Дмитрий БЫКОВ

МЕДВЕДЬ

пьесы

Всякий русский литератор мечтает о пьесе даже больше, чем о романе. Потому что это не только массовый успех и прямое обращение к огромной аудитории, но и начало времен, когда твое слово что-то значит, предвестие общественного подъема.

Свою первую пьесу я написал смеху ради, не придавая ей особого значения, и сильно удивился, когда ее сначала напечатала «Современная драматургия», а потом поставили сразу два провинциальных театра. Больше такого везения не было. Пьесы мне заказывали, одобряли и не ставили. То ли они оказывались несценичными, то ли желанный общественный подъем никак не наступает. Угадайте, какая версия мне ближе.

Дмитрий БЫКОВ

Медведь

Драматический памфлет в двух действиях

Действующие лица:

МИША ГРИГОРЬЕВ, около 50 лет.

ЕГО ЖЕНА МАША, немного за 40.

ЕГО ДОЧЬ ОЛЯ, 20.

ЕГО СЫН АЛИК, 11.

ПОЛКОВНИК.

ИДЕОЛОГ.

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ АДМИНИСТРАЦИИ ПРЕЗИДЕНТА, сокращенно АП.

ЗООЛОГ.

СЕКРЕТАРЬ АКАДЕМИИ НАУК.

НЕСОГЛАСНЫЙ.

БИНОМ.

ПИАРЩИЦА-БИОГРАФ.

КАРАУЛЬНЫЙ.

ГАСТАРБАЙТЕРЫ (без слов).

НАЛОГОВЫЙ ИНСПЕКТОР.

РУССКАЯ ЖУРНАЛИСТКА.

АМЕРИКАНСКАЯ ЖУРНАЛИСТКА.

ОЧКАРИК.

ЦЕЛИТЕЛЬ.

РЕПОРТЕРЫ, ДЕТИ, АКАДЕМИКИ, СТАТИСТЫ, ГОЛОСА В ТЕЛЕВИЗОРЕ.

Первое действие

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Сцена изображает квартиру Миши. Миша с женой сидят перед зрительным залом — она с глянцевым журналом, он с газетой. Перед ними телевизор, экрана которого зал, естественно, не видит.

Из телевизора доносятся два голоса — мужской и женский.

М (неторопливо, рассудительно). Неплохо.

Ж (с достоинством). Хорошо.

М. Хорошо, хорошо.

Ж. Очень хорошо.

М (с напором). Отлич-чно!

Ж (с придыханием). Очень, очень хорошо!

М. Отлично, отлично!

Ж. Прекрасно!

М (быстрей). Все лучше и лучше! Лучше и лучше!

ЖЕНА. Слушай, переключи, сколько можно!

МИША. Подожди, сейчас погоду скажут.

М (ускоряя темп). Прекрасно! Превосходно!

Ж. Очень! Очень! Еще лучше!

М. Чудесно, чудесно! Изумительно!

Ж. Аааа! Да! Хорошо! Да!

М (задыхаясь). Потрясающе!

Ж. Дааааа! (Затихает.)

М (кашлянув, приводя себя в порядок). Мы передавали выпуск новостей.

Ж. Погода ничего, плюс двадцать пять, облачно, небольшие дожди. Всего доброго.

Пауза.

ЖЕНА. Миша, нам надо поговорить.

МИША. Поговорить.

ЖЕНА. У Алика проблемы.

МИША (машинально). Проблемы.

ЖЕНА. Он придумал себе друга.

МИША. Друга.

ЖЕНА (раздраженно). Оторвись от газеты, идиот.

МИША. Идиот.

Жена встает и вырывает у него газету.

ЖЕНА. Твой сын придумал себе друга.

МИША. Очень хорошо.

ЖЕНА. Что хорошо?

МИША. Лучше друга, чем внешнего врага.

ЖЕНА. Миша, все очень серьезно. Я поймала его, когда он сверлил дырку.

МИША. В ком?

ЖЕНА. В двери ванной.

МИША (становится серьезен). Слушай, это черт-те что.

ЖЕНА. Я и говорю.

МИША. Вообще что-то рано. Я только в двенадцать… (Смущается.)

ЖЕНА (невозмутимо). Это скорее поздно.

МИША. Я хочу сказать: я только в двенадцать стал об этом думать вообще.

ЖЕНА. Ты пойми: дело не в том, что он просверлил дырку. Это как-то можно понять. Но он придумал друга.

МИША. Какого друга?

ЖЕНА. Он сказал, что подглядывает за другом.

МИША. Нет, это уже никуда не годится. Это вообще ни в какие ворота. Почему за другом?

ЖЕНА. У него в ванне живет друг.

МИША. А почему он не зайдет туда просто так? К другу?

ЖЕНА. Он боится.

МИША. Кого? Друга?

ЖЕНА. Он поэтому не чистит зубы.

МИША. Слушай, все понятно. Он подглядывает в ванну и не чистит зубы, и для всего этого придуман друг, и я сейчас его вылечу раз и навсегда.

ЖЕНА. Миша, не смей. Не вздумай.

МИША. Нет, я сначала расспрошу, конечно. Что ты кудахчешь? Никто его не лупит, хотя следовало бы… Алик!

АЛИК (из соседней комнаты). Что?

МИША. Не «что», а иди сюда быстро!

АЛИК (входя). Чего у вас случилось?

МИША. Алик. Что у тебя за друг в ванной?

АЛИК (потупляясь). Пойди и сам посмотри.

МИША. Нет, погоди. Ты мне объясни сначала: зачем ты сделал дырку?

АЛИК. Чтобы смотреть.

МИША. На что там смотреть, Алик? Ты бы меня спросил, я бы сам тебе все показал… В смысле — я бы рассказал, я провел бы с тобой разговор, есть книги, в конце концов…

АЛИК. Пап, какие книги? У нас в ванной медведь.

Пауза.

ЖЕНА. Кто?

АЛИК. Маленький медведь.

МИША. Ага. И откуда он взялся?

АЛИК. Не знаю. Наверное, из крана накапал.

ЖЕНА. Я тебе говорила, там кран не закрывается.

МИША. Я помню! Но ты не говорила, что оттуда накапает медведь.

АЛИК. А может, он ночью пришел. Я не знаю.

МИША. Но как же ночью? Как же никто не слышал?

АЛИК. Я не знаю. Он маленький.

МИША. Алик. Скажи мне правду. Тебе ничего не будет. Тебе одиноко, да? У тебя нет друга, да?

АЛИК. Почему ты мне не веришь? Сходи и посмотри!

МИША. Я пойду. Я пойду и посмотрю. И если там нет никакого медведя — а там нет никакого медведя, ты сейчас сам все увидишь, — если там нет вообще никого, я оторву тебе уши. И за вранье, и за испорченную дверь. Прежде всего за вранье. (Видно, что он так долго болтает именно от нерешительности. Как все люди с воображением, он уже не уверен, что в ванне совсем ничего нет, а потому тянет время.) Главным образом за вранье. Дверь еще можно простить, а вранье нельзя, вранье нельзя никогда…

ЖЕНА. Что же ты? Открывай!

МИША. Сейчас. Слушай, Алик же никогда не врет, верно?

ЖЕНА. Ты что, боишься?

МИША. Кто, я? Да, боюсь.

ЖЕНА. Чего?

МИША. Он бы не сказал просто так, верно? Он же не мог выдумать? Я сейчас знаешь как: всему уже верю. (Показывает на телевизор.) Вот они говорят, а я верю. Сейчас же знаешь как? Сейчас же как скажут, так и есть.

Из ванной доносится тихий рев.

АЛИК. Ну вот.

Мишу отбрасывает от двери.

ЖЕНА (бледнея и хватаясь за голову). Слушай…

МИША. Ты мылась с утра?

ЖЕНА. Клянусь тебе, никого не было…

МИША. Алик, слушай меня внимательно. Когда ты его увидел?

АЛИК. Позавчера.

МИША. Где он был?

АЛИК. Он там сидел.

МИША. В ванне?

АЛИК. Ну да.

МИША. Не в раковине?

АЛИК. В раковине сидит моллюск. А медведь в ванне.

МИША. И что он делал?

АЛИК. Ничего. Сидел.

МИША. И что ты сделал?

АЛИК. Конфету дал.

МИША. Какую?

АЛИК. Жевательную.

МИША. О Господи. Маша, что теперь делать?

ЖЕНА. Вызывай МЧС.

МИША. Почему МЧС?

ЖЕНА. А кого еще?

МИША. Но это же не по их части.

ЖЕНА. Как — не по их? Медведь в ванне — это не чрезвычайная ситуация?

МИША. Господи, Маша, как он туда попал?

ЖЕНА. Они разберутся.

МИША. Нет, но как ты себе представляешь? «Алло, МЧС, у меня в ванне медведь?»

АЛИК. Он не страшный. Он еще маленький.

МИША. «У меня в ванне маленький медведь». Да, так гораздо убедительней.

ЖЕНА (набирает номер). Алло! МЧС? Приезжайте, пожалуйста, у нас в ванне медведь! Нет, не моется. Нет. Просто живет. Не знаю. Нет, не пытается. Нет, раздельный. А что, если бы был совмещенный, что-то бы изменилось? Да, пожалуйста. Строителей, пятнадцать. Двадцать шесть. Второй. Пятый. Да, пожалуйста.

АЛИК (чуть не плача). Они заберут его, да?

ЖЕНА. Заберут, конечно. Ты же не хочешь мыться вместе с ним?

АЛИК. Хочу!

МИША. Алик, я куплю тебе кролика.

АЛИК. Не хочу кролика! Кролик есть у всех, а медведь только у нас.

ЖЕНА. Алик. Это огромное хищное животное. Он мог откусить тебе руку.

АЛИК. Не откусил же.

ЖЕНА (Мише). Это все ты.

МИША. Почему я?!

ЖЕНА (передразнивает). «Я прикручу, Я прикручу!»

МИША. Ты что? Ты в уме?! Ты действительно веришь, что он… накапал?!

ЖЕНА. А откуда он мог взяться?

МИША. Стоп. А Ольга не могла его принести?

ЖЕНА. Зачем Ольге при носить медведя?

Слабый рев.

Есть хочет.

МИША. Что он ест?

ЖЕНА. У тебя есть еще жевательные конфеты?

АЛИК. Нет.

МИША. Надо мяса.

ЖЕНА. Он сейчас выйдет.

Миша несколько секунд стоит неподвижно, потом разбегается и запирает дверь на наружный шпингалет.

МИША. Ф-фу…

ЖЕНА. Ты думаешь, поможет?

МИША. Пока поможет. А потом они приедут.

Звонок в дверь.

Слава Богу.

Открывает. На пороге Полковник.

ПОЛКОВНИК. Здрасьте, хозяева.

МИША. Здравствуйте. Вы МЧС?

ПОЛКОВНИК (рассеянно). МЧС, МЧС… Ну, где тут?

МИША (суетливо). Вот, пожалуйста…

ПОЛКОВНИК. А почему заперто?

МИША. Ну, понимаете… если выйдет…

ПОЛКОВНИК. Еще не выходил?

МИША. Как видите… Живые же все…

ПОЛКОВНИК (припадая к глазку). Свет зажгите.

МИША. Сейчас.

Полковник надолго прилипает к глазку.

ЖЕНА. Ну?

ПОЛКОВНИК (не оборачиваясь). Ну.

ЖЕНА. Вы… справитесь?

ПОЛКОВНИК. С кем?

ЖЕНА. С… с ним.

ПОЛКОВНИК. Зачем?

ЖЕНА. А… а как?

ПОЛКОВНИК (отлипая наконец от глазка). Фамилия!

МИША. Чья?

ПОЛКОВНИК. Ну не моя же!

МИША. Григорьев.

ПОЛКОВНИК. Поздравляю вас, господин Григорьев.

МИША. Спасибо, вас также.

ПОЛКОВНИК. Служу России. Еще раз поздравляю вас, господин Григорьев, и вас, госпожа Григорьева. Присядем. (Садится первым.) Дело серьезное.

МИША. Да куда уж дальше.

ПОЛКОВНИК. Серьезное, да. Милый вы мой господин Григорьев! Дорогой вы мой человек! (Подходит к Мише, поднимает его, целует, опускает на стул.)

МИША (утираясь). Служу России.

ПОЛКОВНИК. Служите, как еще служите!

Рев за дверью.

Ах ты, мой сладкий! Ах ты, моя радость! Честно вам скажу, господин Григорьев, не думал, что доживу до этого дня.

МИША. Вот! Вот именно прямо вы в точку. Даже в голову не могло прийти.

ПОЛКОВНИК. Были, конечно, данные. Пророчества. Святого Герасима подполковника, слышали?

МИША. Что-то слышали…

ПОЛКОВНИК (гладя Алика по голове). Это покровитель нашей службы, сынок. После распада СССР ушел в затвор, чтобы не изменить присяге. Много пророчествовал. Сказано: когда станут давать сто двадцать за один, выйдет из воды зверь, и сие будет национальное возрождение.

АЛИК. Сто двадцать за один?

ПОЛКОВНИК. То-то и оно, сынок. Мы ведь тоже все думали: долларов за рубль? Битых за небитого? Может, лет за анекдот? А оказалось — долларов за баррель.

ЖЕНА. Простите, но как… Я хотела сказать — как же мы?

ПОЛКОВНИК (вставая и подходя к ней). Эх, товарищ Григорьева… Ну дорогая же ты моя товарищ Григорьева! (Целует ее крепче и дольше, чем Мишу.) Ведь у вас… Так просто и не скажешь… Возрождение у вас случилось. Можете вы это понять?

ЖЕНА. Я даже не знаю, чем мы, собственно…

ПОЛКОВНИК. Да это мы выясним! Это вы не беспокойтесь. Всю подноготную раскроем, родословную до десятого колена. Это ведь не просто так, понимаете? Абы у кого же не зародится, верно? Вы теперь… понимаете, какое теперь ваше значение? Да если б вас в космос запустить, и то никакого сравнения. Понимаете?!

МИША. Минуточку. А нельзя все-таки объяснить, как это…

ПОЛКОВНИК. Это все вам доведут касающиеся люди. Что вы! Это надо исследовать, наблюдать! Ах ты, мой хороший! (Подходит к глазку.) Ах он, голубчик! Вроде и подрос даже! (Отрывается, залу.) Точно подрос!

Звонок в дверь. Полковник по-хозяйски идет к двери.

Прибыли, мои дорогие!

Входит рослый крупный мужчина с окладистой бородой, в профессорских очках.

Проходите, товарищ специалист, все ждем.

ЗООЛОГ (доброжелательно, солидно, медлительно). Добрый вечер.

МИША. Добрый вечер.

ПОЛКОВНИК. Вы поглядите только! Вот… (Подводит зоолога к глазку.)

ЗООЛОГ. Очень, очень любопытно… (Мише.) У вас не найдется ли мяса?

ЖЕНА. Есть котлеты.

ЗООЛОГ. Ну, давайте котлеты… Хотя вообще-то лучше, конечно, мясо. (Оглядывает Мишу.)

МИША. Я могу съездить.

ЗООЛОГ. Нет, не нужно, зачем же? Я позвоню, пришлют… (Долго наблюдает.)

ЖЕНА. Вот котлеты. (Подает миску.)

ЗООЛОГ. Спасибо. (Берет котлеты, ест.)

МИША. Вкусно?

ЗООЛОГ. Немножко бы соли, ну ладно… В общем, что сказать, господа: поздравляю вас от всего сердца, у вас самозародился медведь европейский бурый, ursus arctos, ареал распространения — Урал, Сибирь, европейская часть России, степи и даже субтропики. Вес взрослой особи — до 700 кг, длина тела — до 2 метров, продолжительность жизни — 40, в неволе до 45 лет.

МИША. То есть меня переживет.

ЗООЛОГ (оценивающе оглядывает Мишу). В общем, да. Я думаю, у него все шансы.

МИША. Но как это могло… понимаете… как он мог там… вот так…

ЗООЛОГ. Вы имеете в виду феномен самозарождения?

МИША. Именно в ванне, понимаете? В ванне!

ЗООЛОГ. Ну, с точки зрения современной биологии тут ничего сверхъестественного нет.

МИША (с надеждой). Нет, да?

ЗООЛОГ. Да, нет. Мы же знаем, что жизнь вышла из воды.

МИША. Из ванной, да?

ЗООЛОГ. Ну, видимо, в ванной создались условия, способствующие зарождению жизни. Тепло, влага… Нет ничего необычного в том, что процесс эволюции в силу нескольких мутаций занял не миллиарды лет, а несколько месяцев — мы же, в сущности, мало знаем о мутагенных факторах…

ПОЛКОВНИК. Какие факторы, профессор, дорогой мой! Встала с колен, понимаешь ты, встала с колен! И тут же — самозародился: врагам на страх, нам на радость. Вы представляете, что теперь будет на Западе? Они галстуки сожрут, запонками закусят! Это же символ какой понимаете? Я не удивлюсь, если до самого верха дойдет! Большими людьми будете, хозяева! (Ухмыляется, беспрерывно подмигивает.)

МИША. Просто очень хотелось бы, понимаете… Мы сознаем, конечно, и горды, и служу России… (Машинально утирается.) Но, может быть, вы сможете как-то забрать… чтобы как-то помыться…

ПОЛКОВНИК. Что?

МИША. Я ничего… я только имею в виду, что, может быть, когда уже зародилось… и образовалось, и вышло из воды… может быть, как-то возможно… переместить в более естественную среду?

ЗООЛОГ. А, если вы об этом… Если вас смущает, что ему тут плохо, то ему тут неплохо. Он очень хорошо себя чувствует.

МИША. Я понимаю, но поймите и вы… Все-таки квартира…

ЗООЛОГ. Да вы не беспокойтесь, если б он не хотел, он бы не пришел. Ему что лес, что квартира.

МИША. Да, но нам…

ЗООЛОГ. А что вам? Вы знаете, что римский император Гальба, например, спал с медведем?

МИША. В каком смысле?

ЗООЛОГ. В хорошем! Он заряжался от него жизненной силой. Потом, цыгане по ярмаркам водили медведя: тоже очень здоровые люди. Слышал кто-нибудь когда-нибудь, чтобы цыгане болели? Больной цыган — это, я не знаю… это как горячий снег или медведь-вегетарианец.

МИША (в испуге). Вегетарианец…

ЗООЛОГ. Ну да, вы же понимаете. Это хищник, крупный хищник. Он любит мясо, любит живую дичь, это серьезно. Но отсюда и живая энергия, за счет которой вы ощущаете бодрость. Вы ощущаете бодрость?

МИША. Колоссальный прилив сил.

ЗООЛОГ. Это он еще небольшой, а дальше знаете как будет?

МИША. Догадываюсь.

ЗООЛОГ. И потом, вы теперь не просто гражданин. У вас зародилось. Это большое общественное значение.

МИША. Но почему у меня?

ЗООЛОГ. Видимо, это скоро станет массовым явлением.

МИША. А, спасибо. Теперь не страшно.

Звонок в дверь.

Это МЧС.

ЗООЛОГ. Вряд ли. МЧС — это я. А это, я думаю, АП.

МИША. Что такое АП?

ЗООЛОГ. Вы открывайте, открывайте…

Миша открывает дверь. На пороге Представитель Администрации — молодой человек с прилизанными волосами, решительным лицом и элегантным кейсом. Быстр, решителен, сдержан.

АП. Администрация. Где?

МИША. Что?

АП. Вы дурак?

МИША. Почему?

АП. Я спрашиваю: где?

МИША. В ванной.

АП (подходит, смотрит в глазок). Наш.

МИША. В-ваш?

АП. Вы заика?

МИША. Нет…

АП. Хорошо. Голутвин!

ПОЛКОВНИК. Я!

АП. Караул. Смену раз в три часа. Корм?

ЗООЛОГ. Распорядились.

АП. Биному я доложу лично. Не исключено посещение.

ЗООЛОГ. Я прослежу.

АП. Сколько их человек?

МИША. Четверо… Я, жена, дети.

АП. Вас не спрашивают. Сколько их человек?

ПОЛКОВНИК. Четверо. он, жена, дети.

АП. Пробили?

ПОЛКОВНИК. Сейчас проверяют.

АП. Если что не соответствует, ликвидируйте. В случае чего отвечаете.

ПОЛКОВНИК. Есть.

МИША (собравшись с духом). Что это значит?!

АП (оборачиваясь к нему с неожиданно ласковой улыбкой). Это значит, что вертикаль власти дошла наконец до каждого, и доказательством этого служит самозарождение символа государственности в квартире простого российского обывателя. Это значит, что наша теплая, пушистая Родина войдет в каждый дом. Это значит, что Бином не зря идет нога в ногу. Вот и все, что это значит. Но этого достаточно, чтобы понять: it works!

МИША (взбешен). Я не знаю, что вы имеете в виду, и не понимаю, чем вы так довольны. Но я хочу сказать совершенно ответственно, что это частная территория, и вы не имеете права… я требую, чтобы немедленно… я имею право, чтобы вывезли и чтобы я мылся…

АП (ласково). Идите в баню. В баньку идите.

МИША. Я не шучу! Я требую, я, наконец, не понимаю… Если такое случилось, то почему нельзя спокойно увезти? Почему в нормальной семье должен жить хищник, не понимаю, здесь, сейчас… почему? Я не государственный человек, я не символ, я не хочу символ, пусть, в конце концов, государство возьмет на себя… Почему всегда я? Почему обязательно мы? Я вправе настаивать, и мне непонятно, почему вы тут ко мне среди ночи, при всем уважении, конечно, при всей любви…

АП (стремительно меняя интонацию). Вы знаете, что я могу с вами сделать? Вы знаете, что я могу с вами сделать всё?

МИША. Господи, Господи.

АП (говорит тихо и стремительно, наступая на Мишу). Вы думаете, мы не знаем про 15 июня 1975 года? Про 19 августа 1986 года? Про 23 апреля 1993 года? Зарплата в конвертах, серая схема приватизации жилья, ложные сведения в пункте 15 налоговой декларации от семь-восемь? Просмотр порнографических роликов, онанизм в уборной? Прыщи перед зеркалом 11 мая 1973 года выдавливал кто? 28 ноября прошлого года окурок бросил мимо урны кто? А там были дети! Там дети были и видели, некоторые потом плакали по ночам — взрослый дядя бросил окурок мимо урны, и ничего ему не было, Боженька, где справедливость?! Так колеблются устои веры, а что может сделать для государства человек без веры? Я буду сейчас, возможно, употреблять слова, несколько непривычные в устах чиновника высшего эшелона.

Приглаживает шевелюру, берет Мишу за руку, выводит на авансцену и далее обращается к залу.

Это такие слова, как холизм, метемпсихоз, овуляция, сука, зараза, хламидиоз. Мобилизация каждого есть дело всех. Цветущая сложность империи изгоняет расслабляющую ауру модернизации. Конфабуляция нашей застенчивой бедности артикулируется экспертократами, создателями новых смыслов. Хватит выживать, пора творить. Боже мой, Боже мой, почему я, рожденный жонглировать мирами, должен паясничать перед этими насекомыми? (Обращаясь к Мише.) Если ты встанешь у меня на пути, сволочь, я тебя загрызу.

МИША. Я никогда… я ничего…

АП. Слов «мой, моя, мое» больше нет. Чья это ванна?

МИША. Его.

АП. Чья это квартира?

МИША. Его.

АП. Чья это жена?

МИША (с неожиданной твердостью). Моя.

АП (с силой беря его за нос). Чей это нос?

МИША (гнусавя). В-в-в… Ваш.

АП. То-то. (К Полковнику.) Вы останетесь здесь. (Зоологу.) Вы подготовите дипломы.

Звонок в дверь.

ПОЛКОВНИК. Это ко мне.

МИША. На всю ночь?

ПОЛКОВНИК (идя к двери). Нет, дольше. Это уж теперь — до конца… Это караул.

Входит караул — двое солдат с разводящим, ярко выраженной азиатской внешности.

МИША. Здравствуйте, здравствуйте. Служу России.

ПОЛКОВНИК. Они не очень понимают.

МИША. Почему?

ПОЛКОВНИК. Гастарбайтеры.

МИША. В смысле?!

ПОЛКОВНИК. Ну а где я тебе местного найду стоять тут целую ночь? Ты, может, будешь стоять?

МИША (испугавшись перспективы). Нет, не надо.

ПОЛКОВНИК. Я, может, Родину буду защищать в случае чего?

МИША. Нет, вряд ли.

ПОЛКОВНИК. Да ты глаза разуй.

Устанавливает караул у двери. Гастарбайтеры сразу же садятся на корточки.

Ты где работаешь-то вообще?

МИША. Ну, я по образованию врач… но сейчас риэлтор.

ПОЛКОВНИК. И что, не видишь? Они же везде, прикинь. ДПНИ знаешь? Ну эти, которые с ними борются.

МИША. Слышал.

ПОЛКОВНИК. Тоже они.

МИША. То есть как — и гастарбайтеры они, и бьют гастарбайтеров они?

ПОЛКОВНИК. Ну. А потом меняются. Где ты сейчас местных наберешь драться? Это же больно.

МИША. Больно, да. Но иногда приятно.

ПОЛКОВНИК. Когда ты кого-нибудь — да, приятно. А когда тебя кто-нибудь, Миша, это ни фига не приятно. Да что я тебе рассказываю — я в театр недавно пошел. «Ромео и Джульетта». Слушаю — что-то ничего не понятно. Акцент какой-то странный. Смотрю — мама дорогая! Ромео — узбек, Джульетта — таджик.

МИША. А публике нравится?

ПОЛКОВНИК. Очень нравится! Тоже в основном молдаване.

МИША. А местные где?

ПОЛКОВНИК. Местные дома сидят, «Дом-2» смотрят. (К караулу.) В общем, ребята, вы тут стоите до трех часов ночи. В три смена. (Разводящему.) Ты в кухне пока поживи, это будет караульное помещение. Миш, сообразишь им тут чайку, ладно? Ну, хоп. Я тогда в штаб.

МИША. Счастливо, счастливо.

Полковник удаляется в комнату дочери.

Э, э! Вы же хотели в штаб!

ПОЛКОВНИК. А я куда иду?

МИША. Это комната Оли.

ПОЛКОВНИК. Так я и говорю.

МИША. То есть вы останетесь?

ПОЛКОВНИК. Ну да.

МИША. Нет, ну зачем так беспокоиться? Давайте мы с женой туда, а вы пока к нам…

ПОЛКОВНИК. Чудак ты, Миша. Зачем же вам в штаб? Вы же штатские люди. В штабе должен находиться кто?

МИША. Командир.

ПОЛКОВНИК. Значит, я должен находиться где?

МИША. В штабе.

ПОЛКОВНИК. Видишь? Так что не беспокойтесь, идите в расположение, занимайтесь по распорядку.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Синий свет. Ночь. У двери ванной стоит одинокий Миша. По бокам — неподвижный караул.

МИША (тихо, к двери). Слушай… Ты меня слышишь? Не слышишь. Сколько раз пытался тебе что-нибудь сказать — как в стену. Ты там вообще?

Тишина.

Он там?

Караул молчит.

Или она? Мы же не знаем, оно, она… Слушай, я не очень понимаю, что ты такое, но мне кажется, ты меня не любишь. Может, тебя можно как-нибудь обратно, а? Всосись, втянись. Уйди по трубам. Но это же вещь необратимая. Если уже вылезло, то все… Я что тебе хочу сказать. Я очень давно хочу тебе это сказать. Когда тебя не было, это было, в общем, неправильно. Чего-то не хватало, какого-то, что ли, смысла. Но можно было дышать. И вот ты опять, и сразу же в таком виде. Я все жду, что, может, ты когда-то в другом. Но ты сразу вот в таком, и сразу не помыться. (Боязливо оглядывается на караул.)

Караул молчит.

Слушай, я все понимаю. Не надо мне приписывать, да? Не надо мне говорить, что я тебя не люблю, потому что это неправда. Я, конечно, не совсем понимаю, почему тебя все время надо любить, хотя про тебя ничего не понятно и даже почти не видно. Когда мне что-нибудь надо, тебя не дозовешься, а когда мне надо мыться, ты тут как тут. Я вообще не понимаю, почему ты всегда появляешься в таком виде. Если бы ты там зародилось в виде девочки с косичкой или хоть вот этой, которая зовет, — это ладно, пусть, я только за, живи сколько влезет. Но почему все время в виде зверя?

Легкий рев за дверью.

Вот, вот. Неужели ты думаешь, что так сильнее полюбят? Можно было бы как-то мягче, я не знаю, мурр, мурр… Тебе же не надо, чтобы мы тебя боялись? Это они пусть боятся! Они — да, они не любят, они хотят недра, они пускай там трясутся у себя под одеялом, туда рычи, сюда не надо рычать! Но ты же все время рычишь сюда! Ты рычишь сюда, чтобы боялись они. Но они же не боятся, когда сюда. Они радуются. Почему ты не можешь туда в виде медведя, а сюда в виде матери? Почему ты можешь только сюда в виде медведя, а туда в виде нефти?

Снова рев.

Ничего, ничего. Тут вот стоят… с ружьем. Ты посиди пока там и просто подумай: почему я у тебя всегда виноват? Чем я виноват конкретно? Как в школу пошел, так уже. Еще ничего не сделал, только пришел — кругом виноват. Что интересно, Семенов был не виноват. Семенов считался отпетый, пробу ставить негде, голубям головы откручивал, у первоклассников деньги отбирал. Но почему-то его любили, тащили из класса в класс, прикрепляли отличниц, отличницы с ним занимались — не знаю, чем они там занимались, но меньше всего он был похож на виноватого. Семенов был ужасен, но никогда ни в чем не виновен. Его все жалели. у него была тыща смягчающих обстоятельств. Отец бьет, мать пьет, брат служит в армии. Ты что, герой! А у меня отец не бьет и мать не пьет, и я весь из себя отличник, и каждый раз, когда я отвечал у доски, математик смотрел на меня с раздражением. Как будто я все ему сказал, кроме главного. И у англичанки та же самая история. Они смотрели, как будто я им чего-то недоговорил. Они ждали, чтобы я открутил голову голубю или написал на доске то же, что Семенов. Вот когда Семенов отвечал — у них было полное удовлетворение. Он всегда делал ровно то, что от него ждали. А от меня они не знали, чего ждать, я мог сказать одно, мог другое… Ты меня там слушаешь вообще? А?

Легкое поскребывание.

Да, хорошо, спасибо за внимание. И знаешь, если бы сегодня, допустим, вместо полковника пришел Семенов, то есть Семенов пришел бы в виде полковника, — я бы не удивился. Совершенно. Семенов нужен, а я нет. Я никогда тебе не был особенно нужен, и поэтому у меня вопрос: почему ты самозарождаешься именно у меня? Потому что меня не жалко? Вот у Семенова ты никогда не зародишься, и у полковника, и у этого ужасного, гладковолосого, забыл, как его зовут, если его вообще зовут как-нибудь… А у меня ты почему-то есть, и вот этого я совершенно не понимаю. Почему именно они всегда приходят требовать именно с меня? Почему они ничего тебе не должны, а я всегда что-то должен? (Постепенно распаляясь.) Иди вон, зарождайся у полковника! Он будет кормить тебя мясом жертв. Ты требуешь жертв, да? Ты же требуешь жертв! Тогда почему я? Иди вон давай к нему, он настоящий человек, а я вообще неизвестно кто и звать никак, ты про меня не вспоминала тридцать лет! Как из армии отрыгнула пожеванного — так и не вспоминала. Когда я без работы сидел, ты была? Когда Оля болела, ты была? Когда у меня отобрали кошелек и мобильный два года назад вон в подворотне, а участковый Баранов сказал, что не надо было отдавать, и записал меня в кружок самозащиты без оружия — где ты тогда была? Я тебя защищал, не очень, но защищал. Извините, как умеем. Ты меня раз в жизни защитила от чего-нибудь? Тебя десять лет вообще не было, выплывали как умели. А теперь, только можно стало дохнуть, мы тут самозарождаемся. Правильно, нечего! Разбаловались, моемся два раза в день… Ничего. Теперь пойдет у нас уж музыка не та. Утром смена караула, оправка, вынос ведра, посещение бани, встреча с прессой, прием кровавой пищи… Хочешь кровавой пищи?

Молчание.

Хитрая… Всегда хочешь, другого не ешь…

Открывается дверь в комнату Оли.

ОЛЯ. Пап! Ты с кем разговариваешь?

МИША (мрачно). Не знаю.

ОЛЯ. Что… с ним?

МИША. Нет, с ними. (Указывает на караул.)

ОЛЯ. Пап, ну чего ты? Ну иди спать, а?

МИША. Оля, давай хоть ты мне не будешь указывать, когда и чего мне делать.

ОЛЯ. Пап… Олег заснуть не может. Говорит, бубнишь и бубнишь…

МИША. Кто?

ОЛЯ (смущенно). Олег.

МИША. В моем доме? Не может заснуть?

ПОЛКОВНИК (из комнаты). Отбой, папаша! (Зевает.) Иди спи уже, а? (В трусах выходит из комнаты.) Как служба?

Караул молчит.

Ну, и хорошо. А эти все зачем тут? (В публику.) Вы чего тут? Сейчас ночь, животное спит. Утром приходите, все покажем. А сейчас отбой, вольно, разойдись.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Тот же интерьер, Миша и Биограф. Это молодая, очень отутюженная пиарщица с затверженными интонациями, похожая на старшую пионервожатую двадцатилетней давности.

БИОГРАФ. Вы мне сейчас расскажите вашу биографию, только подробненько, ладненько?

МИША (застенчиво). Понимаете, мне почти нечего рассказывать. У меня очень заурядная жизнь.

БИОГРАФ (с наклеенной улыбкой). Но зародилось ведь у вас, так? Должен же быть смысл, так? Вот мы сейчас с вами вместе его скоренько обнаружим. Рассказывайте, пожалуйста. Родословную знаете?

МИША. Примерно да… но до бабушки.

БИОГРАФ. Чудненько. Давайте бабушку.

МИША. Бабушка моя с материнской стороны была из дворян, да… Даже дом у нас был на Сивцевом Вражке…

БИОГРАФ. Отличненько! После революции уехала?

МИША. Нет, если бы она уехала, как бы она встретила дедушку? Она осталась…

БИОГРАФ. То есть восторженно приняла революцию, да?

МИША. Нет, какое восторженно… Но куда было деваться? Их уплотнили, она стала жить в коммуналке в том же доме на Сивцевом Вражке.

БИОГРАФ. Чудненько! А все остальное пожертвовала детям?

МИША. Почему детям? Она ничего не жертвовала. Ее никто особенно не спросил.

БИОГРАФ. Но мы напишем, что пожертвовала. Ладненько?

МИША. Ну, вообще да… По факту так и вышло…

БИОГРАФ. Хорошо. А дедушка?

МИША. Дедушка был еврей.

БИОГРАФ. Это ничего. Революционер?

МИША. Нет, что вы! Они торговали. Склад у них был.

БИОГРАФ. Это не очень хорошо. Если бы революционер, то лучше.

МИША. Минуточку. Как бы дворянка вышла замуж за революционера?

БИОГРАФ. А запросто, много было случаев… Может, он у нее скрывался, то есть она его скрывала от полиции, они увидели друг друга и влюбились, как?

МИША. Ну… вообще-то можно… Ему не очень вообще нравился существующий строй. Я помню, он иногда ругался, что опять появились богатые и бедные. Если ему не нравился наш советский строй, то можно представить, как ему не нравился тот!

БИОГРАФ. Так и чудненько! Значит, бабушка дворянка, дедушка революционер. Что с ними было дальше?

МИША. Да что было… Бабушка библиотекарь была, дедушка пошел на завод, выучился на инженера…

БИОГРАФ. Репрессии их не затронули?

МИША. Бог миловал.

БИОГРАФ. Это хорошо, очень хорошо! А то сейчас врут, что репрессии затронули каждую семью…

МИША. Не каждую, нет. Это они затронули бабушку с отцовской стороны.

БИОГРАФ. Это плохо. Она была кто?

МИША. Она в больнице работала, на работу опоздала.

БИОГРАФ. Ну зачем же опаздывать-то было? Что же она так?

МИША. Видите ли, как-то не успела.

БИОГРАФ. Знаете, давайте мы напишем, что она была троцкистка.

МИША (решительно). Она не была троцкистка! Бабушку не дам. Не позволю бабушку.

БИОГРАФ. Ну ладненько, не хотите бабушку — не надо. Тогда, может быть, дедушка?

МИША. Дедушка у нас с той стороны вообще был пролетарий, из деревни в город пришел, всю жизнь слесарь! Не было у нас троцкистов, и на оккупированной территории никто не был! Вы что, девушка, у нас приличная семья. У нас даже родственников за границей до сих пор нет, а вы говорите — троцкисты.

БИОГРАФ. Ну просто, понимаете, получилось бы наглядненько. Революционер, дворянка, крестьянин и троцкистка. Прямо вы получились бы из самой гущи. Ну хоть папа воевал?

МИША (успокаиваясь). Папа воевал.

БИОГРАФ. Не убили?

МИША. Слава Богу, нет. Даже не ранили.

БИОГРАФ. Это плохо. То есть, простите, для вас, конечно, хорошо, и для папы, но для нас не очень хорошо. Может быть, его все-таки ранили? Подумайте, вспомните как следует.

МИША. Видите ли, меня тогда не было. Я пятьдесят девятого года. Но мама точно говорила, что его не ранили.

БИОГРАФ. Скажите, это для вас очень принципиально?

МИША. Не то чтобы очень, но я так привык…

БИОГРАФ. Ну мы напишем, что его немножечко ранили. Что его слегка ранили, а он остался в строю.

МИША. Куда?

БИОГРАФ. В смысле куда ранили? Ну, хотите в руку?

МИША. В руку нельзя. Он был художник, оформитель. Я вот немножко унаследовал, тоже рисую иногда…

БИОГРАФ. Ну в левую…

МИША. Левая художнику тоже нужна. Палитра, все это… Давайте в ногу… или нет… он же стоял перед картиной… В голову… тоже никак… В спину… нельзя категорически, позор… Давайте его, может быть, контузило?

БИОГРАФ. Чудненько! Его контузило, но он остался в строю. А мама?

МИША. Мама была в эвакуации. Бабушку выпустили к тому времени, и они уехали. На Урал.

БИОГРАФ. Нормально. Но вообще-то лучше бы они, конечно, партизанили.

МИША. А как бы они партизанили?

БИОГРАФ (вдохновенно). Смотрите! Бабушку не выпустили, и мама отправилась в детский дом. Детский дом был на оккупированной территории. Дети во главе с вашей мамой создали партизанский отряд и пускали под откос поезда!

МИША. А дедушка где был?

БИОГРАФ. А дедушка был на фронте. Он разве не был?

МИША. Не был он на фронте, он был инвалид, хромал, еще в детстве покалечился.

БИОГРАФ. А, ну тогда давайте он возглавлял этот партизанский отряд!

МИША. Но как бы она попала в детдом при живом отце?

БИОГРАФ. Минуточку! Поняла. Записываем. Его ранило потом, на фронте, в первые дни. Тем временем дочь отправили в детдом, но она сбежала и скиталась по дорогам. Ее поймали и опять отправили в детдом. Тем временем комиссовали по ранению отца, то есть деда, и он стал скитаться по дорогам, ища дочь. Однажды он нашел детдом, и там была она. Тогда они создали партизанский отряд, и он его возглавил. Нормально, да?

МИША. Непохоже. Как его занесло на оккупированную территорию?

БИОГРАФ. Да, тут нестыковочка… Тогда знаете как? Тогда он ее нашел в этом детдоме, и буквально на следующую же ночь детдом оккупировали! И он с новонайденной дочерью возглавил партизанский отряд. Армия Трясогузки снова в бою. Нормально?

МИША (машет рукой). А, пишите что хотите, тот дедушка умер еще до моего рождения…

БИОГРАФ. Видите! Это его, наверное, ранило в партизанском отряде.

МИША. Ну да… скорее всего. При подрыве поезда.

БИОГРАФ. Так. Теперь скажите: где встретились ваши родители?

МИША. В коктейль-холле. А что?

БИОГРАФ. Это плохо. Они не могли встретиться на целине?

МИША. Теоретически могли, но они там не были.

БИОГРАФ. Слушайте, какая теперь разница? Прошлый век! Давайте напишем, что они встретились на целине. (Лихорадочно цокает по клавишам портативного компьютера.) И вы родились вскоре после их возвращения.

МИША. Это вряд ли. Целина — это пятьдесят шестой. Получается, они уже на готовое поехали, после освоения.

БИОГРАФ. А… Это да. Это не очень. Но тогда смотрите: может, они познакомились при запуске спутника? Их притиснуло друг к другу в ликующей толпе, и они познакомились. А через два года родились вы.

МИША. А… это вообще можно. Это пусть. Папа интересовался космосом. Все говорил, что лучше бы на эти деньги построить что-нибудь человеческое…

БИОГРАФ. Скажите, а мама кем работала?

МИША. Мама учитель математики.

БИОГРАФ. Это плохо.

МИША. Почему?

БИОГРАФ. Лучше бы, конечно, географии или истории. Чтобы вы с молоком матери всосали любовь к негромкой красоте родного края… Или к славной истории родного края… Вам что больше нравится?

МИША. В смысле?

БИОГРАФ (раздраженно). В смысле негромкая красота или славная история?

МИША (в задумчивости). Наверное, лучше негромкая красота.

БИОГРАФ. Ну и чудненько. Значит, география. Родились вы, конечно, в коммуналке.

МИША. Нет, я в роддоме… в тридцать пятом, на Усачевке…

БИОГРАФ. Какая разница! Я имею в виду, вы жили в коммуналке?

МИША. Ну да, жили, конечно. Недалеко там, на Зубовском. Потом квартиру дали в шестьдесят пятом, в Черемушках…

БИОГРАФ. И с каким чувством вы вспоминали родную коммунальную квартиру? Вы любили ее, вам нравилась соседка Франя Рувимовна, бухгалтер, сосед Иван Петрович, столяр, студент Шурик, будущий конструктор космических кораблей, соседка Ляля, любимица всего квартала, подруга футболиста Игоря из шестнадцатой квартиры, помните, где жил еще местный вор Фиксатый, нагонявший ужас на весь двор?

МИША. Погодите, погодите. Я не помню никакой Рувимовны…

БИОГРАФ. Это неважно! Важно, что я ее помню! Мы и так уже лишних полчаса сидим, а у вас через десять минут общение с прессой! Вы понимаете вообще, какое мероприятие вы срываете, или нет? (Бешено цокает по клавишам.)

МИША. Подождите, подождите… я же не успею все это выучить…

БИОГРАФ. Говорите, как запомнили. В крайнем случае я здесь, подскажу.

Звонок в дверь.

О Господи! Это они. Переодевайтесь!

МИША. Во что? Мне никто ничего не говорил!

БИОГРАФ. Ну не могут же они обо всем думать! Вот мешок, там все необходимое.

Миша расстегивает рубашку.

О Господи, да не здесь же!

Миша уходит с мешком.

Биограф открывает дверь. Вваливается толпа журналистов с телекамерами. Выделяется пожилая российская журналистка с канала «Культура» и бодрая, подтянутая американка с микрофоном CNN.

Добро пожаловать, сейчас мы начнем нашу пресс-конференцию, сейчас уже, вот буквально сейчас к вам выйдет владелец медведя, но для начала я прошу всех аккредитоваться, то есть представиться. Насколько я помню, У нас тут агентство «Рейтер», агентство «ИТАР-ТАСС», «ЮПИ», «Укринформ», «Франс-пресс»…

Корреспонденты выкрикивают названия газет. Биограф записывает.

Из-за кулис появляется Миша — одна нога в лапте, другая в красноармейском сапоге, армейские брюки, ватник, буденовка, под ватником офисный пиджак с галстуком, на левой руке часы «Командирские», на правой «Картье».

МИША. Здравствуйте, добро пожаловать, рад вас приветствовать…

БИОГРАФ. Дорогие друзья, каждый имеет возможность задать строго по одному вопросу без отклонений от темы. Животное устало, животное нервничает. У каждого будет возможность посмотреть, не толпитесь. Фотосъемка животного запрещена, мы распространим эксклюзивные фотографии после. Пожалуйста, не толпитесь.

Корреспонденты по очереди заглядывают в глазок. Выкрики: «Гигантиссимо!», «Колоссале!», «Вери, вери биг! Джайант!», «Очень большой», «Гран урс», «Кель оррёр»…

У вас есть возможность задать вопросы Михаилу Григорьеву, простому российскому гражданину, в чьей судьбе так причудливо соединились все главные события российской истории последнего столетия.

КОРРЕСПОНДЕНТКА КАНАЛА «КУЛЬТУРА» (взволнованно). Дорогой Михаил! Прежде всего позвольте вас поздравить, что в вашей судьбе… в вашем жилище… состоялось национальное возрождение. Скажите, пожалуйста, почему, по-вашему, именно вы сумели вызвать у себя… это исключительное явление?

МИША. Как вам сказать… Как вас зовут?

КОРРЕСПОНДЕНТКА. Ирина Анатольевна.

МИША. Видите ли, Ирина Анатольевна… Мне кажется, если бы я думал, оно бы не зародилось. Это всегда так бывает — бац, и ах! Я никогда бы, даже в страшном сне… даже в самом кошмарном кошмаре… Но теперь, раз уж случилось, я счастлив, конечно, и ни на что бы не променял. Ну, что ж, что медведь — все-таки не хорек…

КОРРЕСПОНДЕНТКА «ЮПИ» (с сильным акцентом). Расскажите, пожалуйста, о вашей судьбе, биография, как вы дошли до это…

МИША (стесняясь). Ну, что вам сказать… Мой отец был беспризорник, то есть он не всегда был беспризорник, а так получилось, потому что так вышло. У него была мать, но ее посадили, был отец, но его призвали, и он пошел по дорогам, и там попал в оккупированный детдом. Он был уже тогда оккупирован. Были враги, и отца туда взяли. Но он бежал вместе со сторожем детдома, который оказался его отцом… взятым, видимо, в плен, но я точно сказать не могу. Они как-то встретились и дошли до Берлина, взрывая поезда. В это время мать, дочь дворянки-троцкистки и еврейского революционера, отправилась на целину, где как раз в это время запускали спутник, и там встретила отца, который бежал туда из своей коммуналки, от соседки Франи Рувимовны по кличке Фиксатая, наводившей ужас на весь двор. Там я родился, через два года после запуска спутника, но я вообще всегда все делаю довольно медленно… Ну вот. Жена у меня очень любит охоту и рыболовство, садоводство любит… охрану окружающей среды… Дети все больше как-то по азартным играм, то есть, о Господи, они увлекаются резьбой по стеклу. Это шутка, ха-ха. Говорите уже что-нибудь, я не знаю, что больше сказать.

КОРРЕСПОНДЕНТКА «ФРАНС-ПРЕСС». Скажите, не приносит ли вам это существо, этот урс, каких-либо неприятностей… про́блем?

МИША. Нет, ну какие же проблемы. Очень приятно, оно совершенно смирное, но, разумеется, сурово брови мы насупим… Стоит, так сказать, на запасном пути… Мы никому не угрожаем, но если кто-то посягнет на его суверенитет, то вы увидите, что будет. А так я вообще даже сходил в баньку, очень порадовался, потому что давно в последнее время был оторван от моего народа, а тут пошел и попарился, и меня это… отхлестали вениками… избили шайками… Я, понимаете, не привык выступать публично и несколько робею. Но вот у меня есть дочь, она занимается музыкой, она, если можно, вам споет.

Выходит дочь, исполняет немыслимое попурри из русских народных песен, опер и рока.

Медведь подвывает и порыкивает из-за двери.

Звонок в дверь.

(Журналистам.) Извините, секунду…

Входит Идеолог. Это весьма толстый человек в очках, сугубо штатского вида, но с необыкновенно воинственными манерами. С ним — Полковник и небольшой отряд офицеров.

ПОЛКОВНИК. Значит, проходите, располагайтесь…

ИДЕОЛОГ. Где у нас объект?

ПОЛКОВНИК. Он в ванне…

ИДЕОЛОГ. Почему в ванне?

ПОЛКОВНИК. Там зародилось…

ИДЕОЛОГ. Но это не наглядно, понимаете? Нужно же как-то демонстрировать.

Рев медведя за дверью.

Это ничего, но все-таки, знаете…

ПОЛКОВНИК. Все понимаем, Иннокентий Всеволодович. Все осознаем. Но поймите и вы: если выйдет, могут быть жертвы…

ИДЕОЛОГ (обрадованно). Жертвы могут быть! Не могут не быть! Где вы видели модернизацию без жертв? (К Мише.) Вы со мной согласны, хозяин?

МИША. Насчет жертв?

ИДЕОЛОГ. Ну конечно! У нас есть враги. Много. Собственно, у нас ничего нет, кроме врагов. Враги — наше главное достояние. А друзей всего двое — раньше армия и флот, сейчас нефть и газ. Жертвы будут. Без жертв ничего не делается. Необходим прорыв. Если кто-то хочет, чтобы все было тихо, — уезжайте, пока можно. Вы согласны, хозяин?

МИША. Понимаете… в целом, конечно, да. Я просто боюсь, что жертвы будут, а прорыва не будет. Мне опыт подсказывает.

ИДЕОЛОГ. Опыт? Опыт ваш вы можете забыть. Знаете куда можете засунуть свой опыт? Жертвы и есть прорыв, как вам еще объяснять? Вы считаете, что прорыв — это когда у каждого трехкомнатный теплый сортир? Прорыв — это мистическое вечное возвращение на великий имперский путь. У вас случилось грандиозное мистическое событие, вам в ванную ударила молния, а вы мямлите! Посредством тонких энергий самозародилось животное, это сопоставимо со Сталинградом, с победой на Куликовом поле, и там, где вы мылись, расцвел пламенный куст нового жертвенника, а вы квакаете. Это какого числа произошло?

МИША. Пятого июня.

ИДЕОЛОГ (торжествуя). Видите! Это день Посысая-воина, величайшего святого, который истребил в битвах тысячу врагов и десять тысяч своих, а сам остался целехонек, без единой царапины! Это же святой покровитель Генерального штаба, символ российского командования! Я хотел уточнить… (К Полковнику.) Как вы думаете насчет того, чтобы, может быть, устроить здесь казни?

ПОЛКОВНИК. Казни? Ммм… казни можно, но кого мы, собственно…

ИДЕОЛОГ. Врагов, полковник, разумеется, врагов! Я уже вижу, как это могло бы эффектно сделаться: приводим врага — и с публичным растерзанием, с прессой, а?

МИША (решительно). Никаких казней врагов у меня здесь не будет. Это у меня зародилось, и я никогда… Вам сначала придется скормить ему меня и всю мою семью, и после этого…

ИДЕОЛОГ (снисходительно). Ну, если вы настаиваете, можно семью. Женщины — это даже эффектней. (Доверительно.) Понимаете, необязательно же, чтобы врагов. Можно друзей, важно, чтобы жертва. Мы должны казнить, казнить, поставить это дело на поток, привести к масштабам гражданской войны, пока не начнется подходящая мировая. Потом можно будет реабилитировать, сделать приятное семьям, бросить кость Западу, но поймите, сегодня необходим рывок. Без этого он немыслим. Полковник, подготовьте списки, я попробую пробить кампанию и, может быть, трансляцию. А? Как вы думаете, дадут нам трансляцию?

ПОЛКОВНИК. Дадут, куда денутся. Я, знаете, сам уже думаю: ну пора, пора жахнуть хорошенько! Что миндальничаем? Потом, Грузия: что там эта Грузия? Насквозь танками за сутки пройти…

ИДЕОЛОГ (увлеченный своей идеей). Или даже знаете как? Возьмем это шоу «Сходитесь!», ну, которое дискуссия, — и сделаем полноценный римский циркус, с гладиаторами, ну! Чтобы проигравшего тут же — медведю, как вы думаете? Я так и вижу: Володя выходит в пеплуме, он похудел, ему пойдет… (Причмокивает.) Аве, Вова, моритури те салютант! Выходят дискутанты. Он, как всегда, беспристрастно бьет кого надо, цифирки со звоночками мы подкрутим, а потом — голосование в зале! Сотни рук большим пальцем вниз! Скорми его, скорми его! Тут медведь… (К Мише.) …А вы можете, если хотите, быть с медведем. Как бы от всех простых людей. И дальше в прямом эфире — ам!

Рев медведя за дверью.

Ам! Ам! Я даже думаю, что пусть на одной стороне всегда буду я, потому что где же они наберут столько людей с подлинно имперским сознанием, — а на другой всякий раз кто-то новый. И переименовать в «Медвежью охоту», потому что дуэль — это, в общем, не наше, не русское. А медвежья охота — это наше, русское! Я сегодня же позвоню на НТВ, они должны пойти навстречу. Это рейтинг — представляете, какой рейтинг?

МИША. А кандидатов на ту сторону вы где наберете? Думаете, пойдут?

ИДЕОЛОГ (пожимая плечами). Не пойдут — поведут, какая разница? Пусть спасибо скажут, так же красивей, чем из-за угла да по подъездам. Сами подумайте, хозяин, как лучше: непонятно где, непонятно как — или в прямом эфире с рейтингом? Непременно договорюсь сегодня же. Ладно, вы тут бдите, мне еще в Патриархию. Отец Тихон представляет «Правду Игнатия Лойолы», Я у него там исторический консультант…

В дверях сталкивается с делегацией Академии наук, предводительствуемой Секретарем.

СЕКРЕТАРЬ. Здравствуйте, здравствуйте, какая прелесть. Уважаемый Михаил Валерьевич! Позвольте от души поздравить вас с присвоением вам звания доктора биологических наук, члена-корреспондента нашей академии с вручением вам первой академической зарплаты, которая, согласно директиве Бинома, станет ежемесячной!

МИША (потрясен). Но я просто врач… бывший врач…

СЕКРЕТАРЬ (лукаво). Михаил Валерьевич, не скромничать, не скромничать! Вы не просто врач, вы источник медведя! Только в результате ваших передовых экспериментов в вашей домашней лаборатории произошло чудо, к которому тщетно стремились Парацельс, Трисмегист и Ленин!

МИША. Но я просто мылся… мы все мылись…

СЕКРЕТАРЬ. А это всегда так бывает, Михаил Валерьевич! Ньютон просто сидел под яблоней, Менделеев просто уснул над списком элементов, Эйнштейн просто играл на скрипочке, а вы просто принимали душ — а величайшее научное открытие делается как бы само собою! Очевидное, так сказать, и невероятное.

МИША. Но если я доктор, хотелось бы знать тему…

СЕКРЕТАРЬ. А как же! (Разворачивает диплом.) Звание доктора биологических наук, минуя кандидатскую степень, присуждено по теме: «Исследование механизмов самозарождения медведя среднерусского бурого в условиях мягкого патернализма и благоприятной сырьевой конъюнктуры с цветными иллюстрациями».

МИША. Но я… я ведь этого не писал.

СЕКРЕТАРЬ. Зачем писать, Михаил Валерьевич! Контора пишет! Серьезные люди делают науку, а результаты их прозрений обрабатывают ремесленники.

МИША. Но я же даже… я не могу даже дать объяснение…

СЕКРЕТАРЬ. И это нормально! Многие гении человечества были не в состоянии дать объяснение открытому ими феномену.

Академики вторят: «Многие, многие»; вообще слова Секретаря тут же подхватываются и повторяются на разные лады.

Многие знают фразу Галилея «А все-таки она вертится», но не все помнят, что после небольшой паузы ученый добавил: «А толку?». Маркс показал, откуда берутся деньги, но так и не смог объяснить, куда они деваются. Наконец, Ньютон открыл третий закон термодинамики, а в наши дни православная целительница, академик нашей Академии бабушка Евпраксея опровергла его с полпинка, за что и получила такой же диплом, но Ньютону от этого все равно ни жарко, ни холодно, а ей приятно, и нам денежка. Так что поздравляю вас, дорогой Михаил Валерьевич, и если захотите выступить с докладом, мы со своей стороны только приветствуем. (Протягивает Мише пухлый конверт с академической зарплатой.)

МИША. Спасибо, коллеги. Знаете, я страшно польщен. Я ведь всегда мечтал посвятить себя науке, да.

Академики восхищенно перешептываются.

Может быть, именно теперь я наконец смогу посвятить всего себя исследованиям… Меня давно увлекает генетика.

СЕКРЕТАРЬ (уважительно качая головой). Генетика!

МИША. Да. Понимаете, Вейсман и Морган объяснили законы наследственности. Но они встали в тупик перед вопросом, почему дети такие сволочи. Мне кажется, здесь непочатый край…

РЕКЛАМЩИК (врываясь). Господин Григорьев! Господин Григорьев, минуточку! Мы представляем пиво «Медведь»!

МИША. Поздравляю, очень своевременное пиво.

РЕКЛАМЩИК. Видите ли, мы придумали слоган — по-моему, очень сильный, но нуждаемся в вашей творческой помощи.

МИША. Но я еще никогда не пробовал…

РЕКЛАМЩИК. Мы принесли! (Вносит ящик пива.)

МИША. Вы не поняли. Я не пробовал придумывать слоганы.

РЕКЛАМЩИК. Да какая разница! Чтобы член-корреспондент не придумал слоган! У нас простые корреспонденты выдумывают, а тут…

МИША (постепенно проникаясь сознанием своего величия). Ладно, давайте. Чего у вас там?

РЕКЛАМЩИК. Вот, мы придумали: «Я выпил пиво „Медведь“!»

МИША. А дальше?

РЕКЛАМЩИК. А дальше мы не придумали.

МИША (внезапно озаренный). Да как начал реветь!

РЕКЛАМЩИК. Гениально! (Убегает.)

Рев медведя за сценой.

БИОГРАФ (журналистам). Благодарю, благодарю вас, господа, пресс-конференция окончена, все свободны.

Журналисты выходят, испуганно оглядываясь на дверь ванной. Одновременно заходят зрители ток-шоу, в основном дамы среднего возраста и крепкие отцы семейств в спортивных костюмах. Появляются телережиссеры, монтируют декорацию, входят двое ведущих — отутюженный Очкарик и рослый Целитель с крестьянскими манерами.

ОЧКАРИК (к залу). Дорогие друзья, в эфире воскресный выпуск нашего народного шоу «Нехай клевещут», и с вами мы, его ведущие, народный ценитель Баранов и народный целитель Баранов плюс!

Рев в зале, рев медведя за сценой.

ОЧКАРИК. Наша сегодняшняя программа, как всегда, посвящена проблемам здоровья. Уважаемый целитель, скажите, как дела на фронте народной медицины?

ЦЕЛИТЕЛЬ. Доброго здоровьичка, дорогие зрители, сограждане, сороссияне, доброго утречка, сегодня я расскажу вам об удивительном веществе. Пришло лето, многие поехали на дачу, а там очень высок, как вы знаете, бытовой травматизьм, и бывают даже такие ужасные случаи, что человек ел арбуз, вместе с ним съел осу, оса укусила внутри, отек легких, мозга, печени, и все, умер от осы! Обратно же бывает, что косил электрокосой, не туда поставил ногу, вжик, хоп, коса отрезает ногу, неудобно, неприятно, заражение крови, и все, умер от косы! Или тоже еще бывает, что рано утром вышел в сад сорвать огурку, помидорку, свою вкусную, сладкую, родную, сам высадил, вырастил, сам поливал говном, вышел в сад сорвать родное вкусное, пошел босиком по росе, простудился и все — умер от росы! Что делать нам, сограждане, в этом полном опасностей мире? Единственный продукт, который защитит вас надежно и беспрекословно, — медвежье мумие!

ОЧКАРИК. Скажите, пожалуйста, откуда же берется этот необыкновенный продукт?

ЦЕЛИТЕЛЬ. Источником этого продукта, граждане мои и гражданочки, является исключительно прекрасный родной наш государственный медведь, о самозарождении которого все мы с вами так хорошо знаем. Этот медведь, дорогие мои гражданочки, способен давать этого продукта в день до десятка литров, и все, кто обратится на нашу передачу, смогут получить по льготной цене требуемое количество, которого старайтесь приобретать как можно больше, потому что данный продукт очень хорошо бывает от всего. Допустим, порезали вы пальчик, или не с той ноги встали, или общее бывает истощение, особенно когда, сами знаете, Луна в Меркурии и магнитные бури с запада на восток, очень бывает полезно даже и внутрь. Как вы понимаете, это, конечно, не отменяет уринотерапии. Я даже скажу, в сочетании с уринотерапией бывает особенно хорошо.

ОЧКАРИК. Мы сегодня для гостей нашей студии устраиваем благотворительную раздачу медвежьего мумия! Подходите, господа, всем хватит! Раздачу осуществляет та самая девочка Нюта, которая на нашей прошлой передаче нашла свою мать в борделе под Каиром и выкупила ее оттуда сорок лет спустя!

Нюта широкими жестами выплескивает ведра, подаваемые ей из-за двери человеком в спецкостюме, — не только на гостей, но иногда и в зал, в первые ряды партера.

ЦЕЛИТЕЛЬ. Желаю вам здоровьичка доброго, хлеба вкусного и неба чистого с медвежьим мумием и программой «Баранов плюс Баранов, нехай клевещут, по пятницам!»

Постепенно публика уходит со сцены, унося ведра с мумием. Миша, один, в задумчивости стоит у окна.

Неожиданно к окну с той стороны подбирается диссидент. Ему года 23, он в черных очках и с огромным значком «Несогласный».

НЕСОГЛАСНЫЙ. Тихо. Они здесь?

МИША. Кто?

НЕСОГЛАСНЫЙ. Сатрапы.

МИША. Да вы не шепчите. Тут только караул, они все равно не понимают.

НЕСОГЛАСНЫЙ. Почему?

МИША. Гастарбайтеры.

НЕСОГЛАСНЫЙ. Знаете, в наше время даже у гастарбайтеров есть уши. Так что тихо. Скажите, он очень вырос?

МИША. Говорят, да.

НЕСОГЛАСНЫЙ. Что значит — говорят? Вы не видели?

МИША. Ну откуда же. Они меня не подпускают.

НЕСОГЛАСНЫЙ. Вообще уже. Это же ваша квартира!

МИША. Вот именно!

НЕСОГЛАСНЫЙ. Ну скажите: вы уже наметили?

МИША. Что?

НЕСОГЛАСНЫЙ. Дату.

МИША. Чего?

НЕСОГЛАСНЫЙ. Вы, главное, не робейте. То есть не бойтесь. Мы позаботимся о семье.

МИША. Да они заботятся… (Вдруг до него доходит.) Позвольте, а вы-то с какой стати?

НЕСОГЛАСНЫЙ. Ну как же. Если не мы, то кто же? Не они же будут заботиться, если вы… ну… если вас…

МИША. Подождите. Минуту. Я не могу так сразу. Вы уверены, что он меня обязательно…

НЕСОГЛАСНЫЙ. Нет, ну а сами вы разве не… У нас говорили, что вы фактически уже готовы, что вы возмущены… мы уже лозунги пишем, памятник заказан… Мрамора нет, извините, дорого, так что гранит. Но нам кажется, что даже и лучше. Даже суровее. Красная пасть и в ней черный вы. Нормально? Я потом эскизы покажу, очень интересный мальчик делал, художник, его сейчас в армию хотят забрать, мы прячем у солдатских матерей, поэтому сам прийти не сможет, но я принесу, покажу. Замечательный эскиз. Вот так пасть, вот так голова.

МИША. Чья?

НЕСОГЛАСНЫЙ. Ну, не совсем ваша, но как бы обобщенная голова. Там многие как бы черты, отчасти Шарлотта Корде… но понятно же по смыслу.

МИША. А… Нет, я возмущен, конечно. Я возмущен и все такое, служу России. Но насчет того, чтобы съесть, — это мы не договаривались. Я ничего не говорил, согласия не давал, почему вообще съесть… Его нормально кормят, между прочим…

НЕСОГЛАСНЫЙ. Господи, какая разница, как его кормят? Он от вас не откажется, они никогда не отказываются.

МИША. Да я и предлагать не буду. Что такое вообще?

НЕСОГЛАСНЫЙ. То есть вам нравится как сейчас, да?

МИША. Не нравится. Нет. Но если он меня сожрет, мне лучше не будет.

НЕСОГЛАСНЫЙ. А что, все упирается в ваше личное благо? Ваша жизнь уже мерило всех вещей? Вот оно, мещанство. Вы так и не поняли: дело прочно, когда под ним струится кровь.

МИША. Знаете, уже струилась. Уже ее столько струилось, что вот посюда в ней стояли. И как-то оно не стало прочно.

НЕСОГЛАСНЫЙ. Потому что неправое дело. А если под правым струится, то прочно.

МИША. А вы уверены, что съесть меня — это правое дело?

НЕСОГЛАСНЫЙ. Ну не левое же, верно? Не центристское? Миллионы же поймут… Они не смогут этого скрыть, вас уже по телевизору показали! Если он теперь вас съест, все задумаются, и некоторые одумаются.

МИША. И что?

НЕСОГЛАСНЫЙ. И выйдут на улицы.

МИША. А дальше?

НЕСОГЛАСНЫЙ. А дальше посмотрим. Главное — начать. Но если все будут, как вы, дрожать по углам и беречь шкуру, то это же все навсегда, пока не кончится нефть! А когда кончится нефть, начнется никель, а потом пресная вода — знаете, сколько у них пресной воды? Весь мир утопить хватит. Нам всем перекроют, а им на запад погонят, по водопроводу, и Запад смолчит. Нет, сейчас только личные подвиги, только. Другого выбора нет. Он съест одного вас, а задумаются сотни… ну, десятки… ну, как минимум, два человека насторожатся. Если он съест хотя бы десяток героев, нам обеспечены двадцать задумавшихся! Это огромная цифра.

МИША (саркастически). Значит, меня он сожрет, а двое задумаются?!

НЕСОГЛАСНЫЙ. Ну… за себя, по крайней мере, я вам ручаюсь.

МИША. А вы сами не хотите… за правое дело? Сейчас как раз у него скоро полдник. Вы молодой, вкусный… ну?

НЕСОГЛАСНЫЙ. Но не у меня же зародилось…

МИША. А какая разница?

НЕСОГЛАСНЫЙ. Что значит — какая разница? По телевизору кого показали — меня или вас? Страна кого знает? Если он меня сожрет, вообще никто не задумается…

МИША. Почему же. За себя я вам ручаюсь.

НЕСОГЛАСНЫЙ (теряя терпение). Слушайте, мы шутки шутим или решаем судьбу Отечества? Если для вас совесть — пустой звук, тогда конечно, продолжайте в том же духе. Продавайте медвежье мумие, ешьте его, заваривайте из него чай…

МИША. Слушайте, а почему все так не меняется, а? Это уже пошел какой-то «Самоубийца». Помните? Вы еще ребенок были, наверное, а я в перестройку смотрел. Там мещанин был, Подсекальников. Он решил застрелиться от плохой жизни. И пошли к нему депутации — монархисты требуют, чтобы он стрелялся на почве отсутствия царя. Либералы вот вроде вас — чтобы на почве отсутствия свободы. Прямо толпами. И он тогда передумал стреляться, потому что не хотелось ему за всякую шваль… То есть я не вас лично имею в виду, а вообще.

НЕСОГЛАСНЫЙ. Слушайте, вы марш хоть раз организовывали? Вы знаете, что это такое — вывести на улицу двадцать человек?!

МИША. Знаю. Я в армии был командир отделения.

НЕСОГЛАСНЫЙ. Тем более! Как я могу… кому-то скармливаться, когда на мне все! Адреса-пароли-явки! В милицию — это я пожалуйста, это я всегда, они меня знают уже и бить стараются не по голове. И потом, если меня — это же совершенно не символично! Если вас — нормально, потому что до вас дошла вертикаль. Вы жертвуете собой, логично? А мне с чего, у меня же не зародился. Я маршировать, протестовать — это уж всегда, но съедаться я не могу, я вообще здесь выхожу ни при чем! А если он съел квартирного хозяина то это жена рыдает и двое детей, и факт произвола, и «Голос Америки». Так что решайтесь. Мы тут подойдем и под окнами поагитируем.

МИША. Знаете что? Идите вы… под окна! Что такое — одни чуть на улицу не выселили, другие чуть медведю не скормили! Чем вы тогда от них отличаетесь, если все за меня решаете не спросясь?

НЕСОГЛАСНЫЙ. А… вот как вы запели! Правду, значит, говорят…

МИША. Что говорят?

НЕСОГЛАСНЫЙ. Что вы ихний с самого начала. Что вы с ними в заговоре.

МИША. В каком заговоре, опомнитесь что вы несете!

НЕСОГЛАСНЫЙ. Ну, теперь-то ясно! Давайте, сдавайте меня. Ну? Чего ждем? Говорите: это они его к вам привезли?

МИША. А, идите вы к черту… оправдываться тут еще перед вами…

НЕСОГЛАСНЫЙ. Да погодите! Я же не говорю, что вы однозначно с ними… Может, это просто медведь так действует. Понимаете, он же влияние оказывает. От него, наверное, что-то исходит. И вот вы были человек как человек, а стали один из них. И если проживете с ним бок о бок неделю, в вас вообще ничего человеческого не останется.

МИША. Это вы про носорогов начитались. А медведь — он тихий. Сидит себе там и делает мумие.

НЕСОГЛАСНЫЙ. А вы сами разве не чувствуете, что уже слегка косолапите?

МИША. Давайте, давайте отсюда. Как пришли, так и уйдете. Съедаться ему… у меня детей двое.

НЕСОГЛАСНЫЙ (стоя на подоконнике). Если бы каждый думал о том, что у него двое детей, мы бы до сих пор жили в пещерах рядом с дикими зверями.

МИША. А сейчас мы как живем?

Рев медведя.

Несогласный качает головой и вылезает в окно.

Почти одновременно вбегает Алик с компанией одноклассников, одетых в медвежьи маски или костюмы.

АЛИК. Папа! Папа, слышь! Я возглавляю школьное отделение движения «Мишутки»!

МИША (не расслышав). «Не шутки»?

АЛИК. Подожди, сейчас мы тебе покажем монтаж!

Дети выстраиваются по росту.

ПЕРВЫЙ.

Мишка, Мишенька, Мишутка!

Без тебя нам было жутко!

Но теперь, когда ты тут,

Наши шансы возрастут.

МИША. Минуточку. Какие шансы? Шансы на что?

АЛИК. Папа, если ты будешь перебивать, мы не покажем монтаж.

МИША. Молчу, молчу…

ВТОРОЙ.

У простой семьи московской

Зародился чудный зверь.

С точки зренья богословской,

Это здорово, поверь!

ТРЕТИЙ.

С точки зренья православной,

Этот зверь в России главный.

В каждой сказочке второй

Этот действует герой.

ЧЕТВЕРТЫЙ.

Пусть завидуют соседи,

Что у нас в тиши квартир

Зарождаются медведи

И прям борются за мир!

МИША. Погодите, погодите. Каким образом борются за мир?

АЛИК. Пап, не придирайся, Мы же торопились. И потом, конечно, он борется за мир. Кто же нападет на страну, где в ванной у каждого медведь?

МИША. Алик. Я хочу сказать тебе очень серьезно. Мальчик мой. Я понимаю, что тебе нравится быть главным мишуткой, Но я не уверен, что это для тебя хорошо.

АЛИК. Пап, что значит — уверен, не уверен? Ты знаешь, что комиссару после десятого в Высшую школу экономики можно без экзаменов?

МИША. А что такое комиссар?

АЛИК (стремительно тараторя). Комиссар — это старший над десяткой, в десятке две пятерки, старший над пятеркой — шестерка, пять комиссаров — звездочка, старший над звездочкой — комстар, пять комстаров — бригада, старший над бригадой — бригадур, пять бригадуров — кулак, кулак летом поедет на озеро с Биномом.

МИША (совершенно запутанный). А что Бином делает на озере?

АЛИК. Бином проводит смотр кулаков и проверяет работу по направлениям.

МИША. По каким направлениям, мальчик?

АЛИК. Старшие уже по демографии, младшие пока подметают.

МИША. Что они подметают, Алик? То, что останется после старшей демографии?

АЛИК. Пап, ну чего ты цепляешься? Я тебе потом брошюру принесу, там все написано. Мы вообще-то за мумием.

МИША. Зачем тебе мумие?

АЛИК. Мазать несогласных. Сейчас на улицу пойдем, будем спрашивать — вы согласный или несогласный? Несогласных будем мазать, чтобы согласились.

МИША. Алик… Ребята, подождите пока в парадном, ладно?

АЛИК. Папа, у меня от моей пятерки секретов нет.

МИША. Хорошо. Если ты сам хочешь, то хорошо. (Пауза.) Алик… Ты уверен, что хочешь поступить в Высшую школу экономики?

АЛИК. Точняк, пап. Это же наша школа.

МИША. В каком смысле наша?

АЛИК. Ну, в каком все наше. Если я теперь пойду в армию, то это будет наша армия. Если в магазин — то в наш магазин. Если бы не мишутки, я пошел бы в обычный. А так пойду в наш. Все то же самое, но вкус уже совершенно другой.

МИША. Ты же хотел стать пожарником.

АЛИК. Так это когда было!

МИША. Или полярником.

АЛИК. Это еще раньше.

МИША. Или акробатом…

АЛИК (утомленный). Пап, это все можно потом. После Высшей школы экономики. Ладно, где мумие? (Берет ведро.) Пап, я не скоро. Нас обещали после этого в кафе-мороженое.

МИША (грустно). Помыться не забудь. А то не пустят еще.

АЛИК (снисходительно, как младшему). Пап? Что значит — не пустят! Это же наше кафе-мороженое.

МИША. Там все в мумие?

АЛИК. Ну, кто в чем… Но ты же знаешь, какое щас время. (Уходит, унося ведро.)

МИША (один). Ты слышишь? (К двери ванной.) Слышишь, сволочь? Слышишь тварь, что ты с ним сделал? Откуда ты взялся на нашу голову, бурый черт, что ты мне вытащил из ребенка?! Правда, что ли, миазмы от тебя идут…

ЖЕНА (входя с сумками). Ну как, что наш маленький друг? Ты смотрел?

МИША (с отвращением). Что ты тащишь?

ЖЕНА. Это к ужину, если приедет Бином. Ты же понимаешь, надо что-то предъявить. Мы не можем просто так.

МИША. Что ты хочешь предъявить?

ЖЕНА. Знаешь, я подумала, что надо обыграть тему. Ну, мед, варенье — все это само собой. Салат «Медвежье здоровье», зеленый, с редисом. Оленина по-таежному — ну, ты понимаешь, с грибами. (Выкладывает продукты — частью на стол для разделки, частью в холодильник.) Я только суп еще не решила — свекольник или щавельный…

МИША. Сделай два в одном. Бином же.

ЖЕНА. А что, идея. Сделаю два, пусть выбирают. Должен же быть какой-то выбор, правильно?

МИША. Если хочешь соответствовать — выбирает пусть он, но решать должна ты.

ЖЕНА. Тогда свекольник. Или щавельный? Или свекольник? Ты как думаешь?

МИША (грустно). Видишь, ты совсем уже отвыкла решать сама.

ЖЕНА. Тогда свекольник.

МИША. Маш, я хочу, чтобы эту тварь убрали отсюда.

ЖЕНА. Какую?

МИША. Ты знаешь какую.

ЖЕНА. Зоолога? Но он очень милый, по-моему. Интеллигентный.

МИША (взрываясь). Черт тебя подери! Ты совсем уже ничего не понимаешь, да? Вообще уже отучились мозгами шевелить?! Я говорю про эту тварь, которая самозародилась!

ЖЕНА (настораживаясь). Что ты хочешь с ним сделать?

МИША. Я понятия не имею! Пусть его заберут. Какая разница. Пусть держат в клетке хоть на Красной площади, но я здесь у себя больше не намерен… я не могу, я не стану… категорически! Они уродуют Алика, они заставляют меня врать, они приносят деньги, которых я не заработал, ты варишь какую-то медвежью болезнь, весь дом пропах медвежьим дерьмом, целители учат жрать его, это не моя жизнь! Мы имеем право, мы ни в чем не виноваты, пусть они его заберут туда, где ему место, туда, откуда он вылез!

ЖЕНА. Григорьев. Успокойся. Выпей воды.

МИША. Я сейчас выпью, только не воды…

ЖЕНА (неожиданно миролюбиво). Чего хочешь, того и выпей. Только учти: если ты его выгонишь, я уйду с ним.

МИША. С зоологом?

ЖЕНА. С медведем.

МИША (в оцепенении). В каком смысле с медведем?

ЖЕНА. В том смысле, что здесь выбирать придется тебе. Ты же у нас любишь выбирать? Вот и выбирай: или мы оба остаемся, или вместе уходим.

МИША. Ты… ты полюбила его?

ЖЕНА (устало). Полюбила я тебя, двадцать лет назад, теперь уж ничего не поделаешь. И за эти двадцать лет, Григорьев, я не видела жизни, хотя ты не худший вариант. Ты нормальный, Григорьев, ты даже хороший, но ты никого и ничего не умеешь замечать, кроме себя. И когда у меня начинается наконец нормальная жизнь, ты хочешь одним движением все обрушить, потому что тебе, видите ли, не нравится мумие. А что у нас впервые есть деньги, и что меня впервые видят люди, и что Стариковы видят меня по телевизору и понимают, из кого вышел толк, а из кого нет…

МИША (в бешенстве). Я плевать хотел на Стариковых и на все, что подумают Стариковы!

ЖЕНА (так же устало). Я понимаю, что ты плевать хотел на всех, кроме себя. И на будущее сына тебе плевать. И на Ольгу ты плюешь. Про себя я не говорю, на меня ты плюешь двадцать лет. Запомни только одно: если ты выгонишь его, дальше тебе придется плеваться в одиночестве.

МИША. Маша! Ты понимаешь, что ты говоришь?

ЖЕНА. Очень хорошо. И надеюсь, что ты тоже понимаешь: я говорю совершенно серьезно. Мне сорок лет, я еще хочу жить. Другого шанса не будет. Если мне это даст медведь, я буду жить с медведем, чертом, дьяволом, инфузорией туфелькой. Но с тобой у меня не будет ничего, это я поняла с самого начала. Это можно терпеть, утешаться честностью, все, что хочешь. Но когда у меня появился шанс, я не дам тебе его отобрать, Григорьев. Ты понял? Не дам!

МИША. Наши шансы возрастут…

ЖЕНА. Что ты там бурбулишь?

МИША. Неважно. Маш, ты его поцеловать не хочешь?

ЖЕНА. Надо будет — поцелую.

МИША (мечтательно). Вдруг превратится?

ЖЕНА. Нет, не надо. Этого, пожалуйста, ни в коем случае. Кому он нужен в качестве принца? Даже мне не нужен. А в качестве медведя к нему приедет Бином, представляешь? Ой, я даже не знаю, как с ним разговаривать. Мне кажется, я буду нести такие глупости…

МИША. Не страшно. Они слышат только то, что хотят слышать.

ЖЕНА. А что они хотят?

Рев из ванной.

МИША. Вот это, наверное.

ЖЕНА. Ой, я даже не знаю, что надеть. Можно бурое, а можно трехцветное.

МИША. Да подожди ты. Может быть, еще не приедут.

ЖЕНА. Что значит — не приедут? А для чего весь бульвар липами засадили?

МИША. Когда?

ЖЕНА. С утра. Сидишь тут, как сыч, ничего не знаешь. Фонари новые поставили, старушек привезли толстых.

МИША. А наших куда?

ЖЕНА. Не знаю. Наверное, потом привезут. Я даже удивилась, какие толстые старушки…

МИША. Это у них, наверное, бронежилеты поддеты. Охрана, мало ли.

ЖЕНА. Нет, охрану я видела. Охрана в песочнице.

МИША. С ведерками?

ЖЕНА. Нет, с ведерками эти… Мишутки. Охрана с лопатками, в панамках. И еще трое с собаками, якобы выгуливают, только почему-то все во дворе. На асфальте.

Звонок в дверь.

МИША. Что ж они ключами никак не обзаведутся…

Открывает. В квартиру с пением входит целая процессия попов, размахивая кадилами.

ДЬЯКОН. Здравствуйте, хозяева, Господь с вами, мир дому сему.

МИША. Служу России, слава Богу за все.

ДЬЯКОН. По благословению начальства прибыли для процедуры. Где зверек-то?

МИША. Крестить хотите?

ДЬЯКОН. Вот невежда, прости Господи. Ты когда исповедовался-то, раб Божий?

МИША. Я агностик, батюшка.

ДЬЯКОН (беззлобно). Не батюшка, а отец Варсонофий, всему учить тебя, балда. Крещен?

МИША. Не сподобился.

ДЬЯКОН. Оно и видать, что нехристь. Зверька не крестят, сие грех, зверька освящают согласно чину, проводи к зверьку-то.

МИША (указывая на дверь). Се зверек. Аше приидеши, возможет и схавати.

ДЬЯКОН (заглядывая в глазок). И то сказать. Зверь рыкающий, ища кого поглотити. Како же тебя, раба Божия, благословило зверем сим в ванную?

МИША. Не просвещен, отец диакон. Завелось и рыкает.

ДЬЯКОН. Истинно сказано: можешь ли уловить Левиафана удою? Чудны дела твои, Господи, и разнообразны. Приступим, братие. (Машет кадилом.) Создателю и содеятелю человеческого рода, дателю благодати духовныя, подателю вечнаго спасения, сам, Господи, пошли духа Твоего святаго на тварь сию, яко да вооружена силою небеснаго заступления хотящим ю употребляти, помощна будет к телесному спасению и заступлению и помощи, аминь. Господи помилуй, чего только не освящал, одних «Мерседесов» в проклятые девяностые сколь пересвятили, мобильников более ста, спонсор Феофилакт Тамбовский, в миру Пупырь, приносил пистолет «магнум 44», вот такая дура! — а медведя впервые Господь сподобил.

ЖЕНА. Пожалуйте, батюшка, закусить.

ДЬЯКОН. Благослови тебя Господь, хозяюшка. Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняешь всякое животное благоволения. (Наливает, закусывает.) Приступим, братие.

Братия закусывает.

Ты, раб Божий, знаешь анекдот про православного льва?

МИША. Не просвещен, отец Варсонофий.

ДЬЯКОН. Се просвещаю. Шел некогда отец пустынник через лес и встретил льва. Взмолился: Господи, сделай, чтобы лев сей стал православным! И что ж ты думаешь? Лев поднял лапы и взмолился: «Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении!»

Братия хохочет.

Понял? Это он перед едой помолился!

МИША. Как не понять, батюшка. В жилу сие.

ДЬЯКОН. А про крокодила знаешь?

МИША. Про бревно зеленое?

ДЬЯКОН. Не, про бревно неинтересно. Это наш такой прикол, православный: поют осмогласие — «Господи, воззвах к Тебе, услышь мя, да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою» — псалом 140. Так одна старушка говорит — истинно, Господи, я крокодила пред Тобою!

ОДИН ИЗ БРАТИИ. Есть еще вариант — я крокодила и бегемота.

Хохочут.

ДЬЯКОН (вытирая усы). Ей, вкусно! А про печение знаешь?

МИША. Такожде не просвещен.

ДЬЯКОН. Просвещу. Значит, у нас поется…

Звонок в дверь.

МИША. Сейчас, сейчас.

Сцена заполняется разнообразной публикой: в дверях устанавливается рамка, через нее входят саперы с металлоискателем, пограничник с собакой, охрана с совками в панамках, двое автоматчиков, знаменосцы со знаменем, АП. Следом за ним входит Бином — двое мужчин в одном пиджаке. Это сиамские близнецы с удивительной синхронностью движений, но большой разницей в интонациях. Бином-1 говорит сладчайшим тенором, Бином-2 — резким, отрывистым баритоном. Следом вваливается толпа журналистов с телекамерами, блицами и спутниковыми антеннами.

Перед входом Бинома охрана быстро и точно обыскивает все углы и всех присутствующих. В кухне Миши обнаруживает (и брезгливо бросает хозяевам) заначку в несколько сот долларов, в рясе дьякона — множество мелочей от пистолета до бутылки (все это любезно возвращает), у перепуганной Оли — пачку презервативов и т. д. Эта пантомима без единого слова может длиться минуты две.

Всех, кто присутствовал на сцене, оттесняют по углам. АП выталкивает к Биному только Мишу с женой и наклоняет их головы в поклоне.

АП. Вот эти.

Бином синхронно протягивает руки для поцелуи. Миша с женой припадают.

БИНОМ-1. Не соблаговолите ли высоколюбезно указать, хозяюшка, где обретается высокомохнатый повод к нашему визиту?

БИНОМ-2. Показывай.

ЖЕНА. Вот он… там.

Бином подходит к глазку, смотрит по очереди.

БИНОМ-1. Не соизволите ли высоколюбезно предоставить мне посмотреть…

БИНОМ-2. Не мельтеши.

БИНОМ-1. Насколько удивительно чрезвычайно велико это животное!

БИНОМ-2. Жирный, да.

БИНОМ-1. Не восхитителен ли этот знак высокоскоростного развития, столь явно свидетельствующий об удивительном росте благосостояния и самосознания в рамках столь же безусловного соблюдения правовых гарантий и прозрачной законности!

БИНОМ-2. Имеем.

БИНОМ-1. Разумеется, без правовых гарантий, без строжайшего обеспечения законности, без решительной борьбы со всем ужасным за все прекрасное мы не могли бы даже помыслить о таких высоковосхитительных результатах.

БИНОМ-2. Мочить.

БИНОМ-1. Я хотел бы подать несколько сигналов, потому что дальнейшее словоизвержение может быть не вполне безопасно.

Подмигивает, щелкает пальцами, топает левой ногой. Бином-2 молча крутит пальцем у виска.

БИНОМ-1 (оборачиваясь к Мише). Глубокоуважаемый хозяин, не расскажете ли вы нам немного о себе?

БИНОМ-2 (буркает). Документы.

Миша протягивает документы.

АП (дирижируя пресс-конференцией). Пресса! Газета «Шесть соток», пожалуйста.

ЖУРНАЛИСТ (в руках ведро, на плече грабли). Пожалуйста, немного о вашей автобиографии, товарищ Григорьев, и особенно в отношении дачи.

ВТОРОЙ ЖУРНАЛИСТ. Расскажите о вашем хобби, пожалуйста! Как вы рыбачите на охоте в свободное от выпиливания время, пожалуйста!

ТРЕТИЙ ЖУРНАЛИСТ. Почему в вашем творчестве так много ремейков?

ЧЕТВЕРТЫЙ ЖУРНАЛИСТ. Какую позу вы предпочитаете при просмотре сериала?

ПЯТЫЙ ЖУРНАЛИСТ. Где вы делаете педикюр и эпилируете ли волосы на груди?

ШЕСТОЙ ЖУРНАЛИСТ. Как вы относитесь к гей-культуре?

СЕДЬМОЙ ЖУРНАЛИСТ. Как тема медведя повлияет на гламур этого сезона?

БИНОМ (выходя на авансцену). Тихо!

Полная тишина. Бином-1 открывает рот, чтобы заговорить, но в эту секунду из-за двери ванной доносится тихое мелодичное пение под аккомпанемент балалаек — «Полюшко-поле».

Бином встает в позы солистов ансамбля Александрова и запевает вместе с медведем — один баритоном, другой тенором:

Полюшко-поле!

Полюшко широко поле!

Едут по полю герои,

Это Красной армии герои…

БИНОМ-2. Это он?

АП. Видимо.

БИНОМ-2. Могет.

БИНОМ-1. Господа, я уважительнейше прошу вас всех поучаствовать.

БИНОМ-2. Встали!

Постепенно песню подхватывают все. Зал встает, тех, кто не подпевает, поднимают статисты в зале. Финал первого действия — мощное хоровое исполнение песни под трубный медвежий рев:

Девушки, гляньте,

Девушки, утрите слезы,

Пусть сильнее грянет песня,

Эх, да наша песня боевая!

Второе действие

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Декорация неизменна, но квартира сильно загромождена: софиты, телекамеры, ведра с мумие, двое караульных, гигантский холодильник, раскладушка разводящего, кухонный комбайн от Бинома, палатка от пива «Медведь», рамка, которую забыли унести после визита. Среди всего этого нагромождения Миша с женой невозмутимо смотрят телевизор. Жена сильно переменилась, помолодела, загорела, одета изысканно и не без вызова. Миша мрачен, как многое передумавший и о многом догадывающийся человек. Газету он держит вверх ногами, явно не читая, просто отгораживаясь.

Из телевизора доносятся мужской и женский голоса.

М. В общем…

Ж. Как бы сказать…

М. Если можно выразиться…

Ж. Ничего.

М. Так себе.

Ж. Ну, везде так себе…

М (с жаром). Везде хуже!

Ж. Будет лучше.

М. Когда-нибудь будет!

Ж. Будет хорошо!

М (скептически). Где-нибудь будет.

ЖЕНА. Переключи.

МИША. Подожди, погоду скажут.

Ж. Но никто не сможет вбить клин!

М. Никто не вобьет!

Ж. Мы не дадим вбить клин!

М. Мы не дадим…

Ж. Будет как раньше!

М. Когда-нибудь будет.

Ж (тихо плачет. Потом деловито сморкается). Погода так себе, но будет лучше. Мы передавали выпуск новостей.

Из-за двери ванной доносится тихий вой.

ЖЕНА. Он что, заболел?

МИША. Третий день вот так.

ЖЕНА. Да, извини. Совсем я закрутилась. Все эти балы…

МИША. Я понимаю.

ЖЕНА. Но он здоров?

МИША. Ест хорошо. Зоолог говорит — влияние кризиса.

ЖЕНА (после паузы). Миша, нам надо поговорить.

МИША. Поговорить.

ЖЕНА. Миша. Меня не пригласили на вечер «Оревуар, гламур».

МИША. Слава Богу.

ЖЕНА. Почему?

МИША. Потому что для всех он кончился, а для тебя нет.

ЖЕНА. Пойми, это было главное событие сезона. Первый кризисный бал. Ватники от Зайцева, опорки от Гуччи, отварная картошка и черный хлеб, все это вчерашнее. Там были все наши — ну, ты понимаешь.

МИША. Понимаю.

ЖЕНА. Я должна была, Миша! Это знаковое событие. Почему они меня не позвали? Может быть, они забыли?

МИША. Может быть.

ЖЕНА. Или не забыли?

МИША. Маша. Не огорчайся, Бога ради. Но у меня такое чувство, что они нас теперь будут звать гораздо реже.

ЖЕНА (оживляясь). Почему? Мы сделали что-нибудь не так?

МИША. Да все так. Но просто… что-то кончилось. Я не знаю, может быть, у меня действительно от долгой жизни рядом с ним открылось какое-то чутье. Это… это нельзя объяснить, это носом, как у зверя. Но я чувствую, что нас больше не надо, и все это (обводит кухню) скоро кончится. И это хорошо. Это хорошо, но это не кончится просто так.

ЖЕНА. Подожди, подожди. Объясни. Что ты имеешь в виду?

МИША. Я бы объяснил, если бы мог. Но я не могу. Я могу только выть, как он. Это помнишь… в одном романе, но ты не читала, наверное… Там инженер держит в руках инопланетную вещь, герметично замкнутый брусок, и говорит: чувствую, что там внутри разомкнутая цепь, а как чувствую — объяснить не могу. Так и я. Но я попробую. Мы же очень давно не говорили.

Легкий вой медведя.

Понимаешь… Ну вот я попробую, да. Если непонятно, ты скажи. Обычно, если что-то должно кончиться, оно почти никогда не кончается само по себе. Вот оно началось, никто его не хотел, но уж что поделать. Так вот, оно просто так кончиться не может, потому что когда оно началось, то оно там вступило в какие-то отношения, дало корни, зацепилось зацепками, и теперь это уже можно выдрать только с огромной частью жизни, и уже непонятно, стоит ли вырывать такой ценой. Вот и сейчас: оно-то, может, и кончится, и хорошо, и не будет ведер этих, и Алик прекратит бегать поливать из ведра несчастных людей, и ты не будешь бегать по рублевским балам, где они там скидывают со своего плеча секонд-хэнд со стразами на помощь неимущим детям… Но вместе с этим кончится что-то такое, без чего я уже не смогу. Понимаешь?

ЖЕНА. Конечно! Ты же теперь большой человек, как ты сможешь без него? Это я всегда была самодостаточна, и мне, если хочешь знать, совершенно безразлично, позовут меня или нет. Я уже видеть не могу всех этих людей, я слышать не могу их разговоры, весь этот вещизм, а картошку я могу сварить сама, и будет гораздо лучше. А тебе — конечно, тебе будет трудно, ты ощутил значимость…

МИША. Маша. Я не буду с тобой спорить. Я сам понимаю, что больно. И кроме того, Маша, действительно был момент, когда все эти дипломы, понимаешь… Был, я не спорю. Просто, Маша, я отдал бы дипломы, и плевать на дипломы, и плевать на все… Я боюсь, что кончится не только это.

ЖЕНА. А что? Конец света?

МИША. Понимаешь… Как бы это сказать… Вот есть очень плохой человек, и у него раковая опухоль. Так вот, нельзя быть на стороне опухоли, потому что даже самый плохой человек — ну, кроме Гитлера, может быть, — лучше раковой опухоли. Потому что она не соображает вообще. Потому что она — распад, и когда распадается плохое — невозможно радоваться, будет-то совсем уже… Непонятно?

ЖЕНА. Почему, очень понятно. Ты, как всегда, философствуешь вместо того, чтобы думать.

МИША (кротко). А о чем сейчас надо думать?

ЖЕНА. Думать надо о том, как приспособиться к кризису. Как во время кризиса извлечь максимум прибыли из медведя. Я допускаю, что сейчас действительно станет… ммм… несколько не до него. И не до нас. Но руки же нельзя опускать, верно? С медведем можно сделать много всего интересного. Медведь — это серьезный капитал.

МИША. Ты думаешь?

ЖЕНА. Конечно! Мы можем показывать его за деньги… водить на экскурсии…

МИША. Его?

ЖЕНА. Нет! Детей можно приглашать, инвалидов… От него же исходит животная сила! Я читала, была такая программа — больных катали на лошадях. Лошади заболевали, а больные выздоравливали.

МИША. В том-то и дело, Маша. Что-то я в последнее время не чувствую от него животной силы.

ЖЕНА. А что чувствуешь?

МИША. А вот примерно что видишь.

ЖЕНА. Вижу какую-то медузу.

МИША. Ну вот… Понимаешь, когда его нет… то есть медведя… это не очень правильно, но по крайней мере хорошо. Никто не мешает жить и все такое. Когда он есть — это трудно и вообще плохо, и не помоешься, и ведра, и все… Но когда он был и вдруг его нет — то это уже совсем ни в какие ворота, потому что становится непонятно, для чего тогда все. Пока он есть, можно его обслуживать, можно с ним бороться… А когда его нет, надо опять выдумывать, что делать с ванной. Просто мыться уже становится как-то недостаточно, Маша!

Звонок в дверь.

Кого черт несет на ночь глядя… (Открывает дверь.) Ба, полковник Голутвин! Какая радость, сколько лет, сколько зим!

ПОЛКОВНИК. Смена караула, хозяин. (Вводит пожилого мужика с внешностью водопроводчика.) Снимать будем этот пост. Одного человечка хватит, чай, не Ленина стережем.

МИША. Что, кризис?

ПОЛКОВНИК. Не говори. Гастарбайтеров приказано выслать, а то, сам знаешь, коренному населению негде работать. Оно и не рвется, правда, но приказ есть приказ. Вот тебе теперь караульный.

КАРАУЛЬНЫЙ. Ну, чего, куда становиться?

ПОЛКОВНИК. Сюда, к дверям.

Гастарбайтеры четко, по-военному уходят.

КАРАУЛЬНЫЙ. Чего, стоять, что ли?

ПОЛКОВНИК. А то. В армии служил?

КАРАУЛЬНЫЙ. Давно дело было. А ничего, если я присяду?

ПОЛКОВНИК (с сомнением). Вообще-то не положено…

КАРАУЛЬНЫЙ. Чего — не положено?! Чурки пускай стоят, а я местный. (Берет табурет.) Караул устал. (Достает бутылку.)

МИША. Слушай, это уже какая-то русофобия. Нельзя же так наглядно.

КАРАУЛЬНЫЙ. Кому нельзя? Мне нельзя? Ты, что ли, мне указывать будешь? Еще надо посмотреть, кто ты сам такой.

МИША. Я владелец медведя.

КАРАУЛЬНЫЙ. И что? А я соль земли, я знаешь где видал твоего медведя? Все ради меня, слыхал? И ты ради меня, и скажи спасибо, что я вообще тут лежу.

ПОЛКОВНИК. Н-да. Ну, я пойду, наверное…

ОЛЯ (выбегая из своей комнаты). Олег, я с тобой!

ПОЛКОВНИК. Оленька… Ну что ты, девочка?

ОЛЯ. Олег, забери меня отсюда, я больше не могу. Я чувствую, что здесь будет несчастье.

ПОЛКОВНИК. Оля, ну куда мы… Ну подумай… Я человек военный, меня куда послали — туда пошел…

ОЛЯ. Неправда, ты не такой!

ЖЕНА. Ольга, это неприлично!

ОЛЯ. Что вы все понимаете! Он настоящий, он Чечню топтал!

ПОЛКОВНИК. Кого топтал, что ты мелешь!

ОЛЯ. Ты мне сам говорил! Олег, прошу тебя, пойдем. Я чувствую, здесь будет плохо…

ПОЛКОВНИК. Оля! Ну Оля! Ну что ты! Ну нельзя же! Мне нельзя, Оля! Я женат, Оля!

ОЛЯ. Это ничего, Олег! Сейчас везде бином. Она поймет, Олег. Честное слово. Бином — это же правильно, да?

ПОЛКОВНИК. Это мысль. (Задумывается.) Это ничего. Это можно. А клин не вобьешь?

ОЛЯ. Никогда!

ПОЛКОВНИК. Ну, тогда пошли. Как-нибудь. Не взыщи, хозяин.

ЖЕНА. Оля! Стой! Стоять!

ОЛЯ. До свиданья, мама. Я зайду. (Быстро целует родителей, убегает.)

ЖЕНА. Черт-те что.

МИША. А может, и правильно. Что-то я чувствую, Маша, здесь действительно будет не очень хорошо…

КАРАУЛЬНЫЙ. Хозяин!

МИША. А?

КАРАУЛЬНЫЙ. Базар до тебя есть.

МИША. Ты на посту, тебе разговаривать не положено.

КАРАУЛЬНЫЙ. Я-то? Я-то не на посту, куда хочу, туда иду. Это ты при медведе своем на посту. Так вот есть до тебя от серьезных людей базар. Все одно кризис. Хозяин, продай медведя.

МИША. Ты что?!

КАРАУЛЬНЫЙ. А что?

МИША. Тебя охранять его наняли, а ты — продай!

КАРАУЛЬНЫЙ. Меня никто не нанимал, я сам нанялся. А тебе он сейчас без надобности, тебе одна копоть с ним. Подумай, хозяин, люди серьезные.

МИША. Да он государственный!

КАРАУЛЬНЫЙ. Так а другого мы не покупаем, хозяин.

МИША. Вам-то он на что?

КАРАУЛЬНЫЙ. А это уж наша забота, хозяин. Найдем куда. Может, корейцам, а может, Бен Ладену.

МИША. Да ты… Да ты… Ну-ка пшел отсюда!

ЖЕНА. Тихо, Миша. Может, он дело говорит.

КАРАУЛЬНЫЙ. Бабу слушай, хозяин. Он ведь с каждым днем меньше будет. Давай, пока берут.

МИША. Возьми, если сможешь.

Дикий рев медведя.

КАРАУЛЬНЫЙ. Давай сам, хозяин. Он тебя знает, к тебе пойдет.

МИША. Ко мне Бен Ладен не пойдет.

КАРАУЛЬНЫЙ. Да почему Бен Ладен, что Бен Ладен сразу! Его, может, и не было никогда. Его, может, Рамзан себе в зверинец купит. У него лошадей уже девать некуда, а медведя нет.

МИША. Обойдется. Смотри, какие прыткие все стали — распродавать национального медведя. Мумия сколько хочешь дам, пусть забирает, не жалко.

КАРАУЛЬНЫЙ. Смотри, хозяин, не пожалеть бы тебе.

МИША. Жалею, ой, жалею! Жалею, что он у меня в наморднике. Да он, может, и лапами справится? Чего, открывать? Открываю!

КАРАУЛЬНЫЙ (уходя). Серьезные люди, хозяин…

МИША. Сейчас вот как позвоню, так и придут серьезные люди… Давай, канай, скупщик.

Караульный уходит и в дверях сталкивается с делегацией Академии наук.

ЖЕНА. Накликал, черт бы тебя побрал…

Входят академики.

СЕКРЕТАРЬ (сухо). Здравствуйте, Михаил Валерьевич.

МИША. Служу России. Что, зарплата?

СЕКРЕТАРЬ. Зарплата… больше не будет зарплаты, Михаил Валерьевич.

МИША. Деньги кончились?

СЕКРЕТАРЬ. Ваша теория признана антинаучной.

МИША. Какая теория? Я не выдвигал никакой теории!

СЕКРЕТАРЬ. Ну, вот эта. О самозарождении медведя в условиях мягкого патернализма.

МИША. Вы же знаете, что я этого не писал!

СЕКРЕТАРЬ. А написано, что писали. Ваша диссертация? (Показывает толстый том с множеством графиков.)

МИША. Не моя. Вы сами сказали — гении открывают, ремесленники пишут…

СЕКРЕТАРЬ. Ремесленники уже наказаны. А вы больше не член-корреспондент, а просто кандидат. И не биологических наук, а филологических.

МИША. Почему филологических?

СЕКРЕТАРЬ. Потому что они в условиях кризиса финансируются по остаточному принципу. Предлагаю вам на выбор три темы: «Сравнительная характеристика Пети и Гаврика в повести „Белеет парус одинокий“», описание картины Пластова «Сенокос» или свободная тема «Как я провел лето».

МИША. Как я провел лето.

СЕКРЕТАРЬ. Ну и как вы провели лето?

МИША. Ничего, спасибо. Но как-то все время было чувство, что это скоро кончится.

СЕКРЕТАРЬ. Знаете, я вас должен успокоить. Тут всегда такое чувство, осенью тоже. Даже зимой иногда бывает такое чувство. Проснешься и думаешь — ну невыносимо! Но потом понимаешь, что это скоро кончится, и идешь ставить чайник.

МИША. Иногда я даже думаю: хорошо ли это, что все вот так кончается? Оно же не успевает восстановиться…

СЕКРЕТАРЬ. Знаете, Миша, скажу вам честно, как ученый ученому. Лет через двадцать, когда все опять кончится, вы сможете защитить на эту тему докторскую. Будет уже можно. Если что-нибудь будет вообще. (Забирает дипломы.)

АКАДЕМИК (задерживаясь возле Миши). А я за вас голосовал. Вотум сепаратум. Мне кажется, у вас была отличная работа, отличная… Там особенно интересно была описана стадия имаго, вот когда он вылезает из куколки…

МИША. Да, да… Спасибо, коллега. Пройдут времена обскурантизма, и правда воссияет во всей, так сказать, медвежьей мощи.

АКАДЕМИК. Вы не забудьте тогда, Чесноковский моя фамилия.

МИША. А я Григорьев.

Со значением жмут друг другу руки, расходятся.

Академики сталкиваются в дверях с налоговым инспектором.

НАЛОГОВЫЙ ИНСПЕКТОР. Здравствуйте.

МИША. Добрый день. Вы мясо принесли?

ИНСПЕКТОР (усмехаясь). Да нет. Я ведомость принес.

МИША. На мясо?

ИНСПЕКТОР. Это как посмотреть. На него вот. (Кивает на ванну.)

МИША. А зачем?

ИНСПЕКТОР. Заплатите, как говорится, налоги и спите спокойно.

МИША. Я и так спокойно… а какие налоги?

ИНСПЕКТОР. Какие положено. На зверушку.

МИША. То есть я за него плачу?

ИНСПЕКТОР. Да выходит, что вы.

МИША. Вы не понимаете. Он национальное достояние.

ИНСПЕКТОР. Был достояние, а стал имущество. Разницу чувствуете?

МИША. Но я из него прибыли не извлекаю! За что налог-то?

ИНСПЕКТОР. Я не знаю, чего вы там извлекаете, не извлекаете… Я знаю, что у вас зверушка. Собственность? Собственность. Плати налог и спи спокойно.

МИША. И сколько?

ИНСПЕКТОР. А вот посмотрите. Тут все написано.

МИША (заглядывая в ведомость). Но это ужас.

ИНСПЕКТОР. Это в месяц. А с вас за пять месяцев, с момента зарождения.

МИША. Это бред какой-то. Я же его не покупал.

ИНСПЕКТОР. Правильно, не покупал. Если б купил, тогда бы еще налог за покупку. А у вас сам взялся, значит, считай, льгота.

МИША. Но он гордость. Его видел Бином.

ИНСПЕКТОР. Бином всех видит. Вы заплатите — и спите спокойно.

МИША. Но у меня сейчас столько нет.

ИНСПЕКТОР. Ну, не страшно. Мы переводом оформим. Пока переведете, воду отключим, свет, газ оставим.

МИША. Слушайте… но нельзя же с кем угодно вытворять что угодно! Я понимаю, кризис. Но его надо кормить!

ИНСПЕКТОР. Да конечно. Заплатите налоги — и кормите спокойно.

МИША. Слушайте, а нельзя сделать так: вы вместо налогов возьмете его — и делайте что хотите! Я его вам задаром отдаю. Вывоз за ваш счет.

ИНСПЕКТОР. Нет, гражданин, мы натурой не берем. Если вам по каким-либо причинам собственность наскучила, вы звоните в отдел утилизации, они приедут и утилизируют.

МИША. Но его нельзя… как — утилизируют?

ИНСПЕКТОР. Как, как… обычно, как. Если вы не можете себе больше позволить какую-нибудь роскошь, она вручается тому, кто может позволить. А если у вас такая роскошь, что от нее вонь одна, то это шуба там, или мясо, или обратно же корм скоту. У кого что. У вас, я так думаю, в принципе может быть шуба.

МИША. Послушайте. Это шантаж. Вы меня вынуждаете заплатить. Вы понимаете, что это такое? Я сейчас позвоню, и вы сами пойдете на корм…

ИНСПЕКТОР (невозмутимо). Это пожалуйста. Заплатите налоги и звоните спокойно.

МИША (звонит). Полковника Голутвина! Олег, слушай, это что такое? Ко мне вваливается налоговый инспектор и требует, чтобы я платил за медведя. Ты разберись, пожалуйста… Что? Да. Что? Да. Да. Да. Нет. Нет. Что значит — должен? Олег, ты в своем уме?! Что значит — директива? Что значит — Бином? Что значит — в задницу? (Потрясенно вешает трубку.) Нет, я этого не вынесу. Я с ума сойду.

ИНСПЕКТОР. Заплатите налоги и сходите спокойно.

МИША (выскребает кошелек). Это все, что у меня есть.

ИНСПЕКТОР (подсчитывает). Остальное когда внесете?

МИША. Завтра.

ИНСПЕКТОР. До завтра только свет. Водой пока пользуйтесь.

Уходит. Пауза.

ЖЕНА. Миша…

МИША. Да?

ЖЕНА. Миша, звони в утилизацию.

МИША. Что значит — в утилизацию? Ты понимаешь, что говоришь?

ЖЕНА. Очень хорошо понимаю. Миша, это мало того что разорение. Это позор. Они хотят, чтобы мы не мылись и еще его содержали. Это бред, Миша. Это откровенное и прямое издевательство. Раньше они нами гордились, а теперь не могут нам этого простить.

МИША. Что ты предлагаешь?

ЖЕНА. Избавься от него, Миша. Он мозолит им глаза. Он напоминает им о чем не надо.

МИША. О чем?

ЖЕНА. О том, что они хотели бы забыть. Как они тут вставали с колен и прочее. Они не простят тебе, Миша. Убери его.

МИША. Что значит — убери? Он живой, ты понимаешь это? Если он зародился, то, может, так надо. Когда он тут гадил и этим давал тебе право входа на любую тусовку, ты его очень любила. Ты говорила — или он, или я. Нельзя же так забывать!

ЖЕНА. Я и не забываю. Я и сейчас тебе говорю: или он, или я.

МИША (пытается все свести к шутке). Слушай, но за тебя хоть налоги платить не надо…

ЖЕНА. Не смешно. Звони в утилизацию.

МИША. Никогда.

ЖЕНА. Ты хочешь платить за то, чтобы он жрал и гадил?

МИША. Благодаря ему мы бесплатно жрали и гадили полгода. Как-нибудь потерпим.

ЖЕНА. Терпи. Терпила.

МИША. И куда ты?

ЖЕНА. Поживу у мамы. Приедет Алик с Селигера — заберу туда же.

МИША. Ты это серьезно?

ЖЕНА. Более чем. Я не буду платить за медведя. Я не буду больше нюхать мумие. Я не дам зверю калечить ребенка. Одумаешься — звони.

МИША. Стоп. Погоди. Ну нельзя так, Маша. Вспомни, ты ведь говорила, что он счастье…

ЖЕНА. Миша. Пойми, есть высшие соображения. Есть государственная необходимость.

МИША. С каких пор ты так хорошо разбираешься в государственной необходимости?

Жена сбрасывает халат. Под ним военная форма внутренних войск.

ЖЕНА. Понял?

МИША. Я всегда говорил, что ты в прекрасной форме.

ЖЕНА. Дошутишься.

МИША. И давно ты у них?

ЖЕНА. С самого начала. С пятого июня, как зародился. Кто-то должен был вести дом, Миша. Кто-то должен отчитываться обо всем — но не ты же? Не Оля, у которой ветер в голове? Не Алик, которому одиннадцать? Спрашиваю тебя в последний раз: выбирай — государство или он.

МИША. Государство — это ты?

ЖЕНА. Государство — это все. Звони в утилизацию, Миша.

МИША. Я одного не понимаю: почему эта форма так определяет ваше содержание? Почему как только вы ее наденете — так сразу начинаете предавать все и вся? Удивительно еще, как в Грузию не все перебежали.

ЖЕНА. Смирно!

МИША (командует). Кругом.

ЖЕНА. Пожалеешь.

МИША. К маме иди стучать. Мы тут разберемся.

ЖЕНА. Один с ним останешься.

МИША. Он хоть стучать не будет.

Медведь бешено стучит в дверь ванной.

ЖЕНА. Будет.

МИША (в сторону ванной). Прекрати немедленно!

Медведь жалобно скулит.

То-то. Будешь стучать — утилизирую.

ЖЕНА. Суп в холодильнике. (Уходит.)

МИША. Служу России.

Некоторое время сидит неподвижно. Скулит медведь.

Звонок в дверь. Миша радостно бросается открывать, но разочарованно застывает. Вместо раскаявшейся жены перед ним американская корреспондентка.

КОРРЕСПОНДЕНТКА. Мое имя Гертруда Уайт. Можно просто Герти.

МИША. Здравствуйте, я Миша.

ГЕРТИ. Я имею несколько вопросов, потому что противоречива информация… Впрочем, судя по запах, медведь еще тут.

МИША. Он тут и будет, не дождетесь.

ГЕРТИ. Но идет слух, что он весьма значительно уменьшился.

МИША. Я не понимаю, миссис Уайт, кто распространяет эти слухи. Казалось бы, ближайший к нему человек — я. И я вам ответственно заявляю, что он вери, вери биг. Джайант.

ГЕРТИ. Но я… я хотела бы иметь смотреть, идти возможность удостоверить. Я бы настаивать смотреть.

МИША (с ледяной вежливостью). Вы мочь иметь смотреть быть хотеть настаивать водка анис, чеснок, лимонная корка. Но здесь вы настаивать не мочь, ибо караул быть устать, а лично я не мог гарантировать ваша секьюрити при осмотре наша селебрити.

ГЕРТИ. Ах, вот так!

МИША. Уж вот так. Но я своя сторона мочь уверенно уверить, что медведь быть реветь.

Рев за дверью.

ГЕРТИ. Ах, йа!

МИША (гордо). Да, вот так вот. Яволь, хендэ хох.

ГЕРТИ. Но я слышала, что вы получал предложение продать… хорошие деньги, серьезный партнер…

МИША. Диар Герти, есть сингс, которые нот фор сейл.

ГЕРТИ. Но я знать мой источник, что вы уже практично быть лишен мясо…

МИША. Это кремлевская диета. Зверь нуждаться разнообразие. Сегодня мясо, завтра нефть, потом опять мясо.

ГЕРТИ. И я знаю также от очень конфиденшиал источник, что вы также лишиться джоб…

МИША. Мой джоп всегда при мне, их бин кандидатен филологише наук, либе дихь, аллес нормаллес.

ГЕРТИ. Я быть уполномочен предложить, чтобы вы и объект получать гуманитарная помощь…

МИША. Нет, я должен категорично отказать. Мы уже получать гуманитарная помощь двадцать лет назад, и ваша гуманитарная помощь уже ставить страна на грань гуманитарная катастрофа. У нас быть очень много всего. Уже я даже отключил холодильник, потому что не помещается. Уже я просил, я умолял: не несите больше еды. Но несут и несут, как ходоки к Ленину.

ГЕРТИ. Однако я знаю совершенно надежно, что ваша жена покинула квартира сегодня морнинг…

МИША. Вынужденно, миссис Уайт, вынужденно. Еда не вмещалась в холодильник, пришлось поместить в Машиной комнате. Как только мы с объектом съедим еду, пространство освободится, и Маша вернется.

ГЕРТИ (мягко). Это очень жаль, что в условиях перезагрузка вы упорственно сохранять нравы холодной войны. Мы к вам со всем добром, мистер Григорьев…

Рев медведя.

МИША. Мы тоже со всем добром, миссис Уайт, и тоже готовы в случае чего гуманитарная помощь, потому что у вас там, я знаю, инфляция. Так что вы приходите в случае чего.

ГЕРТИ. У вас дырка вот тут… (Показывает на штаны.)

МИША. Ничего не поделаешь, мода. «Оревуар, гламур».

ГЕРТИ. Гуд бай, мистер Григорьев.

МИША. Источникам привет. (Один.) Ну, ты даешь, а? Значит, как на экспорт, так мы можем? Ну-ка покажи!

Медведь скулит.

Для меня рычать не можешь, для нее можешь? Вот всегда мы так: самим жрать нечего, а гостям пир. Хорошо ты ее.

Медведь скулит.

Гуманитарная помощь! Помню я гуманитарную помощь, сенк ю вери мач. Получил в девяностом году туфельки вот на таком каблуке тридцать пятого размера, со стразами.

Медведь скулит.

Господи, да что ж ты нервы-то мне мотаешь! Ты сверхдержава или кто? Рычи давай!

Жалобный визг.

Господи, совсем я один с ним остался! Оля! Маша! Маша!

КАРТИНА ВТОРАЯ

Ночь. Синий свет. Миша один в кухне.

МИША. Что, воешь? Давай, вой. Мяса больше нет. Нет мяса. Не завезли. Кризис. Рыбу жри. Полярные могут, и ты сможешь.

Жалобный скулеж медведя.

Ничего, привыкай. Вся страна затягивает пояса, и ты затянешь. Между вами ведь — как его — мистическая связь?

Скулеж.

Дашь ты мне спать или нет, сволочь?! На, жри! (Вынимает из холодильника и кидает в ванну кусок мяса.)

Довольное чавканье, поскребывание.

Больше не проси!

Молчание.

Слушай, какого черта я тебе покупаю мясо? На свои деньги, между прочим! На заветные сбережения, на черный день! Ты в курсе, что мне за тебя зарплату больше не платят? Так какого черта я гроблюсь? Я что, хочу, чтобы ты меня любил? Ты меня не любишь и никогда не полюбишь. Ты любишь мясо. Ты можешь любить человека только тогда, когда он доведен до состояния мяса. А я еще поживу, ты слышишь? Поживу!

Скулеж медведя.

И нечего скулить, дубина бурая. Если уж завелся, мог бы как-нибудь предотвратить кризис. А я тебя теперь содержи. Думаешь, ты им нужен? Ты никому, кроме меня, не нужен! И мне не нужен, но мне некуда деваться, и вот я убираю за тобой дерьмо и на свои деньги кормлю мясом!

Медведь скулит с особенной жалобностью.

А, конечно! Когда нам плохо, мы сразу к Мише! Миша, помоги, Миша, накорми! Когда все в порядке, кто про Мишу помнит? А я тебе скажу: и слава Богу! Не вспоминали бы вы все про меня, я бы, может, как-нибудь построил себе какую-никакую жизнь… Но только я ее построю, ты сразу же зарождаешься! А как кризис, так они все шасть, и я корми тебя мясом. Я сам не ем мяса, дети не видят мяса, сыну только положен паек за эти его мишутки, и то он все сжирает сам под подушкой, потому что его так научили в рамках акции «Накорми себя сам». А ты жрешь. Что ты еще можешь, кроме жрать?

Из-за двери доносится тихая мелодия.

Жалобный голос поет:

По приютам я с детства скитался,

Не имея родного угла,

Ах, зачем я на свет появился,

Ах, зачем меня мать родила?

А когда из приюта я вышел

И пошел наниматься в завод,

Меня мастер по злобе не принял,

Говорит, что не вышел мой год.

И пошел я, мальчишка, скитаться,

По карманам я начал шмонать.

По чужим, по буржуйским карманам

Я рубли и копейки щипать.

Осторожный раз барин попался —

Меня за руку цепко поймал,

Судья тоже не стал разбираться

И в Литовский меня закатал.

Из тюрьмы я, мальчишка, сорвался,

И опять, не имея угла,

Ах, зачем я на свет появился?

Ах, зачем меня мать родила?

МИША (подпевает). А ничего, слушай! Скажи, ты сам это делаешь?

Скулеж медведя.

Это очень даже ничего! Это мы могли бы ходить по ярмаркам, просить подаяния… как, собственно, уже и делали в девяностые годы… Я бы водил, ты бы пел… Ведь цыгане — они, мне кажется, вроде нас. Они утратили какого-то своего бога. И вот теперь этот бог сократился до медведя, которого они водят по ярмаркам. Он пляшет, они поют. И поэтому никто в России не может спокойно слушать цыганское пение. Мы понимаем, что нас это ждет, что мы сами когда-нибудь так пойдем, потому что бог наш больше не может о нас заботиться. Он сдал нашу землю в аренду, а потом еще в субаренду… Скоро мы пойдем по этой земле, ничему не хозяева, и будем петь эти невыносимые песни, которые обычно поем только спьяну, потому что у трезвого на уме, а у пьяного на языке. Ты заметил, что они все о бродяжничестве?

По диким степям Забайкалья…

Медведь подпевает.

Вот это твое человеческое лицо мне гораздо больше нравится. Жаль, что это только во время кризиса. А вот эту знаешь: «Клен ты мой опавший»…

Поют хором.

Слушай, нормально! Давай выпьем! (Берет бутылку водки, передает в ванную.) Только оставь!

За дверью бульканье, через минуту вылетает пустая бутылка.

Я же говорил — оставь! Вот жадная тварь! Ты что, остановиться не можешь?

Скулеж медведя за стеной переходит в жалобное повизгиванье.

А, черт с тобой. Ну, пой теперь. Все, что знаешь.

Из-за двери доносится «Меж высоких хлебов».

Миша подпевает.

Легкий стук в окно. Миша подходит к окну, выглядывает.

А, это опять вы?

НЕСОГЛАСНЫЙ (влезая). А вас еще не скормили?

МИША. Нет, как видите. Да и вас не взяли.

НЕСОГЛАСНЫЙ. Да, правда. Такая тоска, не представляете.

МИША. Почему?

НЕСОГЛАСНЫЙ. Ну, не то чтобы я, конечно, так уж хотел, чтобы взяли… Жена какая-никакая, дети… от другой, правда, но неважно… Но раньше они хоть как-то реагировали, а теперь вообще никак. Кажется, им не до меня.

МИША. Им и было не до вас.

НЕСОГЛАСНЫЙ. Ну, знаете… Раньше хотя бы дубинкой… Был смысл…

МИША. Да и тогда никакого не было. Что за радость, не понимаю…

НЕСОГЛАСНЫЙ. Был, не говорите. Корреспонденты приезжали, вообще какое-то ощущение жизни… А сейчас, понимаете, — вообще черт-те что. ОМОН соглашается выходить на улицы, только если мы заплатим. Мы, понимаете! За то, что они нас дубинкой!

МИША. Ну а что такого? Это же не им нужно?

НЕСОГЛАСНЫЙ. А что, нам?

МИША. А что, им?

НЕСОГЛАСНЫЙ. Ну, знаете… А что это у вас караула больше нет?

МИША. Гастарбайтеров выслали, а наш устал.

НЕСОГЛАСНЫЙ. Ну да, я так и думал… Как-то они вообще все стали делать спустя рукава. И хватают-то все больше своих…

МИША. Это как раз понятно. Когда они хватают ваших, они сразу получаются сатрапы, а когда своих — они сразу ангелы. Им сейчас важнее быть ангелами. Сатрапами хорошо, когда денег много.

НЕСОГЛАСНЫЙ. И что нам делать?

МИША. Ну, если у вас есть стратегическая цель — чтобы они схватили… то лучше всего, наверное, как-то влезть в систему и сильно провороваться. Тогда, может быть, возьмут. Или влезть и провороваться слегка — тогда возьмут точно. Я заметил — они сейчас берут в среднем за миллион.

НЕСОГЛАСНЫЙ. Не больше?!

МИША. Нет, больше — начинаются уже неприкасаемые. Так что в систему, и вперед.

Вбегает Алик.

АЛИК. Дяденька диссидент, возьмите меня!

МИША. Ты почему не на Селигере?!

АЛИК. Я сбежал, пап, дураков нету кроссы бегать за спасибо. Дяденька диссидент, возьмите меня, пожалуйста. Я теперь тоже диссидент.

НЕСОГЛАСНЫЙ (Мише). Это ваш?

МИША. Мой, да.

АЛИК. Представляете, они столько обещали и так кинули! Они обещали, что шестерки будут комиссарами, комиссары соберутся в кулак, всех кулаков повезут на Селигер и там покажут Бинома! После чего сразу Высшая школа экономики. А они знаете что сделали? Они раскулачили кулаков и отменили Селигер! Я уже не говорю про Высшую школу экономики! Вместо нее теперь… (Рыдает.) Новочеркасский ветеринарный техникум!

МИША. Ну, что ж. Тоже профессия. Без экзаменов хоть?

АЛИК. Пап, ты что, издеваешься?

МИША. Нет, сынок. Я вполне серьезно. Я даже думаю, что для тебя это будет сейчас не самое худшее место. Когда-нибудь, лет через двадцать, у нас опять кто-нибудь зародится, и ты по крайней мере будешь знать, как его лечить…

Скулеж медведя.

Видишь, он согласен. Ему плохо, а я ничего не могу сделать.

АЛИК. Дяденька диссидент! Возьмите меня! Я уже был почти шестеркой!

НЕСОГЛАСНЫЙ. А что ты умеешь делать?

АЛИК. Ой, я много чего умею! Я мумием могу поливать, могу проклинать, камлать могу…

НЕСОГЛАСНЫЙ. Как?

АЛИК. Камлать! Я вас научу, это легко. Это вот так: «Враги Бинома, враги Бинома! Не дадим вбить клин, не дадим вбить клин!» Я могу вывести на улицы пятьдесят человек!

НЕСОГЛАСНЫЙ. Зачем?

АЛИК. Чтобы камлать! Я еще могу знаете что? Я могу броситься на неприятного человека и закричать «Папа, папа!».

МИША (грустно). Спасибо, сынок!

АЛИК. Пап, ну ты ни при чем! Просто, представляешь, — пятьдесят человек напрыгивают и кричат: «Папа, папа!». Это же сразу насмерть.

МИША. Алик… Ты же только что в них плескал мумием…

АЛИК. Пап, это когда было! Нас же тогда еще не кинули. Дяденька диссидент, вы папу не слушайте, он негибкий. Если вы меня возьмете, мы первую неделю всей пятеркой можем бесплатно.

НЕСОГЛАСНЫЙ. А потом?

АЛИК. А потом договоримся, У нас гибкая система скидок. Если вы не можете в Высшую школу экономики, то мы сначала можем договориться по «Твиксу». Но в «Твиксах» это много, сами понимаете. Можно «Баунти». Еще в кино можно. Дальше можно разговаривать по велосипедам.

НЕСОГЛАСНЫЙ. Господи, что ж мне так скучно-то, а?

АЛИК. Вот видите! С нами вам сразу станет нескучно.

Несогласный внезапно выпрыгивает в окно.

Стук, чертыхание.

НЕСОГЛАСНЫЙ (снизу). Черт, опять забыл, что второй этаж…

Скулеж медведя.

МИША. Иди к себе, Алик. Я попробую его успокоить. Может, споем еще…

Звонок в дверь. Миша открывает. На пороге Полковник, с ним Идеолог и телегруппа.

ПОЛКОВНИК (вволакивает Идеолога). Стоять, тварь.

Телегруппа наводит технику.

Признавайся, Иннокентий Всеволодович.

ИДЕОЛОГ. Я признаю себя виновным. (Дрожащим голосом, заученно, сквозь слезы.) Признаю себя виновным… прежде всего в нецелевом расходовании средств. Я обязался израсходовать средства на одно, а израсходовал на другое. Я оставил часть денег себе. Еще немного денег я украл и не заплатил налоги. Это началось еще в детстве, когда я нашел на улице рубль и не заплатил налоги. С тех пор я никогда не платил налоги. У меня было две любовницы. Я пользовался обеими и не платил налоги. Я вел себя безобразно. (Рыдает.) Я жопа.

РЕЖИССЕР ТЕЛЕГРУППЫ. Погромче, пожалуйста.

ИДЕОЛОГ. Я жопа! Шампанское стаканами тянул, все отвергал — законы, совесть, веру. Жил в Одессе, бывал в Крыму, ездил в карете. Лгал, все лгал. Мамашу зарезал, папашу задушил, а младшую сестренку невинности лишил. Кризис из-за меня. Прошу использовать на стройках народного хозяйства.

МИША. Подождите, подождите. Полковник, тут что-то нечисто. Я же его видел, он сюда приезжал. Он ничего не лгал. Он совершенно искренняя сволочь.

ПОЛКОВНИК. Да какая разница, Михаил? Что ты как маленький, я не знаю. Их сейчас всех начнут по одному — губернаторов, вице-губернаторов, этих вот… по идейной части… Бабок нет, так? Кто-то виноват, так? Пускай теперь рассказывает, как рыл тоннель Москва-Тбилиси.

МИША. Но вы бы хоть текст придумали ему. Какие две любовницы? Ему с одной бы справиться, и то если она все время будет говорить про империю.

ИДЕОЛОГ. Не справиться, это точно, я только мозги, остальное мне неинтересно…

ПОЛКОВНИК (Мише). Слушай, академик, не лезь. Без тебя тошно. Он идеолог, он знает, что говорить…

ИДЕОЛОГ. Я готовил покушение. Я замышлял ужасное. Я говорил глупости.

МИША. Вы бы это все сказали в программе «Сходитесь». Рейтинг был бы — мама дорогая!

ПОЛКОВНИК. Закрыли программу «Сходитесь».

МИША. Вот черт, а я и не знал. За что же?

ПОЛКОВНИК. Дискутировали много. Надо было сразу меж глаз… Вместо нее теперь ток-шоу «Разойдись».

Вбегает АП.

АП. Отсняли?

ПОЛКОВНИК. Иннокентий, имеешь что добавить?

ИДЕОЛОГ. Прошу убить не сразу, дать помучиться. (Рыдает.)

АП. Скармливайте.

МИША. Что значит — скармливайте? Вы в своем уме? Я понимаю, когда этот предлагал, но вы-то…

АП. Между прочим, он дело предлагал. Только момент был невыгодный. Тогда были тучные дни, все в шоколаде. Мы думали — так и пронесет. Оказалось, нет. Не пронесло. Бесплатный газ бывает только в душегубке. Значит, скармливать.

Идеолог рыдает.

Ну, Иннокентий Всеволодович! Сам же, сука, говорил — нет прорыва без жертв!

ИДЕОЛОГ. Ну какой же это прорыв…

АП. Это полный прорыв, Иннокентий Всеволодович! Это прорыв по всем направлениям! Идите осуществлять модернизацию и будьте счастливы — завтра все это покажут в прайм-тайм!

ПОЛКОВНИК. Извини, профессор.

Вталкивает Идеолога в ванную и подпирает дверь.

Идеолог бешено молотит в дверь кулаками. Из ванной доносится вой Идеолога и пронзительный визг медведя. Резкий удар, Идеолога выпихивают обратно.

ИДЕОЛОГ (отряхиваясь и приводя себя в порядок). Брезгует, сволочь.

АП (в задумчивости). Надо же. И на это не сгодился.

ИДЕОЛОГ. Ну… я пойду?

АП. Иди, что с тобой делать…

Пауза.

МИША. И что же… теперь — все?

АП (глядя куда-то вверх). Если бы этот ваш автор что-то из себя представлял… Сейчас, конечно, уже понятно, что он не Эрдман и не Шварц, и даже не Горин. Сейчас уже видно, что его потолок — стишки в газетке. Пусть бы он их и писал, они никому не мешают. А театр — другое дело, в театре должно быть действие и герой. В жизни, в политике даже — их может не быть, без них могут пройти десятилетия, и никто ничего не заметит. А в пьесе нужен герой, но он никогда не увидит такого героя, который мог бы спасти всю эту нашу жалкую пьесу. Это должен быть молодой человек, с талантом, который придает ему зоркости, и энергией, которой хватило бы на десятерых. Он начинал когда-то со стихов или тоже пьес, неважно, — но понял, что это время миновало. В наше время надо художествовать в другом театре, переставлять не слова, а людей, рисовать не красками, а толпами! Он идет в политику, потому что это высшая форма творчества, потому что после «Черного квадрата» Малевича, после супрематизма — да-да, я знаю и это слово, не извольте беспокоиться, — следующим направлением в искусстве может быть уже только пиар! Уорхол это доказал, Джексон продемонстрировал… Прочие формы искусства кончены. И он идет в политику, этот человек, понимающий цену всему и знающий столько слов. Он приходит во власть, он делает блестящую карьеру. И в тот самый миг, когда все эти ничтожества, все эти твари, все эти м-р-а-з-и уже готовы стать красками на его палитре, когда он уже готов приступить к своему главному шедевру — новой пиар-концепции страны, где нет никакого народа вообще, — происходит этот идиотский кризис американской ипотеки, и он снова ощущает себя никому не нужным, вот где трагедия! Это вы можете понять, вы, жалкие остатки прошлого века, вы, пыль на его ботинках, каждый из которых стоит больше, чем все вы заработаете за всю свою ничтожную жизнь…

МИША (осторожно). Понимаете… мне все-таки кажется, что если бы вы чуть менее пренебрежительно думали обо всех этих… Я имею в виду — обо всех ничтожествах, о которых только что говорили… Мне кажется, может быть, тогда было бы чуть лучше, или по крайней мере этот ваш герой не кончил бы таким печальным образом… извините, но я считаю…

АП (выходя из транса). Что вы сказали?

МИША. Я сказал, что если бы этот молодой человек иногда думал о других не так гадко…

АП. Кто вы такой?

МИША. Я хозяин медведя.

АП. Что вы здесь делаете?

МИША. Не знаю.

АП. Вот и молчите. Я не с вами разговариваю.

МИША. А с кем?

АП. С автором. Ладно, счастливо оставаться. (Пинает ведро с мумием, уходит.)

Звонок в дверь. Миша впускает Дьякона и Зоолога.

МИША. Здравствуйте, как я рад! Мне давно хотелось с вами поговорить…

ДЬЯКОН. Да меня и прислали поговорить. Здравствуй, раб Божий. Жалобы есть?

МИША. Есть. Воет очень.

ДЬЯКОН (крестит дверь). Понятно, что воет. Кому ж охота… (Заглядывает в глазок.) Вроде поменьше стал.

МИША. И аппетита нет. Только что от обеда отказался.

ДЬЯКОН. Так что ж такого? Время-то постное, тварь освященная… он и чувствует… Ты бы морковки ему.

МИША (с надеждой). Морковки? Я потру…

ДЬЯКОН. Ты вот чего, раб Божий. Сам понимаешь, сейчас всякое может… Кризис, чего говорить. Дна не видать. Так вот я тебе хочу сказать — все в руце Божией, Миша. И надо спасибо сказать. Что бы ни было — спасибо. Понимаешь? Во-первых, все к лучшему, а во-вторых, что ты ни скажи — оно ведь так и будет. А тебе лучше, если ты без злобы. Так что ты благодари, Миш. Встал — благодари. Покушал — благодари. Живой — благодари. Жена ушла — отлично, пришла — отлично…

МИША. Нет, отец дьякон. Я и раньше-то с трудом, а сейчас я так совсем не могу.

ДЬЯКОН. Ну вот то-то ты мне и не нравишься. Чего изменилось-то, Миш? Недоволен-то чем?

МИША. Ты понимаешь, какая странная вещь. Вроде какая-то жизнь началась, а сразу и кончилась.

Зоолог в это время начинает копаться в своем рюкзаке и свинчивать что-то из лежащих там деталей.

ДЬЯКОН. Нет, это-то я понимаю. Ты вроде большим человеком стал, и вдруг такая катавасия. Но мы ж тебя не виним, Миш. И потом, это бывает. Врачу Тимашук было тоже знаешь как обидно?

МИША. Слушай, отец дьякон! Вообще уже… При чем тут врач Тимашук? Если ты думаешь, что мне дипломы нужны, так я тьфу на эти дипломы. Что мне это все? Я не верил, когда вручали, и плевал, когда забирали… Я другого не пойму: вот был вроде какой-то смысл. Отвратительный, чего там, позорный! Но он был. А сейчас я вроде опять ничего не понимаю…

Рабочие сцены начинают разбирать декорацию, уносить рамку, ведра с мумием, подарки медведю и т. д.

ДЬЯКОН. Миш! Вот ты скажи мне, простому человеку. Ты не пробовал просто жить?

МИША. Пробовал. Сорок пять лет пробовал.

ДЬЯКОН. И что? Плохо разве? Да отлично! Утром встал, покушал. Салат любишь?

МИША (вяло). Люблю.

ДЬЯКОН. Хорошо! Со сметаной, с маслом?

МИША. С майонезом.

ДЬЯКОН. Отлично! Огурцы свежие, соленые?

МИША. Я люблю сахалинский. С лососем.

ДЬЯКОН. Нет лосося, Миша! Не завезли лосося!

МИША. Давай с солеными огурцами.

ДЬЯКОН. Хорошо! Видишь, ты уж и продвинулся. Другой бы зароптал: не надо мне огурцов, хочу лосося! А ты — правильно, нету, и ладно. По-нашему, по-православному. Еще чего хочешь?

МИША. Чаю. (Спохватываясь.) Да, кстати, хотите чаю? А то я не предложил…

ДЬЯКОН. Давай, можно чаю. Где ж хозяйка-то, Миш?

МИША. Ушла хозяйка.

ДЬЯКОН. Хорошо! Слава Богу за все. Она ушла, а мы вот пришли, все уравновешено… (К Зоологу.) Ты как, готов там?

ЗООЛОГ. Сейчас, сейчас…

ДЬЯКОН. Ты пойми, Миша: думать-то не надо. За тебя есть кому подумать. А ты будь свеж духом, вот и будет ладно…

МИША. Ты знаешь, отец дьякон, где-нибудь, может, оно и нормально. Но у нас нет, понимаешь?

ДЬЯКОН. Почему? Не уразумел.

МИША. Я сам не уразумел. Но я теперь понимаю, что если тут живешь — как-то надо понимать зачем. Иначе черт-те что. Тут для того, чтобы просто встать с кровати, надо иметь какой-то огромный стимул. Особенно если зима. Где-нибудь на Таити открыл глаза — и хочешь встать. А у нас открыл — и хочешь лечь. Это ужасное ощущение. У нас столько всего надо делать, и такого в основном неприятного, что надо знать — зачем. Понимаешь ты это? Иногда самая простая вещь такого требует напряга, и все на пустом месте, — что просто, знаешь, лег бы и лежал, и почти все так и делают. Так что если не знать зачем, — получается, как сейчас. А как сейчас — мне не нравится, отец дьякон. Слава Богу за все, служу России, но мне не нравится.

ДЬЯКОН. Эк тебя медведем-то… Правду, видно, что-то исходит.

МИША. Не говори.

ДЬЯКОН. Слышь, специалист?

ЗООЛОГ. А?

ДЬЯКОН. Он задумываться стал. Раб-то Божий.

ЗООЛОГ. Ну так это по твоей части, затем и позвали.

ДЬЯКОН. Нет, товарищ дорогой, этак не получится. Это как раз не по моей. Раз он задумался, значит, веры нет, а раз веры нет, то я пошел.

ЗООЛОГ. Дезертируем, значит?

ДЬЯКОН. Дезертируем не дезертируем, а я при убивстве присутствовать не хочу. Это клиент не мой, мне туг делать нечего, вы решайте, а я того.

МИША. Минуточку. При каком убивстве?

ЗООЛОГ. Дурак ты, отец дьякон, и шутки твои дурацкие.

МИША. Какие шутки? В чем дело?

ЗООЛОГ. Дело в том, что отцу дьякону надо отлучиться, и он сейчас отлучится. А мы потом с ним в отведенном месте поговорим. И представление на следующее звание, может статься, не подпишем.

ДЬЯКОН. А я за звездочками не гонюсь, слава Богу за все. Бывайте здоровеньки, не кашляйте. (Крестит Мишу, уходит.)

МИША. Я не понял. Объясните, пожалуйста. Я не то что возражаю, но мне надо понять…

ЗООЛОГ. Понимать тут особо нечего, Миша. Лично вам ничего не угрожает, успокойтесь, пейте чай. Мне от вас нужно очень небольшое содействие в очень небольшом вопросе.

МИША (успокаиваясь). Какое содействие?

ЗООЛОГ. Минимальное. Вы его приманите, а остальное предоставьте мне.

МИША. Так. Не понял. Еще раз. Что вы намерены делать?

ЗООЛОГ. Я не буду перед вами отчитываться, что я намерен делать. Я работаю не в такой организации, чтобы каждому кандидату филологических наук объяснять свои действия. От вас требуется очень немногое: откройте дверь и приманите животное. Дальше профессионал разберется сам.

МИША. Минуту, минуту. Вы в какой же организации работаете?

ЗООЛОГ. Слушай, у тебя голова или арбуз? Ты сразу не понял, где я работаю? Послали бы к твоему медведю зоолога из другой организации или нет?

МИША (быстро). Это ладно. Это я готов. Я уже понял, что все из этой организации, а кто не из этой организации, те из Администрации, то есть из той же организации. Но я не понимаю, что ты хочешь с ним делать.

ЗООЛОГ. Господи, тебе-то какая разница? Мы к тебе претензий не имеем, ты все делал как надо, тебя даже не лишают степени. Живи, работай, ради Бога, никто не против. Вымани медведя, и все.

МИША. А сам ты не можешь его выманить?

ЗООЛОГ. Идиот. А стрелять кто будет?

МИША. А кто будет стрелять?

ЗООЛОГ (отходя в сторону, так что зрителям и Мише становится видна огромная пушка). Я буду стрелять, я. Я зоолог, это моя непосредственная обязанность.

МИША. А почему? Почему, ты мне можешь объяснить? Что он сделал?

ЗООЛОГ. Он ничего не сделал. Но Запад, Миша, Запад.

МИША. Что у вас все Запад! Есть деньги — все делается для Запада. Нет денег — все для Запада. Что вам этот Запад, кого он колышет? Какое ему дело до моего медведя?!

ЗООЛОГ. Миша. Пока будет медведь, не будет денег.

МИША. Вы же встали с колен!

ЗООЛОГ. Так точно, встали. Встали с колен и опустились на четвереньки. Деньги нужны, Миша. А при медведе они денег не дают.

МИША. Почему?

ЗООЛОГ. Боятся. Они говорят — или медведь, или деньги. Мы не тянем больше твоего медведя, Миша.

МИША. Ну так не кормите, я сам прокормлю…

ЗООЛОГ. Миша. Пойми, дурацкая твоя голова. Я понимаю твои чувства, все дела. Я, когда у дочери пятнадцатый хомяк умер, сам задумался — может, мы что не так делаем. Но уразумей наконец: пока мы им не покажем шкуру убитого медведя, денег не будет. Они теперь умные, Миша. Они помнят, как мы вставали с колен.

МИША. Слушай, а давай покажем неубитого, а скажем, что убитого. Снимем его, допустим, когда он спит.

ЗООЛОГ. Миша. Если бы это можно было сделать, я бы так и сделал. Честное слово. Мне не тяжело, ты думаешь? Мне очень тяжело тащить сюда эту пушку. Это двадцать килограмм в разобранном виде плюс снаряд. Если бы можно его не убивать, я бы лучше, конечно, тебя. Или не тебя, мало ли. Мне, думаешь, нравится? Но надо его.

МИША. Значит, я приманиваю, а ты стреляешь?

ЗООЛОГ. Ты приманиваешь, а я стреляю.

МИША (вкрадчиво). Слушай, зоолог. Ты же по зверям специалист, верно? А что, если у меня после этого зародится там еще кто-нибудь? Шакал, гиена?

ЗООЛОГ. Это я не подумал. Это да… Но это вряд ли, Миша, честно говоря.

МИША. А по-моему, запросто. Жизнь вышла из воды, помнишь?

ЗООЛОГ. Она из теплой вышла, Миша. А у вас с завтрашнего дня отключают горячую воду.

МИША. Почему?

ЗООЛОГ. Кризис. Во всех домах давно отключили, только у вас еще держали, потому что Запад.

МИША. Понятно.

Пауза.

Значит, я приманиваю, ты стреляешь?

ЗООЛОГ. Да. Но ты не думай, я защитный костюм принес. В первую секунду не порвет, а потом я сработаю.

МИША. Ты медведей когда-нибудь убивал?

ЗООЛОГ. Одевайся, Миш, не спрашивай.

МИША (медленно надевает защитный костюм). А если он тебе являться будет?

ЗООЛОГ. Не будет, Миш. Это Ивану Грозному являлось, потому что он был половой психопат. Семь жен, прикинь, не то б давно канонизировали.

МИША. А не жалко? Он же безобидный. Даже имперца вашего жрать не стал.

ЗООЛОГ. Слушай, что ты тянешь, а? Что ты нервы мотаешь? Тебе же лучше. Сам мне потом спасибо скажешь, если выживешь. Никакого запаха, никакого мумия. Пресса придет — скажешь, сдох. Опять же никаких трат на мясо. Что, ты до него плохо жил? Давай, давай.

МИША (почти полностью в защитном костюме). Если что, позаботьтесь о детях.

ЗООЛОГ. Это будь спокоен. Мальчик и так правильный растет, а дочерью лично займусь.

МИША (к залу). Товарищи, поймите, у меня не было выхода.

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. Да кончай ты уже, всю душу вымотал!

МИША. Я пошел. (Ныряет в дверь ванной и через несколько секунд напряженного ожидания выныривает с крошечным медвежонком на руках. Прижимает его к груди, стоя в позе берлинского солдата-освободителя в Трептов-парке.)

ЗООЛОГ. Опусти объект.

МИША. Никогда.

ЗООЛОГ. Приказываю.

МИША. Отказываю.

ЗООЛОГ. Отпустил быстро и ушел со сцены.

МИША. Увез пушку и пошел на хер. Не отдам. (Выходит на авансцену.) Сука гадина тварь подонок мразь не отдам. Моя сука тварь гадина не отдам. Только вместе со мной. Никому не отдам, что хочешь делай, сука тварь гадина киса лапа солнышко родненький никому. Тварь падла сука любимая родная единственная не отдам. Только вместе со мной, тварь. Только вместе со мной.

2009

Сцены конца века

Времяпрепровождение в двух частях

Действующие лица:

На сцене:

ЕЛЕНА. Богатая натура. Мечется. Все ее недостойны. Прямая осанка типа «швабру проглотила», протяжные интонации.

ПАВЕЛ. Студент. В тужурке. Очки. Идеалы. Легко краснеет.

ДОКТОР ИЛЬЯ НИЛЫЧ. Пенсне, пожатие плеч, цинизм. Всё в мире имеет свои медицинские причины.

НАТАЛЬЯ. Свежая, румяная. Заливистый смех, кокетливый блеск глаз, тяжелая припрыжка.

АРКАДИЙ. Ужасный подлец. Прилизанные волосы. Раскусывают не сразу из-за серьезности манер.

ЕЛИЗАВЕТА СЕРГЕЕВНА. Возрастная роль. Такая Елена в старости. Пышная прическа, «заждалас, Сергевна, купилса, скушный». Паааузы. Голос еще более утробный, с плохо скрытым рыданием.

В зале:

ПЕРВЫЙ ИЗ ЗАЛА.

ДРУГОЙ ИЗ ЗАЛА.

ЖЕНЩИНА С ДЕВОЧКОЙ.

КРИТИК КУЗДРИН.

ПОСТАНОВЩИК.

РЕШИТЕЛЬНЫЙ.

ДРУГ ЕЛЕНЫ.

БИБЛИОТЕКАРША.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК.

БИЗНЕСМЕН.

ДЕВУШКА.

В телевизоре:

ВЕДУЩИЙ.

ОЛЕСЯ.

МИЛИЦИЯ, ОМОН, ЗРИТЕЛИ, БУФЕТЧИЦЫ.

Замечания для господ актеров

В силу специфики этой пьесы никакого списка действующих лиц ни в афише, ни в программке быть не должно. «В спектакле участвуют» — и фамилии. Приводимый здесь перечень персонажей и их характеристики нужны только исполнителям и постановщику.

Нельзя также разбить пьесу на явления, — это, конечно, затруднит работу над ней, но игра есть игра.

Если в зале начнут вмешиваться в действие и импровизировать — это счастье. Но для ограничения импровизации в зале сидит несколько человек в камуфляже, которые по режиссерской команде должны охладить зарвавшихся импровизаторов.

Часть первая

На сцене окно, голый стол, рояль и обтрепанный абажур, призванные изображать дом разоряющегося мелкого дворянства в начале холодной осени.

Сначала слышен звук лопнувшей струны. Потом еще один звук лопнувшей струны — чуть выше. И так семь раз, словно одну за другой рвут струны на семиструнной гитаре.

Потом идет поезд.

Потом топором стучат по дереву.

Потом шумит дождь.

У окна Елена водит пальцем по стеклу, Павел ходит кругами.

ЕЛЕНА. Дощщь пошел. Отчего-то я очень не люблю дожжя.

ПАВЕЛ (робко, с надеждой). Помню, мы однажды с братом…

ЕЛЕНА. И деревья редеют. Я каждую осень смотрю на них и надеюс, что вот сейчас они останутся как есть, во всех своих красках, а дунет ветер, и нет ничего.

ПАВЕЛ. Мне покойный брат, помнится, говорил…

ЕЛЕНА. Я в детстве, знаете, любила выбежать вот так на двор осенью — без калош, без пальто, и стоять под дожжем, и чтобы меня няня домой забрала. Она бранилас очень смешно. Переоденет во все сухое, в постель уложит… А я опять убегала. А теперь и няни нет… И бегать не хочется…

ПАВЕЛ. Мой брат, покойник, мне всегда говорил… Ах, что это я, право, Елена Николаевна, что-то все ненужное рассказываю…

ЕЛЕНА. Нет, отчего же, говорите. Раньше об этой поре еще солнце светило…

ПАВЕЛ. Да, мы в прошлом году как раз в это время по грибы… Один подосиновый и три подберезовых. Отчего-то подосиновые очень редки стали…

Входит Доктор.

ДОКТОР. Я вот думаю, в Африке теперь тропические дожжи. Да-с. Не надо бы полнеть.

ЕЛЕНА. Я все время думала… да нет, я знала с детства… что где-то там, где живут другие люди, совсем другие… должна быть другая, прекрасная жизнь. Вы будете смеяться, и очень хорошо, смейтесь надо мной, пусть я глупая, глупая… Но где-то есть другие люди!

ДОКТОР. С песьими головами.

ЕЛЕНА. Оставьте, доктор! Я понимаю, прекрасно понимаю, что пищеварение… и геморрой…

ДОКТОР. Отчего же непременно геморрой?

ЕЛЕНА (не слушая). Но где-то там, где никогда не бывает подосиновых грибов… и несварения желудка… где-то там есть другие, прекрасные люди! Вы понимаете? Их жизнь осмысленна, их жесты плавны… Может быть, они даже знают счастливую любовь…

ПАВЕЛ (напряженно). Любовь знают и здесь.

ЕЛЕНА. Ах, полно вам! Что вы… и даже я… можем знать о любви? Мы грубые звери, запертые звери, и ничего больше. А они даже ходят гармонически, даже говорят нараспев… А лучше, если вообще не говорят. Лучше, если понимают друг друга с полувзгляда, знаете, такие большие золотистые глаза…

ПАВЕЛ. Как ваши…

ДОКТОР. Навыкате…

Эти реплики произносятся одновременно.

Елена тяжело вздыхает.

Вбегает Наталья с букетом осенних листьев, в которые то и дело погружает нос. За ней Аркадий, явно раздраженный. Прикидывается, будто ему это нравится.

НАТАЛЬЯ (с ненатуральным смехом). Молчите, Аркадий, вы ничего не понимаете!

Аркадий кивает, изображая покорность.

Послушайте, господа, — ах нет, я велела вам молчать! Впрочем, разрешаю, можете говорить.

Аркадий снова кивает.

Господа, этот человек утверждает, будто бы нет идеалов! Вот послушайте! Аркадий, скажите им, что нет идеалов! (Нюхает листья.)

АРКАДИЙ (нехотя). Я говорил Наталье Павловне, что нет идеалов.

Все одновременно:

ПАВЕЛ. То есть как это? Позвольте!

ДОКТОР. Типичный вывод для страдающих разлитием желчи.

ЕЛЕНА. Что мы знаем об идеалах…

НАТАЛЬЯ. Илья Нилыч, скажите ему, ведь вы ученый… (Гладит доктора по плечу.)

ДОКТОР. Наталья Павловна, вы как сорока, прямо-таки диарея вербалис… Позвольте пульс… Язык покажите.

НАТАЛЬЯ (бросив листья). Да! Да! Милый, милый доктор, как вы правы! Вы нашли слово! Да, я сорока, я сорока! (Начинает кругами носиться по сцене.)

В этот момент в зале возникает храп.

Входит Елизавета Сергеевна.

Е.С. (глядя на Наталью). Играй, дитя…

Наталья тяжело топочет, Павел, пользуясь замешательством, целует Елене руку, Аркадий смотрит на него с ненавистью, доктор учтиво приветствует Е.С.

Добрый день, доктор. Какая погода, право. Я что-то спала нынче дурно, все варенье снилось, к чему бы это…

ЕЛЕНА. Мне иногда кажется, что мне приснилась вся моя жизнь. Понимаете… (Смотрит на Павла, отворачивается.) Понимаете, Аркадий, вся моя жизнь!

ДОКТОР. А варенье какое?

Е.С. Крыжовенное.

ДОКТОР. Крыжовенное здорово для печени.

Храп нарастает.

ПАВЕЛ. Елена Николаевна, поверьте, у нас еще будет счастливая жизнь!

АРКАДИЙ (поет). Татарам даром дам, татарам даром дам. По паре пива, по паре пива, по паре пива, по бабам, по бабам.

ЕЛЕНА. Доктор, скажите, как нам всем вылечиться от этой жизни.

НАТАЛЬЯ (перестав бегать и бросаться во всех листьями). Je vous aime, je vous adore, comme le beurre de castore!

Е.С. Павлуша, подите сюда. Принесите мою мантильку.

ДОКТОР. Можно бы калий цэ эн. Быстро и дешево. Выздоровление мгновенное. Ам — и выздоровел. А в прочих случаях и клистир помогает.

АРКАДИЙ. Хотеть жить после тридцати — преступление перед будущими поколениями.

НАТАЛЬЯ. Я сорока, и я буду вечно клевать червей! (Заливается хохотом.) Чиви-чиви, ням-ням, чиви-чиви, ням-ням.

АРКАДИЙ. Это не сорока, а сойка.

Е.С. Доктор, а если бы кизиловое? (В сторону храпа, не по тексту.) Послушайте, что это за… Иван Нилыч, отчего люди храпят?

Храп усиливается.

Пауза.

АРКАДИЙ (совершенно уже не по тексту; с этого момента текст вообще упраздняется). Охамели, вот и храпят.

Общая растерянность.

ЕЛЕНА. Господа… Товарищи, вы там толкните его кто-нибудь… Я все понимаю, все устали, но совершенно же невозможно играть.

АРКАДИЙ. Нет, не толкайте! Пусть он храпит! Пусть! Мы под этот аккомпанемент и доиграем! Пусть все знают, теперь все можно! Он же в театр пришел, вы поняли? Он заплатил кровные, он имеет право! Захочет — будет по мобильному звонить, захочет — будет ветры пускать! Пусть, пусть храпит! Не вздумайте его будить, ясно? Это наша публика теперь, нечего иллюзии себе откармливать! Ну? Может, еще кто не выспался?

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. Ну, я!

АРКАДИЙ. Вот, пожалуйста!

Е.С. (пытается спасти положение). Знаете, доктор, все-таки в мое время молодежь помнила какие-то приличия. Аркадий, голубчик…

ДРУГОЙ ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. А что ему не нравится? Ему публика не нравится? Мы вообще можем все уйти, если ему не нравится! Еще непонятно, кто должен кому платить за такую, я не знаю…

НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ СРАЗУ. Тише, тише! Шшш! Что вы митингуете? Дайте играть! Где вы находитесь, в конце концов!

БИБЛИОТЕКАРША. Тише, товарищи! Вы не хотите смотреть, ну и уходите! Дайте смотреть пьесу!

ДРУГОЙ ИЗ ЗАЛА. Да чего смотреть? Чего вы тут не видели? Вам что, нравится это все? Вся эта, я не знаю…

Шиканье, свист, хлопки.

(Направляясь к сцене.) Если мы все тут уже собрались, то давайте я хоть анекдот расскажу! (Взбирается на сцену.) Короче. Новый русский рассекает по шоссе на своем шестисотом, скорость под двести. Его тормозит гаишник, машет палкой. Тот — по газам и мимо. Через километр — другой гаишник. Тоже с палкой. Тот — мимо. Тогда третий, еще через километр, его предупредили по рации, он прямо уже под колеса бросается, — этот тормозит, выходит так из машины… (Делает несколько шагов по авансцене, виляя задом.) Такая голда здесь… (Показывает на шею.) Тут такой браслет… И так говорит… (Педерастически акая.) «Как вы уже утомили, продавцы полосатых палочек!»

В зале сдержанный смех.

Или вот еще. Но он с выражениями, ничего?

ГОЛОСА. Ничего!

ДРУГОЙ ИЗ ЗАЛА (завладев общим вниманием). Ну ладно. Короче, стоит Путин. Как этот, этот… витязь на распутье, во! Суриков.

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. Васнецов.

ДРУГОЙ ИЗ ЗАЛА. Ну, один хрен. Стоит на распутье. На камне надпись: налево пойдешь — звездюлей получишь. Направо пойдешь — звездюлей получишь. Прямо пойдешь — звездюлей получишь. Он стоит, значит, репу чешет. И тут сзади голос: «Хрен ли ты стоишь, сейчас звездюлей получишь!» Дошло?

В зале смех, аплодисменты.

ЖЕНЩИНА С ДЕВОЧКОЙ (идя по проходу). Послушайте! Ну что это такое? Что вы смеетесь? Это же хулиганство и больше ничего! Нечего смеяться-то, нечего! Посмотрите на себя! (Водружает девочку на сцену.) Пусть вам лучше Катенька стихи почитает. Катенька давно хотела на большую сцену. Катенька, ты же хотела на сцену?

Девочка кивает.

А звучит тут как хорошо! Ты еще никогда в таком зале не читала. Ну, давай. Только с выражением. Стихи помнишь?

ДЕВОЧКА (некоторое время помолчав, оправляя платьице, глотая слюну). На солнце темный лес зардел…

ИЗ ЗАЛА. Громче!

ДЕВОЧКА (громче). На солнце темный лес зардел… (Далее читает все громче, постепенно обретая уверенность.) В долине пар белеет пухлый, и песню раннюю запел в долине жаворонок тухлый. (Прыскает, сгибается пополам.)

ЖЕНЩИНА С ДЕВОЧКОЙ. Катя! Как не стыдно! (К залу.) Это они в классе с подружками так сочинили, чтобы легче запоминалось. Катенька, прочти как надо!

ДЕВОЧКА (с выражением скуки и снисходительности). На солнце темный лес зардел в долине пар белеет тонкий и песню раннюю запел в долине жаворонок звонкий. Он голосисто с вышины поет на солнышке сверкая весна!!! пришла к нам молодая я здесь пою приход весны, всё. Написал Жуковский.

ДРУГОЙ ИЗ ЗАЛА. Молодец! (Дает ей конфету. К артистам.) Поняли? (К девочке.) Еще можешь что-нибудь? Страшилки знаешь. Пара влюбленных лежала во ржи…

НАТАЛЬЯ. Слушайте, ну мы или играем сегодня, или нет. Если играем, то хватит время тратить на всякое идиотство, и давайте дальше. А если не играем, то надо расходиться. Я не могу себе позволить здесь до полуночи столбом стоять и слушать самодеятельность, у меня дома ребенок больной.

ЕЛЕНА. У всех ребенок.

НАТАЛЬЯ (злобно). У всех бабушки! А я няне плачу два с половиной доллара в час, а здесь сказать сколько за спектакль получаю?

АРКАДИЙ. Ну скажи, а то мы не знаем.

НАТАЛЬЯ. За то, что кикимору эту играю: я сорока! я сорока! (Поет.) Я ворона, я корова! Господи Боже мой, тридцать четыре года, ни одной человеческой роли, ребенок вечно болеет, ни счастья, ни времени, ни денег… блядь…

АРКАДИЙ (ехидно). Так мы играем или нет?

НАТАЛЬЯ. Будто ты сам не видишь. Ладно, делать тут все равно нечего, так что пойду я домой. Лен, мы когда теперь «Горе» репетируем?

ЕЛЕНА. Всю жизнь. Репетируем, репетируем, а когда приходит горе, все равно никто не готов.

НАТАЛЬЯ. Лен, выйди уже из печального образа, да? Перед кем ты выделываешься, я вообще не понимаю? Если перед ними, то им и без нас очень хорошо. (Спрыгивает со сцены, уходит через зал.)

АРКАДИЙ. Осинина! Оси-ни-на! Вернись! (Сквозь зубы.) Истеричка. Если ты артистка, то держи себя в руках. А если ты посудомойка, то и нечего занимать чужое место.

ПАВЕЛ (временно возвращаясь к тексту). Скажите, Аркадий… Ведь даже птицы небесные и те живут по законам взаимопомощи, как доказал князь Кропоткин. А вы говорите, что нет идеалов. Да ежели нет идеалов, то я могу и в морду!

АРКАДИЙ. Но-но, поосторожнее! Вы не с лакеем говорите, молодой человек!

ПАВЕЛ. Я не так буду говорить с лакеем! Лакей прост, да! Лакей груб! Но у лакея есть своя мораль, а вы, который при всех режимах прекрасно себя чувствует…

АРКАДИЙ. Что ты несешь? Какие режимы? Ты пьян, что ли?

ПАВЕЛ (распаляясь). Я покажу сейчас кому-то, кто тут пьян! От автора в пьесе «Целина»! Вот тебе от автора!

Дает Аркадию здорового пинка, тот уворачивается.

Вот тебе ресторан «Вкус сцены»! Вот тебе киноэпопея «Шайка неразлучных»!

АРКАДИЙ (уклоняясь от ударов). Паша, если я тебя один раз ударю…

ПАВЕЛ (гонясь за ним). Ты жопу подбери, герой-любовник! У тебя жопа свисает очень сильно!

АРКАДИЙ (защищаясь). Я предупреждал тебя? Все слышали — я его предупреждал!

Резко и коротко бьет Павла в челюсть и в корпус. Тот никнет.

Е.С. Прекратите! Прекратите, слышите! Вы забыли, где вы находитесь?

АРКАДИЙ. Господи, да в храме я нахожусь, в храме! Где истерички в климаксе бегут на паперть, благородного урода бьют в алтаре, а старые дуры, которых терпят в труппе из милости… потому что отец-основатель ценил их талант у себя в кабинете на полу…

Е.С. (визгливо, без всякого мхатовского прононса). Замолчите! Замолчите!

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. Деньги назад!

ДРУГОЙ ИЗ ЗАЛА (все еще стоит на авансцене). Да вы че? Да это лучше любого спектакля!

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (пробираясь к сцене). Пусти ты! Я что хочу спросить: все подстроено, да? Я у вас тут первый такой… непредусмотренный?

ЕЛЕНА. А вдруг вы и есть самый предусмотренный? Откуда нам знать…

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (с интонациями восторженного провинциала). Я нет, я что вы! Я вот! У меня билеты в ночь, я в Питер еду! (Показывает билеты.) Мне просто интересно: правда это все… вышло из-под контроля… или это у вас типа хэппенинг, я не знаю? Инсталляция или это… (Теряется.)

ДОКТОР. Ну конечно, инсталляция. Мы шутили. Это пьеса такая. Все предусмотрено. Мы же артисты, понимаете, молодой человек? У нас ни слова от себя, все по роли. Отвлекаюсь в первый и последний раз. Хотите, скажу, что дальше будет?

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Ну? Я думаю, все друг друга поубивают, в смысле Аркаша и Паша, а потом окажется, что вот вы… (Показывает на Елизавету Сергеевну.) …их общая мать. Угадал?

Е.С. Угадал. Я их сейчас узнаю по родимому пятну. Аркаша! Паша! Мальчики мои ненаглядные! Ваш отец Луис Альберто был бы так счастлив…

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (конфузясь). Не, ну серьезно?

ДОКТОР. Совершенно серьезно. Этой же ночью Аркашу найдут мертвым, потому что он Наташу соблазнил и Пашу обидел. Лена убежит со мной и станет помогать бедным.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (указывая на Е.С.). А эта? В смысле вы?

Е.С. Ну при чем тут старая калоша? Я поживу, поживу… потом случатся беспорядки… меня убьют, наверное, или я успею бежать… Какая разница. Тут не я главная, а Лена.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. А Лена что?

ЕЛЕНА. А Елена никого не лю-юбит… никого-никого… Елену любит хороший мальчик. Хороший мальчик с золотистыми глазами навыкате. Он знает, как жить, он такой прекра-асный… такой осмы-ысленный… Но Елена его совершенно не любит, нет. Она только все думает, как ему об этом сказать, но не решается. Она хочет сказать ему: милый мальчик, почему ты думаешь, мой маленький, что это такое уж мужчинство — все время решать за меня? Ты думаешь, ты лучше меня все понимаешь? Да ничего ты не понимаешь, ты еще не знаешь, как скучно может быть с мужчиной. Ни с одной женщиной не бывает так скучно, как с мужчиной. Понимаешь? А ты все таскаешься за мной и таскаешься, и сейчас тоже сидишь в восьмом ряду, имея при себе букет. Успокойся, милый мальчик, я не люблю тебя, и не люблю никого, а больше всего не люблю эту пьесу. Если бы автор показался, я бы ему выцарапала его большие золотистые глаза-а-а…

ГОЛОСА ИЗ ЗАЛА. Где, она сказала? В восьмом ряду? Точно, с букетом! Да нет, он старый… Эй, в восьмом ряду! У вас мальчики есть?

На сцену поднимается молодой человек с букетом. Это Друг Елены.

ДРУГ ЕЛЕНЫ. Лена! Я очень давно ждал этого дня. (Вручает букет Е.С.)

Е.С. Голубчик, я, право, польщена, но я же еще толком ничего…

ДРУГ ЕЛЕНЫ. Что вы, что вы. Мне ваша роль гораздо больше нравится. (Елене, с театральным пародийным пафосом.) Лена, спасибо тебе, солнце мое. Честное слово. По крайней мере, так ты выглядишь гораздо лучше. Если бы я первый тебе сказал, до какой степени все это невыносимо, я бы себя чувствовал полной свиньей. Лена, прошли времена, когда неумение себя вести казалось мне признаком высокой души. Солнце мое, есть порода женщин, которые уверены: если мужик при виде их делает стойку, значит, они умнее мужика. Сильнее мужика. Ты говоришь о скуке, — Боже мой, как скучно с женщиной, которая сама всех презирает со дня рождения, и только за то, что ее иногда хотят! Лена, ангел мой, оставайся с этим, будь такой всегда, не меняйся как можно дольше! Тогда, может быть, все вокруг тебя постепенно поймут, что ты такое. И ты останешься в том идеальном вакууме, который так тебе желателен. Но вот насчет знания чего я хочу, — это мимо, девочка моя, это абсолютно мимо! Я знаю только, чего я не хочу, но у меня никогда не хватает духу сказать об этом и я всю жизнь только и делаю — давлюсь и ем, давлюсь и ем… Господи, мне иногда кажется: что меня вообще здесь нет — до такой степени здесь все не так, как я хочу. Включая вашу пьесу. Но поскольку я совершенно не переношу вечернего сидения в пустой квартире, я и это стерплю. (Идет в зал, садится на свое место.)

ДРУГОЙ ИЗ ЗАЛА. Или вот еще, я вспомнил. Баба приходит к врачу. Доктор, я это… не чувствую ничего… Ну, раз не чувствуешь, то давай ложись. Отжарил ее, потом заходит другой. В белом халате, да. Тоже отжарил. Потом третий. Короче, пятерых пропустила — ой, говорит, я не могу, так хорошо, спасибо, доктор. А я не доктор. А тогда кто вы? А мы бригада маляров. (Ждет смеха, смеха нет.)

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Ладно, пока вы тут будете выяснять отношения и рассказывать бородатые анекдоты, — телевизор где-нибудь есть?

ЕЛЕНА. Нет, это пьеса из начала века.

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Но вообще в театре есть?

ЕЛЕНА. Вообще есть, на служебном входе. Это туда-а-а… (Показывает за сцену.)

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Я сейчас принесу. Хоть футбол посмотрим. Сейчас по РТР, после «Вестей»… (Уходит за кулисы.)

ЕЛЕНА. А без четверти девять будут «Спокойной ночи, малыши». И мы отдохнем… мы отдохнем… (Зевает.)

ЖЕНЩИНА С ДЕВОЧКОЙ (На ступеньках). Тут дети в зале, между прочим! Почему вы порядок не можете навести элементарный? Где постановщик вообще?

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. Какой постановщик, вы не видите — они импровизируют.

ПОСТАНОВЩИК (мужчина лет 30, в очках). Нет, я выйду, выйду. Вы порядок хотите? Сейчас будет порядок. Только у меня есть одно — я не знаю, условие, просьба… Вот этот пусть тоже выйдет. Третий ряд партера, шестое место. Вы, вы. Не оглядывайтесь, Куздрин, имейте мужество. Я знаю, вы всегда там сидите. Я уже думал вам кнопку подложить или мешочек со смехом.

ПАВЕЛ. А вот еще на Арбате подушки-пердушки продаются…

ПОСТАНОВЩИК (в зал). Товарищи, это Куздрин там сидит. Да, фамилия такая. Если кому интересно, послезавтра в «Общей газете» вы можете прочесть его отчет о нашем скромном собрании. Кто хочет быть облитым помоями, спешите отметиться. Совершенно бесплатно. Ну идите сюда, Куздрин. Я не буду вас бить. Другого раза не представится. Господа, смертельный номер: критик на сцене. Кто сунет голову ему в пасть — лично плачу два своих месячных оклада. Он всегда лучше меня знает, что делать. Ну чего вы? Аркаша, Паша, приведите его. Два персонажа в поисках критика.

КУЗДРИН (с места). Такой кустарщины у вас еще не было.

ПОСТАНОВЩИК. Ну вот и идите, покажите, что вы умеете. Вот вам поле… (Широкий жест рукой.) Валяйте, делайте! А я посмотрю.

КУЗДРИН. Старо́.

ПОСТАНОВЩИК. Слабо́! Трус! Выйди на сцену, покажись людям! Не можешь? Так и скажи: так и так, дрожь в коленях, диарея натуралис!

Куздрин пожимает плечами, встает и пробирается на сцену. Это невысокий, худощавый человек, ровесник Постановщика. Ходит в накинутом на плечи пиджаке, сильно сутулясь.

КУЗДРИН. Теперь все точно подумают, что это пьеса… подстава…

ПОСТАНОВЩИК (не слушая его). Вот, вот, отлично! Давайте на сцену! Покажите себя! Почитаем стихи — вы знаете какие-нибудь стихи наизусть? Или вы только по бумажке можете? Давайте, давайте сюда… моль с жалом! Песенку споете, басню…

КУЗДРИН. Знаете, все это такая импотенция, что вас и мое присутствие не спасет.

ПОСТАНОВЩИК (распаляясь). Импотенция, да? А вы знаете, что я вот эту вашу статью (достает из кармана вырезку) ношу с собой как талисман, потому что хуже этого со мной ничего уже не случится? Вы знаете, что после ваших статеек в газете «Сегодня», мир ее праху, людям не то что работать — им жить не хотелось! Вы же так самоутверждаетесь, Куздрин, потому что сами ничего не можете! Вам понятно? Кто вы такой, вообще? Каково ваше право — без разбора, без аргументации… просто тыкать пальцем и издеваться? Что это за тон вы себе взяли? Такого не было даже в постановлении о «Великой дружбе», если вы вообще помните, что это такое.

Куздрин молчит, скрестив руки на груди, с выражением крайнего высокомерия и долготерпения.

А я вам скажу, кто вы такой! Вы несостоявшийся режиссер, трижды не принятый в ЛГИТМИК. Правильно? Слава Богу, у меня в Питере приятель, он с вами поступал. Теперь из-за таких, как вы, работает менеджером. Он мне рассказывал, как вы там в коридорах разглагольствовали о своем видении Беккета, а потом говорили, что вас не приняли из-за фамилии. Вообще верно — ничего себе фамилия для режиссера… Но, может, вы правда талант? Может, в вашем лице мы просмотрели гения? Давайте! Вот вам сцена, вот вам актеры — ставьте, импровизируйте! Хотите, «Гамлета» сыграем? Ну, бросьте же свои проклятые ужимки и начинайте: «Взывает к мщенью каркающий ворон»…

КУЗДРИН (проводя рукой по лбу). Бред, бред…

Возвращается Решительный с телевизором.

РЕШИТЕЛЬНЫЙ (к Е.С.). Розетка на сцене есть?

Е.С. (рассеянно). Удлинитель где-то был…

Решительный включает телевизор.[1]

ВЕДУЩИЙ (после рекламы). Дорогие друзья! Вас приветствует первый выпуск программы «Вторая рука»!

Овация за кадром.

Как вы знаете, английское «Second Hand» в переводе означает «Вторая рука». Это название сети магазинов, в которых старая, но еще добротная вещь находит своего владельца. Нечто подобное этим магазинам решили открыть сегодня и мы. Правда, речь пойдет не только о вещах, но и о домашних животных, и даже о людях!

Музыкальная заставка.

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Я переключаю на футбол.

ДОКТОР (останавливая его). Подождите, интересно.

РЕШИТЕЛЬНЫЙ (в зал). Кто за футбол?

ДОКТОР (в зал). Подождите, товарищи. Мы минут пять посмотрим это, а потом футбол, ладно?

ВЕДУЩИЙ. Но начнем мы, по традиции, с вещей. Дети, как известно, имеют тенденцию не только пачкать пеленки, орать и изводить своих родителей, но и, к счастью, подрастать. Правда, маленькие дети — маленькие хлопоты, а большие дети… сами понимаете! Но вот семья Измайловых из Москвы предлагает нам очень приличные ходунки, розовую детскую ванну… (Показывает все это.) И… набор использованных памперсов! Шучу! Стоит вся эта радость сто пятьдесят рублей, таких цен сейчас нет. А получит первый, кто позвонит к нам в студию, телефон вы видите у себя на экранах. Ну что? Есть ли у нас звоночки? Отличные ходунки, сам бы в таких ходил и хо…

Звонит телефон.

А вот и первый звонок. Здравствуйте.

РОБКИЙ ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Здравствуйте.

Пауза.

ВЕДУЩИЙ. Ну что же вы молчите? Вы ходунки хотите?

РОБКАЯ. Да, если можно.

ВЕДУЩИЙ. А ванночку?

РОБКАЯ. Да у нас вообще-то есть…

ВЕДУЩИЙ. Возьмите, отличная ванночка и почти что даром!

РОБКАЯ. Ну давайте, у меня подруга скоро родит.

ВЕДУЩИЙ (скороговоркой). Надо же, в наше время еще рожают кого-то. Хорошо, вас как зовут и где вы живете?

РОБКАЯ. Света. Живу в Москве, улица Летчика Бабушкина, дом…

ВЕДУЩИЙ. Адрес вы оставьте оператору, итак, Света из Москвы получает чудные ходунки и ванночку, кто смел, тот, как говорится, съел. Ха-ха-ха. Когда вы звоните к нам в студию, говорите, пожалуйста, побыстрее, а то мы с вами растеряем все эфирное время.

Е.С. (гневно). Невелика потеря.

ВЕДУЩИЙ. Наш следующий лот сидит здесь у меня под столом и ждет не дождется своей очереди. К сожалению, в наше тяжелое время многим становится все труднее прокормить своих питомцев. Но мы верим, что мир, как говорится, не без добрых людей. Вот этот прелестный песик… Джек… сюда… (Похлопывает рукой по столу, туда вспрыгивает толстый кокер-спаниель.) Вот видите, какой… Его зовут Джек, и он остается без хозяина, который уезжает на заработки за рубеж. Это очень породистая собака с огромной родословной, но за нее просят всего триста рублей. Это совсем недорого, правда, Джек? Джек, голос!

Собака лает, звонит телефон.

ГРОМКИЙ ДЕТСКИЙ ГОЛОС В ЗАЛЕ. Мама, давай возьмем собачку! У тебя же есть триста рублей!

Негодующий женский шепот.

ВЕДУЩИЙ. А вот у нас уже и звоночки. Алё, вы в эфире!

ВОЗМУЩЕННАЯ СТАРУШКА. Здравствуйте, меня зовут Валентина Степановна. Это безобразие, я считаю, что хозяин свое животное продает. Потому что, я так думаю, друзей нельзя продавать, а особенно собак, а то что же это…

ВЕДУЩИЙ. Простите, я уважаю ваше мнение, но так Джек останется совсем без хозяина. Есть еще звонки?

ВТОРАЯ СТАРУШКА. Здравствуйте, я хочу сказать, дай Бог здоровья и счастья всей вашей передаче, мы с мужем всегда ее будем смотреть…

ВЕДУЩИЙ. Простите, вы хотите взять собаку?

ВТОРАЯ СТАРУШКА. Да, мы с мужем посоветовались и решили, что хотя триста рублей — это очень много, больше полпенсии, но нельзя же вот так с собакой обращаться, да и внуки у нас…

ВЕДУЩИЙ. Спасибо, как вас зовут и где вы живете?

ВТОРАЯ СТАРУШКА. Зовут меня Попова Ольга Федоровна, а мужа Николай Алексеевич, мы из Зеленограда звоним. В Москве у нас внуки Катя и Сережа…

ВЕДУЩИЙ. Наш бесхозный… наш бывший бесхозный Джек уезжает в Зеленоград к Ольге Федоровне Поповой с мужем и внуками!

ВТОРАЯ СТАРУШКА. Да нет, внуки… (Отключается.)

ВЕДУЩИЙ. Ау нас на очереди третий лот, и он опять довольно-таки необычный.

Входит девушка.

Это Олеся, от которой ушел любимый человек. Олеся считает, что она никому не нужна, Но я думаю, мы с вами докажем ей, что чужого горя не бывает и у нас на Родине лишних нет. Давай, Олеся.

ОЛЕСЯ (заученно). Когда меня бросил Игорь, я изверилась в людях и в любви. Мне кажется, что всем до меня нет дела. Потому что все всегда заняты только собой, и если кому-то больно… если… если кому-то плохо… (Начинает плакать, отворачивается в сторону, всхлипывает.) Извините… (Плачет.)

ВЕДУЩИЙ. Боже мой, прямо сердце разрывается. Неужели не найдется среди наших телезрителей доброй души? А! Звонок! Я всегда говорил, что нашу передачу смотрят добрые люди!

В это время Решительный начинает метаться по залу с вопросом «У кого есть мобильный телефон?». Пока ведущий беседует с позвонившим, Решительный находит телефон у кого-то среди публики, просит разрешения позвонить, дозванивается в студию и некоторое время беседует с оператором одновременно с репликами в телевизоре; затем его звонок выводят в эфир.

ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНЫЙ МУЖСКОЙ ГОЛОС. Алло! Здравствуйте! Я хотел бы сказать Олесе, что не надо отчаиваться! Потому что, я вижу, она же еще очень молодая, а в молодости мы всегда склонны все преувеличивать. Это, конечно, неприятно, что ваш Игорь ушел, но раз ушел, значит, подлец и вообще вас не любил. А тогда вы, Олеся, сами подумайте, зачем он вам нужен.

ВЕДУЩИЙ. Спасибо, так, значит, вы приедете за Олесей?

ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНЫЙ (замявшись). Нет, у меня тут жена… болеет… Я просто позвонил, хотел сказать Олесе, что не все потеряно, она же молодая, красивая девушка…

ВЕДУЩИЙ. Спасибо. Еще звонки есть?

За кадром всхлипы.

Решительный, который до сих пор говорил с оператором («Здравствуйте. Да, я по поводу вот этой девушки… да… да… жду…»), выходит в эфир. Его голос начинает одновременно звучать со сцены и с экрана, то есть актер должен говорить одновременно с видеозаписью.

РЕШИТЕЛЬНЫЙ (растерявшись от неожиданности, орет). Алло! Здравствуйте! Олеся! Вы не слушайте никого и приезжайте!

ВЕДУЩИЙ. Может, это вы приедете?

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Я не могу! Я сейчас в театре! Здесь интересно! Мы тут все ее ждем! Олеся, приезжайте, меня Саша зовут. (Объясняет, что за театр и как проехать.) Прямо на сцену сразу проходите, спросите, где тут Саша!

ОЛЕСЯ (жалобно). Меня не пропустят.

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Пропустят!

ОЛЕСЯ (недоверчиво). Ага…

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Я скажу — пропустят. Вы к служебному входу подходите, там вахтер сидит, скажите, что вы к Саше, и идите прям на сцену!

АРКАДИЙ (рассерженно, большими шагами подходит к телевизору и демонстративно его выключает). Все, хватит с меня этого цирка, давайте занавес и будем разбираться без зрителей. Они пятнадцать минут погуляют, в буфете потолкаются, а мы тут пока все решим и либо доиграем им эту бодягу, либо деньги вернем.

ПОСТАНОВЩИК (иронически). Разумно.

АРКАДИЙ. Занавес давайте!

Занавес идет, застревает. В зале темно.

КУЗДРИН (спускаясь со сцены). Дайте свет в зал! И занавес у вас заело.

ЕЛЕНА (выглядывая из-за занавеса в зал). Сходите в буфет, там коньяк есть. И прекра-асные эклеры.

ДЕТСКИЙ ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. А мороженое есть?

АРКАДИЙ. Там все есть! Антракт!

Дергает занавес, он закрывается, в зале включается свет.

ДЕТСКИЙ ГОЛОС. Мам, а если у тети на голове парик, это потому, что она лысая?

Полная видимость антракта. Зрители встают, направляются к дверям, но у каждого выхода стоят по два охранника в камуфляжной форме и вежливо, но непреклонно не дают выйти: «Приказано не выпускать. Ничего не знаем. Вернитесь на свое место, пожалуйста».

Публика возмущается.

ДРУГОЙ ИЗ ЗАЛА. Етит твою, что за фигня?! (Поднимается на сцену, скрывается за занавесом, оттуда слышен его крик.) Эй! Ты тут, что ли, главный? Там мужики стоят, никого не выпускают.

ПОСТАНОВЩИК (из-за занавеса). Какие еще мужики?

ДРУГОЙ ИЗ ЗАЛА. А я знаю?! Твой театр или чей? Лбы стоят в камуфляже, выходы охраняют. Ты шел бы с ними разобраться, а?

ПОСТАНОВЩИК. Это недоразумение какое-то, я не знаю… (Сбегает в зал и кричит публике, направляясь к выходу.) Подождите, пожалуйста, мы сейчас выясним.

ДРУГОЙ ИЗ ЗАЛА. Раз все равно сидим, я вот еще вспомнил. Поставил мужик себе на свой «Запор» мотор от шестисотого…

ДЕВУШКА С ПРИКЛЕЕННОЙ УЛЫБКОЙ. Извините, пожалуйста, можно, я скажу…

ДРУГОЙ ИЗ ЗАЛА. Дай рассказать-то!

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. Да вы и так весь вечер на манеже, пусть девушка скажет.

ДЕВУШКА. Сейчас в мире очень много зла, грязи и распущенности, и особенно молодежи сейчас угрожает опасность, потому что кругом наркотики и разврат, и поэтому мы у себя в Церкви Любви собираем пожертвования на нашу программу «Молодежь за семью, здоровую любовь и против наркотиков». Если вы не хотите, чтобы ваши близкие попали в плен ко злу этого мира, то от вас зависит им помочь. Вы можете сделать пожертвования или приобрести вот эти наклейки, средства от которой продажи… от продажи которых пойдут в фонд нашей программы. А каждое воскресенье в одиннадцать часов в Доме культуры…

КУЗДРИН. Барышня, религиозная пропаганда в общественных местах у нас запрещена законом. Сойдите со сцены.

ПОСТАНОВЩИК (возвращаясь, залу). Простите за недоразумение. Дело в том, что у нас сейчас часть театра отдана в аренду частному предприятию, а они проводят у нас в фойе свою презентацию. Они должны были закончить десять минут назад, а наш антракт по пьесе еще через четверть часа, так что просто накладка получилась. Сейчас нас уже выпустят. (Кричит через зал охраннику.) Ну что, можно?

ОХРАННИК (нехотя). Можно, можно…

ПОСТАНОВЩИК. Антракт. Приносим вам свои извинения и ждем через пятнадцать минут.

В антракте все идет как надо, если не считать того, что все фойе забросано пустыми пластиковыми стаканами и тарелками, а прямо в буфете два мента повязывают Другого из зала, который, как выясняется, пьян в дупелину. Его уводят через фойе у всех на глазах. В туалетах взимается плата: это нововведение.

Часть вторая

Пока все собираются, а занавес еще не открылся, на авансцену выходит Молодой человек.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Господа, если пока все равно не начинается и у нас тут так непринужденно, можно, я свою песенку спою? Вы пока рассаживайтесь. Песенка называется «Смерть Центона».

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. Кого?

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Центона. Это был такой древнегреческий герой. (Садится за рояль, поет на мотив «Катюши».)

Выхожу один я на дорогу,

Сквозь туман кремнистый путь блестит.

Ночь тиха, пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит.

Так забудь же про свою тревогу,

Не грусти так шибко обо мне,

Не ходи так часто на дорогу

В старомодном ветхом шушуне.

Выхожу я в путь, открытый взорам,

Ветер гнет упругие кусты,

Битый камень лег по косогорам,

Желтой глины скудные пласты.

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек.

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

Я люблю твой замысел упрямый

И играть согласен эту роль,

Но сейчас идет другая драма,

И на этот раз меня уволь.

Если все живое лишь помарка,

За короткий выморочный день

На подвижной лестнице Ламарка

Я займу последнюю ступень.

Праздник жизни — молодости годы —

Я сгубил под тяжестью труда

И поэтом — баловнем свободы,

Другом лени — не был никогда.

Я теперь скупее стал в желаньях.

Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

Мишка, Мишка, где твоя улыбка,

Полная задора и огня?

Самая нелепая ошибка —

То, что ты уходишь от меня.

Я простая девка на баштане,

Он рыбак, веселый человек.

Тонет белый парус на лимане.

Много видел он морей и рек.

Пусть он вспомнит девушку простую,

Пусть услышит, как она поет,

Пусть он землю сбережет родную,

А любовь Катюша сбережет.

Откланивается и под жидкие аплодисменты уходит.

На сцене Елизавета Сергеевна и Доктор.

Е.С. (по роли). Нынче осень ранняя выдалась. Ранняя, да холодная. Рябины много. Говорят, рябина к холодам.

ДОКТОР. Да мало ли пустяков болтают, Елизавета Сергеевна. У нашего народа все к чему-нибудь. Нос чешется — к пьянке, соль просыпал — к ссоре, паук в углу сидит тоже не просто так, а к чему-нибудь. Всякое событие оказывается не пустяк, а глубинного смысла исполнено. Вот этот стакан здесь знаете к чему стоит?

Е.С. Не знаю, доктор. К чему?

ДОКТОР (не меняя тона, как будто и не выходил из роли). Да к тому, что я вот уже целую минуту чушь порю, чтобы протянуть подольше и обойтись без глупой паузы, потому что Аркадий должен был выйти сразу после паука, а не выходит.

Е.С. (так же спокойно и неторопливо, якобы тоже оставаясь в роли). Так что же вы думаете — не выйдет?

ДОКТОР. Думаю, что не выйдет, поскольку здесь уже почти два часа черт-те что творится, а мы с вами, кажется, остались единственно здравомыслящие люди. Позвольте ручку. (Целует ей руку.)

Е.С. Так, значит, нам и доигрывать?

ДОКТОР. Сложновато, матушка Елизавета Сергеевна. Нас два старых дурака на возрастных ролях, мы с вами секстета не вытянем. Вот разве стариной тряхнуть, как помните, бывало, по всему Союзу на гастролях…

Е.С. Да уж поездили… Помните, в Алма-Ате Кондаков абрикосами объелся, ему на выход, а он, простите, из уборной выбраться не может…

Оба смеются, но вдруг осекаются.

ДОКТОР и Е.С. (вместе). И где теперь Кондаков… И где теперь Алма-Ата… (Переглянувшись, со смехом, хором.) И где теперь абрикосы…

Е.С. Скетча я сейчас, пожалуй, и не вспомню… А вот спеть можно попробовать, как тогда, дуэтом… Жалко, гитары нет…

ДОКТОР. Ничего, можно а капелла, на два голоса. Как в Кулунде в тот раз, когда все перепились, а мы да Василий еще, покойник, всю программу втроем работали…

Поют романс «Белой акации гроздья душистые». В зале начинают подпевать, Доктор дирижирует.

После второго куплета за сценой выстрел.

Доктор и Е.С. вздрагивают.

ДОКТОР (стараясь казаться невозмутимым). Это, должно быть, у меня там… в аптечке… склянка с эфиром. Я пойду посмотрю.

Е.С. Нет уж, я с вами.

ДОКТОР. На сцене-то кто останется?

Е.С. Я боюсь.

КУЗДРИН (выходя на сцену). Не волнуйтесь, я посижу. Хотя что тут может случиться? Разве что рояль украдут. А вы не ходите, я вам и так скажу, что это Константин застрелился. Только что-то он рано.

ДОКТОР (в некотором оцепенении). Какой Константин?

КУЗДРИН. Райкин. от зависти к вашему постановщику.

За сценой второй выстрел.

КУЗДРИН. Ого! Что-то он с первого раза не попал. Контрольный выстрел.

РЕШИТЕЛЬНЫЙ (выходя на сцену с пистонным пистолетом и стреляя). Салют!

Он ведет за руку Олесю, которая в жизни выглядит гораздо хуже, чем по телевизору. Она меньше ростом, с лица еще не смыт телевизионный грим. На ней уличная одежда, в зависимости от времени постановки.

Приехала моя Олеся! (Стреляет.) Ура! Товарищи, поприветствуем Олесю!

В публике аплодисменты и свист.

ДОКТОР. Вот и чудно, вот и чудно, совет да любовь. Садитесь, голубушка.

Е.С. Фу, какое облегчение, я думала, там и вправду случилось что…

ДОКТОР. Да, вообще спектакль такой, что я бы не удивился.

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Как же ты так быстро?

ОЛЕСЯ. Я на такси.

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Сколько, полтинник? На, вот деньги. А впрочем, какие деньги, — у нас же теперь общий бюджет.

Е.С. Скажите, пожалуйста! И кто теперь поверит, что не бывает любви с первого взгляда! Только вы мне, старухе, признайтесь честно: это у вас-то постановка или нет?

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. А у вас?

ДОКТОР. Это вы вот у кого спросите. (Кивает на Куздрина.)

КУЗДРИН (кисло). Какая разница? Если больной умер, кого волнует, икал он перед смертью или нет?

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Но у нас это точно никакая не постановка. Мы теперь будем вместе до гроба, я так думаю. Верно, Олеся?

ОЛЕСЯ (скучно). Не знаю.

РЕШИТЕЛЬНЫЙ (потрясен). То есть как не знаешь? Ты же туда пошла…

ОЛЕСЯ. Ну, пошла. Я попробовать хотела. Понимаете… вас, кстати, как зовут?

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Коля.

ОЛЕСЯ. Понимаете, Коля… Мне, когда Петя ушел…

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Он же Игорь!

ОЛЕСЯ. Это я сказала, что он Игорь. Чтобы он, не дай Бог, не подумал, будто я из-за него. Пусть думает, что он был не один. Короче, когда ушел Игорь… мне вообще было непонятно, зачем вот я ем, пью, сплю… Говорят, актеру или там, я не знаю, вообще творческому человеку… ему легче. То есть вот с ним случилась такая гадость, он помучился-помучился — и сделал это материалом для роли. Или стихи написал. То есть никогда не может так случиться, чтобы жизнь потеряла смысл. Всегда еще что-то остается, ясно, да?

Е.С. (гладя ее по руке старомодным, покровительственным жестом). Деточка, это очень лестно, но вы сильно преувеличиваете. Мы и в магазин ходим, как все, и любимых теряем, как все. И уверяю вас, когда меня оставил Илья Аполлинариевич, этот опыт мне ничуть не помогал играть… (Пауза.) …в «Стряпухе»…

ОЛЕСЯ. Ну не знаю. Значит, всем плохо, это еще хуже. (Усмехается.) Ну вот, а я студентка, мне выпускаться, пятый курс, работы нет, халтуры нет, в Москве не зацепилась… Диплом надо писать, а какой мне в таком состоянии диплом? Мать пишет, — у меня мать в Ижевске, — что зарплату не платят пятый месяц и нет денег на почтовые марки. Не подумайте только, что я с Петей за прописку, за квартиру, — Петя сам из Екатеринбурга и вообще голь перекатная. Но как-то я думала, что обживемся… Он, знаете, — вот вы не поверите, и я сама сейчас не верю, но мне доставляло удовольствие стирать его носки.

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Этого удовольствия я тебе гарантирую навалом.

ОЛЕСЯ. Это у вас так глупо получилось, что я даже не буду отвечать. Потому что вы меня купили, и теперь я, конечно, буду слушать все, что вы скажете.

Е.С. Вы продолжайте, деточка…

ОЛЕСЯ. Ну и вот. И что самое ужасное, он ушел не к кому-то, а просто так. Он сказал, что от меня исходит дискомфорт, а ему надо покоя. Я так старалась, чтобы был уют! И когда мы еще снимали вместе эту комнату, я там всякие развешивала идиотские картинки, какие-то крымские камушки, — я сейчас, как вы понимаете, буду реветь, но это ничего.

ДОКТОР. Вообще вам не нужно себя растравлять.

КУЗДРИН. Это очень вредно и в геморроидальном отношении.

Доктор с ненавистью смотрит на Куздрина.

ОЛЕСЯ. Вот. И я тогда подумала, что могу сделать со своей жизнью что угодно. А тут на факультете вывесили эту объяву, про «Вторую руку», — и я пошла. Они мне заплатили довольно прилично, только мне теперь деньги все равно не так нужны, Я уже ту квартиру не могу снимать, потому что не могу ее видеть.

КУЗДРИН. Господи, как дешево…

ДОКТОР (недослышав). Что дешево?

КУЗДРИН. Все дешево! Если вы устраиваете тут игры в интерактивность, в контакт с залом — пусть, ради Бога, это все было триста тридцать раз, в Париже было, в Америке было, два раза у Брука было, — пожалуйста! Не можете ничего придумать, расписываетесь в собственном бессилии — очень хорошо, в своем роде даже показательно! Это, конечно, все равно что вместо рецепта бесконечно переписывать диагноз, но мы с удовольствием посмотрим и этот ваш… анализ мочи. Но когда у вас посреди этой лажи начинается претензия на чуйства — это катастрофа, понимаете? Причем этическая, а не эстетическая! (К Олесе.) Как вы, вы согласились это играть? Я же видел вас на третьем курсе Щукинского в «Клитемнестре», это было почти прилично!

ОЛЕСЯ. Вы не могли меня там видеть, я учусь в МИСИСе…

КУЗДРИН (машет рукой). А, бросьте! Вы что, не понимаете, что это суперпрофанация? Если человек берется писать или играть несчастную любовь, он либо должен это делать без пошлостей, либо вообще… (Замолкает, собирается спуститься в зал.) Нечего тут делать, права была Осинина…

ПОСТАНОВЩИК (выбегая из-за кулис). Скотина!

КУЗДРИН (оборачиваясь). Смотрите-ка, живой!

ПОСТАНОВЩИК (дает Куздрину пощечину). Это вам от всей души!

КУЗДРИН (печально). Это тоже уже было… (Спускается в зал.)

Входят Елена и Паша.

ЕЛЕНА. Аркаша не придет. Он упал и разбил себе лицо-о…

ПАША. Поскользнулся.

ПОСТАНОВЩИК (принюхивается к Паше). Пил?

ПАША. Никогда в жизни. (Хохочет.) Слушай, я придумал колоссальный ход. Раз уж мы тут все равно и дела не делаем, и разойтись не можем, давайте, что ли, клуб знакомств организуем. А то что, стоим на сцене, трендим, трендим, толку никакого. А так хоть польза будет.

ЕЛЕНА. Глупости какие…

ПАША. Ничего не глупости, я вот, например, обожаю брачные объявления читать. Скорпион-Свинья без вэпэ ищет Собаку-Деву, жэпэ имеется. А тут вживую, представляете? Есть желающие? А то я по порядку вызывать буду: первый ряд, первое место, к доске с кратким рассказом о себе, подготовиться месту второму.

На сцену выбегает Библиотекарша.

ПАША (удивленно). Ой! Желающие!

БИБЛИОТЕКАРША (нервно). Вы меня простите, товарищи, но все-таки так нельзя. (Паше.) Я знакомиться ни с кем не собираюсь, я не об этом хочу сказать. Просто вы поймите, я за месяц собиралась в театр. Для меня это, может быть, единственный просвет какой-то, я библиотекарь по образованию, работаю на художественном абонементе. Сколько там платят, сами знаете, я после работы подрабатываю компьютерным набором. Но вот я все работаю, работаю, у меня уже руки отваливаются, мне как-то надо ребенка поднимать. У меня дочери девять лет, она сейчас в больнице. Вы, конечно, подумаете, — что за мать такая, у нее ребенок в больнице, а она в театр пошла, но там, во-первых, после шести все равно никого не пускают, а потом, если я буду дома сидеть и печатать, и думать, что денег нет и как она там в больнице без меня, я просто с ума сойду.

Е.С. (участливо). А работу поменять не пробовали?

БИБЛИОТЕКАРША (не обращая внимания). Я же стараюсь как-то не опускаться, в театр ходить, в музеи, на выставки, и вот я прихожу в театр и думаю, что хоть на два часа я забуду про аптеки, про главврача этого, хама, про то, что у меня пробел западает… Я хочу хоть ненадолго это все оставить за дверью, посмотреть классику, не думать, в конце концов, что на мне надета эта юбка безобразная, потому что я ношу не то, что хочу, а то, что со студенчества еще осталось или бывшая свекровь отдала без надобности… И вот прихожу я со всем этим в театр… оплот духовности!.. храм искусства!.. а вы меня берете мордой и окунаете обратно в это все: вот где твое место! Вот сиди и не вылезай! Я понимаю, у всех плохо, но должна же быть, я не знаю, какая-то профессиональная этика, порядочность, что ли… (Спускается в зал.)

В это время на сцену уже вышел мужчина средних лет, на вид бизнесмен.

БИЗНЕСМЕН (библиотекарше). Подождите, не уходите, пожалуйста, да-да, вы, не знаю как сказать… мадам! Сударыня!

БИБЛИОТЕКАРША (мрачно). Уважаемый товарищ, увтов для краткости.

БИЗНЕСМЕН. Ладно, увтов, только вы не уходите пока, я вам сказать кое-что хочу. Вы английским владеете?

БИБЛИОТЕКАРША. Госкурсы иняза в восемьдесят девятом, ну еще поступления стараюсь читать, а что?

БИЗНЕСМЕН. Секретаршу уволил, дура потому что была, мне умный человек нужен на хороший оклад.

БИБЛИОТЕКАРША. И вы думаете, вы мне рубль покажете, я сразу обрадуюсь и побегу?

БИЗНЕСМЕН (заводясь). При чем тут рубль?! При чем тут рубль, я ненавижу эту нищую спесь, я вам про одно, вы мне про другое, «Интернационал» еще спойте. Про духовность мне расскажите. Я же ужас какой бездуховный, если у меня сто долларов есть. (После паузы, неожиданно.) А у меня вот кошка вчера умерла. И врача ей на дом вызывал, и препараты ей кололи дорогие, а она все равно… И никому ведь не скажешь, никто не поймет: солидный человек, гендиректор фирмы из-за кошки убивается. А я ее вспомню — у меня, извините, чуть не слезы на глаза… Она так мучилась, ходить уже не могла… Плакала. Смешно.

КУЗДРИН (с места). Ну это уже вообще! У меня уже нет слов! Это уже не бездарность, а что-то запредельное, гениальное в своем роде! Скажите, а у вас не было в детстве сестры, умершей от туберкулеза?

БИЗНЕСМЕН. Слышь, ты! Забыл, как тебя! Если хочешь, пойдем сейчас со мной, кошка в багажнике лежит! Я ее ночью повезу на дачу хоронить! (Пауза. Библиотекарше.) Ладно, не хотите — как хотите. (Собирается спуститься в зал.)

Из задних рядов с трудом выбирается женщина, кричит: «Ой, возьмите котеночка, а? Хороший, воспитанный, к туалету приучен, он один остался, мы уж думали в метро идти стоять…» Подходит к Бизнесмену, он подсаживается к Библиотекарше, они о чем-то говорят втроем.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. А у меня вот никакой драмы нет. У меня все хорошо. У меня работа замечательная. И деньги платят. И девушка у меня есть… красивая.

ПАША (бурчит про себя). Ну и хрен ли тебе еще надо?

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. И вообще все у меня есть. Даже квартира. Правда, в Смоленске, но там у нас тоже хорошо. Там природа очень красивая. (Пауза.) А все равно тошно. Так тошно, что глаза бы мои не глядели. Вот как знаете, когда с бодуна, так мерзко. И главное, все у меня хорошо, вот в чем вся дрянь-то, было бы хоть из-за чего так мучиться. Мне иногда даже хочется, страшно сказать, чтобы у меня уже, наконец, случилось что-нибудь, чтобы понятно было, отчего это такая хрень.

КУЗДРИН (ядовито). Очень хорошо. Давайте же, наконец, и о смысле жизни порассуждаем.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (безнадежно). А идите вы…

ДЕВУШКА С СЕРЕЖКОЙ В НОСУ (сердито выскакивает к сцене и кричит из прохода, на сцену не выходит). А что вы его все время посылаете? Отвратительная привычка, между прочим, — хамить, когда нечего возразить. У нас сосед есть, алкаш такой, дядя Сережа зовут, вот он тоже так всегда — когда крыть нечем, в драку лезет.

ПАША. Нечем крыть — крой матом, не протечет.

ДРУГ ЕЛЕНЫ (забираясь на сцену). Девушка, вы мне нравитесь. Давайте соединимся. Честное слово, я настолько не могу один, что готов хоть с кем. Но вы лучше, чем хоть кто. В вас есть экспрессия и темперамент. Вас как зовут?

ДЕВУШКА (злобно). Какая вам разница, если вы хоть с кем. (Обращаясь ко всем.) Я все думала, что мне это напоминает, и вдруг поняла: у Бахтина в книге про Достоевского это описано — там, где он про полифонию говорит. Когда все собираются в одной комнате и давай истерить кто про что. Вот как вы тут. Я точно не помню, ну, это когда от какого-то толчка все как давай вываливать друг на друга свои мешки с дерьмом… Один нормальный человек нашелся на весь этот бардак, а вы нет чтобы послушать — хамите ему и в драку лезете. (Куздрину.) А вам, Борис Алексеевич, большое спасибо. Я вас в «Независимой» всегда читаю.

КУЗДРИН. Весьма польщен. Хотя ни в Бахтине, ни в Достоевском вы не смыслите ничего, но благородство жеста я оценил. (Аплодирует.) Видите ли, милая барышня, они здесь думают, что для катарсиса довольно вывести на сцену два десятка персонажей и заставить их жаловаться на жизнь. Они думают, если все накопившееся, по вашему выражению, дерьмо проартикулировать, то станет легче. Они полагают, от этого произойдет некий метафизический прорыв. А происходит неимоверная, смертная скука. Действие не собрано, оно рассыпается, прорыва нет…

ОЛЕСЯ. Ну как же нет? Лично я, например, большое облегчение чувствую…

КУЗДРИН. Ну и с облегчением вас! (Машет рукой, садится.)

ОЛЕСЯ. Нет, серьезно! Я, конечно, уйду отсюда одна, потому что… ну, ясно. Но я вовсе не уверена, что буду после этого вечера жить, как жила.

ДОКТОР (с пафосом). Если это так, то это самый полезный спектакль, когда-либо мною отыгранный.

РЕШИТЕЛЬНЫЙ (долго молчавший и копивший эмоцию). Знаете что? Это все действительно анализ мочи, товарищ совершенно прав! Он тоже, конечно, скотина по-своему, но совершенно прав, подчеркиваю! Вы ходите и ноете, ходите и ноете, как будто ваша жизнь не от вас зависит!

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. А вы действительно полагаете, что она зависит от вас?

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Это же очевидные вещи!

ЕЛЕНА (выходя из задумчивости). Любопытно. Вы такой редкий экзмепля-ар… Я даже восхитилась, когда вы так сра-азу, по телевизору…

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Ходят и жалуются, ходят и жалуются… Денег у вас нет? — иди заработай! Бабу ты не можешь найти? — поищи в себе, что у тебя не так!

ЕЛЕНА. Бабу в себе — это сильно…

ДОКТОР. Позвольте, друг мой. Но вы же тоже один, судя по всему. Иначе зачем бы вызвали сюда вот эту… славную даму… (Кивает на Олесю.)

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Ну не жениться же на ней, в самом деле! Вы что, подумали, что я вот так, с первого взгляда, решил ей это… руку, сердце и трактир? Поразительно, какие у вас стандартные мозги. У меня школа новаторская, может, слышали, номер сорок шесть, на Ленинском проспекте. За универмагом «Москва». Я замдиректора по кадрам. Мне нужна воспитательница молодая, чтобы детей везти в Крым. Платим мы прилично, у нас статус лицея. Вот я в каком смысле про общий бюджет, а совершенно не то, что вы подумали.

ОЛЕСЯ (совершенно ошарашенная). То есть как? А носки?

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Ну конечно, носки! Вы думаете, мальчики в шестом классе сами в состоянии свои носки постирать? Вам, конечно, самой стирать не придется, но обойти их перед сном… напомнить…

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. Меня возьмите! У меня высшее педагогическое образование!

ПОСТАНОВЩИК (выходя на сцену). Друзья мои, ну это уже полное лимпопо! Был дом свиданий, сейчас бюро занятости… Давайте, я думаю, вообще упраздним театр как таковой и устроим тут действительно молитвенные собрания! Для тех, кому за тридцать! С последующим трудоустройством в лицеи и интернаты Москвы!

Е.С. И дома престарелых, голубчик.

ПОСТАНОВЩИК. А что? Во-первых, новая форма, во-вторых, конкретная польза! (Увлекаясь.) И что самое ценное — для сидящих в зале это будет гораздо интереснее, чем любая пьеса. Вы же любите читать поздравления в газетах? Лично я обожаю. «Дорогой зять, твои тесть и теща поздравляют тебя от всей души и желают не пить, не болеть, нашу девочку жалеть». Я даже думал одно время сделать по ним спектакль, ей-богу. Толстый усатый тесть, толстая румяная теща, борщ… Два часа все делятся пережитым, обсуждают политические новости, просматривают телевизионные программы, обмениваются адресами и телефонами… рецептами домашних заготовок — без них ведь так трудно прожить в наши, еб твою мать, трудные времена! После чего все встают совершенно довольные и хором исполняют (поет):

Аллилуйя, Бог нас любит!

Он грядет к нам, ему слава!

Аллилуйя, Бог нас любит!

Он грядет к нам, ему слава!

Свет гаснет. Взблескивает молния.

За сценой удар грома.

ГРОМКИЙ БАС. Заколебали!

Е.С. Господи, Господи…

ПОСТАНОВЩИК (с истерическим смехом). Господи, ты здесь?!

Зажигается свет.

АРКАДИЙ (выходя на сцену с огромным листом жести, посредством которого в театре производится гроза). Здесь я, здесь! (Вверх, к осветителю.) Спасибо, Михалыч. Закругляемся, товарищи. Время позднее. Поболтали, пообщались, сблизились с народом — пора и честь знать.

За сценой шум дождя.

ЕЛЕНА. Дощщь пошел…

РЕШИТЕЛЬНЫЙ. Отчего-то я очень не люблю дожжя.

ОЛЕСЯ. Знаете… не надо отчаиваться! Не надо! Мне все время кажется, что где-то там, где-то там… есть другие люди! У них прекрасная, осмысленная жизнь, красивые лица, благородные жесты…

ПАША. Оп, тиридарипупия!

ДОКТОР. Что-то холодно. Осень, что ли, наступила?

ДРУГ ЕЛЕНЫ. А в Африке, должно быть, очень жарко. Да! Где-нибудь обязательно жарко.

ОЛЕСЯ. Честное слово! Какая-то другая жизнь! Мне кажется, это будет так: вот мы выйдем вдруг из всего этого, как корабль выплывает из тумана, и все опять будет так, как нужно…

Е.С. Опять?

ОЛЕСЯ. Нет, конечно, вы правы… Будет так, как никогда еще не было! И случится это как-то сразу… в одну ночь… Новая земля, новое небо…

В зале храп.

На сцене пауза.

АРКАДИЙ. Разбудить?

ПОСТАНОВЩИК. Ни в коем случае! Устал человек… Зачем же будить? Споем лучше колыбельную. Пошли, господа.

Все действующие лица, включая подсадку в зале и телеведущего, выходят на авансцену. Идеальным был бы вариант, при котором на сцену поднимается как можно больше народу. Если в зале останется один храпящий, авторы почтут свою цель достигнутой.

Исполнение колыбельной сопровождается зажиганием свечей, размахиванием зажигалками, какой-нибудь праздничной игрой света, рождественским снегопадом или иной театральной условностью, первой за весь вечер. Создается ощущение полного праздника, чуть ли не детского утренника, и оркестровка колыбельной должна быть самая торжественная. По замыслу автора, это блюз, с большими саксофонными соло, с громким, но мягким звуком, причем каждый главный герой поет по куплету. Здесь театру предоставляется возможность устроить апофеоз театральности, которая так беззастенчиво попиралась на протяжении всей пьесы.

В качестве колыбельной автор советовал бы использовать американскую песенку Кивеса и Шварца «Dona, dona» в записи группы Михаила Фейгина или «Колыбельную» Михаила Щербакова 1982 года с его первого альбома:

Спит Гавана, спят Афины,

Спят осенние цветы,

В черном море спят дельфины,

В белом море спят киты.

И подбитая собака

Улеглась под сонный куст,

И собаке снятся знаки зодиака,

Сладковатые на вкус.

Тарарам-па, гаснет рампа,

Гаснет лампа у ворот.

День уходит, ночь приходит,

Все проходит, все пройдет.

Путь не длинный, не короткий,

Посвист плетки, запах водки,

Кратковременный ночлег.

Скрипы сосен корабельных,

Всхлипы песен колыбельных,

Дальний берег, прошлый век.

И висит туман горячий

На незрячих фонарях,

И поет певец бродячий

О далеких островах.

О мазуриках фартовых,

О бухарской чайхане,

И о грузчиках портовых,

И немного — обо мне,

И о том, что кто-то бродит,

Ищет счастья — не найдет,

И о том, что все проходит,

Все проходит, все пройдет.

Век прошел — у нас все то же,

Ночь прошла, прошел прохожий,

Путник дальше захромал,

Смолк певец, ушла собака…

Только знаки зодиака

Да дождинок бахрома.

Впервые за всю пьесу опускается занавес — расписной, в райских птицах, снежинках, облаках, цветах и листьях.

1998

Ставка

Трагедия в одном действии

Пьеса написана в соавторстве с Максимом Чертановым

Действующие лица:

АЛЕКСЕЙ.

АНАСТАСИЯ.

ПОЛКОВНИК НКВД.

СОЛДАТ.

ПЯТЕРО В ФОРМЕ.

ОДИН В ШТАТСКОМ.

ЗРИТЕЛИ.

Действие происходит 15 июля 1941 года под Ленинградом и основано на действительных событиях.

Полная темнота в зале. Светлое пятно на сцене, перед занавесом.

ПОЛКОВНИК НКВД (говорит, стоя на авансцене и обращаясь в зал). Все здесь?

Пауза.

Значит, довожу имеющееся. Это дело государственное. Государственное! Всем смотреть в оба. Так, чтобы муха мне тут не пролетела. Каждое слово, каждое движение, кто как посмотрел. От этого зависит… много чего зависит. Нечитайло!

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. Я!

ПОЛКОВНИК. С него глаз не спускать. Какие знаки подает, как реагирует, все фиксировать. Будет что писать — отбирать немедленно. Будет нападать или что — пресекать вплоть до полного. В другом случае себя не обнаруживать. Рюхин!

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. Я!

ПОЛКОВНИК. С ней то же самое. Как повернулась, как села. Если чего пропустишь, потом не жалуйся. Всем смотреть! Каждое слово слушать. Вы не дети, я не нянька. Время сами знаете какое. Тут такое может быть, что костей не найдут. Теперь слушать всем, я зачитываю сопроводительное. Это то, что на них прислано. (Раскрывает красную папку.) Так, история болезни. Муромский Алексей Петрович, 1901 года рождения, из служащих, беспартийный, до марта 1937-го инженер завода имени Кирова, разведенный, детей нет. Наличие наследственных заболеваний, кроме гемофилии, отрицает. (Отрывается от чтения, поднимает палец.) Ге-мо-фи-ли-и! В марте 1937-гo перенес пневмонию, после чего заявил врачам шестнадцатой горбольницы, что желает сделать признание и является царевичем Алексеем, укрывшимся от возмездия. При ликвидации семьи последнего царя был якобы чудесно спасен и проживал в Киеве под чужим именем, получив паспорт при помощи связей, раскрыть которые отказался. Бред устойчивый, систематизированный, с мотивом преследования. Утверждает, что помнит схему расположения комнат во всех дворцах. На плече характерный шрам от пулевого ранения, происхождение шрама приписывает расстрелу, был якобы ранен и выхожен крестьянами. Контактен, критичен, с персоналом любезен. Бывают приступы подавленности. Слезлив, эмоционально лабилен, жалобы на постоянный голод, капризы, требования изысканной пищи. Рассеян, легко утомляется. Позволяет себе высказывания антисоветского характера, в основном в связи с Гражданской войной. Носогубная асимметрия… ну, это так… А, вот: утверждает, что как наследник престола знает пути к спасению Отечества. Объективно: так… ну, это вам не надо. Шизофрения. Ну, это мы будем смотреть, какая там шизофрения… Неопрятность, сознание разорванное, концентрация слабая. Утверждает, что знает французский язык. При проверке специалистом обнаруживаются знания в объеме четырех классов средней школы. Объясняет, что многое забыл. Рассказывает вымышленные подробности царского быта. Лечение принимает.

История номер два. Михайлова Анастасия Петровна, точная дата рождения неизвестна, социальное происхождение неизвестно, без определенных занятий, детей, с ее слов, нет. Наличие наследственных заболеваний отрицает. Арестована в 1927 году по делу антисоветской группы розенкрейцеров, (Поднимает палец.) Ро-зен-крей-це-ров! Это германский шпионаж в чистом виде! (Читает далее.) Выдавала себя за царевну Анастасию, чудесно спасшуюся после расстрела. В кружке розенкрейцеров была предметом поклонения, жила на пожертвования. По освидетельствовании переведена для пожизненного наблюдения в психиатрическую лечебницу номер девять. Устойчивый паранойяльный бред без слуховых и вис-це-ральных галлюцинаций… Висцеральных! Обычно сознание ясное, проявляет хитрость… Ну, это мы будем смотреть, какая хитрость. Развитие без патологии, легкое истощение… так… менструации регулярно, болезненные… так… утверждает, что знает французский язык… контакты и родственники не выявлены… так… мышление паралогичное, с элементами резонерства. Слезлива, обидчива, эротические фантазии о близости с врачом. Постоянно прячет пищу под матрас. Жалобы на голод, на отсутствие общества. С другими больными ровна, намекает на высокое происхождение, о подробностях не рассказывает. Суицидальная попытка в январе 1935 года. С интересом прочитывает газеты, делает записи якобы по-французски, но в действительности бессмысленные. Любит и поливает цветы в отделении. Носогубная… ну, дальше по специальности.

Теперь так: они не знают. Им сказали обоим, что повезли в Москву на переосвидетельствование. Он, значит, прибыл с лечебницы в Киеве, она с лечебницы номер девять в Ленинграде. Они лечение тут не получают, чтобы ясное сознание и все такое. Поэтому у них возможно буйство и вплоть даже до попытки бегства. Вы сами должны понимать, что мы их обязаны сдать живыми, а дальше будет поступлено сообразно как надо. Поэтому в случае их каких-то действий — не до смерти. Это ясно? Не до смерти.

Что я намерен вам довести? Я повторяю, что это дело государственное. Если бы оно не было, то оба уже были бы понятно где. Раз зачем-то держали, значит, надо. Они под особым наблюдением обое, с самого начала, и о них докладывалось туда, куда, сами понимаете, просто так не будут. Сейчас будет очная ставка, весь результат пойдет туда же. Вы люди собрались серьезные, я вам тут азбуку рассказывать не буду. Но время вы сами видите какое, все на разгром врага и вообще. И хотя мы разгромим, конечно, врага… (Оглядывается.) Но сами понимаете, сейчас любая мелочь может иметь. Она такое может иметь значение, что некоторые могут полететь очень далеко. Если в такое время им сделана ставка, то это значит, что не просто так. Это всякое может быть. И я хочу, чтобы вы осознавали. Все, что тут сейчас будет, никто не должен знать вообще. Если одно слово просочится, то вы будете известно где. Вы нигде уже не будете. Одно слово! Все, что сейчас будет, — это никому. Ясно это? Я всех спрашиваю: ясно это?

РАЗРОЗНЕННЫЕ ГОЛОСА ИЗ ЗАЛА. Так точно!

ПОЛКОВНИК. Вольно, дальнейшее вам будет доведено.

Занавес раздвигается. Комната: шесть окон, занавешенных зелеными портьерами, конторский шкаф, на нем фикус в горшке, стол, вокруг него десять стульев, на стене огромный портрет Сталина. Солдат вводит Алексея, указывает ему на стул и уходит. Алексей садится, но, как только солдат ушел, встает и медленно обходит комнату. С противоположной стороны солдат вводит Анастасию, в руках у нее вышивание. Солдат уходит. Анастасия стоит и смотрит на Алексея, тот опять встает. Они молча, недоверчиво смотрят друг на друга.

АЛЕКСЕЙ. Здравствуйте. Вы мой доктор?

АНАСТАСИЯ. Нет, это вы мой доктор.

Пауза.

АЛЕКСЕЙ. Вы пришли ко мне?

АНАСТАСИЯ. Да, меня привели к вам.

АЛЕКСЕЙ. Тогда мы должны быть осторожны.

АНАСТАСИЯ. Мы всегда должны быть осторожны. Я иногда бывала неосторожна, и было нехорошо.

АЛЕКСЕЙ. Если мы будем осторожны, нам ничего не сделают.

АНАСТАСИЯ. Это мне всегда говорили и всегда что-нибудь делали.

АЛЕКСЕЙ. Я вас прошу быть спокойной. Мне кажется, я вас знаю.

АНАСТАСИЯ. Мне тоже так кажется.

АЛЕКСЕЙ. Вы изменились, но я вас знаю.

АНАСТАСИЯ. Вы тоже изменились, но мы должны быть осторожны.

АЛЕКСЕЙ. Мы будем осторожны. Мы должны помогать друг другу.

АНАСТАСИЯ. Все люди должны помогать друг другу.

АЛЕКСЕЙ. Вы не очень сильно изменились.

АНАСТАСИЯ. А вы совсем не изменились.

АЛЕКСЕЙ. Я очень сильно изменился. Прошло много лет.

АНАСТАСИЯ (эхом). Да, очень много.

АЛЕКСЕЙ (загибая пальцы). Один, два, три, четыре, двадцать три года.

АНАСТАСИЯ. Мне было семнадцать лет.

АЛЕКСЕЙ. Это ты? Я знал.

АНАСТАСИЯ. И я знала.

АЛЕКСЕЙ. Что ты знала?

АНАСТАСИЯ. Что это ты.

АЛЕКСЕЙ (подозрительно). Откуда ты знала?

АНАСТАСИЯ. Я видела сон.

АЛЕКСЕЙ. Какой сон?

АНАСТАСИЯ. Там была какая-то комната, темная. И стулья, много стульев, все пустые. Вошла я, вошел ты, а прочие так и остались пустые. И я все думала: почему десять, если нас двое? А потом поняла. Потому что нас осталось двое.

АЛЕКСЕЙ. Но я не знал.

АНАСТАСИЯ. И я не знала.

АЛЕКСЕЙ. Мне кажется, я должен наконец… Позволь мне наконец… (Подходит к ней.)

АНАСТАСИЯ. Нет, не надо. Я все боюсь, что это не ты.

АЛЕКСЕЙ. Кто же еще это может быть?

АНАСТАСИЯ. Какой-нибудь… врач.

АЛЕКСЕЙ. Я не врач. Скажи мне, как тебя теперь зовут?

АНАСТАСИЯ. Меня зовут так же, как и звали.

АЛЕКСЕЙ. Я тоже сохранил мое имя. А как теперь твоя фамилия?

АНАСТАСИЯ. Моя фамилия теперь больная Михайлова.

АЛЕКСЕЙ. Это хорошая фамилия, достойная фамилия. Был род Михайловых.

АНАСТАСИЯ. А какая теперь твоя фамилия?

АЛЕКСЕЙ. Я скажу тебе после. Скажи мое домашнее имя.

АНАСТАСИЯ (после паузы, задумчиво). Твое домашнее имя… было… Мася.

АЛЕКСЕЙ (разочарованно). Нет, не так.

АНАСТАСИЯ (смущаясь). Ну конечно, не так! Я тебя проверяю. Твое домашнее имя… было… Скажи мне сначала мое домашнее имя!

АЛЕКСЕЙ. Я первый спросил!

АНАСТАСИЯ. Но я девочка!

АЛЕКСЕЙ (с облегчением). Да, это ты. Когда я тебя обгонял, ты тоже всегда говорила: но ведь я девочка.

АНАСТАСИЯ. А ты говорил: ну и что, ведь я царь!

АЛЕКСЕЙ. Но я и был царь.

АНАСТАСИЯ (смеясь). Над всеми царь, а над девочками не царь. Я вырасту, выйду замуж за принца, принц побьет тебя.

АЛЕКСЕЙ. Я сам побью принца силой русского оружия!

АНАСТАСИЯ. И тут я уже ничего не могла сказать, потому что тоже любила силу русского оружия.

АЛЕКСЕЙ. Никто не устоит против силы русского оружия!

Шевелится портьера.

АНАСТАСИЯ. Ты изменился.

АЛЕКСЕЙ. А ты не изменилась. Я тоже видел сон.

АНАСТАСИЯ. Расскажи.

АЛЕКСЕЙ. Я видел комнату, и в ней много стульев. И там были мы, но не вдвоем. Эти стулья были люди, ты понимаешь? Они смотрели за нами. И я боялся сесть на стул, потому что в то же самое время это мог оказаться человек. И там была ты, но я боялся обнять тебя, потому что ты смотрела за мной. Я думал, что тебя прислали смотреть за мной.

АНАСТАСИЯ. Я не буду смотреть за тобой, я буду смотреть на тебя.

АЛЕКСЕЙ. Так мне можно обнять тебя?

АНАСТАСИЯ. Тебе можно обнять меня, Брюшенька.

АЛЕКСЕЙ (застывает). Так ты помнишь?

АНАСТАСИЯ. Но мы должны быть осторожны.

АЛЕКСЕЙ. Мы будем осторожны. (Бережно обнимает ее.)

Некоторое время стоят неподвижно.

Начиная с этого момента Алексей становится оживлен и почти весел, он обращается к Анастасии нежно, с интонациями тринадцатилетнего мальчика, Анастасия все еще недоверчива.

Я всегда знал, что ты жива.

АНАСТАСИЯ (после долгой паузы). Я не жива.

АЛЕКСЕЙ (весело). Да, пожалуй, я тоже. Конечно, ты права. Я тоже не жив. Но теперь мы вместе и все будет хорошо.

Алексей встает, подходит к Анастасии, опускается на колени и пытается с детскими ужимками ее обнять. Она отталкивает его.

В этот момент входит солдат с подносом, на подносе чайник, чашки, тарелочка с двумя чахлыми бутербродами. Алексей крепче обнимает Анастасию, она перестает вырываться. Солдат ставит поднос на стол.

(Солдату.) Вы забыли сливки. Сестра любит чай со сливками. Принесите, пожалуйста, сливки.

СОЛДАТ. Не положено. (Уходит.)

АНАСТАСИЯ (вырывается из рук Алексея). Я никогда не любила сливки. Это Маша любила сливки. Вы всё забыли, всё перепутали.

АЛЕКСЕЙ (садится снова на свой стул). Ничего подобного. Это ты забыла.

АНАСТАСИЯ. Я ничего не забыла.

АЛЕКСЕЙ. Ты любила сливки. И Маша тоже. А я не любил. Терпеть не мог сливки.

АНАСТАСИЯ. Да, это верно. И папа никогда не любил.

АЛЕКСЕЙ. Папа любил меня больше всех.

АНАСТАСИЯ. Папа любил меня, потому что я была швибзик.

АЛЕКСЕЙ. Кто ты была?

АНАСТАСИЯ. Вы всё забыли. Это не вы.

АЛЕКСЕЙ (становясь подчеркнуто строгим). Мы должны быть осторожны.

АНАСТАСИЯ. Откуда вы знаете, что мы должны и как мы должны? Я ничего не должна. Мне уже не будет хуже. Вы не помните даже швибзика.

АЛЕКСЕЙ. Я помню швибзика. Я проверял вас.

АНАСТАСИЯ. Зачем вам проверять меня, когда — вот? (Закатывает рукав и показывает ему локтевой сгиб.)

АЛЕКСЕЙ. Это может быть у другой, это может быть у многих… Папа больше всех любил меня, потому что я был царь. А швибзик может быть кто угодно. Ты много бегала и смеялась, и поэтому швибзик. А я был коричневый медвежонок, brun, поэтому брюша.

АНАСТАСИЯ. Я знаю, что коричневый будет brun!

АЛЕКСЕЙ (быстро, по-французски). Если вы хотите, чтобы нам сохранили жизнь, вы должны играть со мной и все подтверждать.

АНАСТАСИЯ (по-французски, запинаясь). Мой дом слева, Анна идет на вокзал, вокзал далеко.

СОЛДАТ (входя). Не положено.

АЛЕКСЕЙ. Что не положено?

СОЛДАТ (тупо). Не положено! (Уходит.)

АЛЕКСЕЙ. Он все слышит.

АНАСТАСИЯ. Я вам говорила.

АЛЕКСЕЙ. Я знал. Почему ты говорила эту чушь?

АНАСТАСИЯ. Почему, почему. Должен сам понимать почему. Сам сказал, они все слышат. (Разливает чай.)

Алексей пытается ей помочь, она шлепает его по руке, как маленького мальчика. Оба молча глядят на бутерброды, потом одновременно протягивают к ним руки, их руки сталкиваются. Алексей пытается задержать руку Анастасии, та отдергивает ее.

АЛЕКСЕЙ. И я знаю, кто ты. Я сразу тебя узнал. Я узнал бы тебя даже через тысячу лет.

АНАСТАСИЯ. Голова болит. Доктор, прошу вас, скажите, чтобы мне не давали столько таблеток. От них у меня все время болит голова.

АЛЕКСЕЙ. Хорошо, хорошо. Я скажу, чтоб они не давали тебе таблеток.

АНАСТАСИЯ (светским тоном). Расскажите мне новости. Что там происходит?

АЛЕКСЕЙ. Где?

АНАСТАСИЯ. Там, у них.

АЛЕКСЕЙ (пожимает плечами). Ничего особенного. Что у них может происходить такого, что имело бы для нас значение?

Анастасия внезапно вскакивает, подбегает к первой портьере и резким движением отдергивает ее. Зрителю не видно, что там, за портьерой: по-видимому, пусто. Алексей следит за ней разинув рот. Анастасия задергивает портьеру и возвращается на свое место.

АНАСТАСИЯ (понизив голос и озираясь). А я слыхала, что немцы стоят под Могилевом!

АЛЕКСЕЙ (с искренним удивлением). Немцы? Какие немцы?

АНАСТАСИЯ (шепотом). Вот-вот Могилев будет сдан. Это не мое мнение, так все говорят…

АЛЕКСЕЙ. Боже, я так и знал, я так и знал… В Могилеве у папы была Ставка… (Обхватывает руками голову.) Мы не должны были останавливаться после Брусиловского прорыва… Надо было развивать, развивать… Разве папа не разбил немцев?

АНАСТАСИЯ (берет бутерброд и жадно ест). Ты ничего не знаешь? Ты сумасшедший!

АЛЕКСЕЙ. Я не сумасшедший. Ты не должна говорить, что я сумасшедший!

АНАСТАСИЯ (невозмутимо ест). Ну конечно, ты сумасшедший. Ты до сих пор думаешь, что папа разбил немцев.

АЛЕКСЕЙ. Нас бомбили, но я не думал, что это немцы.

АНАСТАСИЯ. А кому же еще нужно нас бомбить?! Немцы — враги России. Мы не добили тогда немцев, потому что мы добили нас. Если бы нас тогда не добили, то мы добили бы немцев, и тогда бы нас не бомбили. А ты сумасшедший и ничего не знаешь.

АЛЕКСЕЙ. Нет-нет, я все знаю. Я проверял тебя.

АНАСТАСИЯ. Так вы меня опять разыграли!

АЛЕКСЕЙ. Ну да, как тогда, с розовой собакой.

АНАСТАСИЯ (поднимает голову и изумленно смотрит на Алексея). С розовой собакой… Боже мой… но ты так переменился, я бы никогда… Нет, нет…

АЛЕКСЕЙ. Наконец-то!

Анастасия протягивает руку и кладет ее на руку Алексея. Они держатся за руки. Вдруг Анастасия выдергивает свою руку.

АНАСТАСИЯ (с внезапным отчаянием). Мой бедный, глупый мальчик, мальчик Брюша… Неужели ты не понимаешь? Если они узнают правду, они нас убьют.

АЛЕКСЕЙ. Они не посмеют.

АНАСТАСИЯ. Я говорила им правду, потому что хотела умереть, но теперь я не хочу.

АЛЕКСЕЙ. Ты не умрешь.

АНАСТАСИЯ. Они все подслушивают. (Указывает на окна.)

АЛЕКСЕЙ. В этом все и дело. Это самое главное, ты понимаешь? (Раздельно, как ребенку.) В этом все и дело. Ты должна говорить все, что хочешь, но мы должны быть осторожны. Ты должна говорить так, как можешь говорить только ты.

АНАСТАСИЯ (медленно догадываясь). Я видела сон про дворец…

АЛЕКСЕЙ. Правильно, правильно!

АНАСТАСИЯ. Мне снилось… что мы гуляем по нашему дворцу.

АЛЕКСЕЙ. Ну конечно! По нашему дворцу!

АНАСТАСИЯ. И там, в нашем дворце… была розовая собака.

АЛЕКСЕЙ (с досадой). Розовая собака, розовая собака… Это все глупости! Ты видела Григория?

АНАСТАСИЯ (повторяя, словно загипнотизированная). Да, я видела… Григория…

АЛЕКСЕЙ (наводя ее на мысль). И что же Григорий?!

АНАСТАСИЯ. Григорий… у нас был такой больной… да, такой больной. Но потом его выписали.

АЛЕКСЕЙ. Он не был больной! Он лечил меня, я помню! Ты все лжешь, что он был больной!

АНАСТАСИЯ (виновато). Ну конечно, не больной. Это был такой врач, он лечил тебя, я помню. Но его потом выписали. Врача же тоже могут выписать, был врач, потом выздоровел, его выписали!

АЛЕКСЕЙ (в искреннем ужасе). Что они с тобой делали?!

АНАСТАСИЯ. О… они многое со мной делали. Многое, многое. Но теперь мы вместе, да, и все позади?

АЛЕКСЕЙ. Сколько времени ты… у них?

АНАСТАСИЯ. Много, много. После того как мы с тобой убежали… после того как нас вывел матрос… ты же помнишь, как нас вывел матрос?

АЛЕКСЕЙ (в отчаянии). это тебя вывел матрос! Меня спрятал солдат!

АНАСТАСИЯ (лихорадочно перестраиваясь по ходу). Ну хорошо, после того как тебя спрятал солдат, меня вывел матрос. И я жила в Петербурге как дама. Он поселил меня у себя и содержал как даму. Но я болела очень долго, пойми. Я плохо помню. Я помню только, что он однажды не пришел, ушел и не пришел, а я была еще очень слаба и осталась без средств. Я все помнила, но как бы сквозь сон. И тогда добрый старичок, сосед, взял меня к себе. У него были очень славные люди, все они поклонялись мне. Они говорили, что я чудесно спаслась, что я чудо. Мама тоже мне говорила, что я чудо. Я чудо?

АЛЕКСЕЙ (равнодушно). Ты чудо.

АНАСТАСИЯ. Потом их всех куда-то увезли, а меня стали лечить. Это было давно, меня уже много лет лечат. Уже почти столько лет, сколько мне было… тогда.

АЛЕКСЕЙ. А меня недавно. Я никому не говорил.

АНАСТАСИЯ (с живым интересом). Почему же ты сказал?

АЛЕКСЕЙ. Я подумал, что умираю, и решил сказать.

АНАСТАСИЯ. Но ведь ты не умер?!

АЛЕКСЕЙ. Кажется, нет. Нельзя же допустить, что после смерти… вот это.

АНАСТАСИЯ. Почему же нельзя? После смерти все можно допустить. Я очень грешна. Я однажды взяла эклер и не сказала.

АЛЕКСЕЙ. Я люблю эклеры. Если бы я стал царь, я бы ел одни эклеры.

АНАСТАСИЯ. Я помню, помню… Бедный мой мальчик… Когда мы выйдем отсюда, я куплю тебе тысячу эклеров… Помнишь, как однажды мы играли в прятки в комнате у maman, и я тебя нашла, и ты проиграл мне пять эклеров? Эклеры — это очень вкусно, в особенности шоколадные! Ты сидел вот здесь. (Резко поднимает скатерть.)

Под столом сидит человек в форме. Он встает, одергивает китель и смущенно уходит.

АЛЕКСЕЙ. Откуда ты знала, что он там?

АНАСТАСИЯ (гордо). Я всегда все знаю! Я ведь и тебя тогда нашла! Теперь он должен мне пять эклеров. (Кричит в зал.) Слышите? Вы должны мне пять эклеров!

АЛЕКСЕЙ. Зачем тебе эклеры? Ты любила безе и птифуры. Я куплю тебе сто тысяч безе и двести миллионов птифуров, клянусь.

АНАСТАСИЯ. А тебе снятся сны?

АЛЕКСЕЙ. А как же, конечно. Небось поинтересней, чем тебе. Мне снилось, что я… (Задумывается.) …что меня назначили начальником отдела.

АНАСТАСИЯ (испуганно). Какого отдела?

АЛЕКСЕЙ. Второго отдела комиссариата.

АНАСТАСИЯ. Брюшенька! Какого комиссариата?

АЛЕКСЕЙ. Ну… самого главного.

АНАСТАСИЯ. И что дальше?

АЛЕКСЕЙ. О, у меня было много планов спасения. Очень много. Я их даже записывал, но потом все сжег, чтобы никому не досталось. А дальше была чистка, и меня вычистили. (Стряхивает крошки с одежды.)

АНАСТАСИЯ. Почему?

АЛЕКСЕЙ. Я скрыл свое происхождение.

АНАСТАСИЯ. А какое у вас происхождение? Там, во сне?

АЛЕКСЕЙ. Мой отец был… (Задумывается.) …сапожником. Богатым сапожником. Очень богатым. Очень, очень богатым сапожником. То есть, прошу прощения, он был портным. Очень богатым портным. У него было много…

АНАСТАСИЯ. Итак, тебя вычистили. Что было дальше?

АЛЕКСЕЙ. Дальше меня нужно было казнить.

АНАСТАСИЯ. За то, что ваш отец был портным?

АЛЕКСЕЙ. Да.

АНАСТАСИЯ. Что ж, это справедливо. Расскажи, как тебя казнили.

АЛЕКСЕЙ. Меня принесли в комнату, там было три стула… На один стул посадили папу, на другой — маму… На третий стул они посадили меня… Ты стояла у стены, у тебя на руках был Джимми…

Портьера на втором окне слабо шевелится.

АНАСТАСИЯ (косится на портьеру, шепотом). Нет, нет, замолчи, это не то… (Громко.) Это очень скучный сон, я не хочу его больше слушать.

АЛЕКСЕЙ. На стульях лежали подушечки… Я все думаю: зачем подушечки? Зачем они позволили нам взять подушечки? Такие красивые подушечки, потом очень трудно отмывать с них кровь…

Портьера снова шевелится.

АНАСТАСИЯ. Замолчи, умоляю тебя!

АЛЕКСЕЙ. Они стали читать какую-то бумагу, очень глупую, я не мог понять ни слова… Я поглядел на тебя, ты была бледна и прижимала к себе Джимми…

АНАСТАСИЯ (всхлипывает). Я не должна была брать Джимми с собой…

АЛЕКСЕЙ. Ты не знала.

АНАСТАСИЯ. Знала. Мы все знали.

АЛЕКСЕЙ. Я не знал.

АНАСТАСИЯ. Я не должна была брать Джимми…

АЛЕКСЕЙ. Потом меня что-то горячее толкнуло в грудь, и я упал.

АНАСТАСИЯ (плачет). Нет, нет…

АЛЕКСЕЙ. Я упал, но я был еще не мертвый. Я видел папу и маму, они были мертвые. И Оля, и Маша, и Таня, и ты — все были мертвые. (Косится на портьеру, громко.) Смешной сон, правда?

АНАСТАСИЯ. Смешной?!

АЛЕКСЕЙ (очень громко). Мне часто снятся такие сны, будто я не тот, кто я на самом деле. Будто мой отец был сапожник. Людям часто снится, будто они не те, за кого себя выдают. Будто они не сапожники. Это все из-за Фрейда. Вы читали Фрейда? Он враг советского народа.

АНАСТАСИЯ (не слушая его). Я тоже не была мертвая… Это потому что пуля попала в Джимми… Я не должна была брать Джимми, но я взяла его, потому что думала: они увидят Джимми, и им станет его жалко…

АЛЕКСЕЙ. Молчи, молчи!

АНАСТАСИЯ. Они стали колоть нас штыками… Я видела, как они кололи штыком тебя, но ты не пошевелился, я поняла, что ты умер, и мне стало все равно… Штык уколол меня в плечо, и я закричала… Тогда они стали бить меня по голове. (Закрывает руками голову.) Они ужасно били меня, я просила, чтоб они меня застрелили, но они не послушались… Потом я ничего не помню…

АЛЕКСЕЙ. Ах, замолчи…

Портьера на втором окне опять шевелится.

Алексей вскакивает, подбегает к окну и отдергивает портьеру. Там человек в форме. Он спрыгивает с подоконника, обдергивает китель и уходит.

АНАСТАСИЯ. Однако, доктор, мы отвлеклись.

АЛЕКСЕЙ. Это просто ветер. Там никого не было.

АНАСТАСИЯ. Ну конечно, ветер. Лейтенант зюйд-вест.

АЛЕКСЕЙ (поправляя). Старший лейтенант.

АНАСТАСИЯ. Да, да. Простого зюйд-веста не послали бы. Только старший.

АЛЕКСЕЙ (гладит ее руки). Да, да, успокойся, прошу тебя.

АНАСТАСИЯ. Хочешь, я расскажу тебе, что мне на самом деле снится?

АЛЕКСЕЙ. Хочу.

АНАСТАСИЯ. Чаще всего мне снится, будто мы с тобой играем в лаун-теннис.

АЛЕКСЕЙ. Ты же знаешь, я никогда не играл хорошо в лаун-теннис. Мне не позволяли.

АНАСТАСИЯ. А в моем сне ты играл очень хорошо. Давай сыграем партию, пожалуйста, мне так хочется!

Анастасия вскакивает и тянет Алексея за собой, тот упирается, потом встает. Они становятся друг напротив друга и изображают игру. Алексей посылает невидимый мяч слишком сильно и вбок, он падает на пол возле первого окна. Анастасия подбегает к окну, слегка приоткрывает портьеру и несколько мгновений пристально смотрит на то, что за нею (зрителю не видно). Нагибается, подбирает мяч.

Игра продолжается.

АЛЕКСЕЙ (запыхавшись). Я устал.

АНАСТАСИЯ. Прости меня.

Садятся. Анастасия наливает чай в чашки, разламывает второй бутерброд, половину отдает Алексею. Алексей ест.

АЛЕКСЕЙ. Помнишь, какой вкусный хлеб был раньше?

АНАСТАСИЯ. Я не любила хлеб.

АЛЕКСЕЙ. Я тоже не любил.

АНАСТАСИЯ. Одна Ольга любила хлеб, больше никто. Мама говорила, что любит, но она не любила, я знаю.

АЛЕКСЕЙ. Этот хлеб невкусный. (Доедает и облизывает пальцы.)

АНАСТАСИЯ (протягивает Алексею свою половинку бутерброда, к которой еще не притронулась). Помнишь, как мы делали, когда нам велели есть овсянку?

АЛЕКСЕЙ. Помню. Мы придумывали для себя разные истории.

АНАСТАСИЯ. Ты придумывал, будто твой прибор — это военный корабль, а овсянка — это флот противника, и ты должен его уничтожить.

АЛЕКСЕЙ. А ты придумывала, будто овсянка — это волшебное зелье, если съешь его до последней капельки, станешь самой красивой на свете и научишься летать.

АНАСТАСИЯ. Придумай что-нибудь про этот бутерброд.

АЛЕКСЕЙ. Я придумаю, что это эклер. (Ест и жмурится от наслаждения.)

АНАСТАСИЯ. Вкусно?

АЛЕКСЕЙ. Очень. (Соскальзывает со стула, садится на пол у ног Анастасии, прижимается к ней, обнимает ее колени.)

АНАСТАСИЯ (гладит его по голове). Как ты думаешь, что они с нами сделают?

АЛЕКСЕЙ. Я думаю, если мы будем вести себя правильно, они нас отпустят.

АНАСТАСИЯ. А потом? Куда мы пойдем, когда они нас отпустят?

АЛЕКСЕЙ. Я пойду на фронт. Ведь под Могилевом немцы.

АНАСТАСИЯ. Я тоже пойду на фронт, сестрой милосердия.

АЛЕКСЕЙ. Ты никогда не хотела быть сестрой милосердия. Когда мы играли в войну, ты хотела быть казачьим атаманом.

АНАСТАСИЯ. Да, правда, я забыла.

АЛЕКСЕЙ. Ты рисовала себе во-от такие усы.

АНАСТАСИЯ. Да, да.

АЛЕКСЕЙ. Мы разобьем немцев. В военной стратегии самое главное — все время развивать. Если бы мы развивали после Брусиловского прорыва, сейчас бы под Могилевом были мы, а не они. Я буду развивать, и меня произведут в генералы.

АНАСТАСИЯ. А потом?

АЛЕКСЕЙ (серьезно, озабоченно). Полагаю, я должен буду принять на себя ответственность за мой народ.

АНАСТАСИЯ. Да, ты прав.

АЛЕКСЕЙ. Будет трудно, но я должен справиться.

АНАСТАСИЯ. Ты справишься.

АЛЕКСЕЙ. Я распоряжусь, чтоб у каждого к ужину был эклер.

АНАСТАСИЯ. Ты говоришь, как Мария-Антуанетта.

АЛЕКСЕЙ. А как она говорила? Я забыл.

АНАСТАСИЯ. Она сказала: если у них нет хлеба — пусть едят пирожные.

АЛЕКСЕЙ. А, да-да. Бедняжка. Но у нас будет не так. Кто любит хлеб, тот будет сколько захочет есть хлеб, а кто любит пирожные — будет сколько захочет есть пирожные.

АНАСТАСИЯ (жалобно). А можно мне к ужину безе?

АЛЕКСЕЙ (небрежно). Разумеется. Сколько захочешь.

АНАСТАСИЯ. А что мы сделаем с ними?

АЛЕКСЕЙ. С кем?

АНАСТАСИЯ. С ними. Ну, со всеми. Кто убил папу и маму, и всех…

АЛЕКСЕЙ. Мы их казним. Это будет нелегко. Но я должен справиться.

АНАСТАСИЯ. Ты справишься.

АЛЕКСЕЙ. Нужно будет заказать в Париже гильотину.

АНАСТАСИЯ. Нет, лучше зашить их в медвежьи шкуры и скормить собакам.

АЛЕКСЕЙ. А потом колесовать на площади.

АНАСТАСИЯ. Или сначала колесовать.

Говорят все быстрей и громче, смеются, корча ужасные гримасы.

АЛЕКСЕЙ. А потом посадить на кол.

АНАСТАСИЯ. Сперва выколоть им глаза.

АЛЕКСЕЙ. Потом на костер.

АНАСТАСИЯ. Масло для варки лучше взять оливковое.

АЛЕКСЕЙ. Когда их вздернут на дыбу, они будут кричать, кричать, кричать.

АНАСТАСИЯ. А потом я возьму штык и буду колоть их.

АЛЕКСЕЙ. А кто закричит, того будут бить прикладом.

АНАСТАСИЯ. Они будут умолять, чтоб их застрелили…

АЛЕКСЕЙ. Но их никто не станет слушать.

АНАСТАСИЯ. Обойдемся без гильотины.

АЛЕКСЕЙ. Это будет нелегко.

АНАСТАСИЯ. Ты справишься.

АЛЕКСЕЙ. А всем, кто придет на казнь, будут раздавать эклеры.

АНАСТАСИЯ. И безе.

АЛЕКСЕЙ. Нет, нет, это жестоко.

АНАСТАСИЯ. Хорошо, тогда только эклеры.

АЛЕКСЕЙ. Я не об этом. Ты меня прекрасно понимаешь. Может быть, все-таки ограничимся высылкой?

АНАСТАСИЯ. Да? А с папой, и мамой, и мной, и тобой они ограничились? Зачем они убили папу с мамой?!

АЛЕКСЕЙ. Это же была не их воля.

АНАСТАСИЯ. Они ничего больше не умеют, только убивать. И эти ужасные таблетки. Если мы их не убьем, они перебьют всех. (В зал.) Зачем вы убили папу с мамой?

АЛЕКСЕЙ. И всех, всех!

АНАСТАСИЯ. Мы сироты, нам можно!

АЛЕКСЕЙ. У меня был сосед, там, где я жил. В этой страшной коммунальной квартире. Страшный сосед. Он за всеми следил. Он работал в каком-то учреждении, как они это называют, в каких-то органах. Я думаю, это были органы пищеварения, потому что он все время жрал. Он только за всеми следил. Он всегда следил за мной. Он ненавидел меня так, как будто знал, кто я на самом деле.

АНАСТАСИЯ. Но он не знал?

АЛЕКСЕЙ. И он не знал, и я не знал. Никто не знал. Но ненавидели все. У него была страшная розовая собака, которая тоже меня ненавидела.

АНАСТАСИЯ. Розовая собака?!

АЛЕКСЕЙ. Да. Он однажды обварил ее кипятком, и на этом боку у нее был страшный розовый лишай. Он обварил ее кипятком со зла, спьяну, когда его вычистили из органов. Она подошла к нему лизаться, а он заорал на нее: «Кыш, сволочь!» — и обдал кипятком из стакана. Но знаешь, что самое страшное? Она не убежала! Она дичилась его два дня, а потом все простила, потому что ей некуда было пойти. Она как-то зализала себе бок и стала розовая, но по-прежнему приходила к нему лизаться. Мы обязательно убьем его, мы сварим его в кипятке.

АНАСТАСИЯ. Собака нам этого не простит.

АЛЕКСЕЙ. Простит. Мы дадим ей эклеры.

АЛЕКСЕЙ. И птифуры. (Шепотом, совсем другим тоном.) Ты уверена, что мы ведем себя правильно?

АНАСТАСИЯ. Главное, чтоб они не узнали о нас правду.

Шевелится портьера на первом окне (откуда Анастасия доставала невидимый мяч). Алексей оглядывается. Встает, подходит к окну и резким движением отдергивает портьеру — там стоит человек в штатском, с блокнотом в руках. Алексей и человек в штатском молча смотрят друг на друга. Человек в штатском выходит из-за портьеры и уходит со сцены. Алексей подходит к Анастасии и долго молча смотрит на нее, потом замахивается, намереваясь дать ей пощечину, но не делает этого.

АЛЕКСЕЙ. Ты заодно с ними…

АНАСТАСИЯ. Я тебе все объясню.

АЛЕКСЕЙ. Ты меня обманула.

АНАСТАСИЯ. Так нужно. Я тебе все объясню.

АЛЕКСЕЙ. Ты меня обманула, ты всегда была хитрая, всегда меня обманывала! Когда мы играли в прятки, ты всегда пряталась в комнатах maman, а это не положено!

АНАСТАСИЯ. Я тебе все объясню!

АЛЕКСЕЙ. Вам приказали выведать мою тайну. Вы — агент НКВД, я вас узнал! Вы приходили меня арестовывать! На вас было кожаное пальто!

АНАСТАСИЯ. Господи…

АЛЕКСЕЙ. Это вы убили мою сестру! Убили и заняли ее место!

АНАСТАСИЯ. Прошу тебя…

АЛЕКСЕЙ. Вы немецкая шпионка! Товарищи! Товарищи, на помощь! Товарищи, будьте бдительны! Здесь немецкий шпион! Товарищи, сюда!

Портьеры не шевелятся. Анастасия опускает голову на руки и плачет. Алексей замолкает, ходит кругами по сцене, морщится, жестикулирует, что-то бормочет себе под нос. Несколько раз приближается к Анастасии, смотрит на нее и отходит. Наконец он останавливается и трогает ее за плечо. Анастасия отталкивает его руку. Алексей опять делает круги, опять приближается, садится на корточки перед Анастасией, пытается взять ее за руку — мизинцем за мизинец — с третьей попытки Анастасия позволяет ему сделать это.

Они держатся мизинцами.

Мирись, мирись и больше не дерись…

Анастасия перестает плакать. Алексей берет стул, придвигает к стулу Анастасии. Они сидят рядом, лицом к залу, и держатся за руки.

Прости меня.

Анастасия молчит.

Прости меня. Я все понял.

АНАСТАСИЯ. Понял, правда?

АЛЕКСЕЙ. Правда.

АНАСТАСИЯ. Я знала, знала, что ты поймешь! Мы с тобой всегда понимали друг друга без слов — как тогда, помнишь, с розовой собакой?

АЛЕКСЕЙ. Хватит, прошу вас.

АНАСТАСИЯ. Всегда понимали. Всегда. (Улыбается.)

АЛЕКСЕЙ. Вы могли бы быть неплохой актрисой. Я ведь и в самом деле поверил, что вы сотрудник НКВД и должны были меня разоблачить.

АНАСТАСИЯ. Как ты думаешь, они тоже поверили, что ты поверил, что…

АЛЕКСЕЙ. Надеюсь.

АНАСТАСИЯ. Они должны думать, будто мы… (Пауза.) И будто мы думаем, что они думают, что мы…

АЛЕКСЕЙ. Да, да, я понимаю.

АНАСТАСИЯ. Мы должны вести себя умно. Должны пройти по лезвию бритвы.

АЛЕКСЕЙ. Да, да.

АНАСТАСИЯ. Мы их перехитрим.

АЛЕКСЕЙ. Да.

АНАСТАСИЯ. Мы не позволим им узнать о нас правду.

АЛЕКСЕЙ. Ни в коем случае.

АНАСТАСИЯ. Когда они убедятся, что мы… (Пауза.) …может быть, они нас отпустят.

АЛЕКСЕЙ. Да, наверное… Отпустят. Должны отпустить. На войну с немцами нас, конечно, не возьмут. (Вздыхает.)

АНАСТАСИЯ. Да, к сожалению, не возьмут. Но мы будем просто жить где-нибудь.

АЛЕКСЕЙ. В каком-нибудь маленьком тихом городе.

АНАСТАСИЯ. В самом-самом маленьком.

АЛЕКСЕЙ. Или в деревне…

АНАСТАСИЯ. Нет, лучше все-таки в городе… У нас будет маленький домик на окраине.

АЛЕКСЕЙ. У нас нет денег.

АНАСТАСИЯ. Совсем маленький, совсем старенький, который никому не нужен.

АЛЕКСЕЙ. С маленьким-маленьким садиком.

АНАСТАСИЯ. Совсем маленьким: два дерева — одна яблоня и… и одна вишня.

АЛЕКСЕЙ. Лучше слива.

АНАСТАСИЯ. Хорошо, пусть будет слива. И цветы.

АЛЕКСЕЙ. И мы заведем собаку.

АНАСТАСИЯ. Утром я буду вставать рано-рано. Полью цветы, покормлю собаку и пойду в boulangerie.

АЛЕКСЕЙ. Что вы сказали?

АНАСТАСИЯ. Пойду в булочную за свежим хлебом и пирожными. Булочная — boulangerie. Вокзал — le gar. Анна идет на вокзал — Anne marshes à la gar. Больше я ничего не помню. Я ведь почти не училась французскому.

АЛЕКСЕЙ (догадавшись). А, так вот почему тогда…

АНАСТАСИЯ. Да. По-французски со мной говорить бессмысленно.

АЛЕКСЕЙ. Но мы не будем говорить по-французски, чтобы нас не приняли за шпионов.

АНАСТАСИЯ. Мы не будем ходить в boulangerie, мы будем ходить в булочную.

АЛЕКСЕЙ. Но у нас нет денег.

АНАСТАСИЯ. Мы будем служить.

АЛЕКСЕЙ. Нас не возьмут на службу.

Анастасия берет со стола вышивание и продолжает вышивать. Она очень спокойна.

АНАСТАСИЯ. Сперва не возьмут, а потом возьмут. Ведь все уйдут на войну, служить будет некому.

АЛЕКСЕЙ. Да… возможно. А где мы будем служить?

АНАСТАСИЯ. Где-нибудь. Я, например, могла бы служить на почте… да, я думаю, смогла бы.

АЛЕКСЕЙ. Я тоже.

АНАСТАСИЯ. Мы не можем служить вместе, это — семейственность.

АЛЕКСЕЙ. Я буду служить в другом почтовом отделении. И мы сможем писать друг другу письма.

АНАСТАСИЯ. В маленьком-маленьком городе может быть только одно почтовое отделение. Хорошо, ты будешь служить на почте, а я буду делать шляпы… нет, наверное, когда война, шляп никто носить не станет. Лучше я буду просто вести хозяйство. Я умею вести хозяйство.

АЛЕКСЕЙ. Да, да. Пока ты ходишь за свежим хлебом и пирожными, я накрою на стол.

Оба говорят как дети, с детскими интонациями и детским выражением на лицах.

АНАСТАСИЯ. Я приду, и мы будем завтракать.

АЛЕКСЕЙ. А потом я пойду на службу, а ты останешься дома и будешь вести хозяйство.

АНАСТАСИЯ. Я буду вести хозяйство и ждать твоего возвращения со службы.

АЛЕКСЕЙ. А вечером мы будем читать книги.

АНАСТАСИЯ. В саду под яблоней.

АЛЕКСЕЙ. Каждый вечер.

АНАСТАСИЯ. И обсуждать их.

АЛЕКСЕЙ. И собирать puzzle.

АНАСТАСИЯ. И ставить из пьес Чехова.

АЛЕКСЕЙ. И рисовать.

АНАСТАСИЯ. И играть на фортепиано.

АЛЕКСЕЙ. Ненавижу играть на фортепиано. Я люблю играть на балалайке.

АНАСТАСИЯ. Я буду играть на рояле.

АЛЕКСЕЙ. Да, пожалуйста, играй. А я на балалайке.

АНАСТАСИЯ. Будем играть друг другу каждый вечер. Очень-очень тихо, чтоб никто не услыхал.

АЛЕКСЕЙ. А потом за нами придут.

АНАСТАСИЯ (испуганно). Нет, нет! Не придут.

АЛЕКСЕЙ. Придут. (Открывает шкаф.)

Там человек в форме. Он обдергивает китель и смущенно уходит.

Пауза.

Вот видишь?

АНАСТАСИЯ. Нет, нет. Мы будем жить очень-очень тихо, как все. Мы вступим в профсоюз. И будем платить взносы.

АЛЕКСЕЙ. А потом на почте будет чистка, и за нами придут.

АНАСТАСИЯ. Не придут. Они нас не тронут. Они забудут про нас.

АЛЕКСЕЙ. Ты думаешь?

АНАСТАСИЯ. Уверена. Ты должен слушать меня. Я старше.

АЛЕКСЕЙ. Иногда мы будем гулять по улице.

АНАСТАСИЯ. По самой-самой дальней улице, где никто не гуляет.

АЛЕКСЕЙ. И играть в лаун-теннис.

АНАСТАСИЯ. Или в прятки.

АЛЕКСЕЙ. Взрослые люди не играют в прятки.

АНАСТАСИЯ. Играют-играют, ты же видел. Они все время играют в прятки. Пожалуйста! Мне так хочется.

АЛЕКСЕЙ. Хорошо, будем играть и в прятки.

АНАСТАСИЯ. Давай поиграем прямо сейчас. Пожалуйста!

АЛЕКСЕЙ (неохотно). Хорошо…

АНАСТАСИЯ. Я буду прятаться, а ты — водить.

АЛЕКСЕЙ. Хорошо. (Закрывает глаза и начинает вслух считать о десяти.)

Анастасия ищет, где спрятаться. Сначала она прячется за третьей портьерой, откуда еще никто не выходил, потом передумывает и бежит к четвертой. Отдергивает ее, отшатывается, громко кричит.

Алексей оборачивается. Из-за четвертой портьеры выходит человек в штатском и молча уходит со сцены.

Алексей встает. Лицо его изменилось: это лицо взрослого человека. Он хлопает себя по карманам, достает коробку папирос и спички. Разминает папиросу, дует в нее. Закуривает. Садится на корточки, как з/к. Папиросу он держит тремя пальцами, как з/к.

Анастасия подходит к нему и тоже садится на корточки.

АНАСТАСИЯ. Дайте закурить.

АЛЕКСЕЙ. На. (Протягивает Анастасии коробку с папиросами.)

Она вытаскивает две, одну кладет за ухо, другую разминает и закуривает. Они курят молча, глубоко затягиваясь и сплевывая. Вдруг они начинают безудержно, до слез хохотать.

АНАСТАСИЯ. Ой, не могу…

АЛЕКСЕЙ. Да…

АНАСТАСИЯ. Ну ладно, теперь расскажите, кто вы такой на самом деле.

АЛЕКСЕЙ. Да нечего рассказывать-то. Ну, служил.

АНАСТАСИЯ. На почте?

АЛЕКСЕЙ. Нет, в одном учреждении… Потом была чистка…

АНАСТАСИЯ. И вас вычистили.

АЛЕКСЕЙ. Ну да. И меня никуда не брали на службу. Я старался сидеть тихо, как мышь. Но за мной все равно пришли.

АНАСТАСИЯ. И вы предпочли сумасшедший дом.

АЛЕКСЕЙ. Предпочел… Возможно, я совершил ошибку.

АНАСТАСИЯ (по-мужски хлопает Алексея по плечу). Ничего. Выкрутимся.

АЛЕКСЕЙ. Главное, чтоб они не узнали о нас правду.

АНАСТАСИЯ. Не узнают.

АЛЕКСЕЙ. А вас как угораздило?

АНАСТАСИЯ (машет рукой). Да в общем так же. Только меня из-за мужа никуда не брали.

АЛЕКСЕЙ. Вы замужем?!

АНАСТАСИЯ. Была.

АЛЕКСЕЙ. А где теперь ваш муж?

АНАСТАСИЯ. Какая разница. Он был матрос или солдат. Не помню. Потом ушел, и нету. Еще были мама и папа, но их убили.

АЛЕКСЕЙ. За что?

АНАСТАСИЯ. Не знаю. Кто же знает? За то, что были. Они убивают всех пап и мам, чтобы мы остались одни и наделали глупостей. Мы же ничего не можем сами. Я такая беспомощная, ужас. Если кого убивают раньше родителей, это большое счастье.

АЛЕКСЕЙ. А кто их убил?

АНАСТАСИЯ. Не знаю. Наверное, эти. Всех убивают эти, только не все понимают. Мама была добрая, папа был добрый, они были просто люди. И вот именно за это их убили. Тут можно быть кем угодно, нельзя только людьми. Они могут пожалеть бога или зверя, но людей — никогда. Надо как-то сделать, чтобы они поверили, будто мы не люди.

АЛЕКСЕЙ. Тогда нас не убьют?

АНАСТАСИЯ. Может быть, может быть…

АЛЕКСЕЙ. А дети у вас есть?

АНАСТАСИЯ. Был ребенок.

АЛЕКСЕЙ. Сын?

АНАСТАСИЯ. Дочка.

АЛЕКСЕЙ. Жаль.

АНАСТАСИЯ. Почему жаль?

АЛЕКСЕЙ. Мужское престолонаследование, безусловно, является предрассудком, но оно относится к тем предрассудкам, с которыми мы вынуждены считаться.

АНАСТАСИЯ. А у вас есть жена?

АЛЕКСЕЙ. Нет.

АНАСТАСИЯ. А дети?

АЛЕКСЕЙ. Не знаю. Нет, наверно.

АНАСТАСИЯ. Жаль.

АЛЕКСЕЙ. Да, жаль.

АНАСТАСИЯ. У нас в палате все говорят, что немцы под Могилевом.

АЛЕКСЕЙ. Да, у нас тоже.

АНАСТАСИЯ. И что кругом шпионы.

АЛЕКСЕЙ. Понятное дело.

АНАСТАСИЯ. И ведь это правда.

АЛЕКСЕЙ. Разумеется, правда! Я помню, когда papa брал меня с собой в Ставку…

АНАСТАСИЯ. Ну, хватит, хватит.

АЛЕКСЕЙ. Извините. Забылся. Но что шпионы кругом — это верно. Органы должны проявлять бдительность.

АНАСТАСИЯ. Конечно, должны.

АЛЕКСЕЙ. Один мой сослуживец, представьте, был троцкистом. А другой — японским шпионом.

АНАСТАСИЯ. Какой ужас!

АЛЕКСЕЙ. Со мной вышла ошибка. Я не обижаюсь. Ведь нужно проявлять бдительность. С вами тоже вышла ошибка.

АНАСТАСИЯ. Нет, ошибки не было.

АЛЕКСЕЙ. Как это?!

АНАСТАСИЯ (уныло). Он был плохой матрос. Бил меня. Так ему и надо.

Алексей поднимается с корточек и садится на стул. Анастасия тоже поднимается и садится на стул рядом с Алексеем. Тот вместе со стулом отодвигается. Анастасия — за ним. Таким образом они совершают круг вокруг стола.

АЛЕКСЕЙ (тяжело дыша). Не приближайтесь ко мне.

АНАСТАСИЯ (придвигается). Но я же с ним развелась!

АЛЕКСЕЙ (отодвигается). Это неважно.

АНАСТАСИЯ (придвигается). Я отреклась от него. Сменила фамилию.

АЛЕКСЕЙ. Правда?

АНАСТАСИЯ. Клянусь вам.

АЛЕКСЕЙ. И вы действительно ничего не знали о нем?

АНАСТАСИЯ. Клянусь. Он вообще был плохим человеком. Изменял мне с другими… матросками.

АЛЕКСЕЙ. Это вы донесли на него?

АНАСТАСИЯ. Я.

АЛЕКСЕЙ (берет руку Анастасии и крепко пожимает ее). Я вам верю.

АНАСТАСИЯ. Нужно проявлять бдительность.

АЛЕКСЕЙ. Отдельные ошибки ничего не значат.

АНАСТАСИЯ. Абсолютно ничего.

АЛЕКСЕЙ. Что-то я вам не очень верю. (Достает из коробки папиросу и разминает ее.)

АНАСТАСИЯ. Дайте папиросу.

АЛЕКСЕЙ. У вас уже есть папироса. (Показывает на ухо Анастасии.)

АНАСТАСИЯ. Что вам, папиросы жалко?

АЛЕКСЕЙ. Жалко.

АНАСТАСИЯ. Какой вы жадный. (Внезапно выхватывает у Алексея коробку папирос и вскакивает.)

Алексей бросается за ней. Они бегают по сцене и налетают с размаху на вторую портьеру, оттуда слышится приглушенный вскрик. Из-за портьеры выходит человек в штатском и, потирая ушибленную ногу, торопливо идет через сцену.

Анастасия размахивается и дает Алексею такую пощечину, что он едва не падает. Подходит к столу, садится, опускает голову на руки и рыдает. Алексей подходит к ней и трогает за плечо. Она отталкивает его руку.

АЛЕКСЕЙ. Умоляю вас…

Анастасия плачет.

Я все объясню…

АНАСТАСИЯ. Вы своего добились. Радуйтесь.

АЛЕКСЕЙ. Позвольте, я вам все объясню.

АНАСТАСИЯ. В каком вы звании?

АЛЕКСЕЙ. Я штатский.

АНАСТАСИЯ. Вы мерзавец.

АЛЕКСЕЙ. Я вам все объясню.

АНАСТАСИЯ. Сколько они вам заплатили?

АЛЕКСЕЙ. Умоляю вас…

АНАСТАСИЯ (выпрямляется и утирает слезы). Вы — мерзкий провокатор. Но я вас не боюсь. Я вас презираю. Я помню ваше лицо…

АЛЕКСЕЙ. Умоляю вас!

АНАСТАСИЯ. Нет, не думайте, что я сумасшедшая. Вашего лица я не знаю, но я видела такие же лица, как у вас.

АЛЕКСЕЙ. Где? Когда?

АНАСТАСИЯ. Там, тогда. Там было три стула… На один стул посадили папу, на другой — маму… На третий стул они посадили моего брата… Я стояла у стены, у меня на руках был Джимми…

АЛЕКСЕЙ. Пожалуйста, не надо.

АНАСТАСИЯ. На стульях лежали подушечки… Я все думаю: зачем подушечки? Зачем они позволили нам взять подушечки? Такие красивые подушечки, потом очень трудно отмывать с них кровь…

АЛЕКСЕЙ. Перестаньте!

АЛЕКСЕЙ. Они стали читать какую-то бумагу, очень глупую, я не могла понять ни слова… Я не должна была брать Джимми с собой… Джимми — это моя собака.

АЛЕКСЕЙ. Да понял я, понял.

АНАСТАСИЯ. Потом меня что-то горячее толкнуло в грудь, и я упала.

АЛЕКСЕЙ. Хватит, замолчите.

АНАСТАСИЯ. Я упала, но я была еще не мертвая. Я видела папу и маму, они были мертвые. И Оля, и Маша, и Таня, и мой брат, все были мертвые. Пуля попала в Джимми… Я не должна была брать Джимми, но я взяла его, потому что думала: они увидят Джимми, И им станет его жалко…

АЛЕКСЕЙ. Молчи, молчи!

АНАСТАСИЯ. Они стали колоть нас штыками… У них были точно такие же лица, как ваше… Я видела, как они кололи штыком моего брата, но он не пошевелился, я поняла, что он умер, и мне стало все равно… Штык уколол меня в плечо, и я закричала… Тогда вы стали бить меня по голове. (Закрывает руками голову.) Вы ужасно били меня, я просила, чтоб вы меня застрелили, но вы не послушались… Потом я ничего не помню…

АЛЕКСЕЙ. Не вспоминай, не надо.

АНАСТАСИЯ. Да что уж теперь. Все равно вы своего добились.

АЛЕКСЕЙ. Послушайте! Я совсем не тот, за кого вы меня принимаете.

АНАСТАСИЯ. Я очнулась от тряски. Мне было очень больно, кругом было все мокрое и липкое от крови… Я лежала щекой на ноге мамы, она была неподвижная, мертвая… Отец не дышал… Сестры не дышали, я трогала их, плакала… Я приподнялась и увидела, что наши тела везут в грузовике… Грузовик остановился перед железнодорожным разъездом… Я сумела приподняться на руках и перевалиться через борт грузовика…

АЛЕКСЕЙ. А ваш брат? Где он был?

АНАСТАСИЯ. Мой брат лежал в самом углу. Он не дышал. И сердце у него не билось. Так что напрасно вы пытались выдавать себя за него. Я точно знаю, что мой брат мертв.

АЛЕКСЕЙ. А если вы ошиблись?

АНАСТАСИЯ. Я не могла ошибиться. У него не было пульса.

АЛЕКСЕЙ. В том эмоциональном состоянии, в каком вы находились, вы вполне могли ошибиться.

АНАСТАСИЯ. Я обучалась работе сестры милосердия. Я не могла ошибиться.

АЛЕКСЕЙ. И все-таки вы ошиблись.

АНАСТАСИЯ. Нет. Оставьте меня в покое, грязный негодяй. Вы узнали обо мне правду. Что вам еще от меня нужно?

АЛЕКСЕЙ. Послушайте…

АНАСТАСИЯ. Подлец, подлец, подлец! Вы только и умеете что стрелять в безоружных женщин и детей!

АЛЕКСЕЙ. Да послушайте же…

АНАСТАСИЯ. Негодяй! (Набрасывается на Алексея и хватает его за горло.)

Он пытается вырваться. Коробка с папиросами падает на пол, папиросы рассыпаются.

Анастасия выпускает Алексея, и оба, упав на колени, начинают поспешно подбирать папиросы.

Анастасия снова набрасывается на Алексея. Они катаются по полу.

Из-за шестой портьеры выбегают сразу три человека: двое в штатском и врач в белом халате, с зеркальцем на лбу. Двое в штатском разнимают Алексея и Анастасию и грубо усаживают их на стулья по разные стороны стола; папиросы они бросают на стол, не забыв прихватить себе по паре папирос.

Врач осматривает Алексея и Анастасию, щупает пульс, смотрит зрачки. Все молчат. Двое в штатском и врач уходят со сцены.

Анастасия через стол протягивает руку, Алексей протягивает руку ей навстречу. Они держатся за руки.

АЛЕКСЕЙ. Мы многому научились.

АНАСТАСИЯ. Это хорошо.

АЛЕКСЕЙ. Мы выдержали испытание.

АНАСТАСИЯ. Надеюсь… (Встает и обходит по очереди окна (почему-то пропустив пятое), отдергивает портьеры — зрителю видно, что там пусто — и снова задергивает.)

Алексей взглядом следит за ней. Анастасия возвращается к столу, берет свой стул и придвигает его к стулу Алексея. Они снова сидят рядом, лицом к залу, и держатся за руки.

АЛЕКСЕЙ. Ты пропустила одно окно.

АНАСТАСИЯ. Там никого нет.

АЛЕКСЕЙ. Что там, на улице?

АНАСТАСИЯ. Там не улица. Там двор.

АЛЕКСЕЙ. И что там, во дворе?

АНАСТАСИЯ. Ничего.

АЛЕКСЕЙ. А погода какая?

АНАСТАСИЯ. Солнечная.

АЛЕКСЕЙ. Значит, сейчас день?

АНАСТАСИЯ (пожимает плечами). Наверное…

АЛЕКСЕЙ (дотрагивается до щеки Анастасии). Ты запачкалась.

АНАСТАСИЯ. Дай мне платок, пожалуйста.

Алексей достает из кармана носовой платок и протягивает Анастасии, та стирает со щеки грязь. Вертит платок в руках. Делает из платка фигурку зайца с длинными ушами и дразнит ею Алексея.

Помнишь, каких зверей тебе делал мсье Жильяр из платка, когда ты болел?

АЛЕКСЕЙ. Конечно, помню. Чудак. (Забирает у Анастасии платок и делает из него другую фигурку.) Он со мной обращался как с ребенком. А я, между прочим, царь.

АНАСТАСИЯ. Ты любил его?

АЛЕКСЕЙ. Нет. Но он был забавный.

АНАСТАСИЯ. А у меня никогда не было забавных гувернанток. Все были зануды, одна хуже другой.

АЛЕКСЕЙ. Да помню я, помню. Помнишь, как ты подкладывала кнопки на сиденье мадемуазель Дижон?

АНАСТАСИЯ. Это не я. Это Маша.

АЛЕКСЕЙ. Нет, ты.

АНАСТАСИЯ. Честное слово, не я.

АЛЕКСЕЙ (берет руку Анастасии и целует). Ладно, пусть не ты. Но я-то помню, что ты.

АНАСТАСИЯ (пренебрежительно). Что ты можешь помнить!

АЛЕКСЕЙ. А вот и помню.

АНАСТАСИЯ. Ладно, сдаюсь. Это не Маша, это я делала.

Алексей вдруг выпускает руку Анастасии, встает, подходит к пятой портьере, которую Анастасия пропустила, и резким движением отдергивает ее. Там пусто. Алексей задергивает портьеру и возвращается на место.

(Усмехается.) Ну что?

АЛЕКСЕЙ. Прости.

АНАСТАСИЯ. Прощаю.

АЛЕКСЕЙ. Ты всегда меня обманывала, всегда. Всегда жулила. В фанты жулила, в лото жулила, в шашки жулила. Никто так не жулил, как ты.

АНАСТАСИЯ. Как это можно жулить в шашки, хотела бы я знать.

АЛЕКСЕЙ. Почему-то у тебя дамок получалось больше, чем было шашек.

АНАСТАСИЯ. Ничего подобного.

АЛЕКСЕЙ. Все про тебя говорили, что ты не ребенок, а наказание Божие. Непоседа и егоза. Мама даже плакала из-за тебя.

АНАСТАСИЯ. Ну, это только один раз, из-за глобуса.

АЛЕКСЕЙ. Еще из-за шляпки и из-за кролика.

АНАСТАСИЯ (огорченно). Я не знала, что из-за шляпки и из-за кролика мама плакала.

АЛЕКСЕЙ. Совсем немножко.

АНАСТАСИЯ. Я не хотела никого огорчать, клянусь.

АЛЕКСЕЙ. Да она почти и не плакала.

АНАСТАСИЯ. Если б я могла вернуть все обратно, я бы никогда ее не огорчала. Я бы никого не огорчала.

АЛЕКСЕЙ. Ты и не огорчала. Я просто так сказал. Тебя любили больше всех нас.

АНАСТАСИЯ. Зачем, зачем ты мне сказал, что она плакала из-за кролика!

АЛЕКСЕЙ. Да не плакала она. Я это придумал.

АНАСТАСИЯ. Ах, зачем, зачем…

АЛЕКСЕЙ. Перестань, прошу тебя.

АНАСТАСИЯ. О, если бы все вернуть обратно…

АЛЕКСЕЙ. Никогда ничего нельзя вернуть обратно.

АНАСТАСИЯ. А у нас в палате одна женщина говорит, что можно.

АЛЕКСЕЙ. Так она, должно быть, сумасшедшая.

АНАСТАСИЯ (вздыхает). Да, наверно. Я как-то об этом не подумала.

АЛЕКСЕЙ. Расскажи про свою палату.

АНАСТАСИЯ. Не знаю, что рассказывать.

АЛЕКСЕЙ. У вас есть буйные?

АНАСТАСИЯ. Нет, у нас все тихие. Ау вас?

АЛЕКСЕЙ. У нас тоже.

АНАСТАСИЯ. А санитары у вас злые?

АЛЕКСЕЙ. Не очень. Меня сильно били только два раза.

АНАСТАСИЯ. И меня только два.

АЛЕКСЕЙ. Сильно — два или всего два?

АНАСТАСИЯ. Сильно.

АЛЕКСЕЙ (гладит ее руку). Бедная моя…

АНАСТАСИЯ. Ну, не так уж сильно.

АЛЕКСЕЙ. Вообще-то у нас хорошо. Кругом зелень, деревья.

АНАСТАСИЯ. И у нас.

АЛЕКСЕЙ. у меня хорошая кровать. Самая лучшая в палате.

АНАСТАСИЯ. У окна, да?

АЛЕКСЕЙ. У окна.

АНАСТАСИЯ. А моя кровать у двери.

АЛЕКСЕЙ. А кормят вас хорошо?

АНАСТАСИЯ. Третьего дня на обед была лапша по-флотски.

АЛЕКСЕЙ (радостно). У нас тоже! Люблю лапшу по-флотски. В Ставке мы часто ели лапшу по-флотски.

АНАСТАСИЯ. А я не люблю. А сегодня должна быть гречневая каша. И кисель.

АЛЕКСЕЙ. Я не люблю киселя.

АНАСТАСИЯ. А я люблю.

АЛЕКСЕЙ. Помнишь, как ты пролила вишневый кисель на юбку мадемуазель Леруа?

АНАСТАСИЯ. Во-первых, не вишневый, а молочный. Во-вторых, я сделала это не специально.

АЛЕКСЕЙ. Так я тебе и поверил.

АНАСТАСИЯ. А как ты сам забросил в речку зонтик баронессы Буксгевден?

АЛЕКСЕЙ. Ты откуда знаешь? Это было в Ставке.

АНАСТАСИЯ. Ольга рассказывала. А дяде Георгию кто шею маслом намазывал? Кто кидал в генералов хлебными шариками?

АЛЕКСЕЙ (смущенно). Это когда я был совсем маленьким ребенком.

АНАСТАСИЯ. Не таким уж и маленьким. А кто нахлобучил арбуз дяде Сергею на голову?!

АЛЕКСЕЙ. Не я.

АНАСТАСИЯ. Ты, ты. Про тебя тоже говорили, что ты не ребенок, а наказание Божие.

АЛЕКСЕЙ. Неправда.

АНАСТАСИЯ. Правда, правда. Скажи, у тебя вправду никогда не было жены?

АЛЕКСЕЙ. Не было. А ты была замужем?

АНАСТАСИЯ. Нет, не была.

АЛЕКСЕЙ. Это хорошо.

АНАСТАСИЯ. Почему хорошо?

АЛЕКСЕЙ. Потому что когда нас отпустят, ты не пойдешь к своему мужу, а останешься со мной.

АНАСТАСИЯ. Я не уверена, что нас отпустят.

АЛЕКСЕЙ. Но ведь мы не позволили им узнать правду. Мы их запутали.

АНАСТАСИЯ. Да, я думаю, запутали. Но… я не уверена. Ах, я вообще ни в чем не уверена. Даже в том, что я — это я.

АЛЕКСЕЙ. А ты уверена, что я — это я?

АНАСТАСИЯ (берет руку Алексея и целует). Да.

АЛЕКСЕЙ. Мы ведь не только для них разыгрывали спектакль, верно?

АНАСТАСИЯ. Да, верно.

АЛЕКСЕЙ. Еще затем, чтоб не говорить друг с другом о важном.

АНАСТАСИЯ. Да.

АЛЕКСЕЙ. Но когда-то нужно говорить о важном.

АНАСТАСИЯ. Нужно.

АЛЕКСЕЙ. Как ты… ты действительно щупала мой пульс — там? И тебе показалось, что я мертв?

АНАСТАСИЯ. Я могла ошибиться.

АЛЕКСЕЙ. Ты решила, что я умер.

АНАСТАСИЯ. Я ошиблась.

АЛЕКСЕЙ (с обидой). Ты обучалась работе сестры милосердия. Ты не должна была ошибиться.

АНАСТАСИЯ. Боже мой, в том состоянии, в каком я была…

АЛЕКСЕЙ (кричит). Ты не должна была одна прыгать с грузовика! Ты должна была забрать меня с собой!

АНАСТАСИЯ. Я ошиблась. Прости меня.

АЛЕКСЕЙ. Ты не имела права меня там бросить!

АНАСТАСИЯ. Прости…

АЛЕКСЕЙ. Да нет, ничего.

АНАСТАСИЯ. Расскажи, как ты…

АЛЕКСЕЙ. Когда я очнулся, нас уже бросили в колодец. Грязь была у меня во рту, в носу, я задыхался. В грязи плавали тела отца и… и всех. Но тебя не было. Вверху были какие-то доски. Я снял с отца поясной ремень, забросил на доски и вылез. Это я так рассказываю, будто я сразу вылез, а на самом деле я лез, наверное, час или пять часов, не знаю…

АНАСТАСИЯ. А потом?

АЛЕКСЕЙ. Рядом был лес, и я побежал туда.

АНАСТАСИЯ. Как ты мог бежать? Ты был ранен, и твоя нога…

АЛЕКСЕЙ. Я сам не знаю как. Но я бежал.

АНАСТАСИЯ. Куда ты бежал?

АЛЕКСЕЙ. Искать тебя.

АНАСТАСИЯ (опять целует руку Алексея). Прости меня, прости… Я не должна была бросать тебя. Я не должна была ошибиться…

АЛЕКСЕЙ. Ну вот, а потом меня подобрали крестьяне. Они были добрые. У них была родня в Курске, и меня отправили туда. Дальше… (Машет рукой.) Дальше была, кажется, какая-то жизнь.

АНАСТАСИЯ. Какая? Та, в которой ты работал на заводе?

АЛЕКСЕЙ. Не помню. Забыл. Ты не должна была бросать меня там, в колодце!

АНАСТАСИЯ. Прости, прости!

АЛЕКСЕЙ (трет рукой лоб). Видишь, я стал нервным. Прости меня. Все хорошо. Я верил, что мы встретимся.

АНАСТАСИЯ. А я не верила.

АЛЕКСЕЙ. Ты никогда ни во что не верила. Ладно, довольно об этом. Скажи… скажи, у тебя были… ты знала мужчин?

АНАСТАСИЯ (после паузы). Это неприличный вопрос.

АЛЕКСЕЙ. Почему неприличный?

АНАСТАСИЯ. Потому что потому.

АЛЕКСЕЙ. Ах, значит, неприличный. А кто изводил Ольгу и мадемуазель Дижон расспросами, откуда дети берутся? А когда они смущались и краснели — кто злорадно хихикал?

АНАСТАСИЯ. Не я.

АЛЕКСЕЙ. А кто под подушкой держал неприличные картинки?

АНАСТАСИЯ. Это не я.

АЛЕКСЕЙ. Так ты знала мужчин? Отвечай.

АНАСТАСИЯ (отодвигается со своим стулом). Да.

АЛЕКСЕЙ (двигается за ней). Матросы? Крестьяне? Мещане? Советские служащие? Кто они были? Говори — кто?

АНАСТАСИЯ (отодвигается). Разные.

АЛЕКСЕЙ. Это ужасно! Ты не должна была…

АНАСТАСИЯ. Знаю. Но ничего не поделаешь. Без помощи мужчин я бы не выжила. Я была красива, мужчины мне помогали… иногда. Даже следователь… И один санитар…

АЛЕКСЕЙ. Какой ужас! Замолчи! (Зажимает руками уши.)

АНАСТАСИЯ. Ты сам спросил. Не надо было спрашивать.

АЛЕКСЕЙ (отодвигается со стулом в обратную сторону). Ты меня ужасно расстроила. Не знаю, как я теперь смогу с тобой говорить.

АНАСТАСИЯ (придвигается к нему). Ну и не говори. А ты что же, прожил все эти годы, не зная женщин?

АЛЕКСЕЙ (отодвигается еще дальше). Я мужчина. Это другое дело.

АНАСТАСИЯ. Ничего не другое. (Берет со стола вышивание и продолжает вышивать.)

АЛЕКСЕЙ (усаживается напротив нее). Право, не знаю, как я теперь смогу на тебя смотреть.

АНАСТАСИЯ (не поднимая головы). Ну и не смотри.

АЛЕКСЕЙ. Скажи мне их фамилии.

АНАСТАСИЯ. Я не помню их фамилий.

АЛЕКСЕЙ. Скажи мне фамилию этого санитара, я убью его.

АНАСТАСИЯ. Не скажу.

АЛЕКСЕЙ. Не представляю, как мы сможем жить с этим.

АНАСТАСИЯ. Ну и не представляй.

АЛЕКСЕЙ. Лучше б я тебя не встретил. Лучше б я думал, что ты умерла.

АНАСТАСИЯ (берет со стола папиросу и разминает ее). Лучше всего было бы, если б я вправду умерла.

АЛЕКСЕЙ. В монастырь бы тебя — да жаль, не те времена.

АНАСТАСИЯ. Перестань сейчас же дуться, это глупо. Дай мне спички.

АЛЕКСЕЙ. Не дам. Ты не смеешь курить.

АНАСТАСИЯ. Хочу и смею. Дай спички!

Алексей молча швыряет через стол коробок спичек.

Анастасия достает из кармана юбки мундштук, вставляет в него папиросу и закуривает. Теперь она держит папиросу очень изящно.

АЛЕКСЕЙ. Ты очень изменилась.

АНАСТАСИЯ (пускает дым ему в лицо). А ты совсем не изменился. Такой же противный маленький ханжа.

АЛЕКСЕЙ. Я ханжа?!

АНАСТАСИЯ. Да, ты. Ханжа, ябеда и подлиза. Всеобщий любимчик. Всех шантажировал своей болезнью. Тебе все позволяли, а нам ничего.

АЛЕКСЕЙ. Вот, стало быть, каким ты меня запомнила.

АНАСТАСИЯ. Да.

АЛЕКСЕЙ. Так вот почему ты бросила меня там, в грузовике!

АНАСТАСИЯ (тушит папиросу). Нет. Нет. Прости меня, я сорвалась и… Прости. Я люблю тебя.

АЛЕКСЕЙ. Не любишь.

АНАСТАСИЯ. Люблю. Бога ради, прости…

АЛЕКСЕЙ. Не знаю, когда ты обманываешь, а когда говоришь правду.

АНАСТАСИЯ. Сама не знаю. Но сейчас говорю правду.

Со стороны пятого окна раздается громкий храп.

Алексей и Анастасия вздрагивают и оборачиваются.

Храп повторяется. Алексей резким движением смахивает со стола все — стаканы, тарелки, папиросы. Храп обрывается.

ЧЕЛОВЕК В ШТАТСКОМ. Прошу прощения. (Уходит со сцены.)

Алексей стоит спиной к зрителю и смотрит в окно.

Анастасия подходит к нему и обнимает его.

АЛЕКСЕЙ. Какие они…

АНАСТАСИЯ. Нелепые.

АЛЕКСЕЙ (вздыхает). И откуда он взялся?

АНАСТАСИЯ (указывает). Вон там внизу пожарная лестница.

Алексей и Анастасия обходят все окна и отдергивают портьеры на них. Зрителю хорошо видны нарисованные окна. Соглядатаев нигде нет. Портьеры так и остаются незадернутыми. Алексей и Анастасия обходят и тщательно обыскивают всю сцену: заглядывают под стол, долго смотрят на потолок, выдвигают все ящики шкафа. Алексей встает на стул и заглядывает в горшок с фикусом. Все это делается очень серьезно и тщательно. Анастасия собирает с пола все, что сбросил Алексей, и аккуратно складывает на стол. Затем они усаживаются за стол друг против друга.

(Берет вышивание.) Двор закрытый. Каменный мешок. Бежать невозможно.

АЛЕКСЕЙ. Да.

АНАСТАСИЯ. Если бы окна выходили на улицу…

АЛЕКСЕЙ. Все равно. Под лестницей стоит часовой.

АНАСТАСИЯ (вышивает). Мы бы убили часового.

АЛЕКСЕЙ. Не говори глупостей. (Вдруг вскакивает, подбегает к шкафу и заново проверяет один из ящиков. Садится на место.)

АНАСТАСИЯ. Если б окна выходили на улицу, мы бы убили часового…

АЛЕКСЕЙ. Нет.

АНАСТАСИЯ. И сели в трамвай.

АЛЕКСЕЙ. Никто не позволит нам сесть в трамвай.

АНАСТАСИЯ. Сели в трамвай и уехали.

АЛЕКСЕЙ. Я люблю ездить в трамвае.

АНАСТАСИЯ. А я никогда не ездила в трамвае. Мы бы поехали на вокзал. Потом мы бы сели в поезд…

АЛЕКСЕЙ. У нас нет денег.

АНАСТАСИЯ. Мы бы забрались в товарный вагон.

АЛЕКСЕЙ. И куда бы мы уехали?

АНАСТАСИЯ. Не знаю. В Париж, например.

АЛЕКСЕЙ. Лучше в Лондон.

Анастасия откладывает вышивание и протягивает Алексею руку через стол. Они вновь держатся за руки.

АНАСТАСИЯ. Мы бы купили домик, маленький-маленький, старенький-старенький, на самой окраине, где никто не ходит…

АЛЕКСЕЙ (изумленно смотрит на Анастасию). Домик?! Ну нет. Мы немедленно представимся королю…

АНАСТАСИЯ (радостно). И он подарит нам домик, маленький-маленький…

АЛЕКСЕЙ. Он даст мне полк.

АНАСТАСИЯ. Но не очень старенький, на самой окраине…

АЛЕКСЕЙ. Нет, дивизию.

АНАСТАСИЯ. С маленьким-маленьким садиком: два дерева…

АЛЕКСЕЙ. Артиллерийскую.

АНАСТАСИЯ. Яблоня и слива.

АЛЕКСЕЙ. Лучше танковую.

АНАСТАСИЯ. Лучше дуб и платан.

АЛЕКСЕЙ. Ты представляешь себе возможности тяжелых танков в современной войне?! Подумай только…

АНАСТАСИЯ. Ты устроишься служить…

АЛЕКСЕЙ. Я убежден, что танки сыграют решающую роль. Танки — это прорыв. Надо развивать!

АНАСТАСИЯ. Например, на почту. Мне нравится форма английских почтальонов. Она такая красивая.

АЛЕКСЕЙ. Некоторые горе-специалисты недооценивают возможности танков и артиллерии.

АНАСТАСИЯ. Утром я буду вставать очень рано.

АЛЕКСЕЙ. После победы над немцами я освобожу Россию.

АНАСТАСИЯ. Полью цветы и пойду за свежим хлебом и пирожными.

АЛЕКСЕЙ. Моим первым указом я дарую свободу всем узникам.

АНАСТАСИЯ. Я забыла про собаку. У нас обязательно будет собака.

АЛЕКСЕЙ. Россия будет самым просвещенным, самым либеральным государством Европы.

АНАСТАСИЯ. Когда я вернусь, ты уже накроешь стол к завтраку.

АЛЕКСЕЙ. К сожалению, у меня сейчас нет подходящей кандидатуры на пост главы правительства.

АНАСТАСИЯ. Если не будет дождя, мы позавтракаем в саду, под платаном.

АЛЕКСЕЙ. Я посоветуюсь с королем.

АНАСТАСИЯ. Когда ты уйдешь на службу, я буду ждать тебя и вести хозяйство.

АЛЕКСЕЙ. Главное — не давать Думе слишком много воли.

АНАСТАСИЯ. Много прислуги нам не нужно.

АЛЕКСЕЙ. Опыт британского парламентаризма нам не подойдет.

АНАСТАСИЯ. Трех горничных вполне достаточно.

АЛЕКСЕЙ. Да, Россия — европейское государство. Но нам нужен особый путь.

АНАСТАСИЯ. Мы купим домик на Большой Морской, маленький-маленький…

АЛЕКСЕЙ. Российский опыт показывает, что никакой Думы нам вовсе не нужно.

АНАСТАСИЯ. Отбором фрейлин я буду заниматься лично.

АЛЕКСЕЙ. Единственное, что нужно России — это порядок.

АНАСТАСИЯ. Мне бы хотелось, чтоб ты взял себе жену из Виндзоров. Но это, конечно, твое дело. Я вмешиваться не стану.

АЛЕКСЕЙ. Повторения февральского бунта мы допустить не можем.

АНАСТАСИЯ. Я лично займусь воспитанием наследника.

АЛЕКСЕЙ. Нашему народу нужна твердая рука.

АНАСТАСИЯ. Я уверена, он вырастет добрым, нежным мальчиком.

АЛЕКСЕЙ (отнимает свою руку у Анастасии и начинает жестикулировать). Оппозицию следует рубить на корню.

АНАСТАСИЯ (безуспешно пытается снова взять Алексея за руку). Он будет как две капли воды похож на тебя.

АЛЕКСЕЙ. Выжигать каленым железом.

АНАСТАСИЯ. Он будет добр и великодушен. Все будут обожать его.

АЛЕКСЕЙ. Революций я не допущу.

АНАСТАСИЯ. По вечерам мы с ним будем читать книги и играть на фортепиано.

АЛЕКСЕЙ. Смутьяны, финансируемые нашими врагами, должны немедленно браться под арест.

АНАСТАСИЯ. Я молю Господа, чтоб Он даровал наследнику крепкое здоровье.

АЛЕКСЕЙ. Нельзя полностью отбрасывать опыт НКВД. У них есть неплохие специалисты своего дела.

АНАСТАСИЯ. Я не позволю тебе брать ребенка с собой в Ставку. Война — не место для детей.

АЛЕКСЕЙ (встает и начинает ходить по сцене, заложив руки за спину). Уличных беспорядков я не допущу. И пора уже наконец усмирить Кавказ.

АНАСТАСИЯ. Бедный мой, а что, если у тебя не будет детей?

АЛЕКСЕЙ. Некоторые сильно недооценивают возможности танков и артиллерии!

АНАСТАСИЯ. Я постараюсь относиться к твоей жене с любовью.

АЛЕКСЕЙ. Мы не собираемся прислушиваться к мнению всяких там… Нидерландов.

АНАСТАСИЯ. По вечерам мы будем играть в puzzle.

АЛЕКСЕЙ. Глупцы недооценивают возможности танков и артиллерии.

АНАСТАСИЯ. А потом за нами придут.

АЛЕКСЕЙ. Пожалуй, черта оседлости для евреев не помешает.

АНАСТАСИЯ. Они приведут нас в комнату. Там будут три стула…

АЛЕКСЕЙ. Некоторые недооценивают… (Останавливается посреди комнаты и вздыхает.) А у нас в больнице сегодня вишневый кисель…

АНАСТАСИЯ. Когда они дадут залп, я не умру. Они станут колоть меня штыками…

АЛЕКСЕЙ (подходит к Анастасии и осторожно дотрагивается до нее). Не надо.

АНАСТАСИЯ. Все это было бы, если б окна выходили на улицу.

АЛЕКСЕЙ. Да. Но они выходят во двор. (Встает на колени и кладет голову на колени Анастасии.)

АНАСТАСИЯ (гладит его голову). Боже, как я устала.

АЛЕКСЕЙ. Я тоже устал.

Алексей и Анастасия закрывают глаза; они, кажется, дремлют. Алексей во сне вскидывается и бормочет.

И пора наконец усмирить Кавказ…

АНАСТАСИЯ (гладит Алексея по голове, шепчет ему колыбельную). Баю-баюшки-баю…

Алексей успокаивается. Прижавшись друг к другу, они спят.

Из-за портрета появляется человек в штатском. Он бесшумно подходит к столу и кашляет. Алексей и Анастасия вздрагивают; увидев человека в штатском, они съеживаются и со страхом глядят на него.

АЛЕКСЕЙ. Пора наконец усмири… Пожалуйста, пожалуйста, не нужно бить нас!

АНАСТАСИЯ. Ради Бога, не бейте его, у него слабое здоровье.

Пауза.

(Будничным, совершенно здоровым голосом.) Ну что, их нет больше?

АЛЕКСЕЙ. Думаю, нет. Куда тут еще спрячешься? И зачем больше семи сотрудников на двух больных? Даже там… в подвале… было только семеро на десятерых.

АНАСТАСИЯ. Откуда ты знаешь?

АЛЕКСЕЙ. Да все знают, Настя. Кстати, как тебя зовут?

АНАСТАСИЯ. Настя.

АЛЕКСЕЙ. Ну, а я Леша. Можно Брюша.

АНАСТАСИЯ. Как ты думаешь, зачем они нас… свели?

АЛЕКСЕЙ. Ну, откуда же я знаю. Они не очень предсказуемы. Только дураки говорят, что они дураки. Никогда не знаешь, что им может прийти в голову. И самое интересное, что иногда срабатывает. Лично я думаю знаешь что? Если немцы действительно в Могилеве, то ведь может быть всякое.

АНАСТАСИЯ. Например?

АЛЕКСЕЙ. Например, они хотят вернуть монархию. Кстати, все ведь готово. Кто пойдет умирать за СССР? А за Русь святую — очень может быть. Тут мы им и понадобимся — может быть такое?

АНАСТАСИЯ. Не может.

АЛЕКСЕЙ. Почему не может? Еще немного — они обязательно вернут Бога, вот увидишь. Куда они денутся без Бога? Некоторое время у них были вместо него разные чучела, которым в старое время не доверили бы… (С кавказским акцентом.) …яблоневый сад охранять, слушай… Все завалил, к чему притронулся. И если немцы в Могилеве, им обязательно будет нужен Бог. А что я такого говорю? Я сумасшедший, мне все можно.

АНАСТАСИЯ. Ты думаешь, они для этого нас… держали?

АЛЕКСЕЙ. Ну а для чего же еще? Что еще с нами делать? Понимали же они, что рано или поздно придется… возвращать. Хоть что-то. А где тогда брать? Вот тогда я и подумал: кто им рано или поздно понадобится? С кем они не сделают ничего? Разумеется, царевич Алексей! (Гордо.) Хорошо я придумал?

АНАСТАСИЯ (в ужасе). Ты действительно сумасшедший…

АЛЕКСЕЙ. Если честно, теперь уже не знаю. Я так долго у них пробыл в этом лазарете, что… Не знаю, не знаю. Но идея хороша, согласись? Где можно спастись от бури? В центре бури. Есть такое понятие, я читал в детстве. Глаз бури. Там всегда тихо. Кругом ревет, воет — а там тихо, как у Христа за пазухой. Собственно, я не ошибся. И очень может быть, что теперь они меня заметят. У меня было множество планов по переустройству. Я даже записывал одно время, но потом сжигал, чтобы не нашли. И сейчас у меня все шансы прийти к власти. Вместе с тобой, конечно.

Анастасия молча смотрит на него, кусая губы.

(Восхищаясь собой все больше.) Один мой друг — они его тоже взяли, он работал в издательстве, — сказал мне однажды: знаешь, почему я монархист? Потому что монархия — это единственный строй, при котором к власти может прийти порядочный человек. Им теперь нужен символ, ты понимаешь? Им ужасно нужен символ, за который не жаль умереть. А тут мы. Чудесное спасение. Мы идеально годимся. Мы еще вполне ничего. Я, по крайней мере, вполне ничего. И ты, если тебя отмыть, вполне ничего.

АНАСТАСИЯ (качая головой). Нет, нет.

АЛЕКСЕЙ. Почему? Что ты такое говоришь?! (Топает ногами.) Знаешь ли ты, как я мечтал об этом? Как я хотел этого?! Дура!

АНАСТАСИЯ (тихо). Иди сюда.

АЛЕКСЕЙ. Почему иди сюда?! Кто ты такая?! Ты не царевна! Ты не принцесса! Почему я должен иди сюда?! Ты ничего не понимаешь, дура, девчонка, ты не видишь наш исторический шанс! Я ничего тебе не дам, у тебя не будет мужа! Иди сюда, иди сюда… Ну хорошо, вот я иду сюда. Что ты мне можешь сказать?

АНАСТАСИЯ (гладя его голову). Я ничего не могу тебе сказать. В том-то и дело, что я ничего не могу тебе сказать. Мы им не подходим, Леша, они это поняли. Им ведь не надо было проверять, настоящие мы или нет. Им сгодились бы ненастоящие, лишь бы похоже. Но из нас ничего не получится.

АЛЕКСЕЙ. Почему?

АНАСТАСИЯ. Потому что мы люди. Потому что мы просто люди. И те были просто люди, и у них ничего не получилось. Если бы из них можно было что-нибудь сделать, их бы обязательно оставили в живых. Ими можно было бы торговаться. Их можно было заставить что-нибудь говорить. Их можно было бы выставить в музее, чтобы они рассказывали, как пили кровь. Но они были только люди, и все сразу поняли бы это. А с людьми ничего нельзя сделать. Люди им ни к чему.

АЛЕКСЕЙ (встревоженно). А кто же им нужен?

АНАСТАСИЯ. Не знаю. Может, звери. Может, боги. Но не мы, это точно. Теперь они это поняли, и спасения нам нет.

АЛЕКСЕЙ. Ты уверена?

АНАСТАСИЯ. Я уверена. Пусть приходят и делают что хотят. С нами у них ничего не получится.

АЛЕКСЕЙ (с детской интонацией). Слушай, а может быть, они в самом деле ушли? Все? Мы же не нужны им больше. Теперь нас можно просто отпустить.

АНАСТАСИЯ. Может быть, может быть.

Некоторое время сидят неподвижно, напоминая финальную мизансцену «Пер Гюнта» — старый Пер Гюнт на коленях перед старой Сольвейг.

В полной тишине распахиваются дверцы шкафа, открываются портьеры, люди в форме начинают выходить из зала на сцену, окружают и скрывают их. Окружив, уводят со сцены. На сцене остается один из них.

ЧЕЛОВЕК В ФОРМЕ (в зал). Алексей Муромский и Анастасия Михайлова содержались в советских психиатрических лечебницах до июля 1941 года. 15 июля им была устроена очная ставка, протоколы которой уничтожены. Дальнейшая судьба Муромского и Михайловой неизвестна.

2007

Хьюстон, или Никто никого не любит

Драма в двух частях

Действующие лица:

М.

Ж.

М1.

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

В интересах соблюдения тайны, которой окутано все происходящее, на афише и в программке должно быть указано очень много действующих лиц. Примерные варианты приводятся ниже.

Вариант 1, для театров, ориентированных на кассу:

ИЗАБЕЛЬ, богатая мексиканка.

ЛУИС МИХЕЛЬ АУРОБИНДО, ее любовник.

КАРЛОС АСТУРИАС, ее незаконный сын.

АНХЕЛИО КАСЕРРАС, его брат, потерявшийся в роддоме.

ХОСЕ ГАЭТАНО, начальник полиции.

ЛАСАРИО БАНДЕРАС, крестный отец городской мафии.

ИВАН АБРОСИМОВ, русский разведчик.

ИЗАУРА САУРА, прислуга.

ПЕДРО ГОМЕС, повар, вор и ее любовник.

ПРОСТЫЕ МЕКСИКАНЦЫ.

Вариант 2, для театров, ориентированных на какое-никакое искусство:

МАРЬЯ ВАСИЛЬЕВНА АНДРЕЕВА, учительница.

АНДРЕЙ, ее старший сын, владелец фирмы «Андреев и компания».

БОРИС, ее младший сын, киллер.

МАРИНА, жена Андрея.

ВИОЛЕТТА, фотомодель, подруга Бориса.

ЭЖЕН БЛЮ, стилист.

МАКСИМ ГОЛУБЕВ, русский офицер.

ЧУДИН, ГОРОХОВ, СОБОЛЕВ, БУКИН, ШПЕЦ — менты.

ГУЛЯЮЩИЕ, ДЕТИ, РАБОТНИКИ АНАТОМИЧЕСКОГО ТЕАТРА, МИЛИЦИЯ, СПАСАТЕЛИ.

Вариант 3, для эстетских театров и антрепризы Олега Меньшикова:

ЗИГФРИД.

МАНФРЕД.

КАСТОР.

ПОЛЛУКС.

ЕЛЕНА ПРЕКРАСНАЯ.

ТЮТЬКИН.

ПРОЧАЯ НЕЧИСТЬ.

На самом деле в спектакле участвуют всего три человека — двое мужчин и женщина. Но об этом пока знаем только мы с вами.

Часть первая

Кухня в просторном загородном особняке, столь знакомом нам по множеству американских фильмов, психологических триллеров по преимуществу. В таком особняке непременно должна жить американская либо европейская пара лет под тридцать, с годовым доходом тысяч по шестьдесят; оба преуспели по службе, и у каждого свой скелет в шкафу. Прежде чем дойти до этого дома с его большими окнами, белыми стенами, каминами под старину и множеством новых дорогих вещей, незваный гость должен был пересечь большой рыжий парк с шуршащими листьями, с желто-зелеными березами. Стоит солнечный, резкий, синий день ранней осени, когда все так тревожно. Мы не видим, конечно, ни дома, ни парка, прилетающего к нему. Нам видна только удобная и просторная кухня и осенний полдень за окном.

Женщина лет тридцати (далее Ж.) готовит в СВЧ какое-то мясо, по вкусу своему и постановщика. Она ходит по кухне, смотрит в окно, пьет сок, закуривает, тут же выбрасывает сигарету, просматривает журнал — словом, проделывает все, что свойственно проделывать не слишком уравновешенным людям наедине с собой.

Бесшумно открывается дверь. На пороге — мужчина в светлом плаще и мягкой коричневой шляпе. Ему лет сорок пять, — может, и больше, но с виду он весьма моложав. Назовем его М.

М. Раздевайся.

Ж. Что?!

М. Я сказал, раздевайся.

Ж. Как ты… что это такое… как ты вошел? как ты нашел?!

М. А вообще да, давай мы не будем торопиться. Стоять! (Видит, как она тянется к телефону.) Телефон сюда. Быстро.

Ж. протягивает ему трубку.

Вот и славно. Дженни всегда слушалась старших. Правда, когда она выросла большая, она с ужасом поняла, что это не всегда хорошо.

Ж. Но как ты сюда попал? Где охрана?

М. Ты что, какая охрана? Откуда охрана?

Ж. А, да… Но все-таки! В конце концов, я сменила фамилию… у меня давно другая жизнь! Ничего больше нет!

М (осклабляясь). О, конечно. Конечно. Я тебе вполне верю. Но знаешь, думать ведь можно что угодно. Ты думаешь, что у тебя давно другая жизнь, что ничего не было, что меня тоже нет… и это, кстати, в известном смысле верно. Но я есть, представь! Можно даже думать, что у тебя по-прежнему есть охрана. Что сейчас вернется наш муж, например. Но действительность ничего не желает знать о наших представлениях. Все было. И сейчас эта история наконец обретет замечательный конец.

Ж. Фу, какая пошлость…

М (радостно). Именно, именно пошлость! У Дженни всегда был такой хороший вкус! Она так любила окружать свое рабочее место всякими милыми безделушками, она так безупречно выбирала галстуки, так мило делала своему боссу замечания насчет цвета его носков и носовых платков! Дженни с рождения была наделена чувством стиля. Разбиралась в парфюме, читала книжки. И собственную свою книжку она написала без всякой помощи профессиональных журналистов. Ее слог называли образцовым, в нем находили влияние этого… этого, Господи… я так плохо знаю литературу, все некогда было подзаняться. И даже это скромное, я бы сказал, гнездо… обставлено с таким исключительным художественным тактом! Но сейчас в него грубо ворвется реальность. Можно даже сказать, уже ворвалась. Сейчас Дженни трахнут прямо на столе. Да. Как в дешевом плохом кино. Но сначала она, конечно, разденется. Под дулом пистолета. Это уже полный запредел. Однако прежде, чем это произойдет, хотелось бы произнести небольшой монолог о вреде хорошего вкуса. (Заметив, что она тянется к сковородке.) Руки по швам! Прежде чем ты успеешь ее швырнуть, я сделаю в тебе не одну, а целых три дырки. Пожалуйста, не надо думать, что я шучу. Намерения у меня самые серьезные. И учти, овладеть тобой в еще теплом виде мне будет только приятно. Количество нераскрытых преступлений в вашем городе меня вдохновляет, полиция совершенно мышей не ловит.

Да, так вот. Краткая лекция о вреде хорошего вкуса. У Боба был плохой вкус, его некогда и некому было формировать. Сын сенатора от штата… допустим…

Ж. Теннесси.

М. Да, хорошо, пусть будет Теннесси. Папа весь в политике, мама вся в хозяйстве. Как-никак пятидесятые годы, эмансипации еще никакой. Интересы мальчика с ранних лет поглощены карьерой. Он ничего не понимал в живописи, а литературой интересовался ровно настолько, насколько это было нужно, чтобы вставить цитату в устное выступление. Это потом на него стал трудиться штат помощников, а первое время он лично копался в справочнике «Тысяча изречений на все случаи жизни». Устные выступления вообще были слабостью нашего героя. Свою первую речь он произнес перед сверстниками шести лет от роду, требуя наказания для кошки, съевшей птичку.

Ж. Голубую сойку.

М. Ну да… Они устроили целое судилище. Удивительный народ эти дети политиканов! Наш герой прилично разбирался в юриспруденции, но никогда и ничего не понимал в прекрасном. Думаю, только эта сосредоточенность на своем деле в ущерб всему остальному и позволила ему в конечном итоге возглавить страну. Он питался бог весть как, занимался сексом редко и через силу, потому что женился на деньгах, а владелицей этих денег была отвратительная плоскогрудая кобыла по имени Барби, фригидная, как сорок тысяч братьев. Братьев-импотентов, я имею в виду. Изучим для сравнения биографию девочки с хорошим вкусом. Хороший вкус Дженни выражался прежде всего в том, что она умела обращать на себя внимание пожилых, еще кое на что способных, но не избалованных любовью мужчин. Один такой мужчина, леди и джентльмены, сейчас перед вами. И что же? (Обращается в зал, не переставая, однако, время от времени отслеживать все движения зачарованно слушающей его Ж.) Дженни, написав книжку о соблазнении президента, получила кое-какие деньги — да, господа, сумма не разглашается из соображений приватности, это ведь у нас о форме президентского члена можно писать что угодно, а о сумме гонораров ни-ни, — но после этой книжки, любезные слушатели, общественное мнение быстро к ней охладевает, скандал прекращается, и в конечном итоге нашего дурновкусного героя оставляют на посту, без всякого импичмента. И он продолжает вести страну к процветанию как ни в чем не бывало. Даже наложил вето на закон, запрещающий вторгаться в частную жизнь высших чиновников. Госдума в порядке подхалимажа утвердила, а он не одобрил. У нас прозрачность. Так что все закончилось ко благу Боба. Правда, он проиграл выборы. Проиграл с треском и позором. Нация решила, что ей нужен консерватор. (С ненавистью.) Нация ужасно любит порядок. Джордж Железная Рука. Пятнадцать смертных казней за время губернаторства в штате Техас. Причем на роже, на красной плотоядной роже этого убийцы, сделавшего смертельную инъекцию трем женщинам, написано огромными буквами: я имел весь Техас и буду теперь иметь всю страну, и все бабы мои, и все это знают, но я такой простой парень! Я такой простой, я не буду вас мучить заумными речами, как Боб, и не попадусь за непристойными играми с секретаршей! Ты понимаешь, Дженни? Боба прокатили не за то, что он хватал свою Дженни за сиськи и кусал ее за уши. Боба прокатили за то, что он попался! В результате нация поставила себе идеалом того, кто делает все то же самое, но никогда не попадается!

О, конечно, наш Боб никогда так не смог бы ответить на вызов радикального ислама, как Джордж Железная Рука. Пришло время консерваторов, я правильно понимаю? Прозрачный мир у всех уже вот тут, Интернет облажался… Дайте нам старых ценностей и новых противостояний, мы их так хотим! Поразительно, до чего он оказался вовремя! Между прочим, ты знаешь, что мне на него приносили? Ууу, вся страна встала бы на уши. Вульгарнейшая, многолетняя связь с продавщицей мясного отдела, пальцы как сосиски, жуткая бабища, знаю таких, — он даже не особенно скрывался! Но вообрази, как бы это выглядело: Боб Симпсон разоблачает любовную связь Джорджа Харриса! И это в то время, как он в любой своей предвыборной речи называет меня не иначе как неудачливым ухажером Дженни Пински, потому что твоя книга «Я ушла первой!» появляется аккурат перед выборами, через два года после описываемых событий! И мир узнает из этой книги, что Дженни Пински никогда не любила Боба Симпсона. Что она лишь проверяла, таков ли в душе президент сверхдержавы, как и любой кобелек из ее прошлой жизни. И что даже тогда, тогда, ты помнишь… в наш первый, самый первый день, когда ничего не было, ну почти ничего… ты помнишь, Дженни?

Ж (после паузы). Помню.

М (словно экзаменуя ее). Ну и где это было? А? Где это было?!

Ж (помолчав, со вздохом). В Хьюстоне.

М (неуверенно). И что я там делал?

Ж. Ты выступал… перед автовладельцами.

М. Точно, перед автовладельцами. Но потом, после выступления… ты помнишь?

Ж. Помню. (Улыбается.) Я принесла тебе статистику. Ты покраснел.

М (мрачно). От счастья. (Издевательски сюсюкает.) От щасья, Дженни! А что было потом?

Ж. А сам ты не помнишь?

М. Отчего же, отлично помню! Ты так описала это в своей книге, что я никогда теперь не забуду! Ты так ярко изобразила свое отвращение при виде раскрасневшегося самца, ты даже отвернулась, когда он полез к тебе со слюнявыми поцелуями! Так, Дженни? Мне казалось, ты отворачиваешься от смущения… ты так улыбалась… а ты, оказывается, из брезгливости, да? И улыбалась от шока, просто от шока? Это было… это было, может быть, единственное мое воспоминание за всю жизнь… за всю… (Встряхивает головой.) Полный триумф, да, Дженни? Сколько они тебе заплатили, эти… эти…

Ж. Саймон и Шустер.

М. Да, да, сколько тебе заплатили эти два лысых ублюдка? Миллион, два, три? Но они не учли главного, Дженни: в стране победили консервативные ценности! Из тебя не получилось даже полновесного символа женского равноправия. Ты так и осталась в их глазах шлюхой, поставившей рискованный эксперимент на боссе. У нас ведь нация консерваторов, Дженни. Этого ты и не учла. Они забыли тебя через полгода, а женское движение возглавляет моя жена, плоскогрудая кобыла Барби… бывшая жена, слава Богу. Кстати, не сказать, чтобы она пользовалась в этом качестве большим успехом. Движение ее захлебывается очень быстро, потому что куда большую славу набирает Мэри Стаффорд, простая, как три копейки, толстая мать пятерых детей, абсолютная корова, олицетворение покорной и доброй самки! Глобализация кончилась, пошел возврат, в моде семейные ценности, голубых поперли из армии! И Боб Симпсон, сделавшись символом либеральной оппозиции, читает свои занудные лекции с огромным успехом под овации мыслящей части страны, а в остальное время тихо себе живет в роскошном особняке в родном этом, как его, мать твою, Теннесси, — тогда как Дженнифер Пински, автор единственного бестселлера, терпит катастрофический крах и становится национальным позором. Вот так, господа присяжные заседатели! И в конце концов ей ничего не остается, как выйти замуж за скучнейшего ортодоксального еврея и спрятаться от глаз людских в далекой Европе. Но, слава Богу, шеф моей охраны остался моим другом. Просто другом. Отслеживает всех, кого надо. И вот я здесь. (Кланяется.)

Ж. Тогда что ты тут делаешь, если так счастлив? И для чего вообще весь этот цирк?

М. Но Боба мучило одно: он никогда не видел свою Дженни голой! А без этого какое же обладание? Я же говорю: он был донельзя старомоден, представления о любви у него самые пещерные. Сексуальная революция прошла мимо. Когда его сверстники громили кампусы и любились на газонах, он читал этого… ну кого он читал?

Ж. Хейзингу.

М. Ты думаешь? Ладно, пускай Хейзингу… Политическая философия, все дела. Ну и вот. Случайные связи не в счет. Надо блюсти карьеру. И представляешь, на высшем посту, когда уже нечего больше желать, он позволил себе расслабиться. Встретил девушку, полумесяцем бровь. На попке родинка, в глазах любовь. Представления о минете, сама понимаешь, у героя самые приблизительные.

Ж. Что да, то да.

М. А ты не перебивай! Меня вся страна слушала и не перебивала. Бывало, выхожу на Красную площадь, что на Капитолийском холме, поздравляю оттуда народ с наступающим Новым годом — прилипали к телевизорам, как эти… эти… вот что значит нету помощников! Ну, как евреи к лону Авраамову! (Хохочет.) Нет, нет. Все сворачивает на одно. Получается, что евреи сосали у Авраама!

Ж. Прекрати богохульствовать!

М. А, да, пардон. Я все забываю, что это вера отцов. Настолько неприлично стало еврея назвать евреем, что иногда кажется, будто такой национальности нет вообще. Русский есть, немец есть, а еврея не бывает. Так вот, встречает наш президент такую девушку и забывает обо всем на свете. Но девушка не позволяет ему ничего лишнего, нет! То ли она искренне надеется, что он бросит свою плоскую дуру, то ли хочет его как следует разжечь, но дело никак, понимаете ли, никак не доходит до логического конца! Мы беседуем об искусстве, мы делаем загадочные глазки, наша грудь вздымается, как некое цунами! Мы разрешаем себя потрогать практически везде, мы вертим всем, что вертится, мы хватаем нашего друга за нашего друга (помнишь, мы ведь именно так его называли, Дженни!) — но главного так и не происходит! И когда корреспондент Daily Shit Александр Кронштейн публикует наконец свою первую разоблачительную заметку о том, что президент склоняет к сожительству Дженнифер Пински, и наш герой оказывается в центре крупнейшего сексуального скандала за всю американскую историю… да и русскую тоже… когда вся Америка распевает «Моника-Моника, поиграем в слоника», — все это время героя по большому счету гложет только одно: он же не кончил! Не кончил, ядрен батон! Всех доказательств у Дженни Пински — пара записок да платье, на которое один раз что-то такое брызнуло. Но это же не называется полноценным оргазмом, господа! Это что-то щелкающее, клацающее, что-то подростковое… в машине, после выпускного бала… Столько тискать — и ни разу по-нормальному не вставить, нет, как вам это нравится! И потом, когда он давно на покое, когда его оставила наконец его кобыла… оказавшаяся давней и куда более скрытной любовницей Кеннета Суперстара! Того самого прокурора, что так усердно валил нашего героя! Нет, ты представляешь, а?

Ж. Что, серьезно? Я думала, вы разошлись именно из-за… (Впервые за все время улыбается.)

М. Да ну, что за центропупизм! Свет не клином! Вообрази, я узнал об этом на следующий день после того, как проиграл выборы. Тут-то Барби мне и ляпнула, в лучших традициях. Как это — «Уж если ты разлюбишь, так теперь!»

Ж. Я никогда не сомневалась, что из всего Шекспира ты знаешь именно эту вещь.

М. Почему, я знаю еще «Быть или не быть», знаю «Дуй, ветер, дуй, пока не лопнет»… Что там у него должно лопнуть? (По-детски радостно хохочет.) И представь, — я сижу в отчаянии, в апатии, делать ничего не могу, жалюзи опущены, голова раскалывается, — и в порядке утешения она мне выдает свою коронку: «Боб, так и так, я никогда не любила тебя, но не стала бы подставлять ножку в твоей борьбе. В конце концов я тоже политик, я все понимаю», — слышь, Дженни, она мне говорит, что она тоже политик. Президент школьного клуба Фи Бета Каппа и патрон всеамериканской организации рукодельниц «Вышей сам». (Проводит рукой по лицу, продолжает после паузы медленно и серьезно.) Тьфу, черт. Я все еще говорю с тобой, как будто ты моя единомышленница. Ты чудесно слушаешь, Дженни, ты всегда чудесно слушала. Я забыл, что ты тоже никогда меня не любила. То есть там так написано. И я, наверное, не должен с тобой плохо говорить о ней. В этой истории она все-таки вела себя порядочнее, чем я, — о тебе уж и не говорю. Мне так нравилось говорить о ней всякое… тебе… за ее спиной. Эта была месть за двадцать лет чудовищно скучной жизни. Иногда мне бывало ее жалко, но тут я хорошо получил по носу. Ты понимаешь, я вдруг допер наконец, что нельзя никого жалеть! Вообще никого! Мы жалеем, снисходим, а тут бац! — и объект нашей жалости как врежет нам под дых, и жалеть надо уже нас. Я ведь и тебя жалел, веришь, нет?

Ж (спокойно). Верю. Ты всегда был очень жалостлив. Сейчас — особенно.

М. Да, да… трахаю и плачу… Да, так вот она мне и говорит: «Я тоже политик, и я никогда не подставила бы тебе ножку во время выборов. Но теперь, когда ты проиграл, мне бояться нечего. Мы с Кеном давно любим друг друга». Нет, прикинь, да? Приколись, баклан! Барби и Кен, да? Правда, к чести его, он ничего не рассказал о моей подноготной. Даже если знал. Все, что она говорила ему, — если действительно говорила, — осталось его тайной. Он вел себя как порядочный человек. Но подумай, каковы были его мотивы! Выходит, он меня топил… чтобы у нее были основания красиво развестись со мной! И чтобы они поженились, и весело укатили на свое ранчо, штат Атланта! Каков Кирджали? Дженни, я поседел за одну ночь.

Ж. Ты седел с тридцатилетнего возраста.

М. Ну да, но могу я себе позволить мелодраматическое преувеличение, черт возьми?! Мало ли их в твоей книге? Несмотря на весь хороший вкус? А твое разочарование в мужской природе, а то, как ты перечитывала Эсхила, чтобы набраться решимости?! Конечно, ни фига я не поседел, конечно, я пошел и страшно надрался, но надрался весело. Теперь я мог себе это позволить. И знаешь, я чувствовал, что нация, переизбравшая меня, втайне мне же и сострадает. В чем, в чем, а в ее психологии я разбираюсь получше многих. Они посадили себе на голову такого, что начали жалеть обо мне практически сразу. Я понял это, когда прислуга в моем собственном особняке, кухарка, которая приносила мне все новые и новые порции джина, подмигнула мне и сказала: вы сделали все, что могли, господин президент, и такие, как я, не забудут этого никогда! В конце концов, сказала она, то, что мой Билли не вылезает из Интернета, — это ваша заслуга, и спасибо вам за моего мальчика! Конец цитаты. Я нализался, я выгнал Барбару, дав ей наконец отменного пинка под зад, давно желанного пинка — ты не веришь? Ты не веришь даже, что я спущу курок в случае чего, а очень напрасно, Дженнифер, очень напрасно! (Становится суров.) По-моему, я тебе все рассказал. Если кто-то думает… (С угрозой смотрит в зал.) Если кто-то думает, что самое интересное произойдет под занавес, — этот кто-то совершенно не понимает законов современной драматургии. Все будет сейчас. Раздевайся, Дженни.

Ж. А… а с кем ты сейчас?

М. Я скажу тебе потом, если тебе все еще будет интересно. А вообще мне надоело, и публике, наверное, тоже. Сеанс стриптиза душевного плавно переходит в сеанс стриптиза телесного. Живо. (Достает пистолет, вполне настоящий, и передергивает затвор.)

Ж (высокомерно). Ты не сделаешь этого, Боб.

М (спокойно, но за этим спокойствием чувствуется основательная, даже веселая решимость). Я сделаю это, Дженни. И чтобы ты убедилась, что я не промахнусь, — а я ведь тренировался, Дженни, я готовился! — доказательство первое. (Стреляет в изящный светильник, разбивает его вдребезги.) Я обо всем позаботился, Дженни. Алиби. Тысяча приятных мелочей, даже не приходящих тебе в голову. В общем, на этот раз я кончу, все кончу. Ты думаешь, это для меня чисто ритуальный акт? Но я-то не еврей, Дженни, моя вера не так ритуализована! Я просто привык все доводить до конца. Мне кажется, что полоса неудач в моей жизни кончится только тогда, когда в ней кончишься ты. А покончить с тобой, извини, пожалуйста, можно только одним способом. Серьезно. Раздевайся, Дженни. В каком это было фильме? — я водил на него дочь, когда ей было двенадцать. «Последний киногерой», точно. Со Шварцем. Помню, я еще думал: что за вкус у моей девочки? Теперь, когда моя девочка полгода проводит в психиатрической клинике, а другую половину сидит дома, забившись в самый темный угол и трясясь от непонятного ужаса… нет, я не думаю, что виновата ты, Дженни. И Барбара тоже не виновата. Кому суждено рехнуться, тот рехнется. И все-таки я думаю: лучше бы она любила Шварца. Лучше бы она выросла простым и добрым ребенком, каких много. Дурой вроде тебя. Ты же дура, Дженни. Ты и вправду думала, что все это тебе так и сойдет.

Так вот: в этом «Последнем герое» мальчик говорит замечательную вещь. Сейчас вспомню. Он говорит: «Ты делаешь вечную ошибку всех отрицательных героев: ты слишком много говоришь перед тем, как выстрелить».

Ж. Ты злоупотребляешь цитатами, Билл.

М. Боб меня зовут, Боб! Ты хоть это могла бы помнить, черт тебя возьми совсем!

Ж. Ну Боб, Билл, вечно эти условности! В конце концов, какая разница, как тебя зовут! Ты такой же, как все, как тысячи, как сотни тысяч, понимаешь? Это-то меня и оскорбило больше всего! И точно так же ты все время цитируешь. Твоя настольная книга — это «Тысяча изречений на все случаи жизни», потому что своих мыслей у тебя нет! Ты пустой внутри, понимаешь? Я всю жизнь проверяю людей, я делаю это даже не по собственной воле — такой меня сделал Бог, или мать, или я не знаю кто. Я такой ходячий лакмус, понимаешь? Меня не все выдерживают, меня почти никто не выдерживает. Потому что я все-таки не из вашего теста, я вся поперек, поэтому вы все и ломаетесь, натолкнувшись на меня. Вы ведь так устроены — вы, благопристойные люди с благопристойными женами, с набором цитат, с обязательными этими вашими этими… вашими этими… этими вашими барбекю, на которых вы решаете свои карьеры! С этими напитками на донышках одинаковых стаканов, одноразовых, одинаковых — что в Белом доме, что в Кремле, что в Барвихе, что у нас в моем родном штате этот, как его, Висконсин! Вы все абсолютно одинаковые мещане, классические буржуа, яппи, средний класс — от председателя школьного клуба и до президента, и у всех у вас страшная пустота внутри! В надежде ее заполнить вы все время жрете, жрете, жрете, вы хватаете и подминаете под себя все, что видите. И когда вам случается вещь, или событие, или человек, который выше вашего понимания, — вы ломаетесь тут же, вылезает вся ваша гниль! Вы начинаете лгать нации, вертеться, как ужи на сковороде, мелко юлить, просить прощения — в вас же нет ничего прочного, ничего мало-мальски надежного! Но при этом вы никак не можете примириться с тем, что эта непонятная вещь вам не принадлежит. Хватать, хватать! Жрать, совокупляться, так или иначе употреблять — вот единственная доступная вам форма общения. «Разговоры об искусстве, разговоры об искусстве»… Более уничижительной формулировки в твоем лексиконе нет! Что для меня жизнь, что для меня единственное ее содержание — то для вас прелюдия, затянувшаяся прелюдия к самому главному! К тому, чтобы… какие там у вас есть для этого глаголы? И все это, конечно, совмещать с женой, с плоской добропорядочной кобылой, которую ты сам же и презираешь, не догадываясь о том, что и она ненавидит тебя! Как тебя можно не ненавидеть, ты, собрание цитат с оправданиями на все случаи жизни!

М (абсолютно спокойно). Ну ладно, Дженни! Пока ты говорила, я насчитал уже штук пять цитат! У тебя просто несколько больший опыт по их маскировке. Из Уильямса, из Берроуза, из Радзинского две штуки… мелькнул Сорокин… Я тут тоже зря времени не терял, если хочешь знать. Что мне было делать в последние пять лет? Я читал, Дженни, много читал! Кстати, задним числом обнаружил множество цитат в том, что ты мне тогда говорила. На меня это действовало неотразимо, но ты пойми, Дженни, — я понимал в литературе гораздо меньше, чем в минете. В минете я по крайней мере понимал, что к чему относится, то есть… ну, что с чем соединяется. А в литературе я и этого не понимал, так что даже твоя первая фраза, так меня умилившая, — насчет того, что единственный способ противостоять соблазну — это поскорее поддаться ему… Это же тоже краденое, Дженни! Кто это сказал… Пелевин, кажется… что цитировать — это хуже, чем в драке звать на помощь старшего брата, что вся современная литература — это человек, который просто ходит по арене с портретами великих канатоходцев! Все цитируют, Женя, все, и никто никого не любит!

Но вообще ты молодец. Если угодно, даже появилось какое-то подобие конфликта. Оказывается, у нее есть своя правда. Даже мотив социального протеста, если угодно. Против пошлой респектабельности, да… Эстетам вроде тебя все и всегда кажется пошлой респектабельностью. Простые вещи и простые чувства для них всегда слишком заурядны. Отец любит дочь — пошлость. Муж любит жену — пошлость. Самая большая пошлость — это ходить в магазин, говорить о бейсболе, отдавать ребенка в школу… да ведь, Дженни? То есть накуриться марихуаны и плевать всю жизнь в потолок — это не пошлость, конечно. Отрастить сальные космы и путешествовать автостопом — это высокая свобода. Спать с кем попало — опять же высокая свобода…

Ж. Я бесконечно счастлива слышать подобную критику промискуитета от такого поборника семейных ценностей, как Боб Симпсон. Я также счастлива слышать из его уст филиппики в адрес молодежного нонконформизма. В своей известной арканзасской речи, которую я имела честь готовить ему лично под руководством его пресс-секретаря и счастливого соперника Кена Уистлера, он утверждал ровно противоположное. Впрочем, тогда он нуждался в поддержке молодежи. Цитирую дословно — думаю, эта цитата не будет поставлена мне в упрек: «Вы, именно вы, не желающие жить скучной и рутинной жизнью, отказывающиеся от наследия отцов, жаждущие новых, неформальных и духовных отношений, — станете в будущем становым хребтом нации! Будущее Америки в ваших руках! Это вам суждено построить новую Россию, свободную от пошлых предрассудков! Я сам, между прочим, в юности поигрывал на гитаре!» (В зал.) Приносит из кустов гитару, берет три блатных аккорда, наигрывает начало «Йестедей». Бурная овация, все встают.

М. Да! Да, черт возьми! Ты всегда все умела обернуть в свою пользу! Ну, тогда еще в мою: за то и держали… Но как тебе, дуре, было не понять, что где у тебя проба, проверка, поиск новых ощущений, сексуальная провокация — там может быть любовь, ты понимаешь, любовь! (Стреляет во второй светильник.)

Ж. Слушай… (Вдруг запрокидывается и хохочет во весь голос.) Слушай… у тебя всегда так бурно происходит любовь? Может быть, это наше общее счастье, что ты толком так ни разу и не кончил? Потому что если у тебя во время прелюдии уже успели разразиться два выстрела плюс скандал на весь мир, то что же будет на пике?!

М (взбешенный). А вот это мы сейчас и увидим! Раздевайся!

Ж (продолжая хохотать). Только осторожнее, Боб! Не истрать весь свой заряд, а то ведь, насколько я знаю, там только шесть патронов… Двух уже нет, а ведь я только начала анализировать тип идеального политика! Я боюсь, все кончится, так и не начавшись. Годы берут свое, Бобби! Вон еще лампочка горит…

М. выстрелом разбивает стеклянную дверь буфета прямо над ее головой. Сыплются осколки.

М. Там не шесть патронов, Дженни. Там восемь. Ты всегда недооценивала стариков.

Долгая пауза. Пристально вглядевшись в его лицо и очень хорошо поняв, что дело нешуточное, Ж. медленно расстегивает блузку. Впрочем, не исключено, что такой оборот событий даже интересует ее.

Подожди! Без музыки — это совсем не то! Сейчас будет музыка. (Перебирает CD на комоде.) О! Что я вижу! Сестры Бэрри. И думать не думал попасть в такую ортодоксальную среду. Впрочем, это очень по-вашему, по-еврейски: вы ненавидите все чужие предрассудки, но свято блюдете собственные. Чужую родину можно и нужно высмеивать: ведь мы космополиты! А вашу трогать не смей. Чужую нацию можно и нужно разрушать: ведь мы интернационалисты! А наша священна, мы и браки заключаем только со своими. Знаешь, Дженни, ты много сделала, чтобы мои взгляды претерпели эволюцию подобного рода. Слышал бы это старик Либерман! Либерман, где ты? Ау, Либерман! Внимание, сейчас у нас последует небольшой комнатный холокост. «Ночной портье-2». Неужели тебя это не возбуждает? Сейчас, сейчас… (Ставит диск в проигрыватель, оттуда доносится «Тум, балалайка».) Три-четыре, поехали!

Под звуки «Тум, балалайки» в исполнении сестер Бэрри (впрочем, автор не возражал бы против любого другого исполнения с русским текстом) начинается захватывающий стриптиз — захватывающий настолько, чтобы М., только что горячо ненавидевший героиню, решительно проникся если не любовью, то по крайней мере сильным желанием. Все это время он не сводит с нее ни глаз, ни пистолета.

Песня не успевает закончиться, как М., заблаговременно положив пистолет в холодильник (туда ей никак не дотянуться), валит Ж. на кушетку, стоящую слева от стола. Прочее автор оставляет на усмотрение постановщика, но полагает, что затемнение было бы непозволительной пошлостью. Гораздо уместнее будет простой и натуралистичный любовный акт, с сопением, рычанием, постаныванием и прочими естественными звуками; насколько далеко зайдет дело у артистов — вопрос их личного выбора. Сестры Бэрри под это дело могут еще что-нибудь спеть.

После того как все закончится, герои некоторое время помолчат. Как ни странно, М. чувствует себя в очередной раз проигравшим, Ж., напротив, — стопроцентная, уверенная победительница.

Он встает и начинает при водить свою одежду в порядок. Достает из холодильника пистолет, прячет.

Она лежит неподвижно.

Ж. Ляг, отдохни. Мужчина, который кончил, должен хотеть спать.

М (все еще задыхаясь). Мужчина, который кончил, много чего должен… как мы знаем…

Ж (с ленивой усмешкой). Послушай, а у тебя теперь получается только с пистолетом, да? Только когда ты представляешь себя нацистом, а партнершу — жертвой холокоста? И всегда под музыку? Наверное, тебе больше подошел бы «Хорст Вессель», но «Хорста Весселя» я не держу.

М. Теперь ты скажешь, — это у вас любимый аргумент, — что в антисемиты всегда подаются неудачники.

Ж. Почему? Вовсе не скажу… Вообще… (Приподнимается с ленивой грацией, смотрит на него, не думая одеваться.) …вообще я тебе скажу, что это большая твоя ошибка — обороняться еще до нападения. Политика, вероятно, выработала такой инстинкт, да? Ах ты мой бедненький… Ну какой же ты неудачник? Ты так завелся, у тебя был такой победительный вид… когда треснула дверца этого буфета, кстати, давно мне надоевшего. Все не соберусь сменить. И потом… все так хорошо получилось. (Потягивается.) Может быть, именно чего-то подобного я от тебя все время и ждала, Роберт Симпсон. Если угодно, даже провоцировала. И пять лет спустя мои усилия увенчались триумфом.

М. Да, ты всегда будешь права. И всегда будешь на коне.

Ж. На коне я еще не была. Может, попробуем?

М. Благодарю, с меня хватит.

Ж. Тебе что, не понравилось? Ах ты несчастненький. Пять лет мечтал, а тут обычная тридцатилетняя тетка. И еще в кухне, на кушетке.

М. Почему же, все шло по плану.

Ж. И это все, о чем ты мечтал пять лет? Ну полно, Бобби, я не верю, что ты так мелок. Давай поиграем еще во что-нибудь. А? Неужели ты вот так сразу и уйдешь? Ну хочешь, я поприседаю под музыку? Хочешь, спляшу на столе? Могу минет… разумеется, когда ты опять придешь в боеготовность. Ты знаешь, я даже вошла во вкус. У мужа все замечательно обстоит с фантазией, но ты же понимаешь, еврейская тема в наших отношениях не звучит. Мы же в некотором смысле оба… У меня еще не было подобного опыта. В жизни все надо испытать, нет? Оказывается, быть жертвой насильника не так уж плохо… особенно для женщины, которая уже несколько пресыщена, но все еще хорошо выглядит. Конечно, у них бы никогда ничего не получалось, если бы нам самим это не нравилось.

М. Имея в виду мужчин?

Ж. Имея в виду антисемитов.

М. Рад, что доставил тебе удовольствие.

Ж. Слушай, что ты дуешься? Лучшее средство обороны — нападение, не так ли? По идее, обижаться должна я. Может быть, тебе для полного удовлетворения надо еще пострелять? (Смеясь.) Ну давай… можно в меня… в конце концов, если мне понравилось быть жертвой, может, понравится и этот последний опыт…

М. Да нет, Дженни. Достаточно. Но знаешь… сразу уходить я действительно не собираюсь. Мне хотелось еще кое-что сказать тебе напоследок.

Ж. Почему напоследок, Бобби? Ты ведешь себя как заправский еврей. Я бы даже сказала — как сионист. Как Гусинский и Березовский вместе, Бобби. Ты прощаешься и не уходишь.

М. Нет, Дженни. На этот раз ухожу. Теперь между нами все кончено. (Невольно смеется.)

Ж (тоже хохоча). То есть кончили оба.

М. Ну да. И как раз между нами, то есть в прямом контакте. Без всей этой патологии… с сигарами, с платьем… (Внезапно серьезнеет, и тут мы видим, что это действительно не очень молодой и очень умный мужчина, когда-то руливший большой страной.) Но вот что я хочу тебе сказать, Дженни. Я сделал с тобой все, что хотел, Дженни. Но я никогда не любил тебя, Дженни.

Ж (уязвлена, но все еще сохраняет ленивый и иронический вид). По-моему, это прямой плагиат.

М. Ну конечно. Только это не я краду у тебя, а ты в своей книге все украла у меня. Я не такой дурак, Дженни. И я очень хорошо видел, как ты смотрела мне в рот. Все эти разговоры про девушку, которая испытывает мужчин, проверяет президента… коллекционирует впечатления… все это сказки для идиотов, Дженни. Борис Акунин. Даша Асламова, даже сказал бы я.

Ж. Ты много успел прочитать…

М. Да, я быстро читаю, особенно всякую дрянь… Но твою книгу, Дженни, я читал внимательно. Я отлично видел, как и где ты врешь. Ты врешь осторожно, грамотно и с полной видимостью честности. Ты начинаешь с полуправды, с крошечных штришков, а кончаешь тем, что подменяешь все и всему сама веришь. Ты и впрямь почти поверила, что никогда не любила меня. Но я очень хорошо помню тот вечер в Хьюстоне. Помню этот полусвет, помню твои глаза… Знаешь, от чего я тогда покраснел?

Ж. Ну естественно, от смущения. Тебя же соблазняли… практически в открытую… Как не покраснеть?

М. Да ладно тебе! Что за игрушки, в конце концов… Покраснел я, дитя мое, от того, что за две минуты до тебя от меня выбежала Сисси Джеймс.

Ж (упавшим голосом). То есть ты хочешь сказать… Ты хочешь сказать, что это все правда? Про Сисси?

М (с досадой). Господи, ну конечно. Мы же вместе учились в Гарварде, так что еще с тех пор… Потом она переехала в Хьюстон, и я использовал всякий предлог, чтобы там оказаться. Не то чтобы уж ахти какая любовь, но так себе… ностальгическая привязанность. Поговаривали, конечно, но так, — с твоим скандалом не сравнить. Она прибежала ко мне после этого выступления… дурацкого, никому не нужного выступления перед автовладельцами. Прибежала смеющаяся и цветущая: ей ведь теперь так мало было надо — крошечный знак внимания, открытка, или чтобы я рукой помахал с трибуны персонально ей… И сказала: Боб, я так счастлива, ведь это же не измена, правда? То, что у меня есть Майкл, то, что у тебя есть Барбара, — это же не мешает нам быть иногда счастливыми, ладно? Я приду вечером… И убежала, все еще молодая в сорок лет, красивая, пахнущая свежестью, — есть, ты знаешь, такой тип женщин, заряженных страшной витальной силой. И тут входишь ты, Дженни, полуувядшая в двадцать три года, томимая бесплодными мечтаниями… И тогда я сказал себе: как ты смеешь мечтать о том, чтобы сделать счастливой свою страну, если не можешь сделать счастливой одну эту девочку? Эту маленькую девочку, которая прочла три с половиной книжки и думает, что она знает все про всех? Сделай ее счастливой, подари ей одну незабываемую минуту. Поцелуй ее, и она не забудет этого никогда. Что тебе стоит взять у нее подарок — этот смешной и нелепый галстук, который она подложила тебе на стол в день Благодарения? Что с того, что потом ты наденешь этот галстук на саммит большой семерки, и все тебя засмеют? Что с того? — ведь ей и всей ее огромной, крикливой, честолюбивой родне, которая в лепешку расшиблась, чтобы дать девочке образование, это будет бесконечно приятно! Ведь, может быть, весь огонь своего очага, все пламя своей жалкой, неистребимой, жадной жизни они пронесли сквозь холод и ужас мира только для того, чтобы ты сейчас поцеловал эту девочку. На эту девочку мало кто обратит внимание, у нее масса комплексов, экстравагантные манеры, заурядная внешность, дикий вкус, большая задница, но эта девочка любит тебя, тратится на бог весть какие духи, а я знаю, сколько у нее родни и сколько платят рядовому спичрайтеру… Сделай это, и она не забудет тебя. Если ты не можешь сделать такой ерунды для одной девочки, Боб Симпсон, что ты можешь сделать для двухсот миллионов человек? И я подошел к тебе, Дженни, и взял тебя за плечи, и, стараясь не замечать твоих душных и ужасных духов «Опиум», поцеловал тебя в жирно накрашенный рот. Понимаешь? В жирно накрашенный рот. И ты все пыталась отвернуться, но потом задрожала в моих руках, и закрыла глаза, и застонала совершенно по-блядски, как стонут в самых ширпотребных фильмах. В таких ширпотребных фильмах, в которые еще вставляют пару расхожих цитат, чтобы выдать их за кино для умных.

Ж (презрительно). И наш общий друг немедленно встал по стойке смирно — вероятно, от сострадания к несчастному американскому народу, который ты так снисходительно осчастливил…

М. Я нормальный мужчина, Дженни. Я не из племени твоих ровесников, привыкших к относительности всех истин. Я вырос в Теннесси, Дженни, в консервативной семье. Я не успел пресытиться сексом и отравиться наркотиками. И когда в моих объятиях оказывается молодая, полная желания девушка, пусть даже безвкусно накрашенная и душно надушенная, — у меня встает, Дженни. Все-таки у тебя неплохие природные данные — даже несмотря на все, что ты делала с собой. Вот почему сейчас ты выглядишь даже лучше.

Ж (задетая всерьез и уже не скрывающая этого). И ты ловил и притискивал меня во всех коридорах Белого дома, чтобы только…

М. Чтобы только, Дженни. Не надо забывать, что на меня работали хорошие осведомители. Однажды мне принесли копию твоего письма, Дженни. Твоего электронного письма. Ты не знаешь, что вся почта сотрудников Белого дома, даже приватная, даже секретная, — просматривается службой личной президентской охраны.

Ж. Коржаковской?

М. Ну да, его за это и поперли… когда все вскрылось… Словом, я прочел твое письмо к Хелен Агнес. Помнишь эту смешную венгерку, твою наперсницу? Интересно, где она сейчас?

Ж. На редкость скучная набитая дура. Полагаю, где-нибудь в Пентагоне.

М. Ну да, в Пентагоне умных и не надо… Так вот, ангел мой, — ты писала, что полюбила одного человека. Одного большого-большого человека, который больше своей должности, больше своих доходов, больше всех в мире. Но тебе кажется, что он ласкает тебя через силу и снисходит до тебя чуть ли не с отвращением, а потому ты все чаще думаешь о самоубийстве и рано или поздно сделаешь то же, что и твой отец… Что сделал твой отец, Дженни?

Ж (словно в трансе). Нет!

М (властно). Что сделал твой отец, Дженни?

Ж. Мой отец… вышиб себе мозги…

М. Правильно, Дженни. Он вышиб — себе — мозги. Оставив твою мать с тобой и братом на руках. И я знал об этом, потому что затребовал полное досье на тебя сразу после того, как ты подарила мне галстук.

Ж (злорадно). О! Теперь я понимаю, почему Израиль чуть не подрался с Ливаном, а русские профукали всю американскую помощь! Потому что президент крупнейшей державы мира вместо того, чтобы заниматься делом, читал досье на спичрайтершу, подарившую ему галстук!

М (совершенно спокоен). Если бы ты научилась что-нибудь понимать, — а в Белом доме у тебя было время чему-нибудь научиться, — ты поняла бы, бедная девочка, что все зависит именно от галстуков, досье на спичрайтеров и прочих приятных мелочей.

Ж. То есть Бараку просто не нравится цвет глаз Арафата?

М. И запах его духов.

Оба хохочут.

Ж (серьезнеет). Да. Забавно. Значит, никогда, ни одной минуты?

М. Никогда, ни одной минуты, Дженни. Я любил сначала Сисси, а потом Барбару. Я и до сих пор люблю Барбару. С ней всегда было о чем поговорить, и она так старалась помочь мне во всем… Она ни о чем не догадывалась, да и не о чем было догадываться. Я ведь все это время продолжал спать с ней, как всегда, — ты знаешь, никаких африканских страстей, но надежная, прочная, доверчивая близость. Вот почему для нее таким шоком была вся эта история… Но ушла она действительно не из-за нее, не думай. Оказывается, ей в самом деле давно нравился Кен. Вот это меня и сломало. Понимаешь, я жалел тебя — и ты написала обо мне грязную, гнусную и высокомерную книгу. Я жалел ее — а она терпела меня из последних сил. Я жалел страну и старался помочь ей, чем мог, — все эти люди казались мне такими беспомощными, все эти почти беспозвоночные, размякшие, как жертва страшного опыта, всю жизнь просидевшая в масле… Ткни — насквозь! И эта размякшая страна с такой железной решимостью вытолкала меня вон, эта страна хохотала над мерзкими публикациями в Daily Shit, эта страна назвала их автора, двадцатипятилетнего Кронштейна, человеком года — за то, что он вывел президента на чистую воду, выведав у его пассии, своей бывшей одноклассницы, всю жалкую правду об их жалких отношениях! Согласись, Дженни, что за такие разочарования я мог бы воспользоваться самой скромной компенсацией. Конечно, я не выстрелю в тебя. Конечно, я не могу выстрелить в человека. И конечно, ты дала мне не потому, что испугалась моего пистолета. Я сделал, что хотел: соблазнил тебя и пнул ногой. Будь здорова, Дженни. Оставляю тебя на попечение мужа — пусть утешит, как сможет. Тебе ведь теперь понадобится утешение.

ГОЛОС ИЗ-ЗА ДВЕРЕЙ. Обязательно утешит.

Ж (все еще голая). Так. Те же и муж.

М1 (входя). Совершенно верно. Те же и муж. Александр Кронштейн собственной персоной. Антракт.

Часть вторая

Декорация прежняя.

Ж., уже в халате, сидит на кушетке и кругообразно массирует свои виски кончиками пальцев.

М. невозмутимо пьет виски.

М1. откровенно веселится над всей этой ситуацией, сидя посреди кухни на табуретке. Он смазлив, невысок, полноват, курчавая голова, блудливая улыбка на гладком лице. В нем чувствуется ум, хитрость, иногда, быть может, и сентиментальность, — но масштаба личности, хоть убей, не чувствуется. Если уж кто родился журналистом, с этим ничего не поделаешь.

М. Значит, так, ребята. Я все-таки ваш президент, хотя и бывший, и потому ответьте мне на один вопрос. Только на один. Мне это важно знать для дальнейшего. У вас, по сценарию, это появление подстроено — или он случайно вернулся раньше времени?

Ж (К М1.). Саш, ты как думаешь?

М1. Нет, ну конечно, случайно. Раньше вернулся из города, управился с делами. Там в машине пакетов полно, я пожрать купил. Скромное семейное торжество на двоих. Мы вас совершенно не ждали. Но там на троих хватит. Тоже придумали — подстроено… Вы еще скажете теперь, что мы вас сюда нарочно заманили… Впрочем, мы теперь ведь можем быть на ты.

М. К чему нам быть на ты?

М1. Ну как же. Все-таки молочные братья.

М (после паузы). Так. И давно ты здесь?

М1. Все пять лет. Мы же с ней уехали. Вместе.

М. Я не про то. Ты давно… здесь? За дверью?

М1. Только что вошел. Делать мне нечего, как вас тут караулить. Нет, честно. Исходим из того, что я только что вернулся.

М. Да… классно придумано.

М1 (с журналистской суетливостью). Что придумано, ничего не придумано, вообще не понимаю, что такое. Сам ворвался, трахнул и еще в претензии. Стоит тут ворчит. Спасибо мне должен сказать. Вообще, что за дела? Могли бы предложить виски… мужу-то… Только мне с содовой. (Лезет в холодильник, видит пистолет.) Так. Очень интересно. Это мне? Все понятно. Коварный план. Мало того что жену трахнул, еще и пистолет подложил. (Достает не очень чистый носовой платок, берет им пистолет, кладет в карман.)

М. Отдай пистолетик-то.

М1. Пистолетик ему отдай. Фиг тебе, а не пистолетик. Это теперь вещественное доказательство. Шантажировал, это… пистолетом угрожал… под дулом пистолета заставил отдаться. Бывший президент сверхдержавы. Это года на два потянет.

М. Поднимай выше.

М1. Ты что думаешь, я твой срок считаю? Твой срок теперь считать не пересчитать, я считаю, на сколько мне этой кампании хватит. Года на два скандальчик.

Ж. Перестань, Крон. Это все глупости. Пистолет действительно его, это подарок мне. Мы его туда положили для смеха. Я отдалась ему совершенно добровольно.

М1. Ты что? Ты вообще… понимаешь, что ты говоришь? Это… я не знаю… мы могли с него ты знаешь сколько иметь? Шантаж — раз; потом, если не выгорит шантаж, это же газетная кампания на два года ми-ни-мум! Это мне была бы лучшая возможность вернуться в профессию, ты понимаешь, нет? Он бы у меня знаешь как плясал? Давай быстро бери свои слова обратно!

М. Поздно! (Достает из кармана диктофон, показывает издали.)

М1 (направляет на него пистолет). Давай сюда!

М. Через мой труп! Ну, стреляй, поросенок! А? Не можешь? Только и можешь бумагу пачкать… говнюк.

Ж (устало). Правда, Крон, хватит. Я бы все-таки хотела, чтобы хоть изредка ты был не только профессионалом, но и мужчиной… немного. Если бы ты его застрелил сразу, это была бы гораздо более эффектная кампания. Лет на пять, я думаю. Тебя бы точно оправдали, а уж слава… слава! Я поменяла бы буфет. (Усмехается.)

М1. Ты что… действительно хотела бы этого?!

Ж. Ну а почему нет? Все-таки интересно. Я бы наконец поняла, что ты на что-то способен. В последние пять лет у нас с тобой так мало всего происходило… Главное событие — поездка в город, в китайский ресторан. Обалдеть! Не забывай, мне все-таки всего тридцать лет!

М1. Ага. Все понятно, все понятно. Жажда приключений. Ты потому и дала ему?

Ж. Откуда я знаю, почему я ему дала. Какая разница. Считай, что я дала ему из чувства справедливости. Все-таки мы с тобой именно на нем сделали… (Обводит кухню рукой.) …все это. Если бы не он, не было бы ни твоей серии в Daily Shit, ни моей книжки, ни Европы…

М1 (ехидно). Европы бы уж точно не было.

Ж (не обращая внимания). Должен же он был получить хоть что-то от нас… взамен разбитой жизни.

М (озадачен). Э! Минутку, минутку! «От вас»… Вы что же, хотите сказать, что это я вам обоим был обязан… всей этой историей пятилетней давности? Вы что, действовали в сговоре?

Ж (еще более устало). Бог мой, ну нельзя же быть таким тупым! С этой неискоренимой наивностью, с этим шестидесятничеством еще управлять сверхдержавой! Нормальный человек сразу бы все понял, Боб. Я любила Крона. С первого класса. По крайней мере, я его любила тогда. Пока не стала с ним жить. Ему надо было раскручиваться. Он и раскрутился.

М (трет лицо). Но, но! Нельзя же так сразу. Я понимаю, темп, ритм действия… все такое… Сегодняшний зритель не может себе позволить психологических рассусоливаний… ему надо сразу: хряп! хряп! Но все-таки, еще раз: ты соблазняла меня по его просьбе?

Ж. Ну подумай, Боб, тут же нет ничего страшного, в конце-то концов. Ты что, не помогал Барбаре? Ты что, не раскручивал ее законодательные инициативы? Все ее идиотские благотворительные фонды, весь этот medical care… Когда один супруг… или возлюбленный, скажем так… помогает другому, — это же в порядке вещей, Боббик! Мы любим друг друга, а ему надо раскрутиться, — да? Что я делаю? Я в администрации президента, пусть на двадцать пятых ролях, но все-таки. Он молодой, авантюрный, он многое может, но ему не дают пробиться. Нужен мощный стартовый капитал. Толчок нужен, понимаешь? И тогда я… (Раздельно, как ребенку.) Попадаюсь тебе. Соблазняю тебя. Рассказываю ему. И мы становимся звездами. Кстати, знаешь, от кого я тогда пришла к тебе в Хьюстоне? Знаешь, как он приводил меня в нужное настроение? «Настоящий аппил, Дженни, — говорил он, и я, кстати, вполне согласна, — исходит от женщины, которая только что». И кроме того, говорил он, я хочу тебя безумно. А у меня было только пять минут, я должна была идти к тебе — и мы, не раздеваясь… Сзади, как сейчас помню… Вот почему я была такая растрепанная, так плохо накрашенная. Мне же пришлось приводить себя в порядок за двадцать секунд. Добежать из своего номера, где был Крон, в твой, где ты отдыхал после выступления… Помню, мне было очень забавно, что вы оба… отдыхаете. Скажи, Боб, ты никогда не кончал во время речей? У тебя так пылко получалось…

М. Да, сильно. Очень сильно. Вы только об одном не подумали.

Ж. О чем, интересно? О твоем разбитом сердце?

М. Нет, нет…

Ж. А о чем же?

М. Да погоди ты, не гони! Сейчас придумаю. А, вот. Вы не подумали о Кеннете Суперстаре. О прокуроре, который вывел меня на чистую воду.

Ж. Ну? И о чем же мы применительно к нему не подумали?

М. О том, что Кеннет Суперстар все-таки по-настоящему любил мою жену. Понимаешь? Мою жену. И уважал ее несчастного мужа, обманутого всеми президента Соединенных Штатов. Вот почему, Александр Кронштейн, тебя вышибли из Daily Shit и возникло то самое дело с наркотиками.

М1 (с ненавистью). Так это твоих рук дело?

М (с усмешкой). Ну… не знаю, рук ли… и даже моих ли… Кеннет Суперстар не мог тебе простить, что ты вывалял в грязи институт президентства. Видишь ли, у вас с ним были все-таки разные задачи. Он меня ловил на том, что я солгал под присягой, а ты — на том, что я трахнул Дженни сигарой. Согласись, что это разные вещи, да?

М1. То есть, то есть, то есть! Так это он мне, значит… тот пакетик с марихуаной!

Ж. Любопытно, да… У тебя всегда были такие ходы — примитивные, но действенные. Всю первую кампанию на этом провел…

М. А я при чем? Это был его ход, чисто его, я узнал только по случаю… благодаря все тому же охраннику… И потом, почерк. Я же знаю почерк. Кеннет Суперстар никогда не подложил бы вещественных доказательств мне, потому что, хорош я или плох, я все же президент Соединенных Штатов. Великая держава и все прочее. Кеннет Суперстар не стал бы заляпывать моей спермой твое платье, хотя бы это и оказалось технически исполнимо. Но фитюльке, тряпке, щелкоперу, бумагомараке подложить пакетик марихуаны — это совершенно по-американски, Дженни! Это нормальный ход! Человек подрывает нам тут институт президентства, а сам курит траву. И, накурившись этой травы, катает грязные пасквили на первое лицо. А ведь ты куришь ее, Крон, я-то знаю, мне тут же принесли на тебя все, что было. И если бы я это опубликовал — кто поверил бы в твои грошовые статейки? Но я решил: нет. Не имею права. Знаешь, чем я отличался от вас всех? Я играл по правилам. Хорошо, плохо — не важно: важно, что по правилам. А для вас правил не было с самого начала, поэтому-то я и проигрывал всегда. Это же так просто, понимаешь?

Ж. Да. Это просто. Все правила — ложь, лицемерие, которыми вы защищаете собственную слабость. По вашим правилам женщина должна стоять у плиты, мужчины курят после барбекю и говорят о футболе…

М. О соккере.

Ж. Ну, пусть о соккере, черт с тобой… А журналисты обязаны пользоваться только вашими источниками. Я все понимаю, Боб. Я за то и любила Крона, что он не играл по этим правилам.

М. Э, э! Не зарывайся, Дженни, не зарывайся! Не надо мне тут, пожалуйста, оборачивать против меня мою же пропаганду. Не я ли в первую кампанию изо всех сил доказывал, что старые нормы отжили свое? Что мир нуждается в новых, более либеральных законах? Долиберальничался, старый идиот. Это теперь я понимаю, что ни от кого ничего не зависит, что это Богу было угодно несколько подзакрутить гайки, а чтобы их подзакрутить, нужно было сначала облажать либерализм на глазах у всех. Тут я и сгодился. Ты понимаешь, я надеюсь, что никто из нас не играет в мире никакой роли? То есть играть-то играет, да текст давно написан?! (В зал.) Вы что, думаете, мы от себя все это говорим? Я, он, она? Ни хрена подобного, это пьеса, и плохая пьеса. Но она уже написана, и от нас зависит только выбор ролей. А сюжет состоит из непрерывного закручивания гаек, потому что конструкция все больше ветшает и разбалтывается. Но вот ведь какая штука — чтобы их закрутить, надо периодически их отпускать. Кое-что разрешать, кое на что смотреть сквозь пальцы… Я только для того и был нужен, чтобы немножко отпустить тормоза. А ты, Дженни, — не обольщайся, пожалуйста! — была нужна на свете только для того, чтобы нация полюбила консерватора. А меня пожалела, по-матерински пожалела, но списала в архив! Понимаешь теперь? Если бы не было тебя, они придумали бы что-нибудь другое. Нельзя же, понимаешь, так просто взять и разлюбить либералов. Написали бы, что у меня на ногах грибок, что я вытащил во власть всех ребят из родного Арканзаса…

М1. Теннесси.

М. Ну Теннесси, хрен с вами совсем… Что вы так цепляетесь за эти реалии, зритель давно следит за действием.

Ж (лениво). Вот действие и давай. А то размышления все эти… о роли личности в истории… Дорвался до книжек на старости лет, вот и самовыражается… Напиши книжку, издай, может, кто и купит. А нам действие давай. У тебя нет еще одного пистолета?

М. Нет. Я думал, на тебя и одного много.

М1. Вот в этом и была твоя беда, понимаешь? Не надо тут молотить про либеральные ценности. Не надо. Все теперь молотят про либеральные ценности, как что — либеральные ценности, другой темы вам не осталось. Нудят, нудят… Ты и речи свои занудные так же строил. Мысли на копейку, разговоров на три часа. Сладкоречивый Боб. У нас в Shit, бывало, как тебя понесет, все извращаются: давайте выпишем из его речи все глаголы, может, смысл выплывет? Пожалуйста, выписываем: хотим, можем, должны, будем, приложим…

Ж. Ты забыл «обустроим». Это был наш фирменный глагол. Когда он забывал, я его специально вписывала во все речи. Такой хороший глагол, уютный. Будто у нас не страна, а один большой курятник. И в нем один большой… как это… куровод. Трепло фиговое.

М (после паузы). Слушай, Дженни, я так и не понял за все это время одного, но главного. За чем я, собственно, сюда и приехал. Ты меня любишь?

М1. Это сильно, да. Это сильно. Не можем взять действием — переводим в мелодраму. Это да, это конечно…

М (серьезно). Погоди, Крон, а? Можно она сама скажет?

Ж. А я не знаю, Боб. Честно, не знаю. Я ведь была уверена, что ты рано или поздно приедешь. Найдешь. Ты действительно всегда доводил все до конца, педант, хороший мальчик. И вот тогда, думала я, я наконец пойму. Увижу тебя без ауры власти, такого, какой ты есть. Ты меня трахнешь, как надо. Я тебе дам, как надо. Без этой постоянной оглядки. И даже под музыку. И тогда я, трах-тарарах, пойму, чувствую я к тебе что-нибудь или нет, или мне просто интересно посмотреть, как это президент Соединенных Штатов начинает сопеть и выпучивать глаза. Но ведь смотреть, как ты, допустим, тужишься в сортире, мне совсем не было бы интересно. Не противно, а просто неинтересно. А как ты меня будешь валять — это меня очень занимало, не скрою, но я и сама не знаю, какого сорта было это любопытство. Иногда я тебя любила, безусловно. То есть мне казалось, что я тебя любила. А после всей этой истории — даже сильней, честно. Иногда. Подумаешь, и жалко. А Крон вдобавок оказался такой скучный… как и все люди без правил… Вот парадокс, которого мне, умной девочке, за тридцать лет никто так и не объяснил: ну ладно, ты без правил, ты без башни, ты террорист Иван Помидоров, взрываешь города, публикуешь компромат, не признаешь авторитетов, ходишь дома хрен тебя знает в чем… Но почему ж ты такой скучный, вот я о чем думаю?! Потому что этот… (Указывает на Боба.) И правильный, и нудный, и такой-сякой, но вот он может выкинуть иногда фортель, и даже сказать ласковое слово, и что-то такое выдать-сбацать… А ты — никогда и ничего. Вот мы тут сейчас жуем мочалку все второе действие, и вдруг он просто так спрашивает: ты — любишь — меня? А я понятия не имею, но в этом есть психологический интерес. Меняются условия игры, перспектива какая-то сразу… Ты ужасно скучный, Крон, и поэтому всегда проигрываешь. Вот мы его свалили, а что мы выиграли? Тоска ужасная…

М1. Что да, то да. Ты как заведешь, сразу тоска. Я ее представляю физически: зеленая такая.

М. Так ты мне и не ответила, Дженни.

Ж. Да откуда я знаю, правда, Боб? Ты видел, чтобы кто-нибудь кого-нибудь любил? Это такая штука… действительно Бог с чертом сходится. Вроде и трахаешься, просто трахаешься, для спорта, а сама замечаешь, как и любишь. Вроде и любишь, а при этом все время как бы и скучаешь. И как бы ни любила, все равно замечаешь: вот запах изо рта, а вот сказал глупость… Ну не бывает так, чтобы ничто не отвратило или чтобы было что-то такое огромное, огромное… и все перевешивало. (Внезапно смеется.) Ой, не могу.

М. Чего ты?

Ж. Да карикатуру вспомнила… ой, батюшки. Кощунство ужасное. Пусть меня простит мой еврейский Бог. Ну, короче, там босс секретаршу трахает — совсем как ты меня, но не сигарой, а по-настоящему. Засунул ей сзади и глаза закрыл от наслаждения. А она смотрит в окно, как прямо в нее самолет летит, и кричит: «Боже, какой он огромный!» Правда классно?

М1. Наш Боб сразу закрыл бы газету за такое кощунство, правда, Боб? Наш Боббик самых честных правил…

М. Много я их закрывал, газет-то. Да, Крон?

Ж. Ладно, мальчики, не ссорьтесь. Я про что говорю-то: так не бывает, чтобы любишь и знаешь, что любишь. Иногда мучаешь и любишь, иногда ненавидишь и любишь, иногда все это делаешь и только убеждаешь себя, что любишь… Кого я вообще любила? Я папу очень любила. (Долго сдерживается, плачет.)

М1. Так, это уже пошел другой жанр, но мне это путешествие надоело, давайте вернемся к первоначальной комедии положений с легким привкусом психологического театра. Я ведь с рецензий начинал, Боб, веришь, нет? Мочил, что твой Минкин. Виктюк мне руку жал, и это самое…

М. Что это самое он тебе жал?

М1. Вот! Вот это да, это я понимаю, это реприза, это реплика, очень хорошо. Вот в таком же духе. А то пошли эти излияния, эти изыскания, у вас сначала было гораздо интереснее. В первом акте, простите за невольный каламбур.

Ж. Значит, подсматривал?

М1. «Эхо Москвы» подслушивает, ТВ-6 подглядывает, почему стыдно, ничего не стыдно, в порядке вещей. Значит, действие у нас когда стало провисать? Когда я узнал про марихуану. Тут у вас опять пошли ваши занудные разборки. Значит, давай: почему Кеннет Суперстар это мне подложил?

М. Потому что ты оскорбил институт президентства.

М1. Вот и ни фига подобного, класть ему на институт президентства с большим прибором, смех в зале, не слышу смеха. Смеха не слышу! Вот, нормально. Значит, идея в чем: я знаю всю правду про Кеннета Суперстара. Тогда, в Хьюстоне, он от тебя только что вышел. И у вас было.

М. Слушай, это уже пошел Виктюк.

М1. Какой Виктюк, ничего не Виктюк, я американский журналист, не знаю никакого Виктюка. Просто Кеннет Суперстар — это женщина, нормальная женщина, но он трансвестит. Он сделал операцию по перемене пола. Или нет, давай лучше он ее не делал. Он просто переодетый, как папесса Иоанна, как Виола, как этот еще тип у Пикуля, ну не помню, «Пером и шпагой». Он мужик, но он баба, вот, и он всегда тебя любил, и поступил со своей любовью как положено — убил ее и надругался, но потом отомстил всему миру. Он тебя любил всю жизнь, понимаешь, нет? А потом, когда так тебя обгадил, не смог себе этого простить и хотел отравить себя ядом, но у него куражу не хватило, кишка оказалась тонкая у него, понял, нет? И он тогда меня, это самое, с марихуаной. Вот как я все придумал. Как тебе такой поворот, ты вообще чувствуешь, нет?

Ж. Скучно. Скучно все это, Крон, ужасно скучно. Да и вообще. Три часа уже. Все, поиграли.

М1. Какое поиграли, ничего не поиграли, я вообще, можно сказать, только появился, у нас двадцать минут еще…

Ж. Ну хорошо. Тогда я переодетая мужчина.

М1. Как мужчина?

М. Как мужчина?

Ж. Ну так, мужчина, мадам Баттерфляй, не знаю. Всегда была мужчина, и ум такой у меня мужской, и ноги волосатые, во. (Показывает ноги.) Если б я не эпилировала, ты бы давно заметил. Как тебе такой ход? На сколько это потянет?

М1. Ни на сколько не потянет, чушь собачья.

Ж. Ну вот видишь? Все, схема исчерпана, на будущий год другую придумаем. Самое обидное, что так ничего и не решили.

М (неожиданно серьезно). Ну, а что тут можно решить, девочка? Что тут можно решить, и кто может решать, кроме тебя?

Ж. Да ну помогите же мне уже как-нибудь! Четвертый год маемся этой фигней, я не могу уже, честное слово…

М1 (так же серьезно). Если не можешь выбрать из двух, найди третьего.

Ж (взрываясь). Где?! Кого?! Какого третьего я себе найду, кретин? Мальчика сниму? На девочек переброшусь? Все связано с двумя идиотами, все на них повернуто, сплю с одним — думаю про другого, приходит другой — жалею первого… Какой к дьяволу третий? Ты представь: будет какой-нибудь новый, он нормальный, хороший человек. Он любви хочет, большой и чистой. И получает меня, которая любила одного, встретила другого и теперь всю жизнь так разрывается, и врозь не может, и вместе не может… Господи, если бы хоть вместе жить, так ведь нельзя вместе! Все пробовали, все невыносимо. Теперь игрушки эти… блин…

М. Но ты же сама хотела игрушки. Вспомни, мы с тобой все время во что-нибудь играли. То ты была Мария-Антуанетта, а я Людовик. То еще что-нибудь…

М1. И мы играли! Ты же не можешь иначе, Женька, что ты нас-то винишь? У нас, конечно, было без Людовиков, у нас было попроще — но свое отыграли, и очень прилично. Я даже один раз был Елизавета. Нет, серьезно!

М. А она что, Мария Стюарт?

М1 (с застенчивой улыбкой). Нет, что ты, она была Глостер…

М. Какой Глостер?

М1. Да не знаю, ты у нас историк, а не я. Черт ногу сломит, там этих Глостеров было больше, чем Людовиков. Короче, было так: я, значит, девственница-королева, но она ужасно влюблена и все дела, и она мне показывает все мужские приемы обольщения. Чтобы я, значит, узнал себя и устыдился. А потом все-таки она овладела мной, конечно, ей же иначе неинтересно, — но прелюдия должна быть долгая и обязательно литературная. Да, я главное забыл — мы же все это время разговаривали пятистопным ямбом! Ты прикинь, всю дорогу ямбом. Потом привязалось, я уж иначе и не мог: «Любимая, ты вынесла ведро?»

Ж.

Не вынесла, не вынесла, любимый!

Я столько выносила от тебя —

Попреки, скуку, склоки, вероломство,

Аборт, еще аборт… Но не ведро!

Ты вынесешь и сам его, мой ангел!

М 1.

Заметь, не я сегодня это начал!

Я вообще тебя не попрекал!

Я даже не просил, а лишь спросил…

Хоть мог бы заглянуть: ведро на месте!

Ну вот, пойду и вынесу. Добавлю

К тому, что вынес, новую печаль…

Прикинь, Борис, и так четыре года!

Ж.

И что, все эти годы ты томился?

М1.

Нет, не вполне. Все это даже мило,

Но иногда… затрахивает, блин.

Особенно еще визиты эти.

Ведь, кажется, решили — ан опять.

Борис, зачем ты ходишь к нам, скажи?

Ведь все решили — и опять ты ходишь!

Как маятник, как лошади по кругу,

Как поршень, блин, в турбине, блин, вообще!

Ну что ты в ней особого нашел,

Ну что б тебе оставить нас в покое,

Ну что б тебе кого-нибудь найти

С такими ж волосатыми ногами!

Ведь каждый раз, как я иду на службу,

Я все боюсь, что ты шмыгнешь сюда!

Все кончено! Забудь про нас совсем!

Ну, посылай открытки с Новым годом,

Ну, улыбнись, коль встретимся в метро,

Но не ходи к своей жене, несчастный!

Она уже давно моя жена!

Мы счастливы! Ты это понимаешь?

М. Вижу я, как вы счастливы…

М1.

Нет, ты уж отвечай мне тоже ямбом,

Иначе силы будут неравны!

Она тебя не любит, понимаешь?

Когда мужчина спрашивает вслух,

«Ты любишь или нет», а в результате

Не получает ясного ответа,

То ясно, что его послали в жопу!

Послали в жопу, да! Иди туда!

И не смущай нас больше, словно призрак

Какого-то сякого-то отца!

Ж. снова всхлипывает.

М1. Ой, извини. Про отца я нечаянно.

М. Слушай, Жень… Может, мне действительно больше не ходить? А то я это… ну, сама видишь…

Ж. Крон, не сердись на него. Я сама его позвала.

М1. Слушай, но тебе что — действительно все время со мной скучно?

Ж. Да не скучно… но просто, понимаешь… А черт его знает, зачем я его позвала. Ведь не сказать же, что я его безумно люблю, верно? Ты и в постели лучше, если тут вообще применимы критерии. Хуже-лучше, какая гадость… Ну, назови это любовью, если тебе так больнее. Но это не любовь, правда, Крон. Я просто должна иногда его видеть, с ним в это играть… ну и вообще… Мне, кстати, понравилось в этот раз. Серьезно, Борька. Я никогда не знаю, что ты придумаешь.

М. Очень рад, что угодил тебе.

Ж. Нет, правда, не сердись.

М. Да ладно, чего там. Сердиться еще. Но просто каждый раз, как ты меня зовешь, я же надеяться начинаю, понимаешь? Я что-то такое придумываю, что-то такое разыгрываю… каждый раз все более серьезное, вот, видишь, до пистолетика уже дошло. Кстати, отдайте пистолетик.

М1. Ну нет, я из вас тут самый трезвый, пистолетик будет разобран на части и выброшен в мусоропровод.

М. Отдай, мне его возвращать.

М1. Какой пистолетик, ничего не знаю, еще стреляться надумаешь, нет уж, давай лучше вешайся.

М. Да вот еще. Нет, ничего же еще не кончилось. Я так чувствую, все это надолго… лет на пять по крайней мере. Жанр такой. Менаж а труа. А что вы думаете, бывает, редко, но бывает. Вот у Маяковского с Лилей, она не может без Оси, а Володя не может без нее. Или еще, были примеры, я просто сейчас не вспомню. Любовь — это же не всегда так, что бац — и влюбился, все, навек. Это действительно такая штука, что тут тебе и Бог, и дьявол, и иногда получается только мучение, а иногда только втроем. Вот, дамы и господа, есть такая женщина удивительная, она даже не красавица, хотя привлекательна, конечно, по-своему. Ей нравится все время играть, она только в это время и живет. Играть по-настоящему в ее жизни умел только один мужчина. Но потом она, видите ли, полюбила другого, тоже неглупого малого, но без всякой игры. Полюбила просто, по-бабски, несколько даже по-блядски, и вот она между ними разрывается — ни тебе полноценной семьи, ни тебе полновесного извращения. Иногда ей бывает скучно, она зовет свою прежнюю пассию, и он с ней опять играет. А потом приходит муж, и начинается срывание всех и всяческих масок. Причем что интересно — она очень, очень хотела бы жить нормальной жизнью, но вот не может, потому что рутина ей претит. А вместе с тем ее первый муж совершенно ей не годится, потому что в их отношениях она чувствует фальшь, нельзя же все время удерживать такую планку… Он для нее умен, он для нее слишком немножко ветреник, вообще он какой-то на всю голову неправильный. И если бы он знал, что это так кончится, он бы, конечно, вообще не стал с ней знакомиться, он ее оставил бы в покое и дал ей встретить хорошего человека. Только тогда ей никогда не было бы так интересно, но, с другой стороны, оно, может быть, и на фиг не надо, чтобы было интересно…

М1. Стоп, стоп. Это уже пошла интерпретация.

Ж. Нет, ничего, пусть он говорит. Хотя вообще-то, по-моему, это не совсем так… то есть я играла как бы не совсем то. Мне казалось, что она какая? Она такая девочка-ищет-отца, знаете, есть такой тип? Она такая…

М. Меньше «таких», это уже пошел Гришковец. И «как бы» тоже меньше.

Ж (с вызовом, назло). И вот она как бы такая… Мне чихать, что это Гришковец, понятно?! Мне вообще чихать, было это где-то или нет! Выйди уже из роли, хватит этого постмодерна, он сдох давно, ваш постмодерн! Она от тебя потому и сбежала, что ты все время цитировал! (В зал.) Значит, так: она мне представлялась такой… ну, как бы такой… отец рано погиб, может, действительно застрелился, она с комплексами, она кончает только в таких вот экстремальных ситуациях, и эти двое ей их все время создают. То есть ей хорошо, только когда она двоих сталкивает лбами, понимаете? Или когда один ее домогается, или когда другой оказывается полной сволочью, но, в общем, нормальные отношения ее не устраивают категорически. Поэтому она все время придумывает себе всякие такие штуки. И они вынужденно подыгрывают, потому что, в общем, иначе она не будет вообще ничья. Не чья-то еще, а вообще ничья — это вот самое страшное. Страшно ведь, не когда женщина уходит к другому, а когда она уходит в никуда. Из «никуда» уже совершенно не возвращаются.

М1. Понятно. То есть Борька думал, что он главный, а ты играла, как будто ты главная.

Ж. Ну а как иначе, Крон? Как иначе играть роль, если ты не уверен, что она главная?

М. Можно, я это запишу? Пригодится. Вдруг нам еще когда-нибудь придется вот так…

М1. Придется как? Ты серьезно полагаешь, что мы еще одну замену так выдержим?

Ж. Подождите, подождите, надо им сказать. (В зал.) Господа!

М (поправляет). Дамы и господа!

Ж. Дамы и господа! Как вы видели по афише, у нас сегодня предполагался совершенно другой спектакль. Но вышло так, что по Москве ходит грипп, и пятерых скосило. В наличии только трое, а отменять спектакль по нашим временам — это знаете что такое? Это ничего хорошего, поверьте мне без калькуляции. Пьеса новая, современная, никто не читал. Мы срочно собрались и решили: давайте играть, ну его к черту. Вот он… (Показывает на М1.)…вообще режиссер, он впервые на сцену вышел в этом качестве. Поэтому, возможно, был не очень убедителен.

М1. Но Виктюк мне правда руку жал. Он мой диплом видел и тогда пожал.

Ж. Сегодня он бы всего тебя пожал, так ты эффектно вылез. И мы, короче, решили: импровизируем по полной на темы Клинтона и Моники. В антракте подумали — а что дальше? Вроде вы сидите, никто не уходит, надо как-то спасать положение. Ладно, давайте в конце бомбу. Как будто это все не Клинтон и не Моника, а реальные такие люди, у них любовь, семья, но вот девушка плохая и никак не может выбрать из двух. Хотя какая она, в жопу, девушка, когда ей тридцать лет. Ну, мне чуть поменьше, но по сюжету там тридцать. И вот, короче, мы решили, что в конце оказывается: это они так играют, чтобы она выбрала наконец. Но нам совершенно непонятно, как тут выбирать. В принципе можно решить простым голосованием, но это было бы нечестно, потому что Борька профессиональный артист, а Крон вообще режиссер и у него харизмы мало. Но такие вещи разве можно решать простым голосованием? Я вот, если честно, сама для себя не понимаю, к кому из них я должна уйти. Так что получается типа открытый финал. Мы все так уже загадили свою любовь, что это нас привязало друг к другу крепче любого каната, потому что общее преступление связывает больше, чем страсть. И так далее. А на самом деле никто никого не любит, так что это, видимо, навсегда.

М. Неправда. Я тебя люблю.

Ж. Борь, ну серьезно, выйди уже из роли, а? Мы прощаемся с публикой, спасибо большое за внимание, приходите к нам еще, когда эпидемия кончится.

М. Нет, так нельзя! Так нельзя, я тебе говорю! Я всегда ненавидел открытые финалы, это ложь, это авторское признание своей слабости! Мы что, не можем придумать разрешения конфликта?

М1. А в жизни ты всегда можешь его придумать?

М. Как правило.

М1. Ну вот, придумай: я не люблю Женьку, ты не любишь Женьку, а Женька не любит никого. Что тут можно сделать?

Ж. Никто никого не любит!

М. Никто никого не любит!

Ж. И если вы сегодня пришли сюда с девушкой, а она вас не любит, то вы не огорчайтесь, потому что никто никого не любит!

М. И если вас не любит начальник, то это тоже не повод для грусти, потому что никто никого не любит!

М1. Люди по тысяче раз на дню предают друг друга, врут, терпят из милости, несут полную ерунду, но это нормально, они обычные, хорошие люди, и не надо с них спрашивать слишком много! Потому что никто никого не любит!

М. Скажите, вы чувствуете катарсис?

Ж. Мы вас утешили?

М1. И если вам сейчас кажется, что вы влюблены и любимы, то и прекрасно, и оставайтесь при этой иллюзии, но не огорчайтесь, когда она рухнет!

Ж. Потому что никто! Никого! Не любит!

М. Музыка! Музыка!

Включает магнитофон. Звучит «Тум, балалайка».

Общий танец.

2002

Примечания

1

В эпизоде «Телевизор» исключительно важна точность хронометража. Телевизор включается ровно в восемь, чтобы попасть на «Вести» — таким образом, от начала действия должен пройти час. Во время просмотра «Вестей», продолжающегося минут пять-семь, актеры и публика комментируют новости, связанные с предвыборной гонкой, проблемами на местах, курсом валюты и пр. Этот комментарий всецело на совести актеров: он импровизируется по ходу, поскольку «Вести» должны быть самые настоящие. Комментарий по возможности язвителен, с передразниваниями диктора, возможно, что и с матом, в особенности когда речь пойдет о курсе доллара; должна быть полная иллюзия кухонного времяпрепровождения. Через некоторое время Решительному надоедает, и он переключает на другой канал. Это — канал, зарезервированный под видео, и на нем начинает крутиться видеокассета. Технически это трудно, но вполне возможно. Главное, чтобы актер-Решительный точно попадал своими репликами в паузы, оставленные на видеокассете.

Телеведущий возможен любой: Новоженов, Ширвиндт-мл., Пельш — с кем договорится театр.

Content

Дмитрий БЫКОВ
МЕДВЕДЬ
пьесы

Медведь Драматический памфлет в двух действиях

Первое действие

Второе действие

Сцены конца века Времяпрепровождение в двух частях

Часть первая

Часть вторая

Ставка Трагедия в одном действии

Хьюстон, или Никто никого не любит Драма в двух частях

Часть первая

Часть вторая

Примечания