруженной ароматом духов и ярко выраженной сексуальности.

Да Биллингер и без того был подготовлен к откровенной беседе. Сильвии и затрудняться не пришлось. Этот господин принадлежал к категории «близких сотрудников», каким мог бы стать и Новиков, если бы принял самое первое предложение Ирины. Природный землянин, завербованный в открытую, то есть знающий, кем является его хозяйка, посвященный во многие детали, намного более просвещенный, чем обычные его современники, работающий не за деньги, а за бессмертие. Вернее — за полтораста-двести лет здоровой и насыщенной жизни, что практически одно и то же в мире, где до семидесяти доживали редкие персонажи, не исключая лиц королевской крови. Из русских царей, например, ни один не дожил.

С такими людьми очень просто разговаривать. Слишком несопоставимые по значению и ценности гирьки лежат на весах.

Искать Сильвию-1, а еще проще — «/99», не требовалось. Она по-прежнему (то есть изначально) проживала в своем особняке окнами на Грин-парк и, по позднему времени, должна была быть дома. Особенно — ожидая информации от Биллингера.

— Это ничего, если мы к ней завалимся такой компанией? — шутливым тоном спросил Шульгин.

Ответа не последовало. Пленнику было не до того, а Сильвия перешла на русский, которого Биллингер не знал, и начала подробно инструктировать своих спутников.

На двух кебах они подъехали к знакомой всем, кроме Берестина, двери. Шульгин, вспоминая молодость (не такую уж близкую — предыдущий визит в этот дом состоялся почти столетием позже), подергал за рычаг механического звонка, дождался, когда ответит швейцар. Подтолкнул вперед Биллингера, чтобы ответил, как надо.

Да, леди Спенсер, встретившая их на пороге гостиной второго этажа, выглядела не столь соблазнительно, как в восемьдесят четвертом. Мини-юбка красит женщину с хорошими ногами гораздо больше, чем платье с турнюром[25]. Возрастных изменений он в ней не заметил, только макияж был грубее и примитивнее.

Вторая леди Спенсер, изображающая из себя Дайяну, до последнего держалась позади, надвинув на лицо капюшон плаща.

— Генри, кто это с вами? — несколько нервно спросила эта Сильвия.

— Те, кто вас интересовал, миледи, — ответил Биллингер, как его научили.

На самом деле на миледи из известного фильма в исполнении Милен Демонжо[26] куда больше походила другая Сильвия, преобразившаяся в Дайяну. Только она была темноволосой.

Новиков, избавившись от депрессии, пребывал в постоянной легкой эйфории и с нетерпением ждал, когда две сиамские кошки встретятся лицом к лицу. Это сулило новые и интересные впечатления.

— Во-первых, это я, — с достоинством произнес Шульгин и представился: — Ричард Мэллони, эсквайр, родной племянник известного вам сэра Говарда.

На Сильвию это впечатления, судя по мимике, не произвело, не фигура, мол.

«Так чего же ты так засуетилась, милейшая? — подумал Сашка. — За пару часов налет подготовила на яхту никчемного человечка…»

— И я, — шагнул вперед Берестин, выглядевший, как в свои лучшие лейтенантские годы. Конечно, соответствующая эпохе одежда его тоже не украшала. В кителе с ремнем и портупеей, умело подшитых галифе и заказных сапогах он смотрелся бы гораздо интереснее. Зато хватало исходящих от него воли и характера.

Новиков ничего не сказал, с вялым любопытством пресыщенного туриста переводя взгляд с хозяйки на интерьер холла и обратно. Руки он держал в карманах брюк. Совсем невоспитанно, но как бы с намеком, что имеет для этого основания.

Лицо хозяйки дома напряглось. Элементарно может на опережение и пальнуть из своего блок-универсала. Поскольку уже впала в некоторую панику.

И тут, в лучших традициях драматических театров, из-за спины мужчин выступила Сильвия-Дайяна, сбросившая свою маскировку.

Это было красиво.

Одета была вторая Сильвия тоже в соответствующее эпохе дорожное платье, но это как-то не воспринималось. Ей хоть туника, хоть телогрейка — без особой разницы. Она была царственна, и этим все сказано.

— Верховная… Это вы, Верховная? — пролепетала Сильвия вмиг ставшим непослушным языком. Опыта у нее было маловато в сравнении с любой из своих старших аналогов. Ни мировых войн, ни революций она не пережила, то есть фактически, являясь аггрианкой со всем набором способностей и возможностей, она одновременно была женщиной этих спокойных, застойных, выражаясь языком далеких будущих, времен. И не могла быть иной, поскольку нечего здесь делать суперэмансипированной даме конца ХХ века. Разве что пираткой стать или аморальной владычицей какого-нибудь варварского княжества.

— А кто же? Я рада, что вы хотя бы не забыли мой облик, должность и полномочия. А теперь ведите…

— Куда?

— В любое место, где можно спокойно поговорить. Если будете так любезны, можно в столовую. Самое время для позднего ужина…

Схватки сиамских кошек, на которую рассчитывал Новиков, не получилось. Сильвия-Дайяна издевалась над своей предшественницей не хуже, чем въедливый полковник из округа над инспектируемым командиром роты провинциального гарнизона. Преимущество первого заключается в том, что он может делать все, что взбредет ему в голову, говорить любые глупости, требовать исполнения самых дурацких приказов, а второй может только вытягиваться в струнку, материться в душе и отвечать: «Есть, будет исполнено!»

Первым делом Сильвия-84 потребовала отчета, с какой именно целью был устроен цирк на таможне.

Ответ Сильвии-99, совпадающий с первоначальным предположением, что она просто хотела выяснить, кто и с какой целью явился в Лондон под флагом сэра Говарда, Верховную не удовлетворил. Последовал резкий разнос, в общем — не вполне заслуженный. В пределах своей компетенции и контролируемой территории координатор имела право использовать любые методы, которые сочтет необходимыми. Но ссылаться на это — почти то же самое, как начальнику патруля сначала попытаться арестовать генерала, а потом оправдываться тем, что обознался.

В подобном духе Сильвия-Дайяна и выразилась.

— Делать вы действительно можете почти все. Но не то, что нравится лично вам, лишь то, что идет на пользу Главному делу. А если вы начинаете плести интриги против своих коллег и сотрудников, это может квалифицироваться… — Как именно, она говорить не стала. Недомолвка часто имеет большее воспитательное значение, чем прямая угроза. — Вдобавок вы осмелились причинить неудобства лично мне! Для вас что, уже не существует авторитетов? Не слишком ли много вы о себе возомнили?

— Но, Высочайшая! Откуда я могла знать, что вы изберете для Посещения столь необычный способ? Если бы я получила сообщение…

— Незнание — не оправдание! Как, где и в каком облике появляться — моя прерогатива. Вы, в свою очередь, должны принимать решения на основе всестороннего предварительного изучения… Вы с Шаром советовались?

Вошедшая во вкус своей новой роли леди Спенсер трамбовала подчиненную по полной программе, попутно выясняя интересующие Братство детали здешней оперативной обстановки. Делать это было тем более легко, что она вполне прилично помнила собственные операции, проводимые тогда, то есть сейчас. Много, конечно, с тех пор воды утекло, кое-какие детали, конкретное содержание казавшихся тогда важными бесед с министрами и членами парламента стерлись из памяти. Для чего и пригодилась хозяйка дома.

Мужчины, усаженные за отдельный стол, в разговоре не участвовали, сознавая свое подчиненное положение, тем более что дамы часто переходили с английского на аггрианский язык.

Они в основном, отдавая должное ужину и напиткам, потихоньку потрошили Биллингера, но выглядело это вполне невинно, как ни к чему не обязывающий треп адъютантов занятого государственными делами начальства. Позволили выпивать и закусывать, не дергают поручениями — вот и слава богу. Жаловались друг другу на трудности и неблагодарность выпавшей службы, но касались и выпадающих в ней радостей и преимуществ перед «серой пехотой»… Совершенно обычный разговор, позволяющий при должном опыте выяснить у коллеги такие вещи, которые в ином случае он не выдаст и под пыткой.

Шульгин одновременно с любопытством рассматривал помещение и другие комнаты, которые просматривались в перспективе сквозь открытые двери. То, что попадало в поле зрения, изменилось поразительно мало. Что значит сила вековых традиций и налаженного образа жизни целых поколений. Мебель в стиле «хай-тек», естественно, отсутствовала, и радиоэлектроника, зато почти все остальное — как было (будет). Те же картины на стенах и скульптуры по углам, напольные часы в простенке, мерно качающие начищенным маятником и низким, долго не гаснущим звоном отбивающие четверти часа. Он испытывал здесь легкое ностальгическое чувство и думал, что не прочь бы еще раз пережить то, что здесь однажды пережил.

Новиков, потягивая ирландский виски со льдом, думал о другом. Как сильно повезло Ирине, да и всем им, что за ней тогда явились плохо подготовленные (точнее — не настроенные на серьезное сопротивление объекта) оперативники, а не такая дамочка. Ирину бы она сломала враз, и все их «домашние заготовки» ушли бы коту под хвост. Эпопея закончилась бы не начавшись. А уцелевшие герои продолжали бы влачить исходное существование, за почти недостижимой по причине горбачевских новаций выпивкой на кухнях и в рабочих кабинетах обсуждая пути и перспективы «перестройки».

— Проводите меня в свой рабочий кабинет, — наконец сказала «Дайяна», отодвигая чайную чашку и первой вставая.

Кабинет Сильвии-резидента, а не светской дамы, который у нее тоже имелся, был, с поправкой на время, таким же точно, как у Ирины, у Лихарева, всех прочих координаторов. Все они прибывали на Землю с довольно ограниченным набором приборов и инструментов, а все остальное, потребное в работе, мастерили на месте, совершенствуя по мере течения человеческого прогресса. Этакий «кружок технического творчества», как однажды сформулировала Ирина в разговоре с Новиковым. Определенный смысл в этом был, в рамках теории сохранения интеллектуально-технического баланса. Все здесь было ей знакомо до последнего гвоздя, до содержимого каждого шкафчика и ящиков в нем. Расположение и коды тщательно спрятанных сейфов. Но держалась она так, будто попала сюда впервые.

— Где твой Шар, милочка? — спросила Сильвия-Дайяна, садясь в кресло перед рабочим столом.

Сильвия-99 покорно вынула его из специальной ниши, прикрытой большой гравюрой в медной раме.

Шар, как известно, является альфой и омегой власти любого резидента. В зависимости от введенных в него установок он позволяет быть «царем Горы», самым сильным и информированным субъектом данной реальности. Обеспечивает постоянную связь, интеллектуальную и административную поддержку «Генштаба» на Таорэре. Стоит захотеть «Высшим», а то и обычному оператору, заведомо искаженные подсказки и указания Шара могут низвести успешного координатора до уровня дауна в компании нормальных сверстников. Причем чем координатор дисциплинированней, тем легче его подставить. Ирина в свое время, увлекшись Новиковым и его друзьями, вообще перестала реагировать на поступающие команды, это ее и спасло.

— Объявляю тебе, резидент Сильвия, что до особого распоряжения уровень твоих полномочий снижается на две ступени. С оставлением в прежней должности.

Сильвия-Дайяна была грозна и прекрасна. Она откинула крышку Шара, что-то там сделала и снова поставила на стол. По сути этот жест приравнивался к срыванию звездочек с погон.

— Отныне ты на двадцать лет лишаешься права самостоятельно обращаться к руководству Таорэры. Если возникнет необходимость, тебе поступят указания. Дай мне твой блок-универсал…

Сильвия-99 покорно протянула начальнице свой портсигар.

Одно легкое движение ладони, и сверкающих алмазов на крышке стало гораздо меньше, и они приобрели иную конфигурацию. Это преобразование лишило девушку положения «старшей среди равных», возможности руководить другими координаторами и координаторшами Земли за пределами Западной Европы, то есть на самом деле разрывало связь в цепи аггрианской агентуры. Данная Сильвия оставалась вроде бы и всевластной, но только в ограниченном регионе: непосредственно Метрополия, половина Европы и британские Доминионы. В частности, из-под ее влияния полностью уходила Российская Империя.

— Но за что, Великая, в чем я провинилась? — Из глаз разжалованной леди Спенсер потекли крупные слезы обиды и жалости к самой себе.

— По-настоящему — ни в чем, дорогая. Если бы ты провинилась, наказание последовало бы немедленно, и ты знаешь какое… А сейчас я привожу положение в соответствие с распоряжением ТЕХ, КТО ВЫШЕ НАС. Решено, что система контроля за Землей должна стать более децентрализованной. Я тебе даже слегка завидую — в твоей жизни ничего не меняется, а ответственности намного меньше. Клянусь, хотела бы с тобой поменяться… Принеси мне бокал джина с хинным тоником. Себе тоже возьми…

Когда Сильвия вернулась с двумя бокалами, грозная повелительница выглядела совсем благодушно. Ну а как иначе? Сначала наведи на подчиненных страх божий, потом начинай разговаривать по делу.

— Я не ошибаюсь, ты сейчас занимаешься обеспечением грядущей Англо-бурской войны? — спросила Сильвия-Дайяна, делая миниатюрный глоточек. Дамы Викторианской эпохи не могут уподобляться простолюдинкам. Если дают себе волю, так без свидетелей.

— Да, Верховная… Так мне было предписано. И я сделала многое… Никто не вправе меня упрекнуть…

— Забудь об этом. Планы поменялись. Все свои способности тебе предстоит направить на подготовку англо-германской войны. Другие координаторы получат свои задания. Есть мнение — сейчас нужно, чтобы они работали независимо друг от друга. В чем причина — тебя и тебе подобных интересовать не должно. А Капская колония, Трансвааль… Забудь… Пожалуй, я задержусь в Лондоне на определенное время, сама займусь практической работой. Иногда нужно восстанавливать навыки, они так быстро забываются…

— Но я ведь сама родом из Капской колонии… Там мои родовые земли…

— Забудь, — жестко повторила Сильвия-Дайяна. — Родом ты совсем из другого места, не думаю, что тебе хочется вернуться туда раньше, чем придет время. У тебя не может быть личных интересов и сентиментальных воспоминаний. С завтрашнего дня ты будешь делать все, что в твоих силах, чтобы убедить влиятельную часть общества в необходимости сближения с Россией для противодействия кайзеру и французам.

— Но как же, Величайшая? Ведь только от победы над бурами зависит дальнейшая европолитика! Контроль над всем Югом Африки, над германскими колониями, над французскими притязаниями на соперничество, наконец… То, что вы предлагаете… Это ведь смена многовекового вектора…

— Милейшая, вы хотите, чтобы я сейчас же заменила вас на другую персону? У меня есть. Один из двух приятных мужчин, что пришли со мной. Какой из них вам больше нравится в качестве будущего резидента?

Сильвия-99 помертвела лицом. Это трудно описать, но так это выглядело. Уже не из генералов в майоры, а в рядовые, причем не в английской армии, а в русской, времен императора Николая Павловича. Где бывшего свитского офицера и на Кавказ могут направить, под пули чеченцев и черкесов, и сквозь строй в пятьсот шпицрутенов прогнать, если потребуется…

— Какое вам дело, дорогая, до европолитики? Двадцати лет не прожила здесь и стала себя отождествлять с этими… — Жест и выражение лица Сильвии-Дайяны были до предела презрительны. — Интересы Великого Проекта никак не подразумевают личной привязанности к какой бы то ни было цели или идее. Неужели вы забыли и это? Вообразили, что вы на самом деле титулованная особь одной из человеческих общностей? Вам понравилось ощущать себя так?

— Простите, Верховная, я на самом деле совершила много ошибок. Но если бы мне было позволено…

— Будет, будет позволено, не нужно так нервничать. Ты останешься при своей должности. Но впредь будь поаккуратнее. В мыслях и поступках.

Самое интересное, что о сути действительных «ошибок» резидентки впрямую не было сказано ни слова. Все происходило на уровне намеков и оттенков смыслов. Начальник сказал, что ты плохо подстрижен для строевого смотра, и он будет прав, невзирая на то, что ты от природы лысый. Ничего не докажешь…

— Теперь успокойся, дорогая, — сказала едва ли не материнским тоном Сильвия-Дайяна, как бы между прочим трогая пальчиком с длинным наманикюренным ногтем нужные ей контакты распределительного щита. Сильвия видеть этого не могла, занятая собственной внешностью — устранением следов слез с накрашенных глаз и напудренных щек. — Считайте, что я провела с вами воспитательную беседу. Иногда такое приходится делать. Это входит в мои обязанности. Подготовь мне все материалы, абсолютно все, компрометирующие тем более, на каждую значительную персону истэблишмента. На членов королевской семьи тоже. Если тебя по-прежнему волнует Британия, постоянно держи в уме, что у нее нет ничего, кроме интересов. Какие интересы появились сейчас — буду решать я. А сейчас мы вернемся в столовую, и до тех пор, пока потребуется, ты будешь воспринимать советы моих сотрудников, как мои собственные. Если кто-нибудь из них захочет переспать с тобой — соглашайся со всей радостью. Своего Биллингера отошли. Здесь и сегодня он больше не нужен. Я тоже вскоре вас покину. Не расстраивайся, любое бытие лучше небытия…

Это прозвучало достаточно угрожающе. Вроде как вопрос Сталина Михаилу Кольцову при вручении ему ордена: «Но вы же не собираетесь застрелиться?»

Ответ журналиста не имел никакого значения.

Когда они вернулись к себе в отель, Сильвия попросила Новикова, Шульгина и Берестина задержаться на несколько минут.

Вернулась в легком платье выше колен, надетом, похоже, на голое тело. Устала она от тугого корсета, турнюра и прочих утомительных предметов женского туалета. Но все равно оставалась в облике Дайяны, что подсознательно волновало не только Андрея и Сашку, но и Алексея. Хотя ему-то повезет обладать этой женщиной, если она вдруг не сбросит маскировку.

— Одним словом, так, дорогие друзья (по-английски это имеет несколько другой оттенок, чем по-русски, но тут уж ничего не поделаешь), в результате сегодняшней акции мы себя достаточно обезопасили. Выиграли несколько темпов. В правительстве начнутся разброд и шатания. Партия войны наверняка потеряет имеющийся перевес. Очень может быть, что несколько активизируют свои позиции Германия и Россия. Тамошние координаторы, получив свободу, начнут проводить политику, независимую от сидящего в Лондоне резидента…

Она на несколько секунд словно вернулась мыслью в собственное прошлое. Взгляд ее слегка затуманился.

— Алексей, налей мне немножко розового…

Не беспокоясь о пристойности своей позы, расположилась на широкой оттоманке[27], приняла из рук Берестина бокал королевского розового джинна, от поднесенной зажигалки прикурила сигарету. Новиков мельком, по привычке вникать даже в кажущиеся сейчас никчемными вещи, которые могут оказаться значащими когда-нибудь потом или никогда, подумал, что Сильвия демонстрирует не принадлежащие ей прелести точно так, как ребенок, которому позволили поиграть с чужой игрушкой.

— Я сейчас подумала, наверное, стоило бы настоящей Дайяне в это же время поступить подобным образом. Вы догадываетесь, что теперь случится?

— Догадаться можно, — ответил Новиков, — но давай твою трактовку…

— Да мы же только что совершили МНВ для возникновения реальности-2055… Сильвия потеряла возможность конструировать мировую историю по лекалу британских интересов, и теперь начнется свободная игра возможностей и воль…

— Спасибо, Си, можешь не продолжать. Дальнейшее вообразить не трудно. Ты абсолютна права, этот мир станет гораздо нестабильнее, но весь пар международных отношений уйдет в свисток раньше, чем давление поднимется до взрыва в виде мировой войны…

— В любом случае вам в Южной Африке будет намного легче, чем в предыдущем варианте…

— Нам? — спросил Новиков. — А ты что, не с нами?

— Я с вами, но не там. Посудите сами — для чего мне пробираться по саванне и джунглям, трястись в допотопных фургонах, отстреливаться от кафров?

На самом деле, зачем рафинированной даме все это? Возразить было нечего. Она ведь не писала на школьных уроках и институтских лекциях подражания Буссенару, Жаколио и Конан-Дойлю.

В дебрях неосвоенного континента ни ежедневного душа, ни биде, ни вовремя поданного вышколенной служанкой файв-о-клока.

Ловить ей тоже нечего. Жажды самоутверждения она лишена, винтовка в руках не вызывает выброса адреналина, бриллианты проще купить в магазине на Пэлл-Мэлл или Хаймаркет, чем разыскивать их на дне душных, пыльных, готовых вот-вот обвалиться колодцев.

Она права, спорить не с чем. Затягиваясь сигаретой, Новиков смотрел не на нее, а на Берестина. Ни о чем не спрашивая, упаси бог. Каждый сам хозяин своей судьбы. И когда Алексей, сбивая пепел с сигары, аккуратно отвел взгляд в сторону, все стало понятно.

Так — значит, так. Кому-то и тылы прикрывать, не всем лезть в пекло передовой. Хотя и слегка жаль. По прежней легенде Берестин в бурской армии проявил недюжинные способности и дослужился до фельдкорнета.

Ничего, Шульгин дослужится, у него тоже генеральские задатки имеются.

— Тогда тебе, Си, придется продолжить в том же духе. Прежде всего, озаботиться тем, чтобы немцы и португальцы не замечали заходов наших кораблей в порты Германской Юго-Западной Африки и Мозамбика. С остальным мы разберемся сами… Придумай Алексею подходящую должность, например — секретного уполномоченного тайной организации «Друзей Трансвааля» с отделениями в Берлине, Петербурге, Париже, Лиссабоне и так далее, — сказал Новиков. — Нам нужен будет энергичный «серый кардинал» в предстоящих исторических катаклизмах…

По лицу Берестина было видно, что он испытал огромное облегчение при этих словах. Ссориться с друзьями или выглядеть перед ними предателем, выбравшим вместо мужского дела бабью юбку, Алексею хотелось меньше всего. А так — у него просто появится своя серьезная работа. Членом же команды «кладоискателей» он никогда не был, зачем теперь постороннему (в этом смысле) человеку вмешиваться в чужую детскую мечту?

— С самого начала так и получалось, — чисто академическим тоном, исключающим обывательские эмоции, вставил Шульгин, — наше дело — это наше. Никому больше не интересное. Ты, Леша, с собой в пару обязательно Кирсанова возьми, это ему очень по душе будет. А на должность главного военного советника Басманова пригласим, он у нас в Гвардейской конной кавалерии служил, для бурского театра — незаменимый специалист…

На том и разошлись. Самое интересное, что Новиков, узнав о выборе Берестина, испытал не замутненное никакими посторонними доводами облегчение. О чем они там ни договаривались, все ж таки Андрею, когда они оказывались втроем — он, Ирина и Алексей, бывало не совсем комфортно. Очень существенным показателем того, что прошлое не забыто, был не каждому понятный штрих — они все старательно избегали даже намека на тот не слишком долгий отрезок времени.[28] Если бы все прошло — легко можно было вспоминать какие-то общие, забавные случаи и подробности, подшучивать друг над другом, временами даже и бестактно, чего между своими не бывает? А тут словно лежала рядом взведенная мина, и лишние шевеления возле нее угрожали взрывом.

А так вроде все определилось окончательно.

Ушли они от Сильвии вдвоем и немедленно направились к Левашову. Олег еще не спал, и Лариса в отличие от Сильвии была одета по-домашнему, но комильфо[29].

— Слышь, Ларк, — по-свойски начал Шульгин, который в отличие от Новикова комплексов по поводу своих отношений с девушками не испытывал, — тут нам для префа срочно четвертый потребовался, так мы Олега возьмем?

Улыбку Ларисы нужно было видеть. Словами это трудно описать.

— И мизер, уже открытый, на столе лежит?

— Ну, не совсем чтобы так…

— Когда тебе потребуется дура на хара́ктерную роль, ты мне заранее скажешь… — Это Лариса намекнула на то, что Сашка некогда слегка подвизался на театральных подмостках. — Главное не забывай — восьмерка на руке без своего хода, да на длинной масти — страшная штука. Живым хоть обещаете к утру вернуть?

— Да ты о чем, мы вправду, — поддержал друга Новиков. А Левашов уже одевался.

— Когда-нибудь и отдохнуть же надо…

— Вы у меня отдохнете… Валите отсюда, пока я добрая. И без глупостей… — Последние слова были обращены непосредственно Олегу.

— Дорогая, нет хода — не вистую. С молоком матери…

— Нет, она у тебя классная баба, — от всей души сообщил Левашову Андрей, когда они сбежали вниз по лестнице. Возрастные изменения против воли очевидно начали себя проявлять. Веселость и радость жизни по самым незначительным поводам гораздо ярче вспыхивает в двадцать, чем в сорок. Мозги мозгами, а эндокринная система иногда поважнее бывает.

— И даже более чем… — охотно сообщил Олег. Ему «двадцатилетняя» Лариса, у которой как бы не было теперь всего последующего жизненного опыта, тоже нравилась.

В холле нижнего этажа отеля, «рецепшн», или «рецепция», где во времена большей человеческой мобильности, туристского бума и тому подобного должны были бы толпиться кандидаты в постояльцы у стойки портье (администратора по-нашему), чего-то требовать, заполнять «карточки гостя» и вообще вести себя слишком нервно (а вдруг мест не хватит?!), царила тишь, гладь и божья благодать. Проблема сейчас была у хозяев: найдется ли достаточное количество желающих отдать свои «фунты, франки и жемчуга стакан»?[30]

Потому под пальмами, фикусами и даже рододендронами стояли столики, официанты в белых сюртуках разносили напитки, любые, существующие внутри и в ближних окрестностях Европы. Господа (мужчины исключительно) то ли еще не хотящие подниматься в номера, то ли спустившиеся из них по какой-то надобности, кто в пальто, кто в смокингах, опрокидывали рюмки и стаканы, нещадно дымили всем, что позволяет преобразовывать «герба никотиниана» в радующий душу продукт. Вредный для здоровья, безусловно, но это отдельная тема.

— Мужики, — сообщил Левашов, причем по-русски, что совершенно никого из окружающих не заинтересовало. Тут говорили даже на урду. — Давайте присядем вон под той пальмочкой у окна, спросим три по сто, и вы мне все расскажете. Я и так понял, у вас получилось, но все же…

— Вообще мы хотели сообразить то же самое, но у Воронцова, — без выраженного давления, просто в виде информации, сказал Шульгин.

— Успеешь, — отмахнулся Олег. — Я на свободе, я гуляю. Денег у меня навалом. Могу за весь здешний кагал заплатить…

— Эй, брат, ты чего? С Лариской перебрал? С виду и не заметно было… — ощутил тревогу Новиков.

— С какого перепугу, Билли? — Это Левашов вспомнил старое, теперь вновь входящее в употребление прозвище Новикова. Он демонстративно вздернул обшлаг рубашки, показал друзьям зеленый экран гомеостата.

— Вопросы есть? Вопросов нет… — и тут же расстегнул браслет. Сунул бесценное для любого гуманоида устройство в карман. Словно старые тридцатирублевые часы марки «Победа».

— Убедились? Это первая. — Он широким жестом подозвал лакея, снял с подноса три стопки виски. — Рассказывайте. Вы куда более вздрюченные, чем я… А для Воронцова нужно будет выстроить более изящную концепцию. Или я чего-то до сих пор не понимаю?

Новиков внимательно посмотрел на обоих старых друзей.

А вот получилось, что бы кто ни говорил! Сидим мы здесь, на вид второкурсники, третьекурсники от силы. И все происходит, как придумано. Никого нам больше не нужно на этом свете. Помогающих или мешающих. Забыть, вычеркнуть из жизни и памяти минувшие двадцать лет. Совсем. Как их и не было.

Откроем мысленно тетрадку в синем ледериновом переплете. С одной стороны — запись лекции по истории КПСС, с другой, задней — черными чернилами китайской авторучки с золотой рыбкой (китайские вещи тогда — совсем не то что сейчас) написанные моей рукой отрывки все того же бесконечного романа.

…Оправив синий китель с золотыми нашивками на рукаве, он спросил девушку с мечтательными глазами, медленно пригубливавшую бокал шампанского за соседним столиком:

— Не позволите ли вы после этого мне пригласить вас на танго?

— А кто вы? С незнакомыми я не танцую…

— Капитан Немо, если вам угодно, а на самом деле — капитан цур зее[31] Вильгельм Пфеннигер…

— Такой молодой? Вы, наверное, подводник? — Эти слова выдавали в девушке большую информированность.

— Да. «Хог», «Абукир», «Кресси» и «Лексингтон» — моя работа…[32]

— Неужели? Я о вас читала. Конечно, первое же танго — ваше…

Девушка встала, и он убедился, сколь прекрасна ее фигура.

Само собой, со стилистикой не все тогда у него было гладко, но что вы хотите от двадцатилетнего парня эпохи дозревающего социализма? Да еще когда лектор бубнит, а соседи по столу играют в «балду», и на часы посматриваешь, скоро ли эта мутотень кончится. Тут и Марсель Пруст затруднился бы ваять свои шедевры.

Ладно, девушки пока нет, но все остальное — в порядке.

— Карт-бланш нами получен, — доложил Новиков Олегу и в общих чертах обрисовал сложившееся на текущий момент положение вещей.

— Теперь нам остается предоставить всем желающим заниматься делами по собственному усмотрению и не вмешиваться в наши. Что бы там отныне ни творилось в мире, мы получаем великолепную возможность «пожить на свои». Отвлекающие операции в большом мире естественным образом окажутся столь масштабными, что наша мышиная возня у подножия пирамиды никого не заинтересует.

— Образно излагаешь, — одобрительно кивнул Левашов. — Ну так вперед. Ты, Саш, уже составил списки нужного нам на трехмесячный поход снаряжения?

Шульгин постучал себя пальцем по виску.

— Все давно здесь. Осталось распечатать с учетом «вновь открывшихся обстоятельств».

— Вот и приступай, а к Воронцову завтра пойдем, с готовыми документами и на свежую голову. А сейчас не сыграть ли действительно, вот Лариска удивится нашей непроходимой честности.

— Отлично придумано. Новая жизнь начинается с чистого листа…

— С разграфленного, — уточнил Новиков, — для начала — по пенсу вист.

— А может — по шиллингу?

— Когда до копей доберемся, можно будет и по фунту. А пока нужно экономить. Дорога дальняя…

Глава шестая

Без особых приключений «Валгалла» с «Призраком» на хорошей скорости спустились Атлантикой до широты островов Тристан-да-Кунья, откуда, сменив курс на ONO, начал огибать южную оконечность Африки. Август Северного полушария, как известно, в Южном соответствует февралю. После пересечения тропика Козерога (23 градуса ю.ш.) погода ощутимо испортилась. Начались частые шквалистые ветры, разгонявшие океанскую волну до пяти баллов, почти ежедневно опускался плотный туман, то и дело переходящий в холодный дождь. Столбик спирта в термометрах не поднимался выше пятиградусной отметки Цельсия.

— Субтропики, чтоб им пусто было, — выругался Шульгин, крепко вцепившись в поручни рубки. За стеклами лобового окна бесконечными грядами набегали на форштевень яхты отороченные пенными гребнями мутно-серые валы. Высокий полубак то и дело накрывали потоки воды. «Призрак» то взлетал бушпритом к рваным черным тучам, то проваливался, обнажая корму, и тогда по ушам ударял пронзительный вой набиравших опасные обороты винтов.

Хорошо, что друзья, конструируя и перестраивая «Призрак», предусмотрели и устранили вечную беду парусников и вообще любых кораблей того времени — сырость. Обычно она проникала везде, делая жизнь мореходов невыносимой, точнее — почти невыносимой, раз моряки как-то выживали. Даже командующий германской эскадрой в южных морях граф фон Шпее в свои шестьдесят лет ужасно страдал от ледяного конденсата, постоянно льющегося с подволока его адмиральской каюты.

Зато яхта от подобного была избавлена. Швы корпуса, люки, окантовка иллюминаторов, двери между отсеками герметичностью не уступали космическому кораблю. Волны, беспрепятственно прокатывающиеся по палубе от бушприта до кормового обвеса, моментами заливающие даже крылья мостика, бьющие в остекление рубки, уходили, стекали в шпигаты, но внутрь «прочного корпуса»[33] не просачивалось ни единой капли.

— Терпи, будут нам скоро и настоящие субтропики, тропики тоже будут. Тогда и скажешь, что лучше. От холода печку включил, и порядок, опять же — над нами не каплет, — утешил его Новиков, — а от жары и горячего песка в морду хрен спрячешься…

В ходовой рубке они были вдвоем, если не считать робота-рулевого и капитана Ларсена, который занимался своими делами и в разговор хозяев не вмешивался. Он был настроен так, что реагировал только на прямо обращенные к нему слова или, в случае изменения обстановки, нуждался в консультации или новом приказе, о чем и докладывал.

Левашов отдыхал в каюте после вахты, а девушки, заскучав от однообразия жизни, перебрались на борт «Валгаллы». Пока есть возможность, отчего не пожить по-человечески? И Наталье будет веселее, а то ведь каково молодой женщине одной на огромном судне? Кроме отлаженных специально под нее роботесс-горничных с несколькими высшими образованиями, включая искусствоведческое, и словом перекинутся не с кем. Вчетвером барышням — намного интереснее.

Кроме обычных дамских занятий, веселой болтовни, культурных развлечений, которых на пароходе было не меньше, чем на самом шикарном круизном лайнере, по нескольку часов в день они посвящали упражнениям в спортзалах. Было время, они отдавали дань тренировкам на Валгалле, потом в гостях у Антона, а после учреждения Югороссии, победы над врагами внешними и внутренними, наступила эпоха мира и благоденствия. Не так чтобы совсем полного гедонизма, но около того.

Женщины перестали чувствовать себя равными мужчинам защитницами Очага. Это в старые времена, от палеолита до окончания феодальной раздробленности, они знали, что, пока их сильная половина на охоте за мамонтом или в очередном крестовом походе, пусть даже в набеге на соседнее княжество, им деваться некуда. Дом и семья — на них. Случись что, и на стены выходить придется, облачившись в кольчугу и шлем, и в саблезубого тигра швырять пудовые камни…

Об этом хорошо написал Ефремов в «Лезвии бритвы»: «Красота — высшая степень приспособленности к условиям текущей жизни». Почему так и отличались ее каноны в разные исторические периоды. Сравните Таис Афинскую, ее подругу Эгесихору, средневековых «винчианских мадонн», а потом нордических красавиц с картин художников гитлеровского периода германской живописи. Да и советских комсомолок Дейнеки.

Ирине самой по себе тренировки были не нужны. Она и так могла в любом виде спорта выступить на равных с олимпийским чемпионом. Конечно, рядом с Алексеевым или Жаботинским поднимать штангу — чересчур гротескное зрелище, но вес взять и зафиксировать — свободно! Что пресса немедленно выдала бы за цирковой трюк, несовместимый с высокими идейными принципами советского спорта. А вот Кассиусу Клею, принявшему псевдоним Мохаммед Али, в темном переулке Ирина морду набила бы точно!

Зато Лариса с Анной, как бы они ни были прекрасно сложены, какую бы предыдущую подготовку ни проходили, нуждались в жестоком тренинге. Да и подготовка у девчат, честно сказать, так себе. У одной нечто вроде советского первого разряда по лыжам и биатлону в студенческие времена, у второй, московской гимназистки, неплохо с гибкостью, реакцией (в лаун-теннис и крокет играла), и осталось кое-что от тех боевых методик, которым Ирина ее три года назад учила. А вообще так все запущено…

Южная Африка, где их ждали «вице-короли, наибы, хунхузы, магараджи и верные слоны»[34], а также не упомянутые Берлагой кафры, британские колониальные стрелки, бушмены, бандиты всех мастей и наций, крокодилы, обезьяны от горилл до бабуинов, ядовитые змеи в ассортименте, не считая уже членистоногих, — совсем не то место, где выживают кисейные барышни, решившиеся отдалиться дальше чем на милю от условно цивилизованных мест.

Воронцов нашел в памяти главного компьютера нужную программу и внедрил ее в процессоры двух роботов, которые мгновенно превратились в самых требовательных и беспощадных на этом свете фельдфебелей. Прошлый раз, на Островах, тренируя белых офицеров, они носили нашивки иностранных мастер-сержантов, а сейчас облачились в куртки с царскими погонами. Черная Т-образная нашивка на алом поле.

Положение тренируемых это никоим образом не облегчило.

Ирина, вспомнив выражение Шульгина в похожих обстоятельствах, заранее предупредила своих подопечных, что будет не трудно, а «очень трудно». И взяла с них слово, что не отступят.

Девушки опрометчиво согласились. Что Аня, что Лариса были упорны и уверены в себе. Вроде как Джой Гастелл из «Смока Белью». Тридцатипятилетняя Наталья Андреевна, примерно догадываясь, что ее ждет, потому что Воронцов прозрачно ей намекнул, на грядущие мученья пошла сознательно.

Тем более, увлеченные неведомым им Стамбулом тысяча девятьсот двадцатого года, они тогда понятия не имели, как дрессировали на уединенном острове боевых, прошедших мировую и Гражданскую войну офицеров.

И началось…

Фельдфебели не имели в виду подготовить девушек в качестве бойцов, превосходящих моральными и практическими навыками «зеленых беретов», израильских коммандос времен Шестидневной и Войны Судного дня, спецназовцев советского ГРУ конца ХХ века. Задача была проще — сделать их непобедимыми, а главное — страшными в рукопашной схватке с лучшими единоборцами того патриархального века. Невиданные боевые приемы, умение фехтовать любым холодным оружием, от строевой английской сабли до ножа, стрельба навскидку со скоростью, которую позволяет автоматика пистолета, и быстрее, чем револьвер двойного действия в руке строевого офицера.

После трех-четырех часовых «разминок» девушки на шатающихся ногах выходили из зала в предбанник, стягивали с себя насквозь мокрые трусы и майки, внимательно рассматривали полученные от инструкторов синяки и ссадины.

— Ну и на кой … мне это нужно? — спрашивала Лариса, своими естественными выражениями смущая Анну.

— Глядишь, и пригодится, — рассеянно отвечала Ирина, вдруг делая стремительный выпад раскрытой ладонью ей в лицо.

Лариса успела поставить блок.

— Ох, ты и стерва…

— Однако сработало…

— Нет, девчонки, я вчера до полуночи читала «Похитители бриллиантов»… Там правда такие подонки описаны, — сказала Анна, запаривая дубовый веник в глубокой шайке. — Если мы с ними встретимся…

— Обязательно, дорогая, — сказала Наталья. — Поэтому, как писал товарищ Ленин, нам еще учиться, учиться и учиться. Мне Дмитрий сказал — пока я первого фельдфебеля не завалю, он меня никуда не отпустит…

Жаль, что не было там с ними не то чтобы Бердслея, а обычного фотографа, даже с камерой «Фотокор»[35]. Уж больно хороши были девушки. Как боевые осы, для введения противника в заблуждение оснащенные точеными фигурками, соразмерными формами и милыми в мирной обстановке лицами.

— Ты что, с нами тоже собираешься? — спросила Лариса, выплескивая ковш воды с пивом на раскаленные камни. Ей сейчас трудно было представить эту «домашнюю женщину» в суровых походных условиях. Тем более теперь, когда ей снова было двадцать один, а Наталье Андреевне прежние тридцать пять.

Они были в старой Москве закадычными подругами, а потом как-то отдалились, вроде бы совсем незаметно. Наташа все время оставалась «при муже», а Лариса наслаждалась представившимися возможностями на полную катушку.

— Кто знает, как жизнь повернется… — Наталья вроде бы в шутку сжала пальцы на плече Ларисы, подтолкнула вперед, опустила ее на полок, (та инстинктивно дернулась, но поняла, что силы несоизмеримы) и тут же начала обхаживать ее веником. Сначала ласково, а потом и от всей души.

Ирина, стоя рядом с каменкой, беззвучно смеялась, а Анна легла на горячие доски ничком, считая, что ей в разборки старших подруг вмешиваться не стоит. Невзирая на то что она по рождению была старше каждой на полсотни лет, так она их воспринимала.

Получив свою долю удовольствия, Лариса выбежала из парилки, окунулась в бурлящий минерализованной водой бассейн с температурой чуть выше нуля, вернулась и забралась на самый верх, где температура зашкаливала за восемьдесят.

— Иди-ка сюда, — сказала она Наталье. Та села рядом.

Лариса потрогала ее бицепс и трицепс, обратила внимание на спинные мышцы, брюшной пресс. Он у нее был, почти как у молодого парня-спортсмена.

— Где ж ты так накачалась? И когда?

— Димка заставлял. Все эти годы и почти каждый день. Плаванье, фехтование, пистолет, винтовка… Кросс десять кругов по палубе, с прыжками через препятствия. Ты не пробовала четырехкилограммовую гантель полчаса держать на уровне глаз? Попробуй…

— Анька, поддай пару, — распорядилась Наталья, закинув руки за голову в глубоком войлочном колпаке. Грудь и живот прикрыла большущим веником.

Аня послушно плеснула на каменку еще.

— И зачем тебе все это нужно? — продолжила Лариса. Ирина с Анной устроились в другом углу парилки, у самого пола, и говорили о чем-то своем.

— Не уловила — что мне нужно? — с оттенком превосходства спросила Наталья, вслух считая капли пота, падающие с носа на доски полка́. Есть такая методика — сиди наверху, пока сто двадцать капель не стечет.

— Спорт, — со странной улыбкой уточнила Лариса. — С таким мужиком, как твой, на кой … тебе это надо? Уже б давно детей нарожала, жила, как душа просит…

— А твоя чего просит?

— Да, наверное, того же, только пути у нас с тобой давненько разошлись…

Наталья не совсем понимала, чем вызван это неожиданный разговор. Но если спрашивают, если подруге захотелось вдруг коснуться именно этой, болезненной для каждой из них темы, так лучше ответить. Без недомолвок и ненужного напряжения впредь.

— Ты что, воображаешь, что НАМ, таким, какими стали и как живем, можно заводить детей? Ты вправду так думаешь? Да на переднем крае нормальной войны и то проще… Там хоть в тыл можно уехать, к маме… А мы что?

Наталья замолчала, и Лариса ничего не ответила.

В парной стало совсем уже невыносимо жарко, и они дружно выбежали в прохладу предбанника, где их ждал и самовар, и холодное пиво, на любителя, и роботессы-массажистки, обученные абсолютно всем существующим на Земле приемам и способам…

Вернемся немного назад, пока девушки, отдыхая, с опаской думают о предстоящих с утра занятиях на штурмполосе, «Призрак» пробивается сквозь штормы к заветному Мысу Доброй Надежды, а Воронцов ведет свой пароход десятью милями севернее, постоянно контролируя на экране местоположение и состояние яхты.

От возможности подобного контроля, между прочим, потеряли истинный вкус и смысл любые авантюры современных путешественников, покорителей полюсов и вершин, одиночных яхтсменов, плывущих навстречу пассатам или вокруг Антарктиды. У всех радиостанции, всегда готовы подняться на их спасение вертолеты, и даже у героя, рискнувшего пересечь Атлантику на веслах, в миле за кормой болтается судно обеспечения, на котором врачи телеметрически постоянно считывают пульс, давление и уровень сахара в крови и моче. Это что — риск и подвиг?

Профанация героизма это, братцы, и ничто иное. С тем же успехом можно было махать веслами, не выходя из спортзала. Сделал три миллиона гребков с перерывами на обед и сон, вот и пересек океан. Ты всерьез попробуй…

…После некоторых предпринятых Сильвией дипломатических ходов (нашей Сильвией, но при посредстве той, деморализованной и запуганной) в Лиссабон зашла «Валгалла». Город в то время был довольно захолустный, улицы, в большинстве крутые и извилистые, провоняли испражнениями людей и животных. Общественные туалеты, во времена Веспассиана роскошью соперничавшие с термами, куда-то исчезли. Остался один, тринадцатого, кажется, века, куда можно было зайти без страха. Из всех признаков цивилизации имелся желтенький трамвай, по единственному маршруту бегавший между портом и крепостью.

В Португалии, как и в большинстве европейских стран, правил король, имя и номер которого никого не интересовал. Но короли тоже бывают разные. Этот был никчемный, власти не имел и не хотел ее, как король Греции Георг первый, что вчерную пил с лейтенантом Лукой Пустошкиным на «Олеге».

«Руа, бювон еще по одной» и так далее.[36]

Зато в этой прекрасной стране, где мужчины умеют плакать, не стесняясь, и петь свои тоскливые песни «фадо», глядя с крайней точки Европы в грозный океан, думая о друзьях и родственниках, которые никогда больше не вернутся назад, было вполне продажное правительство и парламентская демократия. Главная партия называлась Конституционной. Как же иначе?

Великолепно выглядящий Воронцов, ростом метр восемьдесят пять, одетый в адмиральский мундир неизвестного главе парламента государства (впрочем, адмиральские мундиры во всех странах мира почти одинаковы), вошел в его кабинет в сопровождении человека, представляющего здешние сильные кланы.

Дальше ничего особенно интересного. В любой стране, где чиновники берут, а особенно в такой, где берут не стесняясь, проблемы решаются по единой схеме.

Естественно, чемодан с эскудо Дмитрий с собой тащить не собирался. Тяжело и неэлегантно. Хотя черт его знает, вдруг водопад высыпанных на стол родных бумажек показался бы господину душ Сантушу интереснее и надежнее голубоватого чека банка старого Ротшильда?

О делах они вначале не разговаривали. Познакомились, выпили кофе и хорошего «Порту». Раскурили по сигаре. Сигары были, без всяких оговорок, чудесные. На днях привезенные из Бразилии, где их умеют делать куда лучше, чем на Кубе. Но не все об этом знают. Согласно этикету, осведомились, у кого сколько детей и как они себя чувствуют.

Премьер был приятным в общении мужчиной, но, подобно Чемберлену, одесскому Валиадису палец в его рот класть не стоило. Да он бы и не позволил.

— Ну так что, дон Димитриос? Изложите, чем я могу быть вам полезен? Неужели вы не могли решить свои вопросы на уровнях пониже? Судя по имени, вы из греков? Я уважаю греков, они вторую тысячу лет не лезут в мировую политику в отличие от англичан, которых я ненавижу всей душой. Но это мое личное отношение, государственных интересов оно не касается.

Воронцов протянул премьеру чек.

— Может быть, у вас есть какие-нибудь благотворительные фонды? Возьмите, я люблю помогать инвалидам или детям… На ваше усмотрение.

Душ Сантуш лишь несколько секунд смотрел на чек, после чего спрятал его в стол.

— Спасибо, пригодится. Итак? Что я могу сделать для Греции? Или лично для вас? Скажите, вы случайно не русский? Я служил посланником в Петербурге, ваш акцент кажется мне знакомым. Однако это не имеет никакого значения. Чек — другое дело, это — как протянутая рука друга, и я протягиваю свою навстречу. Итак?

Воронцов сказал. Два десятка португальских паспортов, для него лично и еще десятка человек по списку.

— Разумеется, настоящих, оформленных по всем правилам, внесенных во все положенные реестры. Фальшивок я мог бы накупить сколько угодно за сотую часть благотворительных средств… — и указал глазами на сопровождавшее лицо, господина Перейру, сосредоточенно полировавшего ногти на диване в углу кабинета. Этого человека порекомендовал взять с собой местный представитель Сильвии, сообщив, что в его присутствии премьер должен быть очень сговорчив. Отчего весь вопрос нельзя решить, вообще не затрудняя столь значительного государственного деятеля, Дмитрий выяснять не стал. Аборигенам виднее, как вести дела на своей территории.

— Это будет сделано в течение часа, — расплылся в улыбке премьер. — То есть в течение часа распоряжение дойдет до исполнителя, а уж сколько потребуется на заполнение бланков и книг… — Он развел руками. — Народ у нас обстоятельный, неторопливый. — Понимать следовало так, что без дальнейших взяток обойтись не удастся. — А что вы станете с ними делать? — с искренним любопытством спросил Душ Сантуш. — Увы, но португальские паспорта в этом гнусном мире совсем не котируются… За двадцать тысяч фунтов, которые вы так любезно инвестировали, с американским паспортом, а он у вас, конечно, есть, любую проблему решить гораздо проще…

— Мне просто нравится идея вдруг ощутить себя португальцем, потомком Васко да Гамы, Камоэнса и Генриха Мореплавателя. Натурализуюсь в Рио-де-Жанейро как представитель бывшей метрополии…

Шутка не развеселила премьера.

— Что еще? — Он видел, что не ради десятка действительно никчемных паспортов явился к нему странный посетитель.

— Еще мне потребуется надежный документ, разрешающий моим кораблям, числом три, заходить в любой португальский порт и оставаться там нужное время, без лишних вопросов со стороны властей, а также право нести в море португальский флаг…

— Корабли хоть не военные? — с кислой миной спросил премьер.

— Упаси бог! Пассажирский пароход и две прогулочные яхы. Океанские…

— Это все?

— Хорошее рекомендательное письмо к губернатору Мозамбика. Теперь все.

Душ Сантуш побарабанил пальцами по большому кожаному бювару, лежащему перед ним.

— Это как-то связано с намечающейся на юге Африки войной? — спросил он после паузы.

— Каким-то образом — несомненно. Сами понимаете, случись что-то подобное, представителям нейтрального государства гораздо проще вести свои коммерческие дела, нежели… — заканчивать фразу он не стал.

— Понимаю, понимаю… Лоренцу-Маркиш, да. Единственный порт, связанный железной дорогой с Преторией… — Он снова задумался.

Воронцову это не понравилось. В деньгах он нехватки не испытывал, мог бы протянуть премьеру еще один чек. Только зачем поощрять низменные инстинкты? Люди иногда наглеют беспричинно, и их следует ставить на место.

— Господин Перейра… — обернулся он к дивану.

Тон у него был самый мягкий, и означенный господин, не высказывая эмоций, просто посмотрел на премьера внимательно. Ничего не сказав.

Душ Сантуш еще раз вздохнул, вызвал секретаря, отдал нужные распоряжения. На чем и покончили. Докурили сигары, выпили еще по бокалу «Порту» и подписали несколько бумаг.

Португальское гражданство само по себе действительно ничего не значило в мировом раскладе. Как и эквадорское, к примеру. Однако имелась тут некоторая тонкость. Португальский порт Лоренцу-Маркиш на восточном берегу Африки, крайне удобно расположенный в глубине залива и связанный с Преторией, столицей государства Трансвааль, железной дорогой, являлся сегодня ключевой точкой мировой политики.

И корабли под португальским флагом могли там располагаться вполне законным образом. Плюя на англичан в самом буквальном смысле. С высокого мостика. Так впоследствии и случилось.

…Миновав полосу штормов и шквалов, прибавив ход до полного, «Призрак» и «Валгалла» на порядочном расстоянии от проторенных морских путей обогнули Африку и вышли в Индийский океан. Здесь погода, как и обещал Шульгину Андрей, разительным образом изменилась. Пронзительная синева воды и неба, вместо грозных пенных валов — легкая зыбь. И температура за одну ночь поднялась на пятнадцать градусов. Девушки немедленно принялись загорать, раскинув шезлонги у бортиков просторного, отделанного мрамором бассейна на Солнечной палубе.

Судоводителей больше радовало другое. За весь сложный, проделанный с рекордной скоростью переход все системы обоих судов работали безукоризненно. Значит, приработавшись, механическая часть не подведет и впредь. Не зря трудились.

Локаторы показали, что до залива Делаго-Бей, в глубине которого раскинулся по холмам Лоренцу-Маркиш, осталось не более тридцати миль. До первой цели, значит, добрались.

…Губернатор Мозамбика, генерал-капитан Отелу Сарайва ди Карвалью был мужчиной лет пятидесяти, красив собой, с длинными, в стиле императора Вильгельма закрученными усами. Жизнь в колонии была отвратительно скучна, невзирая на то что там было построено несколько очень европейских зданий, в том числе и театр. Только играть в нем, по-настоящему, некому. Что, Сару Бернар удастся пригласить? Едва ли. Не Рио-де-Жанейро, не Кейптаун даже. И денег нет, и слушателей, случись вдруг, двух сотен не наберется. Тосклива должность губернатора на самом дальнем краю света.

Отчего изумительной вспышкой радости и темой бесчисленных разговоров стал приход в Лоренцу-Маркиш громадного белого парохода под португальским флагом и небольшой, очень красивой парусной яхты.

Дон Отелу знал, что у родной страны нет и не может быть таких кораблей. Но вот же они, и флаги трепещутся на гафелях. Каждый хочет верить в хорошее.

Он сам в белом кителе и при сабле, его жена, дети (шесть), чиновники всех ведомств, взвод местного гарнизона и половина жителей города немедленно собрались на пристани.

Пароход дал протяжный, многотонный гудок[37], подваливая бортом к причалу. А яхта, неожиданным образом, из малокалиберной пушки начала давать положенный губернатору салют. Сделав полных четырнадцать выстрелов.

Дон Карвалью был в полном восторге, его семья и окружение тоже.

Вновь прибывшие суда ошвартовались, и на берег спустилось блестящее по здешним (да и не только) меркам общество. Пять пар — представительные молодые мужчины и красивые женщины. Мужчины одеты в морскую форму, хотя и без военных знаков различия, кителя и фуражки украшены золотым шитьем и сложного рисунка эмблемами в стиле респектабельных яхт-клубов. Дамы облачены в туалеты, каких местные модницы не видели и в последних дошедших сюда парижских журналах.

Последовали взаимные приветствия, процедура знакомства, после чего губернатор с семейством и все желающие были приглашены на борт «Валгаллы», где уже был накрыт завтрак на Шлюпочной палубе.

Как положено по этикету, о целях прибытия великолепных гостей впрямую не говорилось. Дамы щебетали о своем, у них всегда найдутся темы, наверное, и бушменки со шведками нашли бы общие темы, если бы сумели преодолеть языковый барьер. Португалки, внешне оказавшиеся весьма пристойными на вид и достаточно развитыми в культурном отношении, несколько раз отпускали комплименты новым подругам за великолепное владение языком Камоэнса[38]. Что прибывшие никакого отношения к соотечественникам не имеют, всем стало понятно сразу, но для представителей маленькой, некогда владевшей полумиром нации люди, имеющие гражданство, держащие на гафелях национальный флаг, говорящие на португальском почти как на родном, таковыми и воспринимались.

Собственно, русские к подобным вопросам относятся аналогично. Говоришь по-русски, хочешь считать себя русским — значит, наш. А якут ты или айсор, как-нибудь при случае уточним.

Женщины, естественным для них образом (наши женщины!), ничего не говоря впрямую, наплели очень много словесной вязи, объясняя местным, что никаких мужских дел они не касаются, приплыли сюда с мужьями потому, что тем так захотелось. Что они сами здесь ищут — полностью их дело. А нам — «крокодилы, пальмы, баобабы…».

— Как я вам завидую! — воскликнула едва ли сорокалетняя жена губернатора. — Такие мужчины, такой пароход! И вы ни в чем не испытываете затруднений… А представьте себе мое положение! — Она воздела руки, как статус и национальная принадлежность требовали. Роскошные каштановые волосы водопадом потекли у нее по плечам. — Рожаю, рожаю, рожаю, и совершенно никакого воздаяния… Вы бы знали, леди, как здесь невыносимо скучно…

Прочие местные дамы дружно закивали: что скучно, то скучно. Однако той же Ларисе, историку и понимающей толк в жизни девушке, отчетливо казалось — каждая из дам бомонда, вполне активно прикладывающихся к бокалам, и в Лиссабоне, и в самом Париже чувствовали бы себя точно так же. Не Конфуций ли говорил: «Куда бы ты ни пришел, ты прежде всего встретишь там самого себя».

Ларисе пришла в голову остроумная, как ей показалось, идея. Пока Анна ставила на электропроигрыватель, оформленный под банальный граммофон, пластинку с записью музыки, чуть-чуть опережающей текущий год, она за локоток отвела губернаторшу, дону Фульхенсию Исабель Марию ди Карвалью, к палубному ограждению. Вдалеке был виден городок, внизу плескалась лазурная вода.

С изызканого «vose» он без извинений и оговорок перешла на простонародное и слегка фамильярное «tu»[39].

Губернаторша отнеслась у этому легко. Кто знает, кем она была по жизни до того, как вышла за генерал-капитана?

— Надоело рожать, говоришь? — спросила Лариса. Странным образом эта тема соотнеслась с разговором, состоявшимся между ней и Натальей.

— Ты бы знала, как надоело! А он все лезет и лезет! Я бы уже всем девкам в округе платить готова, чтоб они его… вымотали. И не нужно мне его, и желания нет, а как случится — опять беременная. Куда мне их столько?

Лариса это и имела в виду.

— На, возьми, последнее американское изобретение, — протянула губернаторше коричневый стеклянный пузырек, в духе времени. Пластиковые конволюты здесь не выглядели. В пузырьке лежало полсотни таблеток. — Если увидишь, что деваться некуда, глотни таблетку за пару часов до… И никаких проблем.

— Правда? — Губернаторша натуральным образом обалдела. — Неужели такое возможно?

— Врать тебе буду? Я из общества феминисток. Они нас… а мы потом с пузом. Шестеро — это же …

Лариса высказалась по-русски. Но эмоциональный настрой фразы был понятен и без перевода.

— А что скажет падре? — вдруг озаботилась Фульхенсия.

— Тебе делать больше нечего, как с попом на такие темы откровенничать. Когда слабительное принимаешь, тоже советуешься?

— Наверное, ты права, — кивнула губернаторша. — Это ведь просто лекарство…

У губернатора и прибывших с непонятной целью мужчин вышел разговор несколько иной тематики. Дон Отелу был администратором осторожным, к авантюрам не склонным. Нынешнее положение его вполне устраивало. Невзирая на некоторое однообразие. Когда ему было вручено письмо от премьер-министра, он удивился. По содержанию оно не представляло ничего особенного, обычное рекомендательное письмо с просьбой оказывать господам Ньюмену, Мэллони и их друзьям всяческое содействие и гостеприимство, не препятствовать в коммерческих операциях, если они таковыми решат заниматься, а также в организации похода в глубину континента, который они планируют совершить, если позволят обстоятельства.

Какие именно обстоятельства могут не позволить, губернатор догадался сам. О том, что англо-бурский кризис продолжает развиваться и завершится скорее всего войной, ему на месте было виднее, чем из Лиссабона. Его это не радовало. Зачем новые заботы? Без них лучше. Остаться в стороне явно не удастся. Железная дорога, связывавшая Преторию и Лоренцу-Маркиш, давала бурам единственный выход во внешний мир. Губернатор был не чужд стратегии и прекрасно понимал, что англичане непременно пожелают установить над ней контроль, в том или ином виде, и ему придется проявлять чудеса изворотливости, соблюдая нейтралитет и интересы своего правительства. Какими они окажутся — пока не слишком понятно. Лично дону Отелу были равно несимпатичны и буры, и англичане. Но его пристрастия никого не интересовали.

Появление так называемых американцев с португальскими паспортами наводило на размышления. Кажется, дон Душ Сантуш затевает какую-то свою игру. Вот только почему не информирует своего губернатора общепринятым способом?

Нужно постараться это выяснить, не выходя за рамки приличий.

Американец с веселым лицом казался губернатору человеком слишком молодым и не совсем серьезным. Капитан парохода выглядел более заслуживающим внимания. И по возрасту и по манерам.

— Геополитика присутствует всегда и везде, — рассуждал между тем Новиков. — Пусть лично нам она может казаться совершенно неинтересной наукой. Но игнорировать мы ее не можем. Правильно?

Губернатор согласился, что так оно и есть.

— И вот сейчас она начинает препятствовать нашим личным планам. Я вижу, что вы очень заинтригованы целью и смыслом нашего появления. Буду с вами откровенен: не важно, каким образом, но у меня в руках оказался некий документ. Результат многолетнего труда одного геолога. Из него следует, что всем известные алмазные месторождения Кимберли и окрестностей являются не более чем побочными, периферийными выбросами. Центральная же трубка находится совсем в другом месте. Ее поисками мы и намереваемся заняться. Дело только в этом. А грозящая вот-вот разразиться война способна серьезно помешать нашим планам…

— Каким же образом? — не понял дон Отелу. — Если она и начнется, то весьма быстро закончится. Силы буров и Британии несоизмеримы. И вы сможете заняться поисками без всякого риска. Я даже смею предполагать, что, когда вся эта территория станет одной большой Капской колонией, государственный порядок укрепится и права достойных граждан будут защищены гораздо надежнее… Несколько месяцев играют для вас столь большую роль, чтобы рисковать именно сейчас?

— Ваше превосходительство, — сказал Дмитрий, — я совсем не в курсе ваших взглядов. Очень может быть, что вы англофил и, когда Англо-бурская война начнется, а она обязательно начнется, вам захочется стать на сторону Англии. Это ваше право, — резким жестом Воронцов отмел возможные возражения, — как и право верить в легкую и быструю победу британцев. Однако из истории известно, что такие войны иногда затягиваются на годы, а столько мы ждать не можем. Кроме того, после присоединения Республик к Метрополии найдется немало желающих наложить лапу и на алмазные, и на золотые прииски. Всякие Сесиль Родсы, де Бирсы и прочие «Соломон бразерс» спят и видят… С бурами договориться будет гораздо проще.

Правда, тут перед вами встает выбор, в буквальном смысле судьбоносный…

— Какой же, интересно? — спросил губернатор.

— Простейший. Вы, в соответствии с достаточно явно выраженной позицией вашего премьера, помогаете нам строго в тех пределах, что обозначены в письме. Что означает «поддержка и содействие в коммерческой деятельности»? Мы видим это так — мы торгуем с кем хотим и чем хотим, вы в свою очередь не проявляете ни малейшего интереса к сути этих сделок. Португальских законов они не нарушат ни в коем случае. Вы всего лишь освобождаете наши товары от таможенного и любого другого досмотра и контроля. На борту парохода, в портовых складах, в железнодорожных вагонах. Для этого у меня тоже есть отдельное предписание вашего правительства. Вот оно. Все положенные сборы плюс серьезную премию вы получите в любое время и любым удобным способом. После завершения экспедиции, в случае успеха, ваша доля в прибылях будет достаточной, чтобы вы и ваше семейство стали очень богатыми…

— Вам не приходилось быть губернатором? — с достаточно ехидным лицом спросил дон Отелу.

— Если бы я сказал, кем мне приходилось быть, вы бы пришли в легкий ужас, — ответил капитан. — Мы играем честно. А что вы на это скажете?

— Вы собираетесь перевозить через мою территорию оружие? — слегка понизив голос, спросил дон Отелу. — И этой ценой получить у буров концессии?

— Это ваши слова, не мои… А вам-то что? Сельхозмашины и буровое оборудование — товар не хуже любого другого. И война пока не началась. Да даже если все-таки начнется? Португалия — нейтральная страна, и мы — ее законопослушные граждане. Что нам до чужих разборок?

— Вдруг с началом войны англичане, узнав о вашей коммерции, предъявят мне ноту или даже начнут блокаду порта?

— Предоставьте эту заботу нам. Блокада — это война, европейская война. Франция, Германия, Россия немедленно заявят самый решительный протест и так далее… Британия не рискнет. Но все будет решаться на уровне столиц. Здесь же вам поможем мы…

— Каким, интересно, образом?

— Мы в кредит продадим вам несколько пушек, которыми вы обеспечите неприкосновенность португальской территории с моря… С суши ваши границы недоступны.

— С артиллерийскими расчетами, — добавил Шульгин.

— Предположим, — продолжал губернатор, с «Порту» перешедший на принесенную стюардом «Смирновскую» под блины с черной икрой, — англичане не осмелятся напасть на город и предпримут дальнюю блокаду?

— Корабли под нашим флагом они задерживать не рискнут, по названной выше причине. Но в каких-то других, совершенно воображаемых случаях: эксцесс исполнителя и все такое, в нейтральных водах им ведь может быть оказано достойное сопротивление?

— Английскому флоту?

— Подумаешь, — небрежно ответил Воронцов. — Видали мы лилипутов и покрупнее…

Дон Отелу не стал вслух удивляться русской водке и блинам, мало ли чем шеф-повар решил попотчевать хозяина и его гостей. Он задумался о другом — чьи корабли готовы бросить вызов «владычице морей»? Выходило, что между угощением и темой разговора прослеживается связь. Обычный у дипломатов прием. Сорт поданного на королевском приеме вина может свидетельствовать о смене политической линии точнее, чем десять статей в газетах и заявления с парламентских трибун. Историю он знал неплохо, в том числе и о походе двух русских эскадр (Попова и Лесовского) к берегам САСШ в поддержку северян во время войны Севера против Юга был наслышан. Тогда англичане испугались. Сухопутная война была невозможна, а крейсерская в двух океанах сулила им больше потерь, чем выгод. Отчего бы и сейчас…

Тем более холодный огонь славянского напитка способствовал легкости мыслей и языка.

— За вами, господа, наверное, стоят очень серьезные силы? — спросил он, одновременно задумавшись, отчего с крайне ответственной миссией прислали такую молодежь. Оно, конечно, в начале карьеры и Александр Македонский, и Наполеон преклонностью лет не отличались, и все же…

«А вдруг это, — с любопытством и некоторым испугом подумал губернатор, — кто-нибудь из великих князей? Выполняют учебное задание перед тем, как занять несравненно высшие посты? Как бы и это поаккуратнее выяснить?»

— Силы? — переспросил Новиков с той же интонацией, что красноармеец Сухов про павлинов. — Вы в покер играете?

— С огромным удовольствием, только особенно не с кем…

— Сыграем, — пообещал Шульгин, — попозже.

— Каре тузов с джокером вас устроит?

— Неужели?

— За нами стоит организация, которой совершенно безразличны существующие геополитические расклады. Она выше национальных границ, правительств, традиций… Она самоценна, самодостаточна, сама на себя замкнута и в то же время открыта всем, кто примет ее ценности…

Сказано было заковыристо, но убедительно.

— Масоны? Иезуиты? — Что еще могло прийти в голову человеку девятнадцатого века, пусть и на самом излете, да еще и находящемуся в приятном подпитии?

— Иезуиты — к месту, — сообщил Шульгин, которому, по душевному сродству с Арамисом должность их генерала казалась интересной. — Давайте на этом и остановимся. Мы с вами — католики, англичане — подлые схизматики. Буры вообще протестанты, но это сейчас несущественно. Мы — иезуиты, и этим все сказано.

— А по-моему, розенкрейцеры — убедительнее. — Лариса подошла незаметно и несколько минут слушала забавный разговор.

— Тоже хорошо, — кивнул Воронцов. — Одним словом, ваше превосходительство, вы сейчас получили на руки очень хорошие карты, осталось ими правильно распорядиться…

Глава седьмая

«Изумруд» возник из внепространства в точно рассчитанное время в Черном море, ста милями северо-восточнее Босфора. Бортовая электроника работала четко, зафиксировала новую координатную точку и показала, что в пределах визуального контакта нет ни единого суденышка. Ни линкора, ни фелюги контрабандистов. Это хорошо, а то какой-нибудь мореход, увидевший с мостика прущий по морю сорокаузловым ходом грязный лесовоз, непременно бы сбрендил. А Белли действительно, осмотревшись, перевел ручку машинного телеграфа на «Самый полный». Надо же командиру проверить ходовые качества своего корабля.

По условиям исполнителя, сорок — сорок два узла могли выдерживаться на дистанции в пять тысяч миль. После чего скорость следовало сбросить и произвести регламентные работы. Проводить такие испытания было некогда и негде, до Крыма оставалось всего триста миль. Но сотни полторы из них на пределе пробежать стоило.

Маскировки Белли предпочитал не снимать. Так спокойнее, и лишних вопросов ни у кого не возникнет. Скоро судов в море появится, как клецок в супе. Своих военных, пассажирских и торговых, иностранных тоже. Ну и кому какое дело? Шлепает себе швед на десяти узлах, направляясь, скажем, в Туапсе за партией высококачественного горного леса, крайне ценимого в мебельной промышленности, да и все.

Ночью он сменил курс с норд-оста на чистый норд. Под утро пришли в Ялту, не в Севастополь, тоже чтобы не привлекать внимания. Стали на рейде, Басманов, Ростокин и Алла съехали на берег. Здесь они были дома. Начальник над портом знал полковника лично еще с двадцать первого года, вопросов, типа того, зачем он решил заняться морской коммерцией, задавать не стал. Надо — значит, надо. Тем более капитана второго ранга еще царской службы, фальшборта и прочие ухищрения не обманули. Крейсер — он и есть крейсер, старый, конечно, но вполне еще ничего. Бывало, ставшие ненужными после войны единицы и в танкеры переделывали, и в другие вспомогательные суда.

Выпили за встречу, обменялись новостями, которых фактически не было, за исключением деталей биографий общих знакомцев. Жизнь в Югороссии текла удивительно гладко, как в какой-нибудь Швейцарии.

Басманов попросил, чтобы его «лесовозом» никто не интересовался, будто и нет его в природе. Документы в порядке, и достаточно. Постоять тут он намеревался никак не больше недели, капитан и часть команды съезжать на берег будут собственным баркасом, к ним полиция и иные власти пусть тоже не проявляют внимания. Безобразий учинять люди не станут, не так обучены, а все остальное…

— У тебя как с финансами? — будто между прочим спросил Басманов.

— На жизнь хватает, — усмехнулся бывший кап-два. — Порт есть порт. Оклад жалования побольше, чем на строевой… Безгрешные доходы, опять же…

— Тогда хорошо, — кивнул Басманов. — Совсем не то что в Стамбуле с чуреков на дузик перебиваться…[40]

— Да уж, не напоминай. Однако и тогда жили… Если уж совсем лишние деньги образовались, можешь оставить, конечно. Найду как распорядится. Непредвиденные расходы часто случаются…

— Десять тысяч[41] — нормально будет?

— Это какая ваша барская воля…

На площади возле набережной взяли два таксомотора. Хотя начальник порта предлагал свою машину. А зачем? Из любопытства, куда поедут? Обойдется без совсем не нужной ему информации.

В Севастополе у Басманова была квартира, где они с Игорем и Аллой удобно разместились.

— Теперь, ребята, отдыхайте. Три дня, — предложил Михаил Федорович. — Потом долго не придется. А я займусь делами.

Из офицеров его бывшего батальона он мог рассчитывать человек на сорок, не обзаведшихся семьями и не имеющих казенной службы, от которой просто так не откажешься. Жили они в разных городах, но дорога до Севастополя даже поездом занимала меньше суток. О Ненадо и Давыдове речи не было: те пойдут, куда скажешь, особенно после встречи с «медузой». За отпущенные Игорю и Алле три дня он успел переговорить со всеми, с кем хотел. Ничего не скрывая. Напомнил самую первую легенду о Южной Африке и договора, которые они подписывали. Ни на чем не настаивал, просто говорил, что возникла очередная необходимость. Жалованье обещал царское.

Отказались только двое, и не из трусости, а просто жизнь у них начала складываться по-другому. Басманов не настаивал. Что от офицеров требовалось, они тогда еще сделали, без колебаний подставляя головы под пули. Да и лет после тех стамбульских дней прошло порядочно.

Зато тридцать восемь были вот они, готовы для любого применения. Рождения в большинстве своем между восемьсот девяностым и девяносто седьмым. Сейчас, значит, самому старшему было тридцать пять. Мужчины в самом расцвете сил, как пресловутый Карлсон. Несколько утомленные и разочарованные мирной спокойной жизнью. Поход в две тысячи пятый был увлекательным, но слишком коротким эпизодом. Постреляли, посидели на банкете у нового Императора совсем другой России, получили свои награды — и снова тоска.

Увы, вокруг были не шестидесятые годы, где любой бывший лейтенант (Западных армий, конечно) мог стать «белым наемником» и, при случае, захватывать деколонизированные государства, свергать правительства и президентов, веселиться от души и получать гонорары в сотни тысяч тогдашних долларов, а также неограниченное право мародерства и грабежа, разумеется. О таких вещах офицеры задумываться не могли, время было другое, но приключений все равно хотелось.

И мысль вернуться в годы собственного детства тоже казалась заманчивой.

Самый сложный разговор вышел у Басманова с полковником Сугориным, бывшим генштабистом, бывшим командиром полка у Корнилова, бывшим заместителем Михаила Федоровича на завершающем этапе Гражданской. И даже некоторое время военным советником у Новикова.

В свои сорок семь лет полковник приобрел домик в Одессе, на ближайшей к городу станции Большого Фонтана. Оставаясь убежденным холостяком, жил один, не приглашая даже домработников и домработниц. Готовить, стирать рубашки и мыть посуду он умел сам. Обрабатывать сад и маленький огород — тоже. Изредка. Все остальное время, с шести утра до заката солнца, он посвящал написанию научно-исторического труда, охватывающего не затронутые пока другими историками эпизоды войны от четырнадцатого до двадцать первого года.

В Одессу Басманову пришлось лететь аэропланом, хорошо, что регулярных и заказных рейсов хватало. Цивилизация, ничего не скажешь.

Сугорин — это вам не Давыдов или Мальцев, человек серьезный, с собственными мыслями.

Хотя он и был у тогдашнего капитана заместителем, но уважение ему Басманов демонстрировал всегда. Привычка, если хотите: генштабистов в армии уважали, кто поумнее, конечно. Прочие присваивали им всякие обидные клички, в основном из зависти.

Сугорин принял боевого товарища радостно. С окончания войны они не встречались, полковник твердо решил покончить с прошлым и сделал это. Даже на генеральскую должность в штабе Врангеля не пошел: охватил его внезапный и категорический пацифизм.

Они сидели вдвоем на просторной, заплетенной виноградными лозами веранде. Далеко внизу колыхалось море. Ничего лучше моря Басманов в жизни не видел, пусть и были с ним связаны не самые лучшие воспоминания.

— Валерий Евгеньевич, — начал Басманов, крутя в пальцах папиросу, — вы помните наши очень давние дискуссии в палатке тренировочного лагеря?

— Много у нас было дискуссий… — осторожно ответил Сугорин.

— Насчет принадлежности наших тогдашних нанимателей к иной ветви человечества…

— А, атланты и так далее… Но теперь меня это не слишком занимает. Жизнь идет, как мне давно хотелось. Никаких удивительных явлений я с тех пор больше не видел. После чудесного воскрешения ротмистра Барабашова[42]. Готов признать, что я был не прав. Действительно, случиться может всякое. Три года я живу отшельником, газеты читаю от случая к случаю. Россия стала такой, какой я хотел ее видеть. Что творится в Совдепии — меня не касается. А здесь каждый человек на своем месте. Пристав приезжает ко мне по праздничным датам в собственном фаэтоне, поздравляет. Я к нему тоже выхожу в мундире с орденами. Он получает свой империал[43], мы с ним выпиваем по рюмочке, для приличия немного разговариваем. Иных отношений с властями не имею. Зато написал уже более тысячи страниц. Надеюсь, в итоге выйдет не хуже, чем у Моммзена[44].

— При случае дадите почитать. Моммзен, на мой взгляд, скучноват. У вас должно выйти лучше. Вам сколько лет сейчас?

— Пятьдесят скоро, — печально ответил Сугорин.

— Ерунда. Тридцать лет в запасе имеете. Мы тогда в палатке не только про атлантов беседовали. Вы доказывали, что господам Новикову и Шульгину интересен Парагвай. Даже кое-какое пари заключали, заявив, что Южная Африка — полная чушь…

— Было, — согласился Сугорин. — И сейчас не отказываюсь, в том контексте Парагвай был бы интереснее.

Басманов не стал говорить, что, попав в будущие годы, прочитал историю войны Боливии и Парагвая (1932–1934 гг.). Сугорин как стратег и военный мыслитель оказался целиком прав. Место для столкновения цивилизаций было им угадано верно. Боливия, страна индейцев, вооруженных и направляемых американскими инструкторами, встретилась в конфликте за Гран-Чако с малочисленными, но креолами. Это не расизм, просто некоторые нации умеют воевать хуже, чем другие. Старый анекдот: «Для чего существует австрийская армия? Чтобы было с кем воевать итальянской».

Креолы креолами, а две тысячи русских белых офицеров, нашедших приют в этой далекой, мало кому известной стране, за десять лет (занимаясь торговлей, сельским хозяйством и подобными мирными делами) свою основную профессию не забыли. И в войну немедленно ввязались — добровольно. Намного превосходящая численно боливийская армия была разгромлена, а Боливия потеряла две трети своей территории. И сейчас в парагвайских городах можно увидеть таблички: «улица Капитана Васильева», «площадь Генерала Беляева» и тому подобные.

Но это пока в будущем.

— А сейчас возник интересный вариант именно с Южной Африкой…

— Что, опять там какие-то беспорядки? К стыду своему, ничего не слышал.

— Сейчас, кажется, ничего примечательного. Я имею в виду более ранние события. Англо-бурскую войну…

— Господи, да она-то при чем?

Басманов объяснил, при чем. Из его слов выходило, что полковник не ошибся в своих подозрениях. Об уровне военной техники, которой они пользовались в Гражданскую войну, о принадлежности вождей Братства к совсем другой цивилизации, человеческой, но ушедшей далеко вперед, о реальных свойствах времени и параллельных реальностях. Предельно кратко рассказал Михаил Федорович, оставаясь в рамках собственных представлений, но вполне исчерпывающе.

— Крайне интересно, — ответил Сугорин. — Теперь, конечно, практически все становится на свои места.

Его более всего увлекла идея именно альтернатив.

— Теперь половину моего труда можно сжечь в печке. Как Гоголю «Мертвые души». Я то, дурак, все это время пытался уяснить себе и доказать читателю, что наша победа была в конце концов закономерна, вытекала из морального превосходства Белого движения и несовместимости Красной идеи со смыслом существования человечества… Как же получается…

— А ничего не получается, Валерий Евгеньевич. В том смысле, какой вы сейчас вкладываете…

Басманов много всяких книг успел перечитать, многое видел и многому научился в общении с товарищами.

— О том, как оно случилось на самом деле, писать, конечно, не нужно, пока не нужно, но суть вами схвачена верно. Моральное превосходство было? Было. Мы уступали красным двадцатикратно, но держались три страшных года. Хотите сказать, что разложившемуся, бессильному войску помогли бы несколько сотен автоматических винтовок и два десятка танков? Не помогли бы. У немцев до конца восемнадцатого года была боеспособная армия, громадный, не имевший серьезных потерь флот, ресурсы отданной им по Брестскому миру России. А они сломались враз и позорно капитулировали. Я читал не меньше вашего, хотя и не так системно. Историки упорно талдычат о «позорно проигранной» Крымской войне…

— Абсурд, разумеется…

— И я о том же. Три года войны на шести удаленных на тысячи верст театрах, и везде успехи! Даже блестящие успехи, особенно на Кавказе и в Петропавловске. В итоге, сражаясь против европейской коалиции и Блистательной Порты[45], с которой и один на один не всегда справлялись, сдали врагу половину Севастополя. Всего лишь… Так и мы. Какая армия, зацепившись за последний клочок территории, смогла бы перейти в наступление и победить? Только наша. А помощь «пришельцев»? Ну да, это был камешек, вызывающий лавину. Моральная поддержка, подсказка, совет… И ведь не больше, господин полковник? Что такое штыковая атака Корниловской дивизии на фоне всего, что было раньше? Против нас действовали огромные армии…

— Да вы не нервничайте так, Михаил Федорович. Дело ведь прошлое. Я даже знаю ваши следующие слова. Вы скажете, что сам факт появления в нашем мире господ Новикова, Шульгина эт сетера (вас в том числе) — подтверждает нежелание «демона истории» допустить победу Красных.

— Угадали… Есть вещи, которые не должны происходить. Что, если бы римляне проиграли Аттиле свое последнее сражение на Каталаунских полях? Могли же?

— Может быть, перейдем ближе к теме? — примирительно сказал Сугорин. — Чего вы или ваши друзья-руководители хотят сейчас? В том числе и от меня.

Басманов чувствовал, что разнервничался совершенно напрасно. Чем-то его поведение сейчас напоминало то, как вел себя Вадим Рощин в споре с подполковником Тетькиным[46].

— Помощи они хотят. Те самые «демоны истории» и многие другие привходящие обстоятельства поставили их и нас всех перед страшным выбором. Этот наш прелестный мир, где так хорошо сидеть на веранде под облетающими листьями, может рухнуть в один момент… И не от очередной войны или вторжения чудовищных порождений инопланетного разума. Просто так, физически…

— Вы меня пугаете?

— Это было бы проще всего. Только незачем. Я, видите ли, артиллерист, знаю физику, химию и математику. Надеюсь, в пределах гимназического курса знаете и вы.

— Так точно. Гимназического. Плюс Академия. Там я наряду с названными изучал и другие дисциплины — географию, историю, топографию, военную статистику и прочее. Поясните, о чем вы…

— Если вдруг поменяется несколько мировых констант, что случится с миром? Тяготение вдвое меньше, скорость света вдвое больше и так далее…

— Продолжайте, — сказал Сугорин, до сих пор воспринимавший слова Басманова довольно отстраненно. Его гораздо больше занимала недописанная глава книги. А сейчас задело. Интонации Басманова или что-то еще…

— Нечего продолжать. Сложилось так, что вся окружающая нас прелесть, — тот указал на море, на продолжающие падать виноградные красные листья, на звонкую, знойную тишину степи, протянувшейся за забором до горизонта, — может в ближайшее время исчезнуть. Вообще. Как ничего и не было. И знаете, что самое смешное? — Басманов взял стакан и посмаковал глоток домашней «Изабеллы» с добавлением виноградной смолы и растертой в порошок коры. — Мы с вами об этом никогда не узнаем. За отсутствием подходящего органа чувств…

— Михаил, — голос полковника прозвучал резко, — дурака валять закончим?

— Так я же и не начинал, Валерий Евгеньевич! Мне нужно было привести вас в состояние, подходящее для делового разговора. А то — «книги пишем», заперлись в башне из слоновой кости. Кстати — «из лобной кости» лучше звучит. А совсем просто — для того, чтобы нам всем выжить, сохранить уже существующие и пригодные для дальнейшего существования реальности, а среди них есть такие… ну, я вам потом расскажу и покажу — нужно совсем немного…

— Михаил, скажите откровенно — вы кокаином не злоупотребляете? В Гвардии это было очень модно в четырнадцатом году…

— А в восемнадцатом? — с хитрой улыбкой спросил Басманов.

Сугорин пожал плечами.

— В тысяча восемьсот девяносто девятый прогуляться не хотите? У господ бурских генералов и президентов совсем хреново со стратегическим мышлением. Вот вас — главным военным советником. Мы все — на подхвате… Оружие и деньги будут.

— Я до сих пор не понял — зачем? О способе оказаться там не спрашиваю. Возможно, он действительно есть. Откуда-то к нам оружие ведь попадало…

— Куда уж проще. Нужно, чтобы эту войну Англия не выиграла. Буры, естественно, выиграть ее по-настоящему не смогут тоже, не тот потенциал и не та публика. Зато опозорить на весь мир «гордый Альбион» постараться стоит… Вы стратег, прикиньте в первом приближении, что случится, если британцам придется свернуть операцию. Книжки у вас под руками есть?

— Да зачем мне книжки? И так все понятно!

— Вот и договорились. Роту наших бывших сослуживцев я наберу, как раньше договаривались. Дипломатию по-прежнему берут на себя наши друзья. Оружием, правда, придется обходиться соразмерным времени. Танков не будет. Так как?

— Сама по себе идея очень интересна. Мы, помнится, в Николаевском училище ход этой войны подробно разбирали. Интересно будет старые записи посмотреть… Я тогда, грешным делом, Александру Ивановичу поверил. Он кое-какие подробности очень убедительно живописал. Как участник и очевидец.

— Он, кто его знает, может быть, и битвы на Калке очевидец… — подкинул Басманов полковнику очередную приманку. — Так если вы согласны, послезавтра утром хотел бы вас видеть на ялтинской набережной. С собой — только личные вещи. Остальное получите на месте.

— Договорились, Михаил Федорович. Кажется, в жизни осталось еще кое-что, кроме подступающей старости.

О возможности стать одним из богатейших людей мира и успеть еще пожить в эпохе самой процветающей на Земле монархии Басманов говорить не стал. Это — для другого случая.

Призванным на службу офицерам долго собираться не требовалось. Достать из-под кровати «тревожный чемоданчик», попрощаться, если есть с кем, — и пожалуйста. Верные пистолеты и револьверы всегда при себе, обеспечение прочим оружием и снаряжением Басманов брал на себя. «Подъемные» почти никому были не нужны, разве только хорошенько погулять напоследок в севастопольских и ялтинских ресторанах. Жалованье пойдет уже после отплытия и в другой валюте.

По той же схеме, как в Стамбуле, добровольцев оказалось почти вдвое больше, чем вначале предполагал Басманов. Почти у каждого из волонтеров нашелся надежный друг, однополчанин, двоюродный брат или свояк, с боевым опытом, не нашедшие себя в мирной жизни. Михаил Федорович после обстоятельного собеседования взял почти всех. Поручители надежные, а кроме того, критерии отбора у него сейчас были гораздо мягче, чем у Шульгина в двадцатом. На фоне тамошних буров и английских солдат любой офицер с опытом двух последних войн легендарным титаном покажется. Ну и времени на тренировки будет достаточно.

Придумывать Басманову для новых добровольцев почти ничего не пришлось. Многое (не касающееся хронофизики и иных невероятно звучащих моментов) им рассказали товарищи, давно научившиеся не болтать лишнего. В остальном он пользовался отработанной методикой и легендой Шульгина — Новикова. Действительно, Юг Африки, богатые хозяева, алмазные прииски и необходимость их охраны. Поскольку вокруг бандиты, по-прежнему дикие кафры и все такое. Слова не очень расходились с истиной. Что в девяносто девятом, что в девятьсот двадцать пятом нравы в описываемых местах отличались не слишком.

Контракт предусматривал два (на всякий случай) года в меру рискованной службы при твердом жаловании, превышающем Югоросское для боевых генералов, и огромное количество всяческих дополнительных выплат. За сверхурочную работу, за командные должности, начиная с унтерских, «боевые», «прогонные», «пайковые», «пошивочные», а самое главное — проценты от добычи алмазов и золота. В меру личного участия или содействия. Как в футболе — за гол отдельно, за правильную передачу — само собой.

Энтузиазма было — хоть отбавляй!

Все вышло так, как полковник и рассчитывал, но воспитательный момент провести было необходимо.

В отдельном пакгаузе неподалеку от пирса Басманов собрал «старую гвардию». Поставил строй ветеранов по команде «смирно!», прошелся, заложив руки за спину, от правого фланга к левому, внимательно глядя в глаза. Вернулся к центру.

Помолчал, прихлопывая лайковыми перчатками по ладони левой руки.

— Так. К походу и бою все готовы?

— Так точно, господин полковник!!! — рявкнул строй.

— Это хорошо. А теперь пусть сделает шаг вперед тот, кому я поручил вербовку добровольцев.

Ответом было подавленное молчание.

Паузу Басманов протянул не слишком долгую. Перебирать тоже нельзя. Однако следовало дать понять, что любой волонтер остается таковым до определенного момента. Он пробил — и обратной дороги нет. Вступают в действие неумолимые законы военного механизма. Вернувшись в строй, офицеры свой Рубикон перешли.

— Я принял в отряд предложенных вами людей. Очень надеюсь, что они в боях покажут себя не хуже вас, моих боевых товарищей. Но чтобы это было в последний раз! Я понятно выражаюсь, господа поручики и капитаны? У нас здесь что угодно, но не клуб любителей аквариумных рыб. Любую инициативу, на походе, и там, где мы окажемся, — приветствую, но при условии предварительного доклада мне или лицу, меня замещающему. В ближайшее время — это полковник Генерального штаба Сугорин, всем вам хорошо известный. Особых случаев на поле боя в виду не имею, — уточнил он. — Чтобы слегка обострить ваше слегка приугасшее за годы мирной жизни чувство ответственности, довожу приказ по гарнизону номер один от сего числа: «За каждый проступок вновь принятых на службу добровольцев его рекомендатель несет солидарную ответственность: дисциплинарную и финансовую». Отозвать рекомендацию разрешаю в течение получаса. После чего приказ вступает в силу. Вопросы есть? Нет? Вольно! Капитан Давыдов, выйти из строя!

Давыдов вышел, сделав три строевых шага, приставил ногу и повернулся «кругом», лицом к строю. Снова щелкнув каблуками, как обучен с детства. Особой вины он за собой не чувствовал, но приказ есть приказ.

— Капитан, я поручаю вам быть сейчас моим ассистентом. Я хочу вручить знаки отличия офицерам, которые добровольно вступили в наш отряд в кромешные времена и сегодня остались верны долгу и присяге!

Он передал Давыдову чемоданчик, наполненный алыми сафьяновыми коробочками.

…Басманов потратил два дня своего отдыха на то, чтобы разыскать в Севастополе хорошего еврея-ювелира, вручить ему мельхиоровую ложку, которую взял из дома в августе тысяча девятьсот четырнадцатого года и сберег ее, то в полевой сумке, то за голенищем сапога всю мировую и всю Гражданскую войну.

— Найдите мне, Хаим Маркович, такой же точно металл — видите, здесь эмблемка изнутри выбита, глухарь в колечке. Это — продукция Кольчугинского завода. Ничего другого не надо. Я мог бы вам и серебра, и золота принести, но желаю именно этого. Вот и рисунок. Изготовьте до послезавтра сорок таких крестиков. Заплачу, сколько скажете. Дело не в цене, а в сроке. Хоть всех умельцев города привлеките…

Басманов долгими вечерами придумывал памятный знак, аналогичный «Терновому кресту» первопоходников, — для тех, кто пошли вместе с ним отвоевывать Свободную Россию. Исчеркал десятки листов бумаги. И лишнего пафоса не хотелось, одновременно и об оригинальности он думал, насмотревшись на фалеристику конца ХХ века.

С Новиковым, Шульгиным и прочими полковник не советовался. Сам не дурак, и награда будет его личная, раз «старшие товарищи» не додумались. Государственные кресты он не держал в уме. Что Георгиевский, что Владимирский — все они одинаковы, за Турецкую войну, за Японскую, за Гражданскую, просто так, от щедрот начальства…

Знак получился хорошим. Вроде Кульмского креста, изготовленного из подобранных на поле боя осколков вражеских ядер. Крестик типа Мальтийского (с намеком на причастность к тайнам и рыцарскую верность), чуть меньше обычного, в центре — неизменный двуглавый орел, держащий в лапах мечи. На подложенном под перекладины лавровом венке — зернышки простого дорожного булыжника, на память о стамбульских мостовых. И надпись: поверху — «Стамбул-Царьград 1920», снизу — выделенная рубиновой эмалью положенная горизонтально восьмерка. Обозначение бесконечности. Эта символика волновала Басманова с юных лет. Знак был на двух колечках прикреплен к квадратной колодке с синей, пересеченной посередине красной полоской лентой, как на ордене Александра Невского.

Хаим Терушкин выполнил работу в срок, но взял за нее… Вы не поверите.

— Знаете, господин полковник, как трудно найти листовой мельхиор? — болтал ювелир, укладывая награды в коробочки. — Мы же таки не в Кольчугине, где это делается само собой?! А эти ваши детальки? Я посадил десять зубных врачей, чтобы они своими бормашинами точили листики. С раннего утра и до поздней ночи. А граверам вытачивать буковки? А паять! Вы знаете, как трудно паять мельхиор, чтобы незаметно было? Но получилось неплохо, вы согласны? А булыжник? Достать, разбить, грамотно огранить! Вы художник, господин полковник, это вам не Хаим Терушкин, это вам любой еврей скажет. Воевать, конечно, тоже нужно, кому же, как не вам? За Стамбул — отдельное спасибо. Сейчас там работают два моих брата и зять. Ни на что не жалуются. С турками таки да, было плохо, а с русскими и греками — почти что рай земной.

— Легко гайки вкручивать? — с усмешкой спросил Басманов.

— Ай, о чем вы говорите? Люди все одинаковые, бедного еврея каждый хочет обидеть! Только русский городовой кладет в карман зеленую бумажку[47], и до следующей пятницы ни о чем таком думать больше не нужно. А турецкий мог взять целых десять пиастров и тут же унести половину лавки. Вы понимаете разницу?

— Ваши заботы, — отмахнулся Басманов.

— Конечно не ваши, — охотно согласился ювелир. — Если бы я носил на плечах золотые погоны и на боку револьвер, а за мной стояла вся русская армия — в лавку не зашел бы ни один шлемазл, ни из наших, ни из ваших…

— Еще конкретнее выражаться умеете? В подобном духе я и в казарме потрепаться могу…

— Конечно, конечно, — сделал озабоченное лицо ювелир. — Вот все ваши ордена. Только я вам все равно скажу — заказали бы вы их из нормального серебра — обошлось бы куда дешевле.

— Спасибо, любезнейший. Свою работу вы сделали хорошо, — сказал Басманов, любуясь знаком. — Остальное вас ни в коей мере не касается. Рассчитаемся — и до свидания. Только я хочу вас предостеречь — вздумаете копии делать, шкуру спущу. Не хуже турецкого янычара. Какие-либо доказательства, кроме моих слов, требуются для подтверждения?

— Клянусь машиахом, господин полковник! Зачем мне еще такая головная боль?

— Смотри, Хаим Маркович, я шутить не люблю. Нашутился уже… Аж самому противно!

Награждение прошло торжественно, как в царском дворце. Басманов вызывал офицеров не по чинам, а в порядке поступления в отряд, брал из рук Давыдова крест и прикалывал к одежде, преимущественно штатской. Но значения это не имело. Впечатление у награждаемых было огромное, на что Михаил Федорович и рассчитывал. Не зря Петр Великий писал: «Наказать — накажи, но потом и обласкай!»

В завершение полковник прикрепил награду на лацкан Давыдова (крест № 3), а тот — ему, за номером первым, а чего стесняться, как было, так и было.

Волнующую процедуру завершили в кают-компании, где за столами смешались флотские и сухопутные офицеры. В качестве дополнительно штриха мастера, особенно, для тех, кто еще не свыкся с новыми временами и новой судьбой, Басманов пустил через корабельную трансляцию песню, восхитившую его в две тысячи пятом году.

В отличной маршевой аранжировке.

Друзья мои начальники, а мне не повезло,

Который год скитаюсь с автоматом.

Такое вот суровое мужское ремесло.

Аты-баты!

Афганистан, Абхазия, и вот теперь Чечня

Оставили на сердце боль утраты

За всех, кого не вывел из-под шквального огня.

Аты-баты!

Служил я не за звания и не за ордена,

Не по душе мне звездочки по блату!

Но звезды капитанские я выслужил сполна.

Аты-баты.

Россия нас не балует ни славой, ни рублем,

Но мы — ее последние солдаты.

И, значит, нужно выстоять, покуда не помрем.

Аты-баты…[48]

— Великолепно, господа, великолепно! И все совершенно про нас, — закричал кто-то. Предлагаю выпить за этого капитана! — закричал кто-то, вставая.

Выпили, чокаясь рюмками и стаканами.

— Давайте, братья, сделаем ее нашей строевой песней!

И это было принято единогласно. Басманов не возражал.

— Господин полковник, прикажите завести еще раз, мы слова выучим…

Пока Басманов занимался делами службы и боевым слаживанием отряда, Белли, Ростокин и Алла со вкусом прощались с цивилизованной жизнью. Именно так Игорь и выразился — и был по-своему прав. Двадцать пятый год за четыре года активного «прогрессорства» сильно продвинулся в смысле культуры и удобств жизни.

Можно сказать, что крупные города (села и хутора не берем) Югороссии настолько обогнали Париж, Лондон и Нью-Йорк, что туристы, авантюристы, просто честные труженики, желающие хорошо заработать, рвались в нее с напором, не уступающим аналогичному пятьдесят лет спустя в обратном направлении. В Харькове, Киеве, Одессе, Мариуполе, Николаеве, Ростове, Екатеринодаре, Ставрополе энергичный эмигрант из Европы и Северной Америки с умными мозгами и умелыми руками мог хорошо устроиться, быстро разбогатеть и посылать домой фотографии: «Я и мой автомобиль», «Моя семья и мой дом», «Я и мой завод»… Вызывая тем самым новый прилив искателей счастья. Теперь даже Форду интереснее было проситься в компаньоны к Харьковскому автогиганту, чем клепать свои примитивные, не имеющие даже бензонасоса «Жестянки Лиззи»[49] в Детройте.

В Севастополе компания поселилась в той же гостинице «Морской», где жил Шульгин в октябре двадцать первого, где тогда разыгрались очередные драматические события.[50] Сейчас здесь было тихо и мирно. Только шум моря за окнами и картины повседневной жизни флота оставались прежними.

— Вы чем заниматься собираетесь, Владимир? — участливо спросила старлейта Алла. Возможна, вообразила, что без ее присмотра и общества молодому человеку будет скучно? — А то можно программу придумать…

Ростокин незаметно дернул ее за рукав. В том смысле, что не приставай к человеку. В кои веки вырвался на свободу, а тут ты навязываешься…

— Спасибо, Алла Леонидовна, у меня тут знакомых много, надо бы навестить. Увидимся попозже. Главное не забудьте — мы должны выйти в море не позднее двадцати ноль-ноль пятницы. Иначе к точке рандеву не успеем…

— Получила? — со странным удовлетворением спросил Игорь у подруги, когда Белли откланялся. — Чего ты не в свои дела лезешь? Это ведь совсем другие люди, полтораста лет разницы. До сих пор не привыкла?

— Ну и что? Мало мы Владимира знаем?

— Ах-ах! Почти целый год. И в довольно специфических условиях… А сейчас он домой вернулся, это совсем другое дело… Попробуй мысленно поменяться с ним местами…

— Действительно. — Алле на мгновение взгрустнулось при воспоминании о своей прошлой жизни. Москва две тысячи пятьдесят шестого! Но тут же вспомнились и другие моменты. Дома ее при неизменных исходных условиях ждала смерть или тюрьма.[51] Уж лучше здесь.

— Знаешь, Игорь, я ведь что имела в виду — пора бы Владимиру жену найти. Что это он все так? У меня в Севастополе одна очень приличная знакомая, дама-адмиральша есть. У нее — дочка-красавица на выданье. Вот бы их свести…

— Сам разберется, — ответил Ростокин, утомленный энтузиазмом Аллы. — Двое суток у нас. Что за это время сладишь? Кроме того, лейтенант из тех флотских, кому корабль дороже любой семьи. Знал я таких закоренелых… Что по книгам Станюковича, что по личному опыту. Не забивай голову чужими заботами. Сообрази лучше: как мы станем с цивилизацией прощаться?

— Не знаю. Ну, пойдем на набережную, кофе закажем, там и подумаем…

Придумать ничего не удалось. Любой вариант — театр, ресторан, казино, Никитский ботанический сад — ничего в них не было такого, чтобы впечатляюще обозначить предстоящую смену жизненной парадигмы. Пожалуй, Белли действительно придумал лучше — прощальный вечер с друзьями. Это, что ни говори, способно создать эмоциональное напряжение. Все остальное — просто не имеющие временно́й привязки забавы.

Вернувшись в гостиницу слегка после полуночи, Игорь с Аллой улеглись в постель. Вот это совсем другое дело — широченная, а главное — неподвижная кровать. Не сравнить с узкими койками болтающегося по всем трем осям крейсера. К этим забавам Алла относилась с не меньшим азартом, чем, допустим, Лариса, только остепенилась раньше. После случая на Балатоне решила ограничиться только Ростокиным. Раз и навсегда.

— Знаешь, Игорь, — сказала Алла, отодвигаясь от него и подтягивая к горлу одеяло, ветерок из открытого окна под утро стал холодным, — мне страшно. Мы все проваливаемся, проваливаемся… Завтра — XIX век, потом вдруг — семнадцатый. Глядишь — до Ивана Грозного и опричников соскользнем…

Ростокин промолчал. Сам он в XIII успел побывать, и ничего.

Потянулся к тумбочке, закурил.

— Спи, давай, лучше. С утра правда можно в Ботанический сад съездить. На кабриолете. На обратном пути подвалы князя Голицына проинспектируем… Живи, пока живется. Таких путешествий ни одна твоя подружка не совершала. А хочешь — можем остаться. Все в наших руках. Севастополь, Харьков, Одесса — как скажешь. Вот только без нашей компании и шансов вернуться домой нет. Кроме Новикова, нам никто не поможет…

— Домой? Спасибо, не надо. Что там делать? Как все, так и мы. На миру и смерть красна…

Ростокин не был уверен, что данная поговорка подходит к случаю. Ему ближе казалась другая: «За компанию и еврей повесился», но вслух произносить он ее не стал.

Как и намечалось, через трое суток все волонтеры были на борту «Изумруда». Крейсер так же незаметно ушел в море, как и пришел.

В той же точке Черного моря, где они вошли в двадцать пятый год, из него и вышли в девяносто девятый.

Для сокращения маршрута Белли с Басмановым решили идти Суэцким каналом, через Красное море, вокруг Африканского рога, а уже оттуда снова полным ходом вниз до Мозамбика.

На «Изумруде» после реконструкции было достаточно свободных помещений, чтобы шестьдесят офицеров разместились без особой тесноты. Не «Валгалла», естественно, о которой старослужащие вспоминали с легкой грустью, но жить можно. Отдельных кают не было почти ни у кого, кроме корабельного комсостава, прочие разместились в кубриках на десять-двенадцать человек, зато кают-компания в двести квадратных метров могла вместить всех свободных от вахт и нарядов. Другое дело, что судовые офицеры были этим не очень довольны.

Сплоченная корабельная семья, полтора десятка мичманов и столько же старших гардемаринов, наподобие солдат николаевского (Николая Первого) времени, пятый год носящих на плечах белые погоны с якорьками. На Черноморском флоте их давно произвели бы в офицеры, но этим ребятам больше нравилось в таком качестве оставаться на «Изумруде», чем с двумя звездочками ходить на шестых ролях в экипажах линкоров.

Служба нетрудная, а видеть столько, сколько им довелось, — другой и за сотню лет не увидит. Впрочем, Воронцов обещал гардемаринам, что в нужное время выслуга, включая льготы военного времени, будет зачтена, погоны минимум старших лейтенантов получат все.

Теперь в их уютную компанию, где можно было между вахтами читать книги, музицировать, вести неторопливые беседы, в любое время вваливались пехотные офицеры, заслуженные, конечно, в высоких званиях, но вели себя они абсолютно бестактно, громко разговаривали, еще громче смеялись, занимали диваны и кресла, выпивали тоже по-пехотному. На понятные любому флотскому взгляды и жесты не реагировали. Похоже, им нравилось демонстрировать свою «простоту». Даже старший офицер перед ними моментами терялся. И ведь правда, трудно лейтенанту, проведшему всю войну в стенах Корпуса и во Владивостоке, что-либо возразить капитану, отвоевавшему с четырнадцатого до двадцать первого года в окопах!

Басманову, собственным чутьем быстро уловившему возникающее напряжение, да еще и после крайне деликатного разговора с командиром крейсера, пришлось принять решительные меры. Прежде всего, он запретил носить на корабле российскую военную форму, у кого она была.

— Спрячьте в чемоданы, и чтоб до возвращения я ее не видел. Соображайте, куда едете!

Отряд был переодет в нормальные, советского образца синие тренировочные костюмы и кроссовки, произведенные в городе Кимры. Теперь для офицеров крейсера все они были гражданскими лицами, что значительно разрядило обстановку. Для высадки в Мозамбике выдавалось специальное обмундирование. Соответствующее времени и предстоящему ТВД.

Старые камуфляжи, береты и оружие здесь не годилось.

— Мы едем в добрую, старую, патриархальную страну, где буры ходят на фронт в сюртуках и шляпах, а англичане — кто в хаки, кто в красных мундирах, — проводил очередную лекцию Сугорин. — Для себя выбираем среднее — одежду путешественников по отдаленным странам, одновременно подходящую для военных действий, никаким образом не выдающую нашу национальную принадлежность. Каждый из вас получит костюм серо-оливкового цвета, из хорошей, прочной ткани, высокие шнурованные ботинки, не прокусываемые крокодилами, а также фетровые шляпы, защищающие равно от солнца и от холода. Так вы будете выглядеть европейскими джентльменами, к которым местные испытывают инстинктивное уважение, и не соотноситься с комбатантами воюющих армий.

— Как же со знаками различия, господин полковник, — прозвучал голос из глубины строя. — Нельзя без них!

— Что-нибудь придумаем, если нельзя. Небольшие нарукавные нашивки, для внутреннего пользования, если вы иначе не можете.

— Как у большевиков, что ли? — возмутился тот же офицер.

— Зачем как у большевиков? Сделаем уголками на левом, допустим, плече. Узкие для младших офицеров, пошире — для старших. И хватит… Друг друга не перепутаете, остальным без разницы…

Вопрос вооружения обсуждали все вместе. Согласились, что если бурская армия вооружена немецкими «маузерами», то пусть так и будет. Винтовка хорошая, вопросов со снабжением патронами не возникнет. То же касалось и маузеровских пистолетов. Судя по литературе, их буры закупили не меньше двадцати тысяч стволов. Значит, кроме винтовки, каждый боец получит такой пистолет. Остальное — на усмотрение. Хоть шпилечный[52] «Лефоше» приобретай, исходя из личных вкусов.

Дискуссия возникла по поводу пулеметов. Одни считали, что под маузеровский патрон следует выбрать одну из моделей «МГ», «тридцать четвертую» или «сорок вторую», другие же доказывали, что патроны — не проблема, а вот «ПКМ» настолько превосходит «немцев», что всеми остальными соображениями можно пренебречь. Вторые победили. Пулемет весом семь с половиной килограммов против двенадцати, состоящий из впятеро меньшего числа гораздо более надежных деталей, — именно то, что нужно в полевой войне.

— А патроны и на себе потаскаем, — пробасил капитан Ненадо, — не впервой!

— Кафров наймем, — засмеялся кто-то. — Они, говорят, на голове три пуда легко таскают.

— Так то бабы ихние…

— Еще лучше. Шесть коробок по двести патронов на голове, а на привале на чего другое сгодится…

— Картошку варить и окопы копать. Ха-ха-ха…

— Тебе другого и не надо. — Снова общий смех.

А чем еще развлекаться здоровым мужикам-фронтовикам? В ход пошли шуточки, воспоминания и анекдоты еще четырнадцатого, шестнадцатого и следующих годов. Тех бойцов, кто в подпоручичьих чинах начинали мировую, в живых оставалось человек шесть, но они умели брать в руки остальную компанию. Так ведь что такое, по большому счету, — десять лет? Если в мирное время — плюнуть, растереть и забыть. Велика ли разница между пятьдесят седьмым и шестьдесят седьмым годами? Не считая полета Гагарина — практически никакой. Войны и революции, конечно, идут по другому счету, а жизнь человеческая хоть там, хоть там — летит, летит, летит…

Чтобы привести своих орлов в чувство и заодно подготовить их к грядущим испытаниям, Басманов вместе с Белли разработал систему физической подготовки. На крейсере имелось достаточно работ, требующих физической силы: выбирание снастей, чистка и окраска якорных цепей (никому не пожелаю), переноска двухсотлитровых бочек из одного места в другое (ну, не там сгрузили, бывает). Драйка палуб — это само собой.

Но тяжелых работ все равно на всех не хватало, уж слишком был ухожен и автоматизирован «Изумруд». Тут Белли предложил еще одну забаву: упражнения на станке заряжания. Двухпудовый унитарный снаряд к стотридцатимиллиметровой пушке нужно было выдергивать из подающей беседки, на руках подносить к лотку и загонять в казенник. Потом он выбрасывался обратно — и давай снова! Пара часов такой работы — впечатляет.

При этом не отменялись двухкилометровые пробежки по палубе, подъем на руках по вантам, тренировочные стрельбы из винтовки и пистолета по сброшенным за борт буйкам.

— Господин капитан, — спросил у Мальцева один из «молодых», тоже фронтовой офицер, когда они большой компанией после отбоя сидели в корабельной бане. Там было очень жарко — в машинах хватало перегретого пара, чтобы устроить классную сауну. — Неужели все это можно выдержать? А главное — зачем?

— Ты о чем?

— О том, как нас здесь муштруют. Я им кто?

— Пока выдерживаешь?

— С трудом. Думаю списаться в ближайшем порту.

— Ну и дурак. Знал бы ты, как нам хреново было на острове в двадцатом. Однако выдержали. А тебя что, в кадетском корпусе меньше гоняли?

— Я в корпусе не учился. Добровольцем на фронт в семнадцатом, а там сразу в подпоручики…

— Твоя беда. Пошли…

Мальцев, поручик и еще двое, тоже «нового состава», которым надоело греться, но интересно было послушать ветерана, вышли в прохладный, обложенный голубым кафелем предбанник.

Мальцев, зная порядки, «высвистал» робота, который принес холодного пива всем.

Выпили, утираясь полотенцами.

— Прежде всего, списаться негде. Мы идем в конкретное место, где наверняка будем воевать. С кем — не знаю, да мне это и неинтересно. А теперь смотри…

Мальцев был мужчина жилистый, но не очень мощный на вид. Зато его оппонент — парень крупный, пока еще — мясистый, как говорится.

Капитан указал глазами на стол. Руками, мол, померяемся.

Здесь победа его была настолько чистой, что и противник возразить ничего не мог, даже для самоутверждения.

— Давай еще. — Мальцев взял товарища за кисть и начал сжимать пальцы. С минуту тот сопротивлялся, потом закричал:

— Хватит, хватит.

Почувствовал, что противник легко может сломать ему кости, не меняясь в лице.

— Тогда давай по пиву. И запомни, парень, огромное количество людей платит жуткие деньги, чтобы их особо обученные тренеры научили ходить, не цепляясь ногами за пороги, и не падать со стоящей лошади. Тебя — учат более полезным вещам, при этом платят тебе! Уловил разницу?

— Так точно, господин капитан.

— Значит, допивай пиво и вали спать. Завтра я попрошу твоего взводного, чтобы он тебе добавил нагрузки. Для лишних мыслей место в голове остается…

Дама была на корабле только одна, и ее это непривычно радовало. Столько восторженных взглядов, невзначай произносимых комплиментов, ненавязчивых попыток чем-то помочь и услужить Алла не встречала во всей предыдущей жизни. В Братстве, где мужчины были вежливы, но чересчур заняты собственными проблемами, а женщины относились к ней отнюдь не на равных, ей нравилось гораздо меньше.

Ростокину чрезвычайно пришелся по душе полковник Сугорин. Сто сорок лет разницы, а как они сошлись! Душевно. Нашли себе уютное место в кормовой штурманской рубке, где никто не мог помешать, и проводили там часы в разговорах. Об истории реальной, каковой Игорь, естественно, считал только свою, а все остальные варианты — отклонениями. Об истории «Главной» и участии Игоря в событиях московского мятежа «коммунистов-ортодоксов» — тут полковник придерживался точки зрения Новикова сотоварищи и Антона, поскольку мгновенно нашел в построениях Ростокина массу пробоев.

— Вы, Игорь, безусловно, эрудированный человек, но мир, в котором вы родились и выросли, существовать не может…

— Так и Новиков говорил, химера, мол. Но я там родился и вырос, и все там по настоящему, мне скорее ваш кажется странным и бессмысленным…

— Вы Древний Китай не изучали? — участливо спросил Сугорин.

— Древний — это слишком обще… Из пяти тысяч лет что желаете выделить, для моего поучения?

— Ну, хоть о Китае мы расхождений не имеем. Таковое явление имело место, и мы с вами оба предполагаем, что на самом деле. Так принято. — Рассчитанная провокация полковника удалась. — Все пять тысяч лет брать не будем, тем более что я в это не верю. Вы мне про физику рассказывали, так это из физики. Система не может выдержать такой энтропии. Она сдохнет, научнее говоря — распадется. Византия едва прожила тысячу лет, а вы мне про Китай…

— Я ничего не говорил про Китай.

— И очень правильно. Никчемная тема. А что я хотел сказать… Ах, да, вот… Срединное государство считало наличие окружающих варваров хоть и допустимым, но ненужным. Они никак не влияли на исходную парадигму…

— Вы не усложняете?

— Наоборот, упрощаю. Ваш прекрасный мир, где вы прожили лучшую часть жизни, никогда не существовал. Не случайно же господа Новиков и Шульгин вытащили вас оттуда…

— Опять не улавливаю, — честно сказал Ростокин. — Мир безусловно существовал, я там родился, жил, получил образование, летал к звездам. Туда же пришли наши друзья, тоже жили там вполне нормально… Да вот и совсем недавно… С химерой я согласен. С некоторых возвышенных точек зрения любой мир — химера.

— Что ж не улавливать? — В голосе полковника прорезалось раздражение. — Мы сейчас где?

— Я думаю, скоро будем в Лоренцу-Маркиш, и год за бортом уже восемьсот девяносто девятый…

— А вино мы пьем пока еще девятьсот двадцать пятого. Так чего же вы хотите? Химеры витают везде. Ева отказалась попробовать яблоко — мы продолжаем жить в раю, и совсем непонятно, для чего тогда Бог? Иуда как личность отказался предать Христа, что ничего бы не изменило — Иисуса в лицо знали десятки тысяч человек, но мы с вами жили бы в мире, лишенном идеи возвышенного предательства и термина «тридцать сребреников». Кстати, на наши деньги это гораздо меньше, чем тридцать червонцев золотом. Так что дело не в сумме, а в замысле. И так далее…

Росткин не хотел уже ничего. Он не слышал нового от этого царского полковника, объясняющего ему то, что он собирался объяснить сам. Более того, Сугорина как бы и не существовало. За отсутствием необходимости в подобном персонаже. Но он был, раздражающе усмехался, продолжал задавать вопросы и отвечал на них.

— Не дано нам терцио[53], не дано. Я возжелал спрятаться от мира, не как монах, а как частное лицо. Думать, писать, жить. Оказалось, не моя это роль. Мне по-прежнему предлагают творить историю, а не осмысливать ее. И не так важна разница — какую. Полковник Генштаба востребован более, чем тихий мыслитель. Из чего следует с непреложностью…

…С непреложностью следовало одно. Даже возможности Сильвий, одной и другой, были не беспредельны. «Паровой каток» британского империализма продолжал катиться в заранее определенном направлении. Его удавалось только притормаживать, выигрывая время и мобилизуя дружественные силы. Само время так было ориентировано, что конец девятнадцатого века совпал с пиком последних, можно сказать — судорожных колониальных захватов. Великими державами на Земле подбиралось все, что оставалось, даже, по экономической и политической логике, — ненужное. Инерция мышления — все, что есть, должно быть как-то поделено. В чью пользу? Англия считала, что в ее. О цене речь не вставала. Цель оправдывает средства.

Еще в начале девяностых с подачи Сесила Родса, основателя и главы крупнейших алмазо- и золотодобывающий компаний «Де Бирс» и «Голдс Филдс оф Саут Африка», премьер-министра Капской колонии, возникла идея строительства железной дороги Каир — Кейптаун. Независимо от того, что требовалось устранить с предполагаемой трассы немецкое, французское и португальское колониальные владения. Технически это считалось осуществимым. Где деньгами, где дипломатией, где и войной.

Но прежде всего следовало ликвидировать «бурскую пробку», расположенную между германскими и португальскими владениями. Проблема заключалась в том, что Оранжевая и Трансвааль были государствами с европейским населением, с парламентами, довольно долгой независимой историей, и поступать с ними, как с территорией африканских царьков, выглядело не совсем прилично. Требовались сложные дипломатические ухищрения, поиски причин и поводов к аннексии. Но всю предысторию, ход и реальный исход англо-бурского противостояния можно прочитать в научных трудах.

Текущая обстановка, в глазах тех, кто ею решил заняться, выглядела совершенно иначе.

Основатели Андреевского Братства, они же — за исключением Сильвии и Берестина — члены «Комитета по защите реальности», который пора было переименовать в «Комитет общественного спасения», хотели только одного: покоя и невмешательства. Своих дел в чужие, и наоборот. И опять так не получалось.

Всем, кроме Новикова, Шульгина и Левашова, хотелось ощущать себя значительными фигурами мировой истории. На том или ином уровне. И их желания так или иначе вплетались в гигантский силовой кокон воль и намерений, охвативший этот регион своим воздействием, неумолимо создававший очередное поле напряжения, противостоять которому ткань реальности не могла.

Глава восьмая

Сентября, последнего месяца перед началом войны (которая могла еще и не начаться), хватило отряду «кладоискателей», чтобы покинуть Лоренцу-Маркиш, не привлекая особого внимания. Их было шестеро: Новиков, Шульгин, Левашов с подругами. И шестеро роботов, в данном случае изображающих буров — погонщиков фургонов. Без фургонов тогда никто не путешествовал за пределами двух ниток железных дорог, пересекавших юг Африки.

Доехали до конечной станции, представлявшей собой отчетливое подобие советского полустанка в какой-нибудь Кулундинской степи. Бурьян с колючкой до горизонта, жаркая пыль в лицо, двадцать метров перрона, грузового и пассажирского одновременно, три мазанки. Пусть служащие одеты чуть иначе и вокруг станции бессмысленно бродят не казахи, а кафры — в остальном без разницы. Паровоз свистнул, утянул на юг четыре вагона и шесть платформ — и снова первозданная пустота и ощущение основательной никчемности жизни. Как у Чехова.

А люди, приехавшие сюда зачем-то, — остались. Сводили лошадей с дебаркадера, скатывали следом фургоны, начинали запрягать. Пожилой бур — начальник станции, не по погоде одетый в длинный суконный сюртук, такие же, крайне плохо сшитые штаны, широкополую фетровую шляпу и отвратительного вида корявые ботинки (у нас в тюрьмах зэкам лучше выдают), спросил на старо-голландском, что им здесь надо.

«Удивить — победить», — любил говаривать Суворов.

Шульгин ответил ему на том же языке, даже более архаичном. Чтоб интереснее было.

Его молодое веселое лицо, подтянутая фигура, отлично сшитая одежда и револьвер в открытой кобуре над правым коленом никак не соответствовали тяжелому медленному языку, которым хорошо разговаривать на пашне или в деревенской пивной.

— Нам, папаша, нужно поехать, куда мы хотим, и сделать то, что хотим. Старые обычаи это запрещают? Мы очень придерживаемся старых обычаев. Мой прадед поставил первую ферму прямо возле того города, что англичане называют Кейптауном. Напротив Столовой горы…

— Скажи свое имя, парень. Говоришь ты хорошо, но рожа у тебя бритая… Без бороды ты не бур, как бы себя ни назвал.

— Я не бур. Не набиваюсь. Я Ваан ван Дрейд из Голландии, тебе это имя что-нибудь говорит?

— Если ты из тех ван Дрейдов, парень, чувствуй себя как дома. Любой бур тебя примет как друга и родственника. Господи Боже, правнук старины ван Дрейда вернулся!

Значит, и эта легенда была проработана правильно.

— А кто с тобой? — возвращаясь к врожденной подозрительности, спросил бур. — Не англичане?

— Упаси бог. Этот — тоже голландец, амстердамский, — указал Шульгин на Новикова, — а остальные — русские.

— Русские — помню. У них был царь Петр, саардамский плотник. Ничего не имею против русских. А что им тут надо?

Подозрительность буров неистребима.

— Прогуляться хотят, золота поискать. Не здесь, там, далеко, в Калахари.

— В Калахари нет золота, — резко сказал бур.

— Одни говорят — нет, другие — есть. Мы поищем.

— В Калахари нужно ехать на быках. Лошади не выживут, — сообщил начальник станции.

К этому времени они уже сидели в тени трех жидких акаций и приложились по первой. То, что было во фляжке у Шульгина, буру, так и не назвавшему своего имени, понравилось.

На трех девушек в длинных дорожных платьях он вообще не обращал внимания, как тут их и не было. Такой характер.

— Знаешь, парень, — сказал начальник станции, когда роботы уже запрягли по четверке лошадей в каждый фургон и, будто бы торопя хозяев, пощелкивали бичами, — в Калахари ты езжай, только воды запаси побольше. А южнее — не советую. Последний поселок, где есть еще наши, — Мороквейн. Ниже уже англичане. С ними встречаться не стоит. Конная полиция это будет или ойтландеры[54] — не важно. Они вас ограбят, а скорее — убьют.

— Так уж? — с сомнением спросил Новиков на современном голландском.

— На эти штуки, парни, не рассчитывайте, — сказал бур, указывая на револьверы у них на бедрах. — Вас, если захотят, перестреляют издалека, а потом займутся вашими медхен[55]. И ружья вряд ли помогут. Я вам напишу записочку, каждый бур севернее Оранжевой реки будет рад помочь правнуку ван Дрейда. В остальном — сами смотрите…

О настоящих бурских фургонах можно прочитать у Майн Рида, там описаны все детали их устройства. Фургоны наших героев внешне от старинных не отличались, исключая кое-какие технические новинки. Но без тщательного техосмотра разницы не заметишь. Колесные диски не дубовые, а алюминиевые со спицами, с накладками из пластика, покрытого древесным шпоном, чтобы выглядели, как надо. Бесшумные подшипники, резиновые шины, замаскированные грубыми железными ободами. Кузова из 10-мм титана, обшитого дюймовыми досками горного каштана снаружи и мягким стеганым кевларом внутри, тент вроде парусиновый, но тоже из кевлара, от которого пули рикошетят.

И лошадям их тянуть было легко: сами катятся, когда солидола во втулках достаточно.

А насчет неспособности оборониться — тут пожилой бур определенно заблуждался. На облучке каждого фургона — биоробот в широкополой шляпе, в сюртуке и с бородой до середины груди. Если принято здесь — так и будет. Справа от ноги в специальном зажиме торчит тяжелое капсюльное ружье. Однозарядное. Калибром 15 мм. Издалека его видно. Не внушает опасений для внешнего наблюдателя: пока достанет, пока прицелится… Автоматическая винтовка не видна, уложена вдоль борта. Вскинуть ее и начать стрелять с руки — секундное дело.

Второй, прикрывающий фланги и заднюю полусферу, готовый к появлению пресловутых ойтландеров, сидит на откидной скамеечке, одетый для маневренного боя в саванне. Джинсы и рубашка сероватые, в обтяг по фигуре, прочные и легкие ботинки для долгого бега. Вместо раритетных «кольтов» — по два «маузера-96» на поясных ремнях. Винтовки «СВД» под рукой. Над верхним свесом тента прилажен готовый к работе пулемет «ПКМ».

По идее шесть роботов способны дать отпор любому количеству нападающих. Эскадрон кавалерии их будет или пехотная бригада. Первая сотня будет уничтожена беглым и смертельно точным огнем на дальних подступах, ровно за то время, которое потребуется на соответствующее число выстрелов. С остальными, если не разбегутся, придется повозиться несколько дольше, но с тем же результатом. Потребуется — в течение ближайшей ночи руками передушат. Отчего и говорил Антон в свое время: «Слишком опасное оружие».

Фактически роботов можно переиграть только одним способом — накрыть караван массированным артиллерийским огнем из засады. Лучше всего — с закрытых позиций, сосредоточив по цели огонь сразу нескольких гаубичных батарей. Но, во-первых, тогда еще не существовало легких и маневренных скорострельных пушек, за исключением французской 75-мм образца 1897 года, да и та стреляла только шрапнелью, во-вторых — отсутствовали приборы и методики, позволявшие вести хотя бы побатарейный огонь по подвижной цели без предварительной пристрелки.

…Мужчины и девушки едут верхами, опередив колонну фургонов на сотню метров. Теперь они снова под собственными юношескими псевдонимами. Билл Дайм — Новиков, Дик Мэллони — Шульгин, Майкл Фолли — Левашов. Голландские, паспортные американские и прочие имена временно забыты. Девушкам псевдонимы не нужны, и так стильно выходит: Ирэн, Лэрис и Энн.

Кони под каждым были высшего разбора, шестивершковые[56], мастями от чисто вороной через караковую и гнедую до игреневой[57], у всех разные, но одинаково тренированные на гладкую скачку и стипль-чез. Вместо обычных подков — пластиковые чехлы на копыта с победитовой окантовкой.

Со стороны кавалькада смотрелась красиво. Девушки умели держаться в глубоких кавалерийских седлах. Дамские — это совсем не то. Одеты они были в высокие сапоги лучших российских мастеров с серебряными шпорами, зеленоватые бриджи, льняные рубашки, поверх — легкие кожаные куртки. От южного солнца головы защищали светлые стетсоновские шляпы. Да еще каждая была в больших зеркальных солнце- и пылезащитных очках. Практично, пока никто из местных не видит. Появятся — можно и снять.

Вооружены барышни совсем неплохо. Зря старый бур намекал на беззащитность этих красавиц, которыми смогут воспользоваться посторонние. Не считая девяностовторых «беретт» в кобурах на бедрах, каждая имела пристегнутые к седельным крыльям по два «маузера» с колодками-прикладами и карабин «СКС» поперек задней луки. Там же — подсумки с достаточным боеприпасом. И стреляла каждая, даже Анна, потренировавшись, — на уровне известного «Соколиного глаза», только дальше. На сто метров — в консервную банку, на пятьсот — в ростовую мишень. До забивания гвоздей в стену пулями не доходило, но Ирина, сосредоточившись, скорее всего смогла бы.

«Кладоискатели», вспомнив старую литературу, выбрали себе другие стволы. Дайм держал поперек передней луки штучную вертикальную двустволку «Снайдер»: верхний ствол гладкий, 12-го калибра, заряженный крупной картечью, нижний — нарезной 10-мм. Если вдруг выпрыгнет из зарослей быстрый и крупный зверь вроде льва.

У Дика, для огневого прикрытия группы — десятизарядный «винчестер 45 АПК», у Майкла — помповый «браунинг» 10-го калибра с дробью 4/0.

Все это, само собой, не считая автоматических, «по вкусу», личных пистолетов.

Ехали правым берегом Вааля, рассчитывая скоро свернуть на северо-запад, в сторону Земли Бечуанов.

Погода была во всех смыслах чудесная. Как в южнорусской степи в последних числах апреля. Солнце, пока не палящее, цветущие до самого горизонта цветы-эфемеры; не прячущиеся, словно в кинохрониках из национальных парков, стада антилоп и иных обитателей этих широт. Иногда, поблизости от ручьев и заросших по берегам подобием камыша маленьких озер, появлялись слоны.

— Жаль, что нам сейчас ни к чему слоновая кость, — с легкой печалью в голосе говорил Шульгин — Дик. Хотелось ему испытать свои силы в стрельбе с коня по этим тяжелым, но особенным образом грациозным животным.

А вот носороги и жирафы не встретились до сих пор ни разу.

Ехали, отпустив поводья, разговаривали о том, что исполнилась наконец детская мечта… И никаких предыдущих тягот и потерь не жаль, если это — получилось!

— Да и какие наши годы, парни? — разглагольствовал Левашов, бросив стремена и покачивая ногами. — Сорока еще нет, а все уже случилось. Помнишь, Билл, я говорил, что после сорока жить вообще не стоит?

— Чего не помнить? И всерьез задумывался — не прав ли ты? — ответил Новиков.

У девушек такой общей мечты не было, слишком разные биографии и стиль мышления. Но плавно покачиваться в седлах, озирать окрестности с недоступной пешему человеку высоты, чувствовать себя покорительницами пространств, ощущать бедрами и шенкелями сильных и послушных лошадей, которые, только тронь шпорами или «отдай повод», тут же кинутся вскачь, им нравилось тоже.

Сколько же лет было напрасно потрачено в городах, в изначальной или за ней последовавшей жизни! Ездили в автомобилях, учиняли войны и революции, вечер в хорошем ресторане считали за прекрасное времяпрепровождение. А здесь — дыши, радуйся, почти ни о чем не думай. Рай!

— Я что хочу сказать, — догнала едущих впереди Дика и Билла Ирэн (эти имена произносились легко, потому что парни были совсем другие, по возрасту — почти те же, с кем она познакомилась в студенческие годы, по внешности — как сами напридумывали), — я сейчас в голове нашего Майн Рида прокручивала…

А она это могла, дословно воспроизводить хоть в памяти, хоть вслух любой читанный в жизни текст. Достаточно небольшого усилия.

— «Бура в Южной Африке»?

— Несколько другое. Он ведь и стихи иногда писал. Одно называлось — «Война». Нехорошо восхвалять войну, но есть у него такие строчки: «Пока на Земле, обезображивая ее красоту, останется хоть один неповерженный тиран, хоть один неопрокинутый престол, хоть одна не сброшенная с головы корона, приветствую тебя, Война».

— Эт-то, конечно, оч-чень бла-ародно, — цитируя «Трудно быть богом», протянул Дик. — А от марксизма-ленинизма сильно отличается?

— Ну, за полвека до реальности марксизма, наверное, отличалось…

— Мы, Ира, насчет тиранов с тобой полностью согласны, — кивнул им обоим Билл, — и с капитаном Майн Ридом тоже, одна беда, какую и дон Румата подметил: от тиранов избавиться невозможно. Сейчас тираном наши «друзья» буры считают британский империализм и лично королеву Викторию. Царь Николай в них же числится у русских и европейских либералов. А дальше что? Свергнут жестоких из сильных, на их место придут жестокие из слабых… В этой же самой Африке. Плох французский или португальский губернатор, его в процессе деколонизации уберут, заменят сначала на признанного мировым сообществом народного лидера типа Лумумбы, а потом — на людоеда Бокассу… Романтики всегда уступают сначала прагматикам, а потом и просто подонкам. Но я тебя понимаю, — успокоил он собравшуюся обидеться девушку. — Ты прониклась красотами окружающей природы, мирным, так сказать, пейзажем и попутно решила, что наконец-то мы занялись приличным и благородным делом. Майн Рид именно бурам весьма сочувствовал. Только совсем неизвестно, на чьей стороне он оказался бы, доживи до нынешнего времени. Конан-Дойль тоже мужик ничего, а в назревающем конфликте оказался ярым империалистом. Давай оставим эту тему. Тем более мы не собираемся больше воевать за глобальную свободу и справедливость? Будем лучше бороться только с теми, кто мешает жить лично нам…

— Что хорошо для «Дженерал моторос»… — насмешливым тоном собрался продолжить его мысль Дик, но не успел.

На выезде из густых зарослей кустарника, среди которых вилась накатанная тяжелыми деревянными колесами бурских фургонов дорога, послышались голоса, звон трензелей, конский топот.

— Сколько раз говорили дуракам — надо высылать вперед головную заставу, — обрывая себя на полуслове, сказал Сашка.

— А мы кто? — возразил Новиков, придерживая коня. — Ирина, назад, к фургонам!

Та не стала спорить, приученная в острых ситуациях выполнять команды беспрекословно. Вздернула коня на дыбы, заставив его одним махом развернуться на узкой тропе, и, дав шенкеля, послала в галоп, увлекая за собой Аню с Ларисой. Девушкам не во все мужские разборки ввязываться нужно.

Втроем Новиков, Шульгин и Левашов выехали на поляну спокойно, шагом. Развернувшись сдвоенной цепью, перекрывая им путь, стоял английский уланский эскадрон. Высокие фетровые шлемы, усы, длинные палаши вдоль левой ноги. Но винтовки заброшены за плечи. Очень хорошо.

Прав был старик бур, при эскадроне состояли три тех самых ойтландера, которые затеяли беспорядки в стране. Крепкие сорокалетние мужики, не то чтобы в рубища, в сильно потрепанные костюмы одетые, но с револьверами и ружьями. Всего лишь охотничьими.

— Лейтенант, это они! Они самые! Вы только посмотрите…

Никуда от назойливых соглядатаев не скрыться. Этих землепроходимцев достаточно бандитского вида Новиков с Шульгиным несколько раз замечали на улицах Претории. Они попадались на глаза чаще, чем любой из местных буров, и запомнить их не составляло труда. Крутились между несколькими тавернами в центре города и резиденцией президента Крюгера. С разных точек отслеживали и визиты друзей в государственные конторы, и погрузку на вокзале фургонов и лошадей.

Можно было их темным вечерком вывести из обращения, или, как любил выражаться Сашка, переходя в рабочий режим: «погасить облики». Но по некоторым причинам делать этого не стали. Не входило в задачу. Пусть хоть здесь процесс попробует развиваться естественным образом.

Вдобавок все слишком уж напоминало избитые литературные сюжеты. А откуда им взяться — не избитым? Екклезиаст, кем бы он ни был, подлинным сыном царя Давида или царским спичрайтером, тысячелетия назад сформулировал то, что впоследствии подтверждалось, с теми или иными вариациями.

«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: „смотри, вот это новое“; но это было уже в веках, бывших прежде нас».

Бродяги или маскирующиеся под них разведчики британского Генштаба выследили и выяснили все, что их интересовало относительно таинственных иностранцев. Теперь навели на них армейское подразделение, потому что сами не имели нужных сил и возможностей. Даже исключив женщин, трое серьезных парней и шестеро не менее крепких слуг были им не по зубам.

А задержав их с помощью сорока вооруженных солдат, они смогут не спеша выяснить все, что их интересует. Возможность сопротивления мирных путешественников представителям власти даже не подразумевалась. Оружие здесь носили все, но и в самых буйных поселках, где в поисках наживы собиралось немыслимое отребье человечества, полицейский спокойно появлялся в одиночку, а револьвер если и носил, то только как символ власти. Со времен Робин Гуда английские короли научили подданных простой истине — от веревки не скроешься. Тут вам не Россия, остров, сбежать некуда… Отсюда и законопослушность.

К своему сожалению, ойтландеры или сыщики, а скорее всего — и то и другое, не имели нужной подготовки, чтобы правильно оценить вероятного противника.

И в качестве обеспечивающего неплохо задуманную акцию они обратились не к тому.

Лейтенанту было лет двадцать пять, наверняка из аристократов, никак он не подходил к предложенной ему роли. Симпатичный, рыжеватый, с веснушками. Явно отбывающий колониальную службу, чтобы вернуться в свои шотландские пустоши или йоркширские рощи с капитанскими погонами, медалькой, а то и орденом. И до глубокой старости развлекаться бриджем, гольфом и крикетом.

Престижем своего звания он тоже не был озабочен, поскольку стремя в стремя с ним стоял сержант лет сорока, очевидно грубый и агрессивный, пусть и не сказал еще ни единого слова. Так это сразу видно. Издалека. Кобура длинного «смитт-вессона» была у него расстегнута, и сабля подвытянута из ножен.

— О чем поговорить желаете, лейтенант? — широко улыбаясь, спросил Новиков, теперь уже с отчетливым сандхертским[58] акцентом, протягивая ему портсигар. — Мы тут так, прогуливаемся, жирафов ищем…

— Вы у нас учились? — расплылся в улыбке лейтенант, услышав знакомый выговор.

Сигару раскурил по всем правилам, Андрей тоже.

— На два года позже, — ответил Новиков, определяясь по внешнему виду «однокашника». Он мог бы ему назвать сейчас имена и фамилии преподавателей и однокурсников, информации хватало. Пожалуй, они разъехались бы спокойно, обменявшись визитными карточками, как светские люди, и уланы отправились бы искать другую цель.

Только от лейтенанта уже ничего не зависело. Он один этого не понимал.

Шульгин с Левашовым незаметно сдвинули коней, один вправо, другой влево, не касаясь ружей. Успеется.

— Не слушай его! — вдруг заорал сержант, уловив спинным мозгом, что сейчас будет, и левой рукой почти выхватив револьвер.

— А ваше дело — какое? — холодно спросил Новиков, но его тяжелый «Снайдер» уже было направлен как надо. Движение пальца — сержанта картечью снесет с коня, и лейтенанта тоже. Уж больно страшные жерла стволов смотрят им в лица. А если из них вырвется всплеск пламени и свинца, разговаривать будет не о чем. Точнее — не с кем. С другой стороны, естественно.

Шульгин и Левашов тоже держали свои винтовки изготовленными к мгновенной стрельбе. А уланы, без всякого интереса наблюдавшие с двух десятков ярдов за препирательствами начальства со случайными путниками, своих «Ли Энфильдов» даже из-за спины не снимали. Команды ведь не было.

Трое ойтландеров, увидев, что положение меняется не совсем в нужную сторону, начали медленно отодвигаться за линию кавалеристов. Кони задним ходом умеют двигаться не очень хорошо, но кое-как получается.

— Вы там — стоять! — крикнул Шульгин, не опуская «винчестера». Один из присланных Ириной роботов бесшумно обошел позицию улан с фланга и теперь, прячась за густым кустарником, невидимый, держал «ПК» на уровне бедра, чуть приподняв ствол. Выкосить ему весь взвод — только прикажите. С трех очередей — делать нечего. А можно и с одной, только длинной.

— Будем объясняться, лейтенант? — продолжал изображать прогуливающегося с компанией друзей джентльмена Новиков, не отводя ствола. — Здесь свободная территория. Что вам от нас нужно? Только начали по-хорошему разговаривать, и вдруг… Я бы на вашем месте сержанта наказал за вмешательство не в свои дела, а вон тех, — он указал рукой на бродяг, — вместе со мной допросил. Глядишь — нашли бы повод вздернуть. Вы попали не в cвою игру, дорогой… Давайте попробуем разойтись красиво?

На самом деле, предложение было благородное. Не Средневековье же. Встретились два вооруженных отряда на одной дороге, и повода нет ввязываться в драку. Если действительно нет…

Лейтенант был бы и рад, по всему видно, но командовал здесь не он. Сержанта три ружья в руках путешественников если и испугали, то не слишком. Уланы плотно перекрывали дорогу, и задняя шеренга уже защелкала затворами «Ли Энфильдов». Пулеметчика, взявшего их на прицел, они по-прежнему не видели.

— Сэр Патрик, что вы их слушаете? — почти взорвался сержант, видя, что его командир, который давно был у него под сапогом, вроде как задумался.

— Подождите, Каунт, надо же разобраться. Мне кажется, эти джентльмены…

— Какие, к черту, джентльмены! — Каунту надоели разговоры вокруг да около. — У нас есть задание — перехватить этот караван, тщательно обыскать и доставить задержанных, вы сами знаете куда. Вы командуете взводом, вот и командуйте, всем остальным занимаюсь я! И я это сделаю, черт возьми. Если вы, сэр, не готовы, то подождите в сторонке…

Сержант говорил с офицером так, будто тот был его садовником. Бывает, если молодой офицер не сумел сразу поставить себя как надо.

— Эй вы, бросайте оружие, иначе… — Сержант обернулся к уланам, готовясь отдать команду.

— Ты бы не хотел заткнуться? Последний раз предупреждаю. — Лицо Шульгина любому понимающему прямо-таки кричало, что шутки действительно кончились. — Еще слово или движение — подохнешь первым. Денежки и новые нашивки достанутся кому-то другому…

Каунт был плохим физиономистом, вдобавок служба в колониях воспитала в нем крайне завышенную самооценку, веру в то, что белый человек с оружием всегда прав и сильнее всех прочих.

Убедившись, что взвод к бою готов, сержант взмахнул револьвером.

— Вы, шваль! Ружья на землю. Считаю до трех. Потом посмотрим, что там у вас в фургонах. Сдается, что-то очень интересное…

Шульгин увидел — в глазах сержанта плещется безумие, и курок револьвера начинает подниматься. В какой момент сорвется — не угадаешь. Как врач, принявший решение на радикальную операцию, он выстрелил первым, чтобы не довести частную пока разборку до общего побоища.

Пуля «винчестера» вошла под верхнюю пуговицу кителя. Каунт дернулся и начал медленно заваливаться набок. Так и повис, сразу превратившись из сильного человека в тряпичное чучело. Стремена не дали телу упасть на дорогу. Конь всхрапнул, рванулся назад, врезался в первую шеренгу кавалеристов.

Новиков вскинул руку, по этой команде из кустов застучал пулемет. Очередь, направленная умелой рукой, свистнула над самыми головами улан, кое-кого даже задев по шлему.

Задуманное удалось в полной мере. С пулеметами англичане были знакомы, а соображать, откуда он взялся у странных путников, времени не было. Ответных выстрелов не последовало. Кавалеристы предпочли не вскидывать свои винтовки. Лейтенант поспешно убрал руку с рукоятки револьвера. Страшно, когда только что негромкий выстрел пресек человеческую жизнь. Хорошо — не твою. А все равно страшно.

— Всем — винтовки на ремень! — скомандовал Новиков голосом тертого и битого жизнью колониального майора, подкрепляя слова скользящими по лицам близких улан стволами. — Следующая очередь — на поражение. Лейтенант, прикажите своим людям отъехать на полсотни ярдов, спешиться, курить. А с вами поговорим…

Шульгин заставил своего коня потеснить потрясенного офицера к обочине. Не опуская ствола, из которого еще тянуло острым пороховым запахом, спросил:

— Вам не кажется, что вы сейчас нарушаете все законы, которыми белые люди руководствуются в Африке, а также в Азии и Южной Америке? Разве может англичанин «из общества» попытаться ограбить соотечественника на лесной дороге? Главное — зачем?

— Я — не знаю. Я — не хотел… Вы же видели, я говорил с вами как подобает. Приказ, разумеется, есть приказ, но одно дело — выяснить у людей, которых кто-то считает подозрительными, кем они являются, куда едут и что с собой везут, и совсем другое… Но, должен заметить, вы ведь тоже только что убили британского военнослужащего. Военно-полевой суд в таких случаях беспощаден. Вряд ли будут приняты во внимание ваши слова о самообороне…

— Прежде всего, так оно и есть. Чистая самооборона. Мы не на театре военных действий, и сержант не имел права угрожать нам оружием. Кто он и кто мы? Да в Лондоне я и вас бы разжаловал в рядовые только за то, что вы не сумели держаться, как подобает офицеру…

«Это хорошо сказано, — подумал Новиков, — пусть задумается, вдруг мы наследственные члены палаты лордов, если не выше».

— Вы также видели, что он собирался выстрелить. Когда револьвер взводят, из него обычно стреляют… Особенно такие крейзи, как ваш сержант. Думаю, вы нам должны быть благодарны за избавление от подобного мерзавца. Мы, в свою очередь, только что имели полную возможность перебить здесь весь ваш взвод. Пулеметный огонь в упор — страшная вещь. А теперь быстренько объясните нам: кто именно велел нас задержать и по какой причине?

Лейтенант знал не слишком много. Его сержант на самом деле был в гораздо более тесных отношениях с командованием полка, если дело касалось щекотливых вопросов. И юный Патрик исполнял чисто формальную роль. Он не знал даже, кто такие эти ойтландеры, проводники или наводчики уголовного плана. Да и не хотел знать, не господское это дело. Если бы сержант счел, что путешественники того заслуживают, они были бы арестованы и доставлены в Кимберли под конвоем взвода. Ничего больше от лейтенанта не требовалось.

— Есть тут какая-то странность, — как бы предлагая порассуждать вместе, сказал Новиков. — У сержанта, увы, не спросишь. Так выдайте нам тех, сразу все узнаем. Может, и вам интересно будет…

Увы, предложение запоздало. Сообразив, куда клонится дело, сразу после выстрела Шульгина ойтландеры развернулись за спинами улан и бешеным галопом унеслись в недалекие, непроходимые для любого, кто не знает тайных тропок, заросли. Робот же, не имея должной команды, стрелять им вслед не стал. Напрасно, пожалуй.

Если немедленно послать его вслед беглецам, он их рано или поздно возьмет, поскольку преследовать станет круглые сутки, наподобие инопланетного коллекционера земной фауны из старого фантастического рассказа, который неделю гонялся за главным героем. Как же он назывался, блин? В «Знание — сила» был напечатан, году в шестьдесят втором. Но сегодня сюжет повторять незачем. В текущем повороте сюжета по-своему даже интереснее.

Мы что Сильвии говорили — воевать не собираемся ни с кем. Слова своего не нарушим. Пусть другие нарушают. Как оно в довоенной еще песне пелось? «Нас не тронешь, мы не тронем. А затронешь — спуску не дадим!»

— Поскольку с военным судом мы в ближайшее время встречаться не расположены, — сказал Новиков лейтенанту, — придется нам тут и проститься. Вы едете назад, строго по своим следам. Прямо-прямо, до горизонта и дальше. В расположение части, короче. Мы установим на этом вот холмике пулемет, посидим, пока не убедимся, что вернуться и взять реванш вы не собираетесь. И переправимся через Вааль на ту сторону. В Капской колонии у нас спокойной жизни теперь, похоже, не будет, а у буров к нам претензий нет. Договорились?

— Как будто у меня есть выбор, — мрачно ответил лейтенант, заранее представляя грядущие неприятности. — Но у вас его тоже нет. Королевское правительство добьется вашей выдачи…

— Это даже не смешно, — ответил до сих пор не принимавший участия в разговоре Левашов. — Чьей выдачи? Вы и имен наших не знаете. Буры тоже. «Просим арестовать шесть каких-то иностранцев, странствовавших между Ваалем и Оранжевой на прошлой неделе. Три мужчины и три женщины. Иных примет не имеем»? Так будет звучать запрос? Вам ответят на гербовой бумаге с печатью: «Знать не знаем и слышать не слышали. Ваша территория — вы и ловите. Мы, кстати, давно утверждали, что половина приграничных бродяг — преступники. Почему и не соглашались с вашими требованиями предоставить им бурское гражданство и четверть мест в парламенте».

— А когда вас выгонят в отставку, — мстительно добавил Новиков, — и мы с вами вдруг встретимся на Оксфорд-стрит, я еще подумаю, стоит ли подавать вам руку…

На том и расстались.

За остаток дня, подгоняя лошадей, небольшой караван далеко продвинулся на северо-восток. Само собой, обратно через Вааль они переправляться не стали, делать там было совершенно нечего. Путешественников влекли другие места.

С последними лучами закатного солнца караван, двигавшийся целинной степью (она же — вельд по-местному), лишь кое-где оживлявшейся зонтичными акациями и подобиями агав, вышел к обширной долине, которая и была сегодняшней целью.

Здесь текло несколько прозрачных ручьев, высились пресловутые баобабы и другие деревья, названий которых наши герои не знали, за отсутствием ботанического образования. Но они делали местность приятной для глаз и удобной для привала. Большего и не требовалось.

Как и рисовалось в мечтах, стоянку устроили под пятидесятиметровой кроной гигантского дерева. В нишах, образованных выступами корней, развернули спальные мешки, костер распалили такой, что отпугнет любого зверя. Но это так, для романтики. Шестеро роботов, занявших предписанные позиции, своим универсальным зрением и иными органами чувств не только обнаружат любой движущийся объект на километровом расстоянии, но и отпугнут его, не прибегая к архаическим приемам. Пусть бы и легендарный гишу[59] вдруг появился, убоится инфра- или ультразвука, смотря по природной восприимчивости.

Кстати, волю к сопротивлению и агрессивность английских улан тоже пригасила небольшая доля инфразвука. Достаточная лишь для того, чтобы руки стали ватными, едва удерживающими винтовки, и спать захотелось сильнее, чем воевать.

— Значит, операцию прикрытия считаем выполненной, — сказал Новиков, когда все насытились нежным мясом антилопы, подстреленной по пути к месту привала, поджаренной на вертеле. Удобно разместились вдоль корней дерева на конских вальтрапах и потниках, опираясь спинами на седла, закурили, кому хотелось. Как говорил профессор Опир? После такого ужина нельзя не курить.

Операция на самом деле была многослойная. Разными способами спланированная и просчитанная. Андрей задумал ее сразу же после встречи с форзейлем в Крыму. Слишком много непонятных событий начало происходить, одно за другим. И в очередной раз выглядеть дураками или просто пешками в чьей-то хитрой комбинации не хотелось.

Некоторые ее позиции менялись по ходу дела, но замысел оставался неизменным. Отныне делать только то, что представляется нужным им самим. А то жизнь подошла, что называется, к самому краю. Буквально один неверный шаг, и она прекратится. Совсем или в привычном виде. Еще один выхваченный из огня каштан, есть который будешь не ты, может оказаться последним.

По ходу дела, по мере получения дополнительной информации, в программу вносились нужные коррективы, но в каждом пункте она оставалась полностью достоверной, не подкопаешься. По крайней мере, Новиков на это надеялся. Вот и сейчас — легенда выдержана точно. Главные герои стремились в Южную Африку, о которой мечтали с первых детских книжек? Они здесь. Собирались заняться кладоискательством? Они это делают, да настолько убедительно, что за ними уже начата охота. Как бы не весь золотой и алмазный бизнес, сглотнув наживку, лихорадочно соображает: что же это за новые месторождения, неслыханно богатые, на поиски которых прибыли таинственные незнакомцы? Дон Отелу свое сделал, проболтался в нужное время и в нужном месте. От окружения президента Крюгера информация тоже пошла куда надо.

Любому дураку понятно, а в правлении «Де Бирс», в колониальной администрации, кое-где еще сидят далеко не дураки. Сообразили, что из-за пустяков океанские пароходы в глухие провинции не гоняют. Да еще — под чужим флагом, хорошо оплаченным. В конце концов — частные лица президентам чужих государств оружие на сотни тысяч фунтов не дарят. Какие же тогда прибыли стоят на кону? Естественный вопрос.

Наверняка сейчас «специально подготовленные люди» роются в справочниках Ллойда и иных регистровых компаний, пытаясь установить подлинную принадлежность «Валгаллы» и «Призрака». Выясняют, где, когда, в каком качестве засвечивались его номинальные владельцы.

Пусть работают.

Сегодня кое-кто поторопился, вздумал решить проблему простейшим способом. Могло получиться, но с другими клиентами и при более тщательной подготовке. Но решили, что и так сойдет. Сорок до зубов вооруженных солдат, три опытных разведчика — против трех мальчишек. Девушек и погонщиков фургонов в расчет вообще не принимали…

Зато теперь как в старом анекдоте: «пускай у них голова болит». Герои же, сделав свой ход, могут наслаждаться прелестями девственной природы. В ближайшие дни их не догонят. Вертолетов здесь пока еще нет, слава богу!

Прочие «братья», получая свою долю удовольствий, используются практически втемную. Нехорошо, конечно, но вреда от этого никому, а польза — большая.

Сильвия с Берестиным, сами себя убедив в том, что Англо-бурская война — отличный способ переформатировать сложившуюся на Земле обстановку, обеспечить безопасность и стратегические перспективы Братства на долгую историческую перспективу, остались в сравнительно романтическом Лондоне и увлеченно занимаются геополитикой.

Друг с другом им интересно, а леди Спенсер вдобавок исполнила свою вековую мечту, перехватив у ненавистной Дайяны руководство проектом. Никому, правда, кроме нее, теперь не нужного. Но ощущать себя тайной владычицей Земли — разве это мало?

А в «плане прикрытия» она наверняка оттянет на себя внимание Игроков, если те в каком угодно качестве сохранили возможность наблюдать за ходом партии. Антона с Арчибальдом — тоже.

Кирсанов, которому предоставлены неограниченные возможности и средства, может считать себя тайным вершителем судеб Европы на своем, естественно, жандармском уровне. И это неплохо. По-своему — правильно. Кому же, как не ему? Оружие, которое он рано или поздно доставит бурам, свою роль сыграет. Сильно попортит британцам настроение. И сам Павел Васильевич имеет чудесные шансы. В его-то годы!

Басманов и рота офицеров отведут душу в боях на стороне буров против ненавистных англичан. (Не касаясь большой политики и давней истории, то, как британцы поступили со своими верными союзниками, загнав их после эвакуации из Крыма гнить в Галлиполийские лагеря, причем с особым, подлым цинизмом, прощению не подлежит. Сорок тысяч умерших от голода и болезней офицеров, женщин, детей — это не холокост? Не геноцид?)

Воронцов и Белли повоюют на океанских коммуникациях, удовлетворяя почти те же инстинкты. Великобритания сто раз заявляла, что на один русский океанский крейсер немедленно ответит десятью. Вот и пусть продемонстрирует, на что они годятся, ее крейсера…

Главное, все это внесет в ныне реализующуюся мыслеформу столько «белого шума», что истинный смысл происходящего станет ясен очень не скоро и далеко не всем.

Что там у нас осталось? Президент Трансвааля Крюгер, которому за жесткую позицию обещано бесплатно сорок тысяч винтовок и по двести патронов к каждой плюс сотня полевых пушек? Он их получит, и лучших в мире инструкторов тоже.

Право на концессии в пределах бурских территорий, а также всех, что будут отвоеваны, — Крюгер, президент Трансвааля, и Штейн, президент Оранжевой республики, подписали. Такие документы на руках при случае могут сработать с неожиданным эффектом.

Сколько денег роздано, сколько идей вкручено тем, кому нужно, а иногда — кому совсем и не нужно. Впрок!

Вот рядом сидят, потягивают чай из кружек девушки, вроде бы самые близкие на свете, но всей правды пока не знают и они. Тоже поверили, что душевным друзьям, никогда их не подводившим, на самом деле потребовались алмазы ведрами!

Не для себя, конечно, для шантажа противника и очередного геополитического слома. Доводы убедительные, неопровержимые, и хорошо, что подруги в них верили.

Никто не может знать, каковы истинные способности врага.

Только за себя и Шульгина Новиков мог ручаться. Их двоих выстроенная на пределе сил и возможностей мыслеформа прикрывала. И еще — Удолин, находящийся сейчас очень далеко, был в курсе. Даже — одним из авторов идеи. Левашов знал, в чем дело, но без подробностей.

А вот теперь Андрей сообразил — получилось.

— Это ты о чем? — прочитав его настроение, спросила Ирина без особого интереса. — Думаешь, заморочили голову лейтенанту и оторвались? Сюда за нами не пойдут?

— Не пойдут. У них сейчас другие заботы начнутся. Но я немного о другом… Вы тут посидите, барышни, а мы отойдем по естественным надобностям…

— Тогда мы тоже пойдем, заодно в ручье сполоснемся, все в пыли, — кажется, первый раз за все время подала голос Аня.

Повезло же Александру, нашел себе женщину почти кавказского типа. Без серьезного повода в мужские разговоры не ввязывается. Но дело тут было наверняка не в Шульгине. Сам он выбрать подходящую его характеру девушку был не способен. И друзья в этом психологическом дефекте помочь не могли, невзирая на все старание и умение. С Анной просто так удачно получилось. Она его приметила, а он ей попался. Любой другой вариант был бы гораздо хуже…

Движением руки Новиков указал Сашке и Левашову на чернильную темноту за пределами древесной кроны. Не так давно легкая облачность сгустилась, и теперь на небе нельзя было увидеть ни единой звезды.

На самом краю очерчиваемого костром круга они присели на подходящее бревно. Шульгин предварительно густо опрыскал его из аэрозольного баллончика.

— Терпеть ненавижу, если из-под коры вдруг термиты какие полезут… Или фаланги. Так об что говорить будем? День и так был сильно интересный.

Сашка, непонятно по какой причине, вдруг перешел на корявый одесский стиль. Он там бывал, конечно, но мог бы и ближе к тексту выражаться. Разве — замысел очередной?

Шульгин снял фляжку с ремня.

— Операцию прикрытия считаем законченной, переходим непосредственно к основной программе… — повторил Новиков.

— Хорошо, если так. А в деталях?

— Все. Мы — оторвались. Я только что получил звоночек от Удолина. Теперь — чисто… Убитый сержант был последней связкой с ирреальностью. Он нас чувствовал…

— Я — заметил, — кивнул Шульгин. — Когда ты на него посмотрел, увидел, как его повело. Оттого и выстрелил…

— Не серебром? — с намеком на иронию спросил Левашов.

— Свинца с мельхиором хватило.

— Хорошо бы… А все же?

— Не знаю, — ответил Новиков, чувствуя, что холодные мурашки продолжают изредка пробегать по спине. Повторил с напором: — Не знаю! Может, он такой же некромант, как Константин, или особый африканский вампир, разновидность зомби, да хоть бы египетский жрец Первой династии, через три тысячи лет дослужившийся до сержанта. Но он нас выследил не агентурным способом…

— Херня, — сказал Левашов, делая серьезный глоток. На глазах у Ларисы он избегал так геройствовать. — Дай, — взял из пальцев Андрея сигарету. Глубоко затянулся вместо закуски. — Когда-нибудь с паранойей закончите?

— Да мы бы и рады, — оптимистично сказал Шульгин. — А тебя случай в метро не убедил, когда вас с Воронцовым менты ни с того ни с сего задержать хотели? Страшно было? Скажи спасибо, Дмитрий без комплексов, вовремя выстрелить успел…[60]

— Думаешь что, сержант тоже из тех? — дрогнувшим голосом спросил Олег. Воспоминание о встрече в полуночном метро с агграми, прикинувшимся нарядом милиции, осталось для него одним из самых сильных. Потому что — первое в серии подобных, постепенно ставших привычными.

— Я проверил, — ответил Шульгин. — Гомеостата у него при себе не было. И умер он по-настоящему. Так что вряд ли из настоящих, просто — сильно одаренный. Андрей же сказал, от Удолина сигнал пришел. А он по земной нечисти специалист. Еще подробности были?

— Практически нет. Мы же не по телефону разговаривали. Передал, что эфир вокруг нас чист и спокоен и там, куда мы идем, угрозы нет…

— То ли странно, то ли скучно, — сказал Левашов. — Мне скорее странно. Опять пойди, не знаю куда… И что мы там увидим?

— Естественно — «не знаю что», — ответил Шульгин, — а ты хотел конкретности? Пока горит костер — мир конкретен. Пока я держу в руке пистолет — он конкретен гораздо больше…

— Чуть-чуть не понял, — удивился Левашов, а Новиков хмыкнул, зная, что будет дальше.

— Конкретное сочетание железных деталей в этой машинке, — Шульгин покрутил «маузером» перед лицом Олега, — способно вышибить из тебя, из любого из нас, — поправился он, — пресловутую бессмертную душу. Что знаменует пресловутое торжество материи над духом…

Сашка грустно посмотрел на пистолет, сдвинул предохранитель и вложил его в коробку-приклад.

— Богословие оставили? — спросил Новиков. — Тогда, Олег, начинаем колоться. Все, чем мы занимались доселе, — исключительно был подход к снаряду…

— Причем — не к тому, — вставил Сашка.

— Именно — шли к брусьям, а схватились за саблю…

— Дальше, — холодно сказал Олег, начиная обижаться.

— Ты уж не переживай, брат, но ставки были больно высоки. Твои мозги — открытые. И даже слишком. Я себе не до конца верю, в том, конечно, смысле, насчет проницаемости. Радуюсь или горюю — но прав оказался. А вот теперь Удолин подтвердил — нас на Земле никто не смотрит.

Новиков прервал словопрения, способные тянуться до утра.

— Пошли к девчатам, там расставим все точки…

Перед тем как отправиться на Валгаллу-Таорэру за поиском новых сущностей, Константин Васильевич на прощание взялся собственными средствами прозондировать время, в котором был молод и причастен.

— Тогда я интересовался совсем другими вещами, но теперь, узнав столько нового и интересного, кажется, понял, в каком направлении стоит поработать.

Кого из старых приятелей (вдруг — мистиков еще Средних веков) он привлек к этому поиску, неизвестно, но в итоге выдал поразительно соответствующую требованиям текущего момента информацию. На юге Африки, на границе пустыни Калахари, севернее Вааля, в бассейне всем известной реки Лимпопо обретается впавшее в ничтожество племя, близкое к готтентотам и бушменам (которых многие ответственные этнографы не решаются отнести ни к одной из четырех канонических рас), своим ментальным фоном удивительно похожее на «мелких» дуггуров, они же «элои».

К концу ХХ века оно якобы полностью вымерло, не пережив апартеида, деколонизации и бесчисленных межплеменных войн, а веком раньше насчитывало до тысячи человек.

А если учесть, что в близких окрестностях их исходного ареала живет достаточное количество горилл, то схема выходит интересная.

Отсчитаем тысяч сто лет назад и прикинем. Что, если именно там образовалась настоящая развилка, самая грандиозная из всех, что случались на Земле до и позже. Не какая-нибудь там «неолитическая революция» или изобретение земледелия, а полная смена типа эволюции.

«Протоготтентоты» приобрели мозг принципиально нового типа и начали создавать на своей линии биолого-магическую цивилизацию. Горилл, соответственно, переконструировали в «монстров», с полной заменой типа нервной деятельности. С остальными животными и прочей биосферой поступили, видимо, аналогичным образом.

— Мы нашли в архивах XIX века несколько этнографических отчетов, где упоминалось это племя. Там, в частности, отмечалось, что они, единственные на земле, произносят слова на вдохе, а не на выдохе, отчего европейцам овладеть их языком совершенно невозможно, — сказал Новиков. — Признаться, интересное свойство.

— Ну да, тут хочешь — не хочешь, для общения придется телепатию изобретать, — вставила Лариса, — я на вдохе точно никогда говорить не научусь…

— Не лишено… Но куда больший интерес у нас вызвали сообщения (сочтенные тогдашними чиновниками от высокой науки вымыслом) одного путешественника, как бы прототипа конандойлевского Челленджера. Эти туземцы при всей своей дикости и деградации имели очень оригинальные космогонические представления. Например, знали число планет Солнечной системы, включая пояс астероидов. То, что Сириус — двойная звезда, и даже то, что существуют во Вселенной черные дыры…

— И как же исследователь мог это выяснить, раз их язык белым недоступен? — спросила Ирина.

— И откуда сам знал о черных дырах? — поддержал ее Левашов.

— В том и проблема. Словам капитана Берн-Мердоха не поверили прежде всего потому, что все его записи представляют тройной перевод, с «дагонского» на бечуанский, и с бечуанского на английский. Я бы тоже не поверил, учитывая способности и культурный уровень переводчиков. Наверняка то был не перевод, а фантазии на вольную тему.

— А сейчас вдруг поверил? — спросила Лариса.

— Удолин убедил. Он, видишь ли, лично связывался с Берн-Мердохом, на данный момент еще живым, и ментаскопировал его. Заодно перевел ряд содержащихся в мозгу отставного капитана понятий в доступную нам форму. Те же черные дыры. И не только, были еще наводящие на размышление фактики…

— Значит, мы собираемся навестить выродившихся потомков дуггуров и через них…

— Правильно догадалась…

— Утопия.

— Вся наша жизнь в какой-то мере утопия.

— С вами не соскучишься, — презрительно сплюнула в костер Лариса, жестом показывая Левашову, чтобы подал ей очередную сигарету.

— А тебе с самого начала было обещано, когда первый раз на открытие Валгаллы ехали: «Скучно не будет», — вдруг обретя резкость и агрессивность, наверное, под влиянием окружающей природы, ответил Олег. Но портсигар ей протянул, одновременно указав глазами Сашке, что налить тоже пора. Чтобы не доводить дружескую беседу до скандала.

Судя по лицу Ларисы, это напоминание не показалось ей слишком приятным. Хотя на что жаловаться? Из аспирантки кафедры истории с неопределенными перспективами на успешную защиту она за пять лет превратилась в женщину, превосходящую по могуществу и насыщенности жизни любую Клеопатру или Екатерину Великую.

— Пошли спать, — поставила точку Ирина. — Подъем с рассветом. Мы в Африке, а не в зимней Москве.

Попарно разошлись по фургонам. Для отдыха они были оборудованы наилучшим образом. В сравнении с прославленными бурскими и даже по меркам нынешних времен.

— Ты правда думаешь, что от встречи с реликтами будет польза? — спросила Ирина, в задернутом противомоскитными сетками спальном отсеке разоблачаясь донага. Подвесной аккумуляторный фонарик превращал ее скульптурную фигуру в сложное сочетание светлых и темных бликов, рельефов и контражуров. Это было красиво.

— Посмотрим, но шанс интересный.

— Я думала, нас сегодня убьют, — сказала она, ложась рядом и проводя нежной ладонью по щеке Андрея, потом по плечу.

— Нас и завтра могут убить, — спокойно ответил он, обнимая Ирину, которая прижалась к нему всем телом, дрожа то ли от ночного холода, то ли от страсти. — Считать, что мы бессмертны, — глупое заблуждение. Разрывная пуля в лоб, так называемая «дум-дум», — никакой гомеостат не поможет. Тем более что у нас их всего три на шестерых. Да и правильно. Нельзя человеку ощущать себя бессмертным. От этого он теряет самоконтроль…

— За что я тебя и люблю, — прошептала Ирина, поворачивая его на спину, подставляя напряженные груди его губам. — Целуй меня! Всю целуй. Сделай так, чтобы завтра умирать было не страшно…

— Какие ты глупости говоришь, — ответил Новиков.

Глава девятая

…Покидая гостеприимную долину, решили принять дополнительные меры предосторожности. От места стычки с уланами отряд удалился на приличное расстояние, больше чем на полсотни километров. Но англичане — народ упорный и злопамятный. А уж если затронута их честь и финансовые интересы — тем более. Зловещего сержанта нет, а следопыты-ойтландеры остались. И верхнее начальство, теперь еще больше заинтересованное в поимке путешественников. Если и были какие-то сомнения, то своим нестандартным поведением они полностью раскрыли свою сущность. Судя по всему — это люди отважные, имеющие четкую цель, ни перед чем не останавливающиеся. Настоящие авантюристы. Только такие и могут ради грядущей добычи ставить последний шиллинг ребром и подставлять шеи под веревку. Значит, их нужно задержать любой ценой.

Именно таким образом друзья рисовали себе мысли своих пока еще неведомых врагов. Нет, принадлежность их к «Алмазной империи» была несомненна, а вот что касается персоналий…

Если «алмазные и золотые бароны», как они сами себя называют, решили ликвидировать остановить «конкурентов» — они от этой мысли не отступятся. Пошлют в погоню не сорок кавалеристов, а двести, заранее настроенных на полную бескомпромиссность, и те без всякой мистики, по следам колес, копыт и путем опроса местных жителей разыщут, схватят, привезут, куда приказано.

Одного из роботов, с внешностью и именем того Джонсона, что ходил с Новиковым в Австралию, отрядили в тыловую походную заставу. Коня ему не требовалось, он на своих двоих мог передвигаться со скоростью гепарда, поддерживая нужный темп почти любое заданное время. Из оружия ограничились винтовкой с полутора сотней патронов. Ему нужно только обнаружить факт преследования, доложить, после чего задержать противника на два-три часа, чтобы отряд успел принять отвечающие обстановке меры.

Судя по самой свежей и подробной, съемки 1890 года, карте, добытой из юаровских военных архивов, опасный участок, на котором англичане могли перехватить караван, составлял километров сто. К сожалению, уже существовала такая штука, как электрический телеграф, и по тревоге могли быть подняты несколько расположенных в указанном радиусе гарнизонов. Вдобавок на протяжении почти сорока километров маршрут пролегал в опасной близости от железной дороги.

— Поневоле пожалеешь, что мы так последовательны, — заметил Левашов. — Реализм нам подавай… Были бы сейчас под фургоны замаскированы джипы, дали б по газам, и привет…

— Неспортивно, — ответила ему Ирина. — Сейчас мы чувствуем настоящий страх и азарт. А что за интерес выехать на «Тур де Франс» на велосипеде с моторчиком?

— Или охотиться на привязанного медведя, — подтвердила Лариса, поправляя на плече висящую вниз стволом «СВД». Вспоминая прошлые подвиги и в предвидении будущих она сменила на нее маломощный карабин.

— Молодцы, девчата, — похвалил Шульгин. — Бодрость духа в нашем деле — главное. А что медведь наверняка будет отвязанный, даже не сомневайтесь… Но я бы предпочел с ним разминуться. Надоело, между нами говоря…

…Действия англичан целиком совпали с прогнозом. Только они не ограничились посылкой одного или двух эскадронов, а бросили в поиск целиком 9-й уланский полк постоянного дислоцирования, который издавна оперировал в неспокойной местности севернее реки Оранжевой. Народ там подобрался опытный, закаленный в пограничных стычках и карательных походах. Беспощадный, как говорится.

Само собой, никто, кроме командира полка подполковника Бабингтона и нескольких старших офицеров, понятия не имел, что выступление по тревоге и дальний поход на север имеет целью охоту на нескольких «бандитов», если даже назвать их так. Шестьсот солдат регулярной армии против десятка штатских? Чтобы снивелировать столь явное несоответствие цели и средств, приказ в своей письменной части говорил о возможности проникновения на территорию Капской колонии летучих отрядов буров, готовых начать партизанские действия до официального объявления войны. Определенная доля правды в этом была, до десяти тысяч человек под командой главкома армии Оранжевой республики Пита Кронье действительно сосредотачивались для возможно наступления в направлении Мафекинга, и разведка доносила, что не менее двадцати пяти тысяч буров Трансвааля с несколькими десятками пушек готовы к ним присоединиться по первому зову.

Но на этот случай имелось несколько дивизий пехоты и артиллерия, один лишний кавполк погоды не делал. Да и генерал-лейтенант Френч, инструктировавший подполковника, со всеми необходимыми оговорками дал понять, что поимка именно этого «разведывательного отряда» — главное. Причем хотя бы половина людей должна быть взята живьем. Слуги в виду не имелись.

— Выполнение задания прекратите только в случае получения нового приказа за моей подписью. Вам понятно?

— Так точно, сэр.

…Двигаясь форсированным маршем, разведчики полка уже к исходу первых суток обнаружили следы каравана. Остальное было уже вопросом тактики. Подполковник развернул четыре эскадрона во взводные колонны, с километровыми интервалами по фронту. Сеть получилась широкая. При визуальном обнаружении противника достаточно загнуть фланги и выслать парламентеров. Цель скорее всего будет достигнута без напрасного кровопролития. Нужно быть сумасшедшими, чтобы вступать в бессмысленный бой в таких условиях. Если только там не собрались оголтелые самоубийцы. Так при них ведь еще три молодые, по словам разведчиков — очень красивые девушки.

«Интересно будет познакомиться, — подумал Бабингтон. — Не так часто здесь встречаются настоящие дамы из Европы… Разумеется, им будет оказано все подобающее уважение, если только они не сбежали с каторги…»

Впереди линии полка, опережая ее на несколько миль, рассыпным строем двигался взвод конной милиции[61] из англичан-африканеров[62], то есть колонистов уже в третьем поколении.

Их и заметил робот-дозорный, как только всадники обнаружились на пределе видимости даже вооруженным глазом. До них было километров пятнадцать, значит — час движения прежним аллюром, размашистой рысью.

Он немедленно доложил о появлении преследователей и занял позицию в неглубокой выемке на вершине холма, или, как они здесь называются, — «купье». Склон холма с юга, откуда приближались кавалеристы, был пологий, но очень длинный, лишенный каких-нибудь естественных укрытий. Атакующим придется трудно. Галопом проскакать даже половину подъема у лошадей не хватит сил, а подниматься в гору шагом под прицельным огнем не решится даже самый отчаянный «джигит».

Для отступления Джонсон присмотрел тянущуюся вдоль обратного ската промоину, глубиной едва по колено, но с флангов она была не видна совершенно, а зайти себе в тыл робот не позволит.

Он выложил перед собой пять магазинов, заправленных патронами с утяжеленными пулями. Для завязки боя хватит. Проверил установки прицела и стал ждать.

— Ну вот, накаркали, — констатировал Шульгин. — К вечеру ложки сильно подешевеют, — вспомнил он к случаю пришедшую на память присказку кого-то из офицеров-рейнджеров. — Значит, предполагаю так. Вперед ехать нельзя. Оторваться, может, и оторвемся, а направление выдадим…

— Кому? — удивилась Лариса.

— Ты же не собираешься перебить абсолютно всех? — сделав большие глаза, спросила Анна. — Кто-то раненым на поле останется, кто-то ускакать успеет. Они и покажут…

— Можно бы и всех, — равнодушно ответила Лариса. — В Гражданскую сильно комплексовали?

— Дискуссии — отставить, Чапай вслух думает, — остановил девушек Шульгин. — Пока ехали, я по сторонам глазами водил. Рекогносцировал, то есть. Полуверстой сзади осталось чудесное местечко, на наш случай приготовленное. Ворочай лошадей, — приказал он вознице головного фургона.

Действительно, для их целей место было исключительно удобное. Здесь влево от намеченного маршрута уходила довольно широкая ложбина, похожая на высохшее русло реки. По самому ее дну журчал совсем жалкий, из последних сил пытающийся выжить ручеек. Вдоль него росла какая-то травка, которую пощипывали немногочисленные мелкие антилопы, размером едва превосходящие обычную дворняжку.

В трехстах метрах от поворота параллельно дороге пересекала лощину цепь невысоких, но с довольно крутыми склонами холмов, покрытых едва начавшей зеленеть травой и колючим кустарником вроде нашего терна. А еще в километре южнее вельд начинал отчетливо повышаться, постепенно переходя в плато, уходящее за подернутый пыльным маревом горизонт.

Позиция — лучше не придумаешь. Здесь можно было силами пехотного батальона легко остановить кавалерийскую дивизию.

Но за неимением батальона приходилось маневрировать наличными силами.

На повороте в лощину фургоны и кони, несколько раз проехав по одному месту, изобразили на земле хорошо видимый и понятный след.

Углубившись вдоль ручья на пару километров, так, что преследователям стало бы очевидно, куда направляется караван, в подходящем месте переправились на другой берег, остановились в редкой тени зонтичных акаций.

— Значит, дальше так, — продолжал распоряжаться Шульгин, — девушки — по фургонам и полным ходом гоните вот до этой отметки. — Он показал на карте. Часика за четыре добежите…

Новиков с Левашовым не возражали, чтобы он сейчас покомандовал. Из Испании Сашка вынес вполне подходящий опыт.

Там, куда он ткнул карандашом, видны были скалистые отроги, окруженные густой растительностью.

— Здесь нас подождете…

— Чего это ради? — возмутилась Лариса. — Давайте все вместе обороняться, или вместе поехали.

— Вместе здесь — значительная потеря времени и неудобный бой в окружении. Вместе поехали — нас перехватят в чистом поле, рано или поздно перестреляют с дальних дистанций. В моем варианте вы спокойно достигаете опорного пункта и ждете нас. Мы, лишенные обузы и беспокойства за сохранность имущества, обладая свободой маневра, уводим противника в ложном направлении, после чего возвращаемся с победой. Я доступно изложил? — Сашка докурил сигарету. — Вообще то, что вы сейчас услышали, называется «боевой приказ». Несколько фривольная форма подачи никак не влияет на обязательность исполнения…

Голос его едва заметно напрягся, пока не переходя в настоящий «командный», но и этого было достаточно. Ирина с Анной с самого начала не возражали, а тут и Ларисе спорить расхотелось. Новиков в это время отдавал распоряжения роботам, которых отправлял с девушками, Левашов руководил остальными, которые должны были составить главную огневую силу отряда.

— Гонишь лошадей в полную рысь, — говорил Андрей «Иван Иванычу», — по прямой. Доедете до скал — найдите подходящее укрытие, замаскируйтесь, организуйте круговую оборону. Ждите нас. Стрелять — в самом крайнем случае, при полностью определившейся угрозе. Но тогда уж — до окончательного результата.

Потом перешел к девушкам.

— Придется кому-то за кучера поработать. На один фургон не хватает. Ира, справишься?

— Уж как-нибудь, — усмехнулась та.

На самом деле других кандидатур и не было. Управлять четверкой лошадей на рысях намного труднее, чем автомобилем, хотя не все об этом догадываются. Лариса и Анна сбили бы лошадей с толку и наверняка опрокинули повозку на первых же километрах. Хорошо хоть, верхами ездят нормально.

Разъяснив им все, что считал нужным, и по тактике, и по хозяйственной части, Новиков велел трогаться. В это время издалека послышались первые винтовочные выстрелы. Ясный, прохладный воздух вельда хорошо разносил звук, и ветер тянул с юга.

— Ну, с богом!

Столько уже с ними всякого происходило, что девушки не воспринимали всерьез очередную опасность. Им словно в голову не приходило, что оставаться в голой степи втроем против неизвестного, но явно превосходящего числом врага — в обычных условиях почти верная смерть.

Эмоционально они, конечно, тревожились, но скорее как перед горнолыжным спуском или заездом в мотокроссе. И чувства открыто выражать в их кругу тоже было давно не принято.

Поэтому обошлись без объятий, слез, прощальных поцелуев. Так, по-солдатски простились.

Фургоны, набирая ход, покатились по весенней траве, Лариса с Анной загарцевали рядом, из суеверия больше не обернувшись.

— Порядок, одной заботой меньше, — облегченно вздохнул Олег. Новиков с Шульгиным молча переглянулись. Теперь начиналась настоящая работа.

Джонсон, лежа в своем укрытии, наблюдал за приближающимися всадниками. Те ехали несколькими группами, не слишком подгоняя лошадей. Переговаривались, курили трубки. Куда им спешить? Поговорка «солдат спит — служба идет» интернациональная, пусть и облекается в разные словесные конструкции.

След от фургонов и конских копыт ясно читается на красноватой почве вельда, след недавний, значит, к обеденному времени, в крайнем случае к закату, они их нагонят. Лучше всего застать караван на привале. Меньше лишней суматохи.

Робот определил расстояние до ближайшей цели. Тысяча сто метров. Винтовка достанет, но уцелевшие легко выскочат за пределы зоны поражения, и тогда начнется совсем другая карусель. Идеальная дистанция — полкилометра. Кавалерист из своего карабина по стрелку в укрытии ни за что не попадет, сам же будет — как мишень в тире.

Попадут в него или нет — Джонсону было все равно, винтовочная пуля для него действительно что слону дробинка, но он был запрограммирован думать как человек и вести себя как человек, пока обстановка не потребует иного.

Он поднял ствол и начал выбирать, кто станет первым.

Заложенная программа и последние инструкции хозяев запрещали ему убивать людей без крайней необходимости. Только для предотвращения непосредственной угрозы себе или другим людям, к категории врагов не относящимся. Или — по прямому приказу.

Эти конники врагами были, безусловно. И то, что они шли по следу хозяев, — угроза. Но не непосредственная и не смертельная.

Значит, решил Джонсон, задача номер один — остановить и задержать. И начал стрелять по лошадям. Ему их было не жалко, они — не свои. Своих он знал по именам и ухаживал за ними, можно сказать, «от всей души». Как вообще выполнял любую порученную работу.

После первых десяти выстрелов, прогремевших почти слитной очередью, разведчики еще ничего не поняли, хотя кони под двумя из них уже валились на землю, другие, задетые пулями не смертельно, начали ржать, пронзительно и испуганно, метаться и вставать на дыбы. Робот сменил магазин и продолжил. На поле поднялась паника. Лошади, даже еще не тронутые пулями, беспорядочно заметались, одни рванулись вперед, другие — поперек строя, натыкаясь друг на друга. Несколько всадников, не успев подобраться, вылетели из седел.

Несколько милиционеров, самых опытных и сообразительных, засекли направление, откуда гремят выстрелы, спешились, сдергивая карабины.

— Буры! Буры! — закричал кто-то. Многие хорошо помнили восстание ойтландеров в Йоханнесбурге и вторжение в Трансвааль решивших поддержать их африканеров в 1895 году. Тогда под Дорнокопом буры ружейным огнем уничтожили отряд из пятисот добровольцев при трех орудиях, потеряв лишь шесть человек.

Двадцать выстрелов Джонсона, сделанных за полторы минуты, легко были приняты за стрельбу засевших на холме двадцати, если не больше, буров.

А это не тот противник, с которым стоит связываться небольшому отряду добровольцев, служащих всего лишь за деньги. И очень небольшие.

Милиционеры обратились в бегство, около десятка — пешком, еще столько же — на стонущих совершенно по-человечески, хромающих, еле держащихся на ногах лошадях.

Те, чьи кони уцелели, умчались галопом, не думая о брошенных товарищах. Окажись здесь настоящий бурский дозор, судьба оставленных была бы печальна. А так они, без всякой пользы расстреляв полсотни патронов, побрели навстречу регулярной армии.

…После двух серий из «СВД» и суматошной винтовочной дроби в ответ никакой стрельбы с юга больше не доносилось.

— Дозор Джонсон пугнул, — сказал Новиков.

По рации робот обстоятельно доложил детали случившегося. И даже в подробностях описал, как были одеты разведчики.

— Все ясно. Продолжай работать. Когда подойдут главные силы, задержи, сколько можешь. По людям стрелять разрешаю, но не насмерть. Лучше всего по ногам. И чтобы сюда прибежал на полчаса раньше первого англичанина…

— Вот получат они десятка три раненых, да с огнестрельными переломами, до погони им будет… — мстительно сказал Шульгин. — Целый эскадрон для транспортировки потребуется…

— Их, может, всего эскадрон и есть…

— Вряд ли. От эскадрона взвод в разведку не выделяют. Ладно, за работу, товарищи…

На трех человек и трех роботов имелось четыре пулемета, и те же «СВД» у каждого. Прочее оружие отправили в обоз.

Рассчитывая, что Джонсон задержит погоню минимум на час, а потом уцелевшие будут столько же заниматься перегруппировкой и еще час потратят на дорогу сюда, времени на подготовку «эшелонированной обороны» хватало с избытком.

— Только ты неправильно считаешь, — сказал Шульгину Левашов. — Они могут оставить десяток человек, чтобы связать боем Джонсона, а остальные обойдут его и на рысях — сюда. Степь большая, что им толку всей кучей одну сопку штурмовать?

— Тоже верно. Значит, исходим, что времени у нас — полтора часа на все.

Оборона получилась жидковатая, даже — никакая, по меркам «Боевого устава пехоты». Три пулемета на два километра фронта, четвертый — подвижной резерв. И двое снайперов, которым придется и позиции держать, и бегать, при необходимости, с фланга на фланг. Конечно, три робота подвижностью и огневой мощью могут заменить БТР, но психологически — все равно не то.

Подполковник Бабингтон, выслушав доклад командира взвода милиционеров, нервно грыз мундштук, водя пальцем по карте. Дело складывалось скверно. Если загадочные путешественники имели непосредственные дела с самим Крюгером и дела эти столь важны, что вывели из себя всю верхушку колонии, так ничего удивительного, если их прикрывают один или несколько конных бурских отрядов. Одним полком, без поддержки артиллерии, лезть в драку опрометчиво. Но, с другой стороны…

Подполковника слегка смущала странная вещь — у милиции не было ни одного убитого. Только три легкораненых. Буры обычно промахов не дают. Или это намек? Войны нет, мы крови не хотим, но лезть в наши дела не советуем. Так что же ему теперь, возвращаться и доложить свои соображения генералу? Тогда уж сразу самому отцепить погоны.

Нет, сделаем по-другому, решил Бабингтон.

Один эскадрон пойдет к холму, где опозорились африканеры. Если там до сих пор остается засада — капитан вступит в переговоры. О чем — не важно. А остальные три немедленно продолжат преследование каравана.

Джонсон видел, что в его сторону движется колонна кавалеристов человек в сто. Теперь они одеты в другую форму, кроме винтовок, у них сабли и длинные пики. А с двух сторон, километром левее и двумя километрами правее, пылят по равнине еще три таких же колонны. Это ему не понравилось. Задача была — задержать ВСЕХ преследователей. А если он начнет стрелять в тех, кто ближе, остальные пройдут беспрепятственно.

Он вызвал по рации хозяина — Андрея.

— Так, все понятно. Позицию не держи. Несколько раз выстрели по тем, кто приблизится к холму, — и бегом к нам. По пути, если получится, обстреляй из укрытий остальные колонны. Но так, чтобы тебя по возможности не видели. Где ползком, где на четвереньках. Выбирай офицеров. — Новиков объяснил, как их отличать от рядовых солдат. Не сообразили они вовремя провести с роботами изучение организации войск, формы и знаков различия вероятного противника.

С километровой дистанции, еще до того как англичане успели поднять на пике белую тряпку и протрубить в горн, предлагая переговоры, он сбил с седел восемь человек, один из которых точно был офицер.

Посмотрел, как уланы спешиваются, рассыпаются в цепь, залегают. С их стороны донеслась суматошная трескотня выстрелов. Палили кавалеристы в белый свет, задирая стволы винтовок и не глядя в прицельные рамки. Да на таком расстоянии и бессмысленно.

Джонсон рассовал по карманам неиспользованные магазины и стремительно понесся вниз по канаве. На бегу он наметил свою первую отсечную позицию — холмик пониже этого, в двух километрах, но как раз на пути двух правых колонн. Бежать до него минуты две, если пригнувшись.

Робот перемещался от укрытия к укрытию сложной ломаной линией, применяясь к рельефу местности, все время стараясь не сближаться с англичанами меньше чем на пятьсот метров, но держать под огнем каждый из эскадронов поочередно. Иногда он выпускал всего по две-три прицельных пули, иногда, по диспозиции, — целую обойму. И каждый раз попадал, куда хотел.

Страшная все же боевая машина. Не так уж был не прав Антон, когда возражал против использования роботов за пределами «Валгаллы». Будь наши герои более аморальными, свободно могли оставить одного этого Джонсона для ведения партизанской войны. И он бы в ней победил, наподобие Терминатора (этот фильм они тоже смотрели в новой России). Но ведь, как давно было сказано, — любую шахматную партию можно выиграть, орудуя вместо фигур ножом или пистолетом. Но зачем?

Как и рассчитывал Шульгин, уланам все больше и больше людей приходилось выводить из боевой линии, чтобы подбирать раненых, оказывать им посильную в полевых условиях помощь, ловить потерявших всадников коней.

Штатных санитаров с сумками уже не хватало. Запас перевязочного материала таял стремительно, в том числе и оттого, что необычно велик был процент тяжелых ранений, требовавших много бинтов, шин для фиксации открытых переломов, морфия. И совсем не было убитых наповал. Умершие появились, но все — от болевого шока и потери крови.

Бабингтон был в бешенстве. Вертясь на своем гунтере[63] позади строя первого эскадрона, в котором не осталось ни одного офицера, людьми командовали сержанты. Он то принимал рапорты от адъютантов, то снова водил объективами бинокля по просторному вельду с цепью холмов у горизонта.

Дьявольщина! Он так и не видел до сих пор ни одного бура! В кротов они превратились, что ли? Выстрелы звучали, но кто их производил?

Ему несколько раз привозили подобранные на месте очередной засады вражеские гильзы, свежие, остро пахнущие порохом. Незнакомого образца, не от «маузера» и не от «Ли Метфорда», но примерно того же калибра.

Значит, стрелки только что здесь были, так куда они все время исчезают?

Обычная тактика буров заключалась в том, что их конные отряды накапливались на холмах или в зарослях, производили по противнику несколько убийственно точных залпов, после чего скрывались. Но их хотя бы можно было увидеть глазами, и следы подков никуда не исчезали. А здесь?!

Один только раз лейтенант из четвертого, не попадавшего под огонь эскадрона показал ему замеченный разведчиками след. На краю озерца, больше похожего на лужу, четко отпечаталась рубчатая подошва. Не английского сапога, подбитого шипами, и не грубого башмака буров, а какой-то совсем другой обуви. Вмятины от треугольных, как сержантский шеврон, ребер еще не успели заплыть илом. Значит, человек прошел здесь не более получаса назад.

— Ну и что? — спросил подполковник. — Покажите мне самого человека! Это наверняка один из тех, за кем мы гонимся… Европеец!

Лейтенант на карандашных, наскоро набросанных кроках указал полковнику точки, с которых велся огонь, и соединил их пунктирной линией.

— Сдается, сэр, что с нами воюют всего два-три человека. Они стреляют и стремительно меняют позицию…

— Вы в своем уме, Вуд? Как можно пешком бегать по вельду быстрее конницы, при этом чертовски метко стрелять и оставаться незамеченными?

— Можно, сэр. Я изучал математику и составил такой вот график… При четырех объектах, первоначально расположенных здесь, здесь и здесь, перемещаясь таким вот образом, по пересекающимся траекториям, они теоретически могут в каждый данный момент составлять комбинацию…

Объяснения лейтенанта прервал промчавшийся мимо запаленный конь, тянущий за собой всадника, застрявшего ногой в стремени. Голова улана моталась из стороны в сторону и билась о кочки.

— К черту математику! — рявкнул подполковник. — Передайте приказ, горнами и вестовыми: всем эскадронами развернуться в одну шеренгу и атаковать в направлении вон той гряды холмов. Галопом, пики к бою! На огонь противника внимания не обращать!

Здесь Бабингтон, нужно признать, проявил проблеск гениальности. И мог бы стать выдающимся тактиком кавалерии, потому что до середины будущей (т. е. Первой мировой) войны британская кавалерия до рассыпного строя так и не додумалась. Ходила в бой только сомкнутым строем, со знаменем, трубачами и командирами впереди. Даже на укрепленные позиции пехоты.

Джонсону теперь делать было нечего. Скачущую в едином порыве линию всадников, растянувшуюся почти на два километра, одиночным, даже сверхметким огнем винтовки не остановить. Он закинул «СВД» за спину и на четвереньках, от кустика к кустику, от взгорка к ложбинке помчался к отдельно стоящему купье, за которым можно будет выпрямиться и развить настоящую скорость.

Атакующий пустоту полным аллюром полк выглядел красиво. Его командир, очевидно, решил не размениваться на мелочи и любой ценой настичь фургоны. Уж им-то никуда не спрятаться в вельде, а будут фургоны — будет и все остальное. Пусть лейтенант-математик прав, сдерживали уланов четыре стрелка. Значит, с фургонами остается восемь, из них три женщины. С ними и пойдет разговор.

— Хорошо, — сказал Шульгин, прикладываясь к пулемету, — как мне отец рассказывал, кавалерия галопом может проскакать не больше двух километров. И все, жми по тормозам. Как раз на отметке три они запалятся, перейдут на шаг. Следы колес увидят, посовещаются и начнут втягиваться в лощину. Тут и врежем…

Так и вышло. Удачно проскочив зону, которую считали опасной, уланы, благоразумно не приближаясь к гребню плато, казавшемуся подходящим местом для очередной засады, волей-неволей начали смещаться вправо, где и увидели подготовленную для них «демонстрационную» дорогу.

Теперь подполковнику было ясно все. Полевые стрелки всеми силами пытались отвлечь его внимание от этого места, увести полк в сторону. И это вполне могло им удаться. Пропустив съезд в лощину, он скорее всего повел бы полк на северо-восток, к лесному массиву у подножья хребта Макарикари, а эти мерзавцы спокойно продолжили бы свой путь на запад, в дикие, безжизненные и безводные места на окраине великой пустыни Калахари. Где и должны находиться таинственные копи. Что еще делать отчаянным авантюристам в этих гиблых местах?

Но теперь не уйдут, колеса фургонов продавили отчетливые колеи во влажной земле. Переправиться на ту сторону ручья, дать людям и лошадям короткий отдых в тени акаций, и вперед!

— Жалко мне вас, ребята, — пробормотал Новиков, подводя марку прицела к колену подполковника. — Куда лезете, зачем?..

Убивать он по-прежнему не хотел. Да к тому же, оставшись в живых, этот усатый колониальный служака будет в полной уверенности, что кладоискатели ушли в Калахари. Только нужно, чтобы дальше этого рубежа не продвинулся никто.

Конь, пораженный той же пулей, что и хозяин, завалился набок, и коновод с ординарцем пытались извлечь из-под него Бабингтона, стоически переносящего мучительную боль и злобу, смешанную с отчаяньем. Задание не выполнено, а он отныне — инвалид! Что такое пуля в сустав — подполковник знал хорошо. Если и не отрежут ногу по самое некуда — до конца дней суждено опираться на костыль или трость. В самом лучшем случае.

Два «ПКМ» ударили перекрестным кинжальным огнем по основной массе улан, с которой находился и раненый подполковник. Хотя Шульгин и второй пулеметчик старались не завышать прицел, но при стрельбе длинными очередями ствол все равно уводит, и тут уж белизну перчаток не сохранишь.

Как потом писал один из очевидцев и участников этого боя, большинство солдат впервые в жизни столкнулись с огнем скорострельных винтовок и дьявольского изобретения под именем «пулемет». В учебных классах им показывали «максимы» на артиллерийских лафетах, картечницы «гатлинг» и «норденфельд», однако вся эта новомодная техника воспринималась отстраненно. Больше с радостью: новое, мощное оружие британской армии, обещающее очередные победы. Как нарезные винтовки под Альмой и Черной речкой, позволившие расстрелять основные силы русской армии задолго до того, как ее уцелевшие солдаты смогли сблизиться на дистанцию штыкового удара. Но даже и нескольких перемешанных, окровавленных батальонов хватило, чтобы запомниться британцам на полтораста лет. Как и атака их легкой кавалерии на русскую полевую батарею. До сих пор леденящие кровь фильмы об этом, по русским меркам абсолютно рядовом, бое снимают.

Уланы залегли, с содроганием слушая жуткое чмоканье пуль, попадающих в живое тело товарищей, лежащих рядом, отчаянные вскрики или тихие последние вздохи. Слушали, ожидая, когда сам получишь «смертельный поцелуй».

Команды подавать было некому, и солдаты, кто отстреливаясь, а кто и бросив винтовки, начали отползать. По отступавшим не стреляли.

Последний отчаянный бросок кавалерии случился на правом фланге. Эскадрон, видя, как расстреливают их товарищей, пошел в атаку, надеясь зайти противнику в тыл и расплатиться за все. На этот случай и ждал их третий пулемет. Лента в двести пятьдесят патронов улетела за три очереди. Не доскакав сотни метров до незримой черты, где можно было опустить пики и обнажить сабли, считаные десятки всадников помчались обратно в вельд, бросая и пики, и винтовки.

— Кончаем, ребята, — сказал, вытирая лоб, Новиков. — Сматываемся. Навоевались. Теперь ловить нас долго никому в голову не придет…

С вершины холма поле битвы выглядело очень неприятно. И радости количество поверженных врагов не вызывало. Совсем не то чувство, что у советских людей при просмотре кинохроники о разгроме фашистских войск под Москвой и Сталинградом.

— Поехали…

Они спустились с холма, робот подогнал коней из недалекой рощицы.

Около часа ехали молча, каждый переживая и обдумывая свое.

Наконец нашли место, хорошее место для отдыха. Три склоненных к центру просторной лужайки клена, сбоку бурлящий в песчаной чаше родничок.

— Наши тут не проезжали, — сказал Левашов.

— Они сразу правее взяли. А мы все в сторону Калахари едем, — ответил Шульгин, принявшийся собирать сучья и хворост для костра.

— Нет, не понимаю, — Новиков начал резать колбасу, сыр, сало, хлеб, открыл банку с баклажанной икрой, — какого хрена этим гордым альбионцам нужно? И так полмира захватили, а все лезут, лезут…

После полученного от дуггуров шока он стал излишне эмоциональным.

— Да успокойся ты, — сказал Шульгин, закончив разжигать костер. — Знаешь ведь, чем все для них кончилось. И с Империей, и со всем прочим. Сегодня мы тоже ни в чем не виноваты. Вообрази, каково сейчас было бы, если по-ихнему — в кандалах по дороге в Кейптаун. А там королевский суд, скорый и справедливый…

— Да все я понимаю, — досадливо отмахнулся Андрей. — Но все равно противно. Человек сто мы сегодня положили?

— Наповал — вряд ли. Да хоть и двести. По отношению к нам они давно не люди. Картинки с компьютерной игры. Каждый из них убит или на бурской войне, или умер своей смертью еще до эпохи исторического материализма…

— Зато пули у них для нас были настоящие, — как бы в пространство сказал Левашов. Попала бы одна в лоб — и привет. Так что все по-честному.

Тот редкий случай, когда Олег разошелся с Новиковым в нравственных оценках, причем в противоположную от абстрактного гуманизма сторону.

Глава десятая

Как давно было замечено — сразу после хорошего боя и даже во время него погода отчего-то портилась. То же явление отмечалось в годы первых космических запусков.

Пока друзья сидели в уютном месте, со сдерживаемой жадностью ели, поскольку до этого голодали почти сутки, да еще и боевой адреналин выжег из организма почти все резервные запасы, с севера надвинулась громадная, страшная своей черной синевой туча.

— Ох, и даст нам сейчас, — задумчиво сказал Шульгин, только что начавший говорить тост фронтового содержания. — Вы там, пацаны, — это он к роботам обратился, — сообразите навесик, чтоб хозяева не промокли.

Соображать особенно было не из чего, если учитывать, что имелось в запасе только три офицерских плащ-накидки, притороченных к седлам. Ну, войлочные конские потники. И все. Но четыре «Джонсона», получив приказ, доступный их пониманию, могли творить чудеса. Работая, как дружина пионеров, наизусть выучившая «Книгу вожатого»[64], лучше людей оценив грядущий тропический катаклизм, они штык-ножами, используя их как мачете, нарубили ветвей толщиной в руку, устроили из них между стволами акаций каркас шалаша типа вигвам. Вторым и третьим слоем веток с широкими, будто навощенными листьями незнакомого кустарника рода фикусовых перекрыли его внахлест, в нужных местах туго связывая перекрестия лентами коры. Уже потом натянули поверх прорезиненные плащ-накидки, тоже прочно их закрепив. Сообразили насчет растяжек и даже отрыли вокруг шалаша глубокую водоотводную канавку.

— Да, ребята, — смеялся подвыпивший Левашов, когда они уже сидели внутри законченного строения, — я чувствую себя натуральным древним римлянином. Или греком. Как там писал Платон — в условиях демократии каждый свободный гражданин должен иметь не меньше четырех рабов. Так, философ, знаток древних текстов? — обратился он к Новикову.

— Не совсем, но в этом духе, — ответил Андрей. Первый раз в жизни после выигранного с блеском боя ему было не по себе. Наверное, все же давит на него бремя снятой, но не исключенной[65] депрессии.

И разговаривать с друзьями не хотелось. Мелькали перед глазами бьющиеся раненые лошади, разбросанные по вельду тела улан, отдельные группки молодых парней, вздумавших геройски умереть, отстреливаясь от врага, которого им так и не удалось увидеть в лицо.

Был такой момент — человек пятнадцать улан сгрудилось в одном месте, все — рядовые, а один из них, лет двадцати, с коротко подстриженной головой, без шлема и даже винтовки, махал «смит-вессоном» в сторону пулеметных позиций и что-то кричал. Звал в атаку или просто отводил душу?

Новиков отвел ствол пулемета в сторону. Живи, герой.

Все они были молодые, симпатичные, подтянутые парни, готовые умирать неизвестно за что. Чтобы присоединить к Империи еще полмиллиона квадратов, населенных людьми, которые вас на дух не принимают? В таких никчемных войнах и потеряла Британия свой золотой генофонд, а теперь (в 2005-м) ходят по улицам Лондона ожиревшие мужики, в большинстве своем — с не тронутыми интеллектом лицами, а треть столицы уже заселена выходцами из бывших захолустных колоний. Стоило ли лезть в драку этим отважным ребятам? Которых только что постреляли. Для того, чтобы через век случилось то, что случилось?

— Слушай, брат, — сказал Левашов. Шульгин, тот покуривал, усмехаясь, и в разговор товарищей не встревал. — Ты мне не нравишься совершенно. Или напейся, как…

Олег сделал паузу, в которую немедленно встрял Шульгин:

— Как? По профессии. Сапожник напивается в стельку, плотник — в доску, стекольщик — вдребезги, портной — в лоскуты, старьевщик — в хлам, поп — до положения риз. Печник — в дымину, железнодорожник — в дрезину. Есть и еще примеры, но я не помню… Вот как философ должен напиваться? Интересно…

— В Канта, — слабо усмехнувшись, предложил Андрей.

Вот тут ливень и грянул. Настоящий тропический ливень! Если бы не роботы, друзьям пришлось сейчас прижиматься к стволам деревьев, кутаясь в плащи, но без малейшего комфорта. То есть — сидеть по колено в лужах и радоваться, что сверху не сильно достает.

А вот Джонсон с товарищами сделали так, что в шалаше было сухо и тепло. При том, что по особенностям южноафриканского климата двадцатиградусная дневная температура упала почти до нуля. Небольшой костер горел посередине шалаша, соразмерный, обогревая и освещая убежище. Дым утягивало в оставленное для него отверстие, дождевые струи скатывались с ткани и убегали в подготовленные ровики. Если где-то вода и проникала между полотнищами ткани, так многослойная листовая мозаика дальше ее не пропускала.

Электронные мозги четко соотнесли местную метеорологию с реальной инженерией. И создали хозяевам абсолютное укрытие. Собственно, то же самое умели делать и первобытные люди. Если бы их вигвамы и чумы не защищали от любых превратностей окружающей среды, где бы сейчас было человечество?

— Ох, и здорово, ребята. — Левашов откинулся на заменяющее спинку кресла седло. Ливень бил по крыше так, что нормальным «туристам выходного дня» стало бы очень не по себе. Слабый дым костра, над которым грелся котелок для чая, прибавлял уюта. — Девчатам я отзвонил, что у нас полный порядок, и они просили не переживать: стоят в хорошем месте, тенты фургонов не только этот, и метеоритный дождь выдержат. А англичанам сейчас каково? Что сами нарвались — без вопросов. Но ведь хреново им сейчас. В голой степи, с двумя сотнями раненых, под жутким ливнем…

— Так, — сказал Шульгин. — Как каждый честный русский интеллигент, начиная с меня, поскольку оным являюсь в третьем поколении, вас, князьев, во внимание не беря, желаю спросить: я, бывший самоотверженный врач районной «Скорой помощи», должен сейчас снова подхватиться и бежать, поскольку долг требует?

Он демонстративно медленно выцедил походный стаканчик. Тут же и закурил.

— И побежал бы, если бы имел под рукой хоть одну армейскую «автоперевязку»[66]. С полным штатом персонала и уставным медснабжением. Я человек ответственный и врач не херовый, сутки-двое над столом готов простоять, этих придурков с того света вытягивая…

Помолчали. Сашка реально представил себе возможный вариант. При двух опытных фельдшерах в нормальной машине он смог бы за полный световой день, иногда выходя покурить, оказать первую врачебную, а иногда и квалифицированную[67] помощь максимум трем десяткам тех, кого так четко приложил до того.

Смех, да и только. Альберта Швейцера из него не получилось еще десять лет назад. Англичане же, затеваясь воевать, должны были сами озаботиться организацией медпомощи и эвакуации. В меру своей цивилизованности.

— Лучше всего — забудем, — предложил Левашов. — Кто все это затеял, тот пусть и разбирается, а мы уж как-нибудь…

— Все вокруг сволочи, — мрачно сказал Новиков, влезая в спальный мешок. — Собрались ведь как люди отдохнуть, попутешествовать, так нет, сами лезут, нарываются, в грех вводят…

— Это, брат, карма, — ответил Сашка, — желающего судьба ведет, нежелающего тащит.

Ливень начал стихать после полуночи, а утром небо снова было чистое, без единого облачка, день обещал быть жарким. Прежних следов, естественно, вельд не сохранил, теперь и опытный следопыт не смог бы определить, в какую сторону ушли фургоны.

Но зато сейчас конские копыта отчетливо впечатывались в размокшую землю.

На всякий случай друзья описали порядочную дугу, сначала поднявшись на плато и километров пять проехав на запад, и лишь потом, увидев широкую полосу щебенчатой осыпи, свернули вдоль нее на север.

После целого дня скачки по равнине, покрытой набирающей силу весенней травой, сквозь обширные рощи ярко-зеленой мимозы, перелески деревьев-исполинов, вдвое больше любого среднерусского дуба, всадники нагнали караван, не спеша продвигающийся в заданном направлении. От места сражения с уланами их теперь отделяло около сотни километров, и опасаться очередной встречи с неукротимыми британцами не стоило.

Тем, кому очень хотелось побеседовать с гостями из Европы, теперь, по обычной логике, следовало послать за ними дивизию со средствами усиления. Так не успеют, пехота ходит медленно, а вернее того — не решатся. Испугаются огласки в прессе, запросов в парламенте и прочих демократических процедур. Слишком смешно это будет выглядеть в глазах общественного мнения, и возникнет слишком много вопросов у иных заинтересованных лиц.

Можно было по другим схемам — десятка два человек уровня хорошего спецназа. Таких, наверное, под руками не имелось. В итоге — безвыходная ситуация.

— И куда же мы теперь? — спросила Ирина, когда все обычные при встрече слова были сказаны, случившийся бой описан без мрачных подробностей, в духе рыцарских романов.

— Дорога приведет, — ответил Новиков, поскольку и сам не знал ничего, кроме общего направления. По пути у него случилось два коротких ментальных контакта с Удолиным, по инициативе профессора. Да и неудивительно. Сейчас Константин Васильевич выступал в роли подлинного медиума-некроманта, поскольку осуществлял связь с далеким для него прошлым, как бы с персонажами загробного мира. Велика ли разница — вызвать дух Наполеона или Андрея?

Удолин дал понять, что существа, с которыми предстояло встретиться, тоже чувствуют эфир, ловят эманацию его могучей мысли и вроде бы не против того, чтобы познакомиться поближе. Для этого профессор передал не словесную формулу типа заклинания, а нечто вроде параметра волны, на которой можно пытаться выйти на связь с интересными аборигенами.

На третий после сражения день пути, с хорошей для конных повозок скоростью странники начали углубляться в леса, окружающие ту самую реку Лимпопо, для большинства советских детей известную не по учебникам географии, а по «Доктору Айболиту».

Дикие звери, обильно населявшие окрестную местность, им не докучали. Наверное, запахи крашеного металла и солидола, исходившие от фургонов, отпугивали их лучше огня ночных костров. А возможно, роботы создавали вокруг себя неподходящую ауру.

Пару раз навстречу каравану выходили местные жители. Это были уже совсем не те кафры и бечуаны, что с таким вкусом описывали авторы приключенческих книг середины XIX века. Не став достаточно цивилизованными, они утратили очарование дикости. Маргинальное состояние, когда и не туда, и не сюда. Двух десятков английских и голландских слов им хватало, чтобы просить подаяния — табак, спиртное, что-то из вещей. На обмен могли предложить только кукурузу и изделия местных мастеров, которые, наверное, через столетие станут настоящими раритетами.

— Нет бы с копьями из зарослей выскочить, боевой танец исполнить, объяснить, кто здесь хозяин, мы бы им впятеро больше дали, — с грустью сказал Левашов.

— Ага, читаем «12 стульев». «Деньги давай! Капитальные затраты не требуются, доходы не велики, но в их условиях ценны», — согласился Новиков. — Нам бы переводчика лучше поискать.

— Ира, — вдруг спросил Шульгин, — а ты из африканских ни по-какому не знаешь?

— Нет, — с некоторым смущением ответила та, с жалостью смотря на голых бечуанок с голыми же детьми, впрочем, вполне упитанными. Не похожими на жалких рахитиков из прогрессивных журналов эпохи всеобщего либерализма. Натуральное хозяйство кормило все же лучше, чем гуманитарная помощь ООН и всяческих благотворительных фондов. И племенные вожди в отличие от будущих президентов «Роллс-Ройсов» и вилл на Лазурном Берегу себе пока еще не покупали.

— А говорила — на всех умеешь…

— Я говорила — на всех европейских.

— Тогда сами будем обходиться…

Обходиться, впрочем, не потребовалось. На подходах к очередной деревне, окруженной кукурузными полями, им навстречу из тени раскидистого сикомора[68] вышел рослый негр лет тридцати, на вид довольно смышленый. Как многие кафры, он имел близкие к европеоидным черты лица, только нос пошире и волосы курчавые, как каракуль.

Одет красавец был в подобие брезентовой мини-юбки и засаленную до неразличимости исходного цвета жилетку. На запястьях браслеты из необработанных золотых самородков, размером примерно в вишню каждый. За пояс у красавца заткнут длинный, отлично заточенный штык от старинной немецкой винтовки.

Богатый, по всему видно, человек. Как бы не вождь.

Однако первый же, после приветственного жеста, вопрос развеял это впечатление.

— Господин даст мне табаку? — спросил он без тени подобострастия на некоем подобии пиджин-инглиш. Грамматика была вполне произвольная, фонетика тоже, но понять можно.

— А почему я должен тебе его дать? — спросил Шульгин, ехавший первым. К нему туземец и обратился, хотя смотрел мимо, в неопределенную точку далеко за его спиной.

— Господину нужен проводник? Господин сам не найдет дорогу…

— Это с чего же ты взял?

Сашка слез с коня и предложил друзьям сделать то же.

— Привал, братцы. Девочки налево, мальчики направо. А я займусь народной дипломатией…

Он пригласил негра присесть в тени, достал из сумки пачку крепкого табака и книжечку курительной бумаги. Кандидат в проводники умел сворачивать самокрутки не хуже русского солдата-фронтовика. И курил похоже, держа папироску большим и указательным пальцем под согнутой ладонью.

— Откуда ты знаешь, что я не найду дорогу, если не сказал, куда иду?

— Такому человеку, как ты и твои спутники, больше некуда идти. Здесь нет ничего интересного для белого человека. Все интересное там. — Он махнул рукой на юг.

Разговор становился все более интригующим.

Новиков с Левашовым и девушки, сходив по необходимым делам, держались поодаль, чтобы не нарушить налаживающийся контакт. Если туземец выбрал для переговоров Шульгина, значит, имел к тому собственные резоны.

— А там, — он показал на север, — есть только одно, что вы хотите увидеть…

— Скажи — что, и, если угадаешь, мы можем договориться.

— У тебя есть тушенка с бобами и виски? — слегка отклонился от темы негр.

И то, и другое, конечно, имелось в ящиках с «НЗ», но зачем консервы сыну природы, понять было невозможно. Если дичи вокруг — море. От слонов до антилоп. Наверное, исключительно в виде престижа. Как бутылка импортного напитка и пачка «Кента» для московского интеллигента семидесятых годов. Кроме того, в местных условиях пустую консервную банку можно использовать сотней самых неожиданных способов.

— Найдем.

— Пять банок тушенки и две бутылки виски, — нагло потребовал туземец, звали которого, как оказалось, Мамбуру.

— Проблемы будем решать по мере их поступления, — туманно ответил Сашка. Отошел к первому фургону, коротко пересказал друзьям суть переговоров, вернулся с бутылкой обычной водки и закаленным черным сухарем. Налил грамм по семьдесят в походные стаканчики.

Мамбору глотнул, блаженно закатил глаза, захрустел сухарем, который вызвал у него восторг, как бы не более сильный, чем выпивка.

— Очень хорошо, очень вкусно…

— Потом повторим, — пообещал Шульгин. Само собой, «Смирновская» вкуснее, чем пиво из пережеванных женщинами семян проса, а ржаной подсоленный сухарь — чем лепешки из маниоки или кукурузная каша.

Минут через пять словарный запас странного туземца как минимум удесятерился. Очень похоже, что приходилось ему бывать в цивилизованных краях, и неоднократно. Некоторые сложные фразы он начал строить почти правильно, и акцент моментами совсем пропадал.

В конце концов Шульгин добился от него признания, что Мамбору знает — ищут они поселение дагонов, и якобы духи сказали ему ночью: когда появятся белые люди, их можно туда проводить. За хорошую плату, разумеется.

— Без проводника дагонов никто не найдет, если даже две полных луны будет ходить совсем рядом. Еще хорошо, если просто не найдут и уедут обратно. Если духи рассердятся, люди просто исчезнут.

В сущность духов и причину их отличной информированности Шульгин решил не вдаваться.

Свои услуги Мамбору оценил несусветно: в пять фунтов, за которые легко можно было купить всю его деревню. Особенно если платить не бумажками, а серебряной мелочью.

Попутно Шульгин узнал ранее неизвестную вещь: у туземцев любая монета не была взаимозаменяемой. Если это мой шиллинг, то только мой. А твой — твой. Сдачу в лавке ты получишь со своего, никаким образом нельзя спутать на прилавке пенсы от разных монет. В чем смысл — белому человеку понять невозможно.

Оставив этот хитрый вопрос на будущее, Сашка принялся азартно торговаться. В итоге они с негром сошлись на двух фунтах серебром, и то по выполнении условий соглашения.

— А язык дагонов ты понимаешь?

— Немного. Говорить не могу. У них есть много, кто умеет по-нашему. Нельзя без этого. Давно близко живем.

— Они не опасные?

— Они? — Мамбору презрительно махнул двумя руками сразу. — Сами они никому не опасны. Живут в лесу, всего боятся. Их не трогают: взять нечего. Еда плохая. Рабами быть не могут. Женщины и те настоящим людям не подходят. Только духи их почему-то защищают. Когда захотят. А тебе они зачем?

— Я путешествую, разных людей изучаю. Работа такая.

— Знаю. Есть белые, что золото ищут, есть — зверей разных, деревья. Интересные вещи придумывают. Даже поезд придумали. Умные люди.

Он сказал именно «поезд», а не «шайтан-арба», к примеру, как его называли туркмены уже во времена Турксиба.

— Ты, наверное, мастер Дик, хочешь узнать, как они людей лечить умеют? — предположил негр. — Хорошо умеют. Белые врачи в Претории и самом Кейптауне так не могут.

Да, сугубо культурный туземец. Интересно, зачем он вернулся в свою деревню, что тут делает, почему с такой подготовкой вождем не стал?

Так Сашка и спросил.

— С белыми людьми на шахте немного ссорился. Ушел, чтобы забыли про Мамбору. Жениться тоже надо. С тебя деньги получу, женюсь. А вождем мне не надо. Трудная работа… — Туземец широко улыбнулся, показав большие, вполне здоровые зубы. Специальные травы, наверное, жует. Шульгин уже неоднократно отмечал, что с зубами у здешних негров обстоит куда лучше, чем у буров и даже англичан.

— Ладно, я тебе не отдел кадров. Собирайся, прямо сейчас и выступим.

— Одежду новую дашь? — выдвинул не входившее в предварительные условия требование проводник. — Ботинки не надо, только штаны и рубаху…

— Что с тобой поделаешь, дам, — рассмеялся Сашка, — раз жениться надо.

— Правильно понял. Здесь ни у кого нет нового костюма белого человека. Отдашь, когда вернемся, у тебя целее будет. В лес так пойду, в другой одежде дагоны пугаться будут, не узнают меня…

Дорога до цели заняла еще сутки, с одной ночевкой. Леса здесь были мощные, но деревья стояли достаточно редко, и подлесок между ними отсутствовал, так что фургоны двигались почти беспрепятственно. Вдобавок Мамбору на самом деле знал свое дело, выбирая наилучший рельеф и маршрут. Кое-где караван выходил на остатки старинных караванных троп, проложенных еще во времена расцвета племенных союзов кафров и матабеле, вплотную приблизившихся к феодализму. По этим трактам и сегодня можно было двигаться со всеми удобствами. Без изнурительной тряски на древесных корнях хотя бы…

По пути проводник, как заправский экскурсовод, рассказывал об истории своего народа и его нынешнем незавидном положении, а также просвещал в отношении местной флоры и фауны. Но путешественников интересовали только дагоны. Удивительно, но очень многое из описанного Берн-Мердохом бечуан подтверждал. Косвенно, конечно, но общая основа угадывалась.

Новиков, отстав от колонны, ехал в одиночестве, погруженный в предварительную медитацию. Полученную от Удолина информацию и несколько формул-заклинаний он старался совместить с собственными умениями и методиками. Ошибиться было нельзя ни в коем случае. Включишь ненароком не тот мыслефон и спугнешь крайне робких, по словам Мамбору, реликтовых аборигенов. Или, что еще хуже, спровоцируешь на действия, сути которых и представить невозможно.

Он несколько раз попытался мысленно связаться с профессором, но эфир был пуст. В отличие от нормального радиоэфира в нем даже треска атмосферных разрядов не прослушивалось.

Возможно, Удолин сейчас заблокировал свое сознание, решая собственные, жизненно важные задачи.

Сложность положения Андрея заключалась в том, что он не знал как следует, что же должно стать результатом его встречи с «утраченным коленом Израилевым». Поверить, могли ли они сохранить память о временах развилки, почти невозможно. Что до сих пор поддерживают связь с дуггурами — тем более. Если бы это было так — не пребывали бы эти остатки некогда великой расы в таком жалком положении.

А там — кто его знает. Возлагал же Удолин на эту встречу серьезные надежды. И слова Мамбору о «духах» скорее всего имели отношение к их паранормальным способностям.

Одним словом, хоть и звучит тривиально: «бой покажет».

Их встретили неожиданно, далеко от места, где предполагалось местонахождение дагонского поселения, соотнося разглагольствования проводника с собственными ощущениями. Впереди ехал Шульгин с Анной, стремя в стремя, метров на двадцать позади Мамбору, который всю дорогу двигался легкой трусцой, не выказывая признаков усталости. Не зря его земляки выигрывали марафонские дистанции на Олимпиадах.

За ними, тоже попарно, Новиков с Ириной и Левашов с Ларисой.

Увидев предводителя дагонов, Сашка оторопел. Он, хотя бы на картинках, видел и бушменов и готтентотов, а также и пигмеев лесов Итури. Но это было совсем не то. Люди — все равно люди, а здесь перед ним стояли другие.

Бечуаны, кафры, другие первопоселенцы этих земель просто к ним привыкли. Не уважали по многим причинам, но привыкли. Воспринимали такими же естественными элементами биоценоза, какими в русских сказках считались лешие и кикиморы. Не всегда приятные в общении существа, но на определенных условиях с ними можно рядом жить и нужно ладить, раз деваться некуда.

Но Шульгин со товарищи были люди иного стиля мышления.

— Ира, это тебе — как? — спросил Сашка, подразумевая, что она должна лучше разбираться в ксенобиологии. Природные аггры со станции на этих сильно походили. Нарушениями геометрии и симметрии тел.

Новиков мгновенно бросил на друга лоскут психоформы. Чтобы погасить его подсознательно негативную реакцию. С дагонами, как передал ему Удолин, единственный способ контакта — только уважение, лучше даже — почтение. Вы — великие и древние, а мы так, прогуляться вышли. Ну и мудрости от вас почерпнуть.

Андрей успел. Шульгинские эмоции закрылись, а Ирина на доступном старейшине дагонов уровне транслировать, по счастью, не умела. Здесь она осталась только белой человеческой женщиной.

Опять правильно решили Новиков с Удолиным — никому нельзя давать лишних способностей. И лишней информации.

Старейшина или назначенный парламентер — не слишком важно. Он вышел встречать гостей, а какие на нем условные погоны — без разницы.

Выглядел он, как… Теперь уже Новиков одернул сам себя. Не стоит воспринимать это как экспонат в кунсткамере. Все нормально, как выглядит, так и выглядит. Фенотип соответствует генотипу, чего и всем прочим желаем.

— Скажи ему, — правильно уловив настроение друга, указал рукой на существо Шульгин проводнику. — Мы пришли с миром, у нас много подарков, мы хотим дружить и разговаривать. Назови ему наши настоящие имена, вдруг ему это важно. А оружие у нас только для самозащиты от зверей и плохих людей…

Несмотря на то что карлик походил на жертву церебрального паралича, двигался он активно, иные его жесты и перемещения были на пределе восприятия даже Шульгина. Соразмерный меч ему в руки или стилет — неизвестно чем поединок бы кончился, не дай, конечно, бог. Драться с таким — еще задумаешься.

Бечуан только начал конструировать первую фразу, как встречающий перебил его.

— Я это понял сразу, — сказал он на дико звучащем языке, который, тем не менее, по типу синхронного перевода, одновременно звучал в головах Сашки и Андрея как чистейший русский. Причем не современный, а как раз XIX века. — Мы вас примем. Мы давно хотели встретиться с настоящими людьми…

Шульгин мог бы и перемолчать, подождать развития темы, но не сдержался.

— Русские для вас настоящие? С чего бы вдруг? Англичане с бурами чем хуже? Немцы тоже неподалеку имеются. А наш Мамбору чем не человек?

— Мне не посчастливилось узнать, кто такие — русские! — со странными (в русском переводе) интонациями ответил дагон. — Белые люди себя по-разному называют, только нам это неинтересно. Мамбору тоже человек, но не настоящий… Он меня «не слышит».

По мере разговора дагон неуловимо превращался не то чтобы в красавца, но в почти нормально выглядящего невысокого туземца. Как раз впору приличному дикому бушмену.

«Адаптация центров восприятия, — привычно обозначил явление Шульгин. — Сначала слуховых, теперь зрительных…»

Он оглянулся. Новиков стоял в позе капитана Немо, скрестив руки на груди, с нахмуренным лицом, опустив глаза к земле. Остальные тоже молчали, но выглядели встревоженно-растерянными. Лариса и Аня вообще отвернулись, смотреть на дагона им было тяжеловато. Как некоторым людям на вполне безобидных и по-своему изящных пауков.

— А вы вдвоем меня слышите, и я хорошо слышу. Значит — вы настоящие. Мы можем принять вас. Если не затруднит — пойдемте в наши пещеры. Это недалеко. Там сможем говорить долго и спокойно. Твоих спутников, — он движением желто-коричневой, словно высушенной руки показал на Левашова и девушек, — тоже примем с уважением, но говорить с ними не станем. Лошадям, возницам и фургонам покажем хорошее место, где они будут в безопасности.

«Ишь, как четко все распределил. Значит, роботов он за людей не считает, однако относится к факту спокойно. Вот тебе и телепатия…», — подумал Новиков.

Он видел дагона сразу в обеих ипостасях — подлинной и наведенной. Ни та ни другая враждебности не демонстрировала. Определенное любопытство и соответствующее их культурному коду радушие. Пожалуй, так. Если, конечно, сила внушения реликта не превосходит резистентности их с Сашкой личностей.

— Мы принимаем твое приглашение. Пойдем, поговорим, надеюсь, это будет интересно всем. Один человек, который встречался с вами, рассказывал такое, во что трудно поверить… Мы решили узнать сами.

Андрею скрывать было нечего. Его слова совпадали с мыслями. Никаких вторых и третьих планов. И то, что интерес к древним не имеет корыстной или враждебной подоплеки, тоже должно быть очевидно. Поскольку так оно и было. Конкретности — это уже другое дело.

— А, это, конечно, Томас, — изобразил дагон подобие улыбки. — На моей памяти больше ни с кем из настоящих людей мы не встречались. Сопутствует ли ему здоровье и удача?

— Надеюсь, да. Он живет в другой стране, мы разговаривали через бумагу и другого человека.

Бог знает, имеет ли этот так и не назвавший себя телепат понятие о письменности.

— Пойдем, — повторил дагон, тут же потеряв интерес к теме. — Своего проводника отпусти, дав ему обещанные подарки. О том, что видел меня, он забудет…

И тут же исчез, как умеют это делать аборигены Австралии или цирковые фокусники. Шульгин тоже умел, в подходящей обстановке.

Мамбору выглядел несколько ошарашенным. Видимо, раньше он не оказывался в подобном положении. Его не слишком отягощенный сложными связями мозг все же отличался от мозга единоплеменников. Общение с белыми, необходимость приспосабливаться к новым реалиям, знание чужого языка уже приподняли его на следующий уровень. Оттого легко и безболезненно смириться с посторонним воздействием у него не получалось. Мамбору физически ощущал, как колеблется, искажается только что вполне очевидная действительность. Он забывал, сознавая, что забывает только что виденное, неявно чувствовал подмену сущностей, и подкорка его протестовала.

— Спасибо, друг, — сказал Новиков, отвлекая бечуана от ненужных терзаний. — Ты привел нас, куда договорились. Обратную дорогу мы найдем сами. Получи свою плату…

Они рассчитались сполна, и восторг от обретенного богатства легко вытеснил у туземца посторонние ощущения.

— Спасибо, сэр. Будешь возвращаться — заезжай в мою деревню. Вместе повеселимся…

Он сделал несколько жестов вежливости и дружелюбия, повернулся и потрусил по тропе, теперь уже безболезненно забывая все больше и больше.

Дагоны неплохо устроились. По здешним меркам, естественно. Километр от места встречи фургоны с трудом пробирались среди многослойных, как оборонительные позиции Первой мировой, зарослей «Гледичи вооруженной», если по-русски, или «держидерева» по-южноафрикански. Попросту — акации, каждая ветвь которой унизана жутким количеством десятисантиметровых, острых, как бандитские заточки, и столь же прочных шипов.

И это при том, что вновь появившийся после ухода Мамбору дагон открывал им путь. Ветки послушно сдвигались в стороны и вновь смыкались за спиной. Обычный путник, вооруженный хорошим мачете, не пробился бы через заросли и за сутки, если бы не избрал способ передвижения по-пластунски. Да и то…

Впрочем, кто его знает, какие ловушки подстерегали бы его на уровне земли. Пара муравейников, гнезда тарантулов, каракуртов, полсотни змей нужной ядовитости…

Удивительно, как дагоны, со своими способностями, превратились в жалкий народец, вызывающий презрение (смешанное со страхом) даже у бечуанов, не говоря о гордых кафрах.

На этот счет у Новикова уже появились соображения. Немцы и чехи тоже не слишком уважали евреев из Пражского гетто, хотя в его тесных и душных трущобах жили и практиковали такие непревзойденные мастера, как реб Лев, известный также как Бен-Бецалель, его ученики и ученики его учеников, запросто создававшие и оживлявшие големов[69] всех видов и тактико-технических данных. Попутно выпускавшие диваны, отличавшиеся уникальными свойствами.[70]

За лесом непроходимых колючек просторно раскинулись лиственные деревья, преимущественно клены, похожие на канадские красными изнанками своих листьев. Между ними росла сочная и высокая, почти по пояс трава. Рядом протекал неширокий, но кристально чистый ручей в ложе из золотистого песка.

— Оставь здесь своих слуг, — почти повелительно сказал дагон. Ничего не оставалось, как отдать нужные распоряжения роботам.

Он все же проследил, как они, расседлав, отпустили пастись верховых и упряжных коней, изнуренных многодневным походом. Это только непонимающим людям кажется, что лошадь — сильное и неутомимое животное. На самом деле она куда слабее человека. Заставь ее скакать с всадником при полной амуниции галопом, верст через пять устанет, через десять — запалится, упадет и не всегда выживет. А рядовой солдат, с ружьем, патронными сумками, ранцем, в тяжелых сапогах, в среднеазиатскую жару или арктический холод? Прошагает, сколько надо, да еще и в атаку пойдет. На твердыни Карса или Измаила. Суворов, который якобы ценил и берег людей, что писал? «Пятьдесят верст в день — в охотку, семьдесят — трудно, сто — тяжело, сто двадцать — невыносимо, но можно, если надо». И ведь проходили!

С этого идиллического (или буколического, как кому нравится) места допущенные в тайные убежища братья пошли пешком. Странно, что им не велели оставить при караване оружие. Мужчины прихватили с собой вещмешки с продовольствием, дней на пять, девушки — сумки с личными вещами. Говорил же Мамбору — «еда у них совсем плохая». Что касается санитарии — вряд ли лучше.

Имелись в запасе и подарки. Не бусы, конечно, и не зеркальца, а вещи, которые могут заинтересовать интеллектуальных, но отчего-то вымирающих экзотов.

Скорее всего их время пришло. Как мамонтов.

У края леса, заслоненные вековыми дубами, вздымались вверх остроконечные скалы. Отроги большого хребта, тянущегося от Лимпопо до великой реки Замбези.

Дагон указал рукой на неприметную щель между двумя гранитными осыпями.

— Входите, гости…

— Мне страшно, Лариса, — прошептала Аня, сжав руку подруги у локтя.

— Не боись, девочка, — ответила та, совершенно не думая, что Анна по рождению старше ее на шестьдесят лет. — Бог не выдаст, свинья не съест…

Откуда-то появилось два совсем юных дагончика, столь же уродливых, как предводитель, но подвижных, как тараканы. В руках они держали очень прилично сделанные факелы из тщательно скрученных прутьев, поверху густо обмазанных смолой. Переступив порог пещеры, запалили их с помощью обычных кресал и трута, пошли впереди, освещая гостям дорогу.

У наших имелись мощные фонари, причем разных типов, применительно к обстановке, но использовать их сейчас было вряд ли правильно.

Метров через сто осторожного движения по коридору, слишком низкому для людей гвардейского роста, когда шеи и спины начали болеть от постоянных наклонов и приседаний, перед ними распахнулся внезапно просторный зал, изукрашенный сталактитами, сталагмитами и просто кальциевыми натеками вдоль стен, похожими на изысканные упражнения дизайнеров-сюрреалистов.

Глава одиннадцатая

Газеты и телеграфные агентства всего цивилизованного мира сообщили, что война на самом отдаленном от всего на свете театре все же началась. Англо-бурская война, последняя война XIX и первая война ХХ века. Какими бы гуманистическими и демократическими доводами ее ни оправдывали певцы британского империализма, от Черчилля до непонятно каким образом влезшего в эту историю Артура Конан-Дойля, никогда ранее в шовинизме не замеченного, это была обычная агрессивно-колониальная война. Только не против туземцев любых кровей и рас, а против вполне европейских (по составу населения и способу правления) государств. Что и придавало ситуации определенное своеобразие. Раньше самым ярым империалистам не приходило в голову аннексировать независимые государства белых людей для включения их в состав колонии. Как если бы те же англичане развязали войну против Турции, чтобы присоединить ее к Судану…

Сильвия к этому времени уже обжилась в городе своей юности. Под привычным именем леди Спенсер она там фигурировать не могла, место было занято, как и ее особняк. Ей пришлось взять себе имя леди Макрай, на что имелись свои причины. Была у нее в девяностые годы такая подруга и одновременно сотрудница, с безукоризненной родословной, биографией и приличным состоянием. В резидентуре старались, чтобы привлекаемые к работе люди (женщины по преимуществу) не имели семей и близких родственников, отличались авантюрным и взбалмошным характером, любили путешествовать. Все это давало им необходимую степень свободы, позволяло надолго исчезать из поля зрения светского общества и не вызывать удивления некоторыми экстравагантными поступками и привычками.

По странному совпадению звали леди Макрай Дианой, что очень понравилось Руководительнице проекта. К своему имени аггрианка испытывала странную привязанность и не меняла его около трехсот лет, тем более что звучало оно довольно универсально в любой точке цивилизованного мира.

При своем прошлом посещении Земли настоящая Дайяна несколько месяцев подменяла в Лондоне эту тридцатилетнюю даму, которую в благодарность отправили в кругосветное путешествие на комфортабельном пароходе только что открывшегося туристического агентства Кука.

Задержавшись на несколько месяцев в Буэнос-Айресе, справедливо носившем тогда почетное именование «Париж Южного полушария», леди Макрай встретила там красавца-скотопромышленника, имевшего в пампе около ста тысяч голов крупного рогатого скота, а в городе — собственный оперный театр. И осталась с ним надолго.

Сильвии-второй нужно было через Сильвию-здешнюю переправить Диане Макрай в Аргентину полсотни тысяч фунтов и приказ не возвращаться домой в течение ближайшего года. А сама бывшая леди Спенсер приняла ее имя, привела в соответствие внешность, вселилась в пустующий, весьма приличный дом, и начала вести подобающий образ жизни.

Берестину, чтобы он не слишком комплексовал, оставили его имя и фамилию, добавив подтвержденный нужными бумагами титул «князь». И не какой-нибудь, послепетровского времени, пожалованный, природный Рюрикович. Теперь Алексей стал настоящим русским аристократом, немыслимо, по европейским меркам богатым, прожигателем жизни, игроком на бегах и скачках. И любовником леди Макрай.

Злые языки устали обсуждать — кто из них кого содержит. Но что пара получилась красивая — спорить не мог никто.

Алексея такой сюжетный ход развлекал. Он любил всяческие эскапады. А тут вдобавок появилась возможность вернуться к забытой страсти — писать картины. Отчего ему не сделаться основоположником совсем нового направления — не передвижник-реалист и не экспрессионист, не кубист, упаси бог, а нечто вполне оригинальное, этакий неоимпрессионизм, которым он и прославился в позднесоветском Союзе.

Ему нравился его новый образ жизни с Сильвией (ну да, Дайяной, конечно). Двухэтажный дом на улице Мэлл, из окон которого был виден Джеймс-парк, размеренный распорядок дня, вечерние выезды в город с подругой на светские мероприятия или самостоятельные походы по пабам и бильярдным залам.

Месяц-другой друзья без него, несомненно, обойдутся, и дольше обходились. У них сейчас свои заботы и развлечения, у него — свои. Нет, если вдруг позовут, тогда без вопросов: «один за всех, и все за одного», а пока зачем думать о посторонних вещах?

Одним словом, новая роль не требовала от него никаких актерских или нравственных усилий.

Зато Сильвия, вернувшись душой и телом почти на девяносто лет назад, ощутила приступ молодого азарта. Не связанная принципами и обязанностями прежней должности, она ощущала себя профессиональным футболистом, вышедшим повалять дурака на поле с любителями из оксфордского колледжа. Счет пятнадцать-ноль желаете? Сделаем.

То же и с мировыми событиями. Когда-то они были для нее действительно существенными — успех или неудача в очередной политической комбинации много значили как для самолюбия, так и для карьеры. Манкирование обязанностями могло закончиться плохо, вплоть до развоплощения, как это чуть не случилось с Ириной. А теперь все — не более чем партия в бридж или крокет. Война? Пусть будет война, если она все равно неизбежна. Поучаствуем. Она давно привыкла считать себя членом Братства, и, следовательно, если оно решило, что в этот раз Англия должна проиграть, — в этом ключе и станет работать. Как говорится — ничего личного.

Интереснее же всего было то, что гордая леди Спенсер непонятным для нее самой образом вдруг начала воспринимать Берестина, как настоящего мужа. Что занимались общими делами, часто и с удовольствием спали в одной постели, это само собой. Партнеров, с которыми приходилось иметь отношения, она не сосчитала бы на всех пальцах, даже перевоплотившись в бога Шиву. Здесь получилось иначе. Неужели постоянное общение с русскими подругами так на нее подействовало? Очень даже может быть! Они своих парней считали не просто самцами, в данный момент исполняющими положенную функцию лучше других, а как бы неотъемлемой частью самих себя: любовником, соратником, другом, братом одновременно. Не заморачиваясь на темах феминизма, сексизма и мужского шовинизма.

Что-то подобное Сильвия стала испытывать к Берестину, особенно после того, как он предпочел остаться с ней, а не отправиться с друзьями странствовать по африканским просторам и дебрям. И стала замечать, что последнее время чаще ощущает себя русской, чем англичанкой, хотя, казалось бы, — сто двадцать лет и всего пять. Есть разница?

В итоге Британская империя получила сильного и опасного врага, тем более опасного, что неизвестного, незаметного и неуловимого. Будто проникший в организм фильтрующийся вирус, который невозможно выявить имеющимися в распоряжении современной медицины средствами. Все, что она делала и собиралась делать, осуществлялось чужими руками, да так, что исполнители не понимали своей истинной роли в партии, разыгрываемой по новым правилам.

Что же касается настоящей леди Дианы Макрай, никто и представить не мог, что она в какой-то мере вообще интересуется политикой. Вот связь с русским князем — вполне в ее стиле, и она обсуждалась в обществе с горячим интересом.

Переходу Рубикона, то есть началу непосредственных боевых действий на границе Капской колонии, Наталя, Оранжевой республики и Трансвааля, значительно способствовал разгром весьма уважаемого в Англии 9-го уланского полка, где служило много юношей из почтенных «старых» семейств.

Получив сообщение из Африки раньше, чем успели дойти депеши из официальных источников, Сильвия через журналистов, любящих фунты больше, чем абстрактное Отечество, разместила в нескольких влиятельных газетах тексты нужного содержания. Процентов на семьдесят они соответствовали реальному положению дел, зато на тридцать являлись типичным образцом неизвестного здесь пока нейролингвистического программирования общества, а главное — правящей верхушки. Ее, верхушку, то есть людей, имевших право принимать решения и влиять на их принятие, следовало довести до состояния слепой, безрассудной ярости, когда ввязываются в войну, не задумываясь о последствиях. Как ввязалась в мировую бойню Австро-Венгрия, ослепленная антисербской истерией.

На все, что последний год писалось о враждебности буров, угнетении ими законных прав ойтландеров, чистокровных британцев по преимуществу, платящих две трети налогов, но не считающихся равноправными гражданами, наложилась мастерски составленная информация о неспровоцированной агрессии с территории Трансвааля и уничтожении дикарями, не читающими ничего, кроме Библии, «цвета английского воинства». И много чего еще, способного довести агрессивный шовинизм до нужного накала, было написано в этих статьях.

Грудой посыпались запросы в правительство, от парламентских дискуссий дрожали стены, начались даже уличные демонстрации. В отличие от Петербурга августа 1914-го не было только погромов, поскольку буры — не то что немцы в России, своих магазинов и контор в Лондоне не имели.

Нужная работа велась и подковерно, в клубах, частных домах, на трибунах ипподромов. С многими влиятельными членами палаты лордов, министрами, даже и членами царствующего дома. Люди, близкие к власти (а может быть — по этой именно причине), рационального мышления чужды. Оно требует самоуважения и холодного рассудка, а с такими качествами в правительство и парламент просочиться трудно. Зато большие деньги и спецпропаганда дают в названой среде восхитительные результаты.

Губернатор Капской колонии, ее военное командование, а также люди, имеющие отношение к компании «Де Бирс», были немало удивлены вспыхнувшим в Лондоне ажиотажем. Они своей руки приложить еще не успели, хотя собирались. Но то, что началось, — вполне их устраивало. Теперь не было необходимости искать оправдание неудачному рейду Девятого полка, да и многим другим несообразностям. Если правительство и престарелая королева Виктория хотят войны — она будет. И все спишет! В предыдущей истории она началась месяцем позже и по другому поводу, но велика ли разница? Если пушки заряжены, стрелять они обязательно будут.

Первым успехом затеянной Сильвией многоходовки оказалось то, что английские войска и на восточном — в Натале, и на западном — от Мафекинга до Кимберли — фронтах вынуждены были вступать в войну неподготовленными, не получив ожидаемых подкреплений из Метрополии и Индии. Но энтузиазм превосходил здравые расчеты. Так не раз случалось в истории, взять хотя бы нападение Италии на Грецию в сороковом году.

Начиная кампанию, главнокомандующий генерал Редверс Буллер и его начальник штаба — Арчибальд Хантер не вспомнили слов знаменитого Мольтке: «Ошибка, допущенная в первоначальной расстановке сил, едва ли может быть исправлена в ходе всей войны». Так оно и получилось.

Несколькими днями позже выяснилось, что так называемые Великие державы восприняли британскую агрессию достаточно спокойно, скорее с интересом, чем с возмущением. То есть фактически предательски по отношению к двум маленьким республикам. Так они поступали, ничему не научившись и потом на протяжении всего двадцатого века предпочитая «умиротворять агрессора», а не пресекать его поползновения в корне. А ведь стоило тем же Франции, России и Германии, не считая Соединенных Штатов, предъявить «Владычице морей» грамотно составленный ультиматум, и куда бы она делась? Побились бы еще в истерике сколько-то времени либеральные газеты, поколотил бы кулаком по трибуне сэр Джозеф Чемберлен, на этом бы все и закончилось. На мировую войну Британия, при тогдашнем соотношении сил, не решилась бы. У нее еще не было гигантского дредноутного флота, сухопутные войска не шли ни в какое сравнение с армиями континентальных держав, и десантировать их на материк было нечем. Сама же Англия крайне уязвима на морских коммуникациях и на границах своих колоний, включая «жемчужину короны — Индию».

До чего же недальновидны чиновники, в силу тех или иных причин получавшие право вершить мировую политику!

Через четыре года России пришлось пожинать плоды «невмешательства», когда Англия, на волне своей «победы» вооружила и агрессивно поддерживала Японию, через четырнадцать Германия получила «по полной программе», не говоря уже о тридцать девятом — сорок первом, тогда досталось всем!

А казалось бы — какие проблемы?

Вильгельм Второй писал «кузену Никки»[71] в личном письме:

«Чтобы там ни случилось, я никогда не позволю англичанам раздавить Трансвааль!»

Позволил.

Русский император ограничился разрешением служащим офицерам поехать на ту войну добровольцами, в частном порядке, но хоть с сохранением мундира и жалованья.

А если бы…

Германский экспедиционный корпус из Юго-Западной Африки в считаные дни выдвинулся на линию противостояния бурских и английских войск, французы проявили активность в районе Фашоды, а несколько российских океанских рейдеров, которых англичане боялись, как черт ладана, вышли на коммуникацию Кейптаун — Бомбей…

Но не сделали этого, воздержались, неизвестно какими принципами руководствуясь, получив в итоге кровавую мясорубку двух мировых войн.

Впрочем, все эти рассуждения относятся к состоявшейся истории, здесь же получалось несколько иначе. Военные атташе Центральных держав дружно признавали недостаточную подготовленность Британии к войне, чрезмерно растянутые коммуникации, длительные сроки призыва резервистов на Островах и сложности переброски морем боеготовых подразделений из доминионов. И одновременно — полную отмобилизованность, численный перевес и высочайший боевой дух буров.

Вполне можно предположить, что Генеральные штабы заинтересованных держав желали сначала посмотреть, как начнут развиваться этапы войны, которая представляла не только политический, но и чисто теоретический интерес. Каковы окажутся сравнительные качества профессиональной армии и «вооруженного народа», как проявят себя новейшие магазинные винтовки, пулеметы и полевые скорострельные пушки? А там уже можно будет делать выводы и ставки. «Пусть проигравший плачет, кляня свою судьбу».

Если Англия начнет терпеть впечатляющие неудачи, желающих подтолкнуть падающего найдется достаточно.

Андреевскому Братству тоже хотелось бы жить спокойно, ни во что не вмешиваясь, радостно и комфортно. Ничего лучшего для уважающей себя, обеспеченной, конечно, личности, чем конец девятнадцатого века, история не придумала.

А способен ли нормальный мужчина, сильный и чему нужно обученный, пройти мимо переулка, где толпа озверелых подростков бьет человека? Не важно какого, пусть распоследнего бомжа. Или — женщину.

Здесь — то же самое. Никто не собирался идеализировать буров, публика эта сама по себе крайне неприятная, религиозные ортодоксы и рабовладельцы, но это не основание затевать против них большую войну. А раз затеяли и мировое сообщество демонстративно посмотрело, кто сквозь пальцы, а кто сквозь зубы, значит — каждый за себя!

Отчего это золотые прииски и алмазные месторождения должны принадлежать англичанам?

«Зачем пришли они от Альбиона, что нужно им?..»

Добывали бы свой кардифский уголь, стригли овец — и достаточно.

А то придумали: Империя, над которой никогда не заходит солнце!

Конечно, при таком раскладе геополитики нужно было принимать нестандартные решения. Учинить такую внешне бессмысленную свалку, из которой главные фигуранты выйдут неспособными к более целенаправленным и разрушительным авантюрам следующие тридцать лет. По примеру, скажем, Кубинского кризиса, кое-чему научившего адептов ядерного противостояния.

Еще за две недели до начала уже решенной войны Берестин, пользуясь данными ему правами, пригласил на дружескую беседу Кирсанова. Павел Васильевич прибыл незамедлительно, и они вдвоем устроились в отдельном кабинете малоприметного, но хорошего ресторана.

Алексей сначала порасспрашивал, дружеским и заинтересованным тоном, как у товарища идут дела. Личные, по преимуществу, ибо о служебных тот должен был докладывать без всяких наводящих вопросов.

— Очень, скажу вам, хорошо. Вам это трудно понять, Алексей Петрович, но для меня ведь это — родные времена. Прошлый раз мне было здесь двенадцать лет, сейчас — уже тридцать шесть. Много. Я позволил себе съездить в Петербург. Жил я там с родителями, братом и двумя сестрами, на Фурштатской улице. Не очень богато жили, признаюсь. Отец — чиновник, титулярный советник всего лишь. Когда я и брат в военные училища поступили, на казенный кошт, им полегче стало…

— Навестить себя прежнего желания не возникло? — спросил Берестин, вспомнив свою, почти аналогичную ситуацию, когда попал в шестьдесят шестой.

— Упаси бог, Алексей Петрович. Подумать — и то страшно! Однако проверил, живут ли в том же месте такие-то и такие-то. Живут, оказалось…

Повисла пауза.

Берестин знал ее причину, отчего разлил по рюмкам шустовский коньяк. Кирсанов обычно воздерживался, но сейчас выпил.

— Пошел я в банк и перевел на имя отца пятьдесят тысяч рублей. Якобы от имени одного из его старых друзей, давно уехавшего инженером в Калифорнию, по контракту. С припиской вроде того: «Возвращаю, Василий, старый долг, о котором ты не помнишь, а скорее и не знаешь. Главное, что я помню. Получи и пользуйся спокойно…» В таком вот духе.

— И как же оно, Павел Васильевич, на самом деле будет? — из вполне никчемного интереса спросил Берестин. — Вам, значит, было двенадцать лет, папаша ваш внезапно сильно разбогател, но на вас это никак не отразилось. А теперь — отразится?

— Не морочили бы вы мне голову, господин генерал. Устал я на такие темы размышлять. Скажите, зачем пригласили, да и займемся делом.

Дело, предложенное Кирсанову, было несложным, но достаточно опасным. Всегда ведь есть опасность, что намеченная, хорошо спланированная операция может пойти наперекос, вмешаются всякие непредвиденные факторы и тому подобное. При этом работать до поры Кирсанову придется в одиночку, полагаясь только на свои способности и на удачу.

— Сделаем, Алексей Петрович. Полмиллиона фунтов потребуется, не меньше, с проводкой через солидный банк, лучше всего — каким-то образом близкий к английскому правительству. Лишний скандальчик в случае чего не помешает… — Глаза у жандарма заблестели. Он попадал в собственную стихию, и его мозг, чрезвычайно хорошо налаженный в нужную сторону, уже начал выдавать варианты, о которых сам Берестин пока не задумывался. — Вы только здесь хорошенько все обеспечьте, насчет источников и способов перечисления сумм. Если на «Де Бирс» или «Голдфилдс» завязать концы, вообще красиво может получиться… Есть у меня наметочка… Через Петербург все и провернем. Представляете, какой шум поднимется, когда вдруг выяснится, что известнейшие банкиры финансируют закупки оружия для буров? Бизнес на крови соотечественников, и так далее! Парламентский кризис, секвестры счетов, возможно и падение правительства…

— Проворачивайте, Павел Васильевич. Вы только вовремя мне говорите, что нужно делать, а дальше — каждый по своему направлению.

— Так я уже сказал. Полмиллиона фунтов у вас есть? К вечеру представлю вам реестрик: что, куда, зачем. Мне к тому же еще один счет откройте, тысяч так на сто, хоть с бразильским покрытием, хоть с перуанским, — вот на это имя. Он протянул Алексею паспорт.

Уже и собственным документом Кирсанов обзавелся, не прибегая к помощи Братства. Что ж, правильно. Должность исполнительного директора комитета «За свободный Трансвааль» ему была предоставлена, примерный круг обязанностей и прерогатив очерчен, вот он и приступил к работе, как ее понимал.

— Пинхас Шапиро, гражданин Уругвая, — с легким недоумением прочитал Берестин. — Не переигрываете? С вашей нордической внешностью и синими глазами…

— В самый раз, ваше превосходительство, — усмехнулся Павел. — Приходилось мне и лодзинских евреев изображать, и финских коммерсантов… Всякое бывало. Да и этот паспорт — на особый случай. Другие тоже есть.

— Никак я не пойму, Павел, чего ради вы вообще с нами в Стамбуле связались? С вашими способностями где угодно могли роскошно устроиться, а вы — в батальон, рядовым наемником…

Берестин в отличие от Шульгина не проехал с Кирсановым в поезде Россию от Харькова до Иркутска и обратно, и разговоров по душам у них раньше не случалось.

Кирсанов повертел бокал за тонкую ножку.

— Мы же не будем сейчас высоких материй касаться? Чувство долга, любовь к Родине и тому подобное? Немодно, несовременно. Опять же, люди вашего типа к жандармам изначально с пренебрежением относятся. Давайте так считать — интересно мне стало, что вы затеваете и что в итоге получиться может. Я же не спрашиваю, зачем вам то, чем вы раньше занимались и сейчас занимаетесь? Ни одного разумного обоснования, а все же…

— Ладно, один-один, Павел Васильевич, — засмеялся Алексей. — Можно выпить бутылку водки из горлышка в грязной подворотне, и ее же — в клубе на Большой Морской. Разница лишь в процессе, вы понимаете?

— Можно и вообще не пить…

— Встречаются и такие уникумы, — с долей сомнения произнес Берестин, — но я с ними предпочитаю не пересекаться. Итак, подходите вечером вот по этому адресу, — он показал визитную карточку и тут же ее спрятал, — все будет готово. Наличными — сколько?

Кирсанов прикинул. Не столько текущую потребность в деньгах, сколько удобство размещения золота и бумажек в карманах и саквояже.

— Пятьдесят — за глаза…

Задача была как раз по характеру Кирсанова. Интрига, риск, возможность проявить свои неординарные способности, да еще и хитрая, многослойная провокация, не оставляющая противнику шансов на «сохранение лица». Это не считая прямого, фактического ущерба по военной и политической линиям.

…Голландский пароход «Ватергюсс», старая калоша, в четыре тысячи регистровых тонн, с парадным ходом десять узлов, неторопливо взбивая единственным винтом серые волны, огибал южную оконечность Африки.

Судно планировалось владельцами к продаже на слом, поскольку эксплуатационные расходы уже превысили все разумные пределы и надежд на сколько-нибудь приличный фрахт не существовало. Немцы, французы, англичане понастроили столько быстроходных, современных, с иголочки грузовозов и лайнеров, что таким старичкам в море делать нечего.

И вдруг в конторе мелкой компании, владевшей тремя пароходами и десятком рыболовных сейнеров, в захолустном порту Хелдер на берегу Северного моря, появился молодой человек в длинном непромокаемом плаще и широкополой шляпе. Погода стояла отвратительная: ветры, шторма, туманы, сменяемые дождями, и наоборот.

— Я бы хотел с кем-нибудь поговорить, — сказал он клерку, облокачиваясь на стойку и складывая огромный черный зонт, с которого текло на пол.

— Почему не со мной? — спросил тот, мужчина лет пятидесяти, с седеющей бородкой «буланже» и мешками под глазами, говорящими о застарелой почечной болезни.

— Могу и с вами, если вы вправе принимать решения. Мне нужен пароход для дальнего рейса. «Ватергюсс», пожалуй, меня устраивает, если в состоянии доплыть до Мозамбика. — Мужчина указал через заплаканное окно на видневшееся у дальнего пирса судно старомодной архитектуры, едва дымившее тонкой, сдвинутой к корме трубой. — Цена не имеет особого значения. Лишь бы он смог выйти в море… Завтра?

Тут же клерк вызвал с верхнего этажа хозяина, давно пребывавшего в глубокой меланхолии, о чем говорил исходивший от него устойчивый запах крепкого табака и дешевого рома.

— Позвольте представиться — Питер Сэйпир, — поднес два пальца к шляпе молодой человек. — Я фрахтую «Ватергюсс». До Мозамбика. В один конец.

— Десять тысяч фунтов, — быстро ответил хозяин, сжав в кармане кулак на счастье. Эта сумма покрывала продажную стоимость парохода и на пару лет решала другие финансовые проблемы. А если потонет в штормовом океане, еще и страховку можно получить, пусть и ничтожную. Если разговор о фрахте пойдет всерьез, хозяин готов был согласиться и на половину запрошенного.

Не торгуясь, Сэйпир тут же выложил на стол задаток, целую тысячу новенькими, хрустящими десятифунтовками.

— Подготовьте бумаги, я сейчас же и подпишу…

— Позволите вас угостить, достопочтенный? — едва сдерживая счастливую дрожь в руках, спросил хозяин, поворачивая ключ в замке сейфа.

— Отчего и нет? Но пароход должен быть в порядке, забункерован и готов отдать концы не позднее завтрашнего вечера.

— Простите, господин, — ответил хозяин, едва сдержавший икоту после выпитой залпом большой рюмки ямайского рома. — Только послезавтра. Здесь трудно найти нужное число грузчиков, а угольные ямы «Ватергюсса» пусты. Послезавтра, до обеда… А где вы так научились говорить по-голландски? Это трудный язык. Как у нас шутят, сам черт пробовал его учить, да бросил…

— У меня врожденные способности. И я нередко бывал в Амстердаме. Алмазная фабрика, то да се… Ну, вы понимаете. Когда я могу увидеться с капитаном парохода? На послезавтра я согласен, но если опоздаете — пойдут штрафные. Пятьсот фунтов в день…

— Не опоздаем. Капитан будет здесь через час, если изволите подождать. Он у себя на квартире. Но вы еще не сказали, с каким грузом и куда должен отправиться «Ватергюсс». Его трюмы рассчитаны только на генеральный…[72]

— Я в курсе, и это меня устраивает.

Молодой господин наклонился к хозяину и почти шепотом спросил:

— Вы — патриот?

— Конечно! Но какое это имеет значение?

— У меня есть заказ на доставку сельскохозяйственных орудий вашим соотечественникам в Трансваале… Там сейчас весна, самая пора для работы на фермах.

Хозяин несколько оторопел и для восстановления душевного равновесия налил еще. Себе, фрахтеру и даже клерку.

— Но вы разве не англичанин? — с оттенком недоумения спросил хозяин.

— С чего вы взяли? Из-за фамилии? Я с тем же успехом мог назвать себя Дзянь-Линь Фу или князем Дракулой Задунайским… На самом деле я еврей из Уругвая, но это тоже никого не касается. Не забивайте себе голову лишними мыслями. Мы подписываем общий фрахт[73], как только ваше судно будет готово отдать швартовы, я прямо у трапа вручу вам чек на остальную оговоренную сумму. Прочее вас не касается никаким образом, согласны? Если рейс пройдет успешно, ваш капитан получит премию. А какие инструкции вы дадите ему на дальнейшее — исключительно ваше дело.

Хозяин внезапно ощутил то, что в следующем веке назвали бы душевным дискомфортом. Слишком жесткий взгляд у этого молодого человека, ощущается в нем непонятная, превосходящая обычную сила воли. При том, что ему не больше тридцати лет.

Несколько восточнее мыса Игольный, когда траверз Кейптауна остался далеко за кормой, с мостика «Ватергюсса» заметили обильные дымы по правой раковине[74]. Старый пароход тоже дымил изо всех сил своей единственной трубой, но то было совсем из другой оперы. Мало-мальски понимающий взгляд немедленно опознал у горизонта идущие хорошими ходами военные корабли. Никаких других, кроме английских, здесь быть не могло. У немцев и португальцев на три тысячи миль побережья имелось лишь несколько канонерок, подходящих только для «демонстрации флага» и обстрела из малокалиберных пушек мятежных деревень. Делать здесь, в открытом океане, им было нечего.

Капитан парохода, краснолицый коренастый голландец с седеющей бородой, откровенно занервничал. На юге Африки вот-вот начнется или уже началась война, так писали в последних телеграммах, что они прочитали, зайдя за водой в порт Людериц в Германской Юго-Западной Африке. Буры, которым он, безусловно, сочувствовал, нуждаются в оружии. Запись в коносаменте никого не могла ввести в заблуждение. Во Влардингене на его пароход перегрузили из железнодорожных вагонов несколько тысяч ящиков, которые не спутаешь ни с чем. Он потом полазил по трюмам, посмотрел, некоторые аккуратно вскрыл.

Там лежали хорошо смазанные немецкие «маузеры 98». Если в остальных то же самое, получается тысяч пятьдесят винтовок, не меньше. Ящики поменьше были с патронами, миллиона два, наверное. Не зря «Ватергюсс» просел до верхнего деления грузовой марки.

Обещанная премия, прямо поразительная, грела капитанское сердце, однако страх мучил непрестанно, как только пошли вдоль принадлежащих англичанам берегов. Если они вздумают произвести досмотр, неприятностей не оберешься.

Однако наниматель, господин Сэйпир, который лично сопровождал груз и занял лучшую из четырех пассажирских кают, постоянно заверял, что опасаться нечего. Шлепай себе до Лоренцо-Маркиша и берегись только шквалов у мыса Доброй Надежды. Но говорил он это с особенной, двусмысленной интонацией, как бы намекающей на некие обстоятельства, о которых не принято упоминать прямо. Мол, мы в состоянии тебя защитить от любых неожиданностей, кроме погодных. Хорошо бы так. Но до места назначения еще почти неделя хода, и штормы тоже совсем не исключены, широты здесь не самые спокойные.

О-хо-хо, стоило ли связываться? Странные люди эти иностранцы. Неужто не могли нанять современный скоростной пароход под солидным, способным внушить уважение флагом? Уже давно были бы на месте. Но тогда он не получил бы своих денег. А там, глядишь, если все обойдется, можно будет спуститься до принадлежащего англичанам Дурбана, там взять еще один фрахт, в Бомбей, к примеру, или в Австралию. Если война, каждое судно будет нарасхват. И все — до самой смерти, тьфу-тьфу, можно будет жить, больше не заботясь о деньгах, навсегда забыв об осточертевшем море.

Кирсанов поднялся в тесную ходовую рубку, поманил капитана рукой. Они вышли на крыло мостика.

Петр Васильевич достал из кармана приличных размеров серебряную фляжку, налил капитану в стограммовую крышку.

— Давайте, мастер Тромп, за удачу…

Капитан вздохнул и выпил. Господин Сэйпир весь путь баловал его отменными напитками, то приглашая в свою каюту, то принося бутылочку к общему столу, за которым совместно питались пассажир и четыре офицера парохода.

— Как вы догадываетесь, вон те — наверняка англичане, — сказал Кирсанов.

Тромп кивнул.

— И вполне может случиться так, что они захотят посмотреть, какие именно сельхозмашины мы везем. Знаете, закон о военной контрабанде и так далее…

Капитан снова кивнул, без всякого энтузиазма. Арест парохода, интернирование до конца войны и тому подобные неприятные вещи.

— Так слушайте меня. Вас это совершенно не касается. В любом случае, как бы ни сложилось, вы идете прежним курсом, не сбавляя скорости и не показывая флага. Вам понятно?

— А как же?.. Это ведь военные корабли, с артиллерией. Нам одного снаряда хватит…

— Не ваша забота. Все остальное я беру на себя.

Кирсанов достал из внутреннего кармана теплой куртки бумажник, протянул капитану несколько редко встречающихся в обычном обращении стофунтовых банкнот.

— Это так, плата за страх. Безотносительно к сумме окончательного расчета. Поделитесь с механиком, если хотите, пусть машина работает, как швейцарские часы…

Глава двенадцатая

Крейсера приближались с норд-веста, имея скорость около пятнадцати узлов. Капитан не разбирался в военных кораблях, «в лицо» знал только отечественный «Кенингин Вильгельмина», флагман голландского флота, отличающийся крупнокалиберным башенным орудием на баке. Справочников «Джена» на пароходе, естественно, не имелось.

Зато оба крейсера были мгновенно опознаны в рубке «Изумруда», три дня назад получившего сообщение от Кирсанова и вышедшего из Лоренцу-Маркиша навстречу пароходу.

Головной — «Эклипс», постройки 1897 года, водоизмещение 5700 тонн, бронепалубный, скорость 18,5 узлов, вооружение 5 — 152-мм, 6 — 120-мм, не считая малокалиберных противоминных пушек. За ним, чуть мористее, «Гибралтар» — штука посерьезнее. Водоизмещение 7500 т, два 234-мм орудия и десять шестидюймовок, довольно прилично бронирован, особенно казематы и боевая рубка. Скорость — восемнадцать узлов.

Все эти данные сообщил Ростокину и Алле лейтенант Белли, перед походом заучивший наизусть силуэты и характеристики всех неприятельских кораблей, с которыми, возможно, придется иметь дело в этих краях. Сделал он это скорее для собственного удовольствия и тренировки памяти, потому что вся необходимая информация мгновенно высветилась на обзорном экране рядом с изображениями кораблей. Картинка была яркой, передающей мельчащие детали, как если бы крейсера наблюдались с расстояния в несколько кабельтов в хороший бинокль. Даже, пожалуй, лучше. Трехметровые горизонтально-базовые дальномеры, установленные на марсах «Изумруда», сами по себе обладающие великолепной разрешающей способностью, передавали преобразованный сигнал в главный бортовой компьютер, где он подвергался нужной обработке, сличался с имеющейся информацией и выводился на экран в любом нужном масштабе и с идеальной цветокоррекцией.

При этом крейсер пока что держался за чертой горизонта, приподняв над ней только верхушки мачт, и заметить его британским сигнальщикам было невозможно. Даже если бы знали, в какую сторону смотреть. Но они и все офицеры, столпившиеся на мостиках «Эклипса» и «Гибралтара», таращились на голландский пароход, из последних сил преодолевающий встречную четырехбалльную волну.

Этим «просвещенные мореплаватели» отличались от офицеров Российского Императорского флота, которым строго-настрого запрещалось отвлекаться в сторону «интересного борта». Если уж оказался на мостике, в свою вахту или случайно, возьми себе определенный сектор и наблюдай его, дабы не предаваться пустым забавам, как писал в своих указах и инструкциях еще Петр Великий.

— Как думаешь, — спросил Ростокин у командира, — будут они его останавливать для досмотра?

— По нынешним законам не имеют права, в открытом море, — ответил Белли, продолжая наблюдать за эволюциями крейсеров, — но скорее всего — да. Голландский пароход, а для них что буры, что голландцы — все едино.

— И тебе этого очень хочется?

— Безусловно. В противном случае у нас не будет повода вмешаться…

Игорь, хотя и имел случаи познакомиться с деятельностью английской разведки в двадцатые годы будущего века, все же оставался по воспитанию человеком второй половины двадцать первого. Не было у него инстинктивной враждебности к гордым британцам, которые в середине XXI века ничего интересного как нация не представляли. Давно забылись, а большинству обывателей изначально оставались неизвестными все бесконечные русско-английские конфликты.

Однако, начиная с шестнадцатого века, не было у России более последовательного, упорного, бескомпромиссного врага. Можно сказать — руководимого не геополитической логикой, а подобием инстинкта. Независимым от того, имелись конкретные поводы или нет. Редкие периоды дипломатических «оттепелей» или даже военных союзов ничего не меняли в сути отношений. Бесконечные вмешательства в российские интересы на Кавказе, в Средней Азии, Персии, Турции, инспирированная Британией Крымская война вполне достойна быть названной мировой войной XIX века, в которой Россия была вынуждена сражаться сразу на шести театрах военных действий (причем на всех, кроме Крымского, — победоносно), против коалиции держав: самой Англии, Франции, Турции, Сардинского королевства.

Даже в двух мировых войнах, оказавшись союзником России, Англия, сама захлебываясь кровью, не забывала о том, что такому союзнику следует вредить больше, чем прямому противнику. Пропустили «Гебен» и «Бреслау» в Черное море, затеяли самоубийственную Дарданелльскую операцию, задуманную единственно для того, чтобы раньше русских оказаться на Босфоре. О Второй мировой тем более вспоминать не стоит. Рузвельт, плох он был или хорош, но кое-как выполнял союзнические обязательства, а Черчилль с первого до последнего дня думал только о том, чтобы Россия (пусть и называлась она СССР) не добилась в этой войне никаких геополитических выгод и преимуществ.

Владимир Белли, как и все знающие историю люди его поколения и двух следующих тоже, относился к британцам с гораздо большей неприязнью, чем к тем же немцам или туркам. Те что — враги и враги, но предпочитающие стрелять в лицо, а не в спину. С ними при случае по-людски поговорить можно, в промежутке между войнами, с англичанами же — никогда. Они уверены, что русские — лишние на этой земле.

— То есть — провокация? — спросил Ростокин.

— При чем здесь провокация? — слегка обиделся лейтенант. — Мы не в полиции работаем. Спокойно плывет по морю пароход, никого не трогает, в полном соответствии с обожаемым британцами принципом «фри трейд». Нами зафрахтованный. Везет то, что хочет, туда, куда надо. Если англичане пройдут мимо — мы препятствовать не будем…

С этими словами Белли двинул ручку машинного телеграфа на «Средний ход». Средний для «Изумруда», он превышал «Полный» для неприятеля.

— А если не пройдут?

Ростокин с Аллой специально напросились в этот поход. Игорю на самом деле было интересно, какая тут затевается интрига, как военному журналисту. Аренда дряхлого парохода для того, чтобы переправить в Трансвааль оружие, выглядела полной бессмыслицей. То же самое можно было совершить без всякого риска, прямо в порту наштамповав дубликатором какое угодно оружие в любых количествах. Ростокин даже подозревал, что по особым каналам сведения о «Ватергюссе» были переданы компетентным британским службам.

Хорошо, пусть так, он будет наблюдать, как развиваются события.

— Если нет — это их выбор.

Выбор англичане безусловно сделали, со всей свойственной им бесцеремонностью. «Если мне это надо — значит, так и будет!»

«Эклипс» еще прибавил скорость и начал обгонять пароход, подняв трехфлажный сигнал «Предлагаю остановиться для досмотра».

Белли прочел его сразу, а капитан «Ватергюсса», пожав плечами, обратился к своему единственному помощнику и штурману:

— Что это они там за вымпела вывесили?

— Я такого не понимаю, — ответил штурман, сплевывая за борт жевательный табак.

Кирсанов отошел в самый угол мостика, чтобы не мешать. Морских сигналов он тоже не знал. Достаточно и того, что Белли передал ему по рации: «Неприятеля вижу, действую по обстановке». Прямой опасности для парохода с его ценным грузом больше не было. Англичанам очень скоро станет не до него. Теперь стоит опасаться только предупредительных выстрелов, «случайно» попавших в пароход.

С крейсера, который находился на расстоянии около полутора миль, в дополнение к флажному сигналу замигал ратьеровский фонарь.

— Разрази гром их королеву, я думаю, что они требуют остановиться, — нервно откашлявшись, сказал капитан.

— Будем идти, как идем, — ответил штурман. — Мне сдается, это похоже на пиратство в открытом море…

— Защищаться нам все равно нечем…

— Пусть берут на абордаж, а потом в морском суде в Лондоне или Амстердаме выяснится, кто прав, а кто нет…

Капитан позавидовал хладнокровию своего помощника.

— Запишите все это в вахтенный журнал, вдруг пригодится, — сказал он с глубоким сомнением. Ничего другого все равно не оставалось. Они жили в те сравнительно благословенные времена, когда грузовые пароходы в море еще не топили от нечего делать, и до «Лузитании»[75] оставалось целых пятнадцать лет.

Капитан, ничего не говоря помощнику, все же надеялся на чудо. Уж очень убедительно звучали слова иностранца, передавшего ему пачку фунтов, никак не оговоренных раньше. Умеют же люди внушать к себе уважение. Без всяких расписок сунул в руку и сказал, кроме прочего:

— Мастер Тромп, надеюсь, эти деньги укрепят вашу решимость. Есть поговорка: «Кто не рискует, тот не пьет шампанское». Рискуйте, будет что вспомнить. И твердо помните — мы себя обижать никому не позволяем.

Очень хотелось спросить, кто такие «мы». Капитан знал массу языков, но не смог уловить ни малейшего намека на акцент, приоткрывший бы национальность заказчика. В слова об «уругвайском еврействе» он не поверил с самого начала.

Более же всего мастера Тромпа удивило то, что человек, годившийся ему в сыновья, держался столь властно и говорил с жесткостью, достойной адмирала.

Как бы там ни было, если не случится самого худшего, спрятанных в «набрюшнике» денег хватит, чтобы, добавив к уже скопленным за долгие годы плаваний, уйти на покой, не слишком нуждаясь. А о грузе он ничего не знает и знать не хочет. Есть фрахт, коносамент, другие бумаги, есть и представитель грузоотправителя, он отвечает за все, а капитан — только за свой пароход и верность курса.

— Начинаем работать по схеме «Корсар», — передал Белли по радиотелефону Кирсанову.

Чем хороши нынешние времена — так это ощущением свободы и независимости. Свободы действовать по собственному усмотрению и вне зависимости от новомодных технических выдумок — радиолокаторов, пеленгаторов, самолетов-разведчиков, подводных лодок, которые так осложняли жизнь следующих поколений военных моряков. А здесь нет в поле зрения неприятельского судна — и беспокоиться не о чем. Появится — все будет решать скорость, умение маневрировать, дальнобойность орудий и меткость комендоров. Как в настоящем рыцарском поединке.

Старший лейтенант Белли был несказанно горд тем, что в двадцать пять лет командует лучшим в мире крейсером. Жизнь складывалась прекрасно. Ледяным тоскливым вечером на омском вокзале судьба дала ему шанс, единственный выигрышный среди миллионов пустых или роковых. Без всяких усилий с его стороны, за исключением того, что он барахтался до последнего, как лягушка в горшке со сметаной, и сумел дожить до нужного момента. Ну а дальше просто исполнял свои обязанности, как учили. И вот он стоит на мостике своего корабля и готовится выиграть свой первый бой.

Старый героический «Изумруд», встретившись с вражескими крейсерами такого класса, мог бы рассчитывать только на мощность своих машин, позволявших дать двадцать четыре узла против их восемнадцати, а нынешний — совсем другое дело.

Владимир не испытывал, подобно Ростокину, душевных терзаний по поводу неравенства сил. Он ведь не собирался предательски нападать из-за угла на беззащитного противника. Англичане, кичащиеся своим «джентльменством», уже не раз доказали, что джентльменами стараются выглядеть только в своем кругу. Выстрел из бакового орудия «Эклипса» по курсу парохода, означающий требование застопорить машины и лечь в дрейф, один в один повторяет действия их эсминцев против «Валгаллы» в двадцать первом году, когда Белли получил из рук Колчака мичманские погоны.

Может быть, сейчас на крейсерах несут службу такие же юные сублейтенанты, которым через двадцать лет предстоит стать коммодорами и адмиралами, и теперь они получают первые уроки службы под девизом: «Кто взял, тот и прав! И плевать мы хотели на законы и обычаи».

Что ж, всякая палка — о двух концах, от века известно.

Белли двинул рукоятку телеграфа на «Полный». «Изумруд», легко разрезая волну, начал разгоняться, причем вместо столбов черного дыма, бьющих из труб англичан и затягивающих мглой половину горизонта, над ним тянулась едва заметная полоса сероватого горячего воздуха. Почему и заметили его сигнальщики «Гибралтара» недопустимо поздно, когда он приблизился уже на десять миль. Для стотридцатимиллиметровок русского крейсера — дистанция открытия действительного огня. Для английских пушек далековато, конечно. В конце девятнадцатого века нормальной считалась втрое меньшая.

Появление неизвестного, явно военного корабля вызвало среди командования обоих крейсеров скорее недоумение, чем панику. Хотя ни один сигнальщик и офицер не смогли определить имя и национальную принадлежность незнакомца, но тип не вызывал сомнения. Он относился к дальним разведчикам, или «скаутам», только недавно начавшим входить в военно-морскую моду.

Но кораблей с таким силуэтом и архитектурой не числилось в составе ни одного из мало-мальски серьезных флотов. Это не был француз, немец, американец, русский. О вероятных противниках и соперниках англичане знали все. Даже о тех единицах, что пока находились в постройке. До Первой мировой войны понятия «военной тайны» в нынешнем понимании еще не существовало. Та же Великобритания и Германия, невзирая на собственные стратегические расчеты в отношении России, безотказно строили для нее боевые корабли на своих верфях.

Впрочем, имелось в мире достаточное количество мелких «морских держав» вроде Чили, Аргентины, Бразилии, Португалии, заказывавших штучные экземпляры боевых единиц самого экзотического вида и назначения на частных верфях, запоминать силуэты и ТТХ которых старались только истинные любители. Строевым офицерам крупнейшего в мире флота это было ни к чему.

— Что-то похожее, кажется, я встречал в одном журнале, — с долей сомнения сказал инженер-механик «Гибралтара», — немцы проектировали крейсер похожего типа для России, но не уверен, дошло ли дело до постройки…[76]

— Не имеет значения, — пожал плечами командир, — в строю ни у тех, ни у других этого корабля нет. И меня гораздо больше интересует, зачем и почему он появился здесь именно сейчас. В его присутствии потрошить голландца будет не слишком комфортно.

— Да наплевать, сэр, — хохотнул старший офицер. — Международной морской полиции пока не придумали. Сейчас мы предложим ему показать флаг, поболтаем о том, о сем, да и разойдемся. Что ему тут делать? Мы все в нейтральных водах. Голландец от нас в любом случае не уйдет…

— Пожалуй, — с некоторым сомнением ответил командир. Ему не нравилась агрессивная решительность, с которой чужой крейсер шел на сближение. Дьявол его знает, если это на самом деле немец или русский, могут быть неприятности. Вильгельм и Николай настроены недружелюбно, несколько раз намекали, что готовы оказывать бурам поддержку и помощь… А вступать в бой с боевым кораблем великих держав он права не имеет. Будь это хоть речная канонерка. Вздумает этот «скаут» конвоировать голландца до порта назначения, что в таком случае делать?

— На вахте — попросите крейсер показать флаг, — приказал коммодор.

В это время «Ватергюсс», тоже обнаружив приближающийся «Изумруд», проигнорировал английский предупредительный выстрел и начал поворачивать ему навстречу. Так посоветовал капитану Кирсанов, а Тромп решил повиноваться, не задавая лишних вопросов.

Пусть стремительно, с высоким буруном у форштевня, мчащийся корабль выглядит куда меньше английских, слабее вооружен, но ведет он себя весьма решительно. Так, будто уверен в своем превосходстве. Ему виднее. Голландца это не касается, они сами между собой разберутся. А пока будут разбираться, под шумок можно и ускользнуть, потерявшись в густеющей на осте предшквальной мгле.

Командир «Эклипса» не знал об обуревающих старшего по команде коммодора сомнениях. Весь пребывая в азарте охоты, увидев маневр парохода, он тоже переложил руль и приказал следующий выстрел дать из шестидюймовки, целясь как можно ближе к форштевню. Хорошо бы как следует обрызгать голландца, сразу бросит валять дурака. Чужой крейсер он решил игнорировать, по-своему резонно считая, что, какой бы принадлежности тот ни был, помешать все равно не сможет. С морскими державами Англия сейчас не воюет, а если бы даже и воевала — легкий крейсер не противник двум тяжеловооруженным бронепалубным.

— Ну вот, — сказал Белли Ростокину, — это же типичное хулиганство. А если бы вдруг попали? Там ведь живые люди, причем невоеннообязанные…

— Скажите, Владимир, — вдруг спросила Алла, — если вы сейчас поднимете Андреевский флаг и возьмете пароход под свою защиту, англичане вас посмеют тронуть?

— Попробовали бы, — усмехнулся старлейт. — Единственное, чего они по-настоящему боятся, так это наших рейдеров. «Рюрик» с «Россией» и «Громобоем» такого шороха в океане наведут…

— Так сделайте это. Покажите флаг и разойдитесь…

Алла, как и все прочие женщины Братства, вызывала у Белли восхищение, часто переходящее в вожделение, и спорить он с ними не умел, помня, как они заботились о нем, несчастном гардемарине, но сейчас ответил твердо:

— На войне, как на войне. И у меня приказ: «Неприятеля в случае встречи — обезвредить!»

— Вы готовы уничтожить полторы тысячи человек, которые на вас не нападают?

— Я сказал — обезвредить, а не уничтожить. Но если они будут слишком неблагоразумны — придется действовать по обстановке.

Алла пожала плечами и отвернулась.

— Поднять нужный флаг! — приказал командир вахтенному офицеру. — Баковое — огонь по «Гибралтару», ютовое — по «Эклипсу». Близкими недолетами!

Он не хотел сразу стрелять на поражение, руководствуясь неким подобием дуэльного кодекса. Сначала нужно бросить вызов, убедиться, что противник его принял, а уже потом… Каждый волен отказаться, как в известном анекдоте: «Вы заявили, что я негодяй и трус. Именно поэтому я не стану с вами драться».

А то, что ты неизмеримо лучше стреляешь и фехтуешь, чем соперник, так это его личная проблема, как любят повторять те же гордые британцы.

Флаг, взвившийся на гафеле «Изумруда», был Трансваальским. Отсутствие выхода к морю у бурских республик отнюдь не препятствие к тому, чтобы завести собственный флот. Покупаешь корабли, можно с экипажами, которым предоставляешь гражданство, договариваешься об аренде подходящего порта с нейтральным государством — и вперед. У Боливии, по крайней мере, свои ВМС имеются.

Все это было своевременно проделано. Президент Трансвааля Пауль Крюгер, получив подобное предложение, развеселился до чрезвычайности. Он, разумеется, не поверил ни одному слову Новикова, исполнявшего привычную роль господина Ньюмена, о том, что он выступает как частное лицо. Ему гораздо проще было поверить, что за спиной молодого авантюриста стоит одна из великих держав, которой просто неудобно в данный момент затевать очередной мировой кризис. Что будет дальше — посмотрим, а за вполне символическую в нынешних обстоятельствах плату получить собственный флот и гарантированные поставки оружия — это великолепно. Крюгер вознес многословные благодарственные молитвы Творцу всего сущего и незамедлительно подписал необходимые документы.

Англичане, сколько их было на обоих мостиках, вначале несказанно удивились, потом дружно и грубо расхохотались. Ах, вот у деревенщин, привыкших ездить на запряженных быками фургонах, появился собственный крейсер! Базирующийся скорее всего на один из портов Мозамбика. Или Мадагаскара. Если на германские — его должны сопровождать угольщики и другие суда снабжения.

Коммодор, руководивший парой крейсеров, испытал облегчение. Был бы этот крейсер чьим угодно, стоило думать о дипломатии, а если откровенно показан флаг страны, находящейся в состоянии войны, решение напрашивается единственное. Атаковать и уничтожить.

Главный калибр у бурского (чьим бы он ни был на самом деле) крейсера — сто двадцать миллиметров, никак не больше. Число орудий — восемь, от силы.

Забыв о голландском пароходе, англичане начали разворот, рассчитывая взять дерзкого «в два огня», на сходящихся курсах.

«Гибралтар» издалека походил на броненосец типа «Пересвет», и его бортовой залп мог сокрушить «Изумруд» и любой легкий крейсер с одного раза. Если бы попал. Английскому коммодору стало не по себе, когда снаряды 234-мм пушек, не говоря о шестидюймовках, легли едва на половине дистанции.

— Старший, — сдерживая ярость, обернулся он к артиллеристу, — это — что?

— Как будто сами не знаете. Это все, сэр! Предел. Продолжайте сближение, и мы, наверное, его достанем… Если не сбежит. Еще сорок кабельтов…

— А это? — Коммондор задохнулся, когда четырехорудийный залп с «Изумруда» взметнул серо-зеленые столбы воды под самым бортом.

— Я не знаю, сэр. По дальномерам до него сто. На столько пушки не стреляют…

С «Изумруда» замигал сигнальный фонарь. Писали по-английски.

— «Уходите. Иначе перехожу на поражение. И да поможет вам бог», — отчетливо прочитал сигнальщик.

— Негодяй, подонок! Что он себе позволяет?! — Коммодор едва не подавился собственной бранью.

— Мне кажется, у него есть некоторые основания, — ядовито ответил старший артиллерист. Второй залп с «Изумруда» лег под бортом «Эклипса».

— Вы настаиваете на продолжении? — спросил артиллерист у командира, когда мощные пушки крейсера выбросили свои снаряды в море, напугав только рыб.

— Я в растерянности, — честно ответил коммодор. — Но, думаю, стоит попробовать. Через десять минут полного хода мы его достанем…

— Не могу ничего гарантировать, сэр. На предельной дистанции, при такой скорости смещения цели процент попадания даже теоретически не превышает трех процентов. Из ста снарядов в лучшем случае могут попасть только три…

Командир «Гибралтара» был из того поколения моряков, что начинали службу в эпоху дерево-железных кораблей, стрелявших из дульнозарядных пушек практически в упор, с темпом один выстрел в пять минут. А главным средством поражения считался таран. Исходя из опыта сражения при Лиссе.

— Значит, в худшем случае мы можем получить от «бура» не больше? Это терпимо?

— Мы выдержим и двадцать попаданий, и тридцать. Решать вам. Мои комендоры сделают все, что в их силах. Только мне очень не нравится, что с первого залпа противник добился накрытия… Новые пушки Круппа?

— Вам лучше знать. Я приказываю — «полный вперед»! Остальное зависит от вас. Сигнал «Эклипсу» — «Делай, как я!».

У Владимира Белли, запомнившего бой «Валгаллы» с английскими эсминцами в Черном море, никакого собственного гениального плана сражения не было. Он не Ушаков и не Нельсон. Да и ни к чему.

Идя по широкой циркуляции, центром которой условно считались английские крейсера, а радиус составлял семьдесят кабельтов (на десять больше предельной дальности британских пушек), он отдал команду баковому и двум казематным орудиям левого борта стрелять по «Гибралтару», остальным — по «Эклипсу». Беглым огнем, целясь под корму.

Новикову с Шульгиным не хотелось стрелять по английским уланам на поражение, боевого ожесточения, неизбежно вызываемого зверствами врага и собственными потерями, у них еще не появилось. Точно так же Белли не испытывал желания накрыть противостоящие крейсера сокрушительным огнем, учинить им локальную «Цусиму». А ведь мог бы! Они этого вполне заслуживали, в грядущей через четыре года войне японцы воевали с Россией на английских кораблях, стреляли английскими снарядами, за английские деньги и по британскому наущению. Белли находился в гораздо более выгодном тактическом положении, чем даже адмирал фон Шпее в сражении английской и немецкой эскадрами при Коронеле (ноябрь 1914 г.). Там силы были технически равны, немцы просто лучше маневрировали и стреляли. Могло повернуться и по-другому.

Белли, будучи всего лишь старшим лейтенантом, «молокососом» в сравнении с тертыми жизнью «морскими волками» (никогда, впрочем, не воевавшими), действовал гораздо грамотнее. Усвоил опыт следующих трех войн. Пользуясь преимуществом в скорости, правильно использовал погодные условия. Энергичным маневром зашел с наветренной стороны, и теперь встречная волна постоянно захлестывала англичанам порты батарейных палуб, а бортовая качка почти не позволяла целиться. В XIX веке не додумались даже до простейших орудийных стабилизаторов.

Только если в сражении с «Шарнхорстом» и «Гнейзенау» именно погодные условия и неумение адмирала Крэдока к ним примениться привели «Монмут» и «Гуд Хоуп» к катастрофе, то сейчас они играли незначительную роль. Целься, не целься, а если противник держится вне зоны поражения — какая разница? Сами по себе английские пушки, может, и могли добросить снаряд на 80–90 кабельтов, но конструкция станков и имевшиеся прицелы ограничивали действительность огня от силы шестьюдесятью. Дальше — простое сотрясение воздуха и перевод денег.

А 130-мм длинноствольные, модернизированные по последним достижениям артиллерийской науки орудия «Изумруда» легко били на 120 кабельтов, при использовании лазерных систем наведения — с точностью до девяноста процентов.

Владимир успел застать то время, когда русский флот, усвоив урок Цусимы, научился стрелять лучше всех в мире, что и доказал в боях с превосходящим противником, что при мысе Сарыч, что у Моонзунда. Там старый, как раз цусимских времен броненосец из своих четырех пушек сдерживал атаку немецкого дредноутного флота. Вполне успешно.

Да и сам он успел поучаствовать в эффектных сражениях с британцами, что принесло ему, кроме впечатлений, Георгиевский и Владимирский кресты вместе с погонами штаб-офицера.

Сейчас, взобравшись в командно-дальномерный пост на марсе грот-мачты, он командовал артиллерийскими плутонгами. Не отрывая глаз от окуляров лазерного дальномера, он через ларингофон передавал установки на процессор централизованного управления огнем. Пять орудий стреляющего борта сосредоточенно били под кормовые подзоры обоих крейсеров, из последних сил пытающихся сблизиться хотя бы на полсотни кабельтов. Владимиру было смешно. Легкое движение руля, и «Изумруд» откатывался на безопасную дистанцию. Так японские крейсера расстреливали «Адмирала Ушакова», не входя в зону досягаемости его десятидюймовок. Белли был гуманнее азиатов. Если вражеские снаряды падают, не долетая на две и больше мили, зачем класть страшной разрушительной силы фугасы на палубы крейсеров, убивая ни в чем лично не повинных людей?

Это англичане вооружили японцев «шимозой», она же — «мелинит», которая принесла им победу в Русско-японской, не задумываясь о моральных принципах. За что и получили благодарность от своих питомцев тридцатью пятью годами позже.

Снаряды пушек «Изумруда» были снаряжены взрывчаткой в пять раз мощнее тротила, в десять — пироксилина, который был на вооружении в русском флоте в пятом году. И «Гибралтар» с «Эклипсом» за полчаса могли быть превращены в груды пылающего железа.

Но старлейт придумал противнику куда более унизительную судьбу, чем гибель в честном бою.

— Саймон, — ровным, пристойным английскому коммодору тоном, без русского мата и битья биноклем о планшир, спросил командир «Гибралтара» своего старшего артиллериста, — вы можете объяснить мне, что происходит? — Вопрос был задан после того, как идущий полным ходом и непрерывно стреляющий из всех пушек крейсер содрогнулся от взорвавшегося прямо в адмиральском салоне снаряда. Салон занимал большую часть юта, с выходом на кормовой балкон. Ниже его размещалось отделение резервных электрогенераторов и рулевых машин.

— Боюсь, что нет, сэр. Я уже сказал — неприятельский крейсер вооружен орудиями, о которых мы пока не знаем…

— Какой позор! В мире появилось новое страшное оружие, а британский флот об этом не знает! Зачем мне такой артиллерист? — спросил коммодор, подпрыгнув на мостике от очередного удара снаряда в корму.

— А зачем мне такой командир, который вступает в бой, не зная, с кем, и не понимает, как из него теперь выбраться? — столь же спокойно ответил артиллерист, с некоторым извращенным удовольствием наблюдая, как чужой крейсер под ничего не означающим трансваальским флагом режет крутую встречную волну, каждые полминуты взблескивая четкими залпами. Что эти залпы направлялись в него — ничего, по большому счету, не меняло. Все равно красиво. Хотел бы он сейчас поменяться местами с артиллеристом этого «скаута».

С командиром у них были давние неприязненные отношения, и сказать ему наконец правду перед близкой и очень возможной смертью было приятно. Рванет снаряд на мостике — и все! Дискуссию продолжим там, куда положено попасть по заслугам своим.

— Да вы только посмотрите, Саймон, — словно не заметив грубого выпада подчиненного, вскрикнул теряющий хладнокровие и выдержку командир, указывая рукой с биноклем на «Эклипс». Трансваальский крейсер на какое-то время перенес на него мощь своего огня. Десять или пятнадцать снарядов разорвались в корме и под кормой корабля. У него были целы надстройки, трубы, артиллерия, не осталось только рулей и винтов. Громадную железную коробку идущие от берегов Антарктики валы начали болтать совершенно произвольным образом. «Это» перестало быть военным кораблем, превратилось в несамоходную баржу, оторвавшуюся от буксира.

— Боюсь, сэр, нас ждет то же самое… — обретя на короткий миг дар предвиденья, сказал артиллерист. — Последний шанс — немедленно выходите из боя! Поворот на шестнадцать румбов…

Остальные офицеры на мостике не рисковали вмешиваться в спор начальников, имевших нарукавных нашивок больше, чем у присутствующих, включая старшего помощника. Но многие сочувствовали артиллеристу.

Башенные и казематные орудия «Гибралтара» стреляли со всей возможной скоростью, подняв стволы на предельный угол возвышения. И все равно не доставали до цели. Хуже того, на мостик поступили сообщения, что у трех шестидюймовых пушек правого борта посыпались зубья подъемных механизмов и они полностью вышли из строя.

— Да какая разница, — устало ответил старший артиллерист и выбросил свой бинокль за борт. Этакий джентльменский жест.

— Простите, сэр, — обратился к нему вахтенный штурман, вдруг вообразивший, что в предстоящей ситуации лучше держаться этого офицера, а не командира, — вы заметили, что все вражеские снаряды ложатся исключительно по корме?

— Возьмите сигарету, лейтенант, — достал из кармана портсигар коммандер. — Конечно, заметил. Этого быть не может по любой теории, но это есть. На сто кабельтов снаряды летят, как придется, а здесь — словно в тире…

В подтверждение его слов «Гибралтар» сотрясли пять или шесть мощных взрывов, перекрывших грохот его пушек. Крейсер сильно подбросило с кормы на нос, и тут же раздался душераздирающий вой бьющего через гудок и предохранительные клапаны пара.

— Машина, что у вас? — бешено заорал в переговорную трубу командир.

— Похоже, оторваны винты, сэр, — донесся искаженный вибрацией голос механика. — Машины пошли вразнос, травим пар, сэр…

— Вот и приплыли, — устало сказал коммодор и вытащил из нагрудного кармана кителя припасенную совсем на другой случай сигару. — Что же это за дьявол?

Он, конечно, имел в виду «Изумруд», завершающий циркуляцию вокруг отряда и уже перешедший на левый крамбол «Гибралтара», приблизившись кабельтов на семьдесят. С этой позиции он мог расстрелять крейсер спокойно, как на траншейном стенде тарелочки.

Но пушки его вдруг замолчали.

С переднего мостика «скаута» заморгал фонарь Ратьера.

— Что еще? — вскинулся коммодор. — Предлагают сдаться? Ни за что! Лучше все тут утонем…

— Гораздо хуже, сэр, — ответил артиллерист, продолжая испытывать наслаждение от того, как унижен его начальник. — Они пишут: «Счастливого плаванья!»

«Изумруд» отрепетовал флагами тот же сигнал, переложил руль на норд и, набирая скорость, пошел догонять успевший затеряться за горизонтом «Ватергюсс».

А британцы остались. В бессмысленном, унизительном и не таком уж безопасном положении. У обоих крейсеров были начисто снесены рули, винты, в кормовые отсеки через пробоины и разошедшиеся швы корпуса обильно поступала вода. Справиться с ней не трудно, экипажи достаточно подготовлены, и все необходимые средства имеются. Потери среди личного состава незначительны — десяток раненых и нескольких убитых.

Но что делать без хода, в нескольких сотнях миль от берега, при отсутствии радиосвязи? Болтаться в океане, ожидая очередного шторма, которому что крейсер, что весельная шлюпка? Или начинать из имеющегося брезента и матросских одеял ладить паруса, способные дать какой-то ход громадине в семь тысяч тонн?

Хорошо позабавился старший лейтенант Владимир Белли, правнук офицера, который привел в восторг самого императора Павла Первого. «Ну, Белли, ты меня удивил, так и я тебя удивлю», — заявил экспансивный царь, возлагая на шею капитан-лейтенанта орден Андрея Первозванного, положенного только генералам и коронованным особам.

Глава тринадцатая

К началу войны британские вооруженные силы значительно уступали бурам численно. В Южной Африке находилась примерно половина запланированного к развертыванию контингента — 24 тысячи солдат и офицеров. В ближайшие недели намечалось прибытие мобилизуемых в Англии 52 тысяч человек при 114 орудиях, сведенных в 28 пехотных батальонов, восемь полков кавалерии, 19 батарей и различные вспомогательные части, инженерные, обозные, санитарные и т. п. В дальнейшем из Метрополии и колоний планировалось переправить еще около 100 тысяч человек. Но это все в перспективе, пока же буры имели почти двойной численный перевес, и англичане могли полагаться только на организованность и тактическое превосходство регулярных войск над добровольческими формированиями неприятеля.

Оказалось, что это — очередная ошибка. Слишком уж гордые бритты верили в свои непревзойденные боевые и нравственные качества, избаловавшись легкими победами над вооруженными копьями индусами, суданцами и кафрами. Почти годовой штурм Севастополя, где им пришлось сражаться против русской армии, отвратительно руководимой и многократно хуже вооруженной, их отчего-то не заставил слегка задуматься. Хотя понимающие люди писали по горячим следам: «Несмотря на то что английские войска, вооруженные нарезными ружьями, наносили огромный урон русским, они не смогли остановить стремительные атаки даже отдельных частей. Не было ни одного русского полка, который бы под убийственным огнем не вышел на дистанцию штыкового боя. В Инкерманской битве для нас нет ничего радостного. Мы ни на шаг не продвинулись к Севастополю, а между тем потерпели страшный урон».

И сокрушительный разгром под Петропавловском, заставивший застрелиться от позора командующего соединенной англо-французской эскадрой адмирала Прайса, тоже не пошел впрок. Имея шесть линкоров и фрегатов против одной русской «Авроры», несколько тысяч морских пехотинцев против тысячи солдат инвалидной команды и ополченцев, союзники потеряли только убитыми более пятисот человек. Эскадра позорно бежала, закопав труп своего командующего у подножья безымянной сопки.

«Общественное мнение Англии и Франции расценило поражение как оскорбление и требует немедленного реванша…» — писала лондонская «Таймс» в сентябре 1854 года.

Очередной экскурс в историю почти полувековой давности потребовался только для того, чтобы указать — даже в сравнении с царскими генералами периода между японской и Первой мировой — английских полководцев поражения не научили ничему. Совершенно. Слишком силен был категорический императив — Британия всех сильней, на суше и на море! Тактические и оперативные просчеты не воспринимались критически, относились на счет случайностей или коварства противника. Не позволялось и подумать, что противник может быть талантливее и опытнее.

Как смели, например, русские артиллеристы 25 октября 1854 года не разбежаться при лобовой атаке кавдивизии Кардигана, а принять ее на картечь, умирая на огневых позициях, но стреляя до последнего? Газета «Таймс» писала «Из 600 человек пехоты возвратилось только 198. Из 800 человек кавалерии возвратилось только 200. Наш 17-й уланский полк уничтожен почти совершенно. При этом потери русских не превысили 40 человек».

Но виноваты опять оказались русские, а не сами англичане, этот разгром они вспоминают до сих пор «с душевной болью», фильмы снимают, «Атака легкой кавалерии», например. А всех дел — по собственной глупости полтораста лет назад потеряли пехотный батальон, «в пересчете на мягкую пахоту». Нам бы каждый свой батальон столько лет помнить!

Помнить-то они помнили, а воевали на том же уровне, продолжая презирать противника, кем бы он ни был. Правда, в войны с Россией больше не ввязывались, предпочитали пакостить из-за угла.

…Рано утром первого октября генерал Пэнн-Саймонс (только что произведенный из полковников), во главе 4-й пехотной дивизии, в состав которой входили 7-я пехотная бригада полковника Говарда и 8-я пехотная бригада генерала Юла, всего более четырех тысяч штыков первой линии при поддержке артиллерии, перешли в наступление у Данди и Гленко. Генерал решил атаковать позиции буров с фронта, прикрываясь с флангов лесом и городскими постройками. Около восьми утра плотные цепи англичан попали под ружейный огонь противника. Буры неторопливо их расстреливали, начиная с почти километровой дистанции. Винтовки «маузер-98» с упора обеспечивали высокую точность огня даже на тысячу двести метров по ростовым мишеням.

Через полчаса Пэнн-Саймонс, вертевшийся на коне в рядах первого батальона, был смертельно ранен. Командование дивизией принял на себя бригадный генерал Юл.

Еще около получаса британские пехотинцы, не понимая, зачем и для чего, в тщетной надежде выйти на дистанцию штыкового боя, карабкались по каменистым склонам. Наконец атака выдохлась. Самые активные убиты, те, кто поосторожнее, залегли и не желали снова подниматься, когда пули посвистывали в полуметре над головой, а враг был почти невидим.

В итоге сопровождавшаяся неслыханными потерями атака на высо́ты кончилась ничем. Буры отошли на следующую оборонительную позицию километром западнее и еще более неприступную.

Фланговая атака 18-го гусарского полка закончилась его полным разгромом. В итоге первое крупное сражение с бурами оказалось для англичан плачевным. Двести солдат и офицеров убиты, вдвое больше попало в плен. Как писали позже наблюдатели, все действия англичан сводились к фронтальной атаке, без всякого маневрирования. Кроме командира дивизии, были убиты начальник штаба бригады подполковник Черстон и командир 1-го батальона Королевских стрелков.

Ход боя, а главное, уровень тактического мышления противостоящих сторон наблюдал с заранее занятой позиции полковник Басманов. Вмешиваться ему было рано.

В училище им Англо-бурскую войну не преподавали, поскольку достойных примеров для действия гвардейской конной артиллерии в ней не имелось. Хватало опыта следующей, собственной войны четвертого-пятого года. Вот те уроки были усвоены сполна, и в мировую войну русская артиллерия вступила весьма подготовленной, что показали первые же бои под Гумбиненом и Танненбергом. К сожалению, запас снарядов мирного времени расстреляли слишком быстро и до шестнадцатого года страдали от их нехватки. Зато потом нашлепали их столько, что хватило на пять лет Гражданской всем воюющим сторонам.

Результат сражения, определившийся к закату солнца, Басманова удовлетворил. Несмотря на то что побеждающие буры вели себя, с точки зрения специалиста по маневренной войне, до отвращения пассивно, отступление англичан плавно перетекло в паническое бегство.

«В базовом лагере были брошены все раненые, большая часть обоза, боеприпасы, продовольствие и все палатки. Бурам достались офицерские серебряные столовые приборы, денежная касса, штабные документы. Что послужило причиной столь стремительного бегства англичан из их лагеря, осталось загадкой. Видимо, генерал Юл больше всего опасался попасть в окружение, поэтому готов был пожертвовать всем, лишь бы избежать его».[77]

…Эту войну, как подсказывал Басманову и Сугорину опыт и знание будущего, выиграть можно было за три ближайшие недели. Обладая подходящей живой силой, разумеется. К сожалению, героические буры в главном, то есть в боевом духе и азарте, уступали обычным махновцам. Воинство Нестора Ивановича стрелять, пожалуй, умело хуже, зато славилось неудержимым порывом. Увидев, что враг ломается или готов сломаться, они и без специального приказа переходили в отчаянное наступление, подавляя белые полки Деникина и красные — Пархоменко дикой скифской отвагой и несовместимым с современной войной пренебрежением к любым ее обычаям и правилам. Сейчас бы сюда сотню-другую тачанок и тех бесшабашных мужиков, с которыми Басманов до последнего снаряда бился под Екатеринославом!

Как хлестали пулеметные очереди и озверевшими осами ныли вдоль огневых позиций батареи пули! Как оглохший и сорвавший голос капитан тычками, ножнами шашки и рукояткой «нагана» заставлял канониров заряжать и стрелять до последнего! До сих пор перед глазами стояла картинка — художнику бы такое написать — от пушечного выстрела с полусотни метров взвивается в небо тройка лошадей и тачанка, от которой в полете отваливаются и разлетаются в стороны колеса, доски, люди… Тачанки у махновцев кончились чуть раньше, чем шрапнели у Басманова.

Да, тех бы вояк сюда! Вместе с его офицерами такая армия без передышки рванула бы вперед и вошла в Кейптаун на плечах бегущего противника меньше чем через три, за две недели! Питаясь подножным кормом и снабжаясь патронам и из вражеских запасов. А если бы еще пару поездов захватили! Вообще сказка! С черными знаменами и диким хором с платформ: «Цыпленок жареный…» — эшелоны пронеслись бы по вельду, ничем не отличающемуся от южноукраинских степей, и торжественно въехали — на Кейптаунский вокзал, где немедленно, подавив жалкое сопротивление, приступили бы к грабежам и гомерическому разгулу. Как в романе историка Яна «У последнего моря»!

И сразу Михаилу Федоровичу пришла в голову очередная философская мысль — это насколько же глуп оказался государь император Николай Второй Александрович, выпустив из ящика Пандоры дикую и бессмысленную народную волю! Он сравнивал робких, послушных, готовых учиться, чему прикажут, идти в бой и умирать новобранцев четырнадцатого года с дикими, неуправляемыми толпами бегущих с фронта солдат семнадцатого! И тех, кто следующие пять лет воевали уже ни за что. Исключительно от внутренней неспособности и внешней невозможности остановиться.

Вечером следующего дня Басманов с Сугориным сидели в неприметном фермерском доме на окраине Претории, разложив на столе топографические карты разных масштабов. В боях добровольцы участия пока не принимали, необходимости в этом не было. Следовало вначале как следует присмотреться, оценить личные качества бурских командиров, понять, есть ли реальные шансы организовать хотя бы несколько подразделений, способных к ведению эффективных маневренных операций. С установкой на наступление и действительный разгром противостоящих английских дивизий.

Опыт однажды уже завершившейся войны оптимизма не внушал. Но кое-какие перспективы все же просматривались, и все они были не столько чисто военного, как организационного характера.

Определенный оптимизм внушало то, что в армии буров имелось значительное число иностранных добровольцев, охваченных романтическим порывом — помочь местным жителям отстоять свободу и независимость. Несколько сот из них уже добрались до Трансвааля и продолжали прибывать каждый день через границы немецких и португальских колоний. Большинство составляли голландцы, но были среди добровольцев и французы, немцы, американцы, итальянцы, шведы, ирландцы, само собой, по тем временам свирепо ненавидевшие англичан. Даже русские были. Кроме рейнджеров Басманова, здесь объявилось около сотни волонтеров самых разных возрастов и профессий. Всех их старался объединить под своей командой некий человек, называвший себя полковником Максимовым.

Вот этот человек, узнав о появлении на фронте русских, прислал вестового с запиской, в которой предлагалось встретиться и кое-какие вопросы обсудить. Посовещавшись, Басманов с Сугориным решили от встречи не отказываться.

Любящий порядок и удобства жизни Сугорин приказал к началу «военного совета» привести дом рядом с выделенными отряду «казармами» в фермерских конюшнях в подходящее состояние. Бойцы смели пыль со стен, разысканной где-то известкой подбелили закопченные потолки, выдраили полы, натянули на окна противомоскитные сетки, тщательно обрызгали все углы инсектицидом, который в этом времени работал не хуже, чем пенициллин в начале сороковых годов. Непривычные к химии насекомые всех родов и видов, ползающие и летающие, дохли мгновенно, а другие, чуя смертельный запах, предпочитали обходить страшное помещение десятой дорогой.

В чистоте и уюте затопили чугунную печку, приготовили скромное угощение. Получилось не хуже, чем удавалось обустроиться на позициях мировой войны где-нибудь под Сокалем или Перемышлем.

Теперь можно и гостей принимать.

Главная проблема была в легенде. Если Максимов действительно полковник русской армии, как о нем говорили, то выдавать себя за офицеров-соотечественников бессмысленно, ложь немедленно будет раскрыта. К этому времени Сугорин только-только заканчивал училище и изобразить старшего офицера был не в состоянии, не знал реалий текущей военной жизни. Фамилии командиров и номера частей выучить не сложно, но по тем временам слишком много у них с Максимовым должно было быть общих знакомых. Да и личные контакты отнюдь не исключались. Сколько тех полковников на всю армию было? Кроме того, по возрасту Сугорин должен был участвовать в Турецкой войне или Среднеазиатских походах, значит, этих моментов никак не обойти в разговорах, и снова немедленно всплыли бы факты, о которых Валерий Евгеньевич и тем более Басманов имели только книжное представление.

Так что положение складывалось безвыходное. В качестве штатских добровольцев они не имели шансов убедить кадрового офицера перейти со своими людьми к ним в подчинение. Басманов не гордый, мог бы для начала сам влиться с отрядом в команду Максимова. Так и это не выйдет — спаянную общим прошлым, дружескими связями и дисциплиной роту фронтовых офицеров не выдашь за наскоро собранную ватагу любителей приключений.

— А что, если действительно «Ватага»? — неожиданно спросил Басманов. — Золотоискатели или охотники на пушного зверя из Уссурийского края? Люди с забытым прошлым, дворяне, отставные офицеры, чиновники, казаки, беглые каторжники — каждой твари по паре! Много лет трудились в одной компании. В опасной близости от края закона. С китайскими хунхузами драться приходилось, от пограничной стражи отстреливаться. Сюда приехали, скажем так — «по собственным причинам». Кто от властей скрыться, кто душу отвести, кто на алмазах поживиться…

— Ох, и роль вы предлагаете, Михаил Федорович, — скривился Сугорин. — А я у вас кто буду? Пахан в законе?

Басманов рассмеялся.

— Вы как раз останетесь при своих. Профессор из захолустного университета, наш консультант и идейный вдохновитель. Поклонник Бакунина и Кропоткина. В самый раз будет. Я сейчас свяжусь с Воронцовым, пусть досье на Максимова поднимет, с корабельным компьютером это быстро. Где жил, где и кем служил. Тот город, где он ни разу в жизни не был, и назовем в качестве вашего «опорного пункта». А там, глядишь, еще какие фактики интересные всплывут.

— Правильно решили. Тогда кто вы у нас по легенде будете?

— На тех же основаниях. Отставной поручик из полка, к которому наш клиент ни разу не приближался. Затем — совершенно темная личность. Золотоискатель на Клондайке, торговец спиртом на Камчатке, боцман на китобойной шхуне. Года два назад к вам прибился. Ну и двинули вместе счастья искать…

— Ну, вы и затейник, Михаил! Сумеете подобную роль, как во МХАТе, изобразить?

— Делать нечего! Всякого в жизни насмотрелся. Только теперь мне придется с бойцами инструктаж провести, как впредь себя вести, а вы ответа от Дмитрия подождите. И расспросите его поподробнее… О чем — не мне вас учить.

Офицеров в казарме идея Басманова развеселила и вдохновила.

— Так теперь, значит, что, ваше высокоблагородие? — Игнат Ненадо, сам став капитаном, от старых привычек титулования избавиться не мог. — Мы теперь можем себя, как хочем вести? В соответствии, значит? Я махновцев тоже помню…

— При встречах с русскими — пожалуйста. Без грубостей и неспровоцированной агрессии, но поразвязнее. Сами знаете, как, скажем, одесситы, ростовчане, казаки с владимирцами да рязанцами себя держали. Только с бурами — упаси бог. Они народ без юмора, кроме Библии, ничего не читают. Хуже наших староверов…

— Про староверов знаем, — вздохнул сидевший на соседней койке бывший сотник Забайкальского казачьего войска. — Правильно сказали, господин полковник — упаси бог.

— Но чтобы в роте дисциплина — на уровне, — предупредил Басманов, уходя. — Все понты — для внешнего употребления.

— Так кто ж не понимает? — елейным голосом ответил за всех капитан Давыдов, для ехидного характера которого открывались широкие перспективы. Как для юнкера старшего курса в отношении кадетов-малолеток.

— Что же интересного сообщил нам адмирал Воронцов? — поинтересовался Басманов, примерно через час возвращаясь в штабное помещение.

— Есть интересное, есть, — ответил Сугорин, что-то черкая в блокноте при свете яркой керосиновой лампы. — Только побережем до нужного момента. Господин-то Максимов — штучка не нам чета!

Слова полковника Михаила почти не удивили. Кто же еще отправляется на край света «на ловлю счастья и чинов»? Благополучный командир полка или начальник департамента военного министерства? Не смешите.

— Проворовался, что ли? — спросил Басманов, прикуривая от лампового стекла. — Или вообще не полковник а подпоручик трижды задристанного мервского[78] саперного батальона?

— Близко к этому, Михаил Федорович, близко. Служил в Петербурге, попал в некрасивую карточную историю. За руку не поймали, но попросили больше в Собрании не бывать. Перевелся в Варшаву, служил в крепостном гарнизоне. Заслугами не отмечен, кроме необходимых по выслуге лет. Полковника получил по отставке. Каким-то образом втерся в доверие к чинам Министерства иностранных дел, не военного, прошу отметить. Вот сюда и послан, наподобие пресловутого Черняева, который в 1876 году нам в Сербии больше навредил, чем помог. Думаю, — это птица того же полета…

— А люди, люди у него какие?

— Люди, похоже, нормальные. Студенты, другие романтики из шпаков[79], офицеров немного — подпоручики и поручики, изъявившие желание постажироваться на настоящей войне. Этим командировочные предписания выдали и сразу же отобрали, в Петербурге хранятся, в известном месте. Выживешь, явишься, доложишь — получишь прогонные[80] и выслугу. Нет — значит, нет. Пропал без вести по неизвестной причине.

— Есть над чем поработать, — сказал Басманов, нахватавшийся у руководства всяких канцелярских оборотов, которыми была пронизана вся советская жизнь. Не хочешь, а заразишься, как холерой на Турецком фронте.

— Только вы, Валерий Евгеньевич, в разговор не вступайте вообще. Если только не коснемся очень стратегических вопросов. Чаек пейте, папироски курите, и в папочку свою время от времени заглядывайте. Так, вроде от скуки. А говорить я буду…

— Ради бога, Михаил Федорович. Очень обяжете. Когда я полком невзначай командовал — хуже всего было команды отдавать и людей распекать. Не мое это дело.

— Если вам армию дать — вышло бы гораздо лучше, — согласился Басманов. Он Сугорина понимал, хотя сам как раз на полку (конной артиллерии, не пехотном) развернулся бы в самый раз. Представить — душа замирает, по какой струнке у него бы подчиненные бегали! Как пушки и кони блестели, с каким чувством он утренний развод проводил, ощущая на плечах настоящие, долгой службой заработанные погоны без звездочек. И без войны, ну ее на хрен, эту войну!

За стеной зазвенели трензеля[81] и стремена, зазвучали громкие голоса.

— Пожаловали гости, — сказал Басманов, гася папиросу. Поднялся, чтобы встретить.

Полковник Максимов оказался мужчиной представительным, но по натуре — неубедительным. Такие вещи старые служаки ухватывали с лету. Вот, возьмите — генерал Корнилов! Невысокий, худощавый, лицо калмыковатое, голос тихий. А войдет в любое собрание, слова еще не сказав, — каждый в струнку вытягивается, потому как понимает: вот это — настоящий Верховный главнокомандующий! И ведет себя в меру этого ощущения.

Взять другого — стать немереная, ремень на первую дырку едва застегивается, морда красная, голос зычный, ордена на животе не помещаются, а послушаешь пару минут — плюнуть и растереть!

Этот был — средненький. Ни туда, ни сюда. Но, как ни крути, определенного уважения заслуживал. На войну все же приехал, где пуля не выбирает, в чинах ты, или без. И люди, какие-никакие, его добровольно слушались. Может, конечно, только из-за авторитета погон?

Приняли его по-дружески. Даже, пожалуй, слишком дружески. Но это уже Басманов так срежиссировал. Научился у Новикова с Шульгиным. Угостили, как на Востоке положено (они же все якобы из тех краев были, Сугорин с Басмановым, а Максимов на Востоке не служил) — чаем, подобием плова, потом уже водкой.

— У вас сколько людей? — спросил полковник, слегка расслабившись, обмякнув до того напряженным лицом, закурив предложенную сигару.

— Семьдесят, — ответил Басманов, — и каждый белку в глаз бьет и к любым властям никакого почтения не испытывает… Артельного уважают и ватажного старосту.

— Вас, что ли? — спросил Максимов с проскользнувшим в голосе оттенком пренебрежения.

Басманов изобразил руками и лицом нечто неопределенное: «Да хоть бы и меня, да какая разница?»

— И что же вам тут нужно? — чуть повысив тон, спросил «полковник», прищуриваясь. Ему все еще казалось, что заявленный им чин что-нибудь значит. Здесь, на границе вельда и в начале долгой, кровопролитной, бестолковой войны. Да разговаривая с людьми, которые хоть по легенде, хоть по факту превосходят его положением и характером.

Легким жестом Басманов показал Сугорину, чтобы тот сохранял спокойствие. А то Валерий Евгеньевич начал слишком нервно листать бумаги в папке.

— Мне скрывать нечего. — Полковник совсем других войн улыбался так, что человек поумнее испытал бы как минимум неловкость. — Мы приехали за деньгами, за золотом и за алмазами. Собираемся увезти столько, чтобы и внукам хватило в Пажеском корпусе учиться, по Ниццам с девками ездить! Если про любовь к угнетенным братьям вкручивать начнете, так не нужно, видели мы таких альтруистов… Как наши либеральные поэты пишут: «Уведи меня в стан погибающих…» Это буры — погибающие? Хотите, я вам процитирую из одной европейской газетки? «Победа буров будет означать победу семнадцатого века, и притом пуританско-кальвинистского семнадцатого века. Жуткий провал в мрачное прошлое. „Ветхий завет“ как культурный базис. С винтовками „маузер“ и пулеметами „Максим“. Не удивлюсь, если там скоро появятся костры кальвинистской инквизиции».

— Вы, кажется, слишком образованный человек, — с иронией сказал Максимов, выпивая предупредительно налитую Басмановым рюмку водки и закусывая хорошей местной ветчиной. — Для любителя алмазов — слишком, я имею в виду…

— Учились кое-чему. Книжки в свободное время почитывали. А вы что, сюда собравшись, совсем не готовились? Не поверю. Если Генеральный штаб человека в командировку посылает, так снабжает всеми нужными сведениями.

— При чем тут Генеральный штаб? Я сам по себе. В отставке пребываю, сам себе хозяин…

— Вот и славно, Егор Яковлевич. Я, признаться, с казенными людьми давненько стараюсь никаких отношений не поддерживать. Раз не от Генерального штаба, значит, за деньгами сюда приехали. Ваша молодежь, соглашусь, за идею, а вы — за деньги служить намерились. И не за те, что вам может заплатить президент Крюгер. Вы — больших денег хотите. А вот за этим — к нам! Мы знаем, где их взять. Только сначала нужно англичан выгнать, после чего с бурами договориться. Хотите в долю — поговорим. Нет — еще по рюмке, и езжайте в свое расположение. Что заработаете, то и ваше.

— Пожалуй, я так и сделаю! Не намерен оскорбления выслушивать! — Максимов встал, резко отодвинув стул.

— Не торопитесь, — остановил его Сугорин. — Обидчивость ваша не имеет никаких оснований. Мы просто говорим на доступном вам языке. Узнав, с кем встретиться придется, справки навели. В России, как известно, все секрет и ничего не тайна.

Разумеется, досье Максимова сильно уступало полнотой и взрывоопасностью той папочке с ботиночными шнурками, которую Остап продал Корейко. Но интересные фактики и в нем содержались. Достаточные, чтобы осадить чересчур возомнившего о себе человека. Решил — на край света уехал, и все? Граф Монте-Кристо теперь, человек без прошлого? Для буров и иноземных добровольцев — может быть. Но когда земляки твоей биографией начинают всерьез интересоваться, куда ж ты, братец, денешься?

Сугорин зачитал несколько абзацев, касавшихся давнего и недавнего прошлого Максимова, в особенности — его сомнительных финансовых махинаций с казенными суммами и числящихся за ним долгов. Для военного суда, может, и недостаточно, а для разговора на равных — в самый раз.

— Вы что, по жандармскому ведомству? — вытирая пот большим платком, спросил клиент севшим голосом.

— Совсем наоборот, дражайший Егор Яковлевич, — ответил Сугорин. — С этим ведомством, как и иными государственными учреждениями, отношения у нас самые напряженные. Отчего и считаем необходимым иметь собственных информаторов. Откуда знать, что и когда может пригодиться? Узнали о вашем здесь появлении, по телеграфу связались с кем нужно — и вот, пожалуйста… — Валерий Евгеньевич похлопал ладонью по папочке.

— Если вам потребуется что-нибудь конфиденциальное об интересующих вас людях узнать — обращайтесь. Услуги стоят дорого, но предоставляются быстро и с гарантией. К примеру, из Владимирского централа до Сахалинской каторги малява[82] идет с той же скоростью, что казенная почта…

В результате — поладили. Максимов согласился на то, чтобы в случае участия в боях их отряды действовали согласованно, по общему плану. Договорились также перед бурским руководством выступать заодно, не искать личных преференций[83], возможную же в будущем добычу делить по доброй пиратской традиции: половина личному составу, остальное — командирам, пропорционально численности возглавляемых ими отрядов и реальному вкладу в общее дело.

— Тогда вопрос по делу — вы же настоящий офицер, так и доложите: как ваши люди вооружены, сколько имеют настоящий боевой опыт, а кто так, энтузиазмом пробавляется? На кого мы всерьез можем рассчитывать, если вы понимаете, о чем я говорю.

— А ваши? — уловив, что договоренность достигнута, Макcимов снова начал cлегка наглеть. Характер такой, ничего не поделаешь.

Басманов откашлялся настолько многозначительно, что этого оказалось достаточно. Ну и лицо у него было, на самом деле, куда более жесткое, чем принято в возвышенном и гуманном девятнадцатом веке. Там никто не смотрел на равного по положению взглядом, подходящим только для оптического прицела.

— Хорошо, хорошо. У всех есть винтовки, «маузер», «Ли Метфорд», немного русских трехлинейных. Пистолеты «маузер» тоже, в Марселе они удивительно дешевы. Буры дали нам два пулемета «максим». В боеприпасах нужды не испытываем…

— Пока ни разу не стреляли? — спросил Сугорин.

Максимов кивнул. Ему все меньше и меньше нравилось разговаривать с этими людьми. В Сугорине ему чудился старший инспектор классов училища, где он тянул юнкерскую лямку еще до Турецкой войны и реформ Милютина (суровые, нужно отметить, времена, как у Помяловского в «Очерках бурсы»), а Басманов вообще напоминал корпусного командира. Того Егор Яковлевич, при всей незначительности должности командира крепостного батальона, на которого генерал-лейтенант свиты мог обратить внимание только в исключительном случае, боялся до кишечных судорог.

Отчего он совершенно не поверил в то, что эти господа ему о себе рассказали. Разумеется, к Генеральному штабу они не принадлежали, а вот к Жандармскому управлению — могли вполне. Россия затеяла новую интригу, после походов Кауфмана и Скобелева в Туркестан — пожалуйста, это можно только приветствовать. Если правильно себя повести — следующий чин и орден могут сами собой очиститься. Только не нужно больше спорить и проявлять ненужную догадливость.

— Тогда положитесь на нас, — сказал Басманов. — В бессмысленный бой мы ваших людей не пошлем. Пушечное мясо никому не нужно. Но когда потребуется — извольте бриться…

Опять слова Михаила Федоровича прозвучали убедительно и двусмысленно.

— Слушайте, полковник, — сказал Сугорин, водку не пивший, поболтав в стакане с чаем ложечкой и сделав глоток, — давайте, мы вам жалованье положим? Сколько вы пенсии получали?

— А то вы не знаете?

— Откуда же мне знать? Я профессор, про военные дела понятия не имею…

— Тогда знайте. Пятьсот сорок шесть рублей в год! За все мои труды и службу. Понятно?

— Чего не понять? — ответил Басманов. — Люди и меньше получают. Хотите — попросту? Двести рублей русскими золотыми в месяц, и вы служите нам, как положено. Прочие договоренности остаются в силе.

Максимов облизнул языком губы и как-то очень выразительно посмотрел на рюмку.

Сугорин, испытывая к собеседнику понятное неуважение, достал из полевой сумки двадцать только что вошедших в обращение «виттевских» червонцев. Заранее приготовленных, чтобы не отсчитывать на столе.

Полковник выдержал приличную, на его взгляд, паузу, после чего деньги взял.

— Вот и договорились, — разлил из бутылки остаток Басманов. — Теперь идите и подготовьте свой отряд к совместным действиям. Командовать парадом буду я!

Хорошо получилось, красиво. За пять лет Михаил Федорович побывал в трех веках, сотни кинофильмов посмотрел и книг прочел несчитано. Даже таких, которые предпочел бы никогда в руки не брать. Отчего и научился думать иным, Сугорину недоступным образом, что о каком-то Максимове говорить?

— А насчет бриллиантов не обманете? — спросил на прощание Максимов, теперь уже на правах младшего партнера. В прежнем качестве он бы себе такого не позволил.

— А вы не зевайте и не сачкуйте. Держитесь к нам поближе, лишнего себе не позволяйте — все у вас на глазах будет. В нашем деле своих кидать не принято. Я доходчиво объяснил? — скорее в утвердительной, чем в вопросительной форме сказал Басманов, вставая.

— Как вы думаете, Михаил Федорович? — спросил Сугорин, когда они остались одни.

— Да что тут думать? Сделали мы его. На один-два боя он нам своих добровольцев отдаст. Как с ними управиться — наше дело. Мне бойцы не столько против англичан, сколько для внушения бурам уважения нужны. Улавливаете?

— Да хватит, Миша, — сделал отстраняющий жест Сугорин. — До сих пор не знаю, как бы жизнь сложилась, если бы вы с Александром Ивановичем меня в свои игры не втянули…

— Чего тут знать? Работали бы в вашем любимом Парагвае на кукурузных плантациях и ждали войны с Боливией, чтобы напоследок свои таланты проявить…

По интонации товарища Сурогин понял, что он не шутит.

— Достаточно, Миша. Давайте спать ложиться. Утром столько работы, в том числе и вытекающей из состоявшегося разговора.

— Это что, это ерунда, — отмахнулся Басманов, взбивая набитую сеном подушку. — Мне вот господ бурских командантов нагибать придется, это потруднее, чем русского полковника…

Глава четырнадцатая

Легко было предположить, что зал, в котором очутились путешественники, — лишь преддверие системы пещер, не уступающих крупнейшим и знаменитейшим на Земле. Как-то ощущалось, что не глухая стена впереди, а почти бесконечные переходы, новые и новые гигантские пустоты. С ущельями, подземными реками и озерами, в которых плавают слепые доисторические рыбы, если не кое-что похуже, вроде пресноводных кальмаров, питающихся случайными прохожими.

В таком убежище дагоны вполне могли скрываться от соседей по планете, более приспособленных и агрессивных, десятки тысяч лет. Медленно деградируя физически, но развиваясь интеллектуально и духовно. Наподобие йогов и тибетских монахов, достигающих в уединении высокого просветления.

Предводитель долго вел гостей по узкой щебенчатой тропе, постепенно становящейся все круче. С полкилометра, не меньше. Шаги считать никто не догадался. Воздух по-прежнему оставался чистым и свежим, слегка пахнущим сыростью. Факелы освещали пространство лишь на несколько шагов вперед и в стороны, и, что таилось за пределами неровного круга света, оставалось неведомым.

Зажечь бы сейчас миллионсвечовый аккумуляторный фонарь, сколько красот открылось бы, наверное. Но, как говорил один умный человек: «В чужой монастырь со своими ассоциациями не суйся».

Девушки прижались почти вплотную к идущим впереди Новикову с Шульгиным. Тьма за спиной, гулкая пустота пропасти слева, сами дагоны, присутствие которых чувствовалось повсюду, вызывали у Ларисы и Анны детское ощущение иррационального страха. То, что тылы прикрывали Левашов с Ириной, не слишком успокаивало.

Шли молча, разговаривать, даже шепотом, никому не хотелось, хотя ничто, казалось бы, не препятствовало.

Лариса одной рукой держала Аню под локоть, другую положила на расстегнутую кобуру пистолета. Поможет или нет — неизвестно, но все же спокойнее.

Тропа внезапно кончилась. Они вышли на широкую площадку, в конце которой угадывался вход в тоннель, вырубленный в форме пентаграммы с перекошенными гранями. Именно вырубленный, не естественного происхождения. Видны были следы зубил или кирок.

— Что это? — впервые нарушил тишину, прерываемую только хрустом щебня под ногами, Шульгин.

В неверном свете факелов он обратил внимание на странные отблески по стенам.

— Где? — вскинул голову Новиков и тоже увидел.

Не думая больше, понравится это хозяевам или нет, включил фонарик. Правда, маленький, помещавшийся в кулаке, но достаточно сильный.

— Мать твою… — не удержался от возгласа Левашов.

Сказано было к месту. Арка тоннеля была пробита в сплошной стене самородного золота. Тут не ошибешься. Пирит можно спутать с золотом, наоборот — никогда!

— Вот вам и копи царя Соломона, — негромко сказала Лариса.

Какой там царь, вкупе с царицей Савской! Здесь навскидку было больше драгоценного металла, чем его добыли за последние пятьдесят лет в Южной Африке, Калифорнии и Клондайке, вместе взятых.

— Скорее «Золото Маккены», — поправила ее Ирина.

Проводник-дагон и мальчишки-факелоносцы спокойно ждали, пока пришельцы не закончат обсуждать между собой увиденное. Электрический свет их нисколько не заинтересовал. По крайней мере, они не показали вида, будто удивлены или испуганы.

— Если бы англичане или буры узнали… — начал Новиков, а Шульгин продолжил:

— Зато узнали мы, и этот факт наводит на неприятные мысли…

— Вам нечего опасаться, — прозвучал голос дагона, который услышали только они двое. — Вы ведь никому не расскажете? И дорогу забудете.

— Если нашего слова достаточно…

— Достаточно. Иначе вы не увидели бы этого. Вы не те люди, которые при виде желтого металла теряют разум.

— Это точно, — согласился Сашка.

— Тогда пойдемте. Здесь не на что больше смотреть, ведь так?

Снова Андрей поразился, как четко умеет примитивный троглобионт[84] транскрибировать свой нечеловеческий язык в хороший русский. Интересно бы услышать, как звучат у него в голове наши слова.

— К вашим услугам, — будто уловив мысль Новикова, ответил дагону Шульгин.

— Буду весьма обязан, — тут же прозвучал ответ, свидетельствующий либо об отличном чувстве юмора проводника, либо о жестком автоматизме заданной схемы общения.

Андрей, обернувшись, перевел «не умеющим говорить» друзьям суть и смысл непостижимого для них всхлипывания и пощелкивания дагона.

Жила, сквозь которую был пробит ход, толщиной оказалась равна тоннелю московского метро. О длине сказать нечего. Если хоть метров сто, мировая экономическая система (в то время основанная на золотом стандарте) рухнет в одночасье и навсегда. При условии несохранения тайны. Придется людям выдумывать другой «всеобщий эквивалент».

Много чего происходило в мире под влиянием мыслеформ Новикова. Еще студентом он за двадцать лет до предсказал крушение Советской власти, чему есть несколько доживших свидетелей и институтские тетрадки с набросками романов, как документальное подтверждение. Он умел заставлять себя и других выживать в безнадежных ситуациях, еще не подозревая о таких способностях. И Врангелю в свободном полете фантазии рассказал, для придания убедительности своему меценатству, о найденной некогда золотой супержиле. Так вот она, приходи, кума, любоваться!

Проход был невысокий, но все-таки позволяющий идти, не пригибая головы.

«Не для монстров ли он просечен, — подумал Шульгин, — или строители были повыше нынешних?»

— Ребята, а это ведь почти точный аналог ляховского тоннеля, — суфлерским шепотом сказал Левашов. — Напряженность хронополя измерить нечем, а конструктивно очень похоже…

— Дойдем — узнаем, — ответил Новиков.

Идти пришлось недолго. Метров пятьдесят, и кладоискатели оказались в месте назначения. Уютное местечко, ничего не скажешь.

Словно бы в сотню раз увеличенная монгольская юрта. Ровный, чуть заостренный к вершине купол с круглым отверстием, сквозь которое падал свет пасмурного дня. Подлинный или искусственный — не понять. Но вполне достаточный, чтобы различать детали и подробности. Отчего пришел в голову образ именно юрты — не только из-за формы зала. Здесь все стены сплошь были завешаны шкурами животных. Да каких!

Палеозоологов среди команды не было. Журналист, инженер, врач, аспирантка-историк, гимназистка восьмого класса[85]. Ирина — другая статья, ее подготовку к известным категориям не сведешь. Но и она к работе в палеолите или неолите не готовилась. А интересно было бы посмотреть, если б вдруг… Подобие Рэкэл Уэлч среди кроманьонцев.[86]

Тем не менее в меру своей информированности все догадались, что шкуры принадлежат зверям, ныне не существующим. Или таковыми считающимся. Судя по размерам и фактуре, здесь присутствовали мамонты, шерстистые носороги, упомянутые Ефремовым гишу (гигантские гиены), пещерные медведи и прочая экзотика.

По привычке Шульгин немедленно потрогал ближайшую шкуру ладонью. Она была свеженькая, как вчера продубленная и обработанная. Шерсть струилась под пальцами.

Опять захотелось выматериться.

Неужели Левашов угадал и тоннель привел их именно туда, не за миллион, конечно, а тысяч за десять-двадцать лет до Рождества Христова? Из реала 1899 года, сквозь золотое кольцо, играющее роль обмотки трансформатора времени, судя по размерам — в тысячи раз более мощно, чем тот, что пропустил двойников Ляховых в Новую Зеландию из Палестины. И вполне возможно, что сами они сейчас очутились на той Земле, где господствовали (и сейчас господствуют?) протодуггуры?

Главное было в другом, чего они, странным образом, в первый момент не заметили. А должны были бы, испытанные бойцы, успевавшие вскинуть винтовку раньше, чем противник шевельнется.

У дальней стены «юрты», так и будем пока называть помещение, возвышалось подобие каменного стола, вокруг которого восседало, иначе не скажешь, полдюжины дагонов, намного старше проводника и выглядевших солиднее, человекообразнее, пожалуй.

«Видали мы лилипутов и покрупнее», — мелькнуло в голове Андрея, и он тут же придушил постороннюю аллюзию[87], которая, дойди до хозяев, могла им не понравиться.

На столе, безотносительно к падающему сверху дневному свету, горело шесть жировых или масляных плошек, тоже золотых, пожалуй. Они больше воняли, чем светили, но — ритуал, наверное!

Как причисленные к разряду «говорящих», то есть достойных общения, Новиков и Шульгин шагнули вперед, на всякий случай прищелкнув каблуками и по-гвардейски резко кивнув, что заменяет отдание чести, если ты без головного убора. Винтовки они предварительно передали Левашову, пистолеты оставив при себе. Как непременный атрибут своего статуса.

Совет старейшин, или как они здесь именуются, синхронно наклонили головы в ответ.

— Садитесь, почтенные господа, — произнес кто-то из шестерых, но понять, кто именно, было невозможно.

Андрей увидел, что садиться им предлагается на довольно узкий каменный выступ правее стола. Не совсем подходящее место для равноправных партеров. Да ладно, переживем. Все лучше, чем русскому князю, которого заставляли в Орде ползти сквозь огонь на коленях.

А девушкам с Олегом проводник указал на нишу рядом со входом, где тоже имелись сиденья, застеленные мехом.

«Нам, значит, голый камень, а им — мягкое, — внутренне усмехнулся Новиков. — Так кто ж знает, что здесь почетнее?»

— Андрей! — вдруг вскрикнула Ирина. — Андрей, тут жуткая радиация…

Даже если так, дипломатия есть дипломатия.

Он сделал ладонью якобы успокаивающий жест в сторону синклита дагонов, а как они его поймут — бог знает! Вдруг у них это страшное оскорбление. Но есть ведь и общепонятный язык.

— Простите, господа, отвлекусь на минутку…

Старцы с непроницаемыми лицами снова кивнули, подобно китайским болванчикам.

— Что, Ира, откуда?

— Смотри.

Она показала ему свой гомеостат, на экране которого желтый сектор, свидетельствующий об опасности для жизни контролируемого индивидуума, рывком расходился на восьмую часть окружности, снова сжимался и снова расширялся. Как глазок настройки старых ламповых приемников, реагировавший на либрацию[88] длинных и средних волн. Аппарат чувствовал проникающее в тело защищаемого объекта ионизирующее излучение, мгновенно устранял наносимые им разрушения клеточных структур, но альфа-, бета— и гамма-лучи атаковали человеческие тела непрерывно…

— Уловил. Но ведь держит?

— Держит. Гомеостатов у нас всего два. Если будем передавать из рук в руки по кругу — час-другой протянем, а потом начнется лучевая… Здесь рентген как в Хиросиме.

Неприятность, ничего не скажешь. Гомеостаты, после возвращения на поверхность, излечат лучевую болезнь в любой стадии, но где гарантия, что удастся выбраться своевременно? А здесь, при таком фоне, неизвестно чем кончится. Порочный круг — по мере утяжеления болезни будет требоваться все больше времени на поддержание жизни одного, а двое других продолжат хватать новые и новые рентгены…

— Уважаемые, — обратился Андрей к старцам, — наши друзья не могут находиться в ваших чертогах. Здесь непригодная для жизни… — Замялся, не зная, как сказать. Знают ли они, что такое «радиация»? — Непригодный для людей воздух…

— Прлхтмн, — сказал один из синклита проводнику, так прозвучало обращенное не к ним слово, одни согласные, причем произнесенные на вдохе. Очевидно, это было его имя. Или — должность. — Проводи этих неслышаших в безопасное место.

Последнее Новиков услышал уже в переводе.

— Пойдемте…

Ирина расстегнула браслет и протянула его Андрею.

— Заканчивайте переговоры побыстрее. А нас, конечно, убивать не собираются…

Новикову очень не хотелось отпускать друзей, лишенных единственной защиты, но он тоже верил, что вреда им не причинят.

Левашов нервно кусал губы. Оставлять Андрея с Сашкой здесь, а самому бежать… Невыносимо. Так и выхода другого нет: девушки тоже нуждаются в его поддержке.

— Иди, Олег, иди. Мы постараемся в темпе…

Новиков застегнул ремешок гомеостата на запястье. Посмотрел — экран продолжал панически пульсировать. У Шульгина — то же самое.

Но срок действия прибора, как писалось в инструкции, не ограничен, лично им бояться нечего. А существа, комфортно себя чувствовавшие в такой среде, безусловно, достойны удивления. Может быть, в этом кроется секрет разноса по временно́й вилке здесь присутствующих дагонов и начавших проявлять активность дуггуров?

В какой-то день и год далекого прошлого одним не хватило имеющегося радиоактивного фона или, наоборот, он стал для них избыточен?

Чувствуя себя защищенным, Андрей не мог избавиться от неприятного зуда на коже. Будто все эти атомы и кванты, витающие в пещере, превратились в пыльцу ядовитых растений.

Он сделал единственное, что мог, для успокоения нервов и в пику хозяевам. Щелкнул крышкой портсигара, закурил сам и дал прикурить Сашке.

«Сионские мудрецы», как неожиданно окрестил их Андрей, продолжали сохранять спокойствие. Не ледяное, скорее — полусонное. Вроде стариков из «Белого солнца пустыни»: «Давно здесь сидим».

— Теперь поговорим, почтеннейшие? — спросил Новиков, после трех полноценных затяжек ощутивший некоторое душевное равновесие. Вдобавок он чувствовал интуитивно, что иной, технической опасности бояться не стоит. Не станут их бить каменными топорами по затылкам или выпускать стаи пещерных скорпионов. — Разве вы не знали, что людям с поверхности радиация смертельна?

— Знали, но хотели посмотреть, как она подействует на вас. Очень многие хотят узнать тайны дагонов. Мы их ни от кого не скрываем, только не все способны принять эти тайны…

По-прежнему невозможно было понять, от кого из шестерых исходит проникающий в глубь сознания русский текст.

Мысль сама по себе хорошая — открывать тайны внутри ядерного реактора человеку, не имеющему радиометра. Или в камере, куда вот-вот будет пущен газ «Циклон-Б».

— Почему ваши друзья ушли, а вы остались? Вы — другие? — спросил один из старцев.

— Мы — одинаковые. Есть небольшое отличие — они «не слышат», мы — слышим. Они плохо переносят истекающую от стен вашего дома энергию, мы к ней безразличны.

Показалось, что слова Андрея повергли старцев в изумление.

— Как это возможно? Среди белых людей есть слышащие, есть глухие, но нет способных выжить в наших пещерах.

— Вы мудры, но нет мудрецов, знающих все. Примите нас, как умеющих больше, чем вы знали до сих пор. Хотите разговаривать — мы готовы. Если случилось то, чего вы не ожидали, — решите, как к этому отнестись. Скажете уйти, мы уйдем…

Дагоны начали совещаться, а Новиков с Шульгиным, демонстрируя бесстрастие, продолжали попыхивать сигарами.

— Ты не слишком резко? — шепотом спросил Сашка.

— Хрен его знает. Мне показалось, что так будет определеннее. Да — да, нет — нет.

— Удолина не пора вызывать?

— А я сейчас как раз этим и занимаюсь. Дед будет очень к месту в данном кагале.

— Сдается, мы им интереснее, чем они нам…

— И мне так кажется…

При этом они машинально посматривали на экранчики своих гомеостатов. Страшновато, конечно: таким испытаниям ни приборы, ни самих себя подвергать еще не приходилось. Пули воспринимались проще.

— Давай, Андрей, ты начинай деловой разговор, а я выйду, посмотрю, где и как ребят устроили. Снаружи, думаю, и с профессором легче связаться. Если мы в соотносимых пространствах…

На самом деле. Шли-шли, искали таинственных «предтеч», нашли, а происходит какая-то ерунда, по большому счету. Нужно переходить к делу.

На внезапный уход Шульгина дагоны никак не отреагировали. Наверное, поняли причину, а может быть, у них так принято.

Новиков подвинулся до самого края скамьи, чтобы быть ближе к собеседникам, притушил едва докуренную до половины сигару.

— Давайте начистоту, уважаемые. Если вы собрались здесь, то ведь не просто так? — Он решил не выбирать тона и выражений. Захотят — поймут. — Мы искали вас, вы ждали нас. Почему?

— Наверное, потому, что вы нас искали. Мало кто знает, что нужно искать. Скажи — зачем ты хотел нас видеть?

— Именно вас — не хотел, — продолжая линию «честность — лучшая политика», ответил Андрей. — Нам пришлось столкнуться… Подождите, — прервал он сам себя, — вы знаете, что такое время?

— Мы знаем, — прозвучал ни от кого конкретно не исходящий ответ. — Знаешь ли ты?

— В меру способностей. Линейное, параллельное, встречное, нулевое, боковое… Есть какие-то еще?

— Пока достаточно. Видим, что ты знаешь, о чем говоришь. Но что тебе нужно от нас?

Новиков начал рассказывать, не зная, к чему приведет его откровенность. Выскочат сейчас по неуловимому сигналу несколько монстров из прикрытого шкурами прохода и поволокут… В настоящее место.

Не касаясь многих подробностей, которые считал излишними, обрисовал эпизоды встреч с «монстрами», дуггурами-элоями, то, как он получил, совсем незаслуженно, страшный по силе и последствиям психический удар. Про «медуз» тоже рассказал и о том, что великий мудрец мира «белых людей» подсказал ему, как найти тех, кто знает истину.

— Мы не хотим войны и жертв, но мы не понимаем, кем являются те существа, зачем они через много тысяч лет явились к нам и чего хотят. Наш знающий считает, что вы, живущие в пещерах, их родственники, потомки или предки. Сейчас я говорю с вами и думаю — с кем говорю? Время на полянах перед входом в ваше убежище и время здесь — одно и то же или другое?

После его слов старцы пришли в чрезвычайное возбуждение. Они размахивали хилыми конечностями, щелкали, клекотали и чирикали, доказывая или объясняя друг другу нечто спорное и интересное, однако ни одна их мысль или эмоция до Новикова не доходила. Барьер они поставили плотный.

Новикову, оставшемуся в одиночестве, стало совсем не по себе. Что вполне естественно. «На миру и смерть красна» — давно и не нами сказано. Штыковая атака или сабельная рубка может вызывать душевный подъем и восхищение. Слова генерала Чарноты: «Ах, какой был великолепный бой под Киевом», — вполне отражают настроение прирожденного бойца. Но сидеть одному в неизвестном месте с партнерами, способными генерировать иррациональный ужас одним только внешним видом, не считая прочего, под потоком радиации, едва парируемым аггрианским браслетом…

Почти то же самое, что в окопах Первой мировой втягивать голову в плечи, когда на бруствере рвутся химические снаряды, а на твоем лице слабенький противогаз, неизвестно от чего защищающий.

— Ты очень нужный нам человек из нынешних времен, — прозвучал голос «из президиума».

Ожившие мумии сидели перед ним, и воображать их равноценными собеседниками было трудно и в то же время необходимо.

— Давайте поделимся информацией на равных, — предложил Новиков. — Мой вопрос — первый. Вы что-нибудь знаете о тех, кто на нас напал?

Каким-то образом среди членов синклита произошло переформатирование, каждый из них приобрел индивидуальность, и, как положено, сидящий посередине оказался главным. Уменьшенная копия Вия в рабочей обстановке.

Речь его длилась минут двадцать. За это время он успел рассказать об истории народа дагонов с древнейших времен и до текущего момента. Во многом она совпадала с гипотезами, которые обсуждались с Удолиным, но только в общих чертах.

В долгие тысячелетия палеолита и неолита, вопреки ныне распространенным мнениям, на Земле сосуществовали несколько гуманоидных рас, кроме всем известных неандертальцев и кроманьонцев. Анатомически они были достаточно похожи, почему археологи до сих пор и не научились верно идентифицировать попадающиеся им останки. То же относится и к предметам материальной культуры. Но вот генетические отличия, судя по словам старцев, были куда значительнее. Иногда межвидовое скрещивание было возможно, но потомство оказывалось бесплодным. В других случаях рождались вполне химерические существа, что нашло отражение в легендах и мифах о минотаврах, кентаврах и прочих сказочных персонажах. А протодагоны, о которых шла речь, от прочих братьев по разуму отличались не только генетически, но и психически. Настолько, что половых контактов не происходило в принципе. Как их не бывает между шимпанзе и бабуинами.

В незапамятные времена они, освоив огонь, за исторически ничтожный срок, буквально в несколько веков, проскочили эпоху каменных орудий, чуть больше времени ушло на эпохи меди и железа. А потом додумались до возможности влияния на окружающую природу непосредственно, без механических посредников.

Это случилось раньше, чем местные стаи и орды «сапиенсов» достигли уровня родоплеменных структур, а в Месопотамии и Египте зародилось подобие государственности.

Дешифруя иносказания и соотнося упоминаемые старцами факты с известными источниками, Андрей начал мысленно строить предварительный, весьма схематичный каркас истории дагонов. И не только их. Для увлеченного человека эта затея могла бы стать делом всей жизни и принести всемирную славу. «А может, Ларисе предложить? — подумал Новиков. — Специалист, что ни говори, вдруг увлечется?»

Но это потом.

Сейчас нужно слушать и выхватывать из не всегда связного потока информации рациональные зерна, пригодные для углубления контакта.

Получалось, что к началу третьего-четвертого тысячелетия до н. э. дагоны не то чтобы освоили, но прилично изучили африканский континент. В качестве верховых и упряжных животных использовали страусов, зебр и квагг, по рекам и озерам плавали на тростниковых катамаранах, оснащенных не только прямыми, но и косыми парусами (на этом Андрей специально заострил внимание). Добирались до дельты Нила и средиземноморского побережья, распространяя среди нубийцев, египтян, берберов эзотерические знания, создавали подконтрольные себе жреческие касты, насаждали начатки наук и даже искусств.

По крайней мере, если принять эти легенды за правду, становятся понятными многие непонятные историкам и этнографам моменты.

Новиков знал, что каждый народ склонен преувеличивать собственные достоинства и творить легенды о величии своих предков и уникальности их же истории. Взять хоть отечественных «патриотов», договорившихся до того, что египетские пирамиды и прочие чудеса Древнего мира созданы русичами, от которых произошли все остальные племена и нации, включая хеттов, евреев и как бы не китайцев с неграми. Однако дагонам он склонен был верить больше чем наполовину: сам видел их сверхъестественные способности, сохранившиеся даже в нынешнем жалком состоянии. Способность к мыслеречи (телепатией ее называть неправильно), резистентность к радиации, не хуже, чем у тараканов, интеллект не слабее европейского. И это не принимая во внимание уровня, достигнутого дуггурами, если они действительно близкие родственники.

Но разошлись их пути очень и очень давно. Воспоминаний о моменте «развилки» хозяева пещер не сохранили. Более того, информация о существовании в параллели могущественных соотечественников их, похоже, поразила и ошеломила. Все же они были, при всех своих достоинствах, существами доцивилизационного уровня, точнее — дотехнологического. Их познания носили эмпирический характер, не отрефлектированный научными методиками. Что касается хронофизики и теории альтернативных реальностей, так до них еще не доросла и наука ХХ века, за исключением некоторых маргинальных философов, полусумасшедших изобретателей и писателей-фантастов.

И даже ушедшие далеко вперед цивилизации вроде аггрианской и «Ста миров», научившиеся путешествиям поперек временных линий, признавали, что точки бифуркаций «изнутри процесса» физически не наблюдаемы. Только при сравнительном изучении веера реальностей «извне» можно отследить взаимоотношение цепочек причин и следствий, приводящих к тому или иному варианту.

— Откуда ты знаешь, что наши предки смогли уйти в иной мир и стать его хозяевами? — спросили Андрея.

— Я не знаю. Мы только догадываемся. Мой друг-мудрец умеет читать мыслеобразы. Он смог уловить, как думают те, кто приходил к нам, и как думаете вы. Очень похоже. Если вы знаете язык белых-англичан, белых-буров, чувствуете, каким языком пользуюсь я с моими друзьями, вы должны заметить, что они похожи. Банту, кафры, бечуаны говорят другими словами и думают по-другому. Вы согласны?

— Да, это так. Слова англичан и твои звучат по-разному, но для нас они почти одинаковы. Слова разные, устройство мыслей одно…

Так это прозвучало в переводе. Значит, он сумел донести до дагонов то, что хотел.

— Мы бы хотели, чтобы ваш старший друг пришел к нам. От него мы узнаем больше, чем от тебя. Ты знаешь много, но мыслеречь твоя слаба…

«Во как, — подумал Новиков. — Слаба, значит. Это они таким образом мой блок воспринимают. Ну, да. Мог бы тараторить мысленно без пауз, выдавая и вторые, и третьи смыслы, эмоции тоже. А я цежу в час по чайной ложке тщательно подобранные слова, как финский лесоруб. Вот если Константин откроет все свои шлюзы — мало не покажется. Как бы „уши“ не начали затыкать…»

— Мой товарищ, второй слышащий, который сейчас вышел наружу, старается его позвать. Он очень далеко сейчас, но я надеюсь, мы дозовемся…

— Он умеет летать по воздуху?

— Вроде того. И не только по воздуху. Он умеет летать среди звезд, — и, не давая старцам опомниться, перехватил инициативу: — Пока он прилетит, расскажите, что было дальше. Почему ваш народ не владыка Африки, почему вам остались только эти пещеры? И откуда здесь такая радиация? Вы без нее не можете жить?

Ожидая, пока дагоны опять посовещаются, Андрей прикурил остаток сигары. Что-то долго Сашка не возвращается. Он бы охотно оставил его вместо себя, выскочив на свежий воздух. Кожа лица зудела все сильнее, и он отчетливо чувствовал, как миллионы проклятых заряженных частиц пронзают его тело.

Старейшины, закончив диспут, передали слово другому докладчику. Кажется, это был сидевший на дальнем от Новикова конце стола.

— Ты правильно угадал. Раньше то, что ты называешь радиацией, было гораздо сильнее, оно было везде, и его хватало для поддержания нашей жизни везде, куда мы доходили. Наш народ в пору расцвета насчитывал больше миллиона особей…

Так прозвучало, не «человек», а «особей». Возможно, так они себя дифференцировали от прочих рас.

— Потом эта жизнетворная сила стала слабеть везде. Те, кто оказались «далеко от дома», стали терять силы, у них перестали рождаться дети. Те, кто вовремя понял, что происходит, начали возвращаться. Но вернуться успели немногие. Тысячу или две лет назад весь народ собрался вокруг этих пещер. Здесь мы по-прежнему можем жить долго. Многие остались на поверхности, там жизненной силы хватает, только далеко уходить все равно нельзя. Кроме того, наши враги размножились и стали так сильны, что нам не осталось свободных земель. Еще потом пришли белые. И наша жизнь кончается…

«Это же что, в Древнем Египте была такая радиация? Наука вроде не подтверждает. Или они имеют в виду спектральный состав Солнца? Что-то такое писали, кажется. Но не такой же интенсивности? Или по мере деградации им требовались все бо́льшие дозы, как наркоманам?» — торопливо думал Новиков, одновременно подбирая слова для правильной формулировки следующего вопроса.

— Жить долго — это сколько?

— Мы, сидящие у очага, не знаем, сколько нам отпущено. Этого знать нельзя. Некоторые из нас видели, как строились пирамиды, некоторые помнят, что было еще раньше…

«„Очаг“, нужно понимать, здоровенный пласт урана высокой чистоты. И эти ребята мотают по четыре-пять тысяч лет. Неслабо».

— А те, кто живет наверху?

— Те меньше. Но все помнят, как в Африке появились белые люди…

«Тоже триста как минимум», — прикинул Андрей.

О точной численности уцелевших дагонов спрашивать не стал. На всякий случай, вдруг это военная тайна или болевая точка.

— Вы позволите мне подняться на поверхность? На меня ваша «жизненная сила» действует не столь благотворно. Здесь трудно дышать. Я помогу товарищу звать нашего умного друга, вдвоем это легче. Я отдохну, потом мы продолжим. Хорошо?

— Хорошо. Иди. А мы будем совещаться еще…

Проводника ему не дали, но он и сам, светя под ноги фонарем, легко нашел обратную дорогу.

Кажется, никогда в жизни свежий воздух не был так ароматен и живителен, в буквальном смысле слова. Неподалеку от выхода из пещеры, на полянке рядом с небольшим водопадиком, расположились друзья.

— Уф-ф, наконец-то, — выдохнула Ирина.

— Да что такого? Едва полчаса прошло…

— А нам показалось — полдня. Ну, рассказывай, до чего договорились…

— Сейчас. — Он посмотрел на экран гомеостата. Желтый сектор больше не пульсировал, наоборот, медленно начал сжиматься. Обошлось.

— Держите, проверьтесь все…

— Чего проверяться, лечиться надо, — ответил Шульгин. — Помаленьку все схватили. — Возьми, Олег, твоя очередь.

— Плесни мне, Саша, в чарочку, да покурю по-человечески. Что там с Удолиным?

— Я с ним говорил. Он в полном восторге. Обещал скоро быть.

— Отлично. Пусть и ведет переговоры. Если явится в эфирной копии, ему на радиацию плевать.

— А материально?

— Дадим гомеостат, мой. Мне, честно говоря, снова туда лезть — никакого интереса.

В ожидании Удолина вкратце пересказали девушкам и Левашову историю дагонской расы.

— Так где же они проскочили развилку? — вслух задумалась Ирина. — Очень может быть, что как раз в районе возникновения месопотамской и египетской цивилизаций. Читала я у Льва Гумилева насчет «пассионарных вспышек». Неизвестно, откуда они возникали, но давали мощные толчки историческим процессам. Что-то такое, возможно, здесь и случилось… Часть дагонов сделали «что-то не то» и остались доживать на этой Земле, а остальные «вовремя перешли на другую сторону улицы». Механизм возникновения альтернативы я плохо представляю. Если бы подключить вычислительный центр Таорэры, пожалуй, несколько гипотез просчитать бы можно было.

— А Замок? — спросил Левашов.

— Ничего не могу сказать, с его методиками и мощностями я не знакома.

— Есть одна идейка, — щурясь от пробившегося сквозь облака солнечного луча, сказал Шульгин. — По поводу Замка. Если мы смогли перебраться сюда, так велика ли разница? Выйти в каком-то там веке до нашей эры и лично выяснить, где возникла развилка и почему…

— Но-но, — с намеком на угрозу ответил Андрей. — Завязали с экспериментами. Не хватало в позднекаменном веке застрять. Константину делать нечего, ему и карты в руки. Сумеет в мозгах у старцев нужные концы найти — тогда и мы подключимся…

— А хорошо бы, — мечтательно сказала Лариса. — Найти ту развилку, заблокировать — и не будет больше никаких монстров и дуггуров. Останутся одни англичане, а уж с ними мы разберемся… А потом я снова в Кисловодск уеду. Что вы ни говорите, в двадцать первом веке мне больше нравится, чем в девятнадцатом.

Глава пятнадцатая

Британская империя вместе со всеми доминионами буквально взорвалась чувством обиды, возмущения, жестко униженной гордости, когда газеты сообщили о поражении двух английских крейсеров в бою с одним трансваальским на границе Атлантики и Индийского океана. Пожалуй, Россия даже Порт-Артур и Цусиму пережила легче. Другой исторический опыт плюс разнузданная антигосударственная либеральная пропаганда. Господа интеллигенты почти сумели внушить обществу мысль о том, что проигранная война — великое благо. А тут и Первая русская революция подоспела.

Не то в Англии. Здесь, где каждый с детства мнил себя моряком и империалистом, такая пощечина прозвучала особенно громко и оскорбительно.

Немецкий грузовой пароход, идущий из Малайи, случайно отклонившийся от общепринятого курса, заметил в океане крейсера, дрейфующие в самом жалком положении. Единственное, что британцы сумели, заделав пробоины и откачав воду из кормовых отсеков, это с помощью паровых катеров подтянуть корабли и пришвартовать их бортами, из подручных материалов соорудить рули, установить кливеры и фор-марсели, чтобы держаться по ветру и не встретить шторм лагом к волне.

Один минный катер снарядили и отправили в Кейптаун за помощью, заранее готовясь к позору и насмешкам экипажей эскадры и прессы.

Но немец подоспел раньше и, сговорившись о цене, взял несчастные крейсера на буксир.

Описание боя, изрядно приукрашенное кейптаунскими корреспондентами, поданное в самом выгодном для англичан свете, все равно произвело шоковое впечатление. А немцы и другие независимые репортеры «нейтральных» держав расписали историю так, что толпы «патриотов», размахивая флагами на Пелл-Мелл и Риджент-стрит, требовали линчевать хоть кого-нибудь из флотского начальства.

Радикальные либералы во главе с Ллойд-Джорджем, рабочая партия и социал-демократы настаивали на немедленном прекращении боевых действий. Но большинство парламентариев и «народ», охваченные острым приступом шовинизма, требовали вести войну до победного конца и до последнего бура, если потребуется.

Адмиралтейство со всеми его лордами, артиллерийское управление, технический комитет, военно-морская разведка, атташе в европейских и прочих, имеющих хоть какие-то морские силы странах были завалены запросами из парламента и директивами начальства всех видов, по нисходящей. Выяснить и доложить, что случилось, кто виновен и подлежит наказанию. Откуда и каким образом в распоряжении Трансвааля оказался современный боевой корабль, какого он типа, где построен, чем вооружен, какой принадлежности экипаж, где базируется, как снабжается и так далее, и тому подобное.

Задавать вопросы было легко, отвечать на них — не в пример труднее. Да тут еще Сильвия с Берестиным с удовольствием вмешались в скандал. Потому что в Британии любая житейская ситуация при желании легко переводится в политический скандал. Случись нечто подобное с российскими, к примеру, кораблями, широкая общественность скорее всего вообще ничего не узнала бы разве что через порядочный отрезок времени и в виде слухов, которые можно трактовать, как заблагорассудится, а властям на них не реагировать вообще. На подобный случай имеется подходящая поговорка: «На каждый чих не наздравствуешься». И это по-своему правильно. Апостол Павел, кажется, говорил: «Умножая знания — умножаешь скорби».

Не то в «демократии», пусть и монархической. Шум поднялся до небес, невероятно оживилась оппозиция, до сих пор не имевшая подходящего повода как следует «прищучить» правящую партию, да и аристократические группировки, бьющиеся за степень близости к трону, нашли подходящий повод для новых интриг: «А первый морской лорд такой-то — ставленник герцога Галифакса, не он ли во всем виноват?»

Однако в любом государстве, особенно столь успешном, как Великая империя, над которой никогда не заходит солнце, имеются нормальные, спокойные службы, занимающиеся своими делами, независимо от политической конъюнктуры.

Во время боя один из штурманов «Эклипса», страстный фотолюбитель, запечатлел «Изумруд» пластиночным аппаратом, снабженным приличным по тем временам телеобъективом. При громадном увеличении, достигнутом с помощью так называемого «холодного проявления», у специалистов появился материал для работы. Десяток судовых инженеров, собранных в неприметном здании на Ламберт-Роуд, окнами выходящем на Темзу, быстро определили, что данный образец является почти точной копией крейсера «Новик», строящегося на верфи «Шихау» для России. Этот крейсер, предположительно, должен стать самым быстроходным в мире. Беда только в том, что он пока еще проходит сдаточные испытания и в строй может вступить не раньше следующего года. Во всех остальных флотах мира — а специалисты пролистали все доступные справочники, не считая конфиденциальных документов, — ничего похожего не имелось. Вернее — имелось именно «похожее» — по функции и водоизмещению, но не по внешнему виду и не по характеристикам.

Знатоки впали в задумчивость. Что силуэт крейсера мог быть изменен с помощью известных и тогда средств маскировки — тут загадки не было. О настоящей его скорости вопросов тоже не возникало. Судя по показаниям офицеров пострадавших кораблей, она была высокой, а уж двадцать пять он развивал узлов или двадцать семь — судить невозможно. Да и необязательно.

Существенным и необъяснимым оставался вопрос артиллерийский. Здесь никуда не денешься, ничего не утаишь и не приукрасишь. О дальнобойности и темпе огня еще можно дискутировать, кое-что списать на излишнюю впечатлительность очевидцев. А вот с точностью огня что делать? Эксперты облазили поставленные в док крейсера от киля до клотика, считая пробоины, измеряя их размеры, составляя схемы углов встречи, типа разрушений, бронебойности и заброневого действия вражеских снарядов. Определили калибр, удивительный по тем временам, в иных флотах не встречающийся. Выяснили, что мощность используемой взрывчатки намного превосходит пироксилин и мелинит. Фугасное действие 130-мм снаряда оказалось сильнее, чем стандартного восьмидюймового!

Этим и объяснялось то, что серия попаданий в кормовые оконечности и подводные взрывы в непосредственной близости от ахтерштевней вызвали фатальные повреждения рулей и винтов — скручивание и изломы баллеров[89], отрыв лопастей, деформации дейдвудных валов. Но самое непонятное и страшное — зона попаданий нескольких десятков снарядов даже не приблизилась к мидельшпангоуту. Все ложились будто в заранее нарисованную мишень. Здесь самые квалифицированные специалисты разводили руками. Нет на свете и быть не может пушек, стреляющих на десять миль с точностью снайперской винтовки! Обыкновенный закон рассеивания заставил бы минимум половину снарядов лечь по всей протяженности корпусов.

Положение складывалось такое же, как если бы в конце двадцатого века инженерам НАСА и Советского КБ Королева показали летящий над Землей фотонный звездолет, хотя бы типа «Хиус». И предложили прояснить ситуацию. Инженеры сталинских «шарашек» в целях выживания скорее всего что-нибудь придумали бы, а «вольные» — вряд ли.

Но инженеры — одно, политики — другое. Политикам науки — до одного места. Парламентарием или министром можно стать и с двумя классами образования, что имеет свои преимущества. Ученик скорняка Каганович железнодорожных институтов не кончал, но когда Сталин приказал ему в сорок первом году решить проблему перевозки эвакуируемых заводов на Восток, а войск — на Запад, пользуясь единственной колеей и примитивным подвижным составом, решил ее с блеском.

Здесь и вмешалась Сильвия, которой сделанный друзьями «заход с козыря» показался интересным, сулящим много увлекательных перспектив.

По одному из работающих каналов она подкинула нужным людям информацию, что в городе Владивостоке русскими построен кораблестроительный завод, который и мог по немецким чертежам сделать крейсер для буров, чтобы побольнее уязвить Англию. Мысль была плодотворная. На самом деле, во Владивостоке и Порт-Артуре имелись заводы и доки, где собирались из секций, перевозимых на специальных транспортерах по железной дороге, миноносцы типа «Сокол». Кому-то придется потратить несколько недель, чтобы выяснить, а не крейсера ли там на самом деле строятся? Настоящих инженеров придется привлекать, местных или из Метрополии доставленных. Обычный агент разве сможет отличить детали контрминоносца от крейсерских?

Что-то подобное могло быть выстроено и на верфях города Николаева на Черном море. Броненосцы там получались очень неплохие, и несколько эллингов было занято как раз крейсерами.

Следующая дезинформация пошла из Южной Америки. На Бразильских и Аргентинских верфях тоже недавно спускали на воду легкие крейсера, проданные неизвестно кому. Почему не эти? Уровень развития промышленности позволял, а какие там инженеры воплощали свои передовые идеи — когда еще узнаешь? Не завтра и не через неделю.

Самые активные добровольцы-помощники оказались в САСШ. Там и народу побольше, и всевозможных верфей и заводов на Восточном и Западном побережьях столько, что выяснить, чем на них занимаются, — и то много времени уйдет, особенно имея в виду, что американцы — досужие до всяких новомодных изобретений. У них, говорят, какие-то братья Райт летательный аппарат тяжелее воздуха почти построили.

И все беспорядочно поступающие сведения необходимо проверять, используя несовершенные методики военно-промышленного шпионажа девятнадцатого века.

Здесь еще не сталкивались с хорошо отработанной в конце двадцатого тактикой — перегружать каналы информации противника сведениями правдоподобными, но ложными, в расчете что в общем потоке затеряются истинные. И много прочих методов в арсенале умных людей имеются, чтобы обманывать других умных, но не тому обученных. Поступает «куда надо» пакет с путаной текстовой информацией и фотографиями не очень качественными (так ведь из-под полы снимали, примитивной камерой), и одновременно другой «источник» докладывает нечто совсем другое. Устроить же очную ставку для выяснения истины — невозможно. Один агент внезапно заболевает — желтой лихорадкой, например. Другой чересчур засекречен, чтобы вызывать его для объяснений. Кроме телеграфа, иной связи нет, посылать штатного сотрудника для перепроверки — месяц дороги в оба конца. Значит — пользуйся тем, что имеешь!

В такой примерно ситуации оказался Сталин и его Генеральный штаб перед началом Великой Отечественной войны. Сообщений о предстоящем нападении Германии масса, а что с ними делать? Где правда, а где провокация — поди разбери!

Вопрос с крейсером британское адмиралтейство так и не решило, но сумело узнать, что новые французские пушки на сто кабельтов теоретически стрелять могут. Правда — других калибров. Шести дюймов и больше. Стотридцатки там даже не проектировали. Самое близкое — сто тридцать восемь, но характеристики совсем другие. И снова новая головная боль — кто их мог изобрести, заказать, изготовить, купить, кто прицелы поставить? «Карл Цейс», не иначе, и опять начиналась прежняя карусель неразрешимых вопросов.

Нашелся знаток в чине коммандера, в юности прочитавший «Пятьсот миллионов бегумы» Жюля Верна, где описывался построенный сумасшедшим немцем в дебрях Африки город Штальштадт, производящий чудовищные пушки и непостижимой мощи боеприпасы к ним. Офицера высмеяли, но тихий человек в штатском сделал пометку в блокноте. Если нет разумных версий, пригодятся и безумные. Доказали бы инженеры, что случившийся бой — пьяный бред командиров и экипажей, — один разговор. А когда сам полазил в воняющих взрывчаткой и протухшей водой отсеках, продираясь сквозь завалы рваной стали, — для скептицизма мало оснований.

По известному принципу — отсекать лишнее, англичане решили, что независимо от деталей, которые, когда нужно, всплывут сами собой, врагами следует считать русских, немцев и французов. Ни у кого другого просто не хватило бы технических возможностей и политической воли, чтобы бросить вызов «владычице морей». Такое решение нарушало вековые принципы противопоставления континентальных держав друг другу в рассуждении «игры на противоречиях», но сейчас иного выхода просто не было.

Послы, разумеется, продолжали плести свою паутину, задабривая Россию и обещая ей поддержку против германской экспансии на Ближнем Востоке, предлагая Франции займы в обмен на разрыв франко-русского союза, Германии — новые колонии в Африке за счет буров и условно независимых территорий кафров и бечуанов. Но все это было просто так — инерция прежнего «высокого стиля».

Британия после первого за пятьдесят лет поражения на суше и за сто с лишним — на море вдруг ощутила зябкий холодок за воротником джентльменского сюртука. Что-то меняется в мире, и так меняется, что адекватный ответ придумать не удается.

Империя по-прежнему была могуча, сто тысяч солдат она намеревалась переправить в Южную Африку из Метрополии, еще столько же — из Индии и Доминионов, раздавить наглых инсургентов, а внутренней убежденности у ее вождей уже не было.

Неужели же причиной всему — маленький крейсер, окрашенный в необычные для морских держав цвета, зеленовато-голубые?

Среди адмиралов флота, убежденных в своем безграничном превосходстве над иностранными коллегами, иногда попадались умные люди. Способные сообразить, что абсолютного превосходства не бывает в принципе. И приказ, требующий вывести в море гигантский флот, все крейсера и больше половины броненосцев, — приказ бессмысленный, кое-где даже преступный. До тех пор пока не выяснено происхождение и настоящие боевые качества «трансваальского» крейсера, бросать на его поиски корабли, ничем не превосходящие «Гибралтар» и «Эклипс», — самоубийственная авантюра. К тому же невыясненным оставался весьма существенный момент — единственный ли этот крейсер или у него имеются «систер-шипы».

Однако высшие власти постановили — Гранд-Флит выходит из баз, сопровождает транспорты с войсками (за ближайший месяц намечалось направить с Островов и из Индии более пятидесяти пароходов).

За время похода агентуре предписывалось установить место базирования загадочного крейсера, после чего пятнадцать бронепалубных и броненосных кораблей организуют тесную блокаду порта. Не слишком глупая мысль, особенно если других просто нет. В Первую мировую англичане, используя подобную тактику, сумели пресечь операции немецких рейдеров в Индийском океане. Правда, досужие аналитики позже посчитали — в итоге было потеряно больше сил, средств и угля, чем если бы на «Эмден», «Кенигсберг» и «Карлсруэ» просто махнули рукой.

Вскоре поступили сведения, что неизвестное судно, якобы лесовоз, дважды заходило в Лоренцу-Маркиш, где тесно контактировало с пассажирским пароходом «Валгалла» под португальским флагом. Конкретнее — швартовался борт к борту, принимал с него какие-то запасы и снова уходил в море. Специалисты военно-морской разведки не исключали, что лесовоз мог быть тем самым замаскированным «объектом», иначе его поведение выглядело более чем странным. Или же — он исполнял роль корабля снабжения углем, водой и продовольствием, а сам рейдер постоянно держался в открытом океане.

Одновременно, уже по каналам Сильвии, до адмиралтейства дошли сведения, что искомый крейсер неоднократно видели в водах Реюньона, Маврикия, архипелага Крозе и Кергелена — все французские владения.

Таким образом, у англичан появился повод кое о чем побеседовать с властями Мозамбика. Прямых претензий, по международным законам, предъявить нельзя, но косвенных — сколько угодно.

Например, португальского посла в Лондоне пригласили к министру иностранных дел и в крайне тактичной форме проинформировали, что Великобритания до окончании боевых действий весьма заинтересована в пресечении использования портов Индийского океана судами третьих стран, хотя бы и торговыми. В случае достижения согласия по этому вопросу Британская империя сможет выразить свою благодарность, поделившись, к примеру, кое-какими бурскими территориями после их аннексии. В случае отказа — у Империи есть достаточно способов выразить свое неудовольствие.

С подобным же заявлением британский посол в Лиссабоне обратился к португальскому министру.

Министр немедленно доложил премьеру, что подобную акцию — вручение одновременно двух нот — следует трактовать как выражение весьма серьезного раздражения англичан и что от предъявления настоящего ультиматума их, возможно, отделяют дни.

Дон Душ Сантуш знал больше своего министра о текущем политическом раскладе и посоветовал ему не придавать особого значения британским демаршам.

— Сделаем вид, что заявления приняли к сведению. Подготовьте телеграмму губернатору Мозамбика о том, что королевское правительство, приверженное принципам нейтралитета, не допустит использования территории колонии для ведения боевых действий, в остальном же намеренно строго придерживаться международного права… Дальше сами знаете как сформулировать. Когда будет готово — я подпишу. Дело не слишком спешное.

Эта оговорка означала, что британскую ноту можно выбросить в корзину.

— Вы так уверены, что дальнейших неприятностей не последует, сеньор?

— Если вы представляете, как они могут выглядеть, загляните ко мне на чашку кофе, расскажете…

Отпустив министра, премьер пригласил к себе для консультаций послов Германии и России. Речь он собрался повести о том, что за умеренную плату Португалия согласна предоставить порты Лоренцу-Маркиш и Бейра в качестве пунктов базирования и снабжения для кораблей, идущих на Дальний Восток и обратно. Предложение было заманчивым, русским и немецким эскадрам Тихого океана гораздо удобнее иметь оборудованные постоянные базы, использование которых на ближайшие двадцать пять, а то пятьдесят лет не будет зависеть от нюансов европейской политики. Наверняка там развернется масштабное строительство, в Мозамбик хлынут капиталы и квалифицированная рабочая сила, что сулит колонии небывалое процветание. Особенно если англичане проиграют войну и Лоренцу-Маркиш станет единственным транзитным пунктом для экспорта южноафриканского золота.

Дон Душ Сантуш умел мыслить перспективно.

…Караван из двадцати крупнотоннажных пароходов, принявших на палубы и в трюмы шесть пехотных бригад с артиллерией, три осадных батареи тяжелых мортир, инженерные и саперные части, в середине октября вышел в море. Отдельные его группы формировались в Плимуте, Портсмуте, Саутгемптоне, Тильбери. Южнее мыса Лизард конвой выстроился в походный порядок, тремя параллельными колоннами, в охранение которых заступили целых восемь крейсеров. Это не считая двух крейсерских эскадр в одиннадцать вымпелов, вышедших в море раньше и следовавших на Кейптаун тремя сотнями миль впереди. Таких мощных сил прикрытия транспортов не использовалось даже в Первую мировую войну, когда в океане свирепствовали немецкие подводные лодки.

Как же напугал гордых британцев единственный легкий крейсер!

Но их тоже можно понять — это как если бы в Средние века разнеслась весть, что на торной дороге между двумя графствами появился дракон, которого не берет копье и меч. А жить — хочешь, не хочешь, надо. Тут и доблестных рыцарей созовешь, и чернокнижников, и какую-нибудь девственницу на белом единороге…

На большом планшете в ситуационном кабинете «Валгаллы» Воронцов, Ростокин и Белли рассматривали карту южной Атлантики и нанесенную на нее реальную стратегическую обстановку. Караван и силы охранения были показаны еще и на дополнительном планшете, в аксонометрической проекции и реальном времени.

— Солидно, очень солидно, — с легкой насмешкой сказал командир «Изумруда». — Тот случай, когда расчет делается на чисто количественный перевес…

— Не так и глупо, — ответил Воронцов, что-то считая на калькуляторе, выведенном на экран рядом с изображением британской армады.

— У них где-то тоже не совсем дураки сидят. Из Кейптауна в завесу они могут развернуть еще два броненосца и пять крейсеров. Итого, считая, что «Изумруд» вооружен восемью орудиями, имеет даже двойной боекомплект на ствол, они разумно предположили, что на бой с такими силами у тебя снарядов не хватит. Доставить подкрепления в Кейптаун англичанам жизненно важно, иначе война заведомо проиграна. Допустим, их адмиралы запланировали тридцатипроцентные потери, по максимуму, и даже в этом случае игра стоит свеч. Главное — протащить транспорты. Боевые корабли можно считать расходным материалом. Тут я с ними согласен…

— Хочешь, я тебе изложу план командующего эскадрой? — Воронцов взял электронную указку, позволяющую двигать кораблики на схеме каким угодно образом, соблюдая при этом все их маневренные элементы и тактико-технические данные.

Ростокин с интересом наблюдал за подобием компьютерной военно-морской игры.

— Видишь, — перестраивая порядки эскортных кораблей, пояснял старшему лейтенанту Дмитрий, — они вполне в состоянии не допустить тебя до транспортов. Из одной пушки по двум целям работать неэффективно, из восьми по двадцати — тем более. При должной самоотверженности десяток крейсеров рано или поздно, атакуя строем фронта и загибая фланги, поставят тебя «в два огня», прорвутся на подходящую для них дистанцию. Несколько восьмидюймовых, или упаси бог — двенадцатидюймовых с броненосца, и шабаш! Хорошо, если ноги унести сумеешь, а то и головы лишишься… Транспорты в это время будут уходить под прикрытием второго эшелона.

Белли задумался.

— А если — вот так? — Он взял указку и показал Воронцову направление атаки.

— Беда в том, что самый быстроходный крейсер — все же не самолет. На самом полном ходу ты потратишь не меньше получаса для выхода в огневую позицию. За это время эскорт успеет начать перестроение… Далее — смотри схему номер один.

Старший лейтенант выглядел обескураженным. Он и сам теперь понимал, что ситуация складывается проигрышная. Повредить и обездвижить двадцать транспортов, невооруженных и неохраняемых, — и то задача не из легких, а при таком прикрытии — выходит, что невыполнимая?

Так он и спросил у Воронцова.

— Ну, не так все безнадежно. Просто подумать надо, — легко ответил Дмитрий. Словно речь действительно шла об обычной шахматной задаче. Или — он знал ответ, но хотел, чтобы Белли сам догадался.

…Все небо над океаном было затянуто черным дымом. Полсотни труб изрыгали густые клубы, на высоте в несколько сотен метров вытягивающиеся длинными полосами до самого горизонта. Транспорты грузно переваливались на встречной волне, выматывая кишки и души солдатам, которым уже и война казалась не такой страшной, как бесконечная качка, духота и вонь трюмов с нарами в пять ярусов, каменные галеты, несвежая вода и прочие «прелести» путешествия на другой край света.

Караван, равняясь на самый тихоходный в ордере пароход, двигался на десяти узлах. Три параллельных кильватерных колонны растянулись больше чем на пять миль каждая. С флангов и тыла конвой сопровождали два идущих строем пеленга отряда бронепалубных и броненосных крейсеров, следующих на удалении около десяти миль, к осту и весту соответственно. Впереди, в пятнадцати милях разведывала путь пара легких «скаутов». Еще на двадцать миль юго-восточнее широким веером резали волну корабли передовой завесы, просматривая океан вплоть до теряющихся в дымке берегов Германской юго-западной Африки. Мышь не проскочит, не то что вражеский рейдер, если он рискнет обогнуть мыс Доброй Надежды и останется не замеченным кораблями Капской эскадры.

Со стороны эта армада выглядела даже солиднее, чем Вторая тихоокеанская эскадра на пути к Цусиме.

Офицеры на мостиках и в кают-компаниях злословили: «За деньги, потраченные на этот поход, легко можно купить все бурское руководство, не доводя дела до войны».

По-своему они были правы, только логика почти любого вооруженного конфликта такова, что сначала пытаются разрешить проблему «малой кровью, на чужой территории», а если это не удается, деньги и человеческие жизни начинают лететь в топку войны бессчетно, по принципу «победа или смерть». Первая мировая, которую планировалось закончить «до осеннего листопада четырнадцатого года», продлилась до конца восемнадцатого, уничтожив десятки миллионов человек, разрушив четыре великих империи и доведя до финансового краха пятую[90], на самом деле не достигла ни одной из заранее предполагавшихся целей. Выгадали только САСШ, которые, кстати, как раз воевать и не собирались, зато немедленно и с размахом принялись торговать со всеми воюющими государствами, переключая на себя мировые финансовые потоки.

…Воронцов правильно понял психологию английского адмирала. Тот, в отсутствие общепринятой тактики действия паровых военных кораблей, инстинктивно выстроил оптимальную схему организации конвоя. Примерно как деревенский самоучка, додумавшийся до дифференциального исчисления. Но ведь, по словам Гете: «Теория без практики мертва». Как раз практики контр-адмиралу сэру Мэнсону Хилларду взять было негде. Корабли у него были новые, двадцатого, можно сказать, века, а военно-морская мысль (возможно, и неплохая) не имела подходящей пищи, кроме трех за тридцать лет сражений бронированных судов[91], так же похожих на грамотную войну, как пьяная драка в кабаке на чемпионат мира по боксу.

Владимир Белли, лучшие годы юности проведший в Морском корпусе во время мировой войны, научился очень многому. Неустанным самообразованием под руководством старших товарищей постиг такое, что и советским адмиралам Великой Отечественной оставалось интеллектуально недоступным. Но психологически обратиться в прошлое, не такое уж далекое, ему отчего-то оказалось труднее, чем годящемуся ему во внуки Воронцову.

Когда Дмитрий, на флотоводца в Академии не учившийся, завершивший карьеру в советской должности командира тральщика, но удививший самого Колчака невероятной лихостью и пренебрежением любыми канонами, наподобие Ушакова, указал Владимиру путь к победе над половиной Гранд-флита, тот схватился за голову.

— Да где же были мои глаза и мозги!

— Не бери в голову, — успокоил его Воронцов. — Лет через десять, если доживем и домой вернемся, из тебя толковый комфлота выйдет, а может — начальник Главморштаба. Я в преферанс целый год учился, пока кое-что соображать начал. Один великий ас Второй мировой[92] якобы первый придумал формулу победы в воздушных боях: «Высота, скорость, маневр, огонь». С детства я над этим смеялся — как будто хоть один пилот любой воюющей армии пробовал иначе. Хоть на «Спитфайрах», хоть на «мессерах» или «Зеро»… Но мы не об этом. В море выходим вместе, перед Игольным мысом разойдемся, если что пойдет не так — я тебя прикрою.

Лицо Дмитрия вдруг стало печальным. Это трудно представить, но тем не менее…

— К сожалению, в этом случае мне придется уничтожить противника окончательно. Без свидетелей. Если кого с воды подберем — до конца войны ему воли не видать. Понял?

— Чего не понять, господин адмирал? «Валгаллу» подставлять нельзя. Постараемся без этого обойтись. А я что — с меня не спросится.

— Вот и хорошо. Ты сегодня ночью «без шума и пыли» выходи в море, а я завтра после обеда объявлю губернатору, что дела требуют моего присутствия на Мадагаскаре. Зачем, какие — никого не касается. О месте и времени рандеву договоримся по обстановке.

«Изумруд», пользуясь радио- и видеолокаторами, обошел караван намного мористее правофлангового крейсера. Бездымность машин и возможность наблюдать, приподняв над краем горизонта только салинг грот-мачты, делали его истинным «Летучим голландцем». Самый зоркий сигнальщик едва ли способен заметить на двадцатимильной дистанции тоненькую черточку окрашенной под цвет моря и неба мачты.

Компьютеры изображали на большом плоском экране в примыкающей к ходовой рубке командирской каюте объемную реконструкцию британского походного ордера. Как он выглядел бы с воздушного разведчика, скажем, летающей лодки «Каталина», барражирующей километрах в трех над конвоем.

Да, все получалось, как посоветовал Воронцов.

Зайдя с кормовых ракурсов замыкающих стой крейсеров, Белли дал машинам команду на «самый полный». Минут за десять «Изумруд» разогнался до сорока узлов. И кое-что в запасе еще было. Если поднажать, сорок три — сорок четыре выжать можно.

Между крейсерами был двухмильный просвет. В него Владимир и целился. Слишком поздно они его заметили. Не на те румбы смотрели.

Ну и окраска «Изумруда» великолепно сливалась с цветом бурного моря, и дыма из труб, как сказано, не было. Для тех времен это само по себе абсурд. Сигнальщики фактически увидели только бурун под форштевнем крейсера. На несколько секунд раньше, чем он открыл беглый огонь из баковой и двух передних казематных пушек.

Сейчас Белли не требовалось соблюдать политес, и абстрактный гуманизм его не занимал. Какой гуманизм, если самому рыб, упаси бог, в ближайшие полчаса кормить придется!

Комендоры «Изумруда» умели попадать в цель со ста кабельтов, так что двадцать для них — пистолетная дистанция. Фугасные снаряды смели с мостиков «Аррогана» и «Гладиатора» почти весь командный состав, сигнальщиков и рулевых. В боевые рубки перейти никому в голову не пришло. Так ведь и боя не ожидалось. Даже в Русско-японскую, в разгар ожесточенных эскадренных сражений, многие командиры и адмиралы предпочитали оставаться без броневого прикрытия. Кто из лихости, кто по причине плохого обзора и тесноты тогдашних рубок.

Два новейших по тому времени, скоростных и хорошо вооруженных крейсера за несколько минут полностью утратили боеспособность. Машины работали, большинство орудий уцелели, только командовать было некому. Несколько оставшихся в строю мичманов и лейтенантов, потрясенных видом мостиков, залитых кровью, заваленных телами убитых и раненых, первым делом занялись организацией медицинской помощи тем, кому еще можно помочь, и выяснением, кому принимать командование.

До ближайших крейсеров флангового прикрытия было около четырех миль, что вправо, что влево. Пока на них услышали частые залпы, увидели, что творится в арьергарде, начали принимать какие-то решения и обмениваться сигналами, «Изумруд» прорвался внутрь ордера. Теперь с обеих сторон его прикрывали параллельно идущие колонны транспортов, густо дымящие, держащие примерно трехкабельтовые дистанции между мателотами. Это, несомненно, было опасно в навигационном смысле, но позволяло как-то управлять конвоем. Растянись он вдвое, сама идея охранения теряла смысл.

Крейсер вошел в правый коридор, между западной и центральной колонной неуклюжих пузатых посудин, глубоко сидящих в воде, одышливо хрипящих машинными вентиляторами, взбивающих серо-зеленую воду единственными, по преимуществу, винтами. Риск маневра был огромный. Свободный просвет между транспортами не превышал восьми кабельтов. Стоит одному из рулевых, сознательно или по неосторожности, переложить рули — конец. «Изумруду» уклоняться некуда и некогда. Врубится с разгона в грязный, покрытый ржавыми потеками борт, рассечет «лайбу» пополам, но и сам уйдет на дно, исковерканный, как пивная банка под сапогом.

Белли, поравнявшись с концевым пароходом, дал машинам последовательно: «стоп», «полный назад» и, слегка выждав, «средний вперед».

Этим маневром удалось почти мгновенно сбросить скорость до двадцати узлов. Громадный бурун, вспухший под кормой крейсера, и спутная волна из-под форштевня ударили по ближайшим судам не хуже внезапного шквала, отбрасывая их в стороны от курса.

С мостика и боевых постов «Изумруда» едва ли не на расстоянии вытянутой руки (по морским масштабам), видны были недоумевающие лица оказавшихся на палубе солдат, перепуганные и остолбеневшие штурманы и капитаны, впервые в жизни призванные на войну и наконец-то ее увидевшие. В самом конкретном воплощении.

Белли приказал вести огонь вперед по курсу, с кормы и с обоих бортов, не только главным калибром, но и из тридцатисемимиллиметровых спаренных автоматов. Это был не бой — просто расстрел. В упор. Пароходы — не крейсера. Фугасные снаряды с трубками, установленными «на удар», едва вылетая из стволов, взрывались под кормой, в районе машинных отделений ниже ватерлинии, или — где придется, по-настоящему целиться было просто некогда. Заряжающие швыряли унитары на лотки казенников, едва успевая уклоняться от вылетающих на откате гильз, бомбардир-наводчики нажимали спусковые педали, не подправляя прицелов. Куда-нибудь все равно попадет. В корпус или в воду под бортом — не важно. Что прямые попадания, что гидродинамические удары почти одинаково корежили и отрывали листы старой обшивки, перекашивали на фундаментах котлы и паровые машины.

Лопались электролампы, погружая во тьму отсеки, жутко свистел пар из ломающихся трубопроводов, шумно вливалась в пробоины вода, заливая трюмы.

«Изумруд», проскочив длину каравана за пять с небольшим минут, снова прибавил ход до полного, уклоняясь к весту. Английские крейсера охранения за время его диверсии не сделали ни одного выстрела. А куда стрелять? В свои транспорты, между которыми маскировочно окрашенный и стремительно двигающийся крейсер был почти незаметен. Даже артиллерийским офицерам, не говоря о наводчиках при орудиях.

Белли готов был повторить еще один подобный заход, теперь по левой колонне, но особой необходимости в этом не было. Не меньше суток потребуется адмиралу Хилларду, с привлечением всех своих организаторских способностей и возможностей эскадры, чтобы переправить солдат с семи явно тонущих и трех сильно поврежденных пароходов (а спасти их, лишенных водонепроницаемых переборок и водоотливных средств, невозможно даже теоретически) на пока еще уцелевшие. О спасении боевой техники, лошадей и припасов речи быть не может. Хорошо, если половину личного состава удастся свезти шлюпками или принять с борта на борт до наступления темноты.

Два крейсера из левого отряда прикрытия кинулись было на перехват «Изумруда», но после нескольких залпов с недостижимой для них дистанции передумали, предпочли вернуться к главным силам.

— Вот бы сейчас сюда десяток бомбардировщиков, — сказал Владимир Ростокину, не сходившему с мостика с самой завязки боя. — Такая там сейчас каша…

Действительно, посередине океана сгрудилось три десятка военных кораблей и транспортов. Некоторые из них горели, некоторые погружались в воду неторопливо, на ровном киле. Еще не штормовая, но весьма свежая волна мешала спускать шлюпки и катера, весьма затрудняла швартовку, почти не оставляла шансов тем, кто, поддавшись панике, прыгнул за борт.

— Злой ты какой-то, Володя, — ответил Ростокин. — Не ко времени злой. В другую б войну, конечно, налетели сейчас бомбардировщики с торпедоносцами, и амбец компании… На воде только обломки и пятна мазута.

— Почему вдруг — злой? — обиделся Белли. — Вы что, по-настоящему злых не видели? Был бы я немецким подводником — всадил бы пару торпед в нейтральный лайнер или госпитальное судно и пошел в Вильгельмсгафен свой железный крест получать…

— Да ладно, успокойся, — примирительно сказал Игорь. — Прикажи коньячку на мостик подать. Перенервничал я, правду сказать, хотя и сам корветтен-капитан Космофлота. Как ты внутри строя пер! Будто на машине между двумя поездами… Шаг вправо, шаг влево — и конец.

— Пустяк, и не такое бывало, — с веселым подъемом махнул рукой старший лейтенант. Опрокинул поданную вестовым рюмку, закурил. Похлопал ладонью по дубовому планширю обвеса мостика. — А молодец «Изумруд»! Гроза морей!

И снова посерьезнел.

— Только я думаю — что толку, в итоге? Все равно ведь дотащатся англичане до Кейптауна. Свою пехоту высадят. Всю — не всю, не столь важно. Неделей, двумя позже все равно войска на фронте окажутся… Может, и правда, потопить их всех, взять грех на душу? Сами начали. Этих пожалеем — столько же буров и англичан в боях все равно погибнут. Или даже больше…

— Не горячись, Володя, — положил ему руку на плечо Ростокин. — После этого разгрома, на мой взгляд, новый караван они долго еще в море не выпустят. А мы пока в Индийский океан наведаемся, бомбейский конвой пугнем, если появится. Дадим ребятам на сухопутном театре англичан взбодрить.

— Может, вы и правы, Игорь Викторович. Сейчас радио на «Валгаллу» дам, как командир скажет, так и будет.

Воронцов, будто подслушал слова Ростокина, приказал Владимиру отходить к Мозамбикскому проливу. Только попутно выставить весь запас мин заграждения, полторы сотни штук, тремя линиями на подходах к Кейптауну. В том районе, где маневрирует Капская эскадра. Как дополнительный «воспитательный момент». Несколько подрывов — и сообразят, что нечего в море зря высовываться. С тральщиками у них не густо. Придется, как нашей Артурской эскадре, укрыться на внутреннем рейде, загородиться бонами и сидеть, пока война кончится.

Как рассчитывал Воронцов, так и получилось. Спасать сильно поврежденные транспорты адмирал Хиллард не стал. Не было у него к тому технических возможностей. Аварийные партии с крейсеров только и сумели, что удержать большинство из них на плаву, пока шлюпками или прямо с борта на борт перегружали пехоту. Настроение на эскадре царило подавленное. Противник снова доказал, что полностью владеет теперь уже стратегической инициативой. Десятки «лучших в мире» боевых кораблей ничего не смогли противопоставить единственному легкому крейсеру. И впредь не смогут, это уже очевидно. Он снова будет появляться там, где захочет, наносить стремительный, как выпад умелого фехтовальщика, удар и исчезать, пользуясь немыслимой скоростью.

Офицеры-дальномерщики утверждали, что моментами она превышала тридцать узлов! Так не ходит ни один современный миноносец.

В кают-компаниях все больше склонялись к мнению, что экипаж рейдера скорее всего русский. У буров моряков нет и быть не может. Немцы к подобной лихости и безрассудной отваге едва ли способны. А вот русские — те могут! Вспоминали действия минных катеров и вооруженных пароходов в прошлую Русско-турецкую войну. Да и сама доктрина Российского Императорского флота ориентировалась именно на операции высокоавтономных крейсеров-одиночек в открытом океане.

Но доказать пока ничего нельзя. Остается ждать, пока разведка сообщит что-то определенное. Но ждать этого можно до бесконечности, если неизвестно место базирования рейдера.

Сильно перегруженные транспорты и крейсера, принявшие на палубы несколько тысяч деморализованных солдат, лишившихся боевого духа раньше, чем они успели ступить на берег, продолжили свой путь. Шли, прижимаясь к берегу и, образно говоря, «пугливо озираясь».

Однако кое-как дошли. Уже почти в виду вершины Столовой горы бронепалубная «Диадема», размерами не уступающая хорошему броненосцу, коснулась мины. Ей разворотило борт сразу за таранной переборкой. Приняв больше тысячи тонн воды, с креном и страшным дифферентом на нос крейсер едва не затонул в какой-то миле от гавани. Спасло то, что командир вовремя догадался развернуться и двигаться задним ходом, снижая нагрузку на прогибающиеся переборки.

Дождавшись, когда последний транспорт ошвартуется к стенке, а боевые корабли — к бочкам на рейде, адмирал спустился в каюту. Нужно было приступать к составлению телеграммы в адмиралтейство. С большей охотой Хиллард бы взял и застрелился, как Прайс под Петропавловском. Карьера была погублена, и в историю ему предстоит войти как первому за полвека британскому адмиралу, проигравшему сражение неизмеримо слабейшему противнику. Ссылаться на его чудо-пушки и огромную скорость — глупо. Общественное мнение это нисколько не успокоит. Морских лордов — тоже.

Преодолев минуту слабости, когда рука уже тянулась к ящику стола, где лежал револьвер, Хиллард положил перед собой лист бумаги и глубоко задумался. Как бы поаккуратнее составить докладную, чтобы если и отправят в отставку, так хоть с мундиром и пенсией?

Глава шестнадцатая[93]

Басманов чувствовал себя не слишком уверенно. С Новиковым и его отрядом связи не было, а Михаилу Федоровичу очень бы хотелось посоветоваться со «старшими братьями». В конце концов, это их война, не его. Он лишь исполнитель, а решения предстоит принимать стратегические. Оставался еще Воронцов, лицо вполне авторитетное, но все-таки — моряк. Армейские офицеры флотским в делах, касающихся сухопутных операций, не слишком доверяли. Однако — выбирать не из чего.

За личную судьбу экспедиции Басманов не беспокоился. Ничего серьезного им не угрожало, не в таких переделках бывали. Последний раз они передали, что набег английской кавалерии отразили успешно и без потерь и начинают продвижение по намеченному маршруту. Куда и зачем — кроме самых общих рассуждений, Михаилу Федоровичу не объяснили. А он не очень и интересовался. Не выходят на связь — значит, нет возможности или необходимости.

Ему хватало своих забот. Теперь по всем военным вопросам он общался с командантом Кронье, командующим западным фронтом буров, если выражаться современным языком. На это он получил карт-бланш президента Крюгера, удовлетворенного поставками вооружения, а в особенности — разгромом британского конвоя. На ближайшие месяцы буры были обеспечены винтовками, пулеметами и боеприпасами, а главное — уверенностью в том, что на фронте не появятся сто или двести тысяч регулярных английских и туземных солдат, способных задавить их простым численным превосходством.

Авторитета президента хватало, чтобы жестко, даже грубо заставить уважать свою волю кого бы то ни было в пределах обеих республик.

Перед первой встречей с Кронье Басманов узнал о нем все, что позволяла не только необъятная библиотека «Валгаллы», но и компьютер, способный моделировать поведение человека в предлагаемых обстоятельствах.

Питеру Кронье было шестьдесят пять лет, но выглядел он едва на пятьдесят. Умел в любых ситуациях сохранять внешнее спокойствие и мягкость тона. Его личная отвага вызывала уважение у любого охотника на львов, а командирские качества — восхищение, смешанное со страхом. За последние двадцать лет стычек с англичанами он всегда побеждал, презирая так называемые «рыцарские обычаи».

Конан-Дойль в своих записках об Англо-бурской войне называл его человеком умелым, коварным, жестокосердным и одновременно притягательным. Вполне достойная оценка с точки зрения врага.

Басманов сделал расчет на то, что Кронье жаждет победы (пусть — своей личной победы) настолько, что готов поступиться некоторыми принципами, для других бурских командиров непреодолимыми. Складывающаяся ситуация очень напоминала полковнику последний год Гражданской войны. Тогда, перед лицом обозначившегося поражения, белые генералы не могли переступить через личные амбиции и гонор, почти сознательно позволяя красным громить их по частям, но не поддержать соперника. Хотя бы отношения Врангеля с Деникиным взять, Юденича с Маннергеймом и так далее.

Они встретились в полевой ставке Кронье у Мафекинга. По всей имеющейся информации выходило, что после сравнительно успешных для него боев у Энслина и Бельмонта генерал лорд Метуэн предпримет решительное наступление на Кимберли. Басманов был уверен, что в своем нынешнем состоянии и придерживаясь доселе применяемой тактики буры удара не выдержат. Но и англичане готовились бросить в бой свои последние организованные силы: Гвардейскую бригаду (1-й Шотландский гвардейский полк, 3-й гренадерский полк, 1-й и 2-й Колдстримские полки), Йоркширский полк легкой пехоты, Нортгемптонский, Нортумберлендский, Ланкаширский полки, военно-морскую бригаду судовой артиллерии и морской пехоты, шесть полков кавалерии, четыре батареи Королевской полевой артиллерии. Вдобавок хозяин и руководитель «Великой компании „Де Бирс“» лично мобилизовал и отправил на фронт сто двадцать человек Капской полиции при двух пулеметах, две тысячи волонтеров, батарею легких горных орудий и восемь «максимов». Резервов не было. В случае поражения их можно будет гнать на юг до самого Кейптауна, особенно если выслать для рейда по тылам несколько хорошо подготовленных конных соединений.

Разрушить в десятке мест железную дорогу, сжечь станции — и британской армии не на чем будет подвозить подкрепления и эвакуировать раненых. Кроме того, можно будет захватить или уничтожить разбросанные вдоль линии склады с огромными запасами военного снаряжения и продовольствия.

Сложился тот редкий на войне случай, когда судьба кампании зависела от единственного сражения. Или победа, или — бесконечная позиционная война на истощение, которую буры неизбежно проиграют — просто разойдутся по домам, пасти быков и доить коров.

Всю эту перспективу Басманов пытался доходчиво обрисовать Питеру Кронье, ни в коем случае не задевая его личных и национальных чувств. Водил карандашом по карте, ссылался на факты мировой военной истории, от тридцатилетней войны до последней Русско-турецкой, 1877 — 78 годов.

— Достаточно, — наконец прервал его командант, — вы образованный человек, это я понял. Мой президент советует мне прислушаться к вашим рекомендациям. Я готов. Чего вы хотите от меня? Разгромить англичан я тоже хочу. Но вы, очевидно, не верите в это? Почему?

Басманов ответил.

— Я с вами согласен, — кивнул Кронье. — Наступать так, как вы предлагаете, наши люди не умеют, а главное — не хотят. Они готовы сражаться на удобных позициях, сохраняя зрительную и «локтевую» связь друг с другом. Могут продвинуться вперед на несколько миль, до следующей позиции. Но не более того. Даже я не смогу заставить свои коммандо уйти в вельд на сотни миль, выполняя приказ, не имеющий очевидного и сиюминутного смысла.

— Тогда ваше дело плохо, генерал, — печально сказал Басманов.

— Я это понимаю не хуже вас, — кивнул Кронье. — Но вы же не для того пришли, чтобы убедиться в для нас с вами очевидной истине?

— Конечно, нет. Просто мне показалось, что вашу войну еще можно выиграть. Лично мне это интересно как теоретику. Одни люди играют в шахматы, другие — в покер. По-шахматному у вас шансов маловато…

— В покер я играть не умею. Карты — это грех.

Басманов пожал плечами.

— Поэтому скажите, в чем заключается ваш замысел. Кстати, это не ваши люди разгромили Девятый уланский полк?

— Мои.

— Славное дело. Хотите повторить?

— Надеюсь, если я сейчас закурю, это грехом считаться не будет?

— Нет. Мы все курим.

Басманов вытащил сигареты, протянул собеседнику.

— Благодарю, я — трубку.

— Ну, вкратце мой план заключается вот в чем… В моем распоряжении имеется около трехсот добровольцев из России. В ваших рядах — еще до шестисот голландцев, немцев, американцев, ирландцев и прочих. Если вы передадите их под мою команду — это будет достаточно грозная сила, умеющая воевать по-европейски и понимающая, что такое дисциплина. Я также попросил бы включить в состав моей бригады некоторое количество бурской молодежи — желающей сражаться и не отягощенной привычками старшего поколения. Набравшись опыта, эти парни в дальнейшем смогут стать ядром регулярной армии. Рано или поздно вам придется ее создавать…

…Встретить неприятеля и дать ему генеральное сражение решили на самой выгодной позиции — у реки Моддер. Разведка донесла, что к англичанам подошло последнее пополнение — Аргайллский и Сатерлендский шотландские полки. Теперь численно британские силы сравнялись с армией Кронье. Лорд Мэтуэн, ободренный предыдущим успехом, делал ставку на качественное превосходство своих бойцов, странным образом «забыв» о стандартном соотношении потерь обороняющихся и атакующих. Слишком он верил в многовековый опыт британской пехоты, чувство долга, дисциплинированность и высокий боевой дух. Солдатам было объявлено, что предстоит последнее усилие. Как Наполеон в прошлом и Гитлер в будущем, генерал искренне верил, что неприятель, проиграв решающую битву, непременно должен сломаться, начать сдаваться в плен или обратиться в беспорядочное бегство. И, так же, как они, считал, что избранный ими «ключевой пункт» кампании таковым сочтет и противник. Иное как-то не приходило в голову.

После рекогносцировки Кронье, Басманов и еще один бурский генерал — Деларей согласились, что прежняя тактика сейчас должна быть оставлена. Вопреки привычке бурские отряды заняли позиции по обоим берегам, при этом менее стойких Кронье заставил окапываться на британской стороне реки, чтобы не было соблазна побежать при сильном нажиме неприятеля. Окопы, с учетом рельефа, рыли так, чтобы в самых уязвимых местах обеспечить трехслойное перекрытие огнем. На северном берегу в специально вырытых капонирах и за обратными скатами холмов разместили артиллерию. При этом Басманову пришлось на ходу обучать пушкарей стрельбе с закрытых позиций. Тут он был в своей стихии. Между урезом воды и гребнями холмов привычные к кирке и лопате буры устроили четыре полосы окопов, траншей и ходов сообщения. С учетом нескольких разбросанных в округе ферм, тоже приспособленных под артиллерийские и пулеметные позиции, глубина «укрепрайона» составляла до восьми километров.

Буры работали с азартом, почти не отдыхая. Им передавался оптимизм и уверенность командиров, да Басманов, вдобавок, организовал среди них своеобразную «партполитработу». Бойцы его отряда и многие европейские добровольцы находили время, чтобы разъяснять не слишком далеким и образованным скотоводам и охотникам геополитический смысл нынешней войны, «укрепляли моральный дух», знакомили с основами тактики, рисовали последствия возможного поражения. Мол, лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Продержаться, не считаясь с потерями, сутки-двое на этой позиции — или обречь себя и весь народ на годы затяжной, сулящей бесчисленные жертвы войны. Действовали и личным примером: «Вот мы съехались со всего мира, чтобы вам помочь, и отступать не собираемся. И от вас ждем того же…»

— Я теперь боюсь только одного, — сказал Басманову Кронье, — англичане узнают о наших приготовлениях и откажутся от наступления, возьмут и примутся форсировать реку на несколько миль выше? Что тогда?

Небо над восточным горизонтом начинало светлеть, но сна — ни в одном глазу, несмотря на то, что командиры бодрствовали уже почти сутки. Они сидели на крыльце загородной гостиницы, где в мирное время любили отдыхать бизнесмены из Кимберли. С реки тянуло свежестью, цветущие деревья распространяли сладковатый аромат.

— Они будут наступать здесь, — с полной убежденностью отвечал полковник.

Даже без учета того, что так развивались события в «предыдущем варианте», у Басманова была заготовлена примитивная, но вполне действенная военная хитрость, которая заставит Мэтуэна действовать по заранее намеченному плану.

— Да вот, смотрите. — Михаил поднес к глазам мощный артиллерийский бинокль, здесь таких еще не было, передал его главкому.

Уже достаточно рассвело, и у края обширного плато, километрах в десяти, обозначилось движение нескольких пехотных колонн и облачка пыли, поднимаемой колесами пушек.

Кронье и Деларей отчего-то впали в странную задумчивость. Басманову показалось, что они опасаются сражения с решительным, окончательным результатом. Такое он видел раньше (то есть, позже), бывало, что прославленным генералам победа казалась страшнее поражения, потому что возлагала непосильную для характера ответственность.

Куда проще сослаться на превосходство врага и продолжить отступление… Что-то подобное творилось на Западном фронте в пятнадцатом и шестнадцатом годах, когда только Брусилов нашел в себе силы перевести позиционную войну в маневренную, и, несмотря на блестящий успех, соседние фронты его не поддержали…

Целых три пехотных дивизии продолжали мерное движение по расцветающему голубыми цветами вельду. У генералов не возникало мысли о том, что на берегу реки их может встретить хоть какой-нибудь отпор. Настолько не возникало, что имеющуюся в распоряжении кавалерию никто не догадался послать в разведку!

Хуже того, разбуженной перед рассветом пехоте было сказано, что завтрак она получит на том берегу реки Моддер. Мрачная шутка для тех, кто выжил и может ее оценить.

Английская пехота, идущая в походных порядках, спокойно приблизилась по плавно спускающемуся плато на полтора километра к берегу. Солдаты на ходу курили трубки, перешучивались, говорили о том, как славно отдохнут на том берегу, где перед их глазами лежала мирная картина: река, домишки, гостиница. Никаких буров, никакого дыма из труб — безлюдно и спокойно.

До передовых окопов буров оставалось не более семисот метров, когда на плотные, ротные и батальонные колонны британцев обрушился сокрушительный огонь винтовок, пушек и пулеметов. Сотни солдат и офицеров легли на рыжую землю убитыми и ранеными, пока все, от генерала до рядового, осознали, что попали совсем не туда, куда собирались.

Шедшие впереди гвардейцы залегли в полукилометре от берега реки, остальная пехота — на сто метров сзади. И все на очень пологом, обращенном к огневым позициям буров склоне. Укрыться там было негде, а навыкам мгновенного самоокапывания британцы обучены не были. Саперные лопатки носили скорее для украшения и работы в мирных условиях, при устройстве бивуаков.

Самым верным решением был бы отчаянный бросок вперед, врукопашную. О чем Басманов и думал, наблюдая со своей отсечной позиции за шестью тысячами человек, попавших в безвыходную ситуацию.

Между залегшими солдатами рвались снаряды пушек Круппа, с передовых позиций стучали очереди пулеметов «Максим», но особенно англичан нервировали картечницы Норденфельда. Их двадцатимиллеметровые пули за несколько минут выкосили конную батарею, на рысях вылетевшую в поле, чтобы шрапнелью прикрыть избиваемую пехоту.

— Ох, дураки, дураки, — невольно сочувствуя неприятелю, шептал Басманов. — Вас бы к Екатеринодару! Разом вперед, пять минут — и штыковая. Половина наверняка добежит, а так — все здесь поляжете…

Генерал Мэтуэн с расположенного в километре купье в отчаянии смотрел на поле смерти. Он слышал, что воздух буквально пульсирует от жужжания десятков тысяч пуль, а по песку вокруг залегших пехотинцев фонтанчики взлетали непрерывно, как на озере во время дождя. Заставить людей наступать у него не было возможности, позволить отступить — тем более. Километр по длинному голому склону под шквальным огнем пройти невозможно.

Сражение бессмысленно затягивалось. Время перевалило за полдень. Английские офицеры не могли поднять своих солдат для последней атаки, слишком те были потрясены зрелищем трупов, покрывавших равнину, и беспощадной меткостью буров. Несколько храбрецов — батальонных командиров были убиты, стоило им только выпрямиться, чтобы подать команду.

Отчаянная атака Шотландской бригады из-за правого фланга Кольдстримского полка захлебнулась в трехстах метрах от первой линии окопов. Буры сосредоточили на ней огонь почти всех своих «максимов» и четырехствольных картечниц.

Все осмысленные планы, которые еще строил лорд Мэтуэн, были навсегда развеяны беспорядочным отступлением, почти бегством несчастных шотландцев. Они остановились только в полутора километрах от своего исходного рубежа, и винить их было нельзя. Бригада потеряла почти всех офицеров и больше половины своего состава. Даже самый отважный человек не может идти на сплошной поток пуль современного скорострельного оружия.

Таких жертв британская пехота не приносила с дней Инкермана и Альмы[94].

Кавалерия в таком сражении, совершенно не подготовленном, бесполезна. Если бы она накануне получила приказ совершить глубокий обход позиций Кронье и в нужный момент атаковала с тыла…

Пехота показала свое бессилье. Оставалась только артиллерия. Подавить бурские позиции, поставить заградительный огонь, чтобы дать войскам отдышаться, вынести раненых, просто подыскать укрытия, хотя бы за телами убитых товарищей, из которых можно устроить кое-какие брустверы. И снова наступать! Несмотря ни на что, лорд не помышлял об отступлении. Он придерживался принципа — наступать в любом случае, даже когда твои силы на исходе. Потому что в этот момент противник скорее всего тоже полностью обессилел, а на стороне атакующего — моральное преимущество.

Лорд Мэтуэн отправил ординарца на полустанок, где ждали приказа и целеуказания шесть установленных на железнодорожных платформах морских четырехдюймок. От них до линии фронта было почти пять километров, однако отвлечь внимание, а то и подавить тяжелые бурские пушки они могли. Одновременно генерал приказал выдвинуться вперед, на прямую наводку, на картечь, 75-ю и 18-ю батареи конной артиллерии. Родной для Басманова род войск.

— Что же, братцы, — опустил бинокль полковник, — пора и нам поработать.

— Сделаем, командир, — вдавил в бруствер окопа окурок капитан Мальцев. — Как-то, помню, в Галиции мы взводом осадную батарею австрияков с тыла без выстрела взяли. Все кресты получили…

— Хватит с тебя крестов. Бери два отделения, и вперед. Чувствую, буры скоро не выдержат. Учи их, не учи…

В писаной истории так оно и получилось. Невзирая на подготовленные позиции, возможность держаться на них несколько дней, сравнительно небольшие потери, волю и беспощадный характер Кронье и Деларея, они не смогли заставить своих солдат остаться в окопах. Как только полк ланкаширцев под командой майора Колриджа форсировал Моддер двумя милями выше правого фланга, буры, каждый сам себе господин, начали уводить в тыл пушки, а потом, с наступлением темноты, и сами двинулись на север. Страх окружения был у них сродни страху перед привидениями и нечистой силой. Последний шанс достойно закончить войну был потерян.

Сейчас вероятность победы еще сохранялась.

Пятнадцать офицеров во главе с Мальцевым, имея при себе пять пулеметов «ПКМ», оседлали мулов, не слишком прытких, но хорошо приспособленных для передвижения по пересеченной местности. Басманов указал на карте маршрут, где рейнджеры могли (а точнее — должны) встретиться с англичанами, совершающими фланговый маневр.

Сам полковник, стряхивая землю от близкого разрыва, засыпавшую ему фуражку и плечи, добрался до командного пункта Кронье.

— Командант, мы выигрываем, — с подъемом заявил Басманов, усевшись прямо на землю у заднего фасада дома, где шальной осколок не угрожал. Бой, конечно, происходил серьезный, но в сравнении с мировой и Гражданской — так себе. Дело же не в количестве рвущихся снарядов и числе противостоящих солдат. Не было настоящего ожесточения.

— Я так не думаю, — ответил генерал. — Не знаю, где воевали вы, но мои буры долго такого огня не выдержат. Они привыкли к соотношению потерь один к ста. Пятьдесят на пятьдесят — их не устраивает. Окопы завалены стреляными гильзами, стволы пушек перегрелись, уже было два случая разрывов снарядов в казенниках, солнце клонится к закату, а безумцы-англичане продолжают атаковать…

Этими словами он подтвердил теорию лорда Мэтуэна — боевая устойчивость не всегда зависит от реального соотношения сил.

Хорошо, что Кронье не понимал по-русски. Полковник выразился от всей души.

— Я послал половину своих людей, чтобы они уничтожили английские пушки. Никто из них не спросил о шансах на возвращение живым. Хотите, вторую половину я поставлю позади окопов и любого, вздумавшего бежать, они заставят вернуться на позиции? Римляне в подобных случаях устраивали децимацию[95].

Затягиваясь сигаретой, он смотрел прямо в лицо бурского полководца. Ответ он знал заранее, да и не нуждался в нем.

— Так мы не можем, — ответил мастер Питер. — Я знаю, чем все это кончится, но другого народа и других бойцов у меня нет. Богу виднее, кто чего заслуживает.

Михаил испытал глубочайшее разочарование. Ему до последнего казалось, что хоть этот похож на настоящего солдата. Увы, нет. Не тот характер. Не Фридрих, не Суворов, не Кутузов. Так стоило ли затевать эту ерунду? Отозвать своих ребят, пока не поздно, и пусть аборигены живут, как умеют.

Он вспомнил фотографию из старой книги, где этот самый героический Кронье сдается лорду Робертсу. Вид у него там самый жалкий. Вояка, мать его так…

Однако зачем ему думать о прошлом? Его план не имеет никакого отношения к бурской психологии.

— Но если сейчас английская артиллерия будет подавлена, вы сможете поднять своих людей в наступление? Как только замолчат их пушки, британцы побегут. Ну?

Кронье долго чесал бороду и хрипел своей трубкой.

— Мы — пойдем вперед. Если ваши люди составят авангард.

— И на том спасибо…

Мальцев сделал даже больше того, что от него требовалось. Он не стал размениваться на атаку полевых 15-фунтовок. Пусть пока забавляются бесполезной стрельбой по окопам. Его отряд обошел позиции англичан по широкой дуге и практически без боя, разогнав прислугу железнодорожных орудий пулеметным огнем, захватил блиндированный поезд. Разобраться с устройством пушек не составило труда, тем более что под стволами пистолетов уцелевшие моряки согласились показать, как целиться и какими снарядами лучше стрелять.

Машинист подвинул поезд на сотню метров вперед, после чего «последняя надежда» лорда Мэтуэна открыла беглый огонь в спину полкам, сосредотачивающимся для последней атаки.

Разгром был полный.

Выжившие пехотинцы лишились последних сил, кавалерия понесла тяжелейшие потери, артиллерии просто не осталось. Сам командующий уцелел чудом — осколки близко разорвавшегося снаряда убили коня и изорвали его мундир, не оставив, впрочем, на теле лорда ни единой царапины. Иначе как чудом это не назовешь.

Отступление длилось всю ночь. Бесконечно измученные солдаты, за весь день не имевшие во рту ничего, кроме сухаря с глотком воды, с утра прошедшие десять километров к фронту, выжившие по палящим солнцем, ливнем пуль и градом снарядов, каким-то чудом преодолели еще пятнадцать обратно. Вышли к своим прежним позициям у Клипфонтейна. Немногие нашли силы разжечь костры и заварить чай. Остальные валились на землю там, где застал приказ остановиться, и тут же засыпали.

Все раненые были оставлены на милость победителя вместе с врачами и санитарами, тяжелое вооружение и боеприпасы, кроме тех, что хронились у солдат в подсумках? — просто брошены.

Мэтуэн рассчитывал утром привести остатки войска в порядок, оценить потери и боевые возможности, после чего решать — как быть дальше. Он сам и несколько выживших старших офицеров склонялись к мысли — отступить в Кимберли, усилив его гарнизон, и там держаться до прибытия подкреплений. Лорд знал, что войска из Метрополии, Индии и Австралии уже в пути.

Но неприятель успел раньше. В предутренней мгле загремели выстрелы, замелькали тени всадников. Лагерь был окружен по крайней мере тысячью конных буров. В таких условиях сопротивляться было бессмысленно.

Мэтуэн приказал горнисту трубить «Отбой» и поднять в центре лагеря белый флаг, на который пошла скатерть из его дорожного погребца.

Участник сдачи свидетельствует: «Последующая сцена была не из тех, что хотелось бы увидеть или подробно описывать. Осунувшиеся офицеры ломали свои клинки и проклинали день, когда появились на свет. Рядовые рыдали, закрыв руками грязные лица. „Отец, лучше бы мы погибли!“ — восклицали фузилеры, обращаясь к своему священнику. Отважные сердца, плохо оплачиваемые, мало оцененные, что может сравниться с их бескорыстной верностью и преданностью!»

Буры принимали капитуляцию мрачно и безмолвно. Им тоже досталось, и увиденные картины, здесь и на поле боя, потрясли их патриархальные сердца и души. Потом победители собрались большими группами и запели псалмы, не радостные, а монотонно-печальные.

— Грехи замаливают, — сказал, обращаясь к Басманову, капитан Ненадо.

Полковник только махнул рукой.

— Давай лучше пленными займемся. Оружие пусть снесут сюда, а сами строятся в колонны…

Он тронул шпорами коня и поехал к палатке командующего. Следом, с пулеметами поперек седел — два офицера-адъютанта.

Мэтуэн, успевший переодеться в свежий френч и бриджи, встретил его у порога палатки.

Михаил спрыгнул на землю. Его шатнуло. Он тоже не спал две ночи и день, на закопченном лице мрачно блестели воспаленные глаза.

Представился на хорошем английском, сказал несколько подходящих к случаю слов, как требовала вежливость.

— Это вы руководили сражением? — спросил лорд.

Басманов протянул ему открытый портсигар.

— Курите, генерал, это хорошие сигары. Нет, руководил не я. Просто консультировал…

— А где Кронье? Он жив?

— Жив. Сейчас молится. Наверное, скоро подойдет. Об условиях будете договариваться с ним. А с меня хватит. Мы в расчете…

— В каком расчете? Вы кто? Американец, француз? Или ирландец? Тогда понимаю.

— Нет, я — русский.

— Так что же вы здесь делаете? Вам-то какой расчет? Или продолжаете бескорыстно помогать униженным и оскорбленным? Хорошо вас болгары за такую помощь отблагодарили…[96]

Губы лорда искривило подобие усмешки.

— Лично я расквитался с вами за Севастополь. Там наши погибали, но не сдавались, а вы здесь — сдались. Это радует. Что касается тех, кому мы помогали, — мы делали это бесплатно. Вы и за деньги вряд ли кому поможете. Поговорите на эту тему с Кронье. Он вам процитирует что-нибудь из Ветхого завета. А мне пора. Желаю удачи в плену. По крайней мере, для вас война кончилась.

Басманов приложил ладонь к полям шляпы и повернулся «кругом».

— Подождите, полковник, — негромко окликнул его Мэтуэн.

— Слушаю вас…

— Надеюсь, нам действительно не придется больше воевать друг с другом. Это было бы ужасно… И бессмысленно.

— Я тоже на это надеюсь, — кивнул Михаил, — что-нибудь подобное Моддеру на берегах Темзы чувствительные натуры ваших соотечественников не перенесут.

Еще раз отдал честь и пошел к своему коню.

Глава семнадцатая

С войной было покончено. По крайней мере — для Басманова с его отрядом, для Воронцова и Белли. Если и придется в нее вступить еще раз, то на завершающем этапе — для нанесения последнего шокирующего удара, или наоборот, в качестве миротворческой силы, способной в нужный момент обеспечить геополитическую паузу. До прояснения баланса интересов.

После победы на реке Моддер полупартизанские отряды Кронье, Жубера и Девета, на ходу сводимые в подобие полков и бригад, в Капской колонии продвинулись, почти не встречая организованного сопротивления, на двести миль к югу. Захватили ожесточенно оборонявшийся англичанами город Кимберли, главный железнодорожный узел Де-Ар с гигантскими запасами продовольствия и военного снаряжения, а также тысячами мулов, которых британское командование согнало со всех концов колонии. Предполагалось, что в случае успеха кампании и отрыве наступающей армии от коммуникаций эти выносливые и неприхотливые животные обеспечат бесперебойное снабжение войск.

После беспорядочного отступления регулярной армии имущество стоимостью в миллионы фунтов стерлингов охраняло лишь три сотни тыловиков, и все оно досталось бурам в превосходном состоянии. Теперь проблем снабжения войск, в которых принципиально отсутствовали тыловые подразделения, не существовало, и длинные колонны бурских отрядов, в избытке обеспеченных всем необходимым, устремились в сторону Кейптауна. К сожалению, караваны фургонов, требовавшие для своего сопровождения едва ли не четверть действующей армии, потянулись на север, развозя по фермам и городкам неслыханную от века добычу, но ослабляя боевые подразделения.

В полунатуральном хозяйстве годилось все — от подков и гвоздей до саперных лопат и кирок, армейских палаток, тюков с медикаментами и резиновых офицерских ванн (невероятная глупость с точки зрения буров, которые привыкли мыться из ковшика на Рождество и на Пасху). А километры обмоток, кители, шинели, одеяла, сапоги и ботинки…

Чистый тринадцатый век. Чем закончится война — словно уже и без разницы, но что успели награбить, то наше!

Зато, в компенсацию, двигающаяся на Юг, подобно туменам Батыя (или местной саранче), неумолимо и неуклонно, армия пополнялась голландскими добровольцами из бывших британских подданных, сообразивших, чью сторону пора принять. И, что удивительно — неграми! Они каким-то глубинным чутьем ощутили, что патриархальная власть колонистов для них приемлемее, чем просвещенное иго англичан.

В то же время, руководствуясь разработанным с помощью Сугорина планом, отряды буров, возглавляемые Луисом Ботой, форсировали реку Тугела и вступили на территорию колонии Наталь, расположенную на восточном берегу Африки. Длинным треугольником она вклинивалась между Трансваалем и Оранжевой, представляя одновременно удобный плацдарм для наступления и оперативный мешок, в зависимости от успешности действия той или иной стороны. Чем-то это напоминало пресловутый Белостокский выступ, где в июне сорок первого погибли три советские армии, изготовившиеся к наступлению на Варшаву.

У деревни Колензо развернулось первое и последнее на этом театре сражение.

Британский главнокомандующий генерал Редверс Буллер, располагая более чем 16 тысячами солдат (четыре пехотные бригады, три кавалерийских полка, пять полевых артиллерийских батарей, 14 орудий морской артиллерии), против десяти тысяч бойцов Боты начал фронтальную атаку.

Генерал Бота, более склонный к импровизациям, чем другие его соотечественники, охотно принял предложение русского советника. В складках местности была организована артиллерийская засада, в нужный момент открывшая шквальный огонь с использованием заранее подготовленных ориентиров по выдвигающейся на левом фланге Ирландской пехотной бригаде генерал-майора Фицрой-Харта, не успевшей перестроиться в боевой порядок. Первые же залпы накрыли середину строя, нанося огромные потери. На правом фланге в дело вступили хорошо замаскированные и укрытые стрелки. Среди англичан началась паника, батальоны потеряли управление, солдаты толпами побежали в тыл, усиливая сумятицу и беспорядок.

2-я Ирландская пехотная бригада, наступавшая в центре, попала под точные очереди шрапнелей французских скорострельных пушек. Пехота сразу залегла. Попытка поддержать ее выдвинутыми на прямую наводку батареями лишь углубила катастрофу. Артиллеристы бежали с поля боя, бросив всю материальную часть.

Через час начался общий, неорганизованный отход, в просторечии называемый паническим. В плен сдалось более тысячи солдат и офицеров, больше двухсот было убито. Потери сами по себе не столь значительные. В битвах Первой мировой войны бывало, что дивизии за день превращались в батальоны, а полки — в роты, при этом сохраняя боеспособность. Но это уже вопрос морального настроя и мотивации. За тысячи километров от дома британцам просто не за что было воевать всерьез. Вдобавок деморализующее действие оказывали сообщения, доходящие с Капского фронта.

Не удержавшись у Ледисмита, расстроенные, плохо управляемые войска начали откатываться к Дурбану. Генерал Буллер принял решение морем эвакуировать армию. Удерживать Наталь при обозначившейся угрозе самому существованию Британской Южной Африки представлялось бессмысленным. А четыре все еще сильные пехотные бригады и почти десять полков кавалерии могли организовать непреодолимую оборону на перевалах труднопроходимых Капских гор.

Это походило на то, как Ставка Верховного решила в сорок первом оставить успешно обороняемую Одессу ради помощи находящемуся в глубоком тылу Севастополю.

Весть о потере Наталя в очередной раз потрясла Великобританию и доминионы, едва успевшие пережить катастрофу своей эскадры. Хорошо, кстати, с политической точки зрения, что ни советские, ни британские газеты не писали в сорок втором о караванах «PQ-17» и других. Умнее были люди. Бессмысленное «право на информацию» что значит в сравнении с упадком национального духа? О победах нужно объявлять, поражения — замалчивать. Тем более что завтра все повернется совсем иначе.

Но раз у них такая демократия, то в обстановке всеобщего уныния «внизу» и взаимных упреков «наверху» для Сильвии с Берестиным открывалось широкое поле деятельности.

Сдача Наталя с первоклассным портом Дурбан и железной дорогой до самого Йоханнесбурга давала Трансваалю и Оранжевой республике громадный стратегический, а главное — психологический выигрыш. Ничто больше не мешало им, овладев ресурсами богатой и хорошо обустроенной колонии, аннексировать лежащие между Мозамбиком и Наталем «самоуправляемые» негритянские территории Свазиленд и Зулуленд. В итоге республики получали пятисоткилометровый выход к океану, обеспеченный транспортной инфраструктурой, одновременно обеспечив себя более чем двумя миллионами потенциальных рабов. Именно так — коренное население буры в другом качестве не рассматривали.

— Чудны дела твои, Господи! — в очередной раз повторил Воронцов. Три больших компьютерных планшета показывали — слева направо — обстановку на сегодняшний день в той, «настоящей» войне, в истории зафиксированной, то, что происходит на самом деле на фронтах сейчас, и варианты развития событий поэтапно. Исходя из реальной психологии и способностей английских и бурских полководцев, с поправками на уже случившееся. Каждому, по большому счету, непонятное.

Басманов и Сугорин, только утром вернувшиеся с Восточного фронта на «Валгаллу», давали пояснения. Кирсанов, Ростокин и Алла внимательно слушали, не вмешиваясь в разговор профессионалов.

— Помогая свободолюбивым бурам, — рассуждал Воронцов, мы здорово окоротили колонизаторские аппетиты англичан. Теоретически это правильно. Разевать рот шире куска (чужого) — аморально. Им наша виктория еще как аукнется! С другой стороны — выручив буров, мы затормозили движение прогресса. Если даже британцы зацепятся за Кейптаун, как за Гибралтар, на остальной территории, вплоть до экватора, действительно вновь расцветет семнадцатый век со всеми его прелестями, подкрепленный автоматическим оружием…

— А нам-то что? — поинтересовался Басманов. Он, несмотря на приобретенный в общении с Братством жизненный опыт, оставался человеком начала ХХ века, со всеми достоинствами и недостатками. Ему сотня, да и тысяча убитых лично им или по его команде врагов не представлялись темой для рефлексий. На то и война. Каждый может воткнуть свой штык в землю раньше, чем чужой воткнется тебе между ребер. Вопрос только совести, чести, личной храбрости или, как говорили старшие товарищи, — «убеждений». В убеждения британцев Басманов не верил.

Да, он сам после тяжелого поражения Белой армии на Северном Кавказе и страшной эвакуации из Новороссийска решил было прекратить свое личное участие в Гражданской войне. Из гвардейского капитана согласился стать никому не нужным эвакуантом, озабоченным только личной судьбой. И что? Едва на месяц хватило этих недостойных настроений. И снова подписался на два века нескончаемых войн. Зачем еще жить нормальному офицеру?

Оттого и принял он без вопросов главенство Шульгина и Новикова, нашедших его на стамбульском бульваре. Кем они показались ему вначале? Богатенькими господами, прожигающими жизнь и носящими золотые часы с цепочкой в жилетном кармане? А через пять минут оказались людьми, которые знают, что делать, и за которыми стоит пойти в огонь и в воду. Он пошел. До сих пор не жалеет. Посторонних тем более жалеть не собирается.

— Нам — ничего, — согласился Дмитрий. — Мы в чистом выигрыше. После ухода англичан из Кимберли и золотоносных территорий там все — наше. Буры сами по себе добычей алмазов и золота не интересуются. Не тот характер, чтобы грязной тачкой руки пачкать. Им хватит оговоренных с Крюгером отчислений. Пятнадцать процентов с прибыли — и никаких забот.

— Что же касательно твоих слов о «торможении прогресса», — заметил Ростокин, — так я не согласен. Историю тоже учил. Ну, аннексировали британцы тот раз Оранжевую и Трансвааль, создали ЮАС[97]. Ладно, дорог понастроили, городов, промышленность развили. А толку? Негров угнетали, апартеид придумали. Пусть уж все идет, как сейчас пошло. Заодно и посмотрим, вдруг у нас, если тут задержимся, цивилизаторская миссия лучше получится…

— Очень может быть, — усмехнулся Воронцов. — Переселенцев из России сюда навезем, кафрам и зулусам объясним преимущества колхозного способа производства над первобытно-общинным…

Иронии последних слов никто не понял, но и интонации было достаточно.

— Прошу заметить, господа, — война еще не закончена, — сказал Сугорин. — Господин Белли хотя и разгромил конвой, но большую часть живой силы британцы в Кейптаун все же доставили. Организуются, приведут себя в порядок и зимой вполне могут начать контрнаступление, тем более буры скоро начнут разъезжаться по домам. Вооруженный народ — не кадровая армия, его кормить некому…

— Значит, придется постараться, чтобы настроения наступать у «просвещенных мореплавателей» больше не появилось, — вертя в пальцах карандаш, которым делал пометки в блокноте, заявил Кирсанов. — Любая нация в определенный момент исчерпывает свои пассионарные возможности. Испанцы с португальцами в семнадцатом, англичане пусть остановятся в этом. Наши друзья в Лондоне смогут использовать свои возможности, чтобы так и вышло? Я помню вашу историю. Англичане добровольно ушли из Индии в девятьсот сорок седьмом. Пускай отсюда уйдут в восемьсот девяносто девятом. Есть повод, чтобы немедленно подписать мирный договор. Пока сохраняется угроза Кейптауну, Королевское правительство должно проявить сговорчивость. А нет — так его можно и свалить. Кто там за немедленный мир — Ллойд-Джордж[98]? Пусть станет премьером на пятнадцать лет раньше…

— Размах у вас, Павел Васильевич, — сказал Сугорин.

— Почему и нет? Без размаха чего же большие дела затевать? Мало таких случаев в истории? Вы, Валерий Евгеньевич, не хуже меня знаете. А насчет переселенцев, Дмитрий Сергеевич, вы зря шутите. Помнится, в двадцатом году мы именно здесь собирались княжество создавать. И кто же нам помешает навербовать в России тысяч десять-двадцать добровольцев, в казачье сословие их произвести… Земли тут много, буры возражать не будут, потому как наши полководцы, — он отвесил поклон в сторону Басманова с Сугориным, — за год сформируют для их защиты настоящую кадровую армию. Бесплатную и самую страшную в мире.

Флот, тоже не Российский, а наш, название потом придумаем, станем базировать в Дурбане, зачем нам теперь Лоренцу-Маркиш? Денег, надеюсь, хватит, чтобы в Филадельфии и Германии построить десяток крейсеров и броненосцев? Ах, да, еще и французы для России «Цесаревич» сделали! Вот и появятся у нас, трансвальцев, раньше, чем у Японии, современные военно-морские силы. В ключевой точке мира. Никому не подвластные и никому ничем не обязанные…

— Ну и заносит вас, Павел Васильевич, ну и заносит… — скептицизма у Сугорина не убавилось.

— Ладно, — следующий вопрос задал Ростокин. — Правительство мы свалим, с бурами, считай, договорились. А с государем императором Всероссийским как быть? Вы его убеждать возьметесь в необходимости и осуществимости ваших прожектов?

— Зачем я? Мне своей работы хватит. Для таких дел леди Спенсер имеется. Мы из нее нового Распутина сделаем…

Все дружно захохотали. Но Воронцов, смеясь вместе со всеми, подумал: «Ничего, кстати, глупого жандарм не сказал. Все крайне логично и рационально. С нашими возможностями — вполне по силам…»

И еще одна мысль промелькнула: «Не здесь ли ключ к реальности Ростокина? Мы ведь об этом с Андреем говорили — изменился характер Николая, и все пошло совсем по-другому. Вот Сильвия его и перевоспитает. Распутин — не Распутин, а совсем чуть-чуть подправить личность, наделить царя чертами папаши, Александра Третьего, — ничего сложного. Ему ведь только тридцать недавно исполнилось, вполне пластичный материал…»

Кажется, Игорь подумал в том же направлении. Ничего не сказал, однако взгляд его выдал.

— Себя при таком раскладе в каком качестве видите? — спросил Кирсанова Сугорин с долей ехидства. Пусть они и состояли в одном отряде с самого Константинополя, а все-таки армейского капитана он с жандармским ротмистром не равнял. — Наместником новой русской территории не мыслите?

— Да о чем вы, Валерий Евгеньевич? Не по Сеньке шапка. Найдутся достойные люди. Я попроще. Если возражений не будет, желаю в Кейптаун отправиться. На месте присмотреться, что у них и как. Вдруг что и высмотрю интересное, как нашему брату положено. Вы же за такие дела не возьметесь?

Воронцов опять усмехнулся.

Было время, он давал Кирсанову читать интересные книжки, в том числе весь цикл романов об Исаеве-Штирлице. И фильмы тоже показывал. В принципе Павлу нравилось, хотя нередко он обращался к Воронцову с вопросами: «Это что, на самом деле так было?» Получив утвердительный ответ, разводил руками: «Не зря я коммунистов никогда не уважал. Уж такое дилетантство, уж такое… А полковник Гиацинтов в „Пароль не нужен“ — вообще злобная карикатура. Я бы на его месте этого Максима со всем подпольем раскассировал — и делать нечего! Что на самом деле и происходило. Вы разве не знали, что две трети большевиков и эсеров у нас в агентах состояли?»

— Однако проиграли вы, а не они, — со странной для самого себя горячностью отвечал Воронцов. Вроде как на белой стороне воюет, а про бывшую Советскую власть все равно упреки слышать неприятно. Жизнь ведь там прожита, пусть и с чувством внутреннего протеста. Так ведь и выбора не было. Потом появился…

— Не ко мне вопрос, не ко мне, — с теми самыми жандармскими интонациями, заведомо утрированными, отвечал Кирсанов. — Наша б воля, кроме «легальных марксистов», вроде господина Струве, все остальные в Акатуе бессрочную каторгу тянули. Да десяток министров посадить — и мировой войны бы не случилось.

— Кейптаун для тебя, — спросил Воронцов, — вроде Владивостока будет?

— Лучше, Дмитрий Сергеевич. Намного. Там, как ни крути, русские люди с русскими глотки друг другу рвали, а здесь мы — деликатненько. Они между собой разбираться станут, мы в сторонке постоим.

Нет, не хотел бы Воронцов видеть Кирсанова в числе своих врагов. Переиграть его было, конечно, можно, но только с использованием «потусторонних» средств и методик. Попросту, с глазу на глаз и в нормальной обстановке — и браться не стоило.

— Так езжай. От меня что-нибудь требуется? — спросил Дмитрий, как заботливый начальник, в отсутствие остальных «командоров» берущий ответственность за «младших братьев» на себя.

— Совсем почти ничего. Денег достаточно, настроения тоже. — Слегка куражась, Павел достал из кармана бумажник, высыпал на ладонь приличную горку крупных неограненных алмазов, от пяти каратов и больше, убрал обратно. — Я бы двух помощников с собой взял, если не возражаете. Как, Михаил Федорович, — обратился он к Басманову, — Давыдова и Эльснера со мной отпустишь? Мужчины они самостоятельные, культурные, очень мне пригодятся, на подхвате. Связь, конечно, будем поддерживать. На всякий случай. Да, кстати, от Новикова с компанией опять ничего?

— К сожалению — ничего. Не повод беспокоиться, но все-таки…

Ростокин, до этого с интересом слушавший пикировку Кирсанова с Воронцовым, нашел повод вмешаться. Он только позавчера пришел с Белли на «Изумруде» в Мозамбик, многих подробностей не знал.

— Сколько, ты сказал, они на связь не выходят?

— Третья неделя пошла…

— Ни по каким каналам? — Игорь имел в виду, что, кроме обычной коротковолновой, имеется еще и прямая связь роботов с собственным коммутатором, при необходимости объединяющим их псевдомозги в общую систему.

— Ни по каким…

— Тогда беспокоиться стоит в единственном случае — они снова вышли из времени. Добровольно или нет — вопрос. В любом другом — с ребятами могло случиться что угодно: убиты, в плену и так далее, но с роботами — нет. Раздавленные танком, что тоже исключается, за отсутствием здесь танков и по причине хорошо развитого инстинкта самосохранения и особой подвижности наших механических помощников, даже в непосредственной близости от ядерного взрыва информационные или тревожные сигналы они подавать все равно будут.

Ростокин был человеком из будущего и моментами соображал быстрее предка.

— Готов согласиться, — кивнул Воронцов, — но разве от этого легче? К тому же могу предложить свой вариант, пооптимистичнее, что ли. Возможно ведь, что там, куда они намеревались проникнуть, особые условия прохождения радиоволн. Или вообще нет никаких условий…

— В мировую войну мы получали письма из дома раз в месяц, в Гражданскую — вообще не получали, — утомленный бессмысленным, на его взгляд, разговором, сказал Сугорин. — Что из этого? Если у вас есть желание — давайте прямо сейчас двинемся на поиски. Здесь нас ничего особенно не держит. А то — попробуйте поискать товарищей другими доступными вам способами.

— Да уж давайте еще немного подождем, — ответил Воронцов. — С неделю, например. Это ничего не меняет. А ты, Павел, езжай в свой Кейптаун. Завидую я тебе, честно сказать…

— А уж как я вам, — не преминул ответить Кирсанов.

— Добираться как думаешь? — уже серьезно спросил Воронцов. — Неужто по железке и через тылы наступающих войск?

— Зачем так усложнять, господин адмирал? Небось не откажете на «Призраке» меня подбросить, куда нужно? Не Гражданская война, в самом деле, и я не подполковник Рощин, через махновские края пробираться. То есть пробрался бы, речи нет, но есть и поудобнее способы.

— Не сомневаюсь, Павел Васильевич. Вы и на Марс полетели бы, как герои упомянутого вами графа Толстого, — ответил с уважительной улыбкой Воронцов. — Законный хозяин на яхте отсутствует, но я думаю, сложностей от этого не будет. «Капитан Ларсен», знающий «Призрак» от киля до клотика, на месте, команда тоже, а Владимир на всякий случай сходит обеспечивающим[99].

— Значит, завтра к вечеру и отправимся…

Эльснера с Давыдовым Кирсанов разыскал в ресторанчике, удобно прилепившемся у склона обращенного к морю холма. Открытая веранда со столиками вокруг мощенного плоским камнем дворика, посередине которого росло единственное, но зато неохватное дерево. Сикомора, наверное. Далеко внизу с гулом разбивался о прибрежные рифы бесконечный и вечный океан.

В очередной раз отвоевав свое и получив положенные «боевые», штабс-капитаны пили местное вино, закусывая дарами моря. Им было хорошо, издалека видно. Неизвестно который раз выжившие, чего никакая теория вероятностей не допускала (не может нормальный человек семь-восемь лет ходить в штыковые и прочие атаки, глотать ядовитые газы, выкарабкиваться из заваленных германскими «чемоданами»[100] окопов, выздоравливать от брюшного и сыпного тифа без всякого пенициллина), молодые еще мужчины беспечно веселились.

Со стороны Мадагаскара по небу надвигались низкие черные тучи, сулящие ливень и грозу. Но и они не пугали. Никакой шторм на такую высоту не достанет, а от дождя и урагана можно укрыться внутри здания, сложенного из местного камня. Португальцы — люди понимающие. Если за сто лет такое строение не снесло штормами, так и сейчас обойдется.

Кирсанов выбрал этих офицеров, зная их уже пять лет, еще и потому, что к разгулу они были не склонны. Вернулись с поля смерти, и пожалуйста, винцом балуются, никакой водки гранеными стаканами.

— Не помешаю, господа? — спросил Павел Васильевич, делая тростью приветственный жест. Как маршал своим жезлом.

— Как же вы помешать можете? — весело блеснул зубами Давыдов. — Это разве мы вам…

Полковник подвинул стул, прислонил к нему трость, снял шляпу. Щелчком пальцев дал знак лакею.

— Не надоело, кстати?

— Что именно? — осведомился обстоятельный Эльснер.

— Да Ваньку вот так валять, Павел Карлович? Пора бы уже в возраст войти, сообразить, что некоторые шутки от частого повторения много проигрывают в остроумии…

— Да оно конечно, — вздохнул Давыдов, — а от некоторых привычек как ни старайся, никуда не денешься…

— Ну вот, чтобы вам немного помочь — имею предложение…

Официант принес Кирсанову бутылку местного вина, мало уступающего произведенному на Иберийском полуострове.

Он сделал совсем маленький глоток, с видом истинного знатока прищелкнул языком.

— А тросточка у вас, Павел Васильевич, непременно с отравленным острием и пружинкой? — тем же невинным тоном спросил Давыдов.

— Какая банальность, Никита Полиевктович. — Жандарм тщательно выговорил сложное отчество. — Всего лишь шесть патронов калибра одиннадцать — сорок пять. Еще вопросы есть?

Вопросов не возникло. Тон полковника к ним не располагал. Все ж таки они были не более чем поручиками военного времени, а он — кадровым ротмистром довоенного. Для понимающих людей это имеет большое значение. Что бы они о себе ни воображали.

Кирсанов закурил папиросу, и это тоже было не совсем обычно. С самого Стамбула его считали человеком некурящим и непьющим.

— О предложении — поподробнее, — полюбовавшись выпускаемыми жандармом кольцами дыма (очень умело), сказал Эльснер.

— Вы себя в близкой перспективе как видите? — вопросом на вопрос ответил Кирсанов. — Уж простите, давненько знаю вашего брата. С самого четырнадцатого года. При всех талантах даже до батальонных командиров недотянули. Что при царской власти, что при новой. Не прав? Вы и под Гумбиненом такие же были. С лихостью помереть — пожалуйста! Головой подумать — уже труднее. Нет?

— Допустим, не нужна нам любая перспектива, — с долей агрессии ответил Давыдов, в то время как Эльснер слегка задумался. Немец, одно слово. — Вот сидим здесь, выпиваем, разговариваем, а что завтра будет — абсолютно наплевать!

— И это понимаю, — согласился Кирсанов. — Я бы и сам с таким удовольствием на все наплевал. А утром просыпаешься — если при памяти, и никуда от мыслей не деться, томить начинает: кто я, для чего я, что делать и кто виноват. Не бывало?

Тут и дождь пришел, забарабанил по навесу каплями, крупными, как шрапнельные пули. От этого стало только уютнее. Повеяло приятной свежестью, пахнущей океанской солью, йодом и будто бы даже тропическими цветами с далекого Мадагаскара. Но это, конечно, была только иллюзия. Какие запахи цветов за четыреста километров?

— Короче, господин полковник, — сказал Давыдов, принципиально переходя на звание вместо имени-отчества.

— «Короче и еще короче» — это из лексики наших старших товарищей, одновременно и младших внуков. У нас должна быть своя терминология. Я предлагаю вам двоим, именно и только, поехать со мной в Кейптаун, где поработать по моей специальности.

— Интересное предложение, — после затянувшейся паузы ответил Эльснер. — Именно нам? С чего же? Мы оснований не давали…

— Есть у меня ощущение, братцы, — переходя на резкий и даже угрожающий тон, сказал Кирсанов, — что вы не только валяете дурака, вы ими и являетесь! Я вас что — в филеры вербую? На друзей по полку стучать? Я вас хочу включить в интереснейшую игру с англичанами и их разведкой. Всего лишь. Образование у вас есть, языки знаете, в любой потасовке, с оружием или нет, устоите. Спину мне прикроете. Вы сами чего хотите? По правде? Надсмотрщиками на алмазные копи или инструкторами в бурскую армию? Так вольная воля. Не смею настаивать…

Шквал с ливнем ударил как следует, почти горизонтально, мгновенно залив веранду до задней стенки. Промокшим гостям на самом деле пришлось спасаться в неприступном для стихий здании, где хозяин уже торопливо разжигал в нижнем зале камин. Он успел за последний месяц убедиться, что русские офицеры (а кто же еще?) всегда платят «без запроса», а сейчас, согревшись и просушив одежду, наверняка закажут что-нибудь подороже и серьезнее, чем легкое вино.

И не ошибся.

— Человек (то есть «омо» — по-португальски), — крикнул Давыдов. — Ты бы нам рому подал и по хорошему куску жареного мяса, пока твой кабак, на хер, тайфуном не снесло.

— Не снесет, господин. Мой дед строил — пока стоит. Крышу на веранде негры завтра починят. Сейчас все будет…

За настоящим ужином и ромом с Антильских островов Кирсанов легко убедил офицеров, что дело им предлагается увлекательное и почетное. Сулящее в перспективе, кроме славы, немалую конкретную выгоду.

— Сейчас, господа, — сказал Кирсанов, когда ряд предварительных вопросов был согласован к взаимному удовольствию и ливень успел превратиться в обыкновенный дождь, — вызовем карету и отправимся на «Валгаллу». Там вас ждут прежние каюты или любые другие, на ваше усмотрение.

— То есть в казарме нам больше появляться не нужно? — спросил Давыдов.

— Неужели очень хочется? Нет, если там долг неполученный остался или другое что неотложное — пожалуйста. Но на пароходе, на мой взгляд, в любом случае удобнее будет.

Намек более чем прозрачный. Жандарм, по служебной привычке, допускал, что англичане вполне могли подвести свою агентуру к отряду добровольцев. Ничего невероятного — желающих заработать в мире всегда с избытком. Кроме своих кадровых разведчиков, и португальцы могли работать на англичан, и кое-кто из буров, и любой иностранец, состоящий в отрядах волонтеров. Да кто угодно, включая жену губернатора.

Потому Давыдову с Эльснером лучше исчезнуть сразу, до того как они успеют что-то кому-то сказать или просто вызвать интерес своими поспешными сборами. А малозначительного факта, что делись неизвестно куда два ничем не выделяющихся на общем фоне офицера, никто и не заметит. Кроме взводного командира. Тому как раз намек будет сделан, такой, какой нужно.

Фаэтон с поднятым тентом, переваливаясь и раскачиваясь на грубой брусчатке, остановился на краю самого дальнего от города и самого близкого к выходу в море пирса, где была ошвартована «Валгалла». Под бортом у нее спрятался «Призрак». Даже топы его мачт скрывались за высокими надстройками и колоннами труб парохода.

Корабль стоял пустой и темный, словно памятник самому себе на вечной стоянке, светились только положенные навигационные огни да несколько иллюминаторов в передней надстройке.

Но дежурный у трапа был на месте, встретил гостей и передал вахтенному на палубе.

— Командир у себя? — спросил Кирсанов.

— Так точно. Прикажете вызвать?

— Сами найдем.

Бывшие поручики вслед за полковником шли по широкому спардеку, поднимались по трапам с волнующим чувством. Последний раз они были здесь пять лет назад, потом не приходилось. И все было точно так, как тогда. Запах свежевыдраенной тиковой палубы, волны теплого маслянисто-нефтяного воздуха из приоткрытых люков машинного отделения. Леера, за которые они хватались во время жестокого шторма в Ионическом море, не отменившего положенные строевые занятия, но прибавившего им здоровой увлекательности.

Что же это было за чудо! После окопов Мировой, педикулеза, в просторечии называемого вшивостью, но такой степени, что счастливые обладатели шелкового белья, с которого вши соскальзывали вниз, в сапоги, по вечерам разматывали портянки, бурые от собственной крови. После двух лет Гражданской войны, эвакуации из Новороссийска, гнусного Стамбула, где пришлось работать на разоружении Босфорских батарей, надрываясь так, что сдохли бы от переутомления выносливейшие из китайских кули.

Вдруг — светлое явление капитана Басманова в жалком кабаке, а на другой уже день — великолепие трансатлантического лайнера!

— Никита, мы с тобой вместе с какого года служим? С пятнадцатого? — спросил вполголоса Эльснер.

— С шестнадцатого. Тебя прислали взамен убитого капитана Щитникова. Подпоручика — сразу на роту.

— С тех пор мы и крутимся?

— С тех. Странная судьба. — Оказавшись на «Валгалле», Давыдов словно утратил обычный кураж. О смысле жизни задумался. — Посчитать бы, кто выжил из нашего училищного выпуска. Православные попы врут — никакого «воздаяния по делам твоим» не бывает. Буддисты — умнее. Карма — и все на этом.

— Пхе! — сказал Эльснер, поднимаясь на четвертый пролет трапа. — Никто ничего не знает. Сказали бы тебе, что снова вернешься сюда, поверил бы? Никто из тех, кто пришел сюда в двадцатом, не вернулся. А мы — здесь! Заслужили, что ли?

— Господа, — сказал, обернувшись, Кирсанов. — Про карму и прочее — не советовал бы. Не раздражайте судьбу. Приходилось видеть случаи…

О том, что и на гладких ступеньках трапа можно поскользнуться и сломать себе шею, Павел Васильевич говорить не стал. Сами догадаются. Военные люди к подобным намекам чувствительны.

Когда Воронцов спросил, где товарищи желают поселиться, Давыдов ответил, что прошлый раз на нижних палубах было хорошо, но неинтересно.

— Денек-другой позволите в высшем классе?

— Как прикажете. Каждому по трехкомнатной с собственным балконом?

— Да нет, мы лучше в одной, веселее будет, — отмахнулся Эльснер.

— Вестовой вас проводит, — кивнул Дмитрий. — И будет при вас находиться, исполняя любые пожелания, кроме заведомо преступных. Это я так шучу, — улыбнулся он в ответ на недоуменные взгляды офицеров.

— До утра отдыхайте, а потом я передам вам документы, с которыми стоит познакомиться… Кейптаун — город не простой, англичане — народ въедливый, и ваши честные биографии нуждаются в определенной корректировке, — добавил Кирсанов.

Широкие, застеленные коврами коридоры шлюпочной палубы, где офицерам раньше бывать не приходилось, поражали богатством убранства и гулкой пустотой. Становилось даже немного не по себе, будто заблудились в улицах и переулках вымершего города.

Молчаливый матрос в белой форменке довел их до дверей последних на этом ярусе кают.

— Выбирайте, господа. — Он протянул ключи. — Эти самые удобные, с выходом на променад-дек.

— Что выбирать, открывай любую, на счастье… — ответил Давыдов.

…Следующей ночью «Призрак» с тремя пассажирами, почти неслышно гудя турбиной экономического хода, вышел в море. На штурманском экране был обозначен предполагаемый курс грузопассажирского парохода Российской Восточно-Азиатской компании «Царица», совершавшего регулярный рейс Владивосток — Петербург с заходом в Кейптаун. Именно предполагаемый, никакой возможности установить истинный не имелось по причине отсутствия радиосвязи, в терминах той поры — «беспроволочного телеграфа». Расчет велся на основании даты выхода из Владивостока, средней скорости, опубликованного в газетах расписания и по аналогии с прецедентами. Обычно, не учитывая всяческих форс-мажоров, суда на этой линии не выбивались из графика более чем на сутки.

Хорошо, что яхта была оснащена локаторами, позволяющими просматривать океан в радиусе пятидесяти миль, иначе пришлось бы утюжить океан длинными галсами без особой надежды на успех рандеву.

Желанная отметка на экране появилась всего на три часа позже, чем ожидалась.

— Молодцы, как по рельсам идут, — похвалил капитана и штурманов «Царицы» Белли. — Погода благоприятствует, и машины в порядке.

— Вы уверены, что капитан остановится по вашему сигналу? — спросил Кирсанов. Он хорошо помнил, что, следуя его указаниям, капитан «Ватергюсса» не остановился даже после предупредительных выстрелов британцев.

Старший лейтенант улыбнулся снисходительно.

— Не может не остановиться. У русских в море свои законы…

Пояснять, что имеется в виду, Белли не стал.

Держа на гафеле трехфлажный сигнал, «Призрак», прибавляя ход, двинулся на пересечение курса лайнера. Через час пароход стал виден в бинокли. Довольно большой, в восемь тысяч тонн водоизмещением, он, кроме генерального груза, мог принимать двадцать пассажиров первого класса и пятьдесят — второго.

Две высокие трубы старательно дымили, бурун у прямого форштевня говорил о том, что скорость «Царицы» не меньше двенадцати узлов.

Как и рассчитывал Белли, заметив яхту и прочитав сигнал, вахтенный штурман вызвал на мостик капитана. Ему принимать решение.

Через несколько минут пароход ответил «Ясно вижу», к реям пошли черные шары, сообщая о том, что он стопорит ход и ложится в дрейф.

Океан лежал зеркально-гладкий, будто тихое озеро, подходить к борту можно было без опаски. Матросы выбросили кранцы.

У правого борта парохода столпилось около десятка любопытствующих пассажиров. Редкое развлечение в долгом рейсе — посмотреть на красавицу-яхту.

— Что вы имеете мне сообщить? — прокричал капитан в большой медный рупор. По-английски, естественно.

— Прошу разрешения пришвартоваться и подняться на борт, — ответил Белли, сильно задирая голову. Мостик «Царицы» нависал над «Призраком» на уровне середины мачт.

— По штормтрапу подниметесь или парадный вывалить? — с долей иронии осведомился капитан. Опасаться ему было нечего, о пиратах в этих широтах не слышали давным-давно. Но если он сочтет причину остановки неподходящей, наверняка выставит приличный счет.

— Оркестра тоже не надо, — ответил Белли. Те, кто понял, — засмеялись.

На палубу первым легко взбежал старший лейтенант, за ним — с меньшей сноровкой — Кирсанов.

— Отойдемте в сторонку, капитан, — предложил жандарм, после чего перешел на русский. Представился сам и представил Владимира. Поскольку в нынешнем Российском флоте его звание отсутствовало, он был назван просто лейтенантом. На капитана второго ранга не тянул по возрасту, раньше тридцати этот чин получить было трудно, особенно в мирное время.

— Слушаю вас, господа, — ответил капитан парохода Геннадий Арсеньевич Челноков, солидный моряк с полуседой бородой и бакенбардами в духе прошлого царствования. Тон его и благодушное лицо выражали полную предупредительность. «Царица» принадлежала к так называемому Добровольному флоту, суда которого в случае войны становились вспомогательными крейсерами, и комсостав его комплектовался из флотских офицеров запаса. И сам он был бывшим лейтенантом Черноморского флота, хорошо, что не Балтийского. Кроме кое-кого из старых преподавателей Морского корпуса, общих знакомых у них с Белли не имелось. Сама же фамилия внушала уважение.

— Государственные интересы требуют, чтобы вы приняли на борт меня и двух моих сотрудников, — доверительно сказал Кирсанов, угощая капитана папироской. — Документы у всех в полном порядке. Только нужно, чтобы вы оформили два билета от Владивостока, один от Шанхая. Полную стоимость мы оплатим. Не возражаете?

— О чем речь, господа! Все сделаем, устроим в первом классе, там больше половины кают свободно.

— Вот и хорошо. Обсудить подробности время у нас будет. Прикажите на вахте, чтобы спустили на яхту концы и приняли багаж…

Давыдов и Эльснер забрались на палубу, за ними вверх пошли тяжеленные, как тогда было принято, очень крепкие и водонепроницаемые чемоданы. Мода путешествовать по миру с кейсами еще не привилась. Странствовали по принципу: «Все свое вожу с собой».

Распрощались с Владимиром крепкими рукопожатиями. Неизвестно, доведется ли встретиться. У моряков своя судьба, у разведчиков — своя.

— Я вам, признаюсь, завидую, — сказал Белли. — Мы, пожалуй, отвоевались, а вам все только предстоит.

— Особенно не стоит, — похлопал его по плечу Кирсанов. — Почаще вспоминайте нашу встречу на омском вокзале. Много ли вы тогда романтических чувств испытывали, хотя в романе ваши приключения могли быть описаны крайне увлекательно. До сих пор помню ваши глаза, когда вы отмылись, переоделись и сели за прилично накрытый стол в салон-вагоне…

Лейтенант не нашел что ответить, кивнул и ловко, как обезьяна, соскользнул по штормтрапу на свою палубу.

Пароход и яхта обменялись гудками и разошлись, «как в море корабли».

С тех пор как открылась для движения поездов Транссибирская магистраль, желающих путешествовать с Дальнего Востока в столицы и центральные губернии морем сильно поубавилось. Билеты на весь маршрут покупали только истинные любители экзотики да люди, которым доктор прописал оздоровительную прогулку через три океана. Пассажиры обычно подбирались промежуточные, до тех портов, с которыми иного сообщения не было. Из Владивостока до Шанхая, оттуда до Сингапура, с Сингапура на Маврикий и так далее.

Это Кирсанова вполне устраивало.

Капитан Челноков отвел каждому по каюте в надстройке. Не тот, естественно, уровень комфорта, которым попользовались офицеры в люксах «Валгаллы», но вполне прилично. Люди же все были родом из этого, все еще девятнадцатого века. Гальюн один на всех, в конце коридора, душ тоже один, зато — с пресной водой. Экипаж мылся забортной.

До Петербурга в первом классе плыл только действительный статский советник Ермолаев Евгений Лаврентьевич с женой Полиной Ивановной и двумя сыновьями, одиннадцати и тринадцати лет. Выслужив полный пенсион и кое-что подкопив на службе, решил напоследок мир посмотреть и детям показать. Другой раз вряд ли доведется.

Обедали за капитанским столом этим же составом. Разнообразная публика, населявшая двухместные каюты ниже палубы, кормилась вместе с помощником и штурманами.

Угощали, впрочем, почти одинаково. Камбуз на «Царице» был общий. Различались только напитки и закуски.

Чиновник оказался очень приличным человеком, около шестидесяти лет, всю жизнь прослужившим по судебному ведомству, но сохранившим крепкое здоровье и своеобразный юмор в духе Салтыкова-Щедрина. Супруга была лет на двадцать младше, круглолица и смешлива. В такой компании и до самого Питера плыть было бы необременительно.

К первому табльдоту[101] Кирсанов выставил две бутылки шампанского и наилучший коньяк, который прихватил из винных погребов «Валгаллы» для подобных случаев. Если изображаешь богатого коммерсанта, нужно соответствовать. Давыдов сыпал анекдотами предвоенной (1910–1914 гг.) поры, никем здесь не слыханными, но попадающими в общий тон. Более поздние вызвали бы только тягостное недоумение. Имел успех.

Допив чай, пусть и лучших китайских сортов, но сильно уже отдающий затхлостью цистерн, Павел Васильевич указал капитану глазами, что самое время поговорить о делах.

Трехкомнатное помещение Челнокова, мало уступавшее хорошей городской квартире (да и как иначе, попробуйте жить в море восемь месяцев из двенадцати), удивило Кирсанова обилием книг. Он даже отвлекся от главной темы, рассматривая корешки.

— Почитываем, да, почитываем, — довольным голосом ответил капитан, увидев его интерес. — Только вы уж меня просветите. Что за интерес у уважаемого мною ведомства в их Кейптауне?

— Газеты давно читали? — спросил Кирсанов, отходя от полок и садясь в кресло напротив Геннадия Арсеньевича, снова задымившего хорошей, а главное — сухой папиросой. В тропиках не только одежда, но и табак мгновенно сыреет, покрывается плесенью. Нормального же хьюмидора, герметичного, с термометром и гигрометром, у капитана не было.

— Самые свежие — в Шанхае. Двухнедельной давности.

— Тогда вы ничего не знаете, — и в коротких словах передал то, что случилось позже.

— Интересно, — протянул Челноков. — Ничего против не имею. А вы — как раз по этому поводу?

— Если начинаются события международного, более того — исторического масштаба, нельзя оставлять их без присмотра, — туманно ответил Кирсанов.

— Понимаю, — сказал капитан. — Объясните, что требуется от меня.

Павел объяснил, легким намеком присовокупив, что старания капитана не будут забыты.

— Ерунда это, — отмахнулся тот. — Больше того, что есть сейчас, мне не нужно. Ордена, чины — все тлен.

— Совершенно согласен. Но какой-никакой капиталец за спиной гораздо полезнее для нервов, чем пустой карман. Что никак не отменяет усердия и патриотизма. Пассажиры до Кейптауна у вас есть?

— Нет.

— Очень хорошо. Мы — сойдем. Вместе со всеми, кто решит погулять по городу. И — не вернемся. Наш багаж хорошо бы сгрузить так, чтобы это никому не бросилось в глаза. Например, с катера миль за десять-пятнадцать до порта. Сделаем?

— Контрабанда? — привычно насторожился капитан.

— Какая контрабанда, — расплылся в улыбке Кирсанов. — Просто оружие. Могу предъявить, хоть сейчас. Причем оружие личное, не для продажи. Много, конечно, так условия требуют.

— Это меня совсем не касается, — сказал Челноков, посуровев лицом. — Но сделаем. Вспомогательным крейсерам, о чем вы, конечно, знаете, приходится пушки в угольных ямах возить, на случай внезапной войны.

— Что тут не знать, знаю, конечно. Интересы Империи требуют. А то, на самом деле, альбионцы эти заняли все морские пути и воображают, что лучше всех. Пора разобраться по справедливости. Самое время…

— У нас впереди почти двое суток. Успеем спланировать, как надо, — заверил капитан. — А пока — извините. Пора за вахтой присмотреть.

Глава восемнадцатая

Удолин почему-то не стал материализовываться у всех на глазах. Правила не позволяли или просто слегка промахнулся по месту? Он вышел из-за ближайшего дерева, такой же, как всегда, одетый в свой дорожный костюм двадцать пятого года, вполне уместный и в девяносто девятом. И там и там наряд профессора выглядел одинаково эксцентрично.

— Рад вас снова видеть, друзья, — поприветствовал он всех сразу взмахом руки. Нашел глазами подходящий валун, уселся на него, снял шляпу.

— Я вас слушаю. Теперь можете излагать подробно и не торопясь. Ментальная связь, к сожалению, деталей и нюансов не передает.

Новиков пересказал все, что успел узнать от старейшин дагонов, присовокупив собственные соображения и догадки.

Удолин не перебивал, лишь время от времени вставлял эмоционально окрашенные междометия.

— Что ж, друзья мои, — сообщил он, когда Андрей завершил свое повествование, — это даже превосходит мои надежды и предположения. Пойдемте скорее, мне не терпится прощупать мозги этих достойных старцев. Они присутствовали при строительстве пирамид! Восхитительно! Заодно подтверждается еще одна моя теория. То, что дагоны не могут жить нигде, кроме пещер и этого прелестного уголка, объясняется отнюдь не исчерпанием «жизненной силы». Все куда интереснее — их не отпускает сжимающееся время. Как-то мы с вами касались этого вопроса. Ну, можно сказать, что они оказались как бы внутри своеобразного колодца, стенки которого состоят из временно́й ткани. Причем не исторического времени, а физического. Это тема сложная, в двух словах не передашь. Но если совсем упрощая — стена такого времени ограничивает их перемещение в пространстве, одновременно защищая от времени исторического. Почему они и живут почти вечно. Но только здесь. Рано или поздно просвет колодца сойдет на ноль. И все…

— Постойте-ка, Константин, — загорелся Левашов, — как-то ваши слова коррелируют с теорией и практикой коллеги Маштакова. Но тогда не труба, а воронка раструбом вниз!

— Вы абсолютно правы, — кивнул Удолин, продолжая смотреть на Олега, как благодушный профессор, помогающий студенту на экзамене наводящими вопросами. — Именно воронка. Но что из данного факта проистекает?

— Каламбурить изволите? И втекает, и истекает, на то и воронка. Теоретически допустимо, что по ее оси можно перемещаться и сейчас. В прошлое — неограниченно, «одновременно» расширяя и пространственный ареал, а в будущее… Да мы сейчас посчитаем…

Олег расстегнул футляр с компьютером, размером с сигарную коробку, но более мощным, чем самый совершенный даже для 2005 года ноутбук. Прощальный подарок Антона.

— Считать будем потом, — пресек его энтузиазм Удолин. — Прежде следует выяснить, догадываются ли о подобной возможности сами дагоны. Или же — раньше знали, а потом забыли…

— Или это знание унесли с собой те, протодагоны… — вмешался Новиков. — Вот вам и момент развилки! Владеющие тайной сбежали, оставив прочих деградировать здесь…

— Зачем? — наивно спросила Анна. — Все бы могли пользоваться…

— Откуда нам знать? Мы и в тайнах собственного века не разобрались. Может, политика вмешалась, может — экономика…

— Хватит, хватит, друзья, — прервал затевающийся симпозиум Удолин. — Мы все обязательно узнаем, но вначале нужно правильно поговорить с мудрецами.

Шульгин поинтересовался, как он относится к радиации.

— Безразлично, господа, безразлично. Частицы эфира не взаимодействуют с икс-лучами. Если бы меня просветить рентгеновским аппаратом, вы не увидели бы ничего. Некоторые представители тонких миров не отбрасывают тени в видимом спектре, а я — в невидимом. Что не мешает мне быть столь же телесно убедительным, как и оригинал. Итак, ведите меня!

Увидев и почувствовав профессора, дагоны пришли в гораздо большее оживление, чем при встрече с обычными людьми. И не потому, что раньше не встречались с «высокоплотными фантомами». Совсем наоборот. Константин Васильевич не зря говорил, что изучал древнеегипетские, шумерские и хеттские «первоисточники». Возможно, синклит старейшин уловил в мыслях Удолина отзвук эзотерических знаний, да и сама его «телесная конструкция» могла быть знакома мудрецам по прошлому опыту.

Они сразу же перешли на невербальное общение.

— Похоже, мы чужие на этом празднике жизни, — сказал Сашка Новикову, — пошли обратно, зачем зря гомеостаты перенапрягать?

— Идите, идите, — отвлекся от «ментаконференции» Константин Васильевич. — У нас тут, чувствую, надолго. А вы пока обед приготовьте, что ли…

Выйдя на поверхность, они сразу увидели, что в их маленьком лагере не все в порядке. Встревоженные лица Ирины и Анны, Левашов, едва видный среди зарослей на дальнем концe поляны, громко зовущий Ларису через сложенные рупором ладони.

— Что тут у вас?

— Лариса пропала.

— То есть как?

— Пошла вон туда, в кусты, ну, обычное дело, и не возвращается. Давно уже, — ответила Ирина.

— Как давно?

— Да сразу, как вы ушли. Больше получаса… Мы на часы не смотрели. Разговаривали себе. Потом вдруг Олег вскинулся. Где ее, говорит, носит? Еще чуть подождали, он не выдержал, пошел следом.

Действительно, неладно! Не подмосковный лес все-таки. С другой стороны — ясный день, территория давным-давно «зачищена» дагонами, местные негры сюда не решаются забредать, ни намеренно, ни случайно. С хищниками обстоит примерно так же. Местность сухая, ни болот, ни зыбучих песков…

Конечно, Лариса — девушка себе на уме, моментами довольно «безбашенная». Засиделась на месте, решила прогуляться. Увидела что-нибудь интересное, хотя бы даже бабочку экзотическую, погналась за ней.

Все эти предположения были высказаны.

— Вернется, — с оптимизмом сказал Шульгин. Если б заблудилась или еще что — стрелять бы стала. Она ж с оружием?

— Два пистолета, четыре обоймы, — сказала Ирина.

— Ну и стрелок она классный…

— А если вдруг к речке вышла, — сделала большие глаза Анна, — искупаться решила, а там крокодилы?

Вариант, пожалуй, маловероятный, но… Африка есть Африка, тем более — девственная, цивилизацией не затронутая. Вариантов всего два — Лариса гуляет, ни о чем не думая, или… Об этом думать не хочется. Но в любом другом случае она, поняв, что заблудилась, начала бы подавать сигналы. Или залезла бы на дерево повыше, оттуда направление на скалы определить не трудно.

— Вернется — задницу бы ей ремнем надрать как следует, — без тени юмора сказал Шульгин. Но промелькнувшая в воображении картинка подобной экзекуции показалась ему эстетически привлекательной. — А пока не будем терять времени…

Он включил рацию и вызвал со стоянки трех роботов. Новиков, приказав девушкам ни на шаг не отдаляться от входа в пещеру, бегом рванул через поляну, к Левашову.

Тот, накричавшись, переводил дыхание и нервно закуривал.

— Вот зараза, куда ее черт понес, — с прибавлением усиливающих экспрессию выражений начал он ругаться, увидев Андрея.

— Найдется. В средней полосе люди, бывает, заблуживаются так, что потом с вертолетов сутками ищут. Сейчас роботы подскочат, начнем правильный поиск. Случиться с ней ничего не могло, — успокоил он друга, хотя сам был отнюдь в этом не уверен. — Разве что в ловчую яму провалилась и кукует там… у Майн Рида подобный случай описан.

— Стреляла бы…

— А то ты ее характерец не знаешь! Из гордости будет стараться сама вылезти, ногтями ступеньки копать…

Что в ловчих ямах нередко ставят заостренные, а то и отравленные колья, он вслух вспоминать не стал.

— Пошли обратно, винтовки возьмем…

Через пять минут появились Джонсон, Иван Иванович и третий, из новых, поименованный Стивом за сходство с одним давним приятелем.

— Так, — начал распоряжаться Шульгин. — Ты остаешься на месте, охраняешь женщин. Двое — с нами. Задача — найти Ларису. Олег, что из ее вещей под руками?

— Да хоть бы шляпа…

— Отлично. Эй, ребята, вот вам запах, вот примерное направление. Смотрите, слушайте — мы идем за вами. Без крайней необходимости не стрелять. Особенно — в человекообразных. Брать живыми. Вперед!

Роботы почти мгновенно увидели примятую сапогами Ларисы траву, взяли след. А вскоре, минут через десять, очень издалека послышались пистолетные выстрелы.

— Ну вот видишь — живая, — с облегчением сказал Олегу Шульгин. — Точно «беретта», я тут не ошибусь.

— Только стрельба — не сигнальная, — дернул щекой Левашов. — Странная стрельба…

— Сейчас добежим — увидим, — успокоил его Новиков. — Ребята — полный аллюр, — приказал он роботам. — В случае опасности — все ограничения отменяю…

Джонсон и Иван Иванович наддали так, что вскоре их уже не было видно. Людям такой темп не под силу. Зато тропу за собой они оставляли весьма отчетливую.

Марш-бросок занял почти полчаса. По лесу и с оружием не очень разгонишься. Далеко сумасбродная девица забрела. На бегу они вновь услышали беглую, без пауз серию выстрелов. Потом тишина, и спустя несколько минут — два хлопка, потом — окончательная тишина.

Робот ждал их на поляне, примыкающей к озерцу. Указал на россыпь пистолетных гильз, на неизвестно кем и зачем построенный шалаш с длинным столом и стульями вокруг.

— Европейская работа, — сказал Новиков, осмотрев все. — Негры так не делают. Сколько гильз нашли? — спросил он у Джонсона.

— Здесь — пятнадцать, — ответил робот. — Километром дальше, на следующей прогалине, — еще столько же. То есть по полному магазину. В том и другом случае огонь велся с одного места, но из разных пистолетов, оба марки «берета-92».

— Где твой напарник? Мы слышали еще два выстрела, позже, и на слух — еще дальше.

— Я остался здесь, чтобы встретить вас, Иван пошел вперед, вдруг нужна его помощь. Но никаких сигналов он пока не подавал.

Роботы, как уже раньше говорилось, были абсолютно идентичны функциям, которые им приказано исполнять. А тут они начали вести себя по-своему. Как-то договорились, поделили обязанности без «высочайшего» приказа. Интересный момент. Тоже, вроде Замка, умнеют на глазах?

— Пойдем за ним, — распорядился Шульгин.

Пока шли, Джонсон докладывал:

— Сначала госпожа Лариса открыла огонь в шалаше. Следов крови, чужой или ее, — нет. В кого стреляла — неизвестно. Но — не вверх, по горизонтали, о чем свидетельствует разброс гильз. Потом, переместившись на девятьсот восемьдесят метров вперед и вправо, снова стреляла. На этот раз ствол был направлен вверх под углом больше сорока пяти градусов. Что также подтверждается соотношением ее следов и рассеиванием гильз. Можно предположить, что огонь велся по низколетящей цели, приближающейся ракурсом ноль горизонтали, до пятидесяти вертикали…

Джонсон говорил тоном уверенного в себе криминалиста.

— Что еще?

— Применения другого оружия не отмечено…

— Вывод? — резко спросил Новиков.

— Информации недостаточно. Сигнальные выстрелы обычно делаются вверх. Для тренировки используются мишени или подручные предметы. Не обнаружено. Присутствия опасных для госпожи Ларисы живых существ мною также не обнаружено.

Иван Иванович встретил их на краю очередной большой поляны. Они, получается, тянулись одна за одной, разделенные не очень широкими перелесками.

— Ну что, где она? — рванулся к нему Левашов.

— Госпожа Лариса была здесь совсем недавно, но сейчас ее нет. — В голосе робота словно бы проскочила нотка искреннего сожаления, или это просто показалось. — Вот здесь она последний раз стреляла, сидя или стоя за этим кустом. — Он протянул пистолет и две гильзы. — Осмотром травы и почвы установлены десять точек вертикального давления, предметами весом от тонны и больше, без химического или термического повреждения. Следы горизонтального перемещения отсутствуют. Если бы здесь приземлялись вертолеты, имелись бы отпечатки колес или лыж. Предположительно, предметы могли быть опущены и подняты с других летающих объектов, например — тяжелых вертолетов или дирижаблей…

Обстоятельность робота утомляла, но так уж они были запрограммированы.

— Сложновато будет. Проще нечто антигравитационное вообразить, — сказал Шульгин, самостоятельно осматривая указанные роботом места.

— Вывод, — снова потребовал Новиков.

— Неизвестные предметы прибыли сюда самостоятельно или были доставлены иным способом, после чего снова покинули поверхность, забрав с собой госпожу Ларису, — ответил Иван Иванович. — Вот место, где ее следы прерываются. Рядом с самой большой вмятиной на почве…

Олег блуждающим взглядом смотрел под ноги, никак не реагируя на услышанное.

— Только летающих тарелок нам тут не хватало? — шепотом спросил Шульгин у Новикова. Он и представить себе не мог, что Левашов так вдруг потеряется. Неужели действительно страстная любовь, когда мысль о том, что с твоей женщиной случилось плохое, выбивает способность к рациональному поведению?

У него самого случались всякие неожиданности в отношении близких людей, но обычно нехорошие моменты мобилизовывали, а не вгоняли в прострацию.

— Обожди, хрен его знает… — отмахнулся Андрей. Он на самом деле не хотел делать окончательных выводов.

— Дай-ка сюда, — сказал он Ивану Ивановичу. Тот протянул «беретту», грамотно держа ее мизинцем за спусковую скобу.

Андрей вытащил магазин, передернул затвор. Все верно — после предыдущей бешеной пальбы Лариса израсходовала всего два патрона. Что ей помешало? Выбили пистолет из рук, скрутили, забросили в летательное устройство? Это ж как неудачно вышло — на несколько минут они опоздали. Подними Олег тревогу чуть раньше, сам догадайся роботов вызвать — успели бы.

Шульгин, думающий в том же направлении, присев на корточки, тщательно осматривал траву и землю.

— Я уже изучил каждый сантиметр, — сообщил Иван Иванович.

— И что?

— Следов рукопашного боя, вообще никаких следов, кроме этих. — Он указал на вмятины от Ларисиных каблуков. — Значит, госпожа Лариса бросила здесь свое оружие и добровольно села в транспортное средство. Если бы она не хотела, то отстреливалась бы до последнего патрона…

— Не факт, — сказал Шульгин.

— Да что же вы за мудаки? — вдруг закричал Левашов. — Рассуждаете здесь, а Лариса…

— Что — Лариса? — повернулся к нему Новиков. — Заткнись, если не трудно. Мы что? Цены на базаре в Одессе обсуждаем? Не можешь держать себя в руках — молчи. Сами разберемся.

Шульгин поднял руку, требуя от всех молчания. Такие команды принято выполнять сразу. Сашка явно что-то услышал. Раньше роботов, обладающих слухом, намного превосходящим человеческий? И тут же Андрей сам уловил отзвук мысли. Точнее — эхо. Сосредоточился. Все верно, это наверняка Лариса. Неужели у нее тоже прорезались способности? Наверняка помогло очень сильное желание или столь же отчаянный страх. Да нет, панической составляющей в ее призыве не было. Не очень четко сформулированный, но вполне понятный призыв: «Я жива, я в плену, выручайте!»

Сашка по глазам понял, что Новиков тоже поймал сигнал. Слегка кивнул. Подождал еще немного. Больше ничего, тишина «по всем диапазонам».

— Все в порядке, — сказал он, обращаясь к Олегу. — Она жива и здорова. Сумела передать. Тоже, видишь, совершенствуется. С кем поведешься… Андрей поймал сигнал вместе со мной, значит, ошибки никакой. Похоже, я даже направление схватил…

— И я. — Новиков указал на северо-запад.

— Точно…

Левашов приободрился на глазах. Раз Лариса жива — все остальное вопрос техники. В буквальном смысле.

— Расстояние не определяется? — спросил он.

— Как его определишь? Бывало, через астрал с Валгаллы сигнал доходил без потери мощности. Но она точно на Земле. У меня, кроме голоса, еще и картинка мелькнула. Что-то здешнее: зелень, небо, скалы… Да и по времени… Если всего минут пятнадцать-двадцать назад ее в «тарелку» посадили…

— Не в «медузу»? — перебил его Олег.

— Какая «медуза», ты чем слушал? Давление на почву до тонны, а «медузы» вообще грунта не касались. Пятнадцать минут… — повторил Шульгин. — Взлет-посадка, скорость едва ли сверхзвуковая. Можно надеяться, что ее выгрузили в пределах сотни километров отсюда и, оказавшись снаружи, она сумела до нас достать…

— Сто километров, — упавшим голосом повторил Левашов. — День езды. Куда ее за это время переправить могут…

— Меня куда больше интересует — куда ее уже доставили? — сказал Шульгин. — Забрали, отвезли, высадили. Скорее всего — на своей базе. Что же это за очередные враги у нас объявились? На гравилетах. Снова дуггуры? Но почему именно Лариса, почему не кто-то из нас? Или — все сразу. Непонятно.

— Чего зря гадать, — прервал его Новиков. — У нас, слава богу, Удолин есть. Как раз по нему задачка. Погнали обратно…

Профессор был не слишком доволен тем, что его оторвали от увлекательнейшей беседы. Он как раз начал вникать в тонкости дагонского восприятия пространства-времени, весьма отличающегося от общечеловеческого. Одновременно, образовав вокруг себя избирательно проницаемую защиту (через которую наружу проходят только те мыслеформы, которые он считал нужным транслировать собеседникам, причем так, что лакуны и пробелы реципиентами не замечались), записывал в специально выделенные ячейки памяти волновые характеристики их мозговых эманаций и алгоритмы, которыми они пользовались для перекодирования дагонского в русский и обратно.

Его прямо захлестывали волны интеллектуального наслаждения. Пиршество духа, никак не иначе. Оно могло бы длиться сутками, да что там — месяцами! Для того Константин Васильевич и принял теперешнее воплощение, чтобы не нуждаться ни в отдыхе, ни в пище. Он наверняка станет авторитетнейшим в кругах ныне живущих некромантов, а пожалуй, и не только.

Но услышав от Новикова, в чем дело, тут же вскочил.

Особым образом дал понять старейшинам, что их общение не закончено, схватил Андрея за рукав.

— Пойдемте наружу, через этот фон мы ничего не сможем услышать…

— А мудрецы нам не помогут? — спросил Шульгин.

— Мы сначала сами, — отмахнулся Удолин.

Видимо, окружающую пещеры радиацию он чувствовал отчетливее, чем гомеостат, и она ему не вредила, но мешала, потому он и отошел от входа на полсотни с лишним метров.

— Еще раз расскажите, и подробнее. Обо всем, что касается уловленного вами сигнала.

Сашка постарался передать все нюансы: длительность, интенсивность, отчетливость, содержание «видеоряда», ощущение, давшее представление о направлении источника.

Константин Васильевич задал несколько уточняющих вопросов, присел на давно упавший и обросший толстым слоем мха ствол пробкового дуба и погрузился в размышления или медитацию, трудно сказать.

Все же встреча с Удолиным была для них подарком судьбы. Узнав еще в двадцатом году о существовании этого необыкновенного человека, то ли агента, то ли секретного узника ЧК, они рискнули жизнью, чтобы познакомиться с ним поближе. Сами не до конца понимая, что за человека выручают из лап Агранова и насколько он будет им полезен, руководствуясь скорее интуицией, чем точным расчетом, Новиков с Шульгиным освободили профессора и не прогадали. Получили в его лице надежного товарища и специалиста, обладавшего знаниями и умениями, в реальность которых они до того даже не верили. Половина их авантюр (а также эскапад[102]) не состоялась бы вообще без поддержки Удолина, а другие могли бы завершиться весьма печально.

Все, что происходило лично с ними, — более-менее укладывалось в рамки пусть и фантастического, но представимого. А Константин Васильевич был именно мистиком и магом, то есть персонажем совсем из другого, сказочного мира. И это проявлялось достаточно постепенно, не слишком травмируя материалистические основы психики. Верить в космических пришельцев, телепортацию и гомеостаты отчего-то гораздо проще, чем в сюжеты Гоголя.

Чтобы не мешать, друзья скрылись за деревьями, молча закурили. От них теперь почти ничего не зависело. До тех пор, пока вновь не придется действовать.

Говорить было просто не о чем. Ирине и Анне поведали о результатах поиска в самых общих словах и оптимистических тонах, причем Андрей не упустил случая на этом примере в очередной раз подчеркнуть необходимость соблюдения строжайшей дисциплины и всех существующих уставов и инструкций.

— Которые, как известно, пишутся кровью, — добавил Шульгин, — и очень хорошо, когда не нашей.

Девушки подавленно молчали, и не от прослушанной нотации, а оттого, что за все годы приключений, войн и революций обозначилась в их рядах первая потеря. Ирина, ничего не сказав, про себя думала, что найти Ларису едва ли удастся. Очень вся эта история странно и нехорошо выглядела. С ее точки зрения.

Но вскоре Удолин вернулся, с лицом, как говорится, исполненным оптимизма.

— Мне кажется, друзья, у меня получилось! Я сумел установить с Ларисой надежный контакт. Я знаю, где она находится. Да, все так и есть — ее захватили так называемые дуггуры, только не совсем того подвида, с которыми пришлось встретиться вам. Или — другой касты. Так ведь и время здесь совсем другое. Вы не могли заметить, но течет оно здесь несколько иначе. Не так, как в рассказе про Рипа ван Винкля, и все же. Сколько вы провели в окрестностях поселения дагонов?

— Считая от первой встречи с Мамбору — двое суток, — ответил Новиков, уже догадавшийся, о чем идет речь.

— Ну, а на «большой земле» — почти три недели. Вот и пожалуйста. Думаю, ваши товарищи начали беспокоиться отсутствием вестей. Надо бы кому-нибудь удалиться от гор километров на двадцать и передать сообщение. Что же касается экземпляров, в руках которых находится сейчас Лариса, очень вероятно — они понятия не имеют, что вы уже встречались с их «родственниками» в иных обстоятельствах.

— Как же они тогда вообще на нас вышли? — не выдержал обстоятельности профессора Левашов.

— Это нам и предстоит выяснить. Сходим и посмотрим, только взять с собой я могу кого-то одного, Андрея или Александра. На двоих у меня сил не хватит. Тут другие обстоятельства, чем при вашем предыдущем походе «по местам боевой славы», действуют другие законы. Но вы не беспокойтесь, — сделал он вежливый жест в сторону дам, — мы уложимся в час, если не меньше. А уже потом решим, что делать дальше…

Новиков с Шульгиным переглянулись. Особых слов не требовалось. Опять в астрал погружаться, от чего они совсем недавно зареклись категорически? А какой выбор? Ларису выручать нужно, здесь безвариантно. И идти, наверное, Сашке. Для любого вида боя подготовлен он лучше, устойчивость к психоволновому воздействию — выше. Да и в слоях и сферах разных порядков наловчился последнее время действовать так, что немного теоретической подготовки — самому Удолину не уступит.

Они давно миновали ту стадию отношений, когда хорошим тоном считалось «принимать удар на себя». Кто считает себя крепче — тот и примет, славою другой раз сочтемся.

Левашову было обидно, что его кандидатура для участия в спасении Ларисы даже не рассматривалась. Все правильно, уровень не тот, а все равно обидно.

— Тогда мы, Константин Васильевич, — сказал Андрей, — пока переберемся к месту стоянки фургонов. Туда и возвращайтесь.

Тут ему пришла в голову интересная идея, парадоксальная, как водится, но все же.

— Что, если вам попробовать одного из роботов с собой прихватить? В виде средства технической поддержки? Бутылки и пистолеты через астрал проходили без потери свойств и качеств. Александр вон целый бронетранспортер на Валгаллу переправил. С людьми. А?

— Умный вы человек, Андрей Дмитриевич, но не в этом вопросе. Откуда же у роботов — тонкие структуры? Железо, резина, электрические схемы. Ничего другого. Телесную оболочку переместим, никаких препятствий, но кто же так называемые «электронные программы» удержит и восстановит? Механика и мистика увы, пока не сочетаются.

— Нет так нет. Мое дело — предложить. Тогда отправляйтесь. И мы — в свою сторону.

— Сначала вы. Уйдете — нам с Александром легче будет сосредоточиться. Условия здесь, прошу заметить, далеки от идеальных. Куда прибывать — мне все равно, а для отбытия специальная настройка требуется. И ментальная тишина. Не будете же вы слушать камерный концерт на одной площадке с духовым оркестром.

— В таком случае — удачи вам и скорейшего возвращения, — со всей искренностью ответил Новиков. — Отделение — становись! — шутливо приказал он оставшейся на его попечение команде: Левашову, Ирине, Анне и трем роботам. — За мной, с песней — шагом марш!

Юмор, пожалуй, не самого высокого качества, но бывают ситуации, когда чем примитивнее поведение командира, тем лучше. Остальные, про себя или вслух, шепотком, разрядят лишние эмоции по его адресу, одновременно отвлекаясь от куда более вредных мыслей.

Шульгин с Удолиным, оставшись вдвоем, минут пять сидели просто так, покуривая и внутренне сосредотачиваясь.

То, что Сашка вызвался идти «на дело» потому, что считал себя лучше к нему подготовленным, было правдой. Но — не всей. Скорпион по гороскопу, кроме всех положительных качеств, присущих этому знаку, в том числе и предрасположенности ко всякого рода мистике, он отличался упрямством в достижении личных целей, обостренной тягой к противоположному полу, ревнивостью и скрытностью.

Потому Шульгину удавалось столько лет успешно маскировать свое влечение к Ларисе, иногда становящееся почти непереносимым. Не любовь — именно физическое влечение. И возникло оно с момента их первой встречи на празднике новоселья в форте на Валгалле. Но экстравагантная девушка тогда предпочла Левашова, и Шульгин не стал перебегать товарищу дорогу.

Он считал Ларису как бы своим аналогом в женской части Братства и исподволь культивировал в ней это сходство, с переменным, впрочем, успехом.

По многим позициям она его даже переигрывала — своеволием, независимостью, авантюризмом, пренебрежением к условностям. Он, допустим, не мог позволить себе держаться с Анной, как Лариса с Олегом, хотя нередко этого очень хотелось.

И Лариса, единственная из всех, чувствовала свою внутреннюю власть над Шульгиным. Одно время вызывающе дразнила его своей мнимой доступностью, не позволяя при этом перейти некую грань. А однажды в идущем через охваченную Гражданской войной Россию бронепоезде устроила Сашке феерическую «ночь любви», первую и последнюю. Так и сказала:

— Получилось у нас просто здорово. Но на этом — все. Побаловались — и хватит. Раз мы теперь знаем, где у кого что и как действует, — останемся друзьями и союзниками…

Ему ничего не оставалось, как согласиться на ее ультиматум.

Еще через час они попали в засаду, и Лариса, возможно, спасла ему жизнь, прикрывая снайперским огнем из карабина. Какое-то время увлекшись Анной и по многу месяцев не пересекаясь с Ларисой, Шульгин слегка подзабыл о своих чувствах. Но стоило им увидеться в Кисловодске, где Лариса исполняла обязанности резидента Братства в две тысячи пятом году, под маской богатой вдовы, баронессы Эймонт, как влечение вновь вспыхнуло с прежней силой. Если не с большей — сейчас ведь перед ним была не двадцатитрехлетняя девчонка, пусть фигуристая и сексуальная, а эффектная, вызывающе эффектная молодая дама, все свои силы прилагающая, чтобы в местном бомонде выглядеть самой-самой… Не зря Майя Ляхова поначалу приняла ее за русский вариант гейши международного класса[103].

Но удобного случая попытаться возобновить давно прерванные отношения (точнее — отношение, так как было оно единственным и неповторимым) никак не представлялось.

И вдруг — случай таки представился.

Лариса его в свое время спасла от пуль красных диверсантов, теперь он ее спасет из плена. И как-нибудь в подходящий момент небрежно скажет:

— Не вспомнить ли нам прошлое, дорогая? «Те битвы, где вместе рубились они»? Зачем отказывать себе в маленьких радостях? Они так редки в этой жизни…

А она ответит:

— О, как ты прав, милый! Сама только об этом и мечтаю…

Сашка тряхнул головой, прогоняя наваждение.

— Что-то мне непонятно, — сказал он Удолину, — наши хозяева-дагоны словно не проявили никакого интереса к случившемуся. Им совсем без разницы? А ведь должно как-то касаться. Здесь их последняя территория, тщательно охраняемая, и вдруг — появление очень посторонних личностей, странные летательные аппараты, похищение гостьи, и так далее. Ваше мнение по этому поводу…

— Готов допустить, что все входит в их планы. Иначе действительно было бы странно. Они вас ждали, встречали, собрали представительную комиссию… Знали о вас, тем более должны были знать и о других. Однако не помогли, даже не предостерегли. Предположим, что перед нами — красивая инсценировка. Навели какой-то мо́рок, на нас и на Ларису, уволокли ее в свои подземелья, теперь смотрят, как мы себя поведем.

— Я тут подумал — нет ли какой-то связи между темой разговора со старцами об их «родственниках» и ее пропажей? Может, очередной тест? На радиацию нас проверили, о возможности вашего появления я им сообщил, и практически одновременно — инцидент с Ларисой.

— Сколько раз, вы сказали, она стреляла?

— Тридцать два.

— И, будучи метким стрелком, ни в кого не попала?

— Было бы в кого, — мрачно ответил Шульгин.

— Я совершенно о том же. Галлюцинации нередко отличаются удивительной достоверностью.

— Согласен. Но следы на поляне от «гравилетов» — я сам их видел и пальцами трогал…

— Думаете, внушить вам такое представление труднее, чем любое другое?

— Опять вы правы. Но Ларисы нет — факт. Полученный от нее сигнал — факт. Как и то, что вы подтвердили установление с ней контакта. Какие тут галлюцинации?

— Одно другому не мешает. Вот и займемся выяснением. Готовы?

— Надеюсь — да.

— Тогда — приступим. Не удивляйтесь, я решил испробовать незнакомые вам практики. Тот путь, которым мы ходили раньше, достаточно натоптан, я бы так выразился. На нем нас могут подстерегать неожиданности не самого приятного свойства. Знаете, как охотники устраивают засады на звериных тропах? Ну так мы их обманем! — С хитроватым блеском в глазах Удолин потер руки. — Я говорил вам, что собираюсь привлечь к сотрудничеству некоторых коллег, специализирующихся в нужной области, они мне и подсказали кое-что интересное. В обмен я тоже поделился плодами своих изысканий…

— Это что же, вы сейчас на мне будете экспериментировать?

— Да вы не опасайтесь, Александр. Новый способ гораздо надежнее и требует куда меньших усилий. От меня. Вам вообще ничего делать не придется, кроме как прийти в сосредоточенное состояние духа…

— Подождите минутку, Константин. Меня давно мучает вопрос — почему вы, маг экстра-класса, спокойно терпели тяготы Гражданской войны и даже аграновскую тюрьму? А ведь могли бы…

— Увы, тогда не мог. Я ведь до революции несколько в другой области специализировался, это уже когда с вами начал работать, всерьез занялся проблемами физического погружения в астрал… Да вы же помните. Однако — пора!

Константин Васильевич принял нужную позу, лицо его окаменело, глаза закатились, словно он заглядывал ими внутрь собственного черепа, и начал делать руками пассы, что-то при этом бормоча на несомненно «мертвом» языке. Шульгин отвернулся и принялся сосредотачиваться единственно известным способом, остерегая себя от неконтролируемого провала в Гиперсеть. Просто расслабиться, убрать суетные мысли и, упаси бог, не вспомнить ни одной из магических формул. А то снова унесет неведомо куда, с билетом в один конец. Тут же в голове зазвучала мелодия «Ван вей тикет». Вот и хорошо…

— Готово. — Голос Удолина прозвучал странно глухо, будто из-за стены. Сашка открыл глаза и не увидел ни солнечного дня, ни самого профессора. Вокруг плавал густой, серый с зеленоватым оттенком туман. А там, где ногами ощущалась покрытая травой земля, сквозь него просматривался некий наклонный шурф со стенами, мерцающими отсутствующим в солнечном спектре цветом. Шульгин мельком удивился, как такое может быть — цвет, которому невозможно подобрать названия, даже по аналогии.

— Давайте руку — и шагаем…

«Голос не глухой, а именно — загробный», — догадался Сашка. Он всегда считал этот термин чистой метафорой, а вот услышал и сразу понял, что он на самом деле означает.

«Потому его и видно. И я, значит, тоже там? Серая зона?»

Делать нечего, назвался груздем… Ростокин в этой зоне уже бывал.

Шульгин протянул руку в направлении голоса, наткнулся на ладонь Удолина. Крепко сжал, и они шагнули.

Ничего особенного в плане чувственных ощущений не произошло. Ни потустороннего холода или, наоборот, жары, ни даже ощущения полета. Проникновение в Гиперсеть доставляло куда больше впечатлений.

Туман рассеялся, вернее — просто исчез. И Удолин стал виден, такой же, как прежде. Без всяких признаков посмертности. Единственно, освещение оставалось инфрафиолетовым, как обозначил его для себя Сашка. Любое явление должно быть поименовано, пусть и самым бессмысленным образом.

Они находились как бы в продолжении шурфа, через который сюда проникли, но теперь идущем горизонтально, и его следовало называть штреком.

— И где это мы теперь? — спросил Шульгин.

— Там, где нас ждет Лариса. Я слышу ее гораздо лучше. Она все время мысленно зовет кого-то из вас или всех сразу. Да мы сейчас в этом попробуем убедиться…

— А эта… цветовая гамма, почему такая? Точнее — откуда?

— Свойства среды. Самосвечение эфира. Мы сейчас находимся пространственно там, где скрывают Ларису похитители, но совсем в другой фазе бытия. Мы можем наблюдать явления вещного мира, сами же для него невидимы.

— С того света наблюдаем? — решился спросить Сашка. Это ведь, как следует из литературы, именно покойники способны видеть и слышать то, что творится на Земле, не имея, впрочем, возможности активно вмешиваться в происходящее.

— В строгом смысле, любая фаза по отношению к любой другой — «тот свет». Но ваш академический интерес я постараюсь удовлетворить дома. Сейчас главное — вызволить Ларису и переправить ее к своим. А уже потом заняться устроителями этого безобразия. Пойдемте.

Идти пришлось недолго. Удолин выбрал точку высадки чуть поодаль от цели, чтобы дать своему спутнику возможность хоть немного адаптироваться в новом качестве. И еще он немного опасался, что всплеск эфира при их появлении каким-то образом может быть уловлен здешними обитателями. Профессор же добивался полной внезапности.

Штрек, являвшийся на самом деле своеобразным переходным шлюзом между фазами, вывел их в порядочных размеров помещение, ярко освещенное подобием ламп дневного света. Своим интерьером оно напоминало странный гибрид рубки космического корабля из фантастических фильмов и атриума древнеримской виллы. Причем атриум выглядел естественнее: ребристые колонны розоватого с прожилками камня, абстрактные фрески на стенах, черный мраморный пол, по которому в беспорядке разбросаны мозаичные разноцветные спирали, напоминающие изображения галактик. А «космическая» часть производила довольно нелепое впечатление — с человеческой точки зрения. Как будто кто-то, не имея никакого понятия об эргономике и даже назначении использованного реквизита, насовал, где придется, экранов, пультов, иных устройств условно технического вида. Мол, на что-то похоже, и ладно.

Посередине зала на возвышении, между двумя синими прозрачными дисками стояла на коленях Лариса. Третий диск, но желтого цвета, нависал над ней в виде зонтика. Диски, не имея видимых опор, медленно вращались в противоположных направлениях. Моментами между ними проскакивали, не задевая девушку, оранжевые искры.

Неподвижностью и позой Лариса являла подобие статуи, была бы она обнаженной — вообще не отличить. Наверное, ее держало какое-то поле, гравитационной или иной природы.

По залу расхаживали пять условно говоря, «человек», одетых в легкие хитоны до колен и нечто вроде сандалий. Шульгин едва не ахнул, так они были похожи на «элоев» из Барселоны. Только раза в полтора крупнее, самый высокий — под метр семьдесят. Чем занимались — непонятно. Один смотрел на прибор, напоминающий осциллограф, другие просто бездельничали или, подобно ученикам Аристотеля, перипатетикам, обсуждали философские проблемы, прогуливаясь.

Сашка непроизвольно положил руку на пистолетную кобуру. Есть эти, могут поблизости оказаться и монстры.

— Успокойтесь, Александр, — сказал Удолин. — Прежде всего, мы для них невидимки и неощутимки. Кроме того, надо выяснить, способны ли мы оказать на них поражающее воздействие. У Ларисы, как известно, не получилось. Кто знает, из какой они фазы?

— Так выясняйте, — раздраженно ответил Шульгин, подходя к дискам вплотную. Ему показалось, что в этот момент рисунок и частота искр изменились. Неужели учуяли? Если не сами «элои», так их приборы? Но «прогуливающиеся» никак не отреагировали.

Присмотревшись, Сашка заметил, что губы Ларисы едва заметно шевелятся, как бывает, когда человек непроизвольно артикулирует внутреннюю речь. Лицо при этом оставалось замороженным, глаза — совершенно пустыми, будто мастерски выточенными из самоцветов.

«Ну, падлы, дай только девчонку выдернуть, я вам устрою Испанию в разгар инквизиции. Барселона курортом покажется!» — мысль получилась настолько отчетливая, что искры опять защелкали, засуетились, будто испуганные.

Теперь и «элои» обратили внимание на нештатную, похоже, ситуацию.

Сгрудились, обмениваясь фразами в странной тональности, тот, что наблюдал за экраном, начал изображать руками в воздухе объемные фигуры. Еще один побежал к другому аппарату у противоположной стены.

— Что с ними, Константин?

— Подожди, Саша, подожди, я только настраиваюсь…

Шульгину хотелось со всего размаха снести ударом ноги эти поганые диски, выхватить Ларису, а дальше — как получится. Но — нельзя, это он тоже понимал. Вдруг рванет аннигиляция? Им-то, по словам Удолина, ничего не грозит, а ей? Как тут, кстати, с радиацией? Гомеостата с собой не было. Да и черт с ним!

— Приготовься, сейчас выходим из фазы. — Голос профессора внезапно прозвучал, как у боцмана на штормовой палубе. — Я сбрасываю поле, а ты не дай им уйти, пока не опомнились!

Что там сотворил Удолин, пассами или усилием воли, Сашка не видел. Он получил свою задачу и начал ее исполнять на пределе сил и возможностей. Тут самое главное — не ошибиться. Чтобы форсированная скорость реакции не превысила прочность мышц и связок на разрыв. Иначе…

Очень удачно, что все «клиенты», кроме одного, оказались практически рядом, сбились в тесную группу. Минус — между ними и Шульгиным возвышается подиум с дисками и Ларисой. Зато тот, что метнулся к покрытой светящимися полосами и пятнами стойке, — вот, прямо напротив, метрах в шести. Ну так устроим им «бильярд»!

Мысленно нарисовав траекторию полета шара, которым был он сам, Шульгин, будто стартующий с катапульты истребитель, сорвался с места. Пронесся поперек зала, толчком выставленных перед собой рук отшвырнул к стене элоя-одиночку, погасив тем самым свою инерцию, развернулся на пятке и — второй бросок! Он ударил по группе, врезался в ее середину, сработал широким взмахом обеих рук от плеч, да еще и подсечкой левой ноги. Удержался на правой, рванул за подол хитона единственного устоявшего «элоя», без всякого изящества отвесил ему тяжеленную затрещину. Голова у того резко мотнулась, и он упал ничком.

Если кто-то из дуггуров вообще что-нибудь успел сообразить, он испытал немалое удивление. Из ничего возникла фигура крупного гуманоида, расплывчатая от скорости и… Впрочем, никакого «и». Нокаутирующие удары, которые не успеваешь ощутить и оценить, после чего — тьма беспамятства.

Давно, очень давно Сашке не приходилось всерьез заниматься настоящим рукопашным боем. Тренировочными — постоянно, а чтобы до результата — или ты, или тебя — года три такого не было. И он ведь бросился на пятерых, понятия не имея о способностях противника. Так бы мог нарваться! На встречный удар быстрее своего или финку из рукава. Так выбора же не было!

— Александр! — услышал он окрик Удолина.

Обернулся, одновременно переместившись так, чтобы поверженные враги оставались в поле зрения, и выдернул из-под ремня пистолет. Голая рука их берет, пуля возьмет тем более. Лариска просто «не попала в фазу», а то б накрошила такую кучу этих «патрициев»…

— Что такое?

— Смотри!

Наподобие Моисея с иллюстраций к Библии художника Гюстава Доре, профессор простер руки в сторону постамента с дисками, между которыми пребывала в каталепсии Лариса, и вся композиция подернулась радужной дымкой, заколебалась, поплыла, теряя форму… Еще секунда, от силы две — боковые диски с металлическим лязгом упали по сторонам постамента, между ними обрушился верхний. Но упал на пустое место. Девушки там не было. Момента ее исчезновения Шульгин не уловил. Была — нет!

— Лихо! — присвистнул он.

— Лариса уже там, со своими, — довольным тоном сообщил Удолин.

— Уверен?

— Получил подтверждение. Теперь у нас руки развязаны. Займемся?

— С полным удовольствием, — искренне ответил Шульгин. Полдела сделано. Осталось вернуться и довести свою мечту до воплощения.

— Тогда вяжи их, чтоб снова не сбежали, как те, из Замка.

— У меня не сбегут, — заверил Сашка, извлекая из кармана моток плетеного капронового шнура, который всегда имел при себе. На случай… Заодно наскоро осмотрел «пациентов». Окончательно убедился, что они вполне человекоподобны, по крайней мере — снаружи. В отличие от дагонов — типаж европеоидный. Красавцами не назовешь, но в обычной одежде в глаза бы на улице не бросались. Физически слабоваты. Бил их Шульгин все же аккуратно. Были б перед ним нормальные люди, не супермены из американских фильмов, одного-другого, пожалуй, отключил ненадолго, но не всех же! А эти — легли, как кегли, и в себя приходить не собираются. Но хоть дышат.

«Ну, пусть полежат немного, — подумал Шульгин, затягивая последний узел. — И мы отдохнем».

— Красиво у тебя получилось, — глядя на поверженных «элоев», похвалил профессор. Неожиданно, не сговариваясь, они окончательно перешли на «ты». Что вполне естественно. Рыцари одного ордена.

— А у тебя — хуже?

— Разные вещи. Никогда не умел драться кулаками, с самого детства. Всегда мне нос разбивали. Оттого и науками стал заниматься, иначе б тоже по военной линии пошел.

— Полководец с магическими задатками — круто могло получиться, — польстил Удолину Сашка.

— А все «великие» такими и были, разве непонятно?

Присели на мраморные ступеньки, закурили, как водится, пережив боевой стресс и радость победы.

— Может, не теряя времени, этих тоже — вслед за Ларисой? — предложил Шульгин.

Константин Васильевич извлек из обширного кармана заветную фляжку.

— Примем?

— Отчего нет? — протянул руку Шульгин. — Одного не пойму. Ты — эфирный, я — материальный. А водка какая, если на всех одинаково действует?

Удолин засмеялся.

— Формулу-то спирта помнишь? Углерод, водород, кислород, и только. Вся Вселенная из этих элементов построена. И Господь наш, Иисус Христос, в Кане Галилейской чудесным образом вино творил, не суп гороховый. Оттого и все последующее. А с «этими» здесь нужно разбираться, в самом логове. Тут и приборы, и выходы, наверное, в разные интересные места имеются…

— Так хоть блокаду какую-нибудь вокруг поставь, — предложил Сашка. Пара глотков сняла долю напряжения, а дело ведь пока не сделано. — А то набегут вдруг «спецназовцы», опять свалка начнется…

— Уже сделано. Капсула прочная. Если нет у них магов сильнее меня… Если есть — тогда уж не знаю!

— Огнем и штыками пробьются ребята, и пара гранат не пустяк, — пропел Шульгин, демонстрируя напарнику рассованный по карманам арсенал.

Глава девятнадцатая

Три робота, повинуясь команде Новикова, со сноровкой, проявленной ими при постройке шалаша, изготовили из подручного материала очень приличные носилки. Даже скорее паланкин. Наподобие тех, в которых и сейчас индусы носят европейских туристок по крутым каменным тропам затерянного в джунглях пещерного города Элора.

Две длинных слеги, метра по четыре, из прочного дерева, между ними стулья, с плетеными сидениями, да еще и багажник между ними, куда сложили рюкзаки и большую часть оружия. Девушки устроились со всеми удобствами, и андроиды побежали плавной рысью, не допуская неприятной для пассажирок тряски. Они могли бы с той же легкостью нести и тонну груза. Что им двести килограммов?

Подобный способ передвижения, раньше не испытанный, Ирине с Анной понравился. Слегка отвлек от беспокойных мыслей.

Левашов с Андреем быстрым шагом шли позади, не очень отставая, обсуждали дальнейшие перспективы.

— Ларису они вытащат в любом случае, тут и думать нечего. А вот что дальше делать? — говорил Новиков, сбивая прутиком фиолетовые соцветия растений, похожих на отечественный чертополох.

— Вытащат, тогда и решим, — отвечал Олег. — Разонравилась мне страна мечты…

— Да брось, не стоит так. С кем не случалось…

— А мне надоело, понимаешь — надоело! Пока только меня касалось — ладно! Но так и дальше дергаться — не желаю! Не по мне…

— Да что за беда? Все мы постоянно рискуем, девчата — тоже. Будто не знаешь, в каких переделках им раньше бывать приходилось. Что Ларисе, что Ирке… Взять тот же бой на поезде.

— Мало ли, что там раньше бывало. Меня при этом не было, вот что главное! А вот так, в режиме реального времени на все смотреть — не хочу. Не по мне, — повторил Левашов.

Переубеждать друга — бесполезно, понял Новиков. Не в том он состоянии, чтобы к доводам разума прислушиваться. Да, слишком большую власть над его натурой Лариса забрала. Талант…

— Хозяин — барин, — спокойно ответил он. — Кто же заставляет? Вернется — и уезжайте, хоть прямо сейчас. На Кислые воды. Правда, еще до «Валгаллы» надо суметь добраться…

— А ты останешься?

— Кому-то ж надо разобраться, куда все катится? Собрались одним делом заняться, а нам тут же совсем другое подбрасывают. Но ничего, — с оттенком то ли угрозы, то ли просто злости протянул он, — глядишь, с помощью Удолина и разберемся. До самого донышка. А там вдруг да подпишем договор о вечном мире с этими самыми дуггурами. Без дружбы и взаимной помощи можно и обойтись… Тогда и нам с Сашкой невредно будет дачки прикупить, с тобой по соседству…

— Издеваешься? — насупился Левашов.

— Чего ради? Святой истинный крест! Мы присяги никому не давали, живем по собственному хотению. Тебе физикой-математикой с пятого класса нравилось заниматься, мне — кое-чем другим. И все в своем праве. Так что давай Ларису подождем. Совсем я, кстати, не уверен, что она с тобой прямо сразу и согласится.

Олег махнул рукой, не желая продолжать дискуссию. Он часто поступал подобным образом, обрывая тему на полуслове. И все давно привыкли не считать это невежливым. Просто черта характера. Не умеет человек спорить в сократическом стиле — и не надо.

Фургоны оказались на месте, лошади тоже. Дежурный доложил, что в отсутствие хозяев происшествий не случилось, посторонние в зоне наблюдения не появлялись.

— Как дамы, понравилось себя средневековыми принцессами ощущать? — спросил Андрей.

— Весьма недурно, — ответила Анна. — Вокруг далеко видно, и не трясет. На извозчике по булыжнику — хуже.

— Примем к сведению. Значит, давайте насчет ужина соображать, дело к вечеру идет. Народ вернется, а у нас уже все готово…

Тон у него был настолько будничный, словно на самом деле Лариса и Шульгин отлучились на часок-другой по самым обычным делам и вот-вот будут.

— Ты, Иван Иванович, костром займись, — поручил он самому русифицированному роботу. — Джонсон — фазанов настреляй, что ли… Или кто там на опушке кричит.

В сотне метров от стоянки действительно какие-то птицы перекрикивались пронзительными голосами, очень похожими на фазаньи.

— А ты, Стив, принеси нам рацию. Попробуем Воронцова разыскать.

До «Валгаллы», где бы она сейчас ни находилась, в порту или в море, было никак не меньше шестисот километров, но антенны на пароходе чувствительные, мачты высокие, приемник мощный. Не прошло и пяти минут, как Левашов услышал в наушниках ответный позывной.

Еще минута, и радист переключил связь на Дмитрия.

— Отыскался след Тарасов! — Голос Воронцова, несмотря на потрескивание грозовых разрядов, слышен был вполне отчетливо. — Где вас черти носили? Раньше нельзя было обозначится?

— Долго рассказывать. Очередные причуды хронофизики. У вас как? Мы тут ничего не знаем.

— У нас порядок. Война началась через неделю после того, как вы замолчали. У буров победы по всем фронтам.

— Поздравляю. Сюда сводки Информбюро не доходят. Конкретней.

— Наталь очистили полностью, собираюсь переходить в Дурбан, там стоянка лучше. На юге буры движутся к Кейптауну. Сильвия в Лондоне готовит почву для мирных переговоров. Все живы и здоровы. О себе скажи. Когда обратно?

Вдаваться в подробности Олег не хотел.

— Работаем по плану. Получится, как думаем, — через пару дней поедем. Начнем движение — сообщим. Всем привет.

— Взаимно. Что-нибудь нашли?

— Больше, чем хотелось. Подробности письмом.

— Ждем-с. Имейте в виду — все железные дороги севернее Де Ара — свободны. Выходите к путям по кратчайшему… По первому требованию классный вагон в любую точку подадим.

— Спасибо, обязательно воспользуемся. До связи…

— Ну вот, товарищей успокоил, — словами анекдота, но без улыбки сказал Левашов. — В общем, у наших все в норме. Англичан сделали по полной. Как я успел понять — дело идет к миру на бурских условиях.

— Эх, черт, жаль! — Новиков ударил кулаком по раскрытой ладони. — Прозевали мы. Я думал — управимся. А тут и англичане раньше начали, и мы застряли, как скорпионы в янтаре. Эффектную, наверное, войну прозевали!

Новиков чувствовал себя и выглядел как болельщик, пропустивший трансляцию финала чемпионата мира по хоккею.

— Да успокойся ты! — прикрикнула на него Ирина. — Войну прозевал, несчастненький. Наркоман законченный! Сначала сам ноги отсюда унеси, а войну тебе потом в кино покажут…

— Кто б там ее снимал, — с разгону ответил Андрей и осекся. Да, неловко получилось. При Левашове. Действительно, у каждого по горю, да не поровну. Кому похлебка жидка, кому жемчуг мелок.

— А вы бы скатерку расстелили, приборы расставили, чем старшим по званию замечания делать, — огрызнулся Новиков, переводя ситуацию в другую плоскость. — Разговорились тут… Правильно Олег сказал — всем на Кавказ нужно ехать. Вам, мадам, в особенности!

Он посмотрел на Ирину бешеными глазами. Мало ему других забот, чтобы еще и с ней препираться. Могла бы и промолчать, словно не видит, в каком он раздрае находится.

Робот, дважды пальнув из двустволки дробью-четверкой, принес трех фазанов, мгновенно их ощипал и установил жариться на вертеле, начинив местными травами и привезенными с собой специями.

Запах пошел чудесный. Только аппетита ни у кого не было. Разве что у Анны.

Новиков машинально посмотрел на часы, и тут же, в пределах оборота секундной стрелки, между костром и ближним фургоном возник и сразу исчез радужный пузырь, неотличимый от мыльного, только больше, намного больше.

Вспыхнул и исчез, оставив вместо себя Ларису.

Она сидела на траве по-японски, на коленях, опираясь ягодицами на пятки и руками в землю перед собой. Взгляд был — пустой.

Левашов дернулся ей навстречу, а Новиков осадил его изо всех сил, рванув назад за предплечье.

— Молчать! На месте! — Так он ощутил задачу своего положения. Силы в пальцах у Андрея хватило бы для парализации локтевого нервного сплетения. А где нажимать — он давно знал.

Олег обмяк, не от боли. Сообразил, что товарищ лучше знает, что делает.

Лариса осмотрелась, несколько раз глубоко вздохнула, поднялась во весь рост.

— Ребята, это правда вы? Я вернулась, я с вами?

Андрей увидел, как ее руки скользнули вдоль швов джинсов, наткнулись на пустые кобуры.

— Отобрали. — На лице с потеками слез, хорошо видными на пыльных щеках, появилось выражение обиды. — Но у меня еще есть… — Лариса сунула ладонь под рубашку, достала маленький «вальтер».

Никто не успел заметить броска Ирины. Снизу вверх, на три с лишним метра она метнулась, подобно кобре, и пистолет оказался в ее руке.

— Теперь совсем хорошо, — сказала она, сдвигая флажок предохранителя вниз, чтобы он закрыл красную точку, и пряча оружие за голенище. — Успокойся, ты дома. Меня узнаешь? Дыши глубоко, носом. Андрей, подай коньяку.

Левашов снова хотел подойти к ней, и опять Новиков его удержал:

— Сиди! Не сейчас!

Ирина с Анной под руки отвели Ларису в фургон, уложили на мягкую постель, укрыли верблюжьим одеялом. Ночь будет холодная. Здесь перепады температуры достигали тридцати градусов Цельсия, иногда и больше.

— Девчонки, как же… Я ведь выдержала? Нет-нет, я теперь в порядке, — отмахнулась она, когда Ирина пристегивала ей на руку гомеостат. — Страшно было, ой, как страшно…

У Ларисы и под одеялом постукивали зубы, хотя экран показывал, что физически она действительно здорова.

— Сигарету дайте, мои все там остались. И еще коньяку… Вы представьте — сутки прошли! Никого из вас увидеть не надеялась — и вот оно…

«Сутки, — подумала Ирина. — Хроноклазмы продолжаются. Для нее сутки, для нас четыре часа. На сколько же Шульгин с Удолиным застрять могут?» Но не сказала ничего.

Лариса села, из рук Ирины отпила несколько глотков, у нее же приняла раскуренную сигарету. Лицо порозовело, пальцы перестали дрожать.

— Теперь давай, поспи, мы рядом ляжем. — Анна, не такая жесткая, как Ирина, в душе Ларису недолюбливавшая, погладила по-прежнему находящуюся в полушоковом состоянии подругу по волосам, щеке, шее. Начала расстегивать свою рубашку и ремень брюк. Оставшись только в трикотажных трусиках, пристроилась возле Ларисы, прижимаясь к ней гибким горячим телом.

Со своих детских лет, почти совпадающих с нынешними (Анин год рождения — тысяча девятьсот третий), она, проведя пять лет в пансионате сравнительно благородных девиц, знала, что, если очень страшно, нужно лечь рядом с девочкой с соседней койки и с головой укрыться одеялом. Кто не видел дортуаров[104] с потолками высотой шесть метров и длинной — сто, освещенных ночью единственной керосиновой лампой, да когда осенний ветер завывает в трубах и голые ветки скребут по оконным стеклам, ее не поймет.

Но у Ларисы ее порыв вызвал совсем другое впечатление.

— Только без этого! Отодвинься!

Анна не поняла, зато поняла Ирина.

— Успокойся! Ты что вообразила? Не обижай девчонку! Хочешь, еще налью? Выпей и спи, утром поговорим.

— Нет, утро что? До утра дожить надо.

Ирина поняла, что Ларисе необходимо выговориться. Ну, так и пусть.

Снова начался дождь. Не ливень пока еще, но вполне приличный. Крупные капли сначала барабанили по тенту порознь, потом их шлепки слились в сплошной гулкий шум. Хорошо, что ни сверху не промочит, ни под задний фартук не захлестнет. Зато как уютно! На верхней балке висел электрический фонарь, внешне похожий на «Летучую мышь»[105], распространяющий неяркий свет.

— Вы же меня не поймете. Как вам меня понять?

— Лариса, — сказала Ирина, в то время как Анна, оскорбленная в лучших чувствах, перебиралась на соседнюю койку, — не валяй дурака.

Она вспомнила подобные выходки этой девушки, еще когда ее первый раз, в восемьдесят четвертом, пригласили на Валгаллу, отмечать завершение постройки Форта. Там тоже юная красавица с комплексами пыталась доказать серьезным людям, что она их не воспринимает. Потом, правда, опомнилась. И, опять же, выбрала в друзья самого беззащитного — Левашова. Но ведь не ошиблась! Любой другой парень из их компании послал бы Ларису куда подальше. Да и она сама это понимала.

— Я же вижу, ты в порядке. Давай, рассказывай!

Лариса вскочила, откинула задний полог тента. Дождь лил сплошной стеной. Подслушивать было некому, даже роботы ушли, рассредоточившись по периметру лагеря. Костер погас. Новиков с Левашовым спрятались в другом фургоне. Может, спать легли, может, пили, празднуя счастливое завершение…

— Да садись ты! — Ирина толкнула ее на постель.

— Рассказать? Расскажу. Тебе интересно — слушай… Только сначала — кружку чая и сигарету.

Очень Ирине не нравился взгляд Ларисы, блуждающий, не способный сосредоточиться на одной точке. Да и голос плыл. Тут Шульгин бы пригодился, с его образованием психиатра и секретными транквилизаторами. Но чего нет, того нет. Пусть выговорится. Станет ей хуже — еще стакан коньяка. Заснет, как миленькая. Гомеостат за пределы совместимости с жизнью выйти не даст.

Требуемое Лариса получила, имелись в запасе путешественников саморазгревающиеся банки чая и кофе, хотя и немного.

Она подтянула одеяло к горлу, потому что холодать стало быстро и ощутимо.

— Так вот. В какой-то книге я очень давно прочитала фразу: «Выслушайте мою историю. Итак, я родился в Кордове…»

— «Рукопись, найденная в Сарагосе», — не удержалась Ирина.

— Вот именно. Спасибо, напомнила. Слушай дальше.

…Эх, Лорка, Лорка, — сказала я себе, очередной раз сделав совсем не то, что хотела сама, да и ребята ждали от меня. Это что же за натура такая — чтобы всю жизнь назло себе самой и другим? Помню, в детстве мама часто говорила: «Ну и убойще!» Отстою в углу несколько часов, но не сделаю получасового дела по просьбе родителей. По сути — всю жизнь сама себя наказывала. Повзрослев, но не поумнев в этом смысле, задавалась вопросом — почему, зачем? А может быть, есть в этом какой-то высший смысл, для чего-то и кому-то это нужно? Карма, наконец. Теперь понимаю — настал тот самый «конец», который ни преодолеть, ни победить без такого характерца, как у меня, не получится.

Говорят — женская интуиция, женская интуиция, и каждый понимает под этим что-то свое. Собственно, и понимают по-разному, в зависимости от пола, возраста и даже времени года. Да и женщины все разные… Не будем перечислять типажи от «душечек» до таких «кривых поленьев», как я…

В таких случаях говорят: «как будто черт дернул». Сказав Олегу: «я сейчас», пошла, почти побежала, ха-ха, «налево», то есть влево от входа в пещеру. Лес практически одинаков был везде. Красивый такой и необычный. Никогда не бывала в Африке и вообще в тропиках, не считая Абхазии с Аджарией.

Затянула ремень с пистолетными кобурами, осмотрелась. И вдруг услышала зов, обращенный именно ко мне. Голос такой нежный и мужественный одновременно. В юности мечтала о мужчине с таким чудным, мягким баритоном. Представляла, как будут красиво звучать его признания в любви ко мне, замечательной, необыкновенной и неповторимой.

Увы, мечты, мечты, где ваша сладость, как сказал… Пушкин? Не помню.

Однако ж, кажется, дождалась! Голос звучал и звал меня, ощутимо удаляясь. Мне пришлось ускорить шаг, чтобы слышать его отчетливее. А слушать было что! Если Одиссею пришлось заткнуть уши своей команде, чтобы миновать остров и на свою погибель не поддаться чарам сирен, то мой слух был в порядке. И там ведь были коварные бабы, а мужчина с таким великолепным голосом не должен, не может быть коварным и вероломным.

«Ты любишь, когда тебе посвящают стихи?» — Это первое, что он у меня спросил, когда я начала вслушиваться в смысл слов, помимо наслаждения оттенками и интонациями голоса.

Отвечать я не стала, да и глупо было бы, не видя — кому. Помню, как, очутившись в «новой» Москве, удивлялась, впервые увидев непропорционально много сумасшедших, на ходу бормочущих, а то и кричащих невесть что в белый свет. Только позже узнала, что это они все разговаривают по «сотовым» телефонам, или — «мобильникам». Додумались же люди!

Голос звучал и звучал, а я шла и шла. Не знаю, сколько это длилось, думаю, не меньше часа. О друзьях я совершенно забыла, как и о том, что нужно примечать путь, если хочешь вернуться. Не до того было…

Анна слушала затаив дыхание, Ирина тоже не без интереса. Только не оставляло ее ощущение, что видит перед собой не импульсивную, скорую на язык, не любящую лишних слов Ларису, а актрису провинциального театра, уныло бубнящую заученный монолог. Нормальные люди так не говорят.

Хотя кто его знает, может быть, оказавшись там, где она побывала, именно этим и занималась, для сохранения психики — прокручивала в памяти случившееся и переводила в форму ненаписанного дневника.

— …Потом он мягко приказал мне остановиться и присесть. Присесть было куда: замечательный берег маленького круглого озера, с абсолютно неподвижной — ни рябинки, и прозрачной — каждый камешек на дне виден — водой. Шалаш из местной растительности, открытый в сторону берега. В нем плетеный стол и плетеные же кресла вокруг, числом восемь. На столе несколько бутылок с вином, минеральная вода, хрустальные бокалы…

Села. Голос неожиданно стих. Зато послышались звуки легких шагов. Вот они, идут! Сразу вспомнились слова Пушкина: «Все красавцы удалые, великаны молодые, все равны, как на подбор…» И вправду — великолепные фигуры, и не лица — лики! Мороз пробежал по коже. Никогда я подобного не видела! Хорошо, что бабушка водила меня в детстве в хорошие, неразоренные храмы. Вот там, на иконостасах — Небесное воинство ангелов и архангелов.

Семь непередаваемо прекрасных мужчин, одетых в белые полупрозрачные хитоны или туники, подошли, поздоровались, склонив головы и приложив ладони к сердцу. По непонятному принципу расселись по свободным креслам. Очевидно, ритуал и порядок имел специальное значение.

— Лариса, мы выбрали тебя — догадываешься почему? — спросил сидевший прямо напротив. Я помотала головой. «Нет, мол, не понимаю». В своей походной одежде, с пистолетами на ремне, давно не мытыми волосами, рядом с ними я чувствовала себя отвратительно, ужасно. — Твои друзья уже столько натворили хорошего и плохого, что пришла пора и нам вмешаться. Ты для этого самая лучшая из вашего Братства. Грешница — но безгрешна, умна — без лжемудрствования. Верующая — раз, женщина — два, настоящая землянка — три. Обладаешь огромной силой духа — четыре. Остальные качества тоже как нельзя лучше подходят для той миссии, что мы решили тебе доверить. И самое главное — никто, кроме тебя, не услышал нашего зова…

Дальше разговор пошел в таком ключе, что я на равных с ними обсуждала возможность приведения в равновесие миров нашей многострадальной Земли. И терминология использовалась совсем другая, чем употребляли ты, Андрей, Шульгин, Сильвия…

Кстати, к моему вящему удовольствию, было сказано, что все космические «чурки» с планеты исчезнут. Как-то мне вдруг стало понятно, что никто из людей любой национальности такого обозначения не заслуживает. Только инопланетные пришельцы, а более того — «пришелицы». В тот момент я их всех возненавидела!

И вдруг на очередном повороте разговора, коснувшегося конкретизации моих действий в отношении мужчин Братства, и в особенности — женщин, я ощутила тот самый «ступор», после которого никто не мог заставить меня что-то сделать. Даже я сама себя.

Будто ледяной ветерок пролетел над распаленным эмоциями мозгом. Это что же, значит? Брось сейчас на стол пистолеты, потом — браслеты, все, сколько их есть, сдай им тебя, Сильвию, Антона, наверное, сворачивай экспедицию?! Вообще все дела, что мы с ребятами затеяли, отдай под их ангельское покровительство? Они все знают и все за нас решат?

А вот уж хрен вам!

И немедленно почувствовала: они, споткнувшись об этот самый «ступор», стали менять интонации и смысл своих речей.

Тут же вспомнилось новиковское признание о невыносимости психической атаки, хоть в петлю — легче и проще. Есенин, наверное, такой выбор и сделал. С Шульгиным в Испании тоже нечто подобное было. Но они ведь выдержали! А я с моим характером покрепче буду!

Другим пережить то, что мне пришлось, — где и кем бы они сейчас были?

Давление нарастало ощутимо.

Ребята, так это ж я в своей стихии! Давайте попробуем — кто кого!

Конечно, где-то в уголке мозга брезжила здравая мысль — куда мне против семерых?! Но натура и есть натура: что хотите делайте, а пока жива — не поддамся!

— Так, ангелы мои, — говорю, — не пора ли познакомиться? А то как-то нечестно выходит — вы меня знаете, я вас нет. Представьтесь поименно и по должностям.

И меня понесло, как Остапа. Даже отсутствие пресловутой трубы у «седьмого ангела» отметила. Не по форме мол, на дело прибыл!

Они, не ввязываясь в спор, еще нажали. Давление нарастало толчками, как мигрень, головная боль растекалась под черепом. Но и моя ответная агрессивность тоже нарастала. Мысли летели лихорадочно, разные, в том числе и эти: догадались ли ребята, куда я пропала, что со мной случилось, ищут ли? Они умные — должны сообразить. А от меня теперь зависит — «этих» удерживать на месте до неизбежно благополучного исхода. Попросту — сопротивляться и ждать, когда придут за мной друзья, опять спасут меня, себя и мир в очередной раз.

Смешная фраза: «Я поняла, что они поняли, что я поняла» — и вот оно!

Все «ангелы» встали, и я, естественно, тоже подскочила (куды бечь?), зная прекрасно — не позволят. И теперь, когда все всё поняли, их «лики» стали расползаться, превращаться в рожи! Страшноватое зрелище! Наверное, естественное их состояние — не хватило сил удерживать чужое. В своей-то шкуре легче?

Я держала себя в норме и тонусе издевательскими мыслями. Теперь и они были для меня «чурки». Есть же люди-талантища! Провидели и отобразили подобных «красавчиков». Гоголь, само собой, и те, кто поставили фильм «Вий». Какое впечатление он на меня произвел в детстве! Не объяснишь сейчас, а след в характере остался.

По аналогии думаю, отбиваясь от мозговой атаки — чем чертить меловой круг, какие молитвы читать?

Понимала, конечно, что это — не кино. Бывшие ангелы, трансформируясь, как под рукой хорошего аниматора, начали сжимать вокруг меня кольцо. Надвигаясь молча и зловеще. В голове метались несвязные мысли, боль продолжала остро пульсировать. И совершенно непонятно отчего, словно ураганным ветром или магнитом, сильно потянуло с кресла опять влево. Что я кричала — сейчас и не вспомню, но не молитвы, точно. Я девушка добрая, душевная, иногда даже нежная (редко, правда), но если накрывает…

Мягко скажу — резким, почти истерическим голосом выдавала весь свой матерный запас, что в жизни слышала и в научных книгах вычитала. Оказалось — много чего запомнила. На самых крутых, «боцманских» загибах «ветер» почти стихал, а стоило мне замолчать, чтобы перевести дух, он снова достигал страшной силы. Едва удерживалась, цепляясь за стволы деревьев.

Удалось сообразить — надо придумать еще какой-то заслон от их атаки, кроме матерного крика. Но я же не «йогиня» высоких степеней просветления: захочешь — взлетишь, захочешь — уйдешь в иные миры, на время или насовсем. Жить хочешь? Начинай! Вспомнила свои «беретты»! Итальянские. Кому «Версаче», кому «беретты».

Свинцовой, едва повинующейся рукой вытянула из кобуры правый пистолет, вскинула! От «ветра» рука гуляет. Так нет! Я же отличный стрелок, чуть-чуть до «мастера» недотянула, я сумею!

Раз, два, три… Стреляю, ведя стволом вдоль мелькающих перед глазами харь! Какой приятный грохот, как подкидывает ствол, как летят отстрелянные гильзы!

«Ветер» почти стихает.

— Ага, ангелочки мои фальшивые! Тоже жить хотите? Правильно Олег с Андреем говорили — есть пистолет — стреляй! Поможет — не поможет, но стрелять надо!

Не такие уж всемогущие «ангелочки» мне попались. Начали думать: как и куда спасаться? Одновременно жевать резинку и ходить по комнате слабо?

Я достреляла оставшиеся патроны и выхватила второй пистолет.

«Бывшие ангелы» внезапно начали растворяться в воздухе. Несколько секунд — и нет никого.

Стараясь сохранять бодрость и кураж, я дунула в ствол пистолета, откуда вился легкий дымок, сунула его за ремень.

А знаю ли я обратную дорогу? Это — вряд ли.

Прикидывая направление, я ушла довольно далеко от озера и вдруг услышала звук автомобильного двигателя. Не наш, точно, мы сюда прибыли исключительно на конной тяге. Снова «они»? Подмога к ним прибыла? И только сейчас пришел в голову запоздалый вопрос — кто же эти «они»?

Что-то проанализировать и вычислить я не успела. Надо мной зависло почти абсолютное подобие «летающей тарелки» из комиксов. И опять голоса в голове, не такие красивые, обычные, но старающиеся звучать убедительно: «Лариса, брось дурить. Бежать тебе некуда. У нас есть много способов… Начнем с приятного».

Тут же и начали, сволочи! Внезапно, независимо от реальной обстановки, на меня вдруг нахлынуло то самое страстное томление. Невыносимое желание. Как в раннем девичестве определила для себя, испытывая ночами нечто подобное и читая Асанова: «Хочу любви той самой, красивой-красивой, большой-большой, а если я в жизни не встречу такой, тогда мне совсем никакой не надо».

И ведь долго ждала, но увы… О прочем не вспоминаю, но и Левашов тоже не из того разбора.

Мечты в жизнь редко претворяются: много хочешь, мало получишь.

А «ангелы» с «тарелки» старались вовсю. Такого острого приступа похоти я давно не испытывала. А уж отдаться любому из «ангелов» — наверно, это будет непередаваемо! Во время разговора не обращала внимания на их надетые на голое тело туники, а сейчас вспомнила, или мне напомнили…

Волной накатывались возбуждающие воображения картинки. И мысли, и внушаемые ощущения. Ох, как бы это сейчас было восхитительно! Сильные обнимающие руки, поцелуи, и — оно самое! Наконец я почувствую, как это немыслимо прекрасно — взаимная нерассуждающая страсть.

Ни разу в жизни я такого не испытывала. «Трахалась», как сейчас говорят, с девятнадцати лет, с секретарями партийных комитетов по преимуществу. Но всегда это были «просто контакты». Повозились, встали, разошлись. Да, денечки были веселые… Приемы, баньки, «римские ночи». Пока эти дела длились, рекой лилось шампанское и другие напитки — нравилось, кто спорит. И еще кое-что… Мой «шеф» был самый главный, из его номера по телевизору можно было смотреть, чем в других спальнях занимаются и что говорят. Но все казалось увлекательным лишь до момента, когда белая «Волга» довозила до дома и проходил легкий дурман. К утру возникало мерзкое чувство опустошенности — зачем все было, для чего? Это не жизнь…

А от несчитаных красных десяток и сиреневых четвертных в кошельке — понимание своей продажности, предательства идеалов. Но потом все повторялось снова и снова…

Совсем как сейчас. Ноги сами понесли меня к опускающейся, гостеприимно выбросившей трап и приоткрывшей овальный люк «тарелке». Сейчас войду, и самые тайные мечты и фантазии станут явью! Кажется, не дожидаясь этого, я собралась начать раздеваться прямо снаружи. Пусть и они сразу увидят меня во всей красе…

Но где-то они перестарались. Нельзя так грубо и откровенно выворачивать наизнанку подсознание. Почти нестерпимая жажда наслаждения перекрылась отвращением. Мало ли о чем я могу вспомнить иногда, но демонстрировать подобное «кино»!

Когда мне будет надо — сама выберу, с кем и как. А на шантаж я не поддамся!

Была бы на моем месте другая, нимфоманка без комплексов — у них бы получилось.

Я вскинула пистолет и начала стрелять прямо в открытый люк, кусая губы от ненависти к «ангелам», к себе и от того, что не случилось того, чего мне все еще хотелось почти до умопомрачения.

Пули четко уходили в темное чрево «тарелки», только одна зацепила край люка, высекла сиреневую искру и рикошетом улетела в лес. Если кто-то стоял поблизости от входа, он свое получил…

«Объект» крутнулся на месте, резко накренился, как бы теряя ориентировку, потом выпрямился и со свистом ушел по косой над самыми кронами деревьев.

Так-то лучше.

Силы разом покинули меня, я плюхнулась на траву, привалилась спиной к громадному теплому стволу.

Где же мои друзья, братья, товарищи? Неужели они не слышали выстрелов?

Отдышалась чуть-чуть и, повинуясь рефлексу, сменила расстрелянные обоймы в пистолетах на запасные…

Описания своих сексуальных видений и воспоминаний Лариса могла бы и не приводить, ограничиться легким намеком, но, наверное, подсознание само выталкивало наружу темную накипь. Освобождалось, чтобы завтра это полностью забылось, как забывается дурной сон, оставляя после себя лишь смутное ощущение.

И действительно, переведя дух, сделав пару глотков из протянутого Ириной стакана, закурив следующую сигарету, она стала говорить спокойнее и живее.

«…И это пройдет» — вспомнился царь Соломон с его кольцом. Вопрос — когда? — для меня сейчас актуален, как никогда. «Есть только миг между прошлым и будущим…» В двадцать первом веке я поставила мелодию этой песни в мобильник Олега.

Вот и я живу пока!

«Эти» сказали, что начнут с приятного. Так будем ждать «неприятного». Каков арсенальчик для меня приготовлен? И когда начнут? Выдержу ли? Успеют ли ребята? А вдруг я их как следует напугала, и они оставят меня в покое?

Мысли летели и летели, пока не прервались непонятным гулом. Он шел почти отовсюду, как пока далекий, но быстро приближающийся гром.

Что, снова придется стрелять? Куда, в кого?

Один пистолет я сунула в кобуру, второй взвела. Встала и пошла, ускоряя шаг и, конечно, подчиняясь своему дурацкому характеру, навстречу «грому», а не от него. Разницы, собственно, никакой. Все равно ведь не убежишь, если что…

Сама собой зазвучала в голове молитва, под ритм шагов. «Отче наш…» Самая, наверное, подходящая: «…И не введи нас во искушение, и избавь нас от лукавого…» Прислушалась к себе. Дыхание ровное, пульс тоже, страха нет никакого.

Ого! Выйдя на опушку поляны, большой, просторной, я машинально присела за ближайший куст. Со всех сторон на нее заходили на посадку «тарелки». Такие, как первая, и крупнее и поменьше.

Неужели из-за меня такой переполох? Приятно осознавать свою значимость. Как в той присказке про пойманного медведя: «Ну так тащи его сюда. Да он меня не пускает!»

Какая-то необыкновенная веселость охватила меня. Захотелось подскочить, прыгать, петь и смеяться, разбрасывая по деревьям свои одежды…

И снова вопрос — почему вдруг? Разве есть повод веселиться? Я собой руковожу? Кажется — да. Своим телом — точно! Лежать, Лора, лежать! Продолжая хихикать, словно от щекотки, я заставила себя не выдать своего местонахождения. Может быть, тяжелая железка пистолета в руке гасила посторонние эмоции. Как заземление у радиоприемника.

А «эти» тем временем выгружались из своих транспортных средств. Зачем-то я начала их считать: «Раз, два, три, четыре, пять — вышла Лора погулять. Вдруг охотник выбегает, прямо в Лорочку стреляет…»

На самом деле из самых больших тарелок вышло всего пять начальников. Так они выглядели. Как у нас девчонки в обкоме острили: «У Советской власти самое главное звание — „Член органа“!» Эти — такие же. Безусловно довольные собой, вальяжные, едва ли догадывающиеся, что и их можно при случае «нагнуть». Из средних и мелких, «десертных» — посыпалась «пехота». Впечатления они не производили, совсем не «ангелы». Вроде киргизов из колхоза под Иссык-Кулем, где я в юности отдыхала у любимого дяди Вали. Зато их было много, и все с каким-то оружием.

Теперь бы сообразить — больших тарелок три, средних — пять, мелких — две. Смех продолжал меня разбирать, но я все пыталась считать. Умножать и прибавлять. Мешала отличная фраза из анекдота: «А тебя здесь поставили отнимать и делить!» Хорошая идея, только одной не справиться. Патронов не хватит.

Мелкие «пришельцы» торопливо разбежались по всему периметру поляны, создавая оцепление, а «члены органов», они же — бывшие «ангелы», наверное, так же «далекие от народа», как наши вожди, — чинно двинулись к ее середине. И так они были повадками похожи на секретарей горкома и обкома, что смех разобрал меня до слез.

И тут же мелькнула мысль, не моя, давно услышанная: «Смеешься до слез — будешь плакать!» Хорошо, что пришла, — дала время подготовиться. Потому что буквально через секунду началось то самое, доставшее Андрея с Сашкой.

Навалилась страшенная тоска, такая, что пропади все пропадом: захватят — не захватят, убьют — не убьют. Встать сейчас, выйти к ним, упасть, каясь, на колени…

А вот хрен вам! На коленях мы уже стаивали, закаленные!

Лежу, продираюсь мысленно сквозь всю эту муть. Как они меня достали? Чувствуют какими-то своими «нюхами»? Или накрыли психическим колпаком всю окрестность, где я могла оказаться? Скорее последнее, иначе подошли бы сами или прислали «мелких» да «под белы рученьки, за высокие горы, за темные леса, за глубокие реки…».

Милая бабушка, все вспоминаю твои сказки и молитвы! И вспоминаю ведь в самые трудные минуты. Обычно — не помню, не до того. И что ведь поразительно — помогает, когда не помогает ничто другое.

Отпускать стало не сразу, но ощутимо. Генераторы у них перегрелись или «в струю» не попали?

Ай да молодец, Лорочка!

И опять лезут из памяти тексты школьной программы: «Вынесем все, и широкую, ясную, грудью дорогу проложим себе!» Грудью не получилось, так зато — пистолетом вышло.

«Главное — отнять, вынести и поделить», — это Шульгин, кажется, говорил, еще когда мы с ним в поезде с большевиками сражались. Вновь стало весело, хотя «члены» медленно и неумолимо приближались. Ребята, где вы? Ау!

Ох как здорово было бы, если б сейчас из-за деревьев вышли мои ребята! Спокойные, с винтовками или пулеметами наперевес, сказали бы «этим» — не трогайте нашу девушку! И как бы пришельцы увяли, «сдулись», как проколотый воздушный шарик.

Я верила в это с такой силой, что они непременно должны были появиться. Но — увы.

По нервам вдруг ударила вспышка мгновенной, но едва переносимой боли. Я вскрикнула. Пистолет как бы сам собой выстрелил два раза, и выпал из разжавшихся пальцев.

— Вот видишь, — сказал самый первый из подошедших ко мне «членов», оттолкнув носком ботинка «беретту» в сторону, — попытки сопротивляться бессмысленны. Мы позволили тебе потратить все твои душевные силы. Теперь ты наша…

И я понимала — так оно и есть. Ни злости, ни даже бессмысленного веселья не осталось. Только страх. Что захотят со мной сделать, то и сделают.

Правда, в самом потаенном уголке души пульсировала мысль: «Я не помню, совсем не помню о том, что у меня слева под мышкой пристроен маленький „вальтер РР“». Олег мне подарил его на самый крайний случай. Я о нем не помню, и эти сволочи не догадаются…

Не догадались, и обыскивать меня не стали, просто вытащили из кобуры вторую «берету».

— Теперь пойдем…

И я пошла.

Внутри большой, «суповой» тарелки не было ничего интересного. Вернее, я не увидела ничего интересного. Где-то, наверное, имелась кабина управления, но меня заставили сесть на подобие дугообразного дивана в совершенно пустом куполообразном отсеке, под присмотром одного из «членов». Остальные скрылись в глубине летательного аппарата. Имей я понятие, как управлять этой штукой, ничего не стоило бы перестрелять экипаж и улететь к своим. Патронов бы как раз хватило. Но — увы!

«Тарелка» взлетела почти бесшумно, я испытала нечто вроде невесомости, как в скоростном лифте. И почти тотчас мы приземлились. Приехали, значит. Знать бы куда. На другую планету или в палеолит? Андрей ведь говорил, что дагоны с дуггурами разошлись где-то в те времена. Если, конечно, мои «ангелочки» имеют к тем и другим какое-то касательство. Может, еще одна раса космических агрессоров. А чего мелочиться? Мало мы их повидали, всяких!

«Ох и попала ты, Лорка, ох и попала», — отстраненно подумала я. Страха не было, вместо него — разочарование и обида. Как после проигранного соревнования. Чего-то ждала в жизни, на что-то надеялась — и все прахом. Себя мне жалко не было, жалко несбывшихся надежд. И — Олега. Что он теперь будет делать, без меня? Я, может, плохая была жена, так лучше он все равно не найдет…

«А, ладно!» — встряхнул я головой. Еще не вечер.

Поднялась и с гордо выпрямленной спиной пошла к выходу.

Снаружи оказался тот же самый лес, так что пространственно мы улетели, пожалуй, не так далеко. А вот по времени?

Метрах в ста над кронами деревьев поднимались обрывистые скалы, очень похожие на те, от которых я так по-идиотски ушла. Где сейчас сходят с ума от тревоги за меня ребята и девчата.

Эх, дура я, дура!

— Туда, — указал рукой мой сопровождающий. Кроме него, из тарелки не вышел никто. Непонятно. С одним-то я разделаюсь без проблем. Неужто он этого не понимает? Ну-ну… Только что делать потом? Если меня увезли хотя бы на полсотни километров, по тропическому лесу мне этот путь не пройти.

И вдруг меня осенило. Как же я раньше не додумалась? Наверное, гипноз, что увел меня от пещеры, действовал. А сейчас, значит, перестал?

Нужно просто позвать на помощь! Мысленно. Неужели не услышат? Дагоны, умеющие читать мысли, Андрей, Сашка, старик Удолин, наконец. Они же сейчас только обо мне и думают, ищут, все на меня настроены! Если я позову очень громко, обязательно отзовутся. Только как это делается? Я никогда не вслушивалась в звучание сутр и мантр, что при мне несколько раз произносил Новиков. Ну так надо придумать свои!

Я резко остановилась и села на траву.

— Что с тобой? — спросил конвоир.

— Подожди, отвернись, мне плохо… — скривила лицо и очень натурально изобразила рвотный спазм. Прикрыла рот ладонью и махнула свободной рукой в сторону скал.

Он послушно отвернулся. Надо же, все-таки есть в них что-то человеческое!

Продолжая давиться и всхлипывать я, собрав все душевные силы, бросила в пространство отчаянный, почти предсмертный зов. Как зовет на помощь неизвестно кого тонущий человек. Я очень боялась, что меня услышит «этот». Да нет, вроде ничего…

Не оборачиваясь, он спросил:

— Тебе помочь?

— Ничего не надо, я сейчас…

Продолжая взывать «ко всем, кто меня знает», я сделала еще кое-что. Отстегнула с шеи кулон-талисман, подаренный Олегом, и повесила его на ветку куста за спиной. Жаль, конечно, расставаться, но зато, если окажутся здесь друзья, поймут, что не ошиблись местом. И талисман вернется ко мне, как Поликратов перстень.

Вытащила сигареты, закурила. Надо же нервы окончательно успокоить. Заодно две штуки раскрошила, бросила в траву. Если друзья будут меня с помощью роботов искать, наверняка настроят им зрение, обоняние, слух на полную мощность. Значит, запах виргинского ароматизированного табака те обязательно учуют, слишком он отличается от любого естественного.

— Ладно, пошли, — сказала я, вставая. — Куда ты меня тащишь?

— Никуда не тащу, сама идешь, — ответил, поняв мои слова слишком буквально. Не слишком хорошо они в русском языке, а значит, и в нас, людях, разбираются. Работают в основном на эмоциях. Буду иметь в виду. Но кто они все же такие? На дуггуров, что нам Шульгин в своем фильме показывал, совсем не похожи. Может, из Антоновых приятелей-форзейлей, что его после побега ловят? Так почему здесь и зачем им я? Как заложница, вдобавок — слабое звено? Открыто напасть на всех сразу не рискнули, одновременно с Новиковым, Сашкой, Ириной им справиться не под силу? Все может быть. Да что толку гадать. Скоро и так все узнаю…

Конвоир подвел меня к сплошной отвесной скале, заросшей мохом и ползучими растениями. Что-то такое сделал пальцами, камни разъехались в стороны, открывая темный проход.

— Иди — сказал он, по-джентльменски пропуская меня вперед.

— Сам иди. Я темноты боюсь, — и тут же для убедительности вспомнила, что в детстве действительно боялась ее до истерики. Не ночной — темноты закрытых помещений.

Странно, но мой прием сработал. Бывший «ангел» шагнул вперед, бросив через плечо:

— Не отставай.

Мне только этого и надо было. Зажатым в кулаке тюбиком губной помады я нарисовала на камне жирный размашистый крест, патрончик бросила на землю. И вошла. Больше я ничего сделать не могла. Осталось одно — ждать и надеяться. Скалы у меня за спиной сдвинулись, окончательно отрезая от свободы…

Лариса, замолчала, откинулась на подушку.

— А дальше, дальше что было? — жадно спросила Анна. Будто увлекательную сказку прервали на самом интересном месте.

— Что дальше — завтра расскажу. Устала я. Спать хочу. Вернутся Шульгин с профессором, вместе и обсудим. Гасите свет.

И снова Ирине показалось, что Лариса ведет себя, как запрограммированная. Сначала говорила много и долго, перегружая «отчет» ненужными подробностями и лирическими отступлениями, и вдруг — стоп! Будто пленка в диктофоне кончилась. Но заставлять ведь не будешь. Пусть отдыхает.

— Ну спи, спи…

Дождь снаружи почти прекратился, с неба сыпалась мелкая морось. Ирина вылезла из фургона, подошла к соседнему. Сквозь щель между тентом и пологом пробивался слабый свет. Она легонько постучала пальцами по бортику. Выглянул Новиков, увидел подругу, бесшумно спрыгнул на траву.

— Что там у вас?

— Почти нормально. Выговорилась, теперь заснула. А Олег?

— Тоже спит. Что-то интересное она сказала?

— Много интересного. Пойдем хоть туда, что ли. — Она указала на третий фургон. — Что-то уж больно много непонятного в ее рассказе. — Роботам прикажи усилить бдительность. Мало ли что…

— Бдительность у них всегда одна, то есть — высшая. Не беспокойся…

Третий фургон, до поры не требующийся хозяевам, роботы, приобретшие в ходе этой экспедиции очередную порцию опыта и самостоятельности, превратили в опорный пункт и базу снабжения. Трое несли караульную службу по дальнему периметру, один охранял непосредственно стоянку и присматривал за двадцатью лошадьми, согнанными в импровизированный кораль. Еще двое, не нуждаясь в освещении, поделили обязанности. Один раскупорил ящик патронов и набивал пулеметные ленты, второй чистил и смазывал оружие.

— Порядок в танковых войсках, — сообщил Андрей Ирине, — весь контингент при деле. А вы, ребята, — это уже роботам, — тоже на улице подежурьте. Особое внимание — первому фургону. Находиться рядом, слушать, наблюдать. Если с хозяйкой Ларисой что-то случится, настраивайтесь — ты на скорую медицинскую помощь с уклоном в психиатрию, ты — на противодействие неизвестной угрозе извне, как бы она ни выглядела. И срочно поднимайте меня. Все понятно?

— Так точно. Неизвестная угроза — какого рода? — спросил как раз Джонсон, имеющий опыт работы в паре с Новиковым.

— Тебя что — из Урюпинска призывали? Если бы я знал — непременно объяснил. Угроза — все, что не связано со знакомыми тебе людьми, а также профессором Удолиным. От атмосферных явлений до появления привидений. Совсем просто — все, что выходит за пределы нынешней обстановки. Дошло?

— Так точно, дошло.

— Но и меру знай, — вставила Ирина, — а то таракан неизвестного науке вида на поляну приползет, устроишь тут боевую тревогу…

— Я понял, хозяйка. Без крайней необходимости мы вас тревожить не станем.

И тут же тропический дождь снова припустил. Не настоящим ливнем, просто очень сильно. Андрей с Ириной забрались внутрь фургона. Хорошо все же, когда имеется такое укрытие. От облучка и переднего отделения, где осталось оружие, их отделял еще один, внутренний полог. Защелкнув его боковые и нижние стальные застежки (гораздо надежнее, чем «молнии» или «липучки»), они тоже ощутили себя хоть на час-другой, но изолированными от внешнего мира. Да ведь и вправду. Дождь и ветер тент не пробьет, пули — тоже. Верный Джонсон не позволит даже Левашову внезапно нарушить их покой.

— Так я слушаю, — сказал Андрей, поудобнее устраиваясь на боковом диване-рундуке.

— Сейчас, — ответила Ирина. Она с долей удивления прислушивалась к себе. Еще во время рассказа Ларисы о «сексуальной агрессии» дуггуров почувствовала, что воспринимает тщательно передаваемые подробности слишком эмоционально. И слишком детально. Вообразив Ларису в объятиях тех прекрасных мужчин-ангелов, тут же подставила на ее место себя. И подумала, что не выдержала бы искушения. Даже в пересказе, далеко от места событий, до нее дошел мастерски подготовленный «волновой пакет» информации, бьющей непосредственно в соответствующие мозговые центры.

Но если у Ларисы нашелся противовес в виде страха, ненависти, отвращения к своему прошлому, то у Ирины его не было. Наоборот, весь ее прошлый опыт был исключительно положительным. Что девические воспоминания о их первой любви с Новиковым, что зрелые — о второй к нему же. Свое недолгое замужество она как бы выводила за скобки — проходной эпизод, но несколько необременительных связей (для пользы дела и собственного удовольствия), которые у нее были до новой встречи с Андреем, оставили самые приятные воспоминания.

И все эти детали и подробности вдруг разом хлынули наружу из памяти и подсознания. Ее накрыло так… Что-то в этом роде она испытывала, когда Новиков по молодости лет и в виде шутки испытал на ней действие одного из препаратов Шульгина. Ни самоконтроля, ни стыда — одна лишь темная, нерассуждающая, первобытная жажда наслаждения.

— Сейчас, подожди, — срывающимся шепотом сказала она, торопливо раздеваясь. Дрожащими пальцами расстегивала пуговицы и пряжки, отбрасывала в угол джинсы, куртку, рубашку, все остальное.

— И ты тоже, быстрее… — бросила она Андрею, нащупывая замок между лопатками. Сначала он не понял, что происходит, потом ее настрой передался и ему. Да и ничего странного — картина уж больно романтическая! Стриптиз под шум ливня и в свете слабенькой аккумуляторной лампочки. Да исполняет его не холодная профессионалка, а охваченная настоящей безудержной страстью красивая женщина. Такое заведет кого угодно.

«Как хорошо, что мне не нужно сопротивляться и есть он», — мельком успела подумать Ирина, сжимая пальцами плечи Новикова. Шумно и прерывисто дыша, подставила ему грудь для поцелуев.

— Ну и что сия прелюдия обозначает? — спросил Андрей, когда Ирина выложилась полностью, измученная, как после приступа малярии. Та же слабость во всем теле, тахикардия и прочие симптомы.

— Подожди…

Она выпрямилась, держась за дугу тента, распахнула полог, спрыгнула в густую мокрую траву, под теплые дождевые струи, долго плескалась в них, как под душем, постепенно приходя в себя. Со стороны это выглядело красиво. Если бы у Новикова была под руками видеокамера, он непременно заснял бы эту нимфу тропического ливня.

Теперь Ирине было очень хорошо. И немного страшно. Точно так, как после первой ночи с Андреем на берегу Плещеева озера. Одновременно она думала: «Слава богу, что кевлар тентов обладает отличной звукоизоляцией, иначе весь лагерь переполошила бы своими криками и стонами. Стыд какой, будто кошка мартовская». И еще о том, каково же сейчас Анне, если на нее рассказ Ларисы произвел такое же впечатление?

Ирина вернулась в фургон, завернулась в поданное Андреем полотенце.

— Дай чего-нибудь попить. Вина, что ли…

— Может, коньяка или виски?

— Нет, вина. Пить очень хочется.

До дна осушила кружку красного сухого. Вытерла губы, взяла сигарету.

— Так я слушаю, — напомнил Новиков.

— Ларка, похоже, опасную заразу с собой принесла.

И передала Андрею суть ее рассказа и собственные соображения на этот счет.

— Однако, — протянул он. — Без Удолина нам опять не разобраться. Не мой профиль. Но это, по крайней мере, лучше, чем моя депрессия…

— Как посмотреть. Ей могли всадить весь комплект… Ларису, по ее словам, продержали там сутки. Если за первые полчаса «знакомства» эти ангелы настолько проникли в ее психику, так что могли узнать и сделать потом? В стационарных условиях.

Новиков представил.

— Но сделать-то мы сейчас все равно ничего не можем. На деда с Сашкой вся надежда. Раз они смогли ее выручить и сюда переправить, с остальным тоже разберемся.

— А если нет?

— Если, если… Чего зря гадать? Ну, отправим девушку в карантин. В любимый Кисловодск. Светским львицам повышенный эмоциональный фон никогда не вредил…

— Да я не об этом совсем, что ты дурачком прикидываешься! Это как раз действительно не слишком страшно, а вот все остальное…

— До утра время терпит? Ну, вот и ложись. На неприятности будем реагировать по мере их поступления. Другого не остается.

Глава двадцатая

— Не нравится мне это, Константин, подозрительно… — сказал Шульгин, пошевелив носком кавалерийского сапога крайнего из дуггуров. — Может, они уже — того? Сбежали, вроде как те из Замка?

Отошел к подиуму, присел на край, предварительно сбросив ногой цветные диски, которые выглядели теперь совершенно безвредно. Но руками к ним прикасаться отчего-то не хотелось. Кто знает, из какой гадости они сделаны.

Удолин уже успел бегло осмотреть зал, известными ему способами пытаясь определить присутствие поблизости магических сил. В доступных диапазонах ничего подозрительного не прослушивалось. Но это еще ничего не значило, существа неизвестного происхождения могли использовать любое количество совершенно оригинальных разработок. Он даже в сути исходившей от дисков эманации не успел разобраться, а Лариса ее как-то воспринимала…

— Не сбежали. Их я как раз чувствую, разве что слегка слабее, чем раньше. Альфа-ритмы те же, что были в активном состоянии. Это у них вроде искусственной комы, мне кажется. Есть такие виды живых существ, что при опасности прикидываются мертвыми, даже трупное окоченение имитируют с помощью каталепсии.

— Жалко, дефибриллятора у меня нет, я бы им показал каталепсию, — со злостью сказал Шульгин. — А химию использовать боюсь, черт знает, что у них за метаболизм. Ладно, мы сейчас подручными средствами попробуем реанимацию организовать. Настройся, Константин Васильевич, следи за реакцией…

Он присел на корточки рядом с пленником, который, по его расчетам, пострадал меньше других. По крайней мере, телесных повреждений на нем не наблюдалось. Достал из кармана зажигалку и поднес огонек к одной из известных мастерам иглоукалывания точек.

— Есть! — воскликнул Удолин. — Отчетливый всплеск. Похоже, он вообще в сознании…

— Ну, тем лучше. Он ведь, гад, понимает по-русски — так пусть внимательно слушает. А ты, для верности, транслируй ему эмоциональный смысл моей декларации о намерениях…

Сашкино лицо приобрело мрачную сосредоточенность.

— Мне некогда с тобой возиться, — ровно и отчетливо заговорил он, обращаясь к дуггуру, — я очень не люблю, когда обижают моих друзей, да и пытаются сделать дурака из меня. Или ты сейчас очнешься, или я начну перебирать все известные у нас болевые точки. Если ты не человек, придется повозиться немного дольше. Но я тебя все равно достану. Умрешь — примусь за следующего, с учетом накопленного опыта. Пока не доказано, что ты человек, принципы гуманизма на тебя не распространяются…

В подтверждение своих слов Шульгин раскрыл коробочку с дюжиной шприц-тюбиков. Сдернул с одного иголку и, прицелившись, вонзил дуггуру в шею немного ниже основания черепа.

Раздался пронзительный вопль, испытуемый судорожно выгнулся, завозил по полу связанными ногами, открыл глаза.

— Вот и хорошо. — Сашка с облегчением выдернул иглу, вытер ее о хитон дуггура, спрятал в футляр.

— По-русски говорить будем или как?

— Он сейчас очень громко кричит в ментадиапазоне, — сообщил Удолин, — призывает своих…

— Этих или других? — указал Шульгин пальцем на остальных, по-прежнему изображающих безжизненность.

— Не могу ответить. Но надеюсь, что сквозь защиту его крик не пробьется. Я опять немного перенастроил фазу, с учетом возрастающей нагрузки.

Шульгин несильно, но хлестко ударил очнувшегося по щеке.

— Передай этим придуркам, чтобы тоже кончали ваньку валять, а то начну будить каждого по очереди… Тем же способом. И на помощь не надейтесь, не успеет. Только от меня зависит, уйдете отсюда своими ногами или тут насовсем останетесь.

Дуггур залопотал что-то бессвязное.

— Переведи ему, Константин: или пусть на русский переходит, или опять будет больно.

— Мастер ты своего дела, Саша, — прищелкнул языком Удолин. — Я помню, как ты при мне Агранова пригибал.

— Не из той оперы. Про таких, как Агранов, я все знал: характер, биографию, желания, страхи и предрассудки. Понимал, чем сломать, чем купить. А сейчас чего хвалиться — даже не понимаю, личность он или ячейка коллективного разума? Ну, попал ему в нервный узел, сделал больно, а дальше? Пока ничего не вижу, кроме инстинктивной реакции. Но как-то же они с Ларисой общались, и между собой тоже? Работали с ней с использованием высоких технологий. — Он указал на приборы и валяющиеся рядом диски. — Постарайся, достань их, а то, боюсь, они нас достанут…

— Что-то в твоих словах есть, попробуем…

Пока профессор напрягал магические силы, Шульгин пытался выстроить собственную мыслеформу, в которой пленники, осознав безнадежность своего положения, проявляют добросовестную готовность к сотрудничеству.

У кого получилось лучше и раньше, сказать трудно, однако лежащие вповалку дуггуры начали приходить в себя, их общий мыслефон стал гармонизироваться.

— Сейчас, сейчас, — бормотал под нос Удолин, выстраивая для себя новую систему зависимости и соподчиненности чужих биоритмов.

Тот пленник, что лежал всередине, самый крупный из всех, поднял голову.

— Развяжите меня, — сказал он вполне отчетливо, в звуковом диапазоне.

— Можно, — кивнул Сашка, внимательно рассматривая взведенный пистолет и не глядя на дуггура. Много чести, если исходить из древнефеодальных мерок. Не общаться же с ним, как с военнопленным офицером европейской армии. — Если вздумаешь дергаться — я тебе для начала колени прострелю и все равно заставлю говорить. Так что сам выбирай. Не мы первые начали… Константин Васильевич, руки ему освободи.

— Подвинься вот сюда, — показал Шульгин стволом на пол в двух метрах перед собой. — Руки держать за спиной. И начнем с самого начала. Имя, должность, воинское звание…

Дуггур, похоже, не понял своеобразного юмора.

— Тупой, значит. А туда же… Давай проще. Кто ты такой, откуда здесь взялся, что делаешь?

— Мы — исследовательский отряд… — Дальше последовало несколько невоспроизводимых слов. Даже дагонский язык для нормального человека абсолютно недоступен, если не изучать его с младенчества, но этот был еще более чужд. Хотя вряд ли в подобном случае применимы сравнительные степени. Подобные звуки в африканских лесах издают некоторые птицы. Слыша их скрипы, трески и скрежет, невозможно поверить, что они состоят в родстве со среднерусским соловьем.

— А если понятнее?

— В вашей памяти не содержится таких понятий…

— Видишь, Константин, — с обиженной миной на лице сказал Шульгин, — вокруг сплошные телепаты, экстрасенсы… И что прикажешь делать обычному человеку? Но мы все-таки попробуем. Не мытьем, так катанием. Нам деваться некуда, ему — тем более.

— Им, — уточнил Удолин. — Это действительно рассредоточенный разум. Ты оказался прав. Поразительно! Допустим, пятерка — низшая таксономическая единица, и они могут объединяться для решения определенных задач. Очень может быть — до бесконечности. Одна особь группы исполняет функции лидера, координатора, остальные тоже имеют каждый свои обязанности, а в комплекте — полноценная личность.

— Чего тут поразительного? У фантастов подобное встречалось, неоднократно. А уж армейские боевые структуры все на такой идее построены. С точки зрения комбата, отделение и даже взвод индивидуальности не имеют. Для командарма и полк — только номер. В лучшем случае фамилию командира краем уха слышал.

Насчет дуггуров я о такой хреновине еще в Испании догадался. Для чего, думаю, их целый десяток за рядовым боем наблюдать приперся? Одного-двух за глаза хватило бы. Теперь понятно — их и было фактически двое. Две пятерки. Короче, зацепка у нас есть. Перекурим — и займемся вплотную. Конкретностями. Мы не антропологи, мы фронтовые разведчики. Нам нужно по нынешнему факту разобраться, и как можно быстрее.

— Выпить тоже можно, — сказал Удолин. — Мне опять в запредел выходить придется. — Он встряхнул фляжкой возле уха.

Разговорить пленников в конце концов удалось. Трудная была задача, не технически — интеллектуально. В основном для профессора. Ему пришлось напрячь свои способности до предела, чтобы в то время, как Шульгин вел обычный допрос, держать под контролем мгновенно восстановившуюся между членами пятерки информационно-эмоциональную связь. Прямую и обратную, положительную и отрицательную. Ни Сашка, ни Удолин не были специалистами по кибернетике, и разобраться в сути и смысле возникающих, прерывающихся, непрерывно переформатирующихся ментальных цепочек, конечно, не могли. Константин Васильевич в основном сосредоточился на контроле за внутренней достоверностью ответов, которые давал лидер, и готовился пресекать импульсы агрессии, если они вдруг обнаружатся.

Трудность положения Шульгина заключалась в том, что он просто плохо представлял, о чем и как нужно спрашивать. Он ведь не знал даже того, что рассказала после своего возвращения Лариса. Если бы она была здесь, дело пошло бы куда лучше, но что толку горевать о невозможном? Хорошо бы, конечно, склонить пленника к сотрудничеству, убедить его отнестись к землянам, как к нормальным партнерам. Но как раз этот вариант, по мнению Удолина, полностью исключался. Люди, причем именно эти люди, воспринимались дуггурами как безусловные антагонисты, соглашение с которыми невозможно принципиально. О чем могут договариваться муравьи из враждебных кланов? У них и биологических возможностей для этого нет. Только война на уничтожение.

Гуманоиды, оснащенные полноценным мозгом, конечно, не муравьи с их нервными ганглиями, и кое-какое общение между ними возможно, при всем несходстве убеждений и характеров. Дуггур, например, очень боялся боли, почему и согласился говорить с Шульгиным. Но ни о какой лояльности не могло быть и речи, если он мог соврать без явной для себя опасности, то непременно так и делал.

До многих вещей приходилось доходить по аналогиям, обходными путями, и ценность полученной информации была сомнительна. Хорошо, если хоть наполовину она соответствовала действительности. Масса подробностей осталась непроясненной, но все же результат был. Строго по Наполеону — «тридцать процентов расчета — очень хорошо, остальное оставим на волю случая».

Зато все последние события еще подтвердили, что индивидуальный разум в нестандартных ситуациях эффективнее коллективного. Иначе не Шульгин бы дуггура допрашивал, а наоборот.

Главное — исходная установка Удолина была верна, и экспедиция не напрасна. Здешние дагоны действительно оказались ключом к загадке дуггуров. Пригодились и ментаграммы, записанные профессором через Новикова и Шульгина на Валгалле. Их долбали страшными психическими ударами, а он записывал, контролируя самый предел их выдержки. Как им было больно — может, и понимал, но оставлял за скобками главной задачи.

Старшина пятерки сообщил, что наблюдательная станция, ныне захваченная землянами, существует в толще скал с незапамятных времен. Может, тысячу лет, может — десять. Точнее установить не удалось, компаративную[106] временну́ю шкалу выстраивать было некогда и пока незачем. Организовали ее «отделившиеся», как можно перевести самоназвание, звучавшее в мозгу пленника(ов), достигнув подходящего технологического (и не только) уровня. Исключительно, по их словам, в познавательных целях. Якобы — без всяких экспансионистских или агрессивных целей. Собственной планеты им хватало с избытком, жили они там изобильно и счастливо.

Но судьба менее удачливых «родственников» их живо занимала. Примерно так, как земных этологов[107] интересует образ жизни орангутангов острова Борнео.

На той мировой линии, где обосновались дуггуры, геология, география и прочие «логии» и «графии», не зависящие от воли обитателей, были идентичны здешним. Там существовали те же природные хроногенераторы, возникшие вокруг массивных скоплений золота и трансурановых элементов, в просторечии — тоннели бокового времени. Естественно — в тех самых местах. Местные дагоны использовали их просто как укрытия и способ продления жизни, «отделившиеся» — по назначению, как прямой и удобный путь между мирами.

Шульгина история вопроса интересовала в гораздо меньшей степени, чем текущие события.

— Как вы узнали о нашем появлении, зачем похитили нашу девушку и что с ней здесь делали?

Об экспедиции необычных землян дуггуры узнали сразу, как только она вошла в контролируемую зону. До того они триста с лишним лет, с момента начала освоения Африки белыми поселенцами и колонизаторами, принимали достаточные меры, чтобы не допускать посторонних в свой «заповедник».

Существование технологической цивилизации землян за пределами окрестностей тоннеля их отчего-то совсем не интересовало. В общем, ничего странного, если отвлечься от стереотипов антропоцентризма. Это человеку (причем — европейцу) болезненно интересны все детали и явления окружающего мира. А, скажем, горцы Кавказа за всю свою историю никогда не поднимались выше границы альпийских лугов. Ну, Эльбрус и Эльбрус, чего ради на него карабкаться? Снега не видели?

На Эверест, незнамо для чего, кроме любопытства, только в 1953 году героически взошел Э. Хиллари, а за ним полезли, и продолжают лезть тысячи других дураков (с точки зрения нормальных обитателей Тибета), регулярно при этом погибая. Туризм познавательный — явление того же порядка. Вообразите себе самурая эпохи сегунов, который решил бы в паузе между феодальными разборками, на честно заработанные мешки риса[108] прокатиться на гавайские пляжи, рассеяться и позагорать.

Дуггуры в этом смысле оказались еще более последовательно-консервативными. Им человеческие наука и техника были интересны не больше, чем обитателям муравейника соседняя железнодорожная станция. Вот биологические объекты — высших обезьян и пребывающих в первобытном состоянии туземцев — они к себе забирали, в качестве генетического материала.

Шульгину стала понятна суета дуггуров на базе Таорэры. Именно генетический материал, первосортный, неизвестным и, наверное, неведомым для них способом модифицированный, был целью десанта. Правильно он с ребятами поступил, ликвидировав эту банду. Но это ведь случилось на много лет позже нынешнего момента?!

— Ну, а за каким хреном мы вам понадобились? — Шульгин был уверен, что грубые слова понятнее допрашиваемому, чем деликатные. Для того и придуманы. — Мы как раз из технократов. Умственно и генетически от англичан и прочих колонизаторов не отличаемся. Вас мы не трогали. Пришли, с дагонами пообщались в научных целях и уехали бы восвояси… А теперь? Амбец вашей лавочке! Слишком грубо вы подставились! Теперь, если не сдадитесь, перебьем к такой-то матери. Мы — умеем.

Из ответа дуггура следовало, что расшифрованными они себя сочли с момента появления людей в дагонском предполье. Если пришельцы сумели разыскать это уединенное место, проявили способность к мыслеречи и невосприимчивость к смертельным для всего живому излучениям, а вдобавок прямо спросили о генетической и исторической связи дагонов и дуггуров — как это понимать, как не начало агрессии?

— При чем здесь агрессия? Мы думали — сумеем встретиться, наладить контакт, поговорить о взаимной пользе контакта интересных цивилизаций.

Дуггуры к такому способу взаимоотношений были не готовы. Зато, непонятным образом за несколько часов сориентировались, изучили русский язык и спланировали достаточно сложную операцию по захвату Ларисы.

— Она-то вам зачем понадобилась? Брали бы меня или моего товарища. И противник опаснее, и собеседник квалифицированнее. — Шульгин, посмеиваясь, опять закурил, пуская дым в лицо подследственному. Удолин пребывал в полутрансе, сканируя окружающие мыслесферы.

— Саша, — вдруг сказал профессор по-немецки, в расчете, что дуггур не поймет, а если и уловит смысл, то не сразу. — Сдается мне, он не зря так разболтался. Похоже, время тянет. На помощь очень надеется…

— Пусть тянет. Знакомая манера. Одни болтают, просто чтобы смерть немного оттянуть, другие — в надежде на благоприятный поворот… Очень полезное свойство — для нас. Ты-то как — прикроешь, если вправду начнется? Или прямо сейчас сматываемся?

— Поговори еще с ним, поговори, я начеку. Но ты тоже соберись…

— Тут — будь спок, — Сашка снова перешел на русский, — пока ты сможешь защиту держать, я этих за две секунды всех перещелкаю, и базу взорву к едреной матери. Да прямо сейчас и начну… Ты меня понял? — обратился он к дуггуру. — Если вздумаете сбежать или земляки твои начнут зал штурмовать, я первым делом кончаю вас… — Сашка многозначительно крутнул пистолет спусковой скобой вокруг пальца, как он любил в моменты веселого азарта. — И вот это. — Он достал две гранаты, подкинул на ладони. — Какой из ваших аппаратов наиболее ценен? Туда и положу.

Он безразлично посмотрел на остатки конструкции с дисками, под которыми держали Ларису, на колонку, которой этой штукой вроде бы управляли.

— Может — сюда? Кстати, ты не ответил на вопрос, а я такого не люблю. Могу опять сделать больно. Зачем вы утащили Ларису?

С этими словами он обошел установку, сделал вид, что пристраивает гранаты к ее основанию, ловко спрятав их обратно в карманы. И потянул за собой бечевку, будто подрывной шнур.

— Вот дерну — и нету! Так зачем?

— Мы никого не похищали. Она пошла добровольно. Мы просто позвали. Ее мысли показались самыми интересными. Она услышала и пошла. Другие люди не услышали…

Шульгин подумал, что это может быть правдой. Их с Новиковым снаружи не было. Остальные действительно могли не услышать. А Лариса, оказывается, имела задатки к ментальной связи. Сначала уловила призыв этих, потом опомнилась, сумела позвать на помощь…

— Добровольно пошла и добровольно сидела вот здесь? — Он ткнул пальцем в подиум. — Что вы с ней делали?

— Учили ее нашему языку и старались лучше понять ваши намерения.

— Ну и как? Много поняли?

— Мало, — честно признался дуггур. — Она не хотела думать, как ее просили.

— Просили? — Сашка замахнулся рукой с пистолетом, но в последний момент сдержал удар, которым мог бы раздробить пленнику челюсть. — О чем просили?

— Рассказать, как вы сумели уничтожить нашу экспедицию на другую планету, наших боевых слуг в далеких отсюда городах, не сейчас, в другом времени…

— Мы? — удивился Шульгин. «Однако хреново, — мысленно присвистнул он. — Вот вам и укромный девятнадцатый век. Мы только-только сюда добрались, а нас уже ждут, чтобы предъяву за будущие разборки сделать».

— Ты и другие люди, умеющие думать, как ты. Нам сообщили — люди, убивающие «отделившихся», уничтожающие «перевозящие организмы» («медуз», догадался Шульгин), против которых бессильны «помощники», пришли к нам, чтобы захватить и уничтожить. Нас, станцию, дагонов тоже. Эти, «владеющие речью», могучи и беспощадны. Нужно узнать, в чем их сила, овладеть ею раньше, чем они через пещеры вторгнутся в наши пределы… Говорить с женщиной и держать ее у нас, пока вы все не придете по ее следу… Вы и пришли.

Слова, несмотря на недостаточность словарного запаса дуггура и его эмоциональную тупость, прозвучали очень неприятно. Зловеще-торжествующе, что ли?

«Кажется, пора сворачивать лавочку, — подумал Сашка. — Залезаем в дебри, не мне в них разбираться. И времени все меньше. Если у них прямая связь с теми…» Что с допросом они заигрались и вот-вот их с Удолиным могут прищучить, его интуиция прямо-таки кричала. Как сигналы боевой, пожарной и водяной тревоги на ведущем бой крейсере.

— Васильич, что-то не то! — выкрикнул он. — Смотри! Держи…

И все же они опоздали. Несмотря на уверенность Удолина, его защиту пробили, разорвали, будто бумажные двери японского дома. По обе стороны зала каменные стены раздвинулись, открывая широкие, как в вагонном депо, ворота. В них хлынуло не меньше двух десятков существ. Не монстров, по счастью, с теми справиться не было бы никакой надежды. К Шульгину мчались непонятные, промежуточные экземпляры. Похожие и на дагонов, и на «элоев», и слегка на обыкновенных шимпанзе. Низкорослые, темнокожие, длиннорукие, взамен легких хитонов туго обмотанные грязно-желтыми тряпками от шеи до колен. И — без оружия. Ни митральез, ни даже ножей.

«Бойцы, мать вашу! Живьем брать собрались, паскуды!» — краем сознания пролетела мысль. Чем-то эти «боевые особи» напомнили ему японских солдат из кинохроник по войну на Тихом океане.

— Лови! — рявкнул он Удолину, отшвыривая к нему дуггура. — Проход давай, проход, долго не продержусь!

Профессор, хотя и заявлял, что драться с детства не умеет, очень грамотно ударил пленника костистым кулаком в солнечной сплетение и поволок обмякшее тело в ту сторону, откуда они с Шульгиным пришли..

Секунда из отпущенного Сашке времени кончилась. Вторую он потратил на то, чтобы отпрыгнуть за подиум — какая-никакая, а защита — и вскинуть пистолет.

Если те, что появились в зале — весь боевой контингент неприятеля, так это ерунда. Но он не верил, что — весь! Скорее это мелочь, пехота, ударные силы подтянутся чуть позже. Как там написано в учебнике генерала Колюбакина? «Общий резерв предназначается для нанесения решающего удара». Но ведь и мы сюда не прогуляться вышли! Вы нас боитесь, панически боитесь, при всех своих запредельных способностях! Вот и сидели бы дома, радуясь бессмысленной, на наш вкус, жизни. Муравейник? Муравейники горят! Человек — он все может: спичку бросить, бензинчику плеснуть. Мы вас не трогали. Сами начали — не обессудьте!

Что-то он кричал вслух, что-то мысленно и с десяти шагов, как на самой смертельной из дуэлей, начал стрелять.

Нет, ну какие идиоты! Они что, не помнят поражающего действия человеческого огнестрельного оружия? Было время, в далекой молодости, Сашка демонстрировал офицерам на Хабаровском стрельбище возможности простого «ПМ». За три секунды разряжал обойму по поворотным мишеням, и все в голову.

Первый ряд атакующих он уложил наповал. Рукой нужно двигать по горизонту очень быстро — и порядок! Отскочил, отбросил ударом ноги опасно вырвавшегося вперед мини-монстра, в лице и глазах которого отсутствовал даже легкий признак разума, воткнул в рукоятку второй магазин.

«Третий — не успею», — это он чувствовал. Гранаты кидать — не в этом положении: себе дороже выйдет. Зато у левого колена отличный штык-нож. Чуть короче римского гладиуса, но острый, как золингеновская «опасная бритва».

— Константин, что там? — закричал Шульгин и снова выстрелил. — Уходим? — Три встречных удара ногой, пистолетом, ножом. — Щас достреляю, гранаты рвану…

На него навалились. Воняющие не людским потом, чем-то совсем не похожим, распаренным хитином, что ли? Верещали, цеплялись когтями за одежду, за лицо, за руки.

Хорошо, что каждый по отдельности весил не больше трех пудов. Сашка сбрасывал их с плеч, ломая руки и шейные позвонки. Махал штыком, стараясь попасть по глазам и по горлу. Вернее будет…

Был момент, когда его совсем завалили, он упал на колени. Рыча от ярости, несколько раз снизу вверх воткнул острие клинка в мягкое, снова выпрямился. Но патроны в «Браунинге» берег до последнего. Сколько их осталось? Девять, восемь? Не важно. Вырваться бы сейчас — сумеет достать еще один «Хай пауэр», из внутреннего кармана куртки. Черт, пуговиц не расстегнуть! Тогда ножом вдоль резануть, сам выпадет.

Штук пять особей, сохранивших способность к активным действиям, бесстрашных и цепких, как «огненные муравьи», разлетелись по сторонам. Легкие для такого боя, слишком легкие. Просчитались, сволочи, монстров не подтянули!

А из глубины открытых коридоров с топотом набегали новые, такие же мелкие, слава тебе, Господи. Но и с ними ему, похоже, не справиться, силы и боевые возможности иссякали катастрофически.

Однако ниндзя он или не ниндзя?

Решение пришло само собой, быстрее, чем оформилось в мысль.

Выхаркнув неизвестно откуда заполнившую рот кровь (когда ударили по зубам, он не заметил), Шульгин рванулся в сторону, на ходу сунул штык в ножны, разрядил последние патроны в толпу, следом и пистолет швырнул, на манер бумеранга. Освободив руки, оттолкнулся от идущего вдоль стены дугообразного выступа, в броске зацепился за подобие карниза. Подтянулся, нащупал следующую опорную точку. На его счастье, стены изобиловали неровностями, пазами и выемками, искусственными и естественными.

«Монстрики» на какое-то время потеряли его из вида. Сашкин маневр был слишком стремителен, да они к тому же не подозревали о способности людей бегать по стенам и потолкам.

Ощутив себя в относительной безопасности, Шульгин, как бросал последнюю ставку на зеленый стол, швырнул вниз свои гранаты. В самую гущу толпы цвета хаки. Гранаты были поставлены «на удар». И оболочки имели вдвое массивнее, чем у знаменитой «Ф-1». Рвануло славно! Большая часть убойных осколков пошла веером вдоль пола. Очень удачно, что он оказался каменным: отразил силу взрывов в нужном направлении. Грохот, вспышки, вонь взрывчатки, верещание рикошетов, пробивающие навылет хрупкие тела керамические осколки — весь комплект шокирующих факторов. Если учесть, что убитый или тяжело раненный лидер отключал всю свою пятерку, то наступать оказалось некому. Покойников пусть сами считают, но даже навскидку было видно, что их очень много.

Старший координатор всей этой шайки, если он вообще имелся, решил, наверное, перегруппировать свои силы. Откуда ему было знать, что страшный противник исчерпал свои боевые возможности? Пистолет с двумя обоймами — все, что у него осталось.

Уцелевшие «солдаты» так же торопливо скрывались в тоннелях, не проявив желания подобрать убитых и раненых. Все верно — что большие монстры, что эти — никак не реагировали на потери. Только чья-то высшая воля могла приказать им выйти из боя, а сами они сражались до победы или до последнего бойца.

— Саша, ко мне, уходим! — сквозь звон в ушах разобрал Шульгин голос Удолина. Нашел его глазами, еще несколько метров проскользил под потолком, затем спрыгнул, ударившись ногами, как парашютист.

— Сюда, — указал профессор на очередной проем в стене. Потусторонний переход он отчего-то не использовал. Наверное, не хотел бросать «языка», а на перемещение двоих, как раньше предупредил, сил у него не было.

Сашка прикрывал отход, держа почти бесполезный пистолет на изготовку до тех пор, пока за его спиной не вспыхнуло нормальное земное солнце, сиявшее на нормальном синем небе, покрытом белоснежными кучевыми облаками.

Они выбрались на поляну. Скалы бесшумно сдвинулись, отрезая людей от жутковатого «муравейника».

— Ну, бля… — Пляшущими руками Шульгин прикуривал. Дрожь била его не от страха, так мышцы реагировали на сверхскорость и перенапряжение. Сел на траву, вытянул ноги.

— Прошли через одну смерть, чтобы чуть-чуть не схватить другую… И на хрена мне такие варианты? — риторически спросил он Удолина.

— Судьба вынуждает человека ко многим добровольным поступкам, — туманно ответил тот, садясь рядом. Раскрыл собственный портсигар.

Пленнику Удолин велел лечь напротив, ничком, заложить руки за спину.

— И что теперь станем делать? Они там соберутся с силами, устроят вылазку. Не отобьемся.

— Сколько-то времени не устроят. Я на замок их ворот свое заклятие наложил. По-вашему выражаясь, перемкнул управляющую цепь на себя. Чтобы код расшифровать, не один день понадобится.

— Ну-ну! Ты совсем недавно был уверен, что там тоже надежную защиту поставил…

— Не рассчитал немного. Но теперь я учел ошибку и нарастил мощь.

— А если они с другой стороны на своих тарелках налетят? Чьи следы мы на поляне видели…

Удолин пожал плечами, но с таким видом, будто не считал проблему заслуживающей внимания.

— Где мы, кстати? — поинтересовался Сашка, решив положиться на профессора. Выбора и так и так нет.

— Где-то в Африке…

— Острить взялся?

— Координаты не знаю. Примерно в семидесяти километрах от вашего лагеря.

— Вот черт, за сутки едва-едва успеем. Ты напрямик туда можешь нас переправить?

— Пока нет. Если очень нужно будет, сделаем, конечно, но через Валгаллу. Иначе не получится. Не в той я форме…

— Неладно. Пешком то ли дойдем, то ли нет. Не верю я, что они нас выпустят. А этого тащить… — Шульгин разочарованно махнул рукой.

— Из меня пешеход тоже никакой. Да и не собираюсь я по джунглям марш-броски устраивать. Отдыхай пока, скоро с комфортом поедем.

Сашке было лень выведывать у хитрого старика подробности. Говорит — значит, знает. Остальное увидим по мере развития событий.

Тот сам начал объяснять, как всегда — многословно.

Сообщил, что задачу можно считать выполненной. Важный «язык» захвачен и несомненно даст нужные показания. Рано или поздно. База почти разгромлена, ликвидировать ее окончательно — дело нескольких минут.

— Вот этим, что ли? — Шульгин подкинул на ладони пистолет. — Мне бы тола килограммов полста, тогда конечно…

— Все будет, — отмахнулся Удолин и продолжил.

«Языка» он назвал важным по той причине, что, во-первых, в качестве лидера пятерки он является хранителем и анализатором информации, а во-вторых — не совсем тот, за кого себя выдает.

— Он не здешний, он — из вашего времени. Потому и охоту на Ларису возглавил, и русский знает. Это я только-только начал в его мозгах копаться, а там наверняка много еще интересного содержится.

— Мозгах?

— Именно. Я обычно оговорок не допускаю. Сказал ведь — он контролирует четыре мозга своих напарников и связан минимум с пятью подобными себе лидерами… И так далее.

— Зеркало отражается в зеркале, — уловил суть Сашка.

— Так точно. Этот недоумок допустил колоссальную ошибку — слишком уверовал, что его непременно выручат, а нас они посадят на место Ларисы. И не озаботился защитой своих ментаграмм. Считай, сам выложил передо мной все коды, пароли, явки, как у вас говорят. Да трудно его осуждать — опыта общения с такими, как ты и я, у них никакого… Они, можно сказать, делают только первые шаги в контактах с индивидуальным разумом. Вроде как японцы при встрече с американцами и европейцами до революции Мэйдзи. И, очень опасаюсь, смогут обучиться всему, что им потребуется, достаточно быстро. Наша задача, вернее — человечества в нашем лице, этого не допустить. Иначе будет нам и Порт-Артур, и Цусима, и Перл-Харбор…

— А им — Хиросима?

— Я же говорю — придавить в зародыше…

— Не нравится мне…

— Что?

— Все не нравится. Стоило сбегать за тридевять времен, чтобы начинать по новой…

— Вы сбежали, насколько мне известно, чтобы пресечь возможную агрессию дуггуров в тридцать восьмой и последующие годы. Так считай, что это уже сделано. Несколько мелких штрихов осталось. Завершающих.

Шульгин встал, обернулся и сразу увидел позади, на камнях, жирный, наотмашь нарисованный косой крест. Нагнулся, понюхал. Уж запах губной помады он ни с чем не спутает. А вот, неподалеку, и сам тюбик валяется.

— Смотри, Константин…

— Угу, угу. — Удолин снял пальцем розовый, с перламутровым проблеском мазок. — Сомнений нет. Здесь она вошла, здесь и мы вышли. Ну, молодец девочка! До последнего сохраняла самообладание. Умеете вы подруг себе выбирать… — В голосе профессора прозвучал намек на зависть.

Сашка, пристально глядя под ноги, зигзагом пошел по поляне, разбирая на прибитой недавним дождем траве намеки на следы, пока не увидел на фоне густой зелени куста серебристый блеск. Кулон, неоднократно виденный на загорелой груди Ларисы. Он снял его и спрятал в карман рубашки.

«Доживу, точно выкуп потребую».

— Дай-ка твою фляжку, — попросил он Константина. Сам не дурак выпить, Шульгин часто оказывался без запаса живительной влаги в самый нужный момент. Каждый раз в острые моменты было не до того. Удолин же всегда был «вооружен». Поскольку жизни в ином качестве не мыслил.

— Держи. И мне немного оставь. Ждать уже недолго, дома отдохнем как следует. В ресторан хороший закатиться, что ли?

— Чего ждать, скажешь, наконец?

— Сам увидишь. — Удолину нравилось его дразнить.

Шульгин подумал: уж не летающую ли тарелку собирается вызвать Удолин? Почему бы и нет, если все пароли узнал. Дуггура за рычаги посадит. Возвращение к своим выглядело бы триумфально.

Ну, подождем.

— Так ты говоришь, дело сделано? Уточни.

Пленник лежал мордой вниз, не подавая признаков активности. Ни малейшего движения. Снова в каталепсию впал, что ли? Сашка толкнул его ногой. Тот дернулся, вывернув шею, зыркнул одним глазом.

— Живой, сволочь, — удовлетворенно отметил Шульгин. — Вот и лежи. Так что там у нас, Константин Василич?

— Видишь ли, Александр, настолько интересно все получается, что я и не знаю, верить или не верить…

— Это он тебе диктует?

— Почему диктует? Я его просто зондирую все время. Он не может связаться ни с кем из своих, входы и выходы я обрубил, потому вся информация идет мне. Такое свойство их организма. Полезное для нас, между прочим. Молчать, в нашем понимании, они не умеют. Все время нужно с кем-то обмениваться. Если я настроился на волну — делится со мной…

— И чем же?

— Видишь ли… Помнишь старинный символ — змея, кусающая свой хвост? У нас и у них получается то же самое. Сначала дуггуры обнаружили на Земле аггриан. По причине совсем чуждого ментального излучения. Три миллиарда людей ничем особенным для них не выделялись, а два десятка посторонних — сразу учуяли. На Юрия они вышли. Это, наверное, была первая попытка контакта с инопланетным разумом. Силовым путем не получилось — стали осторожнее. Выжидали, наблюдали. Спешить ведь некуда. «Для вас века, для нас единый миг», как писал господин Блок. Но занимал этот феномен их невероятно. Долго ли, коротко — до Валгаллы-Таорэры добрались. Что ты удивляешься? Вы втроем сумели, подручными средствами, а тут вся мощь древней цивилизации. Шли по следу. Они ж такие: возьмутся — не отступят, невзирая на смысл деятельности и неограниченные потери.

Ты на другое обрати внимание — сначала они туда проникли. До того, как на Земле активную работу начали. Обнаружили покинутую аггрианскую станцию и немедленно начали ее эвакуировать. Грабить, попросту. Ничего, кроме контейнеров с эмбрионами, их не интересовало. Местное население, они же кванги, — действительно воспринимались в качестве пищи для «рабочих». Ничего личного. Тут на них напали вы. Да-да, именно в таком порядке! То есть последнее сражение было для них первым! Там они и зафиксировали ваши мыслеформы и характеристики. Ты понял?

— Чего не понять? Все остальное — ретроспектива? — с неподходящей моменту веселостью спросил Шульгин. Он блаженствовал, вытянувшись на траве и положив ноги на камень, выше головы.

— Совершенно верно. Техника работы с «боковым временем» у них отлажена. Система отслеживания нужных волновых характеристик в бесконечном массиве «паразитных» — тоже. Тебя они нашли в тридцать восьмом, светился очень ярко. Снова тебя, Андрея, Ирину, Сильвию — в две тысячи пятом. Факт наличия одинаковых излучений одновременно в двух параллелях их удивил, но не слишком. Отнесли к разряду эпифеноменов, свойственных новому для них миру. Они ведь такие — сначала действие, размышления потом.

— Ну, точно, как мы, — усмехнулся Шульгин.

— Вполне возможно, на этом базисе вы и пересеклись. Но я продолжу. Кроме вас, они обнаружили и Лихарева с Дайяной. Мозги аггриан, лишенных задатков Держателей, сопротивляться агрессии не смогли. Вот с их помощью, используя их знания и опыт, они решили подчинить себе Землю, пообещав Дайяне пост наместницы.

В ходе операции они потерпели очередную неудачу, для них непонятную и очень тяжелую. Несовпадение логик, что поделаешь! Попытка реванша в Барселоне тоже провалилась. Тогда они нашли гениальный, по их мнению, ход. Отследили ваше перемещение сюда — для них это, оказывается, несложно. Я когда-то говорил Агранову, что любой человек может из третьего измерения видеть двухмерную карту мира. Но лишь некоторые — трехмерную из четвертого. Эти — умеют. Лучше нас. Лучше Замка. Так что от них вы никуда не делись. В реальной жизни, чтобы потеряться, достаточно перебраться из Москвы в Тюмень, никому об этом не сказав. А если на карте переставить флажок с одной точки на другую?

— Да все понятно, не распотякивай…

Удолин обиженно поджал губы. Он не любил, когда прерывали высокий полет его мысли.

— На этом и все. Они нашли вас, и дагоны тут совершенно ни при чем. Точнее, при чем, поскольку вы к дагонам сами явились, весьма облегчив дуггурам задачу. Создали удачные обстоятельства, чтобы взять вас голыми руками.

«А кто нас к дуггурам послал?» — хотел спросить Шульгин, но промолчал. Ни к чему обострять…

— В бой с вами они больше вступать не хотели. Разобрались, насколько сумели, придумали безупречный план. И он бы наверняка осуществился, уже осуществлялся, если бы не ваш покорный слуга! — Удолин приложил ладонь к груди, слегка поклонился.

— Да кто же спорит, Константин? Куда б мы без тебя? Для чего и пригласили! — со всем пиететом раскланялся и Шульгин, после чего добавил чуть язвительно: — А то бы так и сидел ты в клетке у Агранова…

— Спасибо, — ответил профессор, чуть позже, чем нужно, сообразив, что комплимент услышал довольно сомнительный. — Замысел у них был прост и почти гениален. Вы сами пришли к ним в руки. Они бы вас повязали и занялись натурными экспериментами… До окончательного результата.

— В смысле?

— Либо вы перед ними выложились, либо они вас отпрепарировали и сдали в кунсткамеру.

— А теперь?

— Теперь все будет наоборот. Экспериментами займемся мы. Слушай! — прервал он свою страстную речь.

Шульгин услышал и подскочил, держа у плеча стволом вверх свой последний довод.

На поляну довольно бодрым галопом выскочила плотная конная группа. Впереди скакал Новиков. Еще три лошади были подседланы, как положено, но без всадников. Две несли на спинах вьюки с припасами и оружием. Роботы бежали по сторонам с той же скоростью, придерживаясь за путлища[109] стремян заводных[110] коней. Не потому, что нуждались в их помощи, совсем наоборот. Как это в армии называется — «служба замыкания», чтобы никто не потерялся и не разбежался.

— Прошу, Александр, — несколько напыщенно произнес Удолин. — Заяц трепаться не любит…

— Да уж…

Андрей вроде бы лихо спрыгнул с седла, но едва устоял на твердой земле, ноги подогнулись. Ругнулся коротко, подобрался, неожиданно пылко обнял Шульгина за плечи.

— Вашу мать, сколько ж это продолжаться будет? Я вам Д'Артаньян, шесть часов задницу о седло бить? — хрипло выговорил он.

— Садись, отдохни, — поддержал его под руку Сашка. Он представлял, что значит шесть часов скакать переменным аллюром, не переходя на шаг. Короткие остановки: размять ноги, напоить и накормить коней, перекурить — и снова вперед!

— Ты откуда здесь?

— Вопросики… Константин под утро вызвал. А ты не знаешь? Я и рванул. Обещали через час самоходом вернуться, а оказывается — «лошадей к подъезду», — с обидой произнес Новиков.

— Лариса с вами? — Интонации друга Сашка пропустил мимо ушей.

— Куда ей деться? Такого наплела…

— Ох, дед, — от всего сердца обратился Шульгин к Удолину. — Что ж ты с людьми делаешь?

— Не люблю вселять ненужные надежды. Нам с тобой после всего снова по астралам шляться? Благополучный исход не гарантирован. Вот не доехал бы Андрей, тогда уж сами как-нибудь. А скажи я, что он на подходе, да с поддержкой — настроя могло и не хватить, — ответил профессор, от души прикладываясь к фляжке. Экономить больше не надо было. — Человек должен полагаться только на себя, тогда он достигает вершин своих способностей…

— Тормозни, слушай. С седла по пьянке свалишься, — дернул его за рукав Сашка.

— Сами не свалитесь, — гордо ответил тот. — Я сейчас прямо на Валгаллу отправлюсь, минуя воображаемые опасности, а вы тут сами как-нибудь…

— Нет, ну что за мерзавец, — с оттенком восхищения произнес Шульгин.

— Вам под стать. Мне вот этого — с собой забрать? — Удолин указал на дуггура.

— Забирай, — согласился Новиков. — Что нам с ним делать?

— Хорошо, — обычным жестом Константин Васильевич потер руки. — Знал бы он, какая достойная компания выдающихся некромантов последнего тысячелетия с нетерпением жаждет с ним познакомиться.

— Ух, ты! — Сашка передернул плечами, представив, что за компания там собралась. И каково Дайяне будет делить с ними территорию? Глядишь, половину ее девчонок в панночки перевербуют, если не хуже того.

— Только вы его это, на препараты не разберите, — опасливо сказал Новиков. — Лучше клетку сделайте. Там у нас в форте и арматура, и сварочный аппарат есть…

— Ни в коем разе. Все будет происходить исключительно в сфере чистого разума…

— После литры выпитой, — фыркнул Шульгин.

— А вот это совершенно не ваше дело, — насупился Удолин. — Кому сто грамм много, кому и литр нипочем. У тебя гранатометы есть? — повернулся он к Новикову, демонстративно утратив интерес к Сашке.

— Имеются, — лаконично ответил Андрей. — Вы что предпочитаете — РПГ-9 или «Шмель»?

— Все сгодится. И я вам настоятельно советую войти туда, — широким жестом он заставил каменные ворота открыться, — всадить все, что у вас есть, прямо через коридор, после чего не спеша ехать домой.

— Ребята, сделайте, как дядя просит. — Шульгин указал роботам на темное жерло прохода. — А ты уверен, что там ничего для нас интересного не осталось? — спросил он Удолина на всякий случай.

— Абсолютно. Все интересное — здесь. — Он кивнул в сторону пленника, потом постучал пальцем по своему виску. — После завершения работы я вас извещу… Можете заниматься своими делами. Если станцию ликвидируем, проблем в ближайшее время не будет.

— Как долго? — лениво спросил Новиков.

— Ближайшие сто лет, если я не ошибаюсь…

— Вот и ладненько. Твоими бы устами да мед пить, — Андрей сейчас был поразительно похож на Юла Бриннера после боя с бандой Калверы.

Из-за толщи скал глухо ухнули несколько взрывов.

— Вот и все, судари мои, — вспомнил очередную цитату Шульгин.

Роботы вернулись, Удолин попытался усилием воли закрыть ворота. Утесы почти сомкнулись, дернулись и застыли. Щель осталась, шириной примерно в ладонь. Так бывает с неисправным лифтом.

— Когда нам будет нужно — и починим, и откроем, — ответил на общую невысказанную мысль профессор. — Да и через дагонов мы до них сможем добраться. Если вздумаем. Так что в их же интересах сидеть тихо и не высовываться. Понял? — спросил он у дуггура, окончательно деморализованного всем происходящим. — Так своим и передай. Передал? Тогда поехали…

Удолин церемонно пожал руки всем, включая Джонсона, Джо и Ивана Ивановича.

Окутал себя и пленника фиолетовым туманом и исчез.

Друзья, присев рядом с конями, шумно фыркающими и бренчащими сбруей, долго смотрели на опустевшую поляну.

Оба были измотаны до предела. Один — боем, другой — тяжелой скачкой.

— Так что, мы тоже поехали? — спросил Шульгин, с неприязнью глядя на седло, в котором предстоит трястись еще неизвестно сколько. — Часик-другой бы отдохнуть, в озере искупаться… Не поверишь — сроду в такой драке не участвовал. — Он показал Андрею покрытый бурой пленкой нож и свои сбитые кулаки. Пустая кобура на правом бедре тоже кое о чем говорила опытному в таких делах Новикову.

— На вертолете, наверное, лучше бы, так где его возьмешь? — грустно ответил тот.

— Нет так нет. — Сашка вставил ногу в стремя. — Деваться куда? Некуда деваться. Не здесь же сидеть. Давай километров хоть на десяток отъедем и все же поваляемся…

— Это свободно. Сейчас Джонсона вперед пошлем, он сообразит «ужин на траве»…

Свежие заводные лошади бодро зарысили к лесу. Наверное, им тоже не нравилось место, где отчетливо пахло чертовщиной. Животные к таким делам очень чувствительны. На самой опушке Шульгин придержал своего мощного жеребца, пропуская вперед кавалькаду, посмотрел назад. Там до самого неба вздымались скалы, и между ними, и над ними тянулся сизо-черный, даже на расстоянии воняющий какой-то химией дым. В глубине тоннелей и провалов горело очень хорошо, моментами и взрывы глухие слышались. Что же они там запасли такого, огнеопасного?

— Не хотели по-хорошему, ну и не надо! — выкрикнул он, зло ощерившись. Шенкелями бросил вороного в галоп. Еще раз обернулся. — Тогда ловите конский топот, господа! Вы меня слышите, там? Я ясно выразился? Конский топот…

Ставрополь, 2008 г.

Примечания

1

Циклотимиия (циклофрения) — то же, что маниакально-депрессивный психоз, психическое заболевание с периодически возникающими расстройствами настроения в виде сменяющих друг друга приступов маниакальности и депрессии.

2

Здесь и выше — стихи Н. Гумилева.

3

Н. Гумилев.

4

История жизни пациента до и в течение болезни.

5

Этиологиия — раздел медицины, изучающий причины и условия возникновения болезней.

6

Пока дышу — надеюсь (лат.).

7

Подлинная фамилия главного редактора капитального труда «Справочник штурмана», М.: Воениздат, 1968.

8

«Хрущевские» — деньги, появившиеся в 1961 году после деноминации в 10 раз по отношению к «сталинским». Один хрущевский рубль для выезжающих за границу в Госбанке менялся в соотношении 64 коп. за доллар. На черном рынке, наоборот, ходил три к одному, плюс до десяти лет тюрьмы, если поймают на «незаконных валютных операциях».

9

По-русски — «бабье лето».

10

См. «Таинственный остров» Ж. Верна.

11

Частной жизни.

12

Алармистский — тревожный, пугающий.

13

Шканцы — часть верхней палубы между грот- и бизань-мачтами.

14

Имеющая форму панциря черепахи.

15

Ихэцюань («Кулак во имя справедливости») — китайское тайное общество, поднявшее в 1899–1900 г.г. «антиимпериалистическое» восстание. В его подавлении приняли участие экспедиционные силы держав, имевших в Китае свои интересы: Германии, Японии, Великобритании, США, Франции, России, Италии и Австро-Венгрии.

16

«Да здравствует жизнь и море!» — (франц. с акцентом).

17

В пересчете на советские цены семидесятых годов сорок восемь кружек плохого пива стоили 10 рублей, т. е. трехдневный заработок инженера или врача.

18

Соверен — золотая монета в один фунт стерлингов (20 шиллингов), находилась в обращении до 1917 года. Гинеея — золотая монета в 21 шиллинг. Традиционно в гинеях определялись цены на драгоценности, скаковых лошадей и иные предметы роскоши.

19

Моя вина (лат.).

20

В отличие от распространенного ныне предрассудка, «бальзаковский возраст» — тридцать пять лет.

21

Кварта — английская мера жидкости, примерно 1,2 литра (две пинты, 1/4 галлона).

22

Кокни — диалект лондонского простонародья.

23

Коронер — особый дознаватель для предварительной оценки причин смерти и необходимости возбуждения уголовного расследования.

24

Бердслей (Бердсли), Обри — английский художник конца XIX века, знаменит графическими рисунками изысканных женских фигур, предшественник стиля «модерн».

25

Турнюр — модная в конце XIX века деталь женского платья в виде подушечки, подкладывающейся сзади ниже талии.

26

Милен Демонжо — французская актриса, исполнившая роль леди Винтер в фильме «Три мушкетера», чрезвычайно популярном в СССР в начале 60-х годов.

27

Разновидность дивана в турецком стиле, с мягкими подушками и валиками вместо спинки и подлокотников.

28

См. роман «Одиссей покидает Итаку».

29

Комильфо (франц.) — дословно — «как надо». В соответствии со светскими правилами, приличиями.

30

Цитата из блатной песни («шансон», как сейчас называют) пятидесятых годов ХХ века.

31

Капитан цур зее — капитан 1-го ранга в германском флоте.

32

Если кто не знает — три первых названных корабля, английские броненосные крейсера, потоплены 14 сентября 1914 года подводной лодкой «U-9» под командой капитан-лейтенанта Отто Ведингена, американский авианосец «Лексингтон» — японской авиацией 8 мая 1942 в сражении у Мидуэя.

33

В данном случае подразумевается, что на «Призраке», как на подводной лодке, все внутренние жилые и служебные отсеки были специально герметизированы и дополнительно бронированы, помимо общего — «легкого» корпуса.

34

См. «Золотой теленок» И. Ильфа и Е. Петрова.

35

Фотоаппарат начала 30-х годов ХХ века, снимавший на стеклянные пластинки формата 9х12. Лучше всего со штатива.

36

См. С. Колбасьев. «Поворот все вдруг», Л., 1986.

37

Старый анекдот студентов кораблестроительных институтов:

— Сколько весит гудок теплохода? Двадцать пять тонн (то есть тонов).

38

Камоэнс (Камоэнш), Луиш де, португальский поэт XVI века, почитается примерно как у нас Пушкин.

39

Обращение в португальском, как «Вы» и «ты» в русском, но с иными оттенками.

40

Игра слов из лексикона бывших белоэмигрантов. По русски — «с хлеба на воду». В Стамбуле хлеб заменял чурек (лепешка, испеченная на тандыре), а «дузик» — разновидность турецкого самогона.

41

Югоросский червонец тогда был равен советскому (9 граммов чистого золота) и котировался как 10 долларов или 3 фунта стерлингов. В монетах и банковских билетах — одинаково.

42

См. роман «Бульдоги под ковром».

43

Империал — монета в 15 золотых рублей.

44

Моммзен, Теодор (1817–1903), знаменитый историк, почетный член СПб Академии наук, лауреат Нобелевской премии по литературе (1902 г.).

45

Старое название Турецкой империи.

46

См. А. Толстой, «Хождение по мукам».

47

Три рубля.

48

Слова и музыка Трофима.

49

Ироническое название модели «Форд Т». Бензонасоса эта машина действительно не имела, горючее подавалось самотеком.

50

См. роман «Время игры».

51

См. роман «Андреевское братство».

52

Шпилечные системы отличались тем, что капсюль накалывался сбоку гильзы особой «шпилькой», заменяющей нынешний боек, отчего курок имел специальную форму и ударял по шпильке сверху.

53

Третьего.

54

Ойтландер (в переводе с африкаанс — чужеземцы), английские переселенцы, во второй половине XIX века оседавшие на землях Трансвааля и Оранжевой, в основном алмазо— и золотоискатели. Законов республик не придерживались, но требовали избирательных прав и неограниченного землевладения.

55

Девушками.

56

Мера измерения роста лошадей. Вершки (4,5 см.) считались сверх двух аршин (143 см.) в холке, т. е. примерно у этих было 170 см.

57

Масти: вороная — чисто черная, караковая — вороная с более светлыми подпалинами, гнедая — темно-бурая с черными ногами и подпалинами, игреневая — рыжая с беловатыми пятнами.

58

Сандхерст — аристократическое военное училище вроде русского Пажеского корпуса.

59

Реликтовая гиена размером со слона, ими же и питавшаяся.

60

См. роман «Одиссей покидает Итаку».

61

Милициия — добровольческие полувоенные формирования, в XIX веке создавались во многих государствах для несения караульной, полицейской и др. вспомогательных служб.

62

Африканеры — в XIX веке коренные жители Капской колонии европейского происхождения (буры к ним не относились). В наст. время — вообще все белые граждане ЮАР.

63

Гунтер (хантер) — специально выведенная порода английских охотничьих лошадей, крупных, крепких, способных к длительному преследованию зверя (лисы, например).

64

«Книга вожатого» учебник для кадровых руководителей пионерских отрядов, издания 1953 г., практический повторявший пособия для руководителей дореволюционных скаутских отрядов, но с легким советским оттенком. В общем — книга юных разведчиков о выживании и выполнении долга в любых условиях. (Бойцовые коты.) Возобновленные издания под тем же названием в начале 70-х содержали только рекомендации по пропаганде решений очередных партсъездов.

65

То и другое — термины не из медицины, а из классической философии.

66

Автоперевязка (простореч.), — армейская медицинская машина на базе «ГАЗ-66» или других вездеходов, являющаяся подвижным операционным пунктом переднего края полкового звена.

67

Медпомощь в Российской армии (в боевых условиях) осуществляется на принципе этапности. Начиная от поля боя: доврачебная, первая врачебная, квалифицированная, специализированная и так далее. См. учебник «Организация и тактика военно-медицинской службы».

68

Распространенное в Африке дерево семейства тутовых. Оно же — библейская смоковница.

69

Голем — в исходном варианте разновидность робота, изготовленного из глины. Выполняющий команды создателя, но иногда склонный к самостоятельному поведению.

70

См. А. и Б. Стругацких — «Понедельник начинается в субботу».

71

Николаю Второму.

72

Генеральный груз — штучные грузы в упаковке, принимаемые на судно к перевозке по счету в отличие от наливных, навалочных, насыпных и прочих.

73

Общий фрахт — сумма, выплачиваемая за рейс судна, независимо от количества и качества груза, доставленного в порт назначения.

74

Раковина — направление на какой-либо предмет, находящийся от судна на 45–80 градусов позади траверза с правого или левого борта. Соответственно, крамбол — то же самое, но по отношению к носовой части.

75

Первый пассажирский лайнер нейтральной державы (САСШ), торпедированный германской подводной лодкой (U-20) в начале Первой мировой войны (07.05.15), на котором погиб 1201 человек, что послужило одним из формальных поводов вступления Америки в войну. Начало неограниченной подводной войны.

76

Имеется в виду крейсер «Новик», заложенный осенью 1899-го на верфи «Шихау», в Эльбинге. Послужил прототипом для построенных в 1903 — 04 гг. на Невском металлическом заводе, СПб, «Изумруда» и «Жемчуга».

77

См. И. Дроговоз. Англо-бурская война. Минск, 2004. Стр. 81.

78

Мерв (совр. Байрам-Али) — древний город в Туркестане, расцвет которого пришелся на I век н. э. В царское, а также советское время один из самых неприятных гарнизонов, куда можно было попасть волею судьбы или начальства. Еще хуже Кушки. Имела хождение поговорка: «Город Мерв — портит нерв».

79

Шпак — полупрезрительная кличка гражданских в среде кадровых военнослужащих.

80

Прогоные — то же, что командировочные плюс проездные. Иногда — с надбавками. По обстановке.

81

Трензель — металлические удила для управления лошадью.

82

Малява — инструктивное или информационное письмо, касающееся воровских дел, передается по собственным каналам.

83

Преференциии — преимущества, льготы (лат.).

84

Троглобионт (греч.) — постоянный обитатель пещер.

85

Анна. Восьмой (дополнительный) класс гимназии давал право на звание «народного учителя». Аналог нынешнего педучилища.

86

См. к/ф «За миллион лет до нашей эры».

87

Аллюзиия — стилистическая фигура, заключающаяся в соотнесении действительно происходящего с понятиями литературного, исторического, мифологического порядка.

88

Либрациия (лат.) — смещение, раскачивание. Не путать с вибрацией.

89

Баллер — ось, на которой вращается перо руля.

90

Российскую, Германскую, Австро-Венгерскую, Турецкую и Британскую.

91

Итало-австрийское сражение при Лиссе (1866 г.), японо-китайское у реки Ялу (1894 г.), испано-американская война (1898 г.).

92

А. Покрышкин, трижды Герой Советского Союза.

93

В этой главе использован фактический материал из воспоминаний А. Конан-Дойля «Англо-бурская война», М.: Эксмо, 2004 г. и книги И. Дроговоза «Англо-бурская война 1899–1902», Минск: «Харвест».

94

Кровопролитные сражения Крымской войны (1853–1856 гг.).

95

Децимациия — казнь каждого десятого в подразделении, бежавшем с поля боя (лат.).

96

Мэтуэн имеет в виду, что после освобождения Болгарии от турецкого ига в 1877–1878 годах, при котором Россия потеряла несколько сот тысяч солдат, Болгария сменила ориентацию на прогерманскую и в двух мировых войнах участвовала на стороне Германии. Лорд об этом, естественно, не знал, но к началу ХХ века антироссийский курс Болгарии вполне определился.

97

Южно-Африканский Союз, британский доминион. С 1961 г. — Южно-Африканская Республика (ЮАР).

98

Ллойд Джордж, Дэвид (1863–1945) — лидер партии лейбористов, в 1916–1922 гг. — премьер-министр Великобритании.

99

«Обеспечивающий» — старший по званию или опыту командир, сопровождающий вновь назначенного в боевом или учебном походе.

100

«Чемодан» — во время Первой мировой войны распространенное в армии наименование немецких тяжелых снарядов (от шести дюймов и выше).

101

Табльдот — общий стол на пассажирских судах, в пансионатах и подобных заведениях, в XIX — начале ХХ века. (фр.).

102

Эскапада — экстравагантная, не слишком разумная выходка.

103

См. роман «Хлопок одной ладонью».

104

Дортуар — спальное помещение в кадетских корпусах и иных «закрытых» учебных заведениях.

105

Разновидность походной, «безопасной» керосиновой лампы.

106

От латинского «compare» — сравнивать, методика сравнения измеряемой величины с неким эталоном.

107

Этология — наука о поведении живых существ в естественных условиях.

108

Самураи получали жалование именно рисом, единицей измерения был «коку».

109

Путлище — ремень, на который подвешивается стремя.

110

Заводной — конь, предназначенный для замены подседельного в походе.

Content

Василий Звягинцев
ЛОВИТЕ КОНСКИЙ ТОПОТ

Книга вторая КЛАДОИСКАТЕЛИ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Примечания