Генрих Метельман

Сквозь ад за Гитлера

Введение

Будучи выходцем из бедной рабочей семьи, я с раннего детства был твердо убежден в никчемности собственных мыслей и приучен безоговорочно доверяться мнению вышестоящих и «лучших». Мне и в голову не приходило, что я способен родить на свет заслуживающую внимания идею.

Уже много позже и далеко не сразу мой подраставший тогда сын сумел переубедить меня в этом, поскольку именно он уговорил меня засесть за жизнеописание, чем способствовал пробуждению воспоминаний, тяжким грузом давивших на меня. Но, поддавшись его уговорам, я столкнулся с двумя извечными проблемами — времени и возможности. Работая в низкооплачиваемой должности стрелочника на железной дороге, я был всецело поглощен повседневными заботами о содержании семьи, о том, как урвать для себя лишний сверхурочный час, чтобы свести концы с концами. Но стрелочнику выпадает и немало ночных дежурств, когда под грохот колес мчащихся мимо его будки поездов поневоле вспоминаешь минувшие годы. Отчего бы не взяться за перо и бумагу? Отчего не запечатлеть былое?

Естественно, с желанием увековечить их пришли и сомнения — а стоит ли? Чем, собственно, была моя жизнь? Чередой тоскливых до занудства, отупляющих, лишенных и подобия живой искры бытовых обстоятельств. Так, может, ни к чему и бумагу на них изводить? Тридцатые-сороковые годы запечатлелись в моей памяти как нечто ужасное, и я наверняка имел все основания не ворошить прошлое. Словом, требовался еще один толчок, но в один прекрасный день, преодолев барьер сомнений и осознав, что найдутся те, кто желает прикоснуться к столь нелюбимым мною двум десятилетиям, поскольку жить им в ту пору не довелось, я принялся разворачивать свернутый было и поставленный в угол на вечное хранение ковер воспоминаний.

Несмотря на то что период Веймарской республики выпал на мои детские годы, я довольно отчетливо помню ее бесславный финал. Шесть лет пребывания в гитлерюгенде в конечном итоге пошли мне на пользу, послужив мне отрицательным опытом, так что я, хоть и задним числом, но все же сумел найти надлежащее место и ей, и последующим событиям в историческом контексте. Затем, уже в начале 40-х, наступили армейские годы, три из которых пришлись на Россию. И только взявшись за перо, я осознал, что именно они, вне всякого сомнения, стали самыми решающими в моем духовном становлении и одновременно самыми трагическими. Это были годы неописуемой тоски, страданий, лишений, разочарований, но и надежд, радостей, ликования. Однако, если свести все чувства и переживания воедино, их можно было бы охарактеризовать чисто по-немецки: «То неистово ликуя, то до смерти опечаленный»[1].

He убоявшись грубейшего нарушения воинских уставов (всякого рода записи были строжайше запрещены), я тайком все же вел военный дневник, сохранившийся в виде нескольких записных книжиц, куда заносил отдельные даты, события.

Например, такой-то и такой-то убит такого-то и такого-то числа, месяца, года. Или: «Русские атакуют, от деревенской хаты, где мы были на постое, только щепки остались». Или: «Танк сгорел дотла». Хоть мне об этом неловко вспоминать, но одного лишь перечисления населенных пунктов хватило бы с избытком, чтобы поставить меня к стенке, если бы у меня вдруг обнаружили упомянутые записи. Но именно то, что события войны были записаны на бумагу, позволило им запечатлеться в моей памяти настолько основательно, что мне не составило труда расшифровать их, оказавшись весной 1945 года в лагере для немецких военнопленных в штате Аризона (США).

Несколько таких книжек-дневников до сих пор остаются у меня, часть из них утеряна, часть похищена, но выполнить пожелание моего сына стало возможным исключительно благодаря им.

Стоило мне в Англии в своей будке стрелочника сесть за написание воспоминаний, я поразился тому, с какой легкостью трагические события тех роковых лет всплывают в памяти. Несмотря на явно отрывочный характер фронтовых записок российского периода, несмотря на то, что отдельные события можно лишь условно соотнести с конкретной датой, несмотря на возможные огрехи при приведении имен географических и собственных, я решил разделить свои записки на две части: наше наступление в России, и наше отступление из нее.

Россия — огромная страна, это известно каждому, да и четыре десятилетия, отделяющие нас от войны, — огромный срок. Следует отметить и то, что я не могу ручаться за абсолютную точность бесед, приведенных мною в воспоминаниях, поэтому их не так и много на страницах данной книги. Но события, их восприятие мною, чувства, испытываемые мною тогда, я старался передать максимально достоверно. Отдельные имена моих сослуживцев также могут внушать сомнения, некоторые изменены мною намеренно, поскольку эти люди живы по сей день, а у тех, кто погиб, остаются родственники и близкие, для которых они — встретившие героическую смерть на поле битвы. Они фигурируют под сокращенными псевдонимами, например гауптман Z. И вот что еще любопытно, оказывается, тогда, в ту страшную зиму 1942/43 года, под Сталинградом, я служил в одном подразделении с Францем-Йозефом Штраусом — человеком, воззрения которого я решительно не разделяю.

После войны судьбы наши пошли разными путями: он стал министром обороны ФРГ, я же оказался в Англии на скромной должности стрелочника.

После того, как я начал писать эти воспоминания, и после того, как друзья сочли их пригодными для издания, мотивы мои несколько изменились. Вероятно, осознавая скоротечность времени и бренность собственного существования — представители моего поколения стремительно уходят в небытие, — мне вдруг страстно захотелось сообщить миру о себе и своих поступках с тем, чтобы предостеречь потомков от сползания в хаос, пережить который выпало на мою долю. Временами я задумываюсь над тем, какую неоценимую помощь оказали бы современным историкам мемуары какого-нибудь безвестного солдата наполеоновской армии, сподобившегося на основе кратких дневниковых записей воссоздать страшную картину отступления французов из-под Москвы зимой 1812 года, как дополнили бы они изображенные Толстым в его романе «Война и мир» события! Возможно, и мой скромный вклад все же заполнит отдельные лакуны в описании отступления Гитлера, безуспешно пытавшегося покорить этот великий город, 129 лет спустя.

Первые годы жизни

Будь благородным, человек,

Будь милостив и добр!

Одним лишь этим ты вовек

Бы отличиться мог

От всех известных нам существ,

Живущих на земле.

Й.-В. Гёте, «Божественное»

Проснувшись, я не сразу понял, где нахожусь и что происходит. В бункере по-прежнему было тепло, хотя и свечка, и угли в печи догорели, и было темно, хоть глаз выколи. Сон хоть и освежил меня, но от мысли о предстоящем на душе было муторно. Мне стоило колоссальных усилий выбраться из-под одеяла и одеться. Снова весело запылал огонь в печи, на сковородке задымилась еда — желанная и горячая впервые уж не помню за сколько дней.

Сам того не сознавая, я стал участником великих исторических событий, оказавшись в самой гуще контрнаступления армии маршала Рокоссовского, которая в считаные дни окружила 6-ю армию Паулюса, чтобы затем приступить к ее планомерной ликвидации в районе Сталинграда.

Эти события ознаменовали собой переломный момент в ходе не только восточной кампании Гитлера, но и Второй мировой войны в целом. Но тогда мне было не до этого, поскольку я думал только о том, как уцелеть в этой мясорубке. Где располагались немецкие позиции в то утро, когда разразилась катастрофа, не было понятно никому, в том числе и мне. Куда идти? Где их искать? К счастью, небо было безоблачным, и если двигаться, чтобы Полярная звезда оставалась справа, точно попадешь на запад, а чутье подсказывало следовать именно в этом направлении.

Выбрав винтовку понадежнее и прихватив вдобавок пистолет, я забрал патроны, провиант, несколько свечей и бутылочку отличного французского коньяка, найденную мною незадолго до этого в спешно покинутой румынскими офицерами землянке. Там же я обнаружил и нечто вроде шубы и меховой шапки. И когда в тот же вечер я, укутанный с ног до головы в мех, выбрался оттуда, чтобы отправиться в путь, я вдруг сообразил, что подобный прикид вполне оказался бы к месту на каком-нибудь фешенебельном зимнем курорте. С тем, правда, отличием, что здешние обстоятельства заставляли в первую очередь печься не о моде, а о тепле. Я пробрался туда, где раньше лежали раненые; стояла мертвая тишина, и все вокруг было покрыто толстым слоем снега. Потом по очереди обошел тела моих четырех товарищей, вслух помянув их. И уже уходя, почувствовал, что меня душат слезы, причем рыдать хотелось не столько о незавидной участи других, сколько о своей собственной.

Я шел ночами, обходя деревни, поскольку не знал, кем они были заняты: то ли немцами, то ли русскими. Когда рассветало, устраивался на ночлег в амбарах, в покинутых жителями полусгоревших хатах, в скирдах соломы, а то и просто где-нибудь под кустом. Несколько раз я решался развести крохотный костерок, чтобы подогреть еду. Когда хотелось пить, я жевал снег. Пока я шел, вокруг меня расстилалась бескрайняя белая пустыня. Как ни странно, особой физической усталости я не чувствовал, да и настроение было вполне бодрое. Но какими же ужасно далекими тогда казались мне мой дом, детство…

Родился я на Рождество 1922 года в прусском городке Альтона, у самой границы с ганзейским городом Гамбургом. Будь исход Германо-датской войны 1864 года иным, и вместо Бисмарка Пруссией овладела бы Дания, вполне возможно, что я появился бы на свет датчанином. Однако от судьбы не уйдешь. Отец мой был разнорабочим на железной дороге, а мать происходила из крестьян округа Шторман соседней земли Шлезвиг-Гольштейн. Царь Николай II получил от кайзера титул графа Шторманского, и мать даже считала, что, дескать, у нас русские корни. Я был единственным и любимым ребенком в семье, мои родители делали все, чтобы я не ощущал на себе гнета ухудшавшихся экономических условий. Мы занимали квартиру в многоэтажном доходном доме в одном из рабочих кварталов. Вокруг располагались фабрики с вечно чадившими трубами, район вообще был шумный и грязноватый — куда более приятные для обитания кварталы располагались дальше, вдоль берега Эльбы. Годы детства и ранней юности запечатлелись в памяти беспрерывным гулом и лязгом металла и гудками пароходов в близлежащем порту.

Первый год моей жизни был отмечен ужасающей инфляцией, лишь введение правительством новой марки предотвратило сползание страны в хаос. Естественно, сам я ничего этого не помню, разве что обесцененные банкноты и алюминиевые монеты, служившие мне игрушками. Еще помню рассказы родителей о пожилой соседке, копившей деньги всю жизнь и никак не желавшей расставаться со старыми, превратившимися в мусор деньгами в надежде, что когда-нибудь они вновь обретут прежнюю ценность и она угодит в миллионерши.

Веймарская республика связана у меня с ощущением всеобщей нестабильности, массовой безработицей и недовольством, грозившим перерасти в уличные волнения. Не было тогда в Германии города, где жилось бы спокойно. Рабочий люд, будучи не в силах разобраться в причинах обнищания, обращался за разъяснениями к пресловутым «лучшим», «грамотным». Едва спихнув с трона кайзера и заставив его бежать на чужбину, они вдруг убедились, что ему на смену пришли десятки, если не сотни, новоявленных «кайзеров», жаждавших заполучить ставшую бесхозной корону. Мне приходилось видеть множество факельных шествий, направлявшихся со стороны доков к центру города через хитросплетения наших улочек. Большинство демонстрантов были рабочие разных возрастов, мужчины и женщины. Они несли транспаранты с традиционными призывами «Работы!», «Хлеба!», «Мира!», но кое-где мелькали слова «Ленин», «Революция». Полицейские двигались вдоль тротуаров или же собирались группами на перекрестках, выжидая. Массовая безработица и нищета — вот что осталось навеки в моей памяти. Кое-кто из моих приятелей зимой не ходил в школу просто потому, что не на что было купить обувь. Страдания простых людей усугублялись еще и тем, что пропаганда обвиняла их самих в подобном положении вещей. Учителя иногда просили нас приносить с собой в школу лишние бутерброды для детей из голодающих семей, и я хорошо помню, как я с глупой и несмышленой гордостью выставлял в классе напоказ сунутые матерью в ранец бутерброды.

Я помню многочисленные стачки и локауты на расположенных вблизи фабриках. Попытки рабочих противостоять штрейкбрехерам приводили к столкновениям с полицией, а однажды рабочие даже перевернули грузовик с теми, кто рвался на фабрику. Вероятно, заложенный где-то глубоко в нас инстинкт заставлял нас, детей, солидаризоваться с забастовщиками. Мы знали многих из них, они жили на наших населенных беднотой улицах, и чувствовали, что эти люди боролись и ради нас тоже.

Когда мне исполнилось семь лет, я стал членом христианской молодежной группы «Юнгшар», скаутского движения под патронатом лютеранской церкви, пользовавшейся популярностью в нашем районе. После прихода к власти Гитлера и появления соответствующего закона эта организация была распущена, и большинство из нас автоматически перешли в гитлерюгенд. «Один народ, один фюрер…» И «один гитлерюгенд» — таков был лозунг того времени.

Помню и день 30 января 1933 года, когда Гитлер под барабанный бой был провозглашен рейхсканцлером, который сулил Германии светлое будущее. Мой отец, видимо, из желания приобщить меня к истории потащил меня на торжество, проходившее на огромной площади, которую в тот же день переименовали из Кайзерплац в Адольф-Гитлер-плац. Там собралась огромная людская масса с факелами, свастиками, барабанами и трубами, все с пеной у рта славословили в адрес нацистов и выставляли руки вперед, приветствуя их. Когда зачинщики торжества появились на большом балконе, отец шепнул мне: «Точно как при кайзере. Тогда нас дурачили монархисты, а теперь коричневорубашечники». Вскоре между рабочими и штурмовиками завязалась драка, и отец решил отвести меня домой. По пути он говорил, что этому дню суждено стать самым печальным в истории Германии, да и для всего мира. Но разве мог я тогда понять его?

По воскресеньям мы с отцом ходили гулять вдоль Эльбы. Там располагались роскошные виллы, утопавшие в ухоженных тенистых садах, мы украдкой глядели через заборы на совершенно иную, роскошную и недоступную нашему брату жизнь. Я знал, что мой отец всю жизнь тянул лямку, и еще спросил его, папа, а почему мы не можем жить так. А потом добавил, что, мол, нам в гитлерюгенде обещали, что наш фюрер обязательно покончит с этой вопиющей несправедливостью. Отец в ответ лишь от души расхохотался, что нечего и ожидать от нашего проклятого фюрера подобного, что, напротив, все будет только хуже, что богатые еще больше будут богатеть, а бедные и дальше нищать, что именно для этого его и посадили в кресло рейхсканцлера!

Хотя мой отец ненавидел нацистов и все с ними связанное, мне в гитлерюгенде нравилось. У меня была красивая темно-коричневая и черная форма со свастикой, скрипучие блестящие ремни из настоящей кожи. Если раньше для нас было событием просто погонять в футбол на лужайке за домом, то теперь гитлерюгенд предоставил в наше распоряжение прекрасно оборудованные спортзалы, стадионы, школьные здания, в которых раньше располагались гимназии и даже плавательные бассейны. Я ни разу не побывал в настоящей отпускной поездке — куда там моему отцу отложить что- нибудь на отпуск. А при Гитлере за символические суммы можно было отправиться отдохнуть в горы, на озера или к морю.

А однажды мой одноклассник Зигфрид Вайскам вместе с матерью и младшей сестренкой были обнаружены мертвыми на кухне. Кухня была полна газа. Родители сказали, что они сами отравили себя, сказали, что Зигфрид был евреем. Я ничего не понимал, поскольку в ту пору еще не знал значения этого слова. Впрочем, даже если он и был евреем, какое это могло иметь отношение к самоубийству?

Закона об обязательном членстве в гитлерюгенде не было, тем не менее из примерно сорока моих одноклассников всего один воздержался от вступления в эту организацию. А когда я попытался пойти в ученики слесаря, первое, о чем меня спросили: состою ли я в гитлерюгенде.

Мы распевали прекрасные мелодичные песни, но все они были посвящены великой борьбе за наше дело, завоеванию «жизненного пространства» на Востоке, великой чести отдать жизнь за фатерланд. Мне импонировала атмосфера товарищества, пешие переходы, спортивные и военные игры. Нас пестовали в духе любви к фюреру и безоговорочного повиновения ему, он был для нас вторым богом, а когда заходила речь о его безграничной любви к нам, к германской нации, я готов был расплакаться от переполнявших меня чувств. Я был убежден, что раз в моих жилах течет германская кровь, я был существом неизмеримо высшего порядка. Мне и в голову не приходило поинтересоваться, что, собственно, такое пресловутая германская кровь, хотя бы в чисто научном, биологическом смысле. Я как должное принимал тезис о том, что долг всех немцев повелевать над представителями «низших рас», поскольку это лишь во благо всего цивилизованного человечества, хотя сами представители пресловутых «низших рас» в силу ограниченности их умственных способностей просто-напросто не осознают этого. Меня буквально распирало от гордости, когда герцог Виндзорский, бывший король Англии, прибыл в Германию, чтобы заверить нас, молодых немцев, в том, что, дескать, мы живем в таком великом во всех отношениях обществе.

Однажды ранним утром, когда я еще спал, нашего соседа господина Айкена увезли куда-то эсэсовцы. Он был хорошим, отзывчивым человеком, и эта история очень расстроила меня. Господин Айкен был секретарем профсоюза рабочих доков, и всякий раз если кому-то на нашей улице требовалась помощь, то обращались к нему, как к человеку знающему и всегда готовому помочь. Как потом рассказывали, его жене даже не сказали, куда его отправили. Для семьи это означало ни много ни мало катастрофу, потому что никаких сбережений у Айкенов не было. Моя мать тоже боялась даже заговорить с ней на людях, да и мы, мальчишки, всячески избегали сыновей господина Айкена, поскольку теперь они считались детьми предателя нации. Мой отец, всегда утверждавший, что единственный путь добиться повышения зарплаты — борьба за нее, внезапно стих и умолял меня нигде и никому не повторять того, что он мне всегда говорил в адрес нацистов, разве что в своих четырех стенах. Айкены вынуждены были перебраться в другой район города, а сам господин Айкен несколько лет спустя умер от воспаления легких в концентрационном лагере.

Мне нравились длительные и частые походы, мы казались себе очень значительными — еще бы, полиция даже перекрывала движение на улицах и дорогах, чтобы пропустить нас. Шедший во главе колонны знаменосец нес флаг со свастикой, часто нас сопровождал и барабанщик с большим барабаном, а все прохожие обязаны были вытягивать руку в нацистском приветствии — отдавать честь флагу. Иногда случались и забавные истории, когда пожилые женщины с хозяйственными сумками в руках радостно тянули руки вперед. Мой отец всякий раз, когда видел нашу приближавшуюся колонну, предпочитал исчезнуть в дверном проеме и обождать, пока минует эта «коричневая чума», как он называл гитлерюгенд. Мать оказывалась не столь проворной, и я помню, как она, будучи застигнутой врасплох, тоже вытянула руку вперед в нацистском приветствии. Помню, что был очень смущен этим.

В школе и в гитлерюгенде такие имена географические, как Верден, Дуомон, Сомма, Фландрия и Танненберг, наполнялись для нас почти сакральным смыслом. Даже дорожная грязь и слякоть приобретали иной оттенок — в ней ведь красиво погибали наши бесстрашные герои, а в наших песнях они возносились на небеса под изрешеченными пулями боевыми знаменами к славной победе. Нам втемяшивали в головы, что немецкий солдат — лучший в мире. А войну мы проиграли исключительно потому, что немецкие рабочие, оболваненные, конечно же, коммунистическими агитаторами, предательски воткнули нож им в спину своими забастовками, когда военные мужественно пытались сдержать на двух фронтах натиск превосходящего по численности противника.

Сохранилась в памяти и «ночь длинных ножей», когда борьба вспыхнула уже в рядах самих нацистов, и были казнены такие бывшие лидеры СА, как Эрнст Рем и Хайне. Нам просто объявили, что, дескать, вероломные типы попытались сместить нашего фюрера. Несколько лет спустя, случилась «хрустальная ночь», когда по всей Германии разбивали витрины магазинов, принадлежавших евреям, не щадя и их владельцев. Мои родители были страшно недовольны и расстроены этим и говорили, что нацисты опозорили Германию. Позже отец рассказывал, что не слишком зажиточные штурмовики вдруг защелкали дорогими фотоаппаратами, а их жены стали расхаживать по городу в меховых манто.

Потом всех нас заставили оформить себе Ahnenpass[2], снабженный печатями и соответствующими подписями официальный документ, подтверждавший нашу расовую принадлежность. Большинству пришлось нелегко восстанавливать все ветви генеалогического дерева на целых два или больше поколения предков. Приходилось разыскивать церковные метрические книги, делать из них выписки, и нередко в церкви с нас требовали за это деньги. И все ради того, что нацистов интересовали возможные предки-евреи.

Когда в Гамбурге должен быть спущен на воду линейный корабль «Бисмарк», туда прибыл Гитлер в сопровождении адмирала Хорти, главы фашистской Венгрии. В своих коричневых рубашках мы разместились вдоль главной улицы, ведущей от города к докам. Когда Гитлер и Хорти приблизились в черном «Мерседесе», кое-кто из нас решил забраться на придорожное дерево, чтобы оттуда видеть лучше. Но нас было слишком много, ветвь прогнулась чуть ли не до мостовой, и кавалькада застопорилась. Все кричали нам, требуя спуститься, но мы не собирались — куда там, всего в нескольких шагах был фюрер, самый великий человек на земле, идол всех немцев. Потом один из эсэсовцев все-таки поднялся на дерево и заставил нас слезть. Черный «Мерседес» продолжил путь к Эльбе. Нас выругали, записали фамилии, но в газетах появились наши снимки с подписями, где пояснялось, что, мол, эти четверо восторженных мальчиков так хотели приветствовать фюрера, что едва не сломали дерево. Разумеется, никаких наказаний не последовало. Когда я вечером рассказал отцу о том, что был всего в нескольких метрах от Адольфа Гитлера, он в ответ лишь буркнул: «Вот уж повезло так повезло!»

Нас всегда заставляли маршировать по улицам своих рабочих кварталов, и я не помню случая, чтобы наши колонны шагали по кварталам вилл. Как нам объясняли, это делалось для того, чтобы, мол, «напомнить о себе рабочим», но я не мог понять, о чем следовало им напоминать, тем более что большинство наших отцов тоже были рабочими.

Эрнст Тельман, Генеральный секретарь Коммунистической партии, рабочий-докер, жил недалеко от нас, у Эльбы. Конечно, тогда его уже бросили в Бухенвальд, где он и был зверски убит незадолго до конца войны. Однажды я по-нацистски непреклонно заявил отцу, что, мол, «Тельман — коммунист»! Отец, вопреки обыкновению, не раскричался, напротив, чуть ли не умоляющим тоном стал упрашивать меня не верить тому, что утверждают нацисты и пишут их газеты о Тельмане. Он знал его лично и сказал, что «наш Эрнст» — хороший и честный человек, и один из лучших лидеров немецких рабочих за всю историю. А Гитлер, добавил он, в сравнении с Тельманом всего лишь распоясавшийся клоун.

К концу периода пребывания в гитлерюгенде произошел еще один эпизод: в гамбургский порт вошел корабль, на борту которого прибыли летчики «Легиона «Кондор», сражавшиеся в Испании на стороне франкистов. Наш отряд спустился к пристани и выстроился там для приветствия Германа Геринга, который, как я помню, по причине комплекции с трудом выбирался из автомобиля. «Паладин фюрера», как его иногда называли, производил впечатление человека веселого и дружелюбного. Он запросто болтал с нами, пересыпая речь шутками, и ласково трепал нас, мальчишек, по вихрам. Но что-то в Геринге показалось мне (и не только мне) странным до необычности, хотя никто об этом и словом не обмолвился — то ли дело было в его непонятной, изобретенной им самим, как выяснилось позже, форме светло-голубого цвета, то ли в унизанных перстнями пальцах, то ли в исходившем от него резком запахе духов. Потом по трапу «Вильгельма Густлоффа» стал сходить генерал-майор фон Рихтгофен, командующий «Легионом «Кондор», сопровождаемый загорелыми и пышущими здоровьем летчиками. К ним в объятия сразу же бросились девушки с букетами цветов. И мы приветствовали наших героев криками ликования.

Уже перед самой войной отец отдал меня в ученики слесаря на железную дорогу. Когда разразилась война, и меня собрались призвать в вермахт, как говаривали у нас в семье «под знамена пруссаков», отец слег и уже не поднялся. Незадолго до смерти и накануне войны с Россией, когда Гитлеру с его «новым порядком» противостояла одна только Великобритания, отец предпринял последнюю отчаянную попытку заставить меня одуматься, призвав на помощь все аргументы, все способы убеждения, всю накопленную за годы жизни мудрость. С приходом Гитлера к власти он превратился в жалкого, запуганного человека. Я всегда помнил своего отца человеком решительным, готовым отстоять свои права, теперь же его вынудили покориться. Но он заболел, а когда он понял, что болен неизлечимо, к нему вернулось былое бесстрашие. Его больше не пугала «коричневая зараза». Несмотря на все наши споры и разногласия, я очень любил его и прислушивался к тому, что он говорил, но не мог, отбросив в сторону эмоции, психологически трезво проанализировать и оценить политическую ситуацию тех лет. Он же был солдатом с 1914 по 1918 год, сражался с французами в траншеях Фландрии и с русскими в Восточной Пруссии и Польше. Вспоминая о бойне, как он величал Первую мировую войну, свидетелем и участником которой он стал вопреки своей воле, он всегда срывался до гневных высказываний в адрес тех, кто развязал войну. Он считал «патриотизм» лишь весьма эффективным средством, с помощью которого наши правители оболванивали широкие массы, чтобы потом легче было использовать их в качестве пушечного мяса. Основная же причина войны, как он пытался разъяснить мне, состояла в том, что все вовлеченные в нее крупные державы, являвшиеся ни больше ни меньше грабителями крупного масштаба, передрались между собой из-за прибылей в результате ограбления беззащитного мира. Он говорил, что я не должен верить тому, что настойчиво вбивает в наши головы капиталистическая пресса, — и все лозунги нынешнего фюрера, по сути, ничем не отличаются от кайзеровских, только окраска их сейчас чуть изменилась. Как и многие гамбургские рабочие его поколения, он ненавидел нацистов, считая их идеологию отравой, но еще сильнее он ненавидел тех толстосумов, которые привели их к власти.

Когда станешь солдатом, говорил он, и тебя бросят в бой сражаться с английскими «томми», всегда помни, что они — обычные рабочие, такие же, как и ты. Будь у тебя возможность узнать об их жизни побольше, ты бы убедился, что и они точно так же, как и ты, страдают от низкой оплаты труда, плохого жилья, плохого медицинского обслуживания, постоянно угрожающей безработицы, недостаточного образования и всех других социальных недугов, проистекающих из устарелой социальной системы. И что их, вероятно, пичкают теми же лозунгами, что и тебя.

Ваш истинный враг, пытался внушить мне отец, не английский «томми», а лощеный тип с моноклем в глазу и начищенных до блеска сапогах, рассаживающий перед тобой по плацу, поскольку он — служит тем, кому принадлежат земля, шахты и банки, кто живет в роскошных виллах в Бланкенезе[3] и наживается на гигантской прибыли от торговли оружием, кто стремится отхватить сразу от нескольких финансовых пирогов. Он распинается о том, что, дескать, ради пользы страны вынужден платить вам гроши, что «всем нам» предстоит идти на жертвы, что вы, идя на поводу у собственной расточительности, никогда не должны шантажировать своего работодателя забастовками. И его идеи расписаны во всех газетах, и они — полная противоположность идеалам гуманизма. Он будет пугать вас проклятыми русскими, которые-де угрожают твоей миролюбивой стране огромными армиями, и что поэтому мы должны стать сильными. Он вопит о том, чтобы было побольше полиции, потому что как чумы боится борьбы рабочих за свои права, а самый твой опасный и страшный враг тот, кто с пухлым бумажником стоит за вашим фюрером, которым он управляет как марионеткой, удерживая все нити в своих руках.

Болезнь подточила силы отца, и его исповедь еще больше утомила его. Он, должно быть, с грустью заключил, что я, его единственный сын, хоть и не приводил контрдоводов, тем не менее так и не смог усмотреть истину в его словах. И в завершение своего монолога философски заметил, явно обращаясь больше к себе, чем ко мне, что, может быть, и к лучшему, что нацисты, устроив мне это промывание мозгов, сумели возвести надежный барьер между мной и истинным положением вещей — иначе объективное осознание последнего наверняка привело бы меня в сумасшедший дом.

Духовная подготовка

«Никогда не спорил с вами,

Филистеры-святоши, завистливые твари!

Грубияны — британцам под стать,

А как платить, так где вас искать?»

Гёте из «Пантеиста»

Настал день, когда меня призвали в армию. Мать очень переживала расставание со мной — ведь незадолго до этого мы потеряли отца. Но я был так поглощен самим собой, так доволен тем, что теперь уже смогу служить фюреру и фатерланду по-настоящему. Противотанковые части были дислоцированы в Харбурге, одном из районов Гамбурга, и большинство нас, восемнадцати-девятнадцатилетних, невероятно гордились тем, что служили в самом современном роде войск вермахта, покрывшего себя лаврами в ходе многочисленных победоносных кампаний в Польше, во Франции и на Балканах. Наши казармы, «Казармы Доминика», лишь недавно выстроенные, были повернуты к пустырю, поросшему низким кустарником и травой, где очень удобно было тренироваться. Почти все мы прошли через гитлерюгенд и стремились внести свою лепту в самую прекрасную в мире армию. Мы походили на подросших щенков, рвущихся с поводка.

Программа обучения была суровой и методичной, нас гоняли до полного исчерпания физических сил. Ни офицерский состав, ни унтер-офицеры не скрывали, что их цель — сделать из нас послушное и бессловесное орудие, воспитать в духе прусских традиций. В гитлерюгенде в нас успели заложить основы этого воспитания, армии оставалось лишь обточить его, довести до совершенства. И когда нас впервые погнали против танков, мы знали, что к чему. Мощный фундамент умелого и бесстрашного солдата в каждом из нас был заложен с детства.

Меня, как слесаря, направили в водители. Сначала я учился управлять легковым автомобилем, потом грузовиком, после него полугусеничным вездеходом, а затем очередь дошла и до танка чешского производства Pz Kpfw 38 (t). Когда я впервые в составе колонны выехал из ворот казармы, сердце мое переполняло чувство гордости. Какая великая честь стать водителем танка в германских танковых войсках! Трудно описать чувство, когда ты на сверкающем танке едешь по дороге, а на тебя с завистью глядят десятки людей, стоящих вдоль обочины.

После нескольких месяцев обучения нас перебросили в лагерь на Люнебургской пустоши для овладения навыками ведения современного боя. После этого считалось, что мы уже вполне созрели и для настоящей войны — нас вполне можно было натравить на беззащитную Европу. Однако этому предшествовала захватывающая церемония выпуска из училища. Ей предшествовала длительная подготовка. Парад и построение репетировались ежедневно. Прибыв на огромный пустырь неподалеку от центра Гамбурга в наших безупречно подогнанных парадных мундирах со стоячими воротничками и сияющими пуговицами на обшлагах, мы считали себя на пике военного мастерства. На пустыре собрались тысячи людей, чтобы поглазеть на столь впечатляющее зрелище.

Сюда согнали десятки тысяч новичков из казарм и учебных полигонов. Тут были и мы, танкисты в черной форме, и солдаты и офицеры пехотных частей в традиционной серо-зеленой, и военные моряки, и подводники в темно-синей, летчики и зенитчики в светло-голубой — словом, здесь был представлен весь вермахт. Выстраиваясь огромным полукругом, мы с гордостью демонстрировали наши погоны с розовыми кантами — отличительные знаки элитных противотанковых частей. Организация, надо сказать, была блестящей, все было продумано буквально до мелочей, краткие и точные команды исполнялись всеми с почти театральным изяществом. Когда мы маршировали с винтовками «на плечо» с примкнутыми штыками, я заметил, как с другой стороны пустыря за нами поворачивают новые колонны солдат, как холодно поблескивают на солнце их стальные штыки.

День был ясный, прозрачный, солнце низко стояло над деревьями. Наши командиры с гордым видом подавали команды, немного странно было видеть всегда чем-то недовольных офицеров в приподнятом настроении. Оказывается, они даже способны быть уважительными и вежливыми с нами. Оказывается, и мы все-таки люди! Затем маршем прошли военные оркестры с трубами, барабанами, фанфарами с барабанщиками и тамбурмажорами во главе. Толпа ликовала. Движения военных музыкантов были отточенными, как и у солдат, играли они тоже мастерски, ни разу не сфальшивив.

В центре пустыря возвели большой деревянный помост, вокруг которого и выстроился наш огромный полукруг. По траве протянулись длинные красные ковровые дорожки, они вели к месту, куда уже начинали прибывать сверкающие черные лимузины. Из них выходили весьма важные персоны, например бургомистр Гамбурга, некоторые по случаю торжества были во фраках. Присутствовали и представители духовенства, некоторые даже в военной форме, но демонстративно выставив из-под нее высокие жесткие пасторские воротники, другие были в обычных сутанах. Разумеется, присутствовала тьма офицеров вермахта и даже генералы в вычищенных до блеска сапогах и галифе с красными лампасами. На голове у одного из генералов красовалась черная меховая шапка с перьями времен Фридриха Великого, отчего ее владелец больше походил на боевого петуха, нежели на военного. Некоторые приехали с женами, что придавало сцене средневековые черты. Все пребывали в хорошем настроении и оживленно болтали между собой, лица светились радостью. Непрерывные рукопожатия, улыбки, щелканье каблуков на прусский манер, церемонные поклоны, целование рук. Все с интересом поглядывали и на стоявших строем солдат, чувствовалось, что увиденное их радует и умиляет.

На помосте были установлены микрофоны, а на деревьях вокруг развесили громкоговорители. Кто-то взмахом руки призвал к тишине. Раздалась дробь барабанов, и мы застыли по стойке «смирно», затем прозвучали фанфары. Мы стояли, боясь не то чтобы шевельнуться, а даже мигнуть. Ораторы темпераментно произносили короткие речи, славя фатерланд, Всевышнего и, разумеется, фюрера, благодаря которому страна стала одной из самых могущественных в мире. Нам напомнили, что Бог по-прежнему с нами, хотя мы это и так знали, поскольку эти слова были на бляхах ремней, так что нам было нечего и некого бояться. Нас призывали к готовности идти на любые жертвы ради установления мира на земле и утверждения немецкого «нового порядка».

После этого нам предстояло торжественно присягнуть на верность фюреру, Богу и фатерланду. Высокий представитель духовенства, кажется епископ Гамбургский, произнес в микрофон: «Клянусь…», затем после каждой фразы и мы поднимали два пальца вверх и повторяли слова торжественной клятвы, завершавшейся словами: «…Да поможет нам Бог!»

После того как нас привели к присяге, мы стали полноценными солдатами. Епископ в заключение пожелал нам скорых триумфальных побед, сообщив, что готов выслушать каждого по завершении церемонии, фанфары протрубили отбой, и нам было позволено разойтись. Все принялись искать друзей и родственников среди зрителей. Было множество кинооператоров, снимавших торжественную церемонию на пленку, позже я видел эти кадры в выпуске еженедельной кинохроники. Напряжение первых минут спало, и я расхаживал в толпе высокопоставленных особ. Мне никогда еще не доводилось видеть живых генералов так близко, и я с любопытством взирал на их форму из превосходной тонкой шерсти и красные лампасы, хотя кое-кто из них, к моему разочарованию, выглядел в них довольно неуклюже.

Епископ непринужденно болтал с собравшимися вокруг него и с сияющим лицом принимал поздравления за прекрасно проведенную церемонию. Это был крупный мужчина с веселым и раскрасневшимся от радости лицом, с которого не сходила вполне мирская улыбка. Ведь тогда и он принес клятву на верность фюреру, так что имел все основания считать этот день торжественным. Тут я заметил одного молоденького солдата, которого знал по казармам, солдат подошел к епископу и попросил разрешения побеседовать с ним. Солдат сбивчиво попытался объяснить, что, дескать, не может кое в чем разобраться. В семье и школе его воспитывали в христианской строгости и вере, постоянно напоминая ему, что он обязан всегда и во всем придерживаться принципов своей религии и, прежде всего, Десяти Заповедей. Солдат объяснил, что за время периода обучения он в совершенстве овладел всеми приемами убивать. Он знал, что вскоре ему предстоит пойти на войну, сражаться за родину, как недвусмысленно заявил сам епископ. И вот теперь солдату хотелось узнать от епископа, как ему быть — следовать то ли Божьим заповедям — не убий, и так далее, то ли приказам командиров и начальников, стоящим в явном противоречии с заповедями Христовыми.

Дружелюбную улыбку будто ветром сдуло с лица епископа. Он в мгновение ока переменился. Пристально и многозначительно посмотрев молодому солдату прямо в глаза, представитель духовенства возложил жирную ладонь ему на каску и очень серьезно (как мне показалось, даже с угрозой) раздельно произнес: «Да благословит тебя Бог, сын мой!» Только и всего. Оба — и епископ, и солдат — не произнесли больше ни слова. Благословив представителя воинства, епископ резко повернулся и отошел к компании офицеров и их жен, с которыми как ни в чем не бывало продолжил непринужденную беседу. А молодой солдат секунду или две продолжал с потерянным видом стоять.

Потом я видел, как он неторопливо побрел к своим товарищам. Этот человек имел смелость обратиться с таким вопросом, но, разумеется, внятного ответа на него не получил. Даже мне, в ту пору разделявшему идеи нацизма и ура-патриотизма, поведение епископа показалось эталоном лицемерия.

Несколько месяцев спустя, когда во время битвы за Крым мы одерживали победу за победой, тот парень погиб. Ему не успело исполниться и девятнадцати. Кто-то рассказал мне, что в его нагрудном кармане обнаружили книжечку Нового Завета. И хотя он вынужден был исполнять приказы вышестоящих, я твердо убежден — этот человек не желал убивать. Не уберегло от гибели и епископское благословение.

В Россию

«Мне нечего сказать о солнцах и мирах:

Я вижу лишь одни мученья человека».

Гёте, «Фауст»

Из Харбурга нас перебросили через Бельгию во Францию, где мы стали на постой в районе Тура дожидаться дальнейших распоряжений, пополнив, таким образом, численность оккупационных сил. По пути следования меня больше всего огорчали дети, выпрашивавшие у нас хлеб. Вот об этой стороне войны я никогда не задумывался. Большую часть времени мы посвящали учебе, надо сказать, довольно бессмысленной, кроме того, нас использовали и в роли сил оцепления и окружения в целях предотвращения возможных попыток прорыва противника, но тот подобных попыток не предпринимал.

В ходе подготовки к дальнейшей отправке зимой 1941/42 года, прошли слухи, что нас включат в состав резервных бронетанковых частей где-нибудь в Чехословакии. Но как это часто бывает в армии, события развивались совершенно не так, как мы ожидали. Пошла ли на пользу подобная секретность, сомнительно, ибо впоследствии выяснилось, что все наши переброски отслеживались разведкой противника. Однако, даже предполагая оказаться в Чехословакии, мы понимали, что дела на Восточном фронте обстоят далеко не лучшим образом и что туда необходимо постоянно отправлять все новые и новые части.

Наши танки и другая техника были погружены на железнодорожные платформы и надежно закреплены. К ним прицепили крытые вагоны с легкими видами вооружений и боеприпасами, запчастями, провиантом и, разумеется, самое важное — полевыми кухнями. В хвосте состава находились три старых деревянных пассажирских вагона, вероятно, еще кайзеровских времен. В одном из них имелось три или четыре мягких купе, где расположились наши офицеры. Остальные два вагона с деревянными скамейками относились к третьему классу.

Хотя нам в помощь прислали французских железнодорожников, почти всю работу нам приходилось выполнять самим. Мы им не доверяли. Хотя нам регулярно вдалбливали в головы, что, дескать, состоятельные французы в целом за наш «новый порядок в Европе», но одновременно и предупреждали, что в этой стране ничего не стоит получить пулю в лоб от коммунистов, которых во Франции великое множество. Нас инструктировали и насчет «маки» — французских партизан и советовали не очень-то бояться их, поскольку французские власти охотно сотрудничали с немцами, и разведка была поставлена как полагается. Хотя бытовало и такое мнение, что, мол, среди французов считается чуть ли не делом чести принадлежать к «маки» или хотя бы сочувствовать и помогать им. Что касается нас, мы знали только о коммунистическом движении Сопротивления, против которого мы были бессильны, поскольку проникнуть в его ряды было невозможно и действовало оно весьма решительно и эффективно. Как раз перед нашим отъездом я разговорился с одним французом в каком-то бистро в Партене, который явно перебрал и посему желал показаться в моих глазах человеком осведомленным. Он уверял меня, что в какой-то степени даже доволен приходом во Францию немцев и в то же время не сомневался, что в один прекрасный день нам придется убраться восвояси. Сделав экскурс в историю, он напомнил мне, что в 1871 году, когда в Париже пришли к власти коммунары, а консерватор Тьер ковал в Версале планы их разгрома, Париж окружили оккупационные войска Пруссии, готовые протянуть Франции, да и всей Европе, руку помощи и разделаться с революцией на тот случай, если Тьер потерпит неудачу. Я, утверждал он, понятия не имею, насколько сильны сейчас коммунисты во Франции, и что, вероятно, только вермахт сможет уберечь Францию от них. Таковы были незримые очертания странной лояльности, неприкрытой коррупции и невероятного хаоса во Франции под германским сапогом.

Мало кому из нашей роты, насчитывавшей около 200 человек, было больше двадцати. Поэтому не приходилось удивляться, что лишь немногие из нас понимали всю серьезность ситуации, в которой оказались; мы считали эту переброску, впрочем, как саму войну, скорее увлекательным приключением, дающим возможность избавиться от скуки на гражданке, и куда меньше как возможность с честью выполнить священный долг перед фюрером и фатерландом.

Всякий раз, когда мы миновали железнодорожные станции, начиналось настоящее столпотворение. Мы особенно не церемонились с «этими французиками», вели себя с ними довольно грубо, желая продемонстрировать таким образом неустрашимость и воинственный тевтонский дух. На нас сыпались жалобы, нас отчитывали и строго-настрого приказали вести себя как подобает истинному немецкому солдату. Мы никак не могли взять это в толк — разве Германия не разбила наголову Францию? — и что такого иногда показать себя победителем?

Эта переброска превратилась в забаву — было весело, гоготали буквально над всем, что видели. Главным нашим развлечением была игра в карты да чтение по очереди немногих книжек. Места было мало, так что по ночам приходилось скрючиваться, в особенности если ты спал на полу. А спали везде, где только можно, даже на багажных полках. Если тебе среди ночи потребовалось сходить в туалет, это превращалось в настоящую экспедицию — приходилось демонстрировать чудеса ловкости, чтобы не наступить на спящего товарища.

Кое-кто говорил, что зима 1941/42 года была самой холодной за все XX столетие и куда холоднее знаменательной зимы 1812 года, когда Наполеону крепко поддали на заснеженных полях России во время его отступления из-под Москвы. Нетрудно понять, почему именно Наполеон и Москва стали для нас главными темами обсуждения. Разве не он столь победоносно начал русскую кампанию, фатально завершившуюся для него? И разве не наши собственные войска, еще совсем недавно трубившие о том, что, дескать, дошли до конечных остановок московских трамваев, не отступали сейчас бесславно, повторяя судьбу императора Франции? До сих пор ни одной иностранной армии так и не удавалось завоевать Россию, и мысль эта не давала нам покоя. Пугали и сообщения о казнях высокопоставленных офицеров за трусость, проявленную перед лицом врага. Мы знали, что там, в России, стояли ужасные холода, а о том, сколько нижних чинов обрело там вечный покой, мы и предполагать не могли. Разве нам могли сказать об этом? А вот что касалось слухов, домыслов — им не было конца.

Ехали мы невыносимо медленно, потому что приходилось считаться с тем, что кто-нибудь из борцов Сопротивления возьмет да и подорвет рельсовый путь. Вообще железные дороги были забиты до отказа: иногда нас отгоняли на запасные пути дожидаться локомотива или же пропустить более важные военные составы. Хотя все решения, касавшиеся Транспортировки войск, принимались немецким транспортным руководством, их выполнение было возложено на французский железнодорожный персонал. Наблюдая за стрелочниками, орудовавшими рычагами, я иногда задавался вопросом, что у них на уме. Нас они явно терпеть не могли — вермахт разгромил их армию и оккупировал большую часть их страны. Но мне не давала покоя и мысль о том, что они, в конце концов, сидели в своих уютных будках, способствуя тому, чтобы я поскорее оказался на заснеженных просторах России. Какой прок был мне лично от того, что мы победили их?

И хотя мы всем своим видом, по крайней мере в присутствии командиров, старались показать, что рвемся на фронт сражаться с врагом, я прекрасно понимал, что в душе каждый был настроен по-другому. Хотя никто открыто не высказывался, сама мысль о России тяжким грузом давила на нас. Каждому из нас были известны случаи, когда кто-нибудь из родственников или знакомых погиб в России, как знали мы и о том, что статистика потерь на Восточном фронте явно не в нашу пользу. Мне вспомнился 1939 год, когда война только началась и мне еще не исполнилось семнадцати. В те дни в приступе патриотизма я всерьез жалел, что, мол, война началась так рано и что так и закончится без моего участия. Теперь в своих тайных помыслах я много бы отдал, чтобы Красная Армия сейчас рухнула под нашими сокрушительными ударами и чтобы мне не пришлось бы сейчас тащиться в снежные просторы России воевать, ну, разве за тем, чтобы приглядывать за населением оккупированных нами территорий.

Кое-где снег лежал и во Франции, и хотя было холодно, в вагонах было жарко натоплено. Как только повара успевали приготовить еду в полевой кухне, поезд останавливался, и мы выскакивали из вагонов и спешили наполнить котелки. На таких остановках кое-кто бежал с ведром к локомотиву запастись кипятком для мытья.

Дня три спустя мы добрались до Германии, куда въехали через Страсбург в Эльзасе. Нас поразило, что холода добрались до самого Рейна и восточнее. Рейн был преисполнен романтизма для нас, молодых. Мы знали много песен, посвященных «отцу Рейну», среди них самые известные были «Песня о Лорелее» и «Стража на Рейне». С самого рождения в нас глубоко засело чувство ненависти и жажда отмщения. В особенности это касалось Франции, нам сызмальства вдалбливали в головы, что Рейн — река немецкая и что французы не имеют права претендовать на нее даже в качестве естественной границы с Германией.

Объехав Шварцвальд с севера, мы проехали Пфорцхейм. Теперь мы наконец дождались, что в ответ на наши приветствия из окон вагона девушки отвечают нам взмахами платочков или воздушными поцелуями. Когда поезд делал остановку на станциях, люди встречали нас восторженно и не скрывали гордости, что мы отправляемся на фронт защищать фатерланд от врагов. Одна пожилая женщина даже расплакалась, глядя на нас, и в душе я понимал ее.

Разумеется, все мы были жертвами националистической пропаганды, но, если судить объективно, Германия — на самом деле живописный край. Все здесь казалось нам таким аккуратным, чистым, прибранным и куда лучшим, чем на чужбине, откуда мы возвращались. И осознание этого подпитывало нашу гордость, так легко переходившую в высокомерие и ксенофобию.

Вечерами в поезде, везущем нас через Германию, было уютно. Света в вагоне не было, но мы зажигали свечи, отчего купе выглядело совсем по-домашнему. Наши беседы все чаще приобретали философский оттенок. Главным предметом обсуждения стала любовь, этот предмет весьма занимал наши умы: мы едва начинали жить, и лишь немногие из нас испытали это чувство. Все мы подсознательно ощущали, что с каждым километром, приближающим нас к фронту, возможность испытать это чувство уменьшается, поэтому нам хотелось хотя бы порассуждать на тему любви. Но, рассуждая, мы бесконечно запутывались и не понимали друг друга. Да, мы призваны, чтобы отдать жизни во имя фатерланда и свободы, во имя западной цивилизации, нашей христианской веры, но неужели ради всего этого стоило непременно умирать? И я все чаще задумывался о том, что говорил мне мой отец. Среди нас было несколько человек, обладавших и голосом, и слухом, и мы пели о доме, о любимых и близких, но и о войне, и героической смерти. Однажды вечером мы пели «Лорелею», и кто-то напомнил, что написавший это стихотворение Генрих Гейне — еврей и что теперь все его произведения, кроме «Лорелеи», запрещены в Германии.

Потом мы прибыли в Штутгарт, город, живописно расположившийся в долине, окруженной лесистыми холмами. Мимо окон вагона проплывали огромные районы новостроек и заводы. Мы заметили разницу в поведении жителей больших городов и сельской местности. Здесь, в крупном городе, все куда-то торопились. Казалось, все поголовно испытывают жуткую нехватку времени, что даже на нас не обращают внимания, что нам, конечно же, пришлось не по душе. Штутгарт тогда еще не бомбили, в отличие от других городов, расположенных севернее и западнее Кёльна, Бремена и Гамбурга. Но даже здесь население переживало уже третью по счету военную зиму, и стала ощущаться острая нехватка всего самого необходимого. Хотя выдача продуктов питания осуществлялась по карточкам, никто не голодал. Все знали, что воротилы черного рынка процветают, и люди с деньгами могли позволить себе купить почти все, как и в мирное время. Среди простых людей росло разочарование тем, что бремя войны все несут по-разному, что, в свою очередь, заставляло думать о том, что коррупция разъедала даже высшие эшелоны власти.

Пока наш поезд стоял на запасном пути, в наш вагон зашла пожилая женщина и стала расспрашивать, не продаст ли кто-нибудь жир. Разумеется, никакого жира у нас не было. Мы спросили у нее, а разве она не получает жиры по карточкам, и сколько. «Сколько? — возмущенно переспросила она. — Вы что, шутите? Жалкие крохи, нет ничего — ни масла, ни жиров. Зато богатеи обжираются! Вы только посмотрите на этого толстяка Германа (она. имела в виду рейхсмаршала Геринга, ответственного за экономику страны), он на каком-то там митинге спросил своих партийных шишек: чего вы хотите — пушек или масла? И все заорали — пушек, пушек! И вот теперь у нас полным-полно пушек». С этими словами женщина показала на наши орудия. «А мне не на чем картошки поджарить». Штутгарт мы покидали в раздумьях на тему Геринга, отсутствия масла и наличия пушек вместо него.

Следующим крупным городом был Нюрнберг, город, знаменитый партийными съездами, ежегодно устраиваемыми нацистами. В 1939 году партийный съезд созвали, вероятно, для того, чтобы убедить мир в том, что фюрер не хочет войны, отчего и назвали его «Съездом мира». Однако война разразилась, едва съезд завершил работу. Один из нас распинался по поводу последней речи Геббельса, в которой имперский министр пропаганды расхваливал прозорливость фюрера, который решил напасть на Россию и таким образом упредил удар русских. У него тут же нашелся оппонент, который задал ему простой вопрос: а как ты думаешь, все остальные страны, которые мы захватили — Польша, Дания, Норвегия, Голландия, Бельгия, Люксембург, Франция, Югославия, — тоже собирались напасть на нас? А если собирались, почему решили нападать именно сейчас, когда мы набрались сил, а не раньше, тогда, когда мы были слабы? На этом спор прекратился.

Покинув Франконию и ее столицу Нюрнберг, мы вскоре оказались в древнем королевстве Саксония, утратившем корону во время революции 1918 года. До тех пор король Август вершил делами из своего дрезденского дворца Цвингер, впрочем, у него в распоряжении был не только Цвингер. Вошло в поговорку его знаменитое выражение, произнесенное, когда его вынудили отречься от престола, «Разгребайте свое дерьмо без меня!»

Лейпциг, крупный промышленный центр, теперь почти целиком работавший на войну, мы проехали ночью. За ним следовал самый красивый город Саксонии Дрезден, куда мы прибыли ранним утром. Расположившийся у излучины Эльбы город, почти сплошь состоявший из архитектурных памятников, окружали живописные, поросшие лесом холмы. Передвигались мы даже по военным меркам медленно. Но мы были молоды, все нам было интересно, посмотреть было на что, а что до России — подождет, никуда не денется! После Саксонии мы направлялись на восток вдоль прежней границы с Чехией, за которой располагались Судеты и Богемия с ее лесами и холмами. Когда три года назад фюрер присоединил эти земли, Судеты стали частью рейха, а Богемия — протекторатом. Теперь вся центральная Европа была под нашим контролем, включая и знаменитые заводы «Шкода» в Пльзене, где производились превосходные легкие танки.

Когда один из нас, бывший вожатый гитлерюгенда из Гамбурга, стал расхваливать наши достижения в центре Европы, пожилой солдат (ему было уже за тридцать!), по профессии докер, спросил его, а в чем, собственно, состоят эти достижения. По мне, заявил он, пусть эта чертова Богемия принадлежит хоть китайскому императору, а если говорить вообще, то страна должна принадлежать тем, кто в ней живет. У него замужняя сестра в Брюнне (ныне Брно), к которой он ездил в 1937 году погостить, еще до того, как все это началось и когда Чехословакия еще жила сама по себе. Ему там понравилось, и люди казались ему очень хорошими, он там друзей завел. А когда он в прошлом году поехал туда, уже после «освобождения», никто из его прежних друзей-чехов даже в его сторону не взглянул, да и сестра тоже не захотела с ним знаться.

Когда мы переехали границу прусской области Силезии, захваченной у Польши и колонизированной прусскими королями около двухсот лет тому назад, кто-то из твердолобых нацистов высказал мнение, что Силезия как была, так и осталась колонией, население которой сплошь неграмотно. Но с этим категорически был не согласен другой солдат, чьи родители были родом оттуда. Вследствие перебоев с транспортом мы на несколько дней застряли на станции формирования поездов близ Бреслау[4]. У меня складывалось впечатление, что чем дальше мы продвигались на восток, тем более угнетающей становилась атмосфера. То ли Силезия выглядела серой, мрачнее западной части рейха, то ли все было в осознании приближения русской зимы и Восточного фронта, судить было трудно.

Хотя офицеры имели право выбраться в город, никому из нас увольнение не предоставили и вообще запретили покидать территорию железнодорожной станции. Мы отыскали старый-престарый футбольный мяч, набили его бумагой, затем протоптали в снегу четыре стойки ворот и стали шумно играть в футбол между двумя длинными рядами поездов. Когда наступал вечер, мы усаживались спокойно поговорить. Большинство из нас считали, что Силезия на самом деле здорово отличалась от Германии. Здешние деревни выглядели куда неказистее, чем на западе, да и дороги были в ужасном состоянии. Один из наших офицеров заметил: «Восток понемногу напоминает о себе», и я мысленно согласился с ним.

Отношения с офицерами не выходили за рамки служебных и оставались вполне корректными, однако пропасть между нами, солдатами, и ими была довольно ощутимой. Всего офицеров было четверо на весь состав: один гауптман и трое лейтенантов. У каждого был свой денщик, и хотя питались они из той же самой полевой кухни, что и мы, им доставляли еду в термосах денщики, у которых, разумеется, было больше возможностей наесться до отвала, чем у нас, простых солдат. Нас это, разумеется, задевало. Между тремя вагонами не было прохода, и если кто-нибудь не поспевал после очередной остановки вскочить в свой вагон и довольствовался соседним, то на следующей дежурный по эшелону немедленно отправлял его восвояси. Иногда они присаживались к нам, пытались общаться с нижними чинами неофициально, однако скованность оставалась, хотя это было все же подобием дружелюбия и чуточку растопило лед официальности. И хотя они обращались к нам по фамилиям, мы должны были обращаться к ним не иначе, как «герр гауптман» или «герр лейтенант». В их присутствии мы не могли сохранять непринужденность и всегда были рады, когда они удалялись в следующее купе. Несколько раз за время поездки я играл в шахматы с одним из лейтенантов, и если офицер проигрывал, он всегда кривился, будто проигрыш рядовому был для него чем-то из ряда вон выходящим. Но по мере приближения к российскому фронту можно было заметить некоторое изменение в поведении офицеров. Видимо, и они начинали понимать суровую этику войны, в соответствии с которой было не всегда уместно глумиться над теми, с кем предстояло сражаться плечом к плечу.

Мы миновали Восточную Силезию, крупный индустриальный комплекс, второй по величине после Рура. Массивный приток сюда польской крови был заметен в преобладании широкоскулых, типично славянских лиц у местных жителей. Католическая церковь, похоже, ничуть не утратила здесь влияния — люди массами посещали костелы, и даже для представителей нацистской партии существовала на этот счет строгая директива — не претендовать на сферу влияния римско-католической церкви. Ватикан фактически признал существование нацистского государства в 1933 году подписанием печально известного конкордата с Гитлером, и многие из нас задавались вопросом, имело ли это отношение к тому, что все командующие германскими оккупационными войсками на территории бывшей Польши были по вероисповеданию католиками. Район этот представлял собой конгломерат городов: Каттовиц[5], Гинденбург[6], Глейвиц[7] и еще нескольких, незаметно переходящих друг в друга. Дома здесь выглядели запущенными, на стенах осела многолетняя копоть, изрыгаемая из фабричных труб. Воздух здесь был таков, что мы вынуждены были держать окна закрытыми. Под стать домам выглядели и люди, в большинстве одетые кое-как. Нам доставляло удовольствие передразнивать их странный акцент и даже отпускать в их адрес оскорбительные шутки.

Кто-то из нашего вагона напомнил, что именно здесь, в Глейвице, в 1939 году и произошло то, что положило начало войне. Дескать, польские солдаты незаконно пересекли границу рейха, захватили радиостанцию Глейвица и стали выкрикивать в эфир провокационные призывы. Их, конечно, вскоре уничтожили. Слушая это, все тот же бывший докер из Гамбурга в присущей ему ироничной манере заметил, что все до единого эти польские солдаты были перебиты во время подавления их акции и что Гитлер с помощью Йозефа Геббельса воспользовался этим инцидентом как поводом для объявления войны Польше. «Ну, что тут удивительного? — вмешался один солдат помоложе. — Ну, перестреляли их, так им и надо!», мол, пусть это послужит примером всем, кто задумает на рейх поднять оружие.

— Все так, — ответил докер, — но вот что удивительно — никого ведь не оставили в живых и не дали возможность объясниться людям, чтобы те смогли понять, кто есть кто.

— Что значит «понять, кто есть кто»?

— А то, что у нас в Гамбурге поговаривали, что это были никакие не поляки, а немцы, которых люди из СС вытащили из концлагеря, напялили на них польскую форму, привезли в Глейвиц и велели организовать «нападение» на радиостанцию и зачитать в эфир «обращение к польскому народу». А после их всех эсэсовцы же и расстреляли.

После этих слов даже завзятые картежники, прекратив играть, с нескрываемым любопытством стали смотреть на беседовавших. Все мгновенно сообразили, что разговор зашел в опасное русло. Кто-то предположил, что вся эта история, скорее всего, выдумка Би-би-си, направленная на подрыв нашего боевого духа. Как только прозвучало название британской радиостанции, беседа оборвалась — все мы прекрасно знали, что полагается за прослушивание вражеских передач, да еще в военное время, — смертная казна. Докер не предпринимал попыток возобновить беседу и, посасывая трубочку, с самым беспечным видом глазел в окно.

Я не сомневаюсь, что большинство из нас просто желали поиграть в «более информированных». И я, да и отец мой тоже страдали этой болезнью. Так, еще дома однажды я узнал из передачи Би-би-си о высадке наших десантников на остров Крит. Радио рейха сообщило об этом лишь несколько дней спустя. Как мне тогда хотелось похвастаться этим перед своими товарищами! Наверняка и им тоже передо мной.

Мы двигались в направлении Лемберга[8]. Повсюду царило запустение как следствие плохой организации. Не зря тогда вошло в обиход выражение «порядок по-польски», служившее для обозначения разрухи, грязи и дезорганизации. Любой визит в Польшу, и в частности во Львов, мог только укрепить расовые предрассудки. Германские железные дороги, или «рейхсбан», в этом городе заканчивались, от Лемберга дальше на Восток вели недавно созданные Восточные железные дороги, или «Остбан». Нам выложили кучу жутких историй о партизанах-коммунистах, почти ежедневно подрывавших железнодорожные пути на Восток. Наш состав перегнали на запасной путь позади станции, где он оставался в течение нескольких дней. В те дни мы мало-помалу переставали верить в бодрые сводки с Восточного фронта, поскольку своими глазами видели составы, прибывавшие оттуда. Мы наблюдали транспорты раненых солдат, возвращающихся в рейх; один из них стоял вплотную к нашему, и мы имели возможность поговорить с солдатами. Те рассказали нам и о страшных морозах, и о тяжелейших условиях, в которых приходилось воевать, и об уроках, преподанных вермахту Красной Армией. Все это несколько умерило наш безудержный оптимизм.

К тому времени мы пробыли в пути около двух недель, но именно в Лемберге впервые мы получили разрешение сходить в город. Несмотря на возможность размяться после двухнедельного безвылазного пребывания в вагоне, город произвел на нас угнетающее впечатление. Повсюду царила страшная бедность, нищета. Нам не требовалось объяснять, что местные жители в буквальном смысле слова голодали. Повсюду на улицах были заметны патрули СС, полевой жандармерии и местной полиции из поляков. Собиравшиеся даже в мелкие группы люди немедленно разгонялись. Дети, с осунувшимися лицами и ввалившимися глазами, часто одетые в лохмотья, выпрашивали у нас хлеб. Хлеба у нас с собой, разумеется, не было, к тому же перед выходом в город нас инструктировали, что это, мол, дети врага, к которым мы не имеем права проявлять сочувствие. Но даже невзирая на запреты, кое-кому из нас было очень трудно воздерживаться от проявления сочувствия, в особенности тем, кто, несмотря ни на что, продолжал руководствоваться заложенными в нас основами христианской морали.

Как нам сообщили, в этом городе проживало очень много евреев, все они были сосредоточены в гетто, располагавшемся в самом захудалом районе Лемберга. Причем гетто не было германским изобретением, его создали еще польские власти, и, прогуливаясь по городу, мы обнаружили, что и поляки ненавидели евреев, которые поголовно, включая и детей, были обязаны носить желтую «звезду Давида» на верхней одежде. Мы узнали и о том, что пресловутые звезды они были вынуждены покупать в особых магазинах за безумные деньги и что отказ от ношения их карался огромным штрафом. Нам приходилось иногда видеть и на родине евреев со звездами на груди, но здесь их было несчетно, и видеть стольких гонимых сразу вызывало в нас противоречивые чувства: и презрения, и глубокого сочувствия.

Мы с несколькими товарищами зашли в расположенную как раз напротив вокзала солдатскую гостиницу, при которой имелось и кафе. Едва мы уселись за круглый столик у окна и нам подали пирожные и кофе, как тут же за стеклом возникли дети, некоторые тоже с желтыми звездами на груди, и голодным взором уставились на пирожные. Нам от этого стало не по себе, и мы жестами попытались отогнать их от окна и задернули занавески. В кафе было полно солдат, было накурено до синевы и шумно. Большинство из них делали в Лемберге пересадку, направляясь на фронт или же домой в отпуск. Пункт назначения нетрудно было определить по лицам: если довольный, улыбающийся, это наверняка отпускник, а если молчаливо сидит, стало быть, возвращается на фронт.

К нам за столик подсели несколько солдат постарше, и мы разговорились. Они рассказали нам, что северо-западнее Лемберга под городом Радомом в хорошо охраняемом эсэсовцами имении жил старый польский землевладелец. Его зовут пан Голеневски, и, по его словам, он не кто иной, как российский царь Николай II, не расстрелянный большевиками в уральском Екатеринбурге, как предполагалось ранее, а каким-то образом уцелевший после революции. Хотя не имелось неоспоримых доказательств смерти российского царя, мы не поверили им, посчитав все заурядной солдатской байкой, и лишь смеялись в ответ. Но потом к нам подсели еще солдаты и принялись клясться, что все так и есть. Кто-то стал утверждать, что не устрани большевики царя, русская революция бы рассыпалась в прах. Нам было известно, что бывший кайзер Германии Вильгельм II до самой смерти в минувшем году проживал в голландском городке Доорне под неусыпным взором СС в условиях полной изоляции. Но что странно — приблизительно три года спустя, уже отступая из России через район Лемберга, мы вновь услышали ту же самую историю о пане Голеневском.

Длинный состав из крытых товарных вагонов остановился на соседнем пути. Мы тогда обратили внимание на то, что через вагонные окошки, расположенные метрах в двух над полом, на нас уставились десятки глаз. Приглядевшись, мы поняли, что лица в основном старческие, среди которых изредка попадались и довольно молодые женские лица, и тут же до нас донеслись детские голоса. Одна женщина, высунув руку из узенького окошка как раз напротив нашего окна, тихо произнесла: «Хлеба!». И тут приблизились двое охранников-эсэсовцев, патрулировавших состав. Оба выглядели хоть и вполне упитанными, но были явно не в духе. Когда мы спросили у них разрешения передать хлеб женщине, один, выругавшись, рявкнул, что, дескать, «пусть эти поганые жиды переварят то, чем обжирались вчера!» И нам ничего не оставалось, как жестами дать женщине понять, что, мол, ничего не получится. Когда позже поезд стал отходить и перед нами замелькали жуткие, голодные взоры, многие из нас почувствовали себя, если уж не впрямую виновными за происходящее, но явно не в своей тарелке, хотя никто не произнес ни слова. Всем нам не раз приходилось слышать о концентрационных лагерях, но общепринятое мнение склонялось к тому, что туда отправлялись лишь асоциальные элементы и враги рейха: коммунисты, гомосексуалисты, евреи, воры, толкователи Библии, цыгане, которым предоставляется благая возможность, может быть, впервые в жизни, принести хоть какую-то пользу обществу. И хотя Аушвиц[9] находился не так уж и далеко от рейха, я уверен, никто из нас и понятия не имел, что скрывается за этим названием.

За Лембергом, собственно, и начинался Советский Союз, территория Украины. Температура упала, и чтобы выглянуть в окно, требовалось дышать на стекло, чтобы оно оттаяло, в эти крохотные кружочки мы и созерцали плывущие за окном пейзажи. Надо сказать, бесконечная снежная пустыня особого оптимизма не прибавляла, напротив, даже пугала. Вот как, оказывается, выглядит та самая Россия, о которой приходилось столько слышать! От одной лишь мысли о том, что всем нам в скором будущем придется еще и воевать здесь, тревожно сжималось сердце. Деревенские жители напоминали египетские мумии, спасаясь от холода, они укутывались в толстую зимнюю одежду, так же гротескно выглядели и маленькие дети. Взрослые с полнейшим равнодушием взирали на проезжавший мимо поезд, дети выказывали подобие любопытства.

Мороз принес с собой первые неприятности: льдом сковало отхожие места в вагонах, и оттаять их не было никакой возможности. Нам оставалось лишь дожидаться остановки либо, если становилось совсем уж невтерпеж, выскакивать на подножку, зависать на ней и справлять нужду, большую или малую, рискуя жизнью. Это оказалось куда сложнее, чем может показаться — брюки приходилось стаскивать с себя еще в купе. И наши мучения наверняка здорово забавляли аборигенов.

При виде наших посиневших от холода задниц они злорадно хихикали — мол, поделом вам, ублюдки!

Мы проехали город, где в первые дни осуществления плана «Барбаросса» происходило одно из самых значительных сражений — Тернополь. Подбитые и сгоревшие танки, ржавевшие в снегу, внушали ужас. Они будто бы вопили нам: «Куда вас несет, ребята? Вы что, не видите то, что произошло с нами?» Большинство танков были советскими, но мы насчитали и несколько немецких. Всем не терпелось взглянуть на них, и народ рвался к обледенелым окнам. Картина поражала настолько, что все невольно шептали «Господи Иисусе!» Когда я разглядел подбитый танк той же модификации, что и мой, и представил себе, что и меня когда-нибудь вот так подстрелят, и моя машина станет для меня гробом на гусеницах, у меня в животе похолодело, и тут же заявили о себе недвусмысленные симптомы «медвежьей болезни». Надев перчатки и спустив штаны, я бросился к подножке. Разве мог я корить себя за это? Мне ведь едва стукнуло девятнадцать, и я не хотел умирать.

Где-то, должно быть, в первых числах декабря 1941 года наш поезд добрался до крупного индустриального центра Днепропетровска и по наспех восстановленному мосту со скоростью черепахи перебрался на другой берег широкого здесь Днепра. Думая и гадая, где все-таки линия фронта, мы проследовали на небольшую сортировочную станцию.

Едва мы прибыли, как началась страшная чехарда. Все солдаты-офицеры в панике бегали туда-сюда, и наш командир роты вынужден был немедленно связаться со штабом. Вернувшись, он объявил о том, что мы должны готовиться к бою.

Настроение у всех упало, мы погрузились в молчание, все успели привыкнуть к нашему купе, ставшему для нас почти домом родным. Сейчас же казалось, что у каждого своя дорога. И в свете скорого расставания все наши недавние споры и разногласия показались до ужаса глупыми, бессмысленными. Кто-то из солдат на платформе сообщил, что части Красной Армии прорвались где-то на востоке и сейчас направляются прямо сюда. Что и говорить, вести нерадостные.

Снег лежал слоем сантиметров в десять-пятнадцать, и стоял мороз, самое малое десять градусов, да еще с резким, пронизывающим ветром. Когда все наши танки и другая техника выстроились в колонну с работающими двигателями у станции, нам было приказано собраться у кучи сваленных дров, служившей нашему командиру роты трибуной. «Камераден», — обратился он к нам. Так он к нам еще не обращался, и мы сразу же уразумели, что дело серьезное. Заняв театральную позу, он заявил к нашему сведению, что мы, дескать, на вражеской территории. (Будто мы сами этого не понимали.) И решил доверить нам тайну — нам вскоре предстоит принять участие в боевой операции, и выразил уверенность, что проявим себя бесстрашными солдатами, на практике докажем, что помним все, чему нас учили, и готовыми сражаться за фюрера и фатерланд до последней капли крови. Вероятно, не будучи сам в курсе обстановки, наш командир роты и словом не обмолвился о характере предстоящей операции. Большинство из нас нетерпеливо переминалось с ноги на ногу, пытаясь отогреть ноги в сапожках из тонкой кожи, слишком тонкой для русской зимы! Командир роты, должно быть, заметил это. Дивно было смотреть на него, как он лихорадочно подыскивал слова, чтобы завершить свой пропагандистский спич.

Когда наша колонна бронетехники покидала город, пошел снег. Скоро пушистые хлопья забили перископ моего водителя, и машина ослепла. Я вынужден был вытащить кассету перископа и следить за дорогой через образовавшуюся щель. В машине мгновенно стало холодно, пришлось надеть перчатки, голыми руками орудовать стальными рычагами было невозможно. Шею я укутал толстым шерстяным шарфом, стало теплее, но управлять машиной в таком виде было чрезвычайно неудобно.

Утром взошло бледное зимнее солнце, оно поднималось прямо перед нами, и мы заняли позиции вдоль опушки леса. Отсюда было легко обозревать раскинувшееся перед нами заснеженное поле. Нас выручили сухие сучья, наломав их, мы разложили огромный костер, но тут же примчался один лейтенант и приказал нам погасить костер — дым демаскировал наши позиции. Но нам все же удалось убедить его, что врага поблизости нет и в помине, а без костра мы тут же обморозимся. Поворчав для порядка, офицер уступил, а потом и сам уселся у ярко пылавшего огня, отогревая замерзшие ноги. С одной стороны нас защищал лес, а с другой мы соорудили из снега нечто вроде низкой стенки и таким образом устроились поудобнее. На несколько километров вокруг не было ни души, если не считать сгорбленных местных жителей, и за все время, как стали лагерем, мы не услышали ни единого выстрела. В первый вечер один из офицеров, вероятно, для поднятия боевого духа обошел нашу позицию и дал отхлебнуть от бутыли со шнапсом. По крайней мере, хоть глоток шнапса получили. Позже мы заметили, как наши господа офицеры плюс обер-фельдфебель и группа любимчиков развели свой собственный костер и веселели буквально на глазах. Мы прекрасно понимали, что от одного глотка так не опьянеть, так что, скорее всего, они решили угоститься тем, что недодали нам. Подобный жест командования вызывал чувство, близкое к отвращению. А когда они стали горланить песни, это и вовсе показалось дурным предзнаменованием.

Три дня спустя ни с того ни с сего объявили тревогу. К этому времени мы уже успели привыкнуть к первому на Восточном фронте лагерю и нашему спасителю — костру. Если такая зима продолжится и дальше, мы готовы героически выстоять до ее конца, шутили мы. И наша колонна с грохотом вернулась в город, прямо на железнодорожную станцию, то есть туда, откуда выехала. Наш состав так и стоял там, хотя и без локомотива. После погрузки техники мы снова удобно устроились на наших деревянных скамейках, чувствуя себя в вагоне куда более защищенными, чем за броней танков. После затянувшегося и в целом довольно приятного ожидания мы двинулись в обратном направлении к Днепропетровску, но Днепр переезжать не стали, оставшись на восточном берегу реки, а потом повернули на юг к Запорожью. Днепр был очень широк и почти весь покрыт льдом, только на середине по воде продолжали плыть льдины. Над рекой висел влажный туман, скрывая горизонт и превращая все вокруг, включая и наши мысли, в серую кашу. Мы проезжали мимо спущенных под откос вагонов, усеивавших насыпь. Интересно, когда они оказались там? В период нашего летнего наступления? Или же были выведены из строя уже партизанами, когда перевозили наших солдат? Когда кто-то из дежурных остряков заметил, что совсем еще недавно мы разъезжали около французского городка под названием Коньяк, наслаждаясь ласковым солнышком, ему тут же велели заткнуться.

Миновало еще два дня, и мы достигли плоской заболоченной равнины, покрытой обдуваемым всеми ветрами льдом. Куда ни глянь — белая ледяная пустыня.

Унылое и в то же время отличавшееся своеобразной красотой зрелище. Низкие деревья, согнутые в одну сторону, и крытые соломой белые домишки, состоявшие, казалось, из одной только крыши, неведомой силой прибитой к матери-земле, чтобы противостоять ветру. Повсюду темными островками были разбросаны заросли камыша, в холодном воздухе носились потревоженные птицы. Мы достигли Сиваша, мелководья, расположенного восточнее Перекопского перешейка, связывающего Крымский полуостров с украинским материком.

После революции, в начале 20-х годов, когда части русской белой армии все еще удерживали Крым, вдоль этого перешейка были сооружены мощные линии укрепления, чтобы не допустить в Крым большевиков. Просчет этого плана обороны белых состоял в том, что они совершенно упустили из виду Сиваш, считая его непроходимым для огромной массы войск. Но когда сильный западный ветер угнал воды мелкого Сиваша в Азовское море, наступавшие с севера части Красной Армии дерзко воспользовались открывшейся им возможностью. Красноармейцы вместе с лошадьми и легким вооружением пересекли якобы непроходимые сивашские топи, уподобившись иудеям, перебравшимся через Красное море двумя тысячелетиями ранее. Многие солдаты погибли, утонув в трясине, но большинство добралось до южных берегов полуострова, где сосредоточились ничего не подозревавшие белые, и ударили им в тыл. Так весь Крым был отбит у войск белой армии. Мы прибыли в железнодорожный узел Джанкой, который мы сразу окрестили «Шанхаем». За время нашего пребывания там нам крепко досталось от атак советских самолетов, из чего мы заключили, что линия фронта не так уж и далеко. Добравшись по ведущей на юг однопутке до Симферополя, столицы Крыма, мы убедились, что близки к последней стадии нашего длительного странствия. И дня не прошло, как нас отогнали на запасные пути для предстоящей разгрузки. Наша четырехнедельная переброска подошла к концу. Как и во Франции, здешние железнодорожники тоже были одеты в довольно приличную темно-синюю форму. Они в наши дела не лезли, занимаясь только тем, что предписано их обязанностями, так что основная часть разгрузочных работ легла на наши плечи с той лишь разницей, как невесело шутили мы, что здесь, в отличие от Франции, уже не приходилось гадать, кто из местных железнодорожников коммунист, а кто нет — здесь ими были все поголовно.

С рассветом, таким же угрюмым, как и все вокруг, мы были готовы выступить. На сей раз наш командир роты решил обойтись без воодушевляющих речей. По отвратительной дороге мы двинулись к востоку и вскоре услышали грохот орудий — мы приближались к фронту. Дорога была забита техникой и гружеными автомобилями, навстречу мчались уже пустые грузовики. Управлять грузовиком на разбитой дороге было настоящим искусством, и мы не раз наблюдали, как многие водители, не справившись с управлением, съезжали в кювет.

Километров через двадцать мы оставили «шоссе», резко повернули направо и вошли в одинокую деревню, затерявшуюся среди холмов и кустарника. Она представляла собой одну-единственную немощеную улицу, вдоль которой по обе стороны тянулись неказистые глинобитные лачуги. Самое странное, что эта деревня носила вполне немецкое название Розентапь, меня очень заинтересовало это обстоятельство. Мне было известно, что императрица Екатерина приглашала немецких поселенцев из Швабии на постоянное жительство в Россию лет эдак двести назад. Я попытался отыскать их потомков, но, разумеется, не нашел — если не считать нескольких человек с величайшим трудом изъяснявшихся на ломаном немецком.

Нам было приказано занять по дому на экипаж, а хозяев выставить вон. Когда мы зашли в «нашу» лачугу, я увидел за столом у окна женщину и троих маленьких детей. Они, очевидно, только что закончили есть. Женщина была перепугана нашим нежданным визитом, я заметил, как дрожали у нее руки, а дети продолжали удивленно смотреть на нас. Наш фельдфебель, недолго думая, выкрикнул «…raus[10]», указав на дверь. Женщина пыталась было протестовать, дети, поняв, в чем дело, расплакались, но фельдфебель вновь рявкнул «…raus», сопроводив это недвусмысленным жестом. Он объяснил женщине на пальцах, что в ее распоряжении пять минут. И я понял, что на моих глазах война добралась и до этой женщины и ее детей. Муж ее наверняка был в Красной Армии, он ее защитить не мог, и ей ничего не оставалось, как быть выброшенной из собственного дома на улицу. Наскоро связав нажитое в узлы, она уложилась в пять минут, а то и меньше. Надев толстое деревенское одеяние, напялив на ноги толстые валенки, она взяла за руку младшего, и семья покинула свое жилище.

На улице стоял мороз, и когда я посмотрел в окно на них, увидел, как женщина стояла у дороги, растерянно озираясь, не зная, что сделать. Зрелище вызвало во мне странное чувство. Ни разу в жизни мне не приходилось оказываться в подобной ситуации. Когда я выглянул в окно чуть позже, их уже не было, и я заставил себя не думать об их дальнейшей участи.

Устроились мы быстро. Лачуга состояла из одной большой комнаты, разделенной не доходившими до потолка перегородками. Убожество воистину доисторическое. Большая глиняная печь все еще источала тепло, земляной пол был выложен камнями, потолок в привычном понимании отсутствовал — лишь солома. Стены были выложены из дикого камня и кое-как скреплены глиной. Тяжелая дверь выходила на угловатое крыльцо. Окна были крохотными, едва ли тридцать на тридцать сантиметров. Уборной не было, вместо нее примитивное сооружение на улице: две стенки и отверстие. И нас с нашим современным оружием занесло сюда, за две тысячи километров, воевать с этими неимущими людьми, отнимать у них последнее, что оставалось — кров над головой?!

Мы расстелили одеяла на соломе у стены, а наш фельдфебель изо всех сил старался примоститься на ветхой кровати в углу. Вся мебель была грубо сколоченной, создавалось впечатление, что сами жители делали ее кое-как. За водой приходилось ходить к колодцу, расположенному в нескольких домах от нашего. Мы быстро распаковали паек, и вскоре аппетитно запахло едой, и чайник был поставлен на огонь. Как только в животах стало разливаться живительное тепло, жизнь показалась вполне сносной. Мы говорили обо всем на свете, о доме и наших любимых — но никто не заикнулся о несчастной матери и ее маленьких детях, которые еще совсем недавно сидели за этим же столом.

Улегшись спать рядом со своими товарищами, я обнаружил, что, несмотря на всю убогость, жилище это было теплым. Мне пришло в голову, что эти крестьяне давным-давно достигли единения с природой, в то время как нам это еще только предстояло. Вошел наш охранник и подбросил в плиту торф, наваленный кучей около дома. Лишь свечка одиноко мерцала на столе, было тихо и спокойно. Я слушал, как потрескивает огонь в печи, как дышат во сне мои товарищи. Из-под двери тянуло холодом. У меня было ощущение, что в жизни моей произошла перемена. Будущее рисовалось неясным, я не мог знать даже, что принесет с собой утро. Но мы были молоды, мы жили сегодняшним днем и были уверены — или нам так только казалось? — что дело наше — справедливое.

Крымская интерлюдия

Казалось, командование никак не могло решить, куда, в какую именно дивизию дислоцированной в Крыму армии фон Манштейна приткнуть нас, а когда этот вопрос наконец утрясли, выяснилось, что нам предстоит войти в состав 22-й танковой. Упомянутая дивизия пока что пребывала во Франции, и нас решили расквартировать подальше от линии фронта, в курортном местечке Феодосия. Русские отсиживались у Севастополя и, как нам представлялось, вряд ли были способны организовать боевые операции на территории Крыма. К Рождеству в своей лачуге мы организовали елку, убрали ее настоящими свечами и самодельными, вырезанными из алюминиевой фольги игрушками. Почти все наши получили письма и посылки с разной вкусной снедью, которую по-братски поделили. Единственное, чего мы были лишены, так это возможности сделать друг другу рождественские подарки. В сочельник нас выстроили на улице, и нам прочел очередную проповедь наш командир роты. Он решил напомнить нам о значимости и величии Иисуса Христа, Рождества Христова, о том, что наше дело здесь, в России — святое и правое, и что с нами Бог. Командир роты говорил спокойно, что было для него весьма необычно, странно было слышать теплые, почти отеческие нотки в голосе человека, который беспрерывно орал и понукал нас. После этого мы прочувствованно спели «Тихую ночь, Святую ночь», и все завершилось молитвой во славу Господа и фюрера. К концу все основательно промерзли и были рады вновь юркнуть в натопленные хаты и по-настоящему отпраздновать Рождество. Стояли морозы, и довольно сильные, но, как нетрудно понять, мы не очень печалились по поводу задержки с прибытием нашей дивизии из Франции.

Как-то, это было, как мне помнится, вскоре после Рождества, боевое охранение вдруг подняло нас по тревоге. Вначале я подумал, что это дурацкая выходка какого-нибудь перепившего солдата или фельдфебеля. Но когда нас построили на улице, я заметил, что офицеры встревожены не на шутку, так что оставалось предполагать худшее. Потом со стороны побережья донеслась стрельба, сначала винтовочные выстрелы, а потом заговорили автоматы и тяжелые орудия. Что случилось? И почему все так внезапно? Насколько мы знали, части Красной Армии располагались километров за сто пятьдесят от нас. По мере того как мы стояли и мерзли на пронизывающем ветру, в нас росло чувство страха и неуверенности, быстро сменившееся раздражением. Мы уже собрались рассесться по машинам и двинуться на юг, в город, как на дороге появились разрозненные группы наших солдат. Запыхавшись, они в двух словах объяснили нам обстановку: русские высадились с моря. Части Красной Армии на десантных лодках беспрепятственно добрались до берега, скорее всего, оставшись незамеченными, ибо наша охрана больше пьянствовала, чем утруждала себя исполнением служебных обязанностей. К тому же, по словам отступавших, многие из русских были переодеты в немецкую форму, что значительно облегчило им снятие наших постов. Охрана едва успела открыть огонь, да и то с большим запозданием. Паника и хаос были неописуемы. Наши солдаты, едва выбежав из домов на улицу, попадали под огонь русских, произошла страшнейшая мясорубка. Прежде чем успели развернуть две тяжелые гаубицы у входа в порт, они были буквально сметены огнем орудий главного калибра тяжелых кораблей Советов. Только тогда сообразили, что под покровом темноты вплотную к берегу сумели подобраться советский крейсер и еще несколько эсминцев. Прислушавшись, мы разобрали гул двигателей моторных лодок, и это свидетельствовало о том, что десантники противника овладели всеми стратегическими пунктами в городе.

Из дома, где размещался наш командир роты, мы услышали, как он громко кричал в трубку полевого телефона, позже нам передали, что его на ломаном немецком крепко обругали в телефон русские. Не прошло и часа, как поступил приказ запустить двигатели и колонной следовать за командирским танком. Все ожидали, что нам прикажут следовать на юг к побережью для участия в отражении внезапной атаки русских. Но оказалось, что нам предстоит путь на север в противоположном от района боевых действий направлении, и мы стали углубляться в предгорья Яйла. Все мы в голос сетовали на трусость командования, но что касается меня лично, втайне я был вполне удовлетворен таким исходом, поскольку чувствовал, что к серьезной битве не готов.

Когда над морем занималось утро, мы были уже довольно далеко от прежнего места дислокации и, одолев перевал, спустились по припорошенным снегом северным склонам гор. Температура резко упала. Мы медленно и с достоинством проползли через городок Старый Крым[11], будто наше командование старалось уверить местное население в том, что высадка русских в районе Феодосии — дело пустяковое. Километров через тридцать мы вошли в вытянутое в длину селение и там остановились. Наши офицеры не утруждали себя тем, чтобы ввести нас в курс дела, и когда кто-то поинтересовался у лейтенанта, какова обстановка, тот высокомерно заявил, чтобы мы не забивали себе головы зря; дескать, пусть лошади думают — у них, мол, и головы побольше. Такой ответ возмутил нас — нам дали понять, что мы — пушечное мясо, не более того, а пушечному мясу лишнего знать не положено.

Поступило распоряжение расквартироваться в селении, куда мы прибыли. Место выглядело, в общем, довольно симпатично — деревня расположилась в естественном углублении среди лесистых вершин холмов. Улочки между домами были слишком узки для наших танков и другой колесной техники. Пришлось разместить ее за пределами селения на ровном участке местности. Командир роты вместе с денщиком заняли лучший дом в центре деревни — самом безопасном месте. От моего внимания не ушло, как он усердствовал, чтобы полевая кухня находилась рядом с местом его расквартирования. Каждый расчет занял один дом, и если обитатели домов были нам в обузу, их без лишних разговоров выставляли вон. Домик, который заняли мы, стоял на склоне, откуда можно было обозревать почти все селение и долину на другой стороне. Вскарабкавшись по еле живой лестнице, мы оказались на шаткой веранде, где в беспорядке валялись мотыги, лопаты, грабли, корзины и другая утварь. Я распахнул одну створку двери и увидел перед собой видавшую виды лестницу, ведущую вниз, в погреб. Там мы обнаружили запасы еды и овощей, часть в мешках, часть в бидонах и ведрах. Пройдя с крыльца через тяжелую и скрипучую дверь в дом, мы оказались в хоть просторной, но единственной комнате. В дальнем углу слева висела икона. Окна были завешены чем попало, щели в них заткнуты газетной бумагой. Единственной мебелью были кровать, стол, диван, скамейка, несколько стульев и грубый, очевидно, самодельный буфет с чашками и тарелками, стоявший вдоль стены. Большая обмазанная глиной печь обеспечивала теплом. Хата нам приглянулась, и мы решили остаться.

На диване сгорбилась почти беззубая старуха (хотя позже выяснилось, что ей было всего шестьдесят лет). Рядом с ней сидел ее сын, молодой человек лет двадцати пяти. Едва мы вошли, как женщина, не переставая, ворчала, и если бы не ее сын-калека, мы наверняка выставили бы их. Сын на самом деле был инвалидом с парализованными ногами, болтавшимися как у тряпичной куклы. Однако он научился довольно ловко передвигаться при помощи рук, подвязывая ноги к туловищу. Он взбирался на стулья и даже мог подниматься по лестнице с проворством обезьяны. В отличие от своей матери, не сводившей с нас недовольного взора, сын прекрасно сориентировался в обстановке, поняв, что им грозит оказаться на улице, и я заметил, с каким облегчением он воспринял наше решение оставить их в доме. Разумеется, ни о какой оплате за постой и речи не могло идти, мы велели им забиться в угол и вообще как можно реже напоминать о себе, после чего стали устраиваться сами.

Приблизительно неделю спустя я возвращался после несения караульной службы. Было около двух часов ночи, холодно, и мне не терпелось улечься под теплое одеяло поближе к печи. Когда я проходил через калитку сбоку, мне послышался шорох, доносившийся из заросшего сада. Я крикнул: «Кто здесь?», но ответа не получил. Мне стало не по себе — оружия с собой не было, я отдал его сменщику. Оставался только штык. Выхватив его из ножен, я прислушался, а потом бросил камень в кусты, туда, откуда слышался шорох и, судя по звуку, камень упал на что-то мягкое. Будь это животное, оно тут же умчалось бы прочь. Вглядевшись в темноту, я разобрал темное пятно, отдаленно напоминавшее силуэт человека. Будь у меня автомат, я, не раздумывая, пальнул бы в него. Но тут кто-то тихо проговорил по-русски: «Генри» (так меня называли местные русские), не стреляй, это я, Игорь!» У меня тут же отлегло от сердца, и страх сменился злостью. Это был на самом деле сын хозяйки дома калека Игорь. Его уж ни с кем не спутаешь. Игорь на руках подполз ко мне и будто жаба расположился на холодной земле у моих ног, всем своим видом вызывая жалость и снисхождение.

— Ты, дурачок, черт бы тебя побрал! Ползаешь здесь среди ночи! Ты знаешь, что мне ничего бы не стоило пристрелить тебя! Тем более что для вас, русских идиотов, сейчас комендантский час.

Я старался говорить тише, чтобы не разбудить остальных своих товарищей, которые, я знал, церемониться с ним не стали бы. Игорь продолжал бормотать, что, мол, прости, я не хотел ничего такого. Скорее всего, он засиделся у соседей, к которым ходил перекинуться в карты. Я ткнул кулаком ему под нос, чтобы он понял, что его ожидает в подобных случаях. Но тут он смущенно повернул голову к дому соседа, будто пытаясь объяснить мне, в чем дело. И я, посмотрев туда, все понял! На крыльце дома стояла Дуся, молодая рослая девушка, дочь соседки. На ней был темный платок, ее обычно собранные в тугой узел на затылке волосы теперь были распущены и беспорядочными, неопрятными прядями спускались вниз. Дуся была моложе Игоря, видимо, одних со мной лет, и я сразу же сообразил, в чем дело: калека забавлялся с девчонкой по ночам. Во мне вскипела злость. Я готов был тут же прикончить этого Игоря. Девушка, стоя на крыльце, не сводила с нас глаз. А когда наши с ней взгляды встретились, она поняла, что Игорю ничего не угрожает. Дуся, махнув нам на прощание, бесшумно исчезла в дверях дома.

Я, должно быть, так и продолжал стоять с дурацким видом, поскольку все еще не мог поверить тому, что видел. Игорь, безногий инвалид, несчастный калека — и эта светловолосая красавица Дуся! Заметив его плутоватую усмешку, я со злостью бросил ему:

— Ты — грязный дьявол! Пропади ты пропадом! Еще раз замечу ночью, пристрелю как собаку!

Игорь, ни слова не говоря, повернулся и поковылял на руках. Я, пройдя вперед, открыл дверь. Злость моя моментально улеглась, стоило мне увидеть, как он ковыляет передо мной. Как бы то ни было, он был человеческим существом, и я это сознавал. Отчего же я так обозлился на него? Скорее всего, из ревности. Красивая девчонка и этот урод! Мне ведь тоже хотелось, чтобы меня любили, но кому было здесь любить меня? Не было у меня своей Дуси, которая обнимала и ласкала бы меня. Когда мы вошли, все уже видели десятый сон, кроме старухи, матери Игоря. Она уже раскрыла было рот отругать сынка за то, что шляется по ночам неизвестно где, но я с таким свирепым видом пригрозил старухе кулаком, что она не произнесла ни слова. Игорь шепотом пожелал мне спокойной ночи, и я впервые за все время пожелал ему того же.

С утра я отправился к колодцу за водой. Едва я стал опускать в него ведро, как подошла Дуся. Увидев меня, девушка зарделась от смущения, но глаз не отвела.

— Спасибо, Генри, — тихо и очень серьезно прошептала она.

— За что это мне спасибо? — не понял я.

— Ну, ты сам понимаешь, за что…

— Дуся, я спокойно мог застрелить его. И тебя заодно. Вы с Игорем просто сдурели!

— Вот за это я тебя и благодарю! Его мать ругалась на него?

— Ругалась, а тебе-то что?

— Она всегда ругается. Понимаешь, она ревнует его, думает, что я его уведу от нее.

— Дуся, ты на самом деле любишь его?

— Да, он хороший человек, такой же, как мы с тобой.

Девушка продолжала смотреть мне прямо в глаза, и я понял, что все мои былые предрассудки сейчас проходят испытания на прочность. Не выдержав ее взгляда, я опустил глаза. Наполнив ведро, она ушла, а я стоял и думал: а, собственно, почему он должен быть лишен права любить и быть любимым? И почему Дуся не свободна в своем выборе?

С тех пор у нас с Игорем установились приятельские отношения. Часто по вечерам мы играли в шахматы, побеждал чаще всего он, меня это отчего-то не задевало. Я просил его подучить меня русскому языку и поправлять ошибки. Временами он упоминал о Дусе, но я упорно отмалчивался, не желая затрагивать эту тему.

Всю неделю нашему брату солдату работы хватало. Что мы просто ненавидели, так это муштру на виду у всей деревни на улице, служившей плацем. На нас орали командиры, заставляя ползать на животе. Потом мы от стыда не могли смотреть в глаза русским односельчанам — еще бы, «раса господ», а гоняют нас точно бессловесных рабов. Я всегда с удовольствием выполнял регламентные работы, и вообще мне нравилось обслуживать технику. Бывало, забьюсь в угол своего танка, прогреваю двигатель, что-нибудь смазываю, подкручиваю, а иногда просто сижу с книжкой в руках. По воскресеньям было спокойнее. Нас поднимали на час-позже и давали возможность выстирать и привести в порядок обмундирование, помыться и отдохнуть. В общем, банно-хозяйственный день. Иногда мы собирались и пели песни или же устраивали соревнования по шахматам, могли и перекинуться в картишки. Бывали дни, когда нас выгоняли на маневры, и мы, как дикие зайцы, петляли на танках по безмятежной сельской местности. Офицеры наверняка видели смысл в этих разъездах, мы же никакого. Однажды случилось так, что я заехал на танке в мелкую трясину и увяз. Командир танка, фельдфебель, вынужден был долго смотреть в перископ, чтобы определить, как нам лучше выбраться. Позже, подводя итоги на построении, командир роты заявил, что все прошло в целом успешно, но вот только один танк увяз в грязи. Водителю было приказано выйти из строя. Я и не догадался, что офицер имел в виду меня, поэтому остался в строю. Тогда он, раздраженно топнув ногой, назвал меня по имени и званию. Я вышел из строя, но вышло это как-то очень уж по-штатски. Покачав головой, командир роты сделал мне перед строем внушение, а я совершил главную в армии ошибку — попытался возразить вышестоящему лицу. Тот рассвирепел и назначил мне трое суток ареста за пререкания с офицером. Я был страшно расстроен, наверное, впервые в жизни меня так унизили публично. Но этим дело не кончилось.

Командир роты подошел к обер-фельдфебелю Ланге, и оба какое-то время беседовали, хихикая. Потом Ланге, улыбаясь до ушей, зашел ненадолго в дом и вернулся оттуда с газетой, которую тут же свернул в виде шляпы-треуголки. Мне было приказано снять каску и вместо нее надеть треуголку из газеты. Потом мне вручили длинную палку, которую я должен был зажать между ног, и в таком виде я должен был проскакать перед всей ротой выкрикивая: «Я бедный танкист, езжу туда-сюда, пока не застряну». Я сгорал от стыда, но, надо сказать, мои товарищи отнеслись ко мне с пониманием, хотя кое-кто и хихикал, большинство же стояли с каменными лицами. Только обер-фельдфебель и офицеры отвели душу и вволю погоготали. Потом меня препроводили в какой-то амбар, где заперли на замок. Плюхнувшись на солому, я тихо стонал от злости и унижения, а потом принялся молотить по полу кулаками, повторяя: «Ах вы, ублюдки проклятые!»

Чуть успокоившись, я стал вспоминать об отце, о том, в чем он неоднократно пытался убедить меня. А предрекал мне он следующее: или научусь философски смотреть на этот прогнивший статус-кво, или же армия превратит меня в жалкого робота, в бессловесное ничтожество. И здесь, в этом прогнившем амбаре, я чувствовал себя жалким ничтожеством и постепенно начинал понимать то, что тогда подразумевал мой отец. Сколько же все-таки личной свободы остается мне? И посвятил все эти три дня пребывания в амбаре размышлениям на эту тему. Когда же истек срок ареста и я должен был предстать перед командиром роты, то вдруг понял, что тот утратил надо мной всякую моральную власть. Глядя ему в глаза, я вспоминал отца, думал о том, как бы он гордился мной, если бы смог прочесть мои мысли тогда.

Мне всегда нравилась спокойная, теплая дружеская атмосфера наших вечеров, когда мы вместе усаживались за стол поиграть в карты или шахматы при свечах — единственном доступном нам источнике света. Двое из нашего расчета играли на губных гармошках, расположившись на одеялах, они вполголоса затягивали песни. Мелодии эти нравились даже нашим русским хозяевам, стоило только прозвучать губной гармошке, как мать и сын прекращали споры и начинали слушать.

Однажды в полдень мне понадобилось сходить на другой конец деревни принести пару канистр бензина для танка. По мостику взад и вперед шагал пожилой охранник, следя за холмами и густым подлеском в долине реки. Солдаты из других частей редко приезжали в нашу деревню и, как правило, на транспорте, но не пешком. Поэтому я был несколько удивлен при виде двоих солдат, шедших мне навстречу. Один был в черной форме танкиста, другой в обычной, серо-зеленой. Я даже не заметил, откуда они здесь взялись. Поравнявшись с ними, я поздоровался, бросив «привет!» В ответ оба захихикали, как дети, и без слов кивнули мне. Поставив пустые канистры на землю, я высказался о погоде, показав на покрытое облаками небо. И в этом случае их реакция показалась мне глуповато-странной: оба тоже ткнули пальцами в небо, так и не сказав ни слова. Я просто взял канистры и продолжил путь. Оглянувшись, я понял, что они, глядя мне вслед, обсуждают меня.

Добравшись до бензовоза, я рассказал об этой встрече нашим солдатам, но никто из них этой парочки не видел. Когда я шел назад, они куда-то исчезли, меня еще поразило, как это они смогли столь быстро пропасть неизвестно куда. И когда я спускался по склону, вдруг над моей головой просвистели пули. Вокруг не было ни души, я, бросив тяжелые канистры, тут же скрылся в кустах. Перепугавшись до смерти, я лежал ничком на влажной болотистой земле, не смея пошевелиться, пока не прибыли двое моих помощников, тоже с канистрами в руках и не поинтересовались, от кого это я прячусь в кустах. Я рассказал им о том, что случилось, мы внимательно оглядели местность, но ничего подозрительного не обнаружили. Вернувшись в деревню, я доложил об инциденте; один из лейтенантов высмеял меня, заявив, что я видел привидения. Разозлившись, я залез в танк и больше не заводил разговоров на эту тему.

На следующую ночь вдруг прогремел взрыв. Все мы выскочили из домов и увидели, что один из наших грузовиков объят пламенем. Потом раздалась стрельба, и было непонятно, откуда вели огонь. Мгновение спустя, раздались еще два взрыва. Наш танк, стоявший чуть поодаль от остальных, вспыхнул, как свечка, затем взлетел на воздух небольшой склад боеприпасов. В общем, начался настоящий фейерверк. Все мы в панике заметались, не зная, что делать, и тут из темноты прогремел еще один выстрел. Кто-то вскрикнул, попали в одного из наших солдат, но ранение оказалось пустяковым, но боец был испуган не на шутку. И в этот момент из темноты прозвучало: «Ihr deutsche Schweine…»[12]

К двум-трем часам утра все утихло, и стали подсчитывать нанесенный ущерб. Командир роты вызвал меня к себе. Теперь его очень заинтересовала история с двумя незнакомыми солдатами, которых я видел, во что они были одеты, были ли вооружены, какого возраста и походили ли на немцев. Ага, подумал я, походили ли на немцев. А в чем, собственно, они должны были походить на немцев? Но понял, что имеет в виду наш командир роты, поскольку и до нас дошли слухи о том, что командиром у крымских партизан был немец по фамилии Фосс. За его голову объявили огромную цену, за ним уже давно охотились, и мой командир подозревал, что именно он попался мне на дороге. Наблюдая своего командира роты, видя, как он досадливо почесывает в затылке, я не мог удержаться от злорадства. Так тебе и надо, думал я, не хотел выслушать меня тогда и отнестись к этому делу серьезно, все убеждал меня, что мне, дескать, попались привидения. И я подумал, а упомянул ли он в своем донесении в штаб батальона об этом инциденте, то есть о том, что один из его подчиненных повстречал на дороге двух странных немцев.

Наше снабжение продовольствием оставляло желать лучшего. Путь из Германии до Крыма был долгим и небезопасным, а доставка морским путем через Румынию также была невозможна из-за того, что Советы все еще удерживали Севастополь, так что нам часто приходилось недоедать. Обычно мы только раз в день получали горячую пищу, обычно жидкий капустный суп с плавающим в нем картофелем; через день каждому из нас полагалось полбуханки хлеба, немного жира, немного сыра и немного затвердевшего меда.

Когда подходило время обеда, двое из нас по очереди должны были приносить от походной кухни термос с едой для нашего взвода. Однажды, когда подошла очередь нас с моим товарищем, повар заполнил термос водянистым рисовым супом. Путь пролегал по довольно ухабистой дороге, кроме того, требовалось пройти под полуразрушенным мостиком через дорогу. Мы обнаружили, что крышка термоса неплотно закрыта, а наш повар Артур налил нам, как говорится, от всей души — под самую крышку, в результате чего суп проливался, растекаясь по термосу. Зайдя под мост, мы попытались поплотнее закрыть ее, но так и не смогли. Как быть? Неужели мы должны были позволить, чтобы такой вкусный суп проливался. А какой от него исходил запах! Оставался один выход — чуточку съесть его, чтобы больше не выплескивался. Поскольку ложки у нас были при себе, мы сумели понизить уровень супа до безопасного, то есть на пару сантиметров ниже. Когда мы прибыли, товарищи с нетерпением дожидались нас и готовы были вырвать из рук термос. На их вопрос, где нас носило столько, мы ответили, что этот дурачок Артур залил под самую крышку, да и воды под мостом было по колено. Сдав термос, мы заняли место в конце очереди, и фельдфебель налил положенную порцию и нам в котелки.

Партизаны, действовавшие под предводительством Фосса, изрядно отравляли нам жизнь. Имя Фосса вошло у нас в поговорку. Всякий раз, когда кто-то слышал какой-нибудь странный шум, кричал: «Берегись! Фосс!» И хотя это была шутка, но она недвусмысленно свидетельствовала о том, чем были для нас партизаны. Ночью нам оставались лишь занятые нами города и села, а вся остальная территория принадлежала партизанам. Транспорт передвигался только колоннами, под защитой пулеметчиков, а иногда танков или бронетранспортеров. Сожженные автомобили и грузовики на обочинах дорог были мрачным напоминанием о победах Фосса, и я помню, как один из наших солдат зло пошутил, когда мы проезжали мимо очередного подорванного и сгоревшего танка: «И куда только деться от этих чертовых немцев!»

Одним весенним утром, еще затемно, наш командир роты выстроил нас и объявил, что нам предстоит операция по уничтожению партизан. Танки пришлось оставить, мы отправились на легких бронетранспортерах, полугусеничных автомобилях и грузовиках. Моя репутация водителя после известного инцидента была здорово подмочена, и командир роты объявил, что он будет сидеть рядом и контролировать меня до самого прибытия в пункт назначения, где планировалось начать операцию. Как нам сказали, дорога в Старый Крым была построена еще греками 2000 лет тому назад. Она причудливо извивалась, проходя через предгорья Яйлы, проходя узкие речки, иногда через мосты, а иногда и вброд. Взошедшее солнце окрасило небо в нежно-розовый цвет, мы следовали на восток. За день до этого прошел дождь, воздух был чистым, отовсюду доносилось пение птиц. Я показал командиру роты на голубоватую Венеру, сиявшую на небе. Он насмешливо взглянул на меня и недоуменно спросил: «Откуда ты знаешь?»

Этот человек даже не понял, что своим бестактным и недоверчивым вопросом оскорбил и унизил меня. Впрочем, разве мог я обвинять в бестактности толстокожего служаку? Откашлявшись, он молчал, когда я попытался объяснить ему, что мой отец в детстве часто рассказывал мне о Вселенной, звездах и огромных расстояниях. Я вообще интересовался астрономией и довольно много прочел на эту тему. Я стал рассказывать своему командиру роты о Копернике, Ньютоне, Галилее и так далее. И внезапно понял, что он ни разу меня не перебил. Очень было непривычно видеть своего командира в роли слушателя. Казалось, он позабыл о том, что он и поехал со мной лишь ради того, чтобы проследить за моим вождением. Когда мы проезжали через очень красивую сельскую местность, я, размышляя вслух, сказал, что, дескать, мы, людские существа — просто крохотные и ничего не значащие пылинки в бездонных глубинах космоса на этой затерявшейся в нем планете, пусть даже некоторые люди и считают себя центром Вселенной, приравнивая себя к божествам. Не знаю, уловил ли он мой намек, но задал мне такой вопрос:

— А ты когда-нибудь задумывался над тем, кем это все создано?

— Да нет, откуда? Но могу понять, что люди на протяжении веков считали — и сейчас считают, — что это было нечто непостижимое, а именно — Бог.

— Так ты веришь в Бога? — спросил он.

— Вообще-то, в церковь я не хожу, ну, не падаю на колени для молитвы, и все в таком роде…

— Но в Бога веришь?

— А как не верить, если смотришь вот на все это и понять не можешь, как и кем оно было создано, вся эта красота.

Сложно все это для нашего ума, только и сказал он, и мы проехали мимо первой хатенки городка Старый Крым, который когда-то был столицей Крыма. Колеса и гусеницы загрохотали по видавшим виды булыжным мостовым, нарушая сон немецких солдат и местного населения. Мы прикатили на рыночную площадь и направились прямо к разрушенному памятнику. Лирический настрой был вмиг позабыт, мой командир снова был солдатом.

Памятник сокрушили недавно. От него осталась лишь пара исполинских ботинок, прилипших к постаменту, несомненно, принадлежавших либо Ленину, либо Сталину. А вот газоны, разбитые вокруг него, были нетронуты и выглядели живописно — аккуратные кустики, подстриженная трава. Вот-вот должен был закончиться комендантский час, вокруг не было никого из местных, лишь вооруженные немецкие солдаты, с умеренным интересом наблюдавшие за нашим прибытием. Вскоре прибыли две колонны татар, их было сотни две, одни мужчины. Татары выстроились в линию вдоль стены самого большого дома на площади, вероятно, служившего главным административным зданием Старого Крыма. Их предводители довольно грубо призвали всех к тишине, после чего подошли к стоявшему через дорогу переводчику доложить о себе нашему командиру роты. Тот прогуливался вдоль строя и оглядывал их. «Целая толпа привалила! Нечего сказать, гуркхи[13] вермахта», — иронически заметил кто-то, и мы захихикали. Та деревня, где мы стояли, была населена русскими, но в Крыму проживало около 400 000 татар, и многие из окрестных деревень состояли сплошь из татар. Сейчас кое-кто из них, коренастые смуглые мужчины, осмелившись, подошли к нам и вели себя так, будто мы с ними Бог знает какие друзья-приятели. Отчего-то эта публика особой симпатии у меня не вызывала, и я подумал о том, какова будет их судьба, если ход войны изменится. Некоторым были розданы винтовки и боеприпасы к ним, привезенные нами на грузовике, и после долгого обсуждения и инструктажа толпа выстроилась и под предводительством своих командиров потянулась в сторону холмов.

Нам, водителям, было приказано оставаться здесь и караулить транспортные средства, чему я был искренне рад, хоть и не сказал об этом вслух! Солнце пригревало вовсю, и мы уселись в уютном сквере и стали наблюдать за горожанами, главным образом за женщинами и стариками. Призвав на помощь весь имевшийся у меня запас русских слов, я попытался заговорить с ними, но те предпочитали отделываться односложными ответами типа «да» или «нет».

Позади нас располагалась больница, реквизированная для немецких нужд. Примерно около полудня я решил обойти здания больничного комплекса и наткнулся на одну из надворных построек. Меня привлек аромат приготовляемой пищи. Доверившись обонянию, я вошел в небольшой домик и двинулся по коридору. Справа я заметил, что одна из дверей распахнута настежь. Встав в проеме, я попытался отыскать среди кухонных работяг повара-немца. Отыскав, я попытался вежливо заговорить с ним. Но он, скорее всего, тут же раскусил мои намерения, потому что довольно грубо отшил меня. Жирный скряга, подумал я, вполне дружелюбно улыбаясь ему. Тут откуда-то возник офицер и, подойдя ко мне сзади, поинтересовался, что мне здесь понадобилось. Скрывать намерения смысла не было, и я без слов показал на стоявшую на плите кастрюлю с едой, добавив, что я и мои товарищи уже забыли, когда наедались досыта. Офицер этот хоть и держался весьма официально, настроен был вполне лояльно и осведомился, сколько нас. Когда я сообщил ему, что нас человек шесть, он велел мне сходить за ними. Я едва верил в такое счастье и тут же предложил отработать обед, на что офицер ответил, что у него для этого русских хоть отбавляй. Прибежав к своим, я ошарашил их новостью — нас приглашают на обед. Мои товарищи без лишних расспросов похватали котелки и последовали за мной. В вылизанном дочиста и выложенном плиткой коридоре нас дожидался знакомый мне офицер. Он торжественно объявил, что всем нам перед едой предстоит проглотить по полной столовой ложке рыбьего жира. Сначала мы подумали, что он шутит, но тут он выставил здоровенную бутыль ненавистного с детства рыбьего жира. Что нам оставалось делать? Я с величайшим трудом заставил проглотить эту вонючую дрянь, и меня едва не вырвало. Что же касалось еды, тут он нас не обманул — наелись мы до отвала. Рассыпаясь в благодарностях, мы всей толпой двинулись в сквер. По пути мы старались не делать резких движений, чтобы, не дай Бог, не распроститься с роскошным обедом. Присев на траву, мы почувствовали, что нас начинает клонить в сон, и не заметили, как заснули. Но уже скоро нас растолкали. Вернулись двое наших солдат с татарином в придачу. Им было велено передать, чтобы я на полугусеничном грузовике ехал в горы забрать часть вооружений. Дорога в горы была такова, что ее и дорогой назвать было трудно, скорее это было высохшее русло речки. Установив легкий пулемет на кузов, трое посланцев были готовы отразить любую атаку. Мы очень хорошо понимали, что нам предстоит передвигаться по территории, контролируемой Фоссом. Вокруг раскинулась живописная местность, мы поднимались все выше и выше, время от времени оглядываясь на лежащий внизу живописный город. Несколько раз нам пришлось убирать с дороги поваленные деревья и осыпавшиеся камни, каждый раз считая, что нам уготовили ловушку. Вскоре мы добрались до прогалины, где наша часть расположилась лагерем, причем на том же самом облюбованном прежде партизанами месте. Наш командир роты приказал установить вокруг лагеря несколько пулеметов, а большинство личного состава вместе с татарами принялись прочесывать местность вокруг. Прежние обитатели лагеря, вероятно, покинули его в спешке, потому что даже позабыли прихватить с собой палатки. Эффектом внезапности мы были обязаны, несомненно, татарам. Примерно час спустя после нашего прибытия сюда из-за деревьев внезапно вышел мальчик лет шестнадцати-семнадцати. Судя по растрепанному виду, он, должно быть, прикорнул где-нибудь неподалеку. Едва он ступил на прогалину, не подозревая о том, что его там подстерегает, как получил пулю в грудь. Наверняка он и сообразить не успел, в чем дело. Вот так закончилась его едва начавшаяся жизнь. Я подошел к неподвижно лежавшему телу. В чем виноват этот милый паренек, мелькнула мысль. В том, что, когда в его страну вторглись захватчики, он решил пойти в партизаны? Будь я на его месте, я поступил бы точно так же. Но к чему его было убивать? Я стал рассматривать брошенные партизанами книги, тут возвратилась группа татар, они сообщили о страшных вещах. Приставив руки к горлу, они недвусмысленно объяснили, какова была участь тех, кто попал к ним. А ведь это были люди, которые веками жили с ними бок о бок! После возвращения всех групп с прочесывания мы уселись большим кругом, и мне довелось услышать рапорты о ходе операции. Я с интересом отметил, что именно состоящие из одних только татар группы могли похвастаться значительными успехами, остальные же вынуждены были скромно молчать, поскольку докладывать было не о чем.

Уже почти стемнело, когда мы вернулись в Старый Крым. Командир роты выразил благодарность выстроившимся перед ним татарам, заверив их в том, что их помощь рейх никогда не забудет. Не уверен, заплатил ли он им. После того как они маршем двинулись в свои деревни, махая нам на прощание, пока не исчезли в сумерках, мы по извивавшейся построенной греками дороге покатили назад и прибыли в нашу деревню, уже когда стемнело. Приблизительно неделю спустя до нас дошли слухи, что татарскую деревню, ту самую, из которой прибыли наши добровольцы, ночью атаковали. Многие погибли, а дома их были сожжены дотла, рогатый скот угнан. Воистину не знаешь, где правда, а где неправда.

Вскоре после этого мы отправились в татарскую деревню под названием Козы. Она располагалась на самой вершине голой горы, спускавшейся к Черноморскому побережью. Переулки там были слишком узки для наших транспортных средств; передвигаться пешком и то было непросто, приходилось перепрыгивать с камня на камень. Но зато каким идиллическим местом была эта деревня. Дома были окружены оградами, сложенными из грубоотесанного камня, за ними и проходила большая часть жизни тамошних обитателей. И дома были тоже выстроены из дикого камня, как правило, двухэтажные. Свес с крыши дома, где мы были расквартированы, накрывал узкую лестницу, идущую вдоль стен прямо на длинный балкон, из которого двери вели в спальню. На стене дома висел самодельный умывальник, куда заливали воду из расположенного внизу колодца. Это примитивное устройство прекрасно работало. «Наш» дом принадлежал старому горбатому татарину, до него здесь жили три поколения его родственников. Он доложил мне, что он — староста деревни Козы, и даже однажды вечером пригласил меня в небольшую комнатку наверху. Там на стене красовался плакат с изображением Адольфа Гитлера, и он все время пытался объяснить мне, какой великий человек наш фюрер и какой плохой Сталин. И хотя я, в принципе, соглашался с этим, мне отчего-то все же было неприятно слышать подобные высказывания от него. В большой комнате, гостиной, стоял внушительных размеров стол с ножками не выше тридцати сантиметров. Однажды вечером нас всех пригласили отужинать с хозяевами, все было очень вкусно, хотя и непривычно остро приправлено. И крымское вино оказалось превосходным. Но сидеть на подушках за столом мне показалось неудобным.

Весна здесь пришла очень рано, должно быть, в марте, когда обильно зацвел миндаль, целые рощи которого спускались к морю. Зрелище было восхитительное. И вот однажды, сидя под миндальным деревом и созерцая южный пейзаж, я впервые обнаружил вшей, с которыми мы были неразлучны все следующие три года.

Из тактических соображений нас перебросили ближе к деревне в восточной части гор Яйла с романтичным названием Зали. Селение было довольно запущенное, но весьма живописное, располагавшееся по обоим берегам узкой горной речки. Место, это мне напомнило немецкий Шварцвальд, ту его часть, где горы еще не очень высокие. Воды бурной речки прорубили песчаник, кое-где образовав ущелья. Невысокие холмы покрывали заросли деревьев, уже начинавших зеленеть. Домишки, большей частью одноэтажные, были разбросаны в беспорядке по всему селению. Все они были окружены фруктовыми садами. Женщины с утра до ночи пропадали на огородах, взрыхляя землю. Почти вся наша рота расположилась непосредственно в селении, за исключением нашего расчета из четырех человек, где я был водителем. Мы были расквартированы в небольшом доме на окраине села, к которой почти вплотную подступал лес, покрывавший крутой, почти отвесный склон горы. В доме имелась всего одна комната, откуда открывался чудесный вид на долину и холмы. Первый этаж был сложен из камня, второй — деревянный. Среди деревьев позади приютились хозяйственные постройки, где хозяева держали коз и овец. Внизу к каменной части дома было пристроено хранилище для дров, откуда на веранду вела скрипучая лестница под нависающим карнизом дома. Около окна, расположенного у самых дверей, было светло и удобно. Там мы и решили расположиться на одеялах, велев русским отправляться в более сумрачную часть в глубине дома. Хозяевами были муж и жена, обоим лет около сорока. Муж, судя по всему, страдал легочным заболеванием, возможно, астмой, поскольку у него часто случалась одышка, а жена была полноватая блондинка, довольно симпатичная и производила впечатление вполне здоровой женщины.

Как-то вечером, уже начинало темнеть, мы сидели и ужинали за столом. И тут появились дети хозяев, парень лет шестнадцати и девушка лет девятнадцати. Оба наверняка были наслышаны о том, что к ним прибыли на постой немцы, и, как мне показалось, явно разволновались по этому поводу. Убедившись, что их жилище выглядит уже по-другому, они молча выразили недовольство. Михаил угрюмо сообщил, что ему шестнадцать лет и что он учится в школе в одном из близлежащих городков. Анне на самом деле было девятнадцать лет, то есть она была моей ровесницей и училась в педагогическом институте в Симферополе, но учебе помешала война. Оба теперь вынуждены были помогать родителям по хозяйству. Даже без нашего присутствия в их доме было тесно. Вообще условия жизни здесь были весьма примитивными, воду приходилось таскать из колодца внизу в деревне. Обменявшись несколькими фразами с родителями, она повернулась ко мне, вероятно, потому, что я по-русски пожелал ей доброго вечера, и спросила, могли бы мы с ней поговорить. Подойдя к столу, она оперлась на него руками и пристально посмотрела на меня своими карими с зеленоватым оттенком глазами. Хотя девушка оставалась внешне спокойной, я чувствовал, что она с трудом сдерживается. Она напомнила мне, что ее отец серьезно болен и что доктор предписал ему свежий воздух и покой, и что поэтому с нашей стороны было бестактно вот так ворваться и нарушить их размеренный образ жизни. Откровенно говоря, мужество Анны даже импонировало мне. Я объяснил ей, частью по-русски, частью по-немецки, что поскольку мы люди подневольные и выполняем приказ, иначе мы поступить не могли. Если она не верит, пусть обратится к нашему командиру роты с жалобой, но я сильно сомневаюсь в том, что ее доводы будут приняты во внимание, более того, я сомневаюсь, что тот вообще станет ее слушать. И добавил, что мы, дескать, не слепые и сами заметили состояние ее отца, поэтому попытаемся не тревожить его. Девушка поняла меня и, несколько успокоившись, перевела мои слова отцу.

Большую часть дня мы были не дома, почти все время посвящая подготовке к предстоящему наступлению. В темное время суток один из нас нес охрану. Каждый вечер я спускался к реке проверить «сигнализацию» — закрепить на ночь веревки с привязанными к ним консервными банками, затем возвращался посидеть на веранде, где тоже не расставался с оружием, каской, причем посидеть не просто удовольствия ради, а пристально вслушиваясь в темноту. Когда подходило время укладываться спать, Анна обычно просила, чтобы мы загасили свечи, чтобы они с матерью могли раздеться и лечь в постель. Мое место на полу было в ногах кровати Анны, Михаил тоже устраивался на полу у печки, оставляя узкий проход.

Подготовка к атаке Керчи шла полным ходом. Груженые транспортеры и грузовики день и ночь шли через деревню, в которой мы застряли на несколько недель.

Нам с Анной приходилось встречаться по несколько раз на дню, и я всегда остро ощущал ее присутствие в доме. Девушка излучала достоинство, гордость, и походка ее отличалась женственностью, даже если она вела коз на пастбище или взрыхляла землю мотыгой, в ее движениях присутствовала особая неповторимая грация. При встречах мы ограничивались краткими, ничего не значащими беседами — о погоде, о домашнем скоте или об аграрных работах. Иногда я замечал, как она пристально вслушивается в наши беседы с ее братом Михаилом. Иногда по вечерам я рассказывал ему о жизни в Германии, о том, насколько она лучше здешней. Я остро ощущал, что Анну возмущали и злили мои слова. Может быть, я и вел эти беседы именно для того, чтобы хоть как-то привлечь ее внимание, но она никогда не вмешивалась. В темное время суток мы собирались все вместе, за исключением разве что постовых. Один наш солдат играл на губной гармошке, и я не раз замечал, что Анне нравятся мелодичные немецкие песни. Иногда я даже заставал ее, когда она невольно напевала то, что услышала минувшим вечером, и, поняв, что я заметил, всегда умолкала, предпочитая скрывать чувства под маской непроницаемости. Мы, простые вояки, часто играли в карты, а это всегда довольно шумная затея. Я играл с Михаилом в шахматы, и хотя Анна утверждала, что, дескать, тоже играет в шахматы, никогда не садилась за доску со мной. Поскольку свечей и керосина у них было мало, Анна иногда просила разрешения присесть поближе к свету, что-нибудь подштопать или пришить. Причем всегда усаживалась поближе ко мне, а не к брату. И всеобщее веселье, и шум за столом вроде бы не имели к нам отношения, когда наши взгляды встречались. Я чувствовал, что между мною и этой девушкой протянулась незримая нить отношений, незаметная для остальных.

Дело в том, что по части общения с противоположным полом опыта у меня не было никакого. Естественно, разговоры «об этом» в нашей солдатской среде не прекращались, я тоже пытался вносить свою лепту, но если доходило до дела, я краснел, как рак, в обществе любой малознакомой девчонки, а своей у меня не было. Когда началась война, мне было семнадцать, и с первого дня войны в рейхе было строго-настрого запрещены все танцевальные вечера. Мол, считалось, что не к лицу немцам отплясывать, в то время как их фатерланд ведет борьбу не на жизнь, а на смерть с мировым врагом. Задним числом я понимаю, что тогда я жаждал любви, совершенно неосознанно, не умея толком облечь желаемое в слова, вероятно, и Анна желала быть любимой, и мы оба на бессловесном уровне понимали друг друга. Ненароком встречаясь глазами, мы торопливо отводили их.

Все мы недоумевали, если не сказать больше, когда Анна вместе с братом внезапно исчезали на несколько часов, а то и на целый день непонятно куда. И что самое странное, никто из нас никогда не замечал их ухода. Пару раз я спрашивал Анну, где она была, но девушка всегда возмущалась, давая понять, что это не мое дело. Мать объясняла ее отсутствие тем, что Анна ходила к родственникам помогать по хозяйству в соседний Османчек, а когда я в очередном разговоре с Анной напомнил ей, что дорога туда проходила через контролируемый партизанами район, она с плохо скрытым вызовом заявила, что, дескать, для нее партизаны не опасны. Когда я предупредил ее, что достаточно одного подозрения в связи с партизанами, и ее расстреляют или повесят, в ответ она опять же вызывающе пожала плечами. Мы в своей солдатской компании обсудили этот вопрос, думая, как нам поступить — сообщать или не сообщать командиру роты о явно подозрительном поведении брата и сестры, но в конце концов мы решили разобраться с этим сами. Я чувствовал, что должен, будучи единственным, кто понимал по-русски, выставить Анну в выгодном свете, ссылаясь на ее высказывания, правда, несуществующие, и мои товарищи решили спустить все на тормозах. Я чувствовал, что играю с огнем, но предпочитал не копаться в своих эмоциях, да и не имел по этой части особого опыта в силу своей молодости. Однако я осознавал наличие той самой незримой связи между нами с Анной, именно это осознание и заставило меня поступать так, а не иначе. Правда, от внимания моих сослуживцев не ушло, что я в последнее время какой-то необычно тихий и задумчивый. Они не подозревали, какая буря чувств бушевала внутри меня.

По ночам, когда выставлялся постовой, мы всегда оставляли входную дверь незапертой. И в одну из таких ночей, когда была моя очередь стоять на посту, я, возвращаясь в дом, чтобы поднять сменявшего меня товарища, обнаружил, что дверь все же на запоре. Но стоило мне пару раз повернуть ручку, как изнутри донеслись легкие шаги. Дверь бесшумно отворилась, и на пороге я увидел Анну. В полумраке я разобрал, что она в ночной сорочке и с распущенными по плечам волосами. Казалось, что она в эту ночь не смыкала глаз. В комнате, похоже, все остальные спали, и какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Я не хотел заговаривать первым, но чтобы переломить странную ситуацию, попытался зайти внутрь. Но вместо того, чтобы повернуться и пройти к своей кровати и оставить меня закрыть дверь, девушка, чуть посторонившись, чтобы пропустить меня, продолжала стоять в проеме. Мне пришлось чуть ли не протискиваться мимо нее, и в этот момент наши тела соприкоснулись. У меня было ощущение, что меня ударило током. Подобное переживаешь, по-видимому, входя в рай. Растолкав сменявшего меня товарища, я улегся на свое одеяло в считаных сантиметрах от кровати Анны. В ту ночь ни о каком сне и речи быть не могло — я прислушивался к каждому шороху, исходившему от нее. Анна тоже не уснула, тут я мог спорить на что угодно, но утром все между нами было как обычно. Ни единого намека на то, что произошло ночью.

Наступило воскресенье, день выдался погожий, приход весны чувствовался буквально во всем. Наша четверка уселась на траву и наслаждалась пригревавшим солнцем. В этот момент я увидел, как Анна, спустившись по лестнице, направилась к узкой тропинке, ведущей к речке. На ней было довольно красивое серо-зеленое платье, волосы собраны на затылке в узел, а на ногах белые чулки. Мне она показалась в тот момент просто красавицей, и когда один из наших засмотрелся на девушку, я испытал прилив гордости. Поворачивая на тропинку, она бросила на меня взгляд мельком, но достаточно многозначительный. Едва она скрылась из виду, как я объявил, что, мол, мне необходимо сбегать в деревню, лежавшую в противоположной стороне от речки. Но, едва исчезнув из поля видимости моих товарищей, я чуть ли не бегом припустил к речке. Добравшись до воды, я понял, что в этом месте тропинки нет, а берега илистые, топкие. Пришлось какое-то время идти прямо по воде, держась за свисавшие ветви деревьев, низко склонившиеся над речкой. Хорошо хоть, что не лесная чащоба, подумал я. Сердце подсказывало мне, что Анна будет ждать меня, и, одолев очередной поворот русла, я увидел ее. Девушка присела у самой воды на корточки и сосредоточенно смотрела в нее, будто что-то разглядывая. Медленно повернув голову, она заметила меня и, как мне показалось, вовсе не была удивлена моим появлением здесь. Миновав мелководье вброд, я скинул пилотку на траву рядом с ней и тихо произнес по-русски:

— Анна, моя Анна!

— Здравствуй, Генри, — ответила она.

Только это мы и сказали друг другу. Мы стояли почти вплотную, но не дотрагиваясь друг до друга. Анна неотрывно смотрела прямо мне в глаза. Я вибрировал будто до предела натянутая струна — еще бы, такое со мной было впервые! Впервые оказаться наедине с Анной! Общение шло на уровне эмоций, не слов, что могли значить слова тогда? Казалось, я весь обратился в осознание ее присутствия. Тут Анна отступила и уселась на ствол поваленного дерева, а я шлепнулся на траву у ее ног. Не требовалось особой проницательности, чтобы понять, что и девушка взволнована, но, совладав с собой, она, по-прежнему глядя мне в глаза, едва слышно произнесла:

— Генри, у меня на душе камень. Ну, почему, почему ты оказался здесь, в моей стране, в такой роли?

— Анна, я в этом не виноват. В прошлом году меня призвали в армию, потом подготовка, потом Франция, а оттуда погнали сюда. Я и понятия не имел, что попаду в Крым, я вообще не знал, что Крым существует и что он — тоже часть Советского Союза!

В принципе, все именно так и было.

— Но ты понимаешь, что между нами никогда не сможет быть ни дружбы, ни чего-то большего. Это ты понимаешь, Генри, или нет? Наша страна такая красивая, а ты пришел сюда, как солдат, как враг, мы жили в мире, мне так нравилось жить здесь. Я так ее люблю, что готова жизнь отдать, чтобы защитить ее. Даже от тебя, Генри. Ты ведь враг для нас, врагом был, и им останешься. И мира между нами быть не может, пока мы вас не прогоним отсюда. Ну, скажи мне, какое право мы имеем на наши чувства друг к другу?! Ты меня понимаешь, Генри?

— Да, Анна, понимаю. Я все понимаю. Но у меня нет слов, чтобы объяснить, как же все-таки мерзко ощущать себя оккупантом чужой страны и как отвратительно сознавать, что и ты меня таким считаешь. Признаюсь, я никогда до этой поры об этом не задумывался.

Нам столько хотелось тогда сказать друг другу, но, вероятно, моего скудного словарного запаса не хватило и на сотую долю того. Потом Анна, держа в руках букетик полевых цветов, вдруг склонила голову и расплакалась. Мне было невыразимо больно смотреть на нее, и одновременно я испытал счастье, потому что эти слезы говорили мне куда больше слов. Когда я, желая утешить ее, ласково дотронулся до ее плеча, она сказала: «Нет, Генри, нет, не надо этого!»

— Мне нужно идти! — объявила Анна, успокоившись. — Я никогда не забуду этой нашей встречи здесь, никогда в жизни!

Какое-то время мы молча стояли, не в силах уйти отсюда. Воздух был наполнен птичьим щебетом, в двух шагах журчала река. Печаль и радость, мрак и свет — все смешалось в моей душе, и я не пытался распутать этот диковинный узел. И когда мы уже уходили, Анна вдруг обернулась и, зажав мое лицо в ладонях, крепко поцеловала меня в губы.

Едва я успел опомниться, как девушка смело шагнула в воду и стала переходить на другой берег. Я бросился за ней.

— Нет, Генри. Я уж лучше пойду одна, а ты, как только я поднимусь на горку, иди в другую сторону вдоль речки. И не торопись. И вот что — ты должен доверять мне!

И все. Я стоял и смотрел, как Анна проворно взбирается на взгорье. Она только раз обернулась и едва заметно махнула мне рукой, а потом исчезла из виду. Усевшись на дерево, на котором только что сидела Анна, я попытался привести в порядок мысли. И уже по пути домой через перелесок я вдруг понял, что имела в виду Анна, сказав, чтобы я верил ей. Я был один, безоружный, в районе, контролируемом партизанами, но не тревожился, потому что знал — Анна не станет подвергать меня опасности. Будто во сне брел я, а когда добрался домой, мои приятели вовсю резались в карты, сидя на траве. По их физиономиям я понял, что они заметили, что возвращался я совершенно другим путем, но никто и слова не проронил.

Анна была уже в доме, они с матерью готовили обед. Дверь была распахнута — день стоял погожий. Мать вышла на веранду и спросила меня, как я погулял. Анна, стоя позади нее, внимательно смотрела на меня. Я ответил, что погулял очень хорошо, что здесь, у вас, очень и очень красиво. От внимания Анны не ушло, что подчеркнул это «у вас». Наградой мне была добрая улыбка.

Мы пробыли в Зали еще две недели, главным образом занимаясь подготовкой техники и вооружений. Неподалеку от Зали располагался крупный склад боеприпасов, который однажды ночью был взорван в результате меткого попадания бомбы, сброшенной на бреющем полете советским бомбардировщиком. Вскоре выяснилось, что попадание это не было результатом мастерства штурмана и пилота, тщательно продуманного плана. Партизаны разожгли четыре огромных костра в лесистых холмах вокруг, расположив их таким образом, что если соединить их воображаемыми линиями, то в перекрестье их попадал как раз склад боеприпасов. Я точно помнил, что Анна в ту ночь дома не ночевала. Когда я встретил ее утром, она вплотную подошла ко мне, чего раньше не случалось. На лице ее было выражение плохо скрытой радости, мол, «ну, и как тебе это?»

— Анна, — сказал я, — оказывается, склад боеприпасов был взорван благодаря четырем кострам, разложенным партизанами.

— Да, да, Генри, я тоже слышала об этом, — сказала она, глядя прямо мне в глаза. Я стоял и смотрел на ее разорванное пальтишко, на стоптанные мужские ботинки явно на размер больше, и меня охватило непонятное чувство гордости. Да, я гордился Анной! Она продемонстрировала незаурядное мужество, и по ее глазам я видел, что она догадалась о моих чувствах.

Несколько дней спустя поступил приказ о переброске в район Феодосии. Предыдущим вечером пошел дождь. По небу неслись грозовые облака, свинцовое небо нависло над самыми сопками. Под завывание ветра дождь хлестал в оконные стекла. Около полуночи я стоял на посту на веранде, слушая вой разбушевавшейся стихии. Я надвинул поглубже каску, поднял воротник шинели и подумал, а каково будет сидеть в такую погоду где-нибудь в траншее. От этой мысли меня невольно передернуло. Доложив сменявшему меня товарищу, что происшествий нет, я собрался уйти в дом, но тот спросил меня: а не опасаюсь ли я, что возьмут да нагрянут партизаны. Я успокоил его, сказав, что партизаны не дураки, чтобы соваться сюда, да еще в такую погоду, К тому же и наша Анна дома, добавил я уже про себя.

На рассвете началась предотъездная суета. Гроза утихла. Михаил сходил за водой и растопил плиту. Упаковавшись в дорогу, мы в последний раз сели за стол позавтракать. Разговор не клеился, поскольку каждый был занят своими мыслями. И наши русские хозяева тоже вели себя необычно тихо, и я еще задумался, — что у них на уме. Скорее всего, ждут не дождутся, пока уберутся незваные гости. Никто из нас не был в претензии к хозяевам, мы старались по возможности вести себя корректно, и мне было приятно сознавать это. Когда мы стали уходить, они поднялись из-за стола. У отца случился приступ кашля, а мать Анны одарила меня таким взглядом, что я понял, что она обо всем знала. Даже Михаил сподобился улыбнуться на прощание, правда, я так и не разобрал, то ли цинично, то ли дружелюбно. Потом было прощание с Анной. Она стояла чуть позади, и я заметил, что лицо у нее заплакано. Повесив винтовку на спину, я повернулся спиной к своим товарищам, шагнул к ней и взял ее руки в свои. Ни времени, ни возможности попрощаться как следует не было. Я едва слышно шепнул ей всего три слова: «Анна!» и «Всего хорошего!» Кивнув мне, Анна вдруг побежала к лестнице, и все мы поняли это, как сигнал к отбытию. Пробормотав родителям и брату Анны «до свидания!», я подхватил вещмешок и стал спускаться по лестнице к тропе, ведущей через деревню. По пути я ни разу не обернулся.

Следуя в хвосте танковой колонны, мы выехали из Зали на главную дорогу, извивавшуюся, подобно серпантину, среди гор в восточном направлении. Когда мы миновали последний из домов, справа я разобрал женскую фигурку. Это была Анна. Из-за деревьев того самого «партизанского леса», как мы окрестили его, она взглядом провожала нашу колонну. Видимо, ей пришлось поторопиться — она даже успела переодеться в знакомое мне воскресное серо-зеленое платье. Но ведь сегодня было не воскресенье, мелькнула у меня мысль. Кроме меня, девушку никто не заметил. Вот-вот наша колонна должна была скрыться за поворотом, и я незаметно махнул ей рукой на прощание. Анна махнула мне в ответ. И хотя я с такого расстояния не мог разглядеть ее лица, я знал, я чувствовал, что она плачет.

Наша колонна уходила все дальше и дальше, приближаясь к линии фронта, где нам предстояло сражаться с ее земляками. На одном из грузовиков в хвосте кто-то затянул солдатскую песню, разухабистую, маршевую и веселую, одну из тех, которыми издавна славилась немецкая армия. Остальные, включая и меня, подтянули. Бездумно повторяя слова, не содержавшие и намека на гуманность человеческих отношений, а один только фанатизм, я готов был отдать все на свете за то, чтобы не сидеть за рулем сейчас и не горланить этот шовинистический бред. Мыслями я был там, в перелеске, куда вышла меня провожать моя Анна. Да, вот уж воистину страннее пары и быть не может — солдат вермахта и русская партизанка! Сражаться друг против друга, это в порядке вещей, но любить? А может, как раз в наших с Анной чувствах друг к другу и заключалась надежда для этого жестокого и несправедливого мира? Извивавшаяся змейкой дорога требовала от меня предельной сосредоточенности, но какое там — сердце колотилось, идущая впереди машина расплывалась у меня перед глазами. Я от души надеялся, что товарищи не заметят моих слез — вот еще, солдат, и вдруг оплакивает уходящую любовь!

Почти все время мы поднимались в гору и вскоре миновали каменистую дорогу перевала Яйлы. И вдруг перед нами раскинулась безбрежная синева — Черное море! Стоял погожий апрельский день 1942 года, солнце пригревало, и Черное море никак не оправдывало свое название. Внизу виднелась тянувшаяся на запад вдоль побережья гравийная дорога, едва умещавшаяся на узкой полоске между берегом и горами. К востоку располагалась живописная бухта, глубоко вдававшаяся в материк, окруженная покрытыми бархатной зеленью невысокими горами, кое-где прорезанными белесыми полосками песчаника. За ними возвышались настоящие горные вершины, защищавшие Крым от холодных северных ветров. Прямо в центре бухты стоял большой серый особняк, окруженный большой зеленой лужайкой, через которую протекала серебристая в лучах солнца речка. С такого расстояния пейзаж казался игрушечным. Нашей задачей было соединение с другими частями нашей 22-й танковой дивизии именно в районе этого особняка. Миновал полдень, и наша колонна неторопливо ползла в заданном направлении. С каждым поворотом игрушечная нереальность пейзажа исчезала — подъехав к особняку, мы увидели, что прямо на этой сказочной лужайке прибывшие раньше нас солдаты гоняют мяч, а болельщики сопровождают игру восторженными криками и взрывами смеха. Мы прибыли.

Солдат полевой жандармерии с бляхой на груди указал нам на группу поодаль стоявших домов. Не составляло труда догадаться, что речь шла о хозяйственных постройках, относившихся к особняку явно дореволюционного периода. Позже нам сказали, что до революции это было имение одной из аристократических русских фамилий, а после революции здесь разместился санаторий для рабочих. Неподалеку стояли недостроенные здания, видимо, тоже часть санаторного комплекса. Повсюду виднелись кучи застывшего раствора, песка, груды кирпичей — наше вторжение в Крым помешало завершению строительных работ. Все наши подразделения разместились под открытым небом, здания же были заняты командованием дивизии под штабы и жилые помещения для офицерского состава. Среди офицеров, следивших за ходом футбольного матча из окон первого этажа, был и командующий нашей 22-й танковой дивизией генерал фон Аппель.

Надо сказать, что по части провианта дела обстояли далеко не лучшим образом, хотя мы по этому поводу не унывали. Крым располагал лишь одной перегруженной железнодорожной веткой, ведущей через Перекопский перешеек. Партизаны регулярно взрывали путь, что, конечно же, вызывало серьезные перебои в снабжении войск, тем более что приоритетным был и оставался подвоз боеприпасов. В результате мы ходили вечно голодными. Голод, как известно, чувство весьма неприятное и труднопереносимое, поэтому учащались случаи расхищения продовольствия. Подозревать в этом можно было кого угодно. Вся наша техника располагалась на самом берегу моря, где она, находясь под защитой холмов, была практически незаметна с воздуха. Когда нам с моим другом Августом приходилось стоять на посту в ранние утренние часы, мы своими глазами видели, как грузили хлеб на автофургон. Темень была хоть глаз выколи, и, проходя мимо автофургона, мы иногда машинально поигрывали завязками от брезента, покрывавшего кузов. Но однажды, взглянув друг на друга, мы сообразили, что нас одолевает одна и та же мысль, хоть неправедная. Но что с нас взять — голод не тетка! Обреченно кивнув, я запустил руку под брезент в попытке нащупать желанную буханку. Но едва я ее сунул, как ее сковала чья-то железная хватка, и посыпались отборные ругательства. Под брезентом оказался наш вездесущий обер-фельдфебель. Жалкие попытки Августа оправдаться тем, что, дескать, нам послышался какой-то шум из-под брезента, были тут же пресечены. А на следующее утро мы, представ пред светлые очи нашего командира роты, получили от него две недели гауптвахты. Но куда более тяжким наказанием было появиться перед строем, когда нас выставили перед всей ротой, как жуликов, пытавшихся обворовать своих же товарищей, доверивших нам охрану хлебных запасов. Гауптвахтой служил покинутый обитателями курятник позади дома. Крохотное пространство было опутано колючей проволокой, так что не оставалось места не то что разгуливать, усесться было негде, а стоять приходилось скрючившись из-за низкой крыши.

Что касалось прежних обитателей домов, в отношении их действовал неукоснительно соблюдавшийся комендантский час. Однажды вечером — мы с Августом еще отбывали объявленный нам срок — раздался выстрел, сопровождаемый сдавленным криком, и еще мгновение спустя во весь голос запричитала женщина. Оказывается, одному из часовых показалось, что в темноте за сараями мелькнул силуэт. Недолго думая, он выстрелил. И попал в старика, направлявшегося в уборную. Старик был убит наповал. А застреливший его солдатик, кстати сказать, человек в высшей степени религиозный, чего не уставал подчеркивать при всяком удобном случае, регулярно получавший из дома религиозную литературу, был отмечен наградой за «образцовое несение караульной службы». Когда его по-свойски спросили, дескать, не испытывает ли он, будучи христианином, укоров совести, он запросто ответил, что, мол, нет, не испытывает, ибо застрелил большевика, угрожавшего его фатерланду, а все большевики — суть богопротивники и враги христианского мира.

9 мая 1942 года началось наше наступление на позиции русских у входа на Керченский полуостров. Всю ночь не стихал гул моторов самолетов и наземной техники. Пробудились после спячки даже наши грозные «штукас» — пикирующие бомбардировщики Ю-87. На протяжении предшествующих недель все местное население согнали на рытье так называемого парпачского рва — противотанкового рва четыре метра в глубину и столько же в ширину, протянувшегося от Азовского моря до побережья Черного. Это сооружение было верхом инженерной мысли, но так и не помогло русским. Подразделения тяжелой артиллерии с помощью специальных зарядов сумели пробить в обороне бреши, через которые наши танки устремились дальше на восток, сминая деморализованные и беспорядочно отступавшие части Красной Армии.

Около полудня наше подразделение получило приказ перейти в наступление. Мы проезжали мимо мест недавних боев, наблюдая картины ужасающей мясорубки. Все вокруг было усеяно трупами советских солдат и офицеров, мы едва успевали уворачиваться, чтобы ненароком не наехать на чье-нибудь бездыханное тело. Я подумал о лошадях, о слонах, о других крупных животных, которые никогда не наступают на человеческие тела. Проезжая мимо группы оцепенело сидевших раненых русских, я заметил выражение ужаса и обреченности на их лицах. После нашего успешного первого и внезапного удара, сопротивления со стороны русских практически не было, и у нас захватывало дух от осознания победы над противником. Нам навстречу двигались бесконечные колонны военнопленных, большинство из которых были явно азиатской внешности. На броне наших танков и бронетранспортеров следовала пехота, но стоило нам приблизиться к одному из селений, как нас встретил ураганный огонь неприятеля. Наших пехотинцев как ветром сдуло.

Селение это называлось Арма-Эли и состояло из расположенных длинными рядами домов, окруженных садами. Местность здесь была равнинной, без единого деревца. В центре селения на перекрестке двух главных его улиц возвышались земляные бастионы около трех метров высотой. Земляное кольцо охватывало участок диаметром не менее ста метров. Внутри кольца было установлено несколько зениток, так что атака этих позиций русских с воздуха силами люфтваффе была бы сопряжена с серьезными потерями. Кроме этого, в земляном валу были устроены пулеметные гнезда и обустроены позиции для противотанковых орудий так, что все подходы к селу контролировались оборонявшимися. «Иваны» снова продемонстрировали свое умение использовать обычную землю в качестве фортификационных материалов. Немцам это удавалось значительно хуже.

Чтобы не сбивать темп наступления, был отдан приказ атаковать земляной бастион русских, и когда один из водителей танков едва не ослеп, я был послан ему на замену. Узость улиц селения существенно ограничивала оперативный простор — мы вынуждены были действовать узкой колонной, а продвигаться приходилось всего-то в трехстах метрах от земляной цитадели русских. Я на своей машине следовал за первыми пятью танками. Все еще на крыльях успеха после прорыва парпачского противотанкового рва наш взвод не думал ни о какой опасности, мы были уверены, что наша тяжелая артиллерия облегчит нам наступление. Как же мы заблуждались! Я едва не оглох от выстрелов 7,65-см орудия собственного танка и одуревал от всепроникающего смрада гари. Обзор через узкую щель был явно недостаточным, и я не мог составить представление об обстановке. Вскоре выяснилось, что «иваны» терпеливо дожидались, пока мы подойдем ближе и, дождавшись, открыли огонь. И тогда разверзся ад — не успел я опомниться, как три идущих впереди наших танка вспыхнули, как факелы. Наша атака захлебнулась. Не слыша себя, я пытался подавать команды и действовал, скорее повинуясь инстинкту, — резко дав задний ход, я попытался искать защиты за одной из хат. Нам ничего не оставалось делать, как дожидаться поддержки артиллерии. Очень многие из моих товарищей поплатились жизнью в том бою, и, видя, как наши офицеры срочно стали совещаться, как быть, я подумал, как они могли бросить молодых, по сути необстрелянных, солдат в это пекло.

Выбравшись из танка на воздух, я тут же рядом расстелил одеяло и в изнеможении опустился на него. Только к рассвету прибыли тягачи с тяжелой артиллерией. Я наблюдал, как артиллеристы развертывают позицию. Поднявшись, я подошел к ним переброситься словом. Невольно бросив взгляд на бастион русских, я подумал, интересно, а понимают ли они, что с минуты на минуту превратятся ни больше ни меньше, как в мишени для наших снарядов.

Миновал час, пока артиллеристы готовы были дать первый залп, за которым последовал еще один, и еще… Разрывы снарядов наших орудий превратили земляной бастион русских в месиво из искореженных остатков орудий, воронок, изуродованных до неузнаваемости человеческих тел. В воздух взлетали черные комья земли, оторванные руки и ноги, и я не в силах был оторвать взора от страшной и в то же время завораживающей картины. Неужто человеческое безумие и впрямь достигло своего пика? Артподготовка заняла не более двадцати минут. Когда мы пошли во вторую танковую атаку в лучах яркого восходящего солнца, виляя между продолжавшими дымиться подбитыми вчера вечером нашими танками, я слышал, как по броне моей машины пощелкивают пули.

Мы стали справа обходить земляной вал, а следовавшие за нами пехотинцы стали кидать ручные гранаты в его середину. А когда они, вскарабкавшись на бруствер, стали соскакивать в траншею русских, тут мы поняли, что неприятелю конец и что теперь пехота разберется и без нас. Когда я, немного погодя, выбрался из машины на остатки вала и взглянул вниз, взору моему предстала ужасающая картина. На относительно небольшом участке валялись тела убитых, их было не менее сотни! Многие были без рук, без ног, а иногда от людей оставались одни только туловища. Раненых было немного, и хоть ранения были легкими, эти бойцы были выведены из строя. И все же, невзирая на обреченность, эти люди не выбросили белый флаг капитуляции! Да, это был враг, к нему полагалось испытывать ненависть. Или все-таки и восхищение? Когда я, спустившись в траншею, дал умиравшей русской, одетой в солдатскую форму, отпить глоток воды из своей фляжки, поднял ее голову, помогая напиться, в горле засел комок, проглотить который я был не в силах.

Дорога на восток в направлении Керчи теперь была свободна. Вскоре выяснилось, что части Красной Армии были разгромлены и рассеяны, и мы проходили десятки километров, не встречая никакого сопротивления. Нам навстречу продолжали двигаться необозримые колонны военнопленных. Часто мы останавливались, чтобы дождаться не поспевавшие за нами подразделения и не позволить колонне разорваться. На этих долгих привалах у меня было в избытке времени подумать о пережитом. Я думал о том, жива ли еще та русская, которой я дал воды, о том, кто я и где мое истинное место, осталось ли во мне еще место для христианских ценностей, о том, достоин ли я быть среди людского сообщества.

Мы двигались параллельно побережью Черного моря. До Керчи оставалось еще около пятидесяти километров, жара сгущалась, вместе с ней пришла странная и непривычная влажная духота. На третий день после штурма Парпача с моря плотной пеленой надвинулся туман. Никогда в жизни мне не пришлось переживать ничего подобного. Еще буквально минуту назад было ясно, а тут мы оказались словно окутаны ватой — видимость снизилась до считаных метров. Мы уже были готовы думать, что это вовсе и не туман, а очередная хитроумная выдумка русских. Передвигаться в этой мгле было невозможно, все звуки увязали в ней, невозможно было разобрать команды, мы чувствовали себя потерянными, отрезанными от мира. Туман этот затянулся на полдня и сменился дождем. Постепенно молочно-белое месиво редело, а от земли начинал подниматься пар. Выхода не было — хоть видимость и установилась, на нас обрушилась новая напасть — в считаные часы земля превратилась в кашу, воронки и ямы заполнились водой — все вокруг превратилось в пейзаж из крохотных и коварных озер. Даже передвигаться пешим порядком было трудно — сапоги утопали в грязи. Вскоре забастовала и техника, колесная и гусеничная. Мой танк, надсадно закряхтев, умолк, увязнув гусеницами в грязи. Только лошади еще кое-как тащились, чавкая копытами в раскисшей земле, да наши тяжелые полугусеничные тягачи. Армия фельдмаршала Эриха фон Манштейна остановилась. Мы оказались на обширной равнине, слегка подымавшейся в восточном направлении, а где-то там, за горизонтом, затаился невидимый противник. Ну, — наконец-то, думали мы, они оказались в одной лодке с нами — тоже ни шагу вперед!

Непрекращавшийся дождь, монотонный стук капель, окутавшая все вокруг серая мгла — оставалось лишь погрузиться в блаженный сон. Мы даже не удосужились выставить боевое охранение — какой смысл? И вдруг в полусне я услышал в отдалении треск винтовочных выстрелов и тут же артиллерийские залпы. Кто- то завопил в отчаянии, я даже не понял, на каком языке. Тут наш заряжающий, откинув крышку люка, внес ясность.

— Проклятые русские! Они здесь! Давайте, выбирайтесь!

Уж и не помню, как мы умудрились нацепить на себя гимнастерки и схватить оружие. Оказавшись снаружи, я понял одно: спасайся кто может! И плюхнулся прямо в жидкую грязь. Беспорядочно отстреливаясь, я полз по черной жиже, пока не расстрелял все патроны. Так что в моем распоряжении оставался лишь штык. И тут я заметил ползущего буквально в паре метров от моего танка русского с автоматом в руках. Поскольку я слился с грязью, заметить меня он не мог. Осторожно выглянув из-за брони, я заметил и беспорядочную группу его боевых товарищей. Те кое-как тащились, утопая ногами в грязи, но все же приближались. Офицеры шли вместе с ними, отрывисто выкрикивая команды. А наши между тем исчезли из поля зрения. Отовсюду раздавались стоны раненых, немцев и русских. В общем, неразбериха, хаос. Чтобы избежать стычки с русским у моего танка, сначала я притворился мертвым. До ужаса трудно, оказывается, дышать, если лежишь, уткнувшись лицом в грязь.

Хотя я потерял ощущение времени, атака красноармейцев наверняка не продлилась более получаса. Да, они вбили нас, в буквальном смысле, в землю, но было видно, что и сами выдохлись. Не разгромив нас окончательно, русские утратили боевой запал, хотя просто отступить на прежние позиции уже не могли. И в этот момент откуда-то из тыла показалась немецкая пехота. Они шли с пригорка, поэтому имели возможность обозревать поле сражения. В силу того что немцев от русских было не отличить — все были вываляны в грязи, — немцы автоматный огонь не открывали, стреляя одиночными и выборочно. Приказав всем лечь, пехотный офицер через рупор объявил русским, чтобы те поднимались и выходили с поднятыми руками. В первую минуту реакции на это не последовало. Только когда дали очередь из пулемета поверх голов, русские зашевелились. Один из их офицеров, оказывается, лежавший неподалеку от меня, поднялся и нехотя поднял руки. Он был без оружия. Что-то прокричав своим, дождался, пока его товарищи стали выбираться из грязи. Мало-помалу собралась группа человек около ста. Стрельба прекратилась, я тоже поднялся и направился к танку, где обнаружил своих товарищей. На кого мы были похожи! Но, к счастью, мы хоть до жути перемазались в грязи, но никто не получил ни царапины. Из тыла подходили санитары. Лежавший поблизости раненый русский махал мне, моля о помощи, но меня самого впору было класть на носилки — сил физических не оставалось.

Пока наши пехотинцы попытались выстроить пленных в маршевую колонну, я заметил и наших офицеров, пожаловавших откуда-то явно с тыла. На всех были просторные дождевики, отчего они показались мне внезапно ожившими призраками времен наполеоновской войны 1812 года. Среди них были офицеры и довольно высокого ранга, и даже один генерал. Генерал подошел к нам, излучал дружелюбие и поблагодарил нас, заявив, что, дескать, наблюдал за ходом боя (хотя лично я так и пролежал весь бой, уткнувшись физиономией в грязь), и добавив, что, мол, все мы достойны Железного креста. Ну-ну, мелькнула у меня мысль, креста — это точно, только вот какого — железного на грудь или же деревянного сверху.

Тем временем колонна военнопленных потянулась в наш тыл как раз мимо нас. Солдаты поздоровее пытались поддержать легкораненых, а кое-кого из тяжелораненых даже несли. Изрядно они попортили нам крови, но в ту минуту я просто не мог их ненавидеть. Кое-кто из русских даже плакал, да и наши обычно высокомерные офицеры созерцали их с явным сочувствием.

И вдруг — выстрел! Никто даже толком не понял, откуда он. Один русский лейтенант, выйдя из колонны пленных, выхватил пистолет и в упор выстрелил в нашего генерала. Тот сразу же мешком повалился в грязь. В первую секунду все, опешив, замерли. Но тут же опомнились и перешли к действиям. Несколько сопровождавших колонну конвоиров сразу же бросились к лейтенанту и, по-видимому, решив, что он и пули не стоит, ударами винтовочных прикладов повалили его в грязь и на время бросили, поскольку внимание всех было сосредоточено на пострадавшем генерале. Я подошел ближе к русскому, желая получше разглядеть этого смельчака. Он был ненамного старше меня. Кровь заливала ему лицо, но он был в полном сознании и, как мне показалось, в упор уставился на меня. В его взгляде не было страха, он ни о чем не просил, ибо прекрасно понимал, что его ожидает. Затем он медленно повернул голову и посмотрел туда, где лежал генерал. Тут мне показалось, что я вижу выражение удовлетворенности на его лице. Как раз в этот момент подошел один из конвоиров и сообщил, что генерал мертв. Заметив, что его убийца, русский лейтенант, еще жив, он страшным ударом приклада привел приговор в исполнение. Русский лейтенант шмякнулся в черную жижу, даже не пытаясь защититься.

Дождь не прекращался, и мы решили спасаться от него, забравшись в танк. Запустив двигатель, я пустил по кругу фляжку с водой. Вскоре открыли ящик для боекомплекта, где мы держали наши нехитрые съестные припасы. Согревшись, обсохнув и насытившись, мы снова стали почти людьми. Усевшись поудобнее на водительском сиденье, я понемногу перестал воспринимать происходящее вокруг.

Когда несколько часов спустя я проснулся, дождь уже перестал. Перебравшись через спящих товарищей, я отворил люк. По небу неслись рваные дождевые облака, через которые пробивалось солнце. Там, где еще недавно гремел бой, сейчас царило спокойствие. Я соскочил на размокшую от дождя землю. Полугусеничный тягач, надсадно гудя, тащил на буксире штабную машину. Они миновали вдавленное в грязь тело русского лейтенанта — видать было только руку и часть плеча. Кем он был? Героем или преступником? Кем бы ни был, это был, безусловно, человек не робкого десятка и решивший идти до конца. Вооружившись саперной лопаткой, я кое-как закидал труп грязью — дань уважения одетому в форму товарищу по несчастью, хоть и противнику.

Туман поднимался, стало пригревать солнце. Мои товарищи так и оставались в танке, а я уселся на башню перевязать воспалившийся палец, куда меня укусила вошь. Группа пленных с потерянным видом выкапывала нашу увязшую в грязи технику. Один из них уставился на меня так, что мне даже стало не по себе. Помедлив, солдат подошел ко мне, стащил сапог и продемонстрировал мне загноившуюся рану на ноге. Потом попросил у меня воды из фляжки промыть рану и бинт для перевязки. Я дал ему воды и бинт, поскольку чего-чего, а вот бинтов у нас было вдоволь. Я спросил его, какого черта вы ввязались в бой, понимая, что все равно вас сотрут в порошок. Мне с детства внушали, что большевизм — дело мерзкое, уголовное по сути, и я желал знать, что именно заставляло большевиков сражаться, не щадя себя. Пристально посмотрев на меня, как бы желая что-то спросить, русский отвел взор и обреченно покачал головой, будто имел дело с человеком, изначально неспособным понять суть вещей. Почувствовав себя задетым за живое, я повторил вопрос.

— Ты правда хочешь знать? — спросил он. — Скажи начистоту!

Я кивнул в ответ, и он, выпрямившись, подошел к танку поближе. Уперев локти в гусеницу, он вперил в меня выразительный взгляд.

— Эх, вы, немцы, поймете ли вы когда-нибудь? — стиснув зубы, прошипел он. — Поймете ли вы, что происходило в России во время революции? Так вот, с тех пор мы, русские люди, впервые знаем, за что боремся. А боремся мы за свою жизнь, за наше дело, за наше будущее, а не за тех, кто испокон веку угнетал и грабил нас до революции! Вот поэтому мы и готовы на все!

Все это было слишком сложно для меня, чтобы понять, и я просто посмотрел на него, ничего не сказав. Но русский военнопленный говорил и говорил, а потом в упор спросил меня:

— А за что сражаешься ты, немецкий солдат, тот, который до сих пор под игом паразитов-помещиков, банкиров, владельцев заводов, фабрик и шахт? За кого ты сражаешься?

И снова я не смог ответить ему, и он, покачав головой, поблагодарил меня за воду и бинт, после чего неторопливо вернулся к своим товарищам. Я продолжал смотреть ему вслед, одиноко бредущая фигура вызвала у меня ощущение потерянности.

Наша дивизия первоначально считалась австрийской, и один из моих товарищей был из австрийского города Линц. И хотя Гитлер тоже был австрийцем, Франц — так звали моего товарища — явно не склонен был причислять его к числу тех своих земляков, кем он мог бы по праву гордиться. Как-то разговор зашел об освобождении Австрии, и Франц тогда спросил меня: «Освобождение? От кого, хотелось бы знать». Я рассказал ему о разговоре с русским.

— Ну, и что ты ему ответил? — спросил меня Франц.

Я лишь усмехнулся, пояснив, что, дескать, какой может быть ответ на фанатичные пропагандистские лозунги. И тут Франц, надо сказать, удивил меня.

— Да, — сказал он, — я-то всегда это знал. Так вот, прав твой русский. Вы, немцы, поймете ли вы когда-нибудь значение русской революции и то, за что и за кого мы с тобой плечом к плечу сражаемся в этих скотских условиях?

В тот вечер была очередь Франца принести наш паек из продуктового грузовика. Солнце уже село, но артиллерия русских продолжала беспорядочно палить по нам. Осколок снаряда угодил во Франца, когда он нес в одеяле наш провиант. Когда мы подоспели, ему было уже ничем не помочь, разве что забрать паек. Слова Франца запали мне в душу, и у меня было много вопросов к нему, тех, которые я не решился бы задать никому больше из моих товарищей. И вот его нет. Я почувствовал себя до ужаса одиноким.

День, а может, два спустя грунт подсох настолько, что мы смогли сняться с места — наша армия вновь обрела мобильность. И хотя победа над русскими далась нам нелегко, мы все же сумели прорвать их оборону и теперь устремлялись на Керчь, расположенную на восточной оконечности Крымского полуострова. Нам навстречу тянулись нескончаемые колонны военнопленных, а остатки частей Красной Армии продолжали оказывать отчаянное сопротивление. Манштейн очень хорошо понимал, что с ними надо покончить как можно скорее, причем обязательно до того, как Ставка, Верховное Главнокомандование Советов, успеет развернуть оборону против нас западнее Керчи.

В моем танке обнаружились серьезные неполадки, и его отправили в распоряжение ремонтной бригады. Оказавшись безлошадным, я был направлен в пехотные части нашей дивизии, точнее, в 129-й пехотный полк, в задачу которого входило следовать за танковыми частями и заканчивать их работу. Мы дошли до укрепленных позиций неприятеля западнее Керчи, путь через них оказался блокирован голой высоткой, значившейся на картах, как «Высота 175». На противоположном от нас склоне этой высоты Красная Армия глубоко окопалась, выставив против нас значительные пехотные силы, а также противотанковые подразделения. Проводя визуальную разведку, мы наблюдали свеженасыпанные груды земли, умело превращенные в оборонительные сооружения. Но и наша пехота сумела овладеть склоном, расположенным ниже укреплений русских, и оборудовать там свою линию обороны — траншеи, ходы сообщения и пулеметные гнезда. Едва я прибыл в расположение полка, как меня тут же поместили в один из наспех отрытых окопчиков, и я от души надеялся, что все здесь окажется не так уж и плохо.

Занимался вечер, погода стояла теплая, и я быстро сошелся со своими новыми товарищами. Расстелив на дне траншеи одеяла, мы уселись на них, не опасаясь ни унтер-офицеров, ни старших командиров — разве они пойдут сюда, где до врага рукой подать? С наступлением темноты один из нас бодрствовал, а двое спали. Лежа на земле, я глядел на усеянное звездами небо, размышляя о фантастических расстояниях между мирами, о бесконечности космоса. Транспортные средства были сосредоточены в ближнем тылу в лощине, защищенной густым кустарником.

На рассвете, когда над Керчью пролегла бледная полоска, все и началось. Используя старый как мир прием, русские решили атаковать на рассвете — мол, пока еще немцы не очухались от сна. Им удалось незаметно подползти довольно близко, более того, кинжалами абсолютно бесшумно вырыть окопчики, и, оказавшись буквально в десятке метров от нас, они принялись забрасывать наши траншеи ручными гранатами и поливать автоматными очередями. Мои товарищи бросились к ручному пулемету, а я, еще сонный, подтаскивал им боеприпасы. В общем, катавасия была страшнейшая, а когда я увидел, как один из русских бодро перемахнул через нашу траншею, я чуть в штаны не наложил, так и застыв с двумя тяжеленными коробками патронов в руках.

Но и русские оказались далеко не всесильными — в этой неразберихе они, похоже, с трудом отличали, где свои, а где чужие, да и плохо разбирались в расположении наших траншей и окопов. А без этого одолеть нас им было трудно до чрезвычайности. Как только опомнились наши товарищи в траншеях позади нас, завязался настоящий бой. Неприятель, поняв, что упустил возможность, стал отступать, оставив у наших траншей десятки раненых и убитых. Быстро рассвело, и я увидел двух убитых русских прямо у себя перед бруствером. Один и вовсе распластался на расстоянии вытянутой руки. Каска свалилась у него с головы, пальцами он судорожно вцепился в землю. На лице застыло выражение умиротворенности, никак не вязавшееся с гибелью на поле брани. Я был не в силах отвести от него взора, размышляя о том, кем мог быть этот человек, есть ли у него семья, как он зарабатывал на хлеб до войны.

Наш командир доставил откуда-то переводчика с рупором, который объявил, что и нам, и русским необходимо подобрать убитых и раненых, почему обеим сторонам огня не открывать. Брошенные на произвол судьбы раненые громко взывали о помощи. Немного погодя со стороны русских появился кто-то с белой тряпицей в руке, скорее всего, нижней рубахой, и спросил у нас разрешения отправиться к раненым. Тут же прозвучал аналогичный призыв на немецком языке с русской стороны, и на полчаса было объявлено перемирие. Несколько санитаров с нарукавными повязками с красным крестом бродили по склону, отыскивая тех, кого еще можно было спасти — убитых было решено пока что не трогать. И немцы, и русские созерцали из окопов последствия мясорубки. Видя направлявшихся к нам двух русских солдат, я тоже решил выбраться из траншеи и познакомиться с ними. Мы пожали друг другу руки, они угостили меня сигаретой. Табак был жуткий на вкус, да и я, который мог покурить лишь за компанию, тут же закашлялся, и один из русских добродушно похлопал меня по спине. Мы посмотрели друг на друга, потом довольно криво улыбнулись, не зная, что сказать. Потом я вспомнил о жестяной коробочке леденцов у меня в кармане — дополнительный «боевой» рацион, врученный нам вечером накануне, — и отдал ее русским.

Потом они спросили меня, можно ли пройти к погибшим товарищам, лежавшим как раз перед моим окопом. И мы втроем, сунув руки в карманы, без оружия направились к нашей линии обороны. Забрав из карманов погибших солдатские книжки, семейные и другие фото, они спросили у меня, сколько времени, я ответил, а потом еще раз глуповато ухмыльнувшись друг другу, пришли к мысли, что, дескать, пора отправляться к себе на позиции. Они обратились ко мне «товарищ», и мне это почему-то понравилось. Крепко пожав руки на прощание, мы взглянули друг другу в глаза. А почему бы нам, собственно, не быть товарищами, подумалось мне. По сути, мы ведь ими и были. Когда мы расходились, один поднял с земли камешек и бросил мне, чтобы я поймал его. Перед тем как спрыгнуть в траншею, я снова обернулся и посмотрел в сторону позиций русских — оба стояли у своего окопа и смотрели на меня, потом один из них махнул мне на прощание.

Уже истекали полчаса перемирия, как вновь стали размахивать белым флагом, уже с нашей стороны, и мне было приказано прийти на командный пункт с докладом. По пути я выдумывал разного рода отговорки и был очень удивлен встретить вполне дружелюбно настроенного гауптмана, поинтересовавшегося, не заметил ли что-нибудь важное. Он сказал, что дико было видеть меня, как я стоял и чесал языком с русскими, да еще вдобавок закашлялся. Часть раненых мы погрузили в кузов машины, и мне было приказано доставить их в полевой лазарет, располагавшийся в совхозе в нескольких километрах в тылу. Когда я попросил дать мне в помощь еще кого-нибудь, гауптман наотрез отказался, мотивировав тем, что все люди у него на счету, а меня он отправляет лишь потому, что я боец необстрелянный и вообще танкист, а не пехотинец, а ценным танкистам негоже погибать под пулями в траншеях на переднем краю. Дорогой в совхоз служила местами проезжая колея вся в воронках, которые не объедешь.

Услышав стрельбу, я понял, что перемирие кончилось. Потом мне показалось, что из кузова доносится крик. Остановившись, я вылез посмотреть. Почти все раненые находились в тяжелом состоянии, перевязаны кое-как, по-полевому. Они лежали в кузове точно сельди в бочке. А позвали они меня, чтобы сообщить, что один из них скончался. А другой сказал, что у него кишки вываливаются из распоротого осколком живота, и я, никогда в жизни никому и палец не перевязавший, умудрился впихнуть их обратно. Одни раненые просили меня ехать потише, другие, наоборот, поспешить, но я ехал, как мог, мучимый чувством вины.

Огибая холмы, я наконец оказался на небольшом плато, откуда был виден тот самый совхоз, примостившийся в узкой долине. Вокруг выложенной булыжником площади расположились главные здания поселка, а в центре ее возвышалась дымящаяся куча навоза. Я разглядел лежащих вдоль стены длинного коровника раненых. Их было много. Туда-сюда сновали санитары. Все это напомнило мне растревоженный пчелиный улей. На носилках подносили раненых, причем среди несущих были и русские пленные. Судя по всему, для операционной решили избрать именно этот хлев.

Остановив грузовик у дверей, я спросил у одного из унтер-офицеров, где мне сгрузить раненых. И тут из коровника с встревоженным видом вышел лысый человечек с аккуратно подстриженной рыжей бородкой, в забрызганном кровью кожаном фартуке. В крови были и его сапоги, и руки до самых плеч. Граф Дракула собственной персоной, подумалось мне. Даже не считая необходимым выслушать меня, он заорал, что, дескать, он здесь хирург и не может больше принимать раненых. Сначала я подумал, что он шутит, и даже улыбнулся, но тут же понял, что ему явно не до шуток. Хотя никаких знаков отличия на нем я не видел, интуитивно понимал, что хирург по званию не ниже майора. Я же стоял на последней мыслимой ступеньке иерархии вермахта, то есть был рядовым. Он потребовал, чтобы я разговаривал с офицером как положено, но, упорно продолжая жестикулировать, я попытался объяснить ему, что, мол, имею приказ своего начальника сдать раненых во вверенный ему лазарет и ничего знать не желаю. Хирург побагровел, и я уже подумал, что он врежет мне по уху. Он и впрямь стал грозно надвигаться на меня, и я предпочел ретироваться за грузовик. Кто-то ухватил его за рукав, пытаясь удержать, но он продолжать вопить на меня во всю глотку, что, мол, почти трое суток на ногах, что раненые умирают пачками, потому что их вынуждены оперировать чуть ли не санитары, и что решение не принимать раненых окончательное и пересмотру не подлежит. Сбежался почти весь персонал лазарета, вероятно, ожидая драки, а когда я спросил, где ближайший госпиталь, они, как я и рассчитывал, понятия об этом не имели — а раненые в кузове вопили, стенали, бранились, и на них никто не обращал ни малейшего внимания. Что же касалось хирурга, он был на грани срыва, так что нечего было и пытаться урезонить его. Я готов был расплакаться от бессилия.

Сев за руль, я завел грузовик, выехал из этого окаянного места и, отъехав сотню метров, остановился за холмом. Необходимо было успокоиться. Взяв ведро, я не спеша вернулся к полевому лазарету, набрал во дворе воды из колодца. Хирурга не было видно, да и вообще никому не было до меня дела. Вернувшись к машине, я объехал территорию лазарета, обнаружил еще одни полуразвалившиеся ворота, едва заметные среди кустов, с великим трудом распахнул, после чего уложил рядом друг с другом на траву всех по очереди раненых. Тем временем скончался еще один. Теперь уже двое мертвецов лежали бок о бок с еще остававшимися в живых. Дав раненым воды, я собрался уезжать, они поняли это и стали умолять не бросать их здесь. Описать не могу, что я почувствовал, и тут же отправился к лазарету. Там я обратился к одному из санитаров, менее агрессивному из остальных, как мне представлялось, и самым невинным тоном сообщил ему, что, дескать, на траве у забора лежат без присмотра раненые, среди них двое умерших. Затем я запустил двигатель, осторожно объехал двор и, оказавшись вне пределов видимости из лазарета, поддал газу и помчался обратно.

Руки и форма были перепачканы кровью, я чувствовал себя словно выжатый лимон.

Опасаясь, что хирург вышлет за мной погоню, я продолжал мчаться до самого холма, пока полностью не исчез из виду. Доехав до живописной зеленой лужайки, я заглушил мотор, выскочил из кабины и ничком упал в траву. Я долго лежал, спиной ощущая, как пригревает солнце, ни о чем не думая. Очнувшись, я вдохнул запах свежей травы и влажной земли и постепенно стал обретать спокойствие, внутреннюю цельность, то есть снова превращаться в человеческое существо. Поблизости протекал ручей, не глубже полуметра, вода в нем была хрустально-чистой и умиротворяюще журчала, сбегая по камням. Место это показалось мне райскими кущами, оазисом блаженства и умиротворенности посреди взбёсившегося мира. Скинув сапоги, стащил с себя брюки и погрузился в воду смыть приставшую ко мне грязь и кровь. В воде беззаботно носились рыбешки, я попытался поймать одну из них, но безуспешно. Вода оказалась ледяной, в первое мгновение у меня даже перехватило дыхание, но я ощущал это как своего рода акт омовения, очищения от скверны ужаса, выпавшего на мою. долю за эти несколько часов. Выйдя из воды, я прошелся босиком по траве вдоль ручья несколько метров, потом вернулся. Быстро обсохнув в лучах южного солнца, я почувствовал себя совершенно по-другому — вода придала мне сил. Я улегся на траву и стал кататься как ребенок. Я был счастлив вновь ощутить себя живым.

Потом до меня дошло, что пора возвращаться, и я пытался найти объяснение своему столь долгому отсутствию. Русский «Як» сделал на бреющем круг надо мной, но тут же улетел куда-то по своим делам. Отчаянно хотелось есть, у меня во рту не было ни куска вот уже несколько часов. Посидев еще пару драгоценных минут у ручья, я направился к машине и уже скоро добрался до «высоты 175». Я был удивлен всеобщим спокойствием — ни стрельбы, ни разрывов, ничего. Чтобы хоть как-то мотивировать свое длительное отсутствие, я направился прямо в автомастерские и доложил унтер-офицеру о том, что, мол, у меня барахлят тормоза. Только после этого я предстал перед гауптманом, посылавшим меня доставить раненых. Я сослался и на тормоза, и на ужасный бедлам в лазарете. Но офицер выглядел настолько усталым, что только махнул рукой. Над полевыми кухнями уже поднимался желанный дымок, и вскоре я уже сидел со своими товарищами, уплетая густой суп и заедая его кусками вкусного хлеба. И что же тут у вас случилось, пока меня не было, поинтересовался я, глядя на колонну русских военнопленных. Мне сообщили, что Манштейн снял с флангов танкистов, и те основательно проутюжили позиции русских. «Иваны», как водится, бились не на жизнь, а на смерть, но это им не помогло. А что с теми двумя русскими, с которыми мы общались возле нашей траншеи, допытывался я. Да, убили их, убили, заверили меня мои товарищи. Дескать, они кричали им, чтобы те сдались, но куда там — палили в ответ, как безумные. Вот танки и проехались прямо по их окопам. Иного пути присмирить их не было. Боже, подумал я, и живо представил себе жуткую картину: наши танки перемешивают с землей все, что ни попадет им под гусеницы. Бедные ребята, интересно, а успели ли они перед смертью полакомиться моим угощением.

Сражение за «высоту 175» было выиграно, сопротивление русских было окончательно сломлено, и путь на Керчь был открыт. Кое-где вспыхивали схватки отдельных немногочисленных групп русских, но мы наступали на город с нескольких направлений, и все упомянутые очаги были быстро подавлены. Наша часть заняла позиции на побережье северо-западнее Керчи, как раз там, где Черное море граничит с Азовским. Оттуда был хорошо виден Таманский полуостров и устье реки Кубань.

Разгромленные остатки частей Красной Армии пытались отойти через пролив на всех плавсредствах: на рыбачьих лодках, судах и даже на самодельных плотах, точь-в-точь как британцы, когда срочно покидали Дюнкерк два года тому назад. Мы подвергли их обстрелу, потопив несколько лодок. Но Манштейн, достигнув стратегической цели, решил вернуть нас в Феодосию, и мы, совершив 100-километровый марш, срочно погрузились в составы для дальнейшей переброски на Украину в Славянск Харьковской области. На время война для нас прервалась, и все мы с волнением гадали, что будет дальше.

В глубь Советов

«Коль глуп я, меня почитают,

Коль прав я, меня хулят!»

Гёте, одна из поэм.

Вслед за погожей весной на Украину пришло лето 1942 года. В целом в ходе крымских сражений мы потеряли до половины личного состава и техники, но прибывшее по железной дороге в Харьков пополнение, влившееся в состав нашей дивизии под Чугуевом, позволило довести ее боеспособность до штатного состава. Теперь мы были включены в состав 6-й армии, командующим которой был назначен генерал Паулюс, офицер с репутацией блестящего профессионала. Однако, если судить по высказываниям наших офицеров, назначение его, штабиста до мозга костей, командующим фронтовой армией вызывало по меньшей мере недоумение, тем более что в кандидатах на эту должность недостатка не было.

Будучи новичками на этом участке фронта, мы вскоре убедились, что здесь укоренилась практика отправлять представителей мирного населения деревень и городов на виселицу за одно только подозрение в Связи с партизанами, что, по мнению армейского командования, должно было внушать русским страх и покорность. Ходили слухи, что генерал Паулюс, проводя очередную инспекционную поездку, нежданно-негаданно своими глазами увидел одну из действующих виселиц и пришел в бешенство. В результате из штаба армии всем частям была разослана директива, строжайше запрещавшая подобное беззаконие и предписывавшая обязательное разбирательство военно-полевыми судами каждого случая в отдельности, хотя смертные приговоры в случае их оправданности обстоятельствами, то есть, если виновность подозреваемых была полностью доказана, не отменялись.

После провала майского наступления частей Красной Армии под командованием маршала Тимошенко, еще до нашего прибытия на этот участок фронта, Паулюс издал приказ к массированному наступлению, которое и началось в первых числах июня 1942 года. Наша дивизия в состоянии полной боевой готовности сосредоточилась в лесном массиве вблизи Чугуева, дожидаясь, пока подсохнет грунт после затяжных обильных дождей. С получением соответствующего приказа мы выступили и, успешно взламывая оборону неприятеля, быстро продвигались в восточном направлении, одолевая в среднем 30 километров русской территории. Нам представлялось, что обстановка складывается в нашу пользу, к тому же нам уши прожужжали тем, что наш фюрер в своей большой речи пообещал победоносный и скорый конец войны. Но мы помнили и другие его заявления и обещания, к примеру, первых дней осуществления плана «Барбаросса», когда Красная Армия иных эпитетов, как «ничтожный пролетарский сброд», не удостаивалась, хотя уже очень скоро нам на своей шкуре пришлось убедиться, что это далеко не так. Но вслух никто подобных мыслей, разумеется, не высказывал — кому была охота угодить в «пораженцы»?

Что казалось непонятным, так это отсутствие мало-мальски серьезного сопротивления русских, если не считать отдельных локальных стычек, происходивших ежедневно. В самый последний момент «иванам» каким-то образом удавалось ускользнуть от нас, и мы никак не могли уяснить, каковы истинные мотивы этого планомерного отступления — то ли слабость, то ли хитрый маневр. Нас поразило и то, что, когда мы добрались до промышленных центров Донбасса, все ценное оборудование многочисленных заводов и фабрик оказалось демонтированным и вывезенным в глубь страны, вероятно, на Урал или дальше. Что бы ни утверждал наш фюрер, мы нутром чуяли, что Иосиф Сталин не выдохся, что силенок у него еще вполне хватало, чтобы досаждать нам. И, видя наших так называемых виртшафтсфюреров[14], которых злые языки прозвали «стервятниками Круппа, Тиссена и Сименса», только качавших головами при виде опустевших заводских цехов, мы испытывали нечто вроде злорадства.

Дни стояли погожие, земля просохла окончательно, словом, создались идеальные условия для молниеносного продвижения вперед наших механизированных сил. Наша дивизия образовала танковый клин, стремительно продвигавшийся в глубь территории русских, и мы неслись вперед, не особенно заботясь о том, что происходит справа и слева — следовавшие за нами пехотные дивизии разберутся, это их дело. Иногда мы предпринимали разведку боем, то есть проводили стремительные танковые операции относительно малочисленными группами машин — 3–4 танка. Однажды во время такой операции мы пронеслись через вырытые землянки, застигнув русских врасплох. Выйди они к нам с поднятыми руками, никто не стал бы их трогать, но они стали разбегаться, как перепуганные зайцы, но пули наших пулеметов оказались быстрее. Среди погибших мы обнаружили и двух молодых женщин, кроме того, захватили троих пленных. Войдя внутрь землянки, мы поняли, что наткнулись на подразделение, ведавшее пропагандой — повсюду лежали стопками плакаты, листовки, брошюры. Большую часть мы сожгли, тут же разложив костер, но часть взяли с собой для предъявления командованию. На листовках были в карикатурном виде изображены Гитлер, Геринг и Геббельс, причем художники были явно не лишены таланта. Во всяком случае, у них все вышло очень смешно. Когда мы показали эти карикатуры своим товарищам, те покатывались со смеху, но тут примчался один из офицеров и отобрал их у нас.

Настроение у нас было самое что ни на есть оптимистичное. Мы свято верили в Паулюса и не сомневались в скорой победе. Но на подходах к промышленному центру под названием Изюм, расположенному на реке Донец, мы неожиданно наткнулись на яростное сопротивление русских. Пронесся слух о том, что против нас были брошены так называемые рабочие батальоны, и по прошлому опыту мы знали, что это ничего хорошего нам не сулит. Мой танк вышел из строя из-за поломки, и меня усадили за руль полугусеничного тягача, оснащенного 5-см противотанковой пушкой. В пути рядом со мной обычно сидел командир взвода, а расчет — наводчик, заряжающий и подносчик боеприпасов — трясся в кузове.

Мы быстро развернули позицию на склоне холма над городом. Расположение позиции было идеальным, и я еще удивлялся, как это русские подпустили нас так близко. Зрелище было и вправду захватывающее: пробираясь через хитросплетения городских улочек, на нас надвигались русские танки Т-34, причем довольно много. До них оставалось около километра. Время от времени они останавливались, чтобы пальнуть по нам из своих мощных пушек — вспышка вдали, потом, пару секунд спустя, разрыв где-нибудь неподалеку, сопровождаемый визгом разлетающихся осколков. Вслед за танками следовала пехота, причем в каком-то странном темном, почти черном обмундировании — судя по всему, рабочие заводов, которых бросили в бой прямо в комбинезонах.

Подпустив их как можно ближе, мы открыли огонь. Над нашими головами с душераздирающим свистом проносились снаряды наших танков, расположенных в ближнем тылу. Бой продолжался часа два, Советы, как всегда, героически сражались, однако мы имели явное превосходство и по численности, и по боевой оснащенности. Сказывался, разумеется, и приподнятый боевой дух — результат успешного наступления последних недель и, конечно же, позиционное преимущество. Словом, у русских шансов выйти из этой схватки победителями не было никаких.

В синее летнее небо поднимались клубы черного дыма от пылавших русских танков и подожженных нашими снарядами домов. Весь склон был усеян ранеными и трупами противника. Несколько остававшихся невредимыми их танков спешно ретировались, завершая торжественную и в чем-то трагическую картину нашей абсолютной и полной победы в бою. Мы почти физически ощущали смятение поверженного врага, пытавшегося отстоять свой город и вынужденного теперь отступать под нашим натиском. Глядя на все это, я мысленно представил себе, что бы испытывал я, окажись на месте русских. Разумеется, ничего, кроме гнева и злости на беспощадно палившие вдогонку танки. Один из наших артиллеристов принялся махать танкистам, призывая их прекратить огонь — мол, лежачего не бьют. Мы медленно двинулись в направлении города. За нами по пятам следовала пехота, один из наших офицеров оперативно организовал подбор раненых, что внесло некоторое успокоение в наши души.

Неподатливый Изюм был взят, и мы, форсировав Донец, вплотную приблизились к большой излучине полноводного Дона. Советы ничего не могли поделать с нами. А дальше, за Доном, протекала одна из величайших рек Европы — Волга, с расположенным на ее западном берегу Сталинградом. Наши офицеры без устали твердили нам, что достичь этот город и овладеть им — конечная цель нашего летнего наступления. Мы верили в это и уповали на долгожданный отдых после успешного выхода к Волге.

В тот же день мы покинули Изюм и повернули на юго-восток, направляясь к крупнейшему промышленному центру Северного Кавказа — Ростову-на-Дону. Когда мы приближались к селу, раскинувшемуся на нашем пути, мы пальнули из пушек, так, острастки ради, как выразился наш наводчик. Целью был выбран дом, едва различимый за кустами. Подъехав ближе, мы заметили множество фруктовых деревьев с зеленевшими на ветвях первыми яблоками. Решив пополнить и разнообразить рацион, было решено, что я схожу в сад и насыплю яблочек в снарядные ящики, а остальные в тягаче будут дожидаться меня чуть поодаль. Подходя к дому, я вдруг услышал всхлипывание. Пройдя через калитку, я заметил лежавшую на траве девочку лет двенадцати в светлом летнем платьице с короткими рукавами «фонариком». Светлые волосы были заплетены в косички. Вся левая сторона ее тела представляла собой кровавое месиво. Тело ребенка дергалось в предсмертных конвульсиях. Спиной ко мне, склонившись над умиравшим ребенком, стояла женщина, очевидно мать. Она, заходясь плачем, непрерывно повторяла имя девочки. Услышав шаги, она резко повернулась, и я увидел залитое слезами, искаженное горем лицо. Тут же на траве валялась разбитая тарелка и нарезанный хлеб. Мать медленно выпрямилась и, поняв, кто перед ней, вмиг изменилась. Горестное выражение сменилось ненавистью. Посмотрев на меня сузившимися от гнева глазами, она заговорила. Я не все понял, но то, что я все же сумел понять, сразило меня, словно удар наотмашь. Несмотря на свою напускную и привитую мне чисто нацистскую спесь в отношении населения оккупированных стран, меня мгновенно обожгло чувство вины. До этого мне приходилось оказываться в непростых ситуациях, но эта не шла ни в какое сравнение с ними. «Простите!» — единственное, что я сумел пробормотать, но тут же понял всю неуместность этого слова. «Простите? — повторила женщина. — И вы еще просите за это прощения?! — возмущенно воскликнула она. — За все, что вы наделали? Ей просто захотелось встретить вас хлебом-солью. А ведь для этого нужна смелость. А вы, трус, негодяй, чем вы ответили?!»

Я не знал, как на это реагировать. И, как самый настоящий трус, я бросился наутек из этого сада, подальше от этого дома, желая только одного — поскорее оказаться среди своих. Бросившись на водительское сиденье, я рванул машину и помчался прочь, к центру села, где уже собирались остальные наши. Я рассказал своим товарищам о том, что произошло и почему я вернулся без яблок и даже без снарядного ящика. Они выслушали меня, не прервав ни разу. «Ну, и что здесь такого? — спросил один из них, когда я умолк. — Подумаешь, осколок нашего снаряда прикончил русскую девчонку. Ты лучше объясни, почему яблок не притащил?»

Мы стали располагаться на отдых под ветвями деревьев села, как я вдруг заметил лежавшие неподалеку на дороге трупы и спросил своих товарищей, как это произошло. «Ну, как произошло? Мы подъезжали к одному из домов, а тут мать с двумя детьми возьми да выскочи прямо на нас. Сам понимаешь…»

Я понимал. Очень хорошо понимал. И не стал подходить к трупам. Остальные тоже не стали. Тут явился наш гауптман, улыбаясь до ушей, он поблагодарил нас за отлично проведенную успешную атаку, за то, что мы отбили у русских еще одно село для фюрера и фатерланда.

Вскоре после этого мы вошли в небольшой городок под названием Комсомольск, где разбили палаточный лагерь в городском саду, или, как его называли при Советах, «Парке культуры и отдыха». Многие города, которые мы проезжали на танках, располагали подобными парками, как правило, недавно разбитыми. Говорили, что это новый, послереволюционный обычай, вводимый коммунистами в каждом городе страны. Мне лично понять это было трудновато, поскольку нам вдалбливали в головы, что коммунисты способны только разрушать культуру.

Комсомольск был приятным городком со старым центром и пригородами, большей частью состоявшими из деревянных домиков, окруженных садами и усаженными деревьями, широкими мощеными улицами. Все в этой стране с ее территорией если не было, то, по крайней мере, казалось широким, просторным. В парке, где мы обосновались, было множество деревьев, газонов и цветочных клумб. Естественно, после того как этот парк облюбовали для постоя мы, он стал недоступен для жителей городка. Для защиты техники от атак с воздуха мы прорыли в мягкой земле капониры, куда загнали танки и полугусеничные тягачи, тем самым обезобразив парк. В отдаленном месте за густым кустарником мы прорыли огромную глубокую яму — отхожее место, поперек которого перекинули несколько досок для сидения. Это место было уникальным в своем роде — здесь не было необходимости отдавать честь старшим по званию, то есть царило полное равенство. Кроме того, оно представляло собой центр общения, куда стекались все слухи и новости. За городом имелось красивое озеро, окруженное деревьями. В нем даже была сооружена вышка для прыжков в воду, причем нескольких уровней, между деревьями стояли скамейки. Были здесь и детские площадки, и песочницы, и все необходимое для проведения досуга. Почти каждый вечер мы отправлялись в город покрасоваться, по-хозяйски топая коваными сапожищами по мостовой и горланя наши любимые солдатские песни — и все ради того, чтобы поразить местное население. Как-то, лежа на траве на берегу озера и созерцая мирную картину, я вспомнил об озере у себя дома в Гамбурге, куда в детстве и ранней юности бегал искупнуться. Но вот что любопытно, здесь, хоть и местность была ничуть не менее живописная, покоя и безмятежности я не ощущал — мысль о том, что в один прекрасный день придется вновь сниматься, никогда не покидала меня.

Был погожий воскресный день. Вдруг нескольким из нас было поручено соорудить из досок нечто вроде помоста, а на ней — трибуну. Трибуну соорудили быстро — из пустых снарядных ящиков. Потом рядом укрепили флаг со свастикой. С работой мы справились, лейтенант остался доволен, мы — тем паче. Постепенно стали прибывать люди из других подразделений вместе с техникой: солдаты, унтер-офицеры, офицеры — ожидалась какая-то торжественная церемония. Огромным полукругом выстроили технику, батальоны выстроили повзводно. Под звук трубы откуда-то из-за деревьев появился капеллан вместе со служкой. Капеллан был, как полагается, в сутане, из-под которой виднелись форменные сапоги. Кто-то по этому поводу язвительно усмехнулся: «Иисус Моторизованный». Мы взяли оружие «на караул», трубачи сыграли бодрый марш, падре взошел на трибуну. Унтер-офицеры стояли в строю вместе с нами, господа офицеры — в некотором отдалении лицом к нам и в надетой по такому случаю чистой форме. После этого наш «Иисус» воздел руки к небесам, словно взывая к Всевышнему за помощью, после чего довольно неуклюже опустил их. От неловких движений пастора все сооружение угрожающе зашаталось, а потом и вовсе рухнуло, но каким-то чудом пастор все же удержался на ногах. Несколько наших человек тут же бросились срочно приводить импровизированный амвон в порядок, а гауптман ледяным взором смерил тех, кто осмелился хихикнуть. Торжественность ситуации была спасена безукоризненным поведением пастора, сделавшего вид, что ничего не произошло. Святой отец произнес обычную проповедь о Боге, Гитлере и фатерланде, разоблачив большевиков, как врагов человечества, всего святого и гуманного, призвав нас сражаться с ними во имя утверждения идеалов свободы и мира как у нас на родине, так и во всем мире и не забыв упомянуть о том, в какое великое время нам выпало жить, время, когда фюрер сбросил с нации ненавистные оковы рабства. Трубачи протрубили «Ich hatte einen Kameraden»[15], пастор стал обходить строй солдат, благословляя нас и нашу технику. В этот момент мое внимание привлекли местные горожане, глазевшие на нас из-за забора. Видимо, им очень хотелось знать, о чем это молятся эти коленопреклоненные христиане после того как, отмотав по России не одну тысячу километров, ничего, кроме выжженной земли и трупов, после себя не оставили.

И вот прибыл транспорт с горючим, из-за которого мы, собственно, и застряли в этом Комсомольске, и одним солнечным днем около полудня мы покинули город. Как нам было сказано, Красная Армия отступила за Дон, однако нам расслабляться не следует — вполне вероятны атаки противника с тыла, так что следует ожидать замедления темпов наступления. И действительно, к вечеру того же дня, проезжая поле, где скирдами стояло сено или скошенный хлеб, мы попали под огонь противника. Раздалась команда: «Давить скирды! Они прячутся за ними!» И мы давили, а оглянувшись, наблюдали кровавые результаты. Так как русские «коварно» напали на нас, мы в тот вечер пленных не брали.

Уже почти стемнело, когда мы добрались до села, раскинувшегося по обоим берегам узкой речушки. Решено было остаться здесь на ночь. Во дворах большинства хат имеется вырытый в земле погреб, как правило, он располагается в глубине окружающего хату сада и служит для хранения съестных припасов. Мы появились внезапно из-за пригорка, деревня лежала как на ладони. И тут я случайно заметил, как одна деревенская жительница пытается спрятать у себя в погребе двоих русских солдат. Хату я запомнил. На этот раз в деревню мы въехали без единого выстрела и, разбившись на группы, начали обход деревни с целью выяснения обстановки. Вооружившись пистолетом и ручными гранатами, мы с одним моим товарищем направились прямиком к той самой хате. По всей вероятности, хозяйка увидела нас в окно, а когда мы без стука вошли, она стояла на коленях перед иконой. Тут же сидел ее пожилой муж и дети. Я не без издевки спросил ее по-русски, не хочет ли она мне что-нибудь сказать. Перепуганная насмерть женщина и слова вымолвить не могла, только показывала на детей и умоляюще глядела на меня. С пистолетом в руке я велел ей выйти и открыть погреб. Мы с товарищем с оружием на изготовку присели у деревьев в нескольких шагах от погреба. Открыв дверцу, она позвала скрывавшихся солдат. Потом показался один из солдат. Вид у него был явно встревоженный. Внезапно раздался треск, голова солдата исчезла — он явно слетел с лестницы. Женщина стала убеждать нас, что, мол, все в порядке и беспокоиться не о чем — они сейчас выберутся. И правда, пару секунд спустя из погреба вылез солдат. Взглянув на нас, он вымученно улыбнулся. За ним выбрался и его товарищ. Обоих мы тут же препроводили к полевой кухне — в подмогу нашему повару, чем последний был весьма доволен. Когда стемнело, мы разошлись по палаткам. Было тепло, пахло землей, стоячей водой — неподалеку располагался заросший тиной пруд. Село состояло из крытых соломой хатенок, разбросанных вдоль пыльной, немощеной дороги. Все здесь дышало покоем. Я улегся на одеяло и стал вспоминать события прошедшего дня, вспомнил и слова пастора о том, что мы призваны утвердить новый порядок в мире и что Бог, несомненно, на нашей стороне. Я спросил себя, что же такого натворили эти русские, что даже милосердный Бог отвернулся от них.

На следующий день, ранним утром, когда еще не успела высохнуть роса, мы сняли палатки и привязали к башням танков все, что только можно было привязать. Когда из-за горизонта показалось красное, просвечивающее через пыль солнце, изгонявшее туман, перед нами раскинулась степь, русские прерии. Вжившись в роль вояк, мы не давали себе отдыха, сознавая, что и русские не сидят на месте и что наше преимущество именно в постоянном движении вперед. Задыхаясь на водительском месте в танке, я завидовал сидевшим на броне товарищам, наслаждавшимся прохладным летним ветерком. Наш ротный, оберлейтенант Штеффан, следовал во главе колонны на открытом кюбельвагене[16]. Время от времени он останавливался, пропуская технику и наблюдая за ходом следования, затем его юркий автомобильчик снова обгонял нас. На манер Роммеля он всегда носил противопылевые очки над козырьком. Над нами регулярно пролетали самолеты наших люфтваффе, и каждый раз, заслышав гул моторов, экипаж головного танка спешно водружал на башне флаг со свастикой, чтобы летчики, не дай Бог, не перепутали нас с русскими, если же, наоборот, в небе показывались русские, флаг тут же вновь исчезал в башне.

На одном из привалов нас догнал связной на мотоцикле, посланный из штаба батальона с приказом для обер-лейтенанта Штеффана. По данным воздушной разведки, части противника окопались примерно в двух километрах от нас на подступах к большому селу. Нам была поставлена задача атаковать их. Неприятель не располагал танками, только одним легким орудием, и нам, уже довольно давно не вступавшим в серьезные схватки с противником, не терпелось помахать кулаками. Разглядев на горизонте крыши первых домов, мы быстренько перестроились в боевые порядки и стали дожидаться приказа от Штеффана. Он отдал распоряжения командирам взводов, офицеры сверили часы, потом вернулся к нам. Даже в такой ситуации, когда бой на носу, офицеры продолжали козырять друг другу. Подготовка к атаке всегда пробуждает затаенные эмоции, вероятно, это наследие наших предков, полагавшихся чаще на животные инстинкты, но не на разум. Мы сидели, уподобившись волкам, готовым вот-вот броситься. И когда обер-лейтенант Штеффан, стоя на башне, поднял руку вверх и несколько мгновений спустя опустил ее, мы, резко взяв с места, устремились вперед. Кто-то затянул песню, но она благополучно заглохла в реве двигателя. Надо сказать, что обстановка в танке была наэлектризована до предела — даже разговоры затухали, едва успев начаться.

Нам были хорошо видны груды свеженасыпанной земли — несомненный признак траншей и окопов на ровной, как стол, поверхности земли. Наш наводчик выстрелил пару раз, не попросив меня даже притормозить, не то что остановиться — явный признак, что сдали нервы. Впрочем, не было особой нужды открывать огонь, русские в очередной раз обвели нас вокруг пальца, поскольку наперед знали все наши приемы и намерения, а заодно и тактику ведения боя, поскольку за все это время успели изучить их досконально. В траншеях не было ни души. Впрочем, это не совсем так — в одной мы обнаружили измятую немецкую каску, надетую на воткнутую в землю палку. На каске черной масляной краской были намалеваны серп и молот. Пока мы потешались над идиотской шуткой, раздался взрыв — сработала хитроумно пристроенная неподалеку от палки с каской мина, врытая в землю. От взрыва лопнула гусеница одного из наших танков. Русские уже успели перебраться вверх по склону холма на другую сторону села, и мы видели, как они занимают позиции, готовясь угостить нас из своих противотанковых пушек, печально известных нам из-за весьма эффективных 7,62-см снарядов.

Резко метнувшись вправо, мы исчезли из поля их видимости, оказавшись в расположенной в низине части села. Здесь все выглядело куда уютнее — белые стены аккуратных хат, фруктовые деревья с отяжелевшими от плодов и пригнувшимися до самой земли ветками, тщательно прополотые грядки. Ручей, берега которого в нескольких местах были укреплены сколоченными из прочных досок щитами, почти скрытый в тенистых деревьях, бежал вдоль улицы. После изнуряющей степной жары, когда воздух начинает струиться от зноя, ручей даровал желанную прохладу. Вскоре мы устроились, зарезали несколько кур и организовали поиск яиц. Нам выплачивали жалованье в рублях, тратить которое было не на что, иногда мы проявляли щедрость в отношении местных крестьян — все же платили им, хотя вполне могли и не платить. Русских денег было столько, что мы с полным основанием могли считать себя рублевыми миллионерами.

Позже, к великому нашему неудовольствию, в это же село прибыл штаб дивизии. Здесь разместился командный пункт соединения, причем офицеры заняли облюбованное нами местечко — на траве под деревьями. Нам было приказано убраться метров на пятьдесят дальше, вверх по течению ручья, а сами уселись на наше место. Вскоре прибыли несколько штабных машин, из них стали выгружаться офицеры: двое полковников, трое майоров и с десяток гауптманов и обер-лейтенантов. Большинству офицеров было под тридцать или тридцать с небольшим, кое у кого торчал в глазу монокль. Нам сообщили, что среди прибывших принц Ганноверский собственной персоной. Мы воспринимали эту сцену как явление из совершенно другой, не имеющей ничего общего с нашей жизнью. Офицеры вели себя шумно, громко разговаривали и излучали самодовольство и спесь. Денщики в белых куртках проворно сооружали импровизированные столы из пустых снарядных ящиков, тут же на них раскладывались карты и другие штабные бумаги — часть офицеров принялась изучать обстановку. Но один такой стол был оставлен для иных целей. Его застелили белоснежной скатертью, а на ней стали расставлять такие вещи, от вида которых у нас, простых солдат, слюнки потекли: бутылки шампанского, вино, водка, коньяк, тарелки с нарезанным белым хлебом, сырами, сливочным маслом, мясом, фруктами и другими деликатесами. Похоже, господа офицеры твердо знали, за что сражаются в этой войне. Вслед за закусками появились тарелки, бокалы и рюмки, рядом — ножи и вилки, в соответствующем порядке. Потом побежали к грузовикам выгружать стулья и скамейки. Когда все было готово, господа офицеры чинно, как и полагалось по статусу, уселись за стол. Никому из нас, годами живших на скудном рационе, состоявшем главным образом из консервов, не приходилось даже видеть подобного изобилия. В ответ на наши претензии всегда ссылались на перебои с транспортом, на войну, призывая нас затянуть потуже пояса и думать в первую голову о благе фатерланда. А как же с их транспортом? Выходит, он был неуязвим для пресловутых «перебоев»?

Вообще, публика эта вела себя так, будто они на сцене, нам же отводилась роль безмолвных и восхищенных зрителей, без которых любое действо — нечто незавершенное. За исключением редких взоров вежливого отвращения, бросаемых в нашу сторону, нас попросту игнорировали. Все обращались друг к другу, конечно же, «господин такой-то», отнюдь не по воинским званиям, не забывая, разумеется, вставить и «фон» — признак принадлежности к германской аристократии.

И вдруг на сцене появились вновь прибывшие! Все головы одновременно повернулись к русским военнопленным под охраной немецких солдат. Тем было явно не до деликатесов в этот знойный день — они, не дожидаясь разрешения, тут же бросились к ручью и стали жадно пить воду. Когда они, после угроз и окриков охранников, все же отошли от воды и подобие строя было восстановлено, один из сидевших за столом майоров заметил среди группы пленных полковника Красной Армии. Майор тут же высокомерным тоном велел ему подойти ближе. Полковник, сделав вид, что не слышит, никак не прореагировал. Тогда майор приказал одному из денщиков привести его. К этому времени большинство офицеров пребывали уже в подпитии, и когда русский, перекинув через плечо шинель, появился у стола и с нескрываемым презрением оглядел присутствовавших, разговоры за столом разом смолкли. Даже мы, рядовые солдаты, почувствовали, что сейчас произойдет нечто невиданное и непредсказуемое. Спору нет: русский полковник производил впечатление. И в сравнении с ним наше офицерство показалось кучкой дегенератов — этот человек воспринимался как существо высшего порядка.

Майор, позвавший его к столу, продолжать сидеть, развалившись на стуле. Он спросил полковника имя и воинское подразделение, где тот служил. Полковник назвал. После этого майор потребовал дополнительных сведений, на что полковник ответил, что, мол, все, что позволяет ему воинский устав его армии, уже сказано и названо и что больше он не скажет ничего. Мы все прекрасно понимали, что майор вправе допросить пленного, но его развязные манеры, тон и полупьяное состояние оскорбляли не только пленного полковника, но и нас, немцев, его подчиненных. Майор грубо завопил: «Вы только взгляните на это ничтожество! И это полковник Красной Армии! Тьфу! Да я такого бы и в конюхи себе не взял! Мразь!» Пленный понял, что его оскорбили, и оскорбили не на шутку, потому что в ответ басом решительно произнес: «Майор, советую вам не забываться — перед вами полковник, а вы — всего лишь майор!» Майор, разумеется, не мог вынести, чтобы его, немецкого офицера, поставил на место русский пленный, да еще в присутствии низших чинов. Побагровев, майор тут же выхватил пистолет из кобуры и выстрелил полковнику прямо в сердце. Тот, сраженный наповал, без единого стона повалился навзничь в пыль. Из-под спины побежала тонкая темноватая струйка.

Шок был настолько силен, что какое-то время никто был не в силах вымолвить и слова. Первыми опомнились офицеры, сидевшие рядом с майором, вскочили и попытались разоружить его — жест беспрецедентной решительности. Потом все вокруг, и русские, и немцы, возмущенно зароптали, и ропот тут же перешел в крик. Охранники русских пленных стали нервно переглядываться. Но сильнее всех возмутился наш рядовой состав. Наглая и преступная выходка офицера возмутила всех до глубины души, и тут уже сработали чистые инстинкты. Презрев правила уставных взаимоотношений, воинскую дисциплину, мы стали надвигаться на стол, выкрикивая оскорбления в адрес офицеров, обвиняя их в трусости и попустительстве преступлениям, творимым на их глазах. Те в ответ только растерянно глядели на нас, будто не веря в происходящее. Мы требовали соответствующих санкций для майора. Потом несколько человек из нас, безоружных, в их числе был и я, направились к пленным и разъяснили им, что мы — на их стороне. Охранники орали на нас, пытаясь отогнать нас от них, но сделать ничего не могли. Обняв русских за плечи, мы продемонстрировали всем чувство воинского товарищества. И никто слова не сказал. Именно мы, некоторое время спустя, сами решили разрядить обстановку, и я вовсе не исключаю, что мы тем самым предотвратили серьезный конфликт и, может быть, даже перестрелку. Пожав руки русским на прощание, мы отошли. Это был самый запоминающийся и самый, пожалуй, нетипичный инцидент за все время русской кампании.

Когда пленных уводили, они по очереди бросали взгляд на убитого полковника, и как только они исчезли из виду, нашим солдатам был дан приказ похоронить полковника. Позже, скорее всего, под влиянием спиртного, среди офицеров разгорелся спор. Низкорослый майор молча сидел, мутным взором уставившись на бутылку.

Выяснилось, что офицеры расходились во мнениях относительно того, какие действия предпринять против окопавшихся на холме за селом русских километрах в двух от нас. Двое офицеров даже заключили пари — один утверждал, что высоту ничего не стоит взять лобовой атакой, другой же усомнился в возможности подобного варианта. Все мы, имея за спиной кое-какой боевой опыт, считали, что атаковать днем высоту, где окопался противник, — чистейшее безумие. Однако принимали решения и отдавали приказы не мы, а офицеры штаба, нам же оставалось лишь беспрекословно выполнять их. А что мы при этом думали, это никого не волновало.

Поступивший из штаба приказ был лаконичен. Вернувшись, гауптман Штеффан созвал лейтенантов и велел им отдать приказ готовиться к бою. Наш и еще несколько взводов заняли позиции у подножия холма. Мы не скрывали недовольства, да и Штеффан был мрачнее тучи. Будто в довершение маразма, до нас донесся звук охотничьего рожка, протрубившего сигнал к атаке. Нечего сказать, охота! Атаковав высоту широким фронтом, мы сумели потеснить противника и заняли ее. В том бою русские понесли значительные людские потери, многие были взяты нами в плен. Но и наши потери были весьма ощутимы, среди них были и двое моих товарищей.

Вероятно, кто-то из офицеров выиграл бутылку шампанского или там сотню марок, во всяком случае, когда стемнело, мы слышали, как офицеры праздновали победу, горланя песни. Одну песню я узнал. Студенческую, популярную в Гейдельберге, городе, где, как мне было известно, преподавали в свое время гуманистическую философию.

Мы продолжали наступать, хотя понимали, что до Сталинграда — нашей главной цели — еще остается несколько сот километров и что Кавказ еще дальше. Говорили, что, овладев Кавказом, мы продолжим наступление на нефтяные месторождения Ирака, а затем двинем в Египет для соединения с частями Роммеля, что обернется для англичан огромным котлом. Но все это были домыслы, фантазии, слухи.

Во время атаки на какой-то небольшой городок я вдруг ощутил сильный толчок в руку. Я посмотрел по сторонам, ища того, кто мог так заехать мне по руке, но в следующую секунду ощутил острую боль и заметил расплывавшееся на рукаве красное пятно. И понял, что ранен. Сначала я запаниковал, но когда меня усадили в вездеход, довезли до временного лазарета, разместившегося на каменных плитах под куполом церкви, когда один из санитаров заверил меня, что, дескать, это пустяк, царапина, не более, я успокоился и даже повеселел. Потом меня на санитарном поезде доставили в Сталино в настоящий госпиталь. Несмотря на то что первое время рана моя заживать не хотела — сказывалась инфекция, — в госпитале мне понравилось. Несколько недель вдали от фронта я воспринял как манну небесную.

Большинство персонала этого госпиталя, включая и хирургов, составляли русские. Уход за больными был вполне удовлетворительным, если судить по меркам войны, и когда я выписывался, русский доктор сказал мне на прощание с кривой улыбкой: «Давай, топай дальше на Восток, молодой человек, в конце концов, тебя сюда ведь для этого послали!» Я даже не понял, что вызвала во мне эта шуточка, как не понимал и того, а хотел ли я топать дальше на Восток, как он выразился? Мне не было и двадцати, я толком и не жил, и хотел жить, а не умереть.

Хотя из госпиталя меня выписали, но я еще не был признан годным к участию в боевых действиях в составе родной дивизии, сражавшейся на ростовско-донском направлении. Меня откомандировали в подразделение, выполнявшее охранные функции в лагере для военнопленных где-то между Донцом и Днепром. В степи под открытым небом был огорожен участок территории. Он и служил временным лагерем. Кухня, складские помещения и тому подобное размещались в палатках, а бессчетное количество военнопленных жарилось на солнцепеке. Полагавшиеся им рационы были скудны до крайности, хотя их было не сравнить с нашими, впрочем, тоже далеко не обильными. Но дни стояли погожие, и не избалованные комфортом русские нормально переносили эти жуткие условия. Границей лагеря служил прорытый по всему периметру ров, к которому пленным было запрещено приближаться. Внутри лагеря с одной стороны располагались здания, принадлежавшие колхозу. Сам же колхоз был обнесен колючей проволокой и имел лишь один охраняемый вход. Вместе с подобными мне полуинвалидами я охранял внутреннюю часть лагеря.

Настоящий солдат воспринимает конвойную службу как умерщвление сознания и наказание. Кроме того, она наводила ужасающую скуку, и все происходившее во внутренней части этого «колхоза» представлялось мне поначалу странным до дикости. Ключом ко всему, как я понимаю теперь, был пресловутый позорный «приказ о комиссарах» Гитлера, согласно которому все пленные политруки (комиссары) и вообще члены коммунистической партии подлежали расстрелу. Иными словами, для комиссаров вышеупомянутый приказ означал то же самое, что для евреев «окончательное решение».

Мне представляется, что к тому времени большинство из нас считало коммунизм равноценным преступлению, а коммунистов — соответственно преступниками, что, по сути, освобождало от всякой необходимости дальнейшего установления вины. Тогда я смутно догадывался, что охранял лагерь, специально предназначенный для уничтожения коммунистической заразы.

Любой, оказавшийся здесь, в лагере внутри лагеря в качестве пленного, уже не выходил на волю. Не берусь утверждать, что все они знали уготованную им участь. И все же было довольно много таких, кого выдали свои же товарищи и которые оказались здесь, во внутреннем лагере. Несмотря на их клятвенные заверения в том, что, дескать, они никогда не состояли ни в политруках, ни в рядах коммунистической партии, более того, всегда оставались убежденными антикоммунистами, тем не менее их из лагеря не освобождали, даже не возвращали на внешнюю территорию. Повторяю, наши обязанности сводились исключительно к вооруженной охране территории, а всем заправляли здесь представители Sicherheitsdienst[17] или сокращенно СД под командованием штурмбаннфюрера[18] СС. Сначала проводилось откровенно формальное расследование, после него казнь, причем всегда в одном и том же месте — на отшибе у стены полусгоревшей хаты. Место погребения представляло собой несколько длинных рвов, также на отшибе бывшего колхоза.

Меня, пропитанного нацистской пропагандой в школе и в рядах гитлерюгенда, первые контакты с живыми, а не воображаемыми коммунистами поначалу озадачивали. Пленные, ежедневно доставляемые сюда, во внутренний участок лагеря, либо поодиночке, либо мелкими группами, представляли собой самые различные человеческие типы и совсем не такие, какими я их себе представлял. Они на самом деле сильно отличались и от основной массы пленников, тех, кто был сосредоточен во внешнем участке лагеря и кто внешним видом и поведением мало чем отличался от обычных крестьян востока Европы. Что меня больше всего поражало в политруках и членах компартии, так это присущее им достоинство и несомненные признаки образованности. Никогда, или почти никогда, я не видел их в состоянии отчаяния, они никогда не рыдали и ни на что не жаловались. И никогда ни о чем не просили. Когда подходил час казни, а казни происходили постоянно, они шли на эшафот с высоко поднятой головой. Почти все они производили впечатление людей, которым можно довериться, я нисколько не сомневался, что повстречайся я с ними в мирных условиях, я вполне мог подружиться с ними.

Все дни были похожи один на другой. У ворот с той и с другой стороны всегда находился часовой, иногда двое с винтовками на плече. Обычно под охраной находились до десятка или чуть больше «гостей». Содержались они в кое-как убранном и пустовавшем свинарнике, в свою очередь, окруженном колючей проволокой. Это было уже третье кольцо ограждения — тюрьма в тюрьме, находящейся тоже в тюрьме. Охрана была организована так, что Даже малейших шансов на побег у пленных не оставалось, так что нам было особенно нечего волноваться по этому поводу. Поскольку нам приходилось видеть их почти круглые сутки, мы знали их всех не только в лицо, но и по имени. Именно мы конвоировали их Туда, где проводилось «расследование», именно мы и сопровождали до самой стенки, где их расстреливали.

Один из пленных благодаря полученным в школе знаниям кое-как изъяснялся по-немецки. Я уже не припомню его фамилию, но звали его Борис. Поскольку и я примерно в той же степени владел русским, мы без труда общались, обсуждая множество тем. Борис был лейтенантом, политруком, он был на два года старше меня. В разговоре выяснилось, что и он, и я учились на слесаря-железнодорожника, он — в Горловке, я — в Гамбурге. Во время наступления мы проходили через его родную Горловку. Борис был светловолосый, довольно высокий — метр восемьдесят или около того, с веселыми голубыми глазами, в которых даже в условиях плена мелькали озорные искорки. Меня тянуло к нему, хотелось поговорить. Я как-то назвал его Борисом, и он спросил у меня, может ли он тоже называть меня по имени. Мы оба поразились тому, как, оказывается, быстро можно сойтись даже столь разным людям. В основном наши беседы касались наших семей, школы, городов, где родились и где обучались своей профессии. Я знал по именам всех его братьев и сестер, знал, сколько им лет, чем занимались их родители, даже их привычки и то знал. Разумеется, он страшно тревожился за их судьбу — город ведь был оккупирован нами. Разве мог я утешить его? Он даже назвал мне их адрес и попросил меня, если мне доведется быть в Горловке, разыскать их и все рассказать им. «А что, собственно, рассказать?» — задавал я себе вопрос. О чем рассказать? Но мы оба прекрасно понимали, что я разыскивать их не стану, какова бы ни была судьба Бориса. Я тоже немало рассказал ему о своих родителях, о жизни в Германии, словом, обо всем, что мне дорого. Я рассказал ему и о том, что у меня есть девушка, которую я люблю, хотя между нами ничего серьезного не было. Борис понимающе улыбнулся и рассказал, что у него тоже есть девушка, студентка. В такие моменты мне казалось, что разделяющие нас преграды будто исчезли. Хотя нас отделяли друг от друга даже не преграды, а скорее пропасть — он был моим пленником, а я с оружием в руках был призван охранять его. Я ни на минуту не сомневался, что Борису уже никогда не увидеть ни своей девушки, ни родителей, ни братьев, ни сестер, но вот только не мог сказать с определенностью, понимал ли это он. Я понимал, что единственным его преступлением было то, что он военный, и к тому же политрук, и где-то глубоко внутри я не соглашался с такой постановкой вопроса.

Как ни странно, но армейская служба почти не обсуждалась, да, в том, что касалось политики, у нас с ним не было точек соприкосновения, как не было и подобия некоего общего мерила, из которого мы могли бы исходить. Как ни казались мы близки друг другу в общечеловеческом понимании, нас в области идеологии разделяли сотни световых лет.

И вот наступила последняя перед расстрелом ночь. Я узнал от наших сотрудников СД, что завтра утром он должен быть расстрелян. Вечером предыдущего дня его вызвали на допрос, с которого он вернулся избитым, с посиневшим от кровоподтеков лицом. Но он ни на что не жаловался, вообще слова не сказал о том, что ему пришлось пережить на этом «допросе». Да и я предпочитал не расспрашивать. Какой смысл спрашивать об этом? Я не знал, сказали ли ему о том, что произойдет завтрашним утром. Сам я, разумеется, тоже не стал ему ни о чем говорить. Но, будучи человеком достаточно умным, Борис не мог не понимать, что участь его давно решена, и она ничем не отличается от участи его расстрелянных товарищей.

Я заступал на пост с двух до четырех утра, ночь была тихая, звездная. Где-то неподалеку квакали лягушки. Борис сидел на соломе у свинарника, прислонившись спиной к стене, и играл на неизвестно как оказавшейся у него крохотной губной гармошке. Эта губная гармошка была единственной вещью, остававшейся у него, потому что все остальное отобрали еще при первом обыске. Он выводил минорную русскую мелодию песни, по-моему, что-то о степи и о большой любви. Потом кто-то из его друзей велел ему замолчать, дескать, спать не даешь. Он посмотрел на меня, как бы спрашивая: играть дальше или же замолчать? Я в ответ пожал плечами, он спрятал инструмент и сказал: «Ничего, давай лучше поговорим». Я был в таком состоянии, что не знал, о чем говорить. У меня на душе кошки скребли, мне хотелось быть с ним, как всегда, дружелюбным, хотелось даже помочь хоть чем-нибудь. А чем и как я мог ему помочь? Я даже толком и не помню, как это произошло, но в ту ночь мы впервые заговорили о политике. Вероятно, мне самому, поскольку я знал, что это наш последний разговор, не терпелось услышать от него объяснение, почему он так страстно верил в правоту своего дела. Или же признание того, что дело это неправое, что он во всем разочаровался.

— А как же теперь ваша мировая революция? — спросил я. — Теперь-то уж ей явно не начаться, и вообще, это преступный заговор против мира и свободы и был таковым с самого начала. Разве не так?

Дело в том, что разговор этот происходил в тот период войны, когда все, казалось, говорило в пользу неминуемой победы Германии над Россией. Борис, минуту помолчав, продолжал поигрывать в руках губной гармошкой. Я бы еще понял, если бы он возмутился мной, но он оставался спокоен. Потом он не спеша поднялся, подошел ко мне поближе и посмотрел мне прямо в глаза. Теперь я заметил, что он вовсе не спокоен, а, напротив, взволнован. И Борис заговорил. Он заговорил как бы про себя, задумчиво, даже с грустинкой.

— Генри! — сказал он. — Ты вот мне рассказывал о своей жизни, что ты, как и я, из бедной семьи, из семьи рабочего. Ты — человек не злой, и не тупица. Но, с другой стороны, ты — распоследний тупица, если твоя жизнь так тебя ничему не научила. Я понимаю, что те, кто промывал тебе мозги, даром времени не теряли, и ты бездумно глотал всю эту пропагандистскую чепуху. И, что самое печальное, ты позволил внушить себе идеи, в корне противоречащие твоим же интересам, идеи, которые превратили тебя в послушное орудие в недобрых руках. Мировая революция — часть мировой истории. Она и сейчас продолжается. Даже если вы и выиграете эту войну, а вам ее не выиграть, революцию в мире не остановить военными средствами. У вас мощная армия, нам трудно ей противостоять, вы стольких людей уничтожили и еще уничтожите, но идею вам не уничтожить! Недовольство в массах дремлет до поры до времени, но только до поры до времени. Придет час, и они пробудятся от спячки, все неимущие, все те простые люди и в Африке, и в Америке, в Азии и в Европе. В один прекрасный день люди поймут, что власть денег, власть капитала обирает их, но в то же время закаляет их, обесценивает заложенный в них потенциал, позволяет использовать их лишь как средство получения материальной выгоды, а попросту говоря, наживы. Но однажды люди поймут это, и тогда их идеи подхватят миллионы и миллионы во всем мире. И они сделают все для утверждения этих идей во имя человечества. И не Россия сделает это за них, хотя именно русский народ первым сбросил цепи рабства. Люди мира сделают это ради себя самих и их стран, восстанут против своих собственных угнетателей, когда придет час!

Пока Борис говорил это, я не мог ни прервать его, ни возразить ему. И хотя говорил он вполголоса, слова его потрясли меня до глубины души. Никому и никогда еще не удавалось добраться до таких глубин моей души, я чувствовал себя обезоруженным, беспомощным перед безжалостной логикой его слов. И чтобы нанести мне последний сокрушительный удар, Борис кивнул на винтовку, еще раз добавив, что, дескать, «эта штуковина против идей бессильна».

— И если ты считаешь, что можешь сейчас разумно опровергнуть меня, — заключил он, — то, прошу тебя, обойдись без этих избитых лозунгов о родине, свободе и Боге!

И тут я даже задохнулся от охватившей меня ярости. Естественной реакцией было просто заткнуть ему рот, поставить на место. Но, подумав, я решил, что жить ему оставалось считаные часы и что это, наверное, был последний и единственный шанс выложить мне все начистоту. Я должен был вот-вот смениться с поста. И не желая говорить ему ни «до свидания!», ни «прощай!», я просто взглянул ему в глаза, вероятно, в них был и гнев, и сочувствие, может быть, даже какие-то жалкие остатки человечности, после чего повернулся и медленно побрел вдоль стены свинарника туда, где мы размещались. Борис в ответ не произнес ни слова, даже не шевельнулся, да и я шел не оборачиваясь. Но я не сомневался, что тогда он неотрывно смотрел мне вслед. На востоке занималась заря.

Мы, охранники, тоже спали на сене, как и пленные. Я любил прийти вот так с поста, завалиться на мягкое ложе и заснуть. Но в то утро мне было не до сна. Я, даже не раздевшись, лег на спину и смотрел на медленно светлевшее небо. Мысли мои шарахались то в одну сторону, то в другую — я жалел и Бориса, да и себя тоже. Многое, очень многое я просто не в силах был понять. А едва взошло солнце, как до меня донеслись выстрел, короткий залп, и все было кончено.

Я тут же вскочил и отправился туда, где — я это знал — уже были приготовлены могилы. Было прекрасное летнее утро, вовсю распевали птицы, и мир не знал и не желал знать, что произошло. Мне повстречался понуро бредущий расстрельный взвод с винтовками на плече. Солдаты кивнули мне, даже не спросив, чего это меня понесло спозаранку на кладбище. Трое или, может быть, двое пленных закидывали тела расстрелянных землей. Кроме Бориса приговорили еще троих, их уже успели кое-как забросать землей. Я смог различить тело Бориса, он был босиком, но кожаного ремня не снял, на гимнастерке виднелись пятна крови. Пленные удивленно посмотрели на меня, в их взгляде были немой вопрос: «А этому что здесь понадобилось?», ненависть и страх. Я хотел было у них спросить, а что стало с губной гармошкой Бориса, у него ее отобрали или же она так и осталась у него в кармане. Но тут же отказался от этой идеи, подумав, что пленные подумают, что я, дескать, даже мертвого готов обобрать. Повернувшись, я пошел к себе досыпать.

Когда меня недолгое время спустя сочли «фронтопригодным», я почувствовал огромное облегчение от того, что покину этот ад в разрезе и отправлюсь в расположение нашей дивизии, овладевавшей одним городом за другим. Там, на передовой, по крайней мере, все было предельно ясно — там, хоть и приходилось рисковать жизнью, никто не задавал тебе вопросов, от которых голова готова была лопнуть.

Мои товарищи были рады видеть меня живым и здоровым. Волга была совсем рядом, и русские сражались с невиданным упорством, демонстрируя, на что способна их полуразбитая армия. Едва прибыв к своим, я узнал, что несколько моих близких друзей погибли. Выстрелом в голову был убит и наш командир роты обер-лейтенант Штеффан. Как ни горестно было слышать о гибели товарищей, я все же понимал, что на войне как на войне. Но вот то, как погиб Борис, решительно не укладывалось в голове. Почему так? Это все равно что взять, да и распять кого-нибудь, по примеру Христа.

Солнце палило нещадно вот уже несколько недель, и перед нами лежала пожелтевшая от пекла степь. Пыль проникала повсюду, из-за нее было невозможно дышать. Наступление продолжалось, но продвижение вперед давалось с большим трудом. Первые дни войны, июнь-июль 1941 года, когда только круглый идиот мог сомневаться в нашем превосходстве над противником, давно миновали. После катастроф первых месяцев Красная Армия возрождалась, расправляя плечи.

Овладев очередным городком, мы остановились передохнуть на центральной площади. Там мы заметили внушительное бетонное здание с намалеванными на его стенах красными крестами. Интересно, подумали мы, это и вправду больница, или просто так, для отвлечения намазали эти кресты. И отправились на разведку. Войдя в просторный вестибюль, мы обратились к какой-то женщине, по-видимому, санитарке и, к своему великому удивлению, убедились, что это больница, причем действующая. Вдоль стен рядами стояли кровати, на которых лежали в основном пожилые пациентки, с ужасом взиравшие на нас. В больнице было чисто, полы натерты до блеска, и даже как-то неловко было громыхать по ним коваными сапожищами. Подойдя к группе людей в белых халатах, кучкой стоявших в конце коридора, я осведомился у них, кто они. Оказалось, это врачи и медсестры, все без исключения были женщины. Я поинтересовался у них, почему больница не была своевременно эвакуирована, они пояснили, что все произошло настолько быстро, что началась такая паника, и они не успели уехать. На этом наше общение закончилось, и я не знаю, что произошло дальше, хотя не сомневаюсь, что и это лечебное учреждение, как, впрочем, и остальные, было реквизировано для нужд германской армии.

Едва выехав из города, мы с бреющего полета были атакованы русскими штурмовиками. Вместе с нами в колонне следовала небольшая группа военнопленных русских. Одна из бомб упала прямо в середину этой колонны. Последствия были ужасающими. Двое наших конвоиров и многие пленные погибли на месте, остальные получили ранения, в основном тяжелые. Вся дорога была буквально залита кровью, отовсюду слышались предсмертные вопли. Людям поотрывало руки, ноги. Наши санитары, сразу же бросившись на место трагедии, установили, что немецкие охранники мертвы, и сразу же получили приказ возвращаться, оставив еще живых раненых русских пленных умирать. Несколько местных женщин выбежали из домов и принесли воды и чистых полотенец для перевязки. Некоторые раненые, кто еще был в сознании, молили нас о помощи. Один из наших подошел к ним, все же решив проявить милосердие, но кто-то из офицеров тут же велел ему вернуться — мол, бомба-то русская, так что пусть сами и разбираются.

Позже мы прибыли на берег реки, по-моему, Миуса. К нашему удивлению, нам приказали готовить оборонительные позиции на этом самом берегу. Отсюда хорошо просматривались все подходы. Вскоре прибыли саперы и соорудили понтонный мост. Нашему батальону были приданы несколько зенитных орудий, и нас предупредили, что предстоит давно уже назревший ремонт материальной части и одновременно охрана и в случае необходимости оборона понтонного моста. Надо сказать, нас такое положение вполне устраивало, и у самой воды в считаные минуты были разбиты палатки. Вскоре мы уже вовсю плескались в прохладной воде.

Вокруг лежала степь, и к мосту не было ни единой дороги, даже плохонькой, поэтому транспорт прибывал со всех сторон. За исключением казацкой станицы в нескольких километрах от нас, местность была безлюдной. Рейхсмаршал Геринг, в тот период ответственный за экономику оккупированных районов, издал распоряжение о том, что нашей армии следует по возможности самой обеспечивать себя провиантом. И хотя мы понимали, что здесь, на ссохшейся земле чудес ожидать нечего, что местным жителям впору хотя бы самих себя обеспечить хлебом, все-таки отправились обследовать окрестности на предмет поиска пропитания.

Однако советское командование довольно быстро узнало о существовании нашего временного моста и направило к нему несколько штурмовиков. Русские летчики, обнаружив, что мост охраняют зенитчики, предпочли убраться подобру-поздорову. Наши же «мессершмитты» не появлялись вообще, скорее всего, потому, что основные силы авиации были брошены на Сталинград. Что нас донимало, так это непонятный низкоскоростной самолетик русских, почти еженощно круживший над нами на бреющем полете. Каждому немецкому солдату, побывавшему на Восточном фронте, была знакома эта «швейная машинка», как прозвали его вследствие характерного звука мотора. Поскольку самолет этот никогда не появлялся в светлое время суток, никто из нас представления не имел, каков он на вид. Подбить его на бреющем из обычной зенитки тоже было невозможно — он всегда кружил над нашими позициями с выключенным двигателем. Иногда можно было разобрать очертания пилота, забрасывавшего нас ручными гранатами и легкими бомбами и выкрикивавшего ругательства в наш адрес, но я не помню ни одного случая, чтобы пресловутую «швейную машинку» сбили.

Но куда больше волновали и беспокоили нас участившиеся случаи таинственного подрыва техники. Что ни день, один из наших автомобилей или бронетранспортеров взлетал на воздух, наезжая на противотанковые мины-тарелки. Кто-то регулярно зарывал их в землю по ночам, и, поскольку дорог, ведущих к мосту, не существовало, крайне трудно было держать под контролем обширную территорию, по которой передвигалась техника. Нам было известно, что наш командир получил суровую взбучку в штабе дивизии из-за этих потерь, естественно, он задал взбучку и своим подчиненным, нас это задело за живое, и мы сочли делом чести отыскать виновного. И мы обнаружили его в одну из лунных ночей! Мы выставили парочку дополнительных постов, чтобы те проследили за деревней, и они на самом деле обнаружили, как по степи осторожно пробирается чья-то маленькая фигурка. И схватив неизвестного любителя ночных прогулок, они убедились, что это и есть злоумышленник. Вернее, злоумышленница. Ею оказалась пожилая крестьянка, женщине было за шестьдесят. При ней была обнаружена противотанковая мина и лопатка с коротким черенком.

В то погожее утро я поднялся, как обычно, и сразу же направился к речке помыться. И очень удивился, увидев сидевшую под ивой старушку со связанными руками. Я все же поздоровался, но она будто воды в рот набрала. И сама она, и ее обувь, и одежда производили впечатление дряхлости, чувствовалось, что этой женщине в жизни пришлось несладко, в этой степи хлеб даром не доставался. Когда-то светлые, волосы сейчас поседели и были связаны тугим узлом на затылке. Она казалась сутулой, даже горбатой, словно тяжкая жизнь стремилась пригнетить ее, прибить к земле, однако, невзирая на дряхлость, неряхой она мне не показалась.

Заметив меня, один из охранявших мост солдат подошел ко мне и ввел в курс дела. Женщина внимательно следила за нами и наверняка ожидала от меня взрыва возмущения. Но его не последовало. Что-то было в ней такое, что поражало, изумляло меня до глубины души. В ответ на мою реплику, что, мол, мы очень довольны, что она наконец попалась, она, скривившись, плюнула в мою сторону. Я спросил, как ее зовут, женщина ответила, что зовут ее Галина.

— Галина..? А по отчеству?

— Галина, и все! — отрезала она, явно не желая разговаривать со мной.

Правда, тут же добавила с угрозой:

— У меня трое сыновей в армии!

Видимо, мне следовало понять это так: «Погоди, они еще и до тебя доберутся!»

Еще утром ее потащили на допрос в одну из хат, где размещался командный пункт и штаб одновременно. Потом наш командир, майор Матцен, который был родом из Шлезвиг-Гольштейна, которому было уже под пятьдесят, допросил женщину. К слову сказать, наш майор был человеком порядочным. Когда я минут пять спустя увидел, как Галину вывели из штаба, следов побоев на женщине я не заметил. В данных обстоятельствах майору Матцену оставалось лишь единственное решение. И он вынес приговор.

Странно и жутко было смотреть, как два здоровенных бугая-охранника выводят эту тщедушную старушонку из хаты. На ногах у нее были соломенные лапти, и завязка на одной ноге развязалась, и она едва не потеряла эту диковинную туфлю. Горб на спине не давал ей высоко поднять голову, но все видели, что она отмеряет последние метры на этой земле с гордым видом. Сначала ее подвели к полевой кухне и предложили поесть. Она отказалась, согласилась только глотнуть воды. Я поймал себя на мысли, что восхищен мужеством и смелостью этой женщины, не терявшей присутствия духа даже в этой безнадежной ситуации. Один из конвоиров подозвал меня и попросил перевести ее слова. Она попросила нас выполнить ее последнее желание — сводить ее к реке, на берегах которой она родилась и прожила всю жизнь. Мы молча проводили ее до воды. С повлажневшими глазами она сложила на груди руки, словно для молитвы, и тихо произнесла: «Прощай, Миус! Спасибо тебе за все!» Взглянув на реку, она поправила платок на голове, повернулась и заявила, что готова принять смерть.

Пока мы ходили к реке, наскоро соорудили подобие виселицы и привязали к ней веревку с петлей на конце. Я заметил, что Галина мельком взглянула на орудие убийства, но без страха или волнения. Под петлей поставили несколько снарядных ящиков — получилось высоковато, и кто-то попытался подсадить Галину, однако женщина решительно отказалась, попыталась вскарабкаться на ящики, но упала, и конвоир, подхватив ее под мышки, поставил на ящики. Женщина еще раз взглянула на реку. Потом вдаль, туда, где лежала ее деревня, а потом на нас. Все молчали. Едва конвоир взял в руки петлю и попытался надеть на шею Галине, как она выхватила ее у него и надела сама. У того глаза на лоб полезли — так он был поражен. Потом она, брезгливо плюнув в нашу сторону, срывающимся голосом выкрикнула:

— Гады, гады фашистские! Гады проклятые! Да здравствует революция! Да здравствует Ленин! Долой фашистов! Вы — зараза для всего мира!

Было заметно, что майору Матцену вся эта сцена явно претила, и он стал проявлять признаки нетерпения. Я сидел как раз позади него и заметил, как он кивком головы велел охранникам покончить со всем. Майор приложил руку к козырьку фуражки, отдавая честь героизму этой женщины. После этого конвоир, подойдя к виселице, выбил ящики из-под ног приговоренной. Раздался глухой стук, и наступила тишина.

Матцен, повернувшись к нам, бесцветным голосом произнес:

— Быстро отнести ее вниз и похоронить!

Я отвязал веревку от поперечной перекладины, и мы, осторожно взяв еще теплое тело, отнесли вниз по склону к месту, располагавшемуся в нескольких десятках метров от реки, вырыли могилу. Я осмотрел труп и ничего не обнаружил — ни колец, ни украшений, ничего. То ли от лени, то ли от жары, но мы не стали рыть глубоко. Когда женщину положили в могилу, я бросил туда и веревку. Не знаю, почему я так поступил, возможно, чтобы оставить хоть какой-то знак того, как она умерла. Закидывая землей могилу, я раздумывал над тем, что ведь наверняка в деревне есть кто-нибудь из ее родственников и друзей. Поэтому, когда на месте захоронения возник невысокий холмик, я с молчаливого согласия товарищей водрузил на него камень побольше — в качестве ориентира.

Идиллия закончилась, когда мы стали пить утренний кофе. Очень было здорово нежиться на солнышке, сидя на траве у временного моста через Миус, реку Галины! Кто-то полез купаться и орал нам, что, дескать, дно илистое. И тут на мосту показалось несколько грузовиков и вездеход с открытым верхом. Один из водителей крикнул нам о том, что, мол, вы там поосторожнее ездите — все кругом заминировано. В ответ мы его успокоили, заверив, что, дескать, никаких мин больше опасаться нечего, потому что мы этой ночью нашли виновника, и что, мол, справедливость восторжествовала…

С берегов Миуса мы направились дальше на юго-восток и примерно в июле 1942 года овладели Ростовом-на-Дону, крупным промышленным центром в устье Дона. Когда мы входили в город, видели множество трупов на улицах, причем все это были представители мирного населения. Жара стояла невыносимая. А убитых было некому убирать, от жары трупы вздулись и посинели. В воздухе разило мертвечиной. Нам доставили почту из дому, я получил письмо от матери. Хотя нам воспрещалось указывать в письмах место дислокации, мать знала, где я нахожусь. Я описал ей чувство гордости, охватившее меня, когда приходилось овладевать очередным городом. Она писала мне, что во всех этих городах и деревнях живут люди, простые люди: мужчины, женщины и дети и что мне следовало бы на досуге подумать, чем оборачивается для них возможность для меня лишний раз возгордиться. Мать моя была глубоко верующей женщиной и пыталась посеять во мне сомнение в правоте национал-социализма, что меня всегда бесило.

Ростов-на-Дону оказался вполне современным городом с чистыми улицами и куда более крупным, чем города Донбасса. Улицы в центре города были широкие, по некоторым пролегали трамвайные пути, окантованные газонами. Было много парков и скверов с удобными скамейками. Иными словами, власти проявляли заботу о жителях этого города. Даже когда мы полностью овладели городом, разрозненные мелкие группы красноармейцев при активной поддержке рабочих батальонов продолжали сопротивление. Было нелегко обнаружить и обезвредить эти группы.

На танках и бронетранспортерах мы въехали на территорию большого завода с огромными и пустыми цехами. Заводские постройки были новыми, удобными. Кроме того, здесь имелись и спортивные комплексы, столовые, залы с душевыми — все это было нам в диковинку, потому что мы никак не ожидали увидеть в России каких бы то ни было признаков цивилизации. А здесь нашим взорам представали объекты, ничуть не уступавшие аналогичным в Германии, и даже кое в чем их превосходившие. Например, прекрасный стадион с ровными гаревыми беговыми дорожками. На стадионе было полным-полно людей — айнзатцгруппа СС проводила спецоперацию — на футбольное поле сгонялись гражданские лица, исключительно мужчины. Их уже было не менее сотни человек, и постоянно прибывали все новые и новые группы. Я был поражен: мы едва успели войти в город, как здесь СС железной рукой наводили порядок. Эсэсовцы пояснили нам, что это все инженеры, преподаватели институтов, словом, представители интеллигенции, а их собрали здесь для проверки. Мы, облокотившись на деревянные барьеры, наблюдали за всем, как за футбольным матчем — с любопытством, и не понимая толком происходящего. Кое-кто из ростовчан пытался узнать у охранников, для чего их сюда пригнали, и твердил, что они ни в чем не виноваты. Но охранники лишь грубо отпихивали их, советуя держать рот на замке. Один пожилой человек в белой рубашке сидел на траве, отирая кровь с разбитого лица — по-видимому, он исчерпал терпение охраны. На стадион пропускали женщин и детей, пытавшихся разыскать своих родственников, принести им кое-что из одежды или еду. Охранники их пропускали и даже передавали, кому положено, принесенные вещи, но контактировать с задержанными не разрешалось. Все это вызывало у нас, фронтовых солдат, сочувствие, К нам подошла какая-то женщина с дочкой, девочкой лет тринадцати-четырнадцати, и спросила, где может находиться ее муж. Что мы могли ей сказать? Когда мы попытались объяснить ей, что мы — представители вермахта, а вашим мужем и остальными занимается СС, было видно, что женщина перепугалась. Обе потом расплакались и стали уходить. Когда мы пару дней спустя покидали Ростов-на-Дону, люди эти еще оставались на стадионе, и я не знаю, какова их дальнейшая судьба.

И снова мы наступали, на сей раз в северном направлении. Куда ни глянь — повсюду ровная, как стол, степь, тянувшаяся до самой большой излучины Дона. Поскольку к картам мы доступа не имели, мы плохо представляли себе, где находимся. Большинство из нас толком не могли и произнести названия населенных пунктов, через которые мы проходили, не говоря уже о том, чтобы правильно их написать, разумеется, латинскими буквами. В это время года утром в степи бывает очень красиво — лучи восходящего солнца постепенно прорываются через пелену пыли, трава еще покрыта росой, воздух свежий, в звуках пробуждающейся природы глохнут все производимые человеком шумы. Когда часть снимается с места, чтобы продолжить путь, это всегда представляет собой довольно интересную картину. Первыми поднимаются повара, за ними и мы, всюду звучат команды, дневальные разносят утренний кофе. Потом, некоторое время спустя, мы завтракаем, а после завтрака с началом дня отправляемся в долгий изнурительный путь.

Генеральный план кампании базировался на выходе к излучине Дона, затем форсирование реки и наступление дальше, на Сталинград. Тогда мы были непоколебимо уверены, что боевая мощь Красной Армии на юге России сокрушена. Наша армия была молодой, средний возраст чуть больше 20, и сама мысль о возможном поражении никогда не посещала нас. После недель испепеляющей жары, лишь изредка перемежавшейся быстрыми грозами, земля превратилась в камень, растрескалась. Редкая степная трава пожухла, побурела, от земли исходил жар, как от печки. Случались и пожары. Тогда в выцветшее от жары небо вздымались клубы дыма, видные за многие километры.

Двигаясь строго на север к северной части излучины реки Дон, мы иногда встречали на своем пути части танковых дивизий, направлявшихся на Калач-на-Дону — самую восточную точку на реке Дон. А уж от Калача-на-Дону было рукой подать до лежавшего на берегах Волги Сталинграда — всего-то каких-нибудь 50 километров. Однако мы при всем при том могли предположить, что именно эти пятьдесят километров могут стать для нас и адом. На пути мы встречали венгерские, итальянские, румынские дивизии, желавшие тоже отхватить кусочек от русского пирога, а однажды наткнулись на часть, состоявшую исключительно из словаков. Мы не знали, как вести себя с нашими союзниками. Кроме языкового барьера существовал и психологический, в виде нашей заносчивости. Мы-то уж ни на йоту не сомневались в нашем над ними расовом превосходстве, как, впрочем, и в военном. Мы считали, что от них мало проку, да и помощи никакой, так что всегда опасались за наши фланги, если союзников бросали на их оборону. Было очевидно, что и советское командование их ни в грош не ставит — если русские замышляли контрудар, он, как правило, приходился именно на участки фронта, обороняемые союзниками, — итальянцами, венграми, румынами.

Почти все мы ужасно страдали от хронического расстройства желудка, а попросту говоря, от поноса. В госпиталь же направляли только в самых серьезных случаях, остальных же наши лекари заставляли глотать угольные таблетки, мало помогавшие нам. Очень неприятно вдруг ощутить позыв, если ты сидишь на водительском месте в танке, а если уж приступ поноса застал тебя во время боя, то это и вовсе катастрофа. Поэтому вид тех наших товарищей, кто, забравшись на ходу на башню, спускает штаны и с перекошенным от боли и досады лицом пытается совершить невозможное, вызывал у нас отнюдь не смех, а самое искреннее сочувствие. В целях предотвращения распространения болезни, нам было строжайше предписано всегда иметь при себе небольшую лопатку, но ею, как правило, почти не пользовались.

Серьезную проблему представляла и советская авиация, хотя наши люфтваффе еще имели на тот период неоспоримое превосходство в воздухе. Иногда пилоты наших «мессершмиттов», проносясь над нами на бреющем, сбрасывали нам донесения, в которых информировали об обстановке на фронте и о возможной опасности. Мы знали, что Красная Армия отступает, но отступает организованно, что многие части уже перебрались за Дон, что, несмотря на это, огромные силы сосредоточены и на нашем берегу этой реки. Почти ежедневно мы вступали в схватки с русскими танками «Т-34», но чаще всего все ограничивалось двумя-тремя выстрелами. Скорее это были беспокоящие нас вылазки, неспособные существенно повлиять на темпы нашего наступления.

Продвигаясь к Волге, мы были всегда готовы ввязаться в драку, а иногда даже здорово рискнуть ради выигрыша во времени. Дело в том, что обеспечивать высокие темпы наступления танкового батальона, включая все его службы обеспечения, даже в идеальных условиях крайне сложно. График движения был весьма плотным, поэтому небоевые транспортные средства зачастую сильно отставали от нас. В августе мы наконец вплотную подошли к оперативной цели — к северному участку излучины Дона. И понимали, что время беззаботного продвижения по степи миновало, ибо река, как мы считали, представляла собой для отступавших русских последний рубеж, защищать который они будут до конца.

Уже темнело, когда поступило распоряжение остановиться на ночь в одном из ближайших сел. По данным воздушной разведки, признаков присутствия неприятельских сил в селе хотя и не обнаружено, их линия обороны проходит неподалеку у речки. Стояла жара, спасение приносил лишь прохладный ветер, дувший с севера. Днем прогремела короткая, но сильная гроза. Небеса вдруг разверзлись, но истосковавшаяся по воде, ссохшаяся земля мгновенно впитала обильную влагу, и сейчас парило. Мы зачарованно смотрели на вспышки молний, но надвинувшиеся грозовые тучи, в конце концов, скрыли их, пролившись ливнем, который, впрочем, желанной прохлады не принес. Мы остановились, едва завидев первые хаты. Офицеры были созваны на летучку. Я видел, как они стояли, прислушиваясь, и в бинокли осматривали подступы к селу. Двигатель я решил заглушить, и сразу все вокруг стало безмятежным и спокойным.

Еще мальчишкой я читал роман Михаила Шолохова «Тихий Дон», и описание предреволюционной обстановки поразило меня. Сейчас я по воле судьбы оказался заброшен туда, где развертывались описанные Шолоховым события. Как рассказывали, Шолохов до сих пор жил в одной из казацких станиц где-то неподалеку, так что она вполне могла оказаться этим самым селом. Персонажи Шолохова поразили меня и своим крестьянским духом, любовью к земле, запечатлевшись в моем сознании как символ несгибаемости и силы русского народа. А не пробудили ли мы дремавшего исполина? Я и думать не мог, что когда-нибудь окажусь на Дону, а если уж мне выпало бы здесь оказаться, я явно предпочел бы прибыть сюда в несколько ином качестве — как друг, но не как завоеватель. Но тут поступила команда продолжить движение, и вскоре мимо потянулись выкрашенные мелом глинобитные хаты села, названия которого мы даже не знали. Вообще в тот вечер все здесь показалось нам каким-то странным, чувствовалось, что сам здешний воздух отличается от обычного. Впрочем, я готов был отнести это на счет вконец расстроенных нервов.

Голова колонны состояла из восьми танков, и мы осторожно пробирались вперед. Наш командир гауптман Z, явно понадеявшись на нашу мощь, не удосужился провести разведку, как не дал распоряжения обозу чуть отстать. И наша колонна — танки, грузовики, автомобили-вездеходы — устремлялась вперед в надежде на скорый и удобный ночлег. Мы двигались бок о бок, рядом, по три машины на одной линии, и едва не задевая глинобитную стену хат, я выдвинул перископ, чтобы лучше видеть обстановку. За исключением шума, производимого нашей колонной, все здесь, казалось, дышало покоем, даже собаки, и те не лаяли. И все же, хоть описать это трудно, чувствовалось, что село это обитаемо, что где-то буквально в двух шагах от нас течет своя, неизвестная нам и не ощущаемая нами жизнь — но где? Верны ли данные люфтваффе о том, что русские при отступлении к Дону все же оставили это село? Мы уже успели углубиться в село настолько, что наши грузовики проезжали мимо первых домишек, и, казалось, тревожиться было совершенно не о чем. Гауптман Z находился в танке, идущем рядом, и командир танка велел мне увеличить скорость. И вот тут и начался ад!

По броне моего танка защелкали пули, потом глухо разорвалась ручная граната. По глупости поставив себя в положение мишеней для стрельбы, мы лихорадочно гадали, есть ли у русских кое-что посущественнее винтовок и автоматов для борьбы с нами. Ужас состоял в том, что мы не имели возможности применить против внезапно атаковавших нас русских наши танковые орудия, и оказались отрезаны от хвоста колонны. И снова «иваны» одурачили нас. Они сначала терпеливо выжидали, пока мы не продвинемся достаточно глубоко, а потом обстреляли наши грузовики. Пару раз рвануло — я заметил отсветы пламени на стене хаты. Грузовики были объяты пламенем, а наш стрелок, открыв люк, выглянул посмотреть, что происходит. По его словам, полнейший хаос, вопли отчаяния, все бегут, кто куда. Солдаты не скупились на брань в адрес нашего гауптмана Z. Мы оказались в ловушке — ни вперед, ни назад. Стрелок развернул башню, но стрелять было некуда, нападавшие оставались невидимками.

В тусклом свете единственной лампочки мы в нашем танке заспорили. И, как часто случалось в подобных ситуациях, я ощутил острейшее желание освободить кишечник. Когда командир танка приказал двигаться вперед, а потом свернуть, я крикнул, что с места не сдвинусь. Он напомнил мне, что, дескать, это приказ. Я по-прежнему никак не реагировал. Надо сказать, я по достоинству оценил его стремление свести конфликт к безобидному инциденту, «недоразумению», не более того, в противном случае, то есть дай он делу ход, это обернулось бы для меня, один Бог ведает, какими последствиями.

И тут стрельба столь, неожиданно начавшись, враз смолкла. Все, оказывается, заняло не более десятка минут. Отовсюду раздавались крики по-русски, и, по словам нашего стрелка, повсюду мелькали тени. После минут томительного ожидания вдруг по броне постучали — явился наш фельдфебель и заверил нас, что, мол, все спокойно, ни единого вражеского солдата не осталось.

Дорога уперлась в покрытую травой лужайку с водоемом в центре, вокруг которого очень удобно было развернуть круговую оборону. Позади догорали несколько наших грузовиков, с них пламя перекинулось и на крытые сеном хаты. Было много убитых и еще больше раненых, все наши переругивались, обвиняя друг друга во всех смертных грехах. Никто и не сомневался, что прояви мы надлежащую бдительность, этого досадного инцидента бы не случилось.

Постепенно обстановка нормализовалась, невзирая даже на продолжавшие гореть грузовики. Кто-то на противоположном конце пруда заиграл на губной гармошке, я улегся на траву и стал смотреть в небо.

Описанный инцидент многому научил нас — со временем все кусочки сложились в единую картину. Когда грузовики стали проезжать мимо первых хат, Артур, наш повар, вышел и, когда стал ломиться в дверь одной из хат, прямо через дверь в него и выстрелили, Артур погиб на месте, вот после этого и началась вся эта катавасия. И еще одно — гибель Артура, разумеется, все восприняли как беду, но при осмотре тела оказалось, что его карманы полны плитками шоколада. Мы в глаза не видели шоколада недели, наверное, три. Все кругом, как обычно, ссылались на перебои с войсковым подвозом. А между тем кое-кто из офицеров лакомился шоколадом, причем плитки были в той же обертке, что и обнаруженные в карманах погибшего Артура.

Около полуночи мы положили наших погибших товарищей в свежевырытые могилы под деревьями. Наш лейтенант произнес довольно корявую надгробную речь, хотя и нашел слова для каждого, однако, когда очередь дошла до Артура, он упомянул лишь его фамилию и воинское звание.

Я заметил, как пожилая женщина кивает мне из дверей одной из хат. Подойдя к ней, я рассмотрел ее поближе. Добрый взгляд, изрезанное морщинами лицо. Женщина была настолько запугана, что обратилась ко мне за разрешением пройти к одной из горящих хат. Я решил пойти вместе с ней. Она стала рассказывать мне о том, что в огне погибла молодая мать и ее маленькие дети, и, не выдержав, разрыдалась сама. В тот момент рухнула кровля, исключая даже малейшие шансы на спасение обитателей этого злосчастного дома. Но женщина продолжала вглядываться в дымящиеся головешки — все, что осталось от хаты, в надежде, что матери с детьми все же удалось спастись. Но старушка представления не имела, куда они могли деться сейчас. Когда мы шли обратно, я спросил у нее, что произошло вечером. Она рассказала мне, что едва успели прибыть русские, как сразу же за ними появились и мы, потом завязалась перестрелка, и что она очень перепугалась.

Чтобы без помех выспаться, я решил отправиться к своим товарищам, которых выставили на ночь в боевое охранение на северной окраине села. Перед нами лежало абсолютно ровное пространство — ни деревца, ни кустика, просто голая равнина. С ними я чувствовал себя в безопасности, и, проснувшись ранним утром, я услышал тишину. Жуткие события прошедшего дня и в особенности вечера казались далекими. Прибыл бензовоз, и с его прибытием снова закипела жизнь. После завтрака командиры взводов объявили нам, что на десять утра назначено начало атаки на русских. Дон лежал километрах в пяти, не больше, к северу. Наша задача состояла в том, чтобы ошеломить неприятеля внезапной атакой и гнать их до самого Дона. Один из водителей полугусеничного вездехода с противотанковым орудием был ранен во вчерашней стычке, и единственным опытным водителем оставался я. Меня решили усадить за руль вездехода, заверив, что мой танк без водителя не останется.

Подготовка к атаке много времени не заняла, однако все были недовольны, что нам так и не дали возможности провести основательную разведку местности, прилегавшей к Дону. Хотя люфтваффе предупреждали нас о концентрации зенитной артиллерии на берегу Дона, обо всем остальном мы практически не располагали сведениями об участке, на котором нам предстоит атаковать русских. Если судить по вчерашней стычке, у русских пехотинцев, судя по всему, противотанкового оружия не было, и исходили из того, что его не окажется и сегодня. Короче говоря, мы были настроены не давать врагу передышки и разделаться с ним раз и навсегда.

К десяти часам утра солнце стояло уже довольно высоко, причем нам предстояло атаковать со стороны солнца, что было немаловажным преимуществом. Но русские ничем не обнаруживали своего присутствия. Танки стали выползать из села, на ходу перестраиваясь в боевой порядок, наши полугусеничные машины следовали чуть позади. Часть наших пехотинцев прикрывалась броней танков, другие следовали вместе с нами. Взревели танковые двигатели, нажал на педаль газа и я, чтобы гулом двигателя, отдаленно напоминавшим вой наших пикирующих, попытаться испугать противника. Следуя за танками, я, пожалуй, впервые получил возможность лицезреть их с тыла. Разглядывая их, я поражался тому, какие же все-таки уродины, эти выплевывавшие синий дым машины. В них было что-то противоестественное, они олицетворяли дегуманизированное начало, и я во внезапном озарении понял это только сейчас. Расчет противотанкового орудия трясся в кузове, солдаты вглядывались вперед, ища возможные мишени — вражеские танки. Мы не строили иллюзий насчет предстоящей атаки, зная, что исход ее в любом случае определит наши дальнейшие действия. План атаки, разработанный нашим гауптманом Z, заключался в том, чтобы танками подавить позиции русских на пригорке, пехоте же надлежало подавлять все попытки неприятеля контратаковать нас. Но, как мы вскоре убедились, у русских на этот счет имелись свои планы.

Когда почти все танки выбрались на горку и стали видны русским, те соответствующим образом отреагировали. У них все-таки были 7,62-см противотанковые орудия, причем располагались они на хорошо замаскированных позициях. И русские обрушили на нас шквал огня. Стоя в чистом поле, став мишенями для неприятеля, наши танки не имели ни малейшей возможности выстоять. Две машины были подожжены буквально в первые секунды атаки, экипажам даже не удалось покинуть их, еще два танка были серьезно повреждены и, таким образом, выведены из боя, их экипажам удалось выбраться наружу. Остальные же машины вынуждены были повернуть назад. Наш лейтенант в панике приказал расчетам противотанковых орудий прикрывать возвышенность на случай, если русские бросятся вдогонку, мы же, водители, должны были во весь опор мчаться за танками обратно к селу, где предстояло перегруппировать силы. Мы были в бешенстве, а тут еще раздались два глухих взрыва — взорвался боекомплект двух подожженных машин.

Таким образом, уже второй раз за неполные сутки наш гауптман Z обрекал нас на верную гибель. Когда он появился в нашем подразделении, пошли слухи о том, что он выдвиженец генерала фон Аппеля, командующего нашей дивизией. Это обстоятельство, как и его напыщенные манеры, подчеркнуто «правильная» речь, его маниакальное стремление заполучить Железный крест, оттолкнуло от него большинство коллег-офицеров, не говоря уже о низших чинах. Даже в боевой обстановке он требовал, чтобы к нему обращались не иначе, как «герр гауптман», причем исключительно в третьем лице[19].

Тем временем наступил полдень, и гауптман Z вновь созвал офицеров на совещание, те доложили ему обстановку и получили новые приказы. Когда командиры взводов, лейтенанты, вернулись к нам для постановки боевой задачи, мы не поверили своим ушам. По сути, ничего абсурдного в приказе нашим пехотинцам окапываться и создать пулеметные гнезда в промежутках между нашими противотанковыми орудиями, но вот отправить всех до одного водителей вездеходов, включая и меня, в резерв пехотинцев и использовать для подноски боеприпасов — такое было неслыханным в военной практике. А если бы возникла крайняя ситуация, кто выводил бы в тыл противотанковые орудия? Ведь, если нам действовать согласно приказу гауптмана Z, мы бы находились от своих машин в доброй сотне метров и не поспели бы в нужный момент сесть за руль. Но, как говорится, приказ есть приказ.

И мы вместе с двумя пехотинцами стали ползком пробираться к линии нашей обороны, волоча за собой пулемет, автоматы, винтовки, саперные лопатки и вдобавок пару тяжеленных ящиков с патронами. А ползти пришлось по каким-то колдобинам, и от такого передвижения руки отнимались. Когда мы наконец добрались до позиций, там земля окаменела настолько, что стоять на ней на коленях было невозможно — все равно, что стоять на битом стекле. И пока мы окапывались, наши вели непрерывный огонь, не давая «Иванам» и головы поднять. Мы успели продвинуть наши противотанковые орудия, и теперь от русских нас отделяли какие-нибудь 60–70 метров.

Подобные ситуации иногда способны вызвать не совсем адекватные психологические реакции. Мы сознавали, что и противнику приходится тоже несладко в траншеях и окопах, и наша ненависть к нему куда-то испарилась, теперь объектом ее стали наши собственные командиры, в частности наш обожаемый гауптман Z.

Как только мы отрыли довольно мелкие окопчики, создав перед ними подобие бруствера из земли, и подложили под себя одеяла — иначе лежать было невозможно, все вроде стало переносимым. Нам принесли поесть, и когда наступил вечер, нас стала одолевать скука. Сложив руки рупором, мы стали кричать неприятелю: «Иван! Иван!», присовокупляя отборные оскорбления. Те тоже не оставались в долгу и обзывали нас «Фрицами» или, реже, «Михелями». Мы по опыту знали, что подобных перепалок с врагом наши офицеры терпеть не могли. По их мнению, с неприятелем не переругиваться надо было, а уничтожать его по всем правилам военного искусства, но поделать ничего не могли. В целом русские не стали тогда досаждать нам, если не считать отдельных выстрелов, а иногда и коротких автоматных очередей. И хотя их позиции по-прежнему оставались невидимыми, по звуку выстрелов мы приблизительно могли определить их местонахождение. Двое или трое из нас спали, а кто-то один следил за позициями на вершине пригорка. С наступлением темноты это стало куда утомительнее, и я, проснувшись, обнаружил, что мои товарищи вовсю храпят. Однако вряд ли «иванам» удалось бы подползти к нашим позициям незамеченными, принимая во внимание то, что мы были здесь, как известно, не одни. Глядя на все еще дымившиеся наши танки, я, конечно, жалел тех, кто в нем оказался — в конце концов, я сам был водителем танка и имел все шансы погибнуть в этом бою. Что ж, такова наша солдатская участь! Вскоре подполз наш фельдфебель и сообщил о передвижениях в стане противника. Он рассказал и о том, что наш гауптман Z получил по телефону внушение дивизионного командования за провал атаки и что он, судя по всему, будет отчаянно стараться упрочить свою пошатнувшуюся репутацию. В общем, фельдфебель предупредил нас, чтобы мы были готовы к любым неожиданностям.

Как же он оказался прав — не прошло и часа, как в наш окоп ползком пожаловал сам гауптман Z и без долгих предисловий перешел к делу: в час ночи нам предстоит атаковать противника из окопов с тем, чтобы отвлечь его и таким образом получить возможность вытащить из сгоревших танков тела наших погибших товарищей. Мы трое лишились дара речи — разумеется, о том, чтобы игнорировать его приказ не было и речи, но любой из нас имел куда больший боевой опыт, чем он. Спору нет, мы должны были позаботиться о погибших товарищах — как-никак, это два экипажа, но ради этого идти на новые жертвы?! Чистейшее безумие! Когда гауптман Z пополз в соседний окоп, мы с товарищами только молчаливо переглянулись. Легко представить, что творилось у нас в душе — мы воспринимали себя людьми, которых обрекал на верную гибель наш собственный командир и неисправимый идиот гауптман Z! Будь такая возможность, наверняка среди нас нашелся бы кто-то, кто решил бы перебежать к русским, лишь бы уклониться от выполнения этого безумного и бездумного приказа.

Наступил час ночи. Снова пожаловал гауптман Z, на сей раз в сопровождении двух лейтенантов — командиров взводов. Для него успели тем временем отрыть персональный окоп, откуда он намеревался руководить предстоящей операцией, причем собрался лично вести солдат в бой. Следует отдать ему должное — трусом гауптман Z не был. Ночь стояла звездная и тихая. Раньше мы слышали, как русские на позициях громко перекликались, кто-то из них наигрывал на губной гармошке все те же грустные русские мелодии. Мы крикнули им, чтобы те заткнулись — мол, нам хочется спать. В ответ раздался смех, а потом, что было совсем уж нетипично, кто-то выкрикнул в наш адрес оскорбление. Это нас доконало — теперь приказ гауптмана Z показался нам просто абсурдным и преступным.

Был дан сигнал к атаке. Я увидел, как гауптман Z, выбравшись из окопа, махал нам, призывая следовать за ним. Шаг за шагом, медленно мы стали подниматься по склону, остро сознавая, что каждый шаг приближает нас к позиции русских. Шепотом бранясь, двое моих товарищей тащили особой пулемет, автомат, а я, перекинув винтовку на спину, сгибался под тяжестью двух ящиков с патронами в руках. Краем глаза я видел какое-то движение там, где располагались позиции русских, но оттуда по-прежнему не доносилось ни звука. Будучи уже в считаных метрах от русских, мы старались ступать тише. Сосредоточенно вглядываясь в темноту перед собой, я в то же время не переставал думать о гауптмане Z. Мысль об этом человеке вызывала ярость и чувство полнейшей беспомощности. Неужели «иваны» не слышат, как мы приближаемся к ним? Неужели они не видят, как мы, крадучись, пробираемся в темноте? Или же видят, но хотят подпустить нас как можно ближе? Я вспомнил отца, все то, что он пытался внушить мне, вспомнил и о том, что оставался глух к его доводам, никак не желая верить в полнейшее безразличие германского офицера к участи подчиненных, считавшего солдата прежде всего пушечным мясом и средством защиты собственных привилегий. А сейчас я убеждался в правоте его слов на примере своего командира гауптмана Z.

И вот произошло именно то, чего мы так боялись. Прежде чем наши пехотинцы успели продвинуться достаточно близко к флангам русских, «иваны» решили положить конец этой игре. Внезапно небо озарила вспышка, и по нам полоснули бело-голубые очереди трассирующих пуль. Пулемет строчил неустанно. Оставалось только лежать, инстинктивно вжимаясь в матушку-землю. Наивная первобытная вера в то, что любой опасности можно избежать, если не думать о ней, заставляла меня даже не открывать глаз. А если русские под прикрытием огня перемахнут через эту горку, да и всадят нам в задницы штыки своих винтовок? Ведь и оглянуться не успеешь! Мои товарищи залегли в нескольких метрах от меня и ничем не выдавали своего присутствия. Под свист пролетавших у меня над головой пуль я судорожно пытался заслониться от них ящиками с патронами.

У молодых людей, как известно, реакция лучше, и я быстро оценил обстановку. Отовсюду слышались крики о помощи. Потом откуда-то справа раздался крик гауптмана Z: «Открыть огонь из пулеметов!», но, похоже, никто и не подумал выполнять этот приказ. В следующую секунду в ящик с патронами попала пуля. Интересно, прицельный это был выстрел или нет? Неужели русские заметили меня? Холодный ужас охватил меня, я затрясся от страха. Господи, мне ведь не было и двадцати, я хотел жить. Жить, а не погибать! Меня охватило абстрактное желание действовать. В отчаянии, я, обламывая ногти, пальцами стал разгребать землю, силясь отрыть хотя бы мелкий окопчик, рассчитывая, что, углубившись в землю хотя бы на пару сантиметров, я спасусь. Уцелею в этой мясорубке. Подтверждением тому, что я все еще оставался в живых, было ощущение стеблей сухой травы в руках. Стоявшие в нашем тылу танки открыли яростную ответную стрельбу по позициям русских, но что было толку — мы ведь лежали в двух шагах от неприятельских траншей!

После получаса, показавшегося мне вечностью, я почувствовал, что стрельба русских утихает. По цепи передали приказ гауптмана Z отходить на прежние позиции. Потом этот идиот лично завопил: «Прекратить атаку!» Будто мы бросились на позиции русских по собственной инициативе! И я, лежа, как попавшаяся в ловушку крыса, все же, повинуясь заложенной во мне прусской дисциплине, нащупал винтовку и стал отползать назад. Ящики с патронами я решил оставить. Первые несколько метров я пятился, не решаясь даже на сантиметр поднять задницу, и только оказавшись в зоне относительной безопасности от огня противника, решился наконец повернуться и ползти как подобает. Теперь передо мной возникла новая проблема — отыскать свой окоп, но когда все же нашел, эта жалкая ямка в земле показалась мне раем земным! Единственное, что я ощущал в тот момент, было подстеленное подо мной одеяло, я не хотел ничего слышать, ни на что смотреть. Даже думать, и то не хотел.

Не знаю, сколько я пролежал в этом состоянии, близком к прострации, но в чувства меня привело именно осознание того, что я пока что существую. Потом до меня донеслись крики гауптмана Z, и мне даже показалось, что я слышу свою фамилию. Потом я увидел, как он выбирается из своего укрытия. Ему хотелось знать, каковы остававшиеся в его распоряжении силы, однако до сих пор желающих бежать к нему с докладом не находилось. Постепенно приходя в себя, и я задал себе вопрос о том, живы ли мои товарищи и что с ними. Будучи с ними в тройке, но оставшись теперь в одиночестве, что я мог доложить гауптману? Может, они застряли где-нибудь по пути до своих окопов, забившись куда-нибудь в укромное местечко? Но будь так, кто-нибудь из них непременно позвал бы меня. Потом я задумался и о собственной участи — ведь, насколько я знал Z, от этого человека можно было ожидать всего, чего угодно — в том числе и такой формулировки: «Бросил в беде товарищей».

Я попытался в точности вспомнить, как все происходило. Когда русские открыли огонь, мои товарищи, как и я, сразу же плюхнулись наземь там, где стояли, но своими глазами я этого не видел. Да, честно говоря, и не старался увидеть, поскольку в тот момент думал только о себе. Если судить по крикам, раздававшимся сейчас отовсюду, не только меня одного волновала судьба товарищей. Сейчас, когда огонь почти прекратился, прислушавшись, я сообразил, что это кричат русские, они пытаются выдать себя за наших, отчего на душе становилось еще муторнее. Между тем небо быстро затянули облака, зарядил дождь, сначала мелкий, нудный, холодный, затем перешедший в настоящий ливень.

Вскоре гауптман Z, ползавший от окопа к окопу, добрался и до моего. Ох, как же я ненавидел его в ту минуту! Хотя он по-прежнему даже здесь и сейчас не мог расстаться со своей властной манерой общения с нижними чинами, я чувствовал, что он подавлен. Разумеется, я не смог сообщить ему ровным счетом ничего о своих товарищах, и он хотел знать почему.

— А потому, что подобраться к ним не было никакой возможности, попытайся я, и меня бы сейчас здесь не было. И у них тоже не было никакой возможности подобраться ко мне. А те, кто сумел отползти — считайте, в рубашке родились. Могу лишь предположить, что мои товарищи убиты, герр гауптман!

Он не мог не почувствовать желчи в моих словах, потому что только странно взглянул на меня, но ничего не сказал. Потом, оглядевшись, он велел мне сверить часы, после чего нанес мне еще один удар. Он сказал мне, что я по сигналу должен буду проползти вперед и выяснить, что произошло с моими товарищами, причем сказано это было таким тоном, словно он решил наложить на меня взыскание. Что же, приказы не обсуждают, и мне ничего не оставалось, как ответить: «Так точно, герр гауптман!» Потом Z пополз к другому окопу. Мысль о том, что мне предстоит снова вернуться в ад, которого я чудом избежал, была просто невыносима. Разумеется, мне было жаль моих товарищей, но я понимал и то, что и сам мог сейчас лежать там, истекая кровью и не в силах шевельнуться, уповая только на помощь. Вероятно, можно упрекнуть меня в эгоизме или даже в трусости и расчетливости, но ползти к врагу в пасть мне не хотелось, а хотелось остаться там, где я был, — в своем окопчике.

Когда Z вернулся в деревню и оттуда подал условный сигнал, я отправился в путь к кромке. Известковая земля сейчас промокла, превратившись в грязь, и вскоре я перемазался так, что стал похож на черта. Боясь лишний раз поднять задницу, я вжимался животом в грязь, двигаясь вперед наугад, даже толком не зная, куда я ползу. Было что-то около трех часов ночи, темень стояла, хоть глаз выколи. Потом я подумал, не повернуть ли назад и не доложить ли гауптману Z, что, дескать, да, я сползал туда и никого не нашел? Да, но где гарантия, что Z вновь не отправит меня на розыски? Как ни странно, но в этот момент мне вдруг вспомнился дом, родители, все их заботы и треволнения, я подумал о том, на какие жертвы им приходилось идти, чтобы вырастить меня. Война всегда казалась мне чередой славных дел, но ползти в грязи, Бог знает где, в чужой стране ночью — нет, это в моем понимании никак не вязалось со славой.

Вслушиваясь в ночь, я разбирал голоса русских, переговаривавшихся между собой: черт с ним, пусть это русские, пусть враги, но мне стало легче, когда я услышал человеческие голоса. Я с трудом подавлял в себе желание проорать им что-нибудь вроде: «Братья! Не стреляйте! Я ищу своих раненых товарищей, пропустите меня к себе, мы сядем и поговорим с вами, как солдаты, как друзья!» Я буквально окаменел от страха, когда увидел, как во тьме мелькнула небольшая тень. И тут же ощущение радости — наконец-то я нашел их! И в подтверждение моей догадки буквально перед носом замаячила еще одна такая же тень, и, приглядевшись, я разобрал знакомые кованые подошвы сапог. Потом я различил другого своего товарища, лежавшего чуть дальше. Полностью отдавая себе отчет в том, что нахожусь в двух шагах от неприятеля, я все же шепотом позвал их. Одного звали Эрих Мут, но ответа не получил. Я прополз чуть вперед и пошевелил подошвы, но безрезультатно — лежавший никак не реагировал. Я прополз еще дальше и попытался ощупать их лица. На пальцах я почувствовал что-то липкое. Кровь! Другой товарищ был без каски. Оба лежали ничком, поэтому я никак не мог добраться до их жетонов или вытащить солдатские книжки из нагрудных карманов. И все это время я ни на секунду не забывал о том, что в нескольких метрах от меня находились русские. Глядя на своих погибших товарищей, я подумал, а может, именно им достались предназначавшиеся мне пули?

Гауптман Z наблюдал, как я ползком возвращался в свой окоп.

— Убиты, герр гауптман! Оба! — с упреком прошептал я ему.

Он не спросил, почему я не снял с них жетоны и не взял солдатские книжки, но зато поинтересовался, прихватил я хотя бы их автоматы. Когда я сказал, что не прихватил, мне показалось, что он прошипел что-то вроде «идиот проклятый!» Потом кто-то подсунул мне разогретую банку консервов, помню, как я набросился на них. Поев, я попытался заснуть, но сырость и холод не давали. Гауптман Z все время давал какие-то распоряжения. Выяснилось, что потери наши тяжелые и на этот раз, и если судить по тону, каким подчиненные докладывали ему о них, они еле сдерживались, чтобы не обругать его на чем свет стоит. В неверном свете занимавшегося утра я видел гауптмана Z, как он в бинокль изучает позиции русских. Вдруг раздался выстрел, обычный выстрел, каких слышишь тысячами. И, что самое непонятное, выстрел прозвучал откуда-то слева, в то время как позиции русских лежали впереди. Я видел, как гауптман Z, дернувшись, повалился на бок, застыв в неудобной позе, а потом и вовсе исчез из поля зрения. Сонливость мою как рукой сняло, я лежал и ждал, что будет дальше. Но все было тихо, и я видел остальных, как они поглядывают из своих окопов.

Потом из села прибыл вестовой, он, явно ничего не подозревая, сразу же направился к окопу гауптмана Z. Я заметил, как вестовой засуетился, завертел головой и, заметив меня, махнул мне рукой, призывая подобраться поближе, но, очевидно, раздумав, бросился со всех ног назад в село. И тут же за ним, пригибаясь, побежали два наших лейтенанта. Уже почти совсем рассвело, и я заметил, что все смотрят на окоп Z. Вскоре по цепи передали, что, мол, лейтенант такой-то принял командование ротой. Все это означало, что гауптман Z погиб. Вскоре ко мне прислали еще одного солдата, но я и словом не обмолвился о том, что видел. Мы весь день проторчали в окопах, и с наступлением темноты нас сменила боевая группа Зауэра. Но ей, как выяснилось впоследствии, не удалось уничтожить этот плацдарм русских на берегу Дона. Дело в том, что из Ставки (советского Верховного главнокомандования) поступил приказ любой ценой удержать этот важный рубеж, потому что ударом именно оттуда в ноябре 1942 года войска маршала Рокоссовского прорвали нашу оборону и захлопнули кольцо окружения 6-й армии Паулюса под Сталинградом.

Я был безмерно рад снова оказаться в селе и в своем подразделении. Следующей ночью солдатам из группы Зауэра все же удалось оттащить тела погибших на нейтральную полосу, в балку, где их, уложив в ряд, накрыли брезентом. Почти все они были моими близкими друзьями, их собрались похоронить в братской могиле. По обычаю, каждый из нас, проходя мимо них, поднимал брезент. Я оглядел своих товарищей и пристально вгляделся в мертвое лицо гауптмана Z. Пуля вошла в голову слева чуть пониже скулы, вышла с правой стороны, изуродовав лицо нашего командира роты почти до неузнаваемости. Именно это я и предполагал.

Никто по поводу странной гибели гауптмана Z не задавал вопросов, а о каком-то там расследовании и говорить нечего. Каждый знал о привычке гауптмана вертеть головой, рассматривая местность в бинокль, и кто знает, в какую сторону повернулась его голова, когда в нее угодила пуля. А те, кто догадывался, предпочитали молчать. После заупокойной мессы и похорон все вернулись к исполнению своих обязанностей. Я незаметно подошел к моему товарищу, который занимал окоп слева от моего и кто, как мне было известно, был непревзойденным стрелком.

— Приветик, Зепп! — обратился я к нему. — Хреноваты дела, а?

— Хреноваты, — согласился он. — Слишком много наших перебило. И, самое главное, зазря людей положили! А все эта сволочь!

Я молча кивнул и похлопал его по плечу. А что было говорить? Да и о чем? Мы только взглянули друг другу в глаза и никогда больше к этой теме не возвращались.

Тернистый путь до Сталинграда

Коль люди глупы без меры,

К чему же черту быть умнее их?…

Гёте, Фауст

Далее наша дивизия следовала в южном направлении, где тщательно спланированный и умело организованный отход частей Красной Армии под командованием Тимошенко доставлял нам немало головной боли. Один из водителей танка занемог, и мне приказали срочно заменить его. Пару недель спустя сообщили, что он умер от тифа. После немногочисленных, хотя в целом успешных мелких операций у моего танка полетела муфта сцепления, а такой ремонт в полевых условиях был невозможен — пришлось дожидаться, пока поступит новая муфта. Было принято решение, что наш батальон отправится дальше, я же вместе с танком останусь в одном из близлежащих сел под названием Маньково дожидаться прибытия ремонтной бригады.

Село Маньково простерлось на пыльной степной равнине. Большинство домишек были низкими, со свисавшими почти до самой земли соломенными крышами — так, видимо, легче было противостоять иссушающим восточным ветрам, преобладавшим здесь зимой. Здешние деревья тоже выглядели кряжистыми, прибитыми ветрами, улицы — широченными и совершенно немощеными. Пока батальон собирался в дорогу, я облюбовал местечко для палатки как раз напротив колодца у одной из хатенок. Со мной было решено оставить восемнадцатилетнего салажонка, только что прикомандированного из Германии, — бросить здесь меня одного начальство, по-видимому, опасалось. Нас успокоили, что, мол, ремонтники прибудут дня через два, самое позднее, через три, и выдали достаточное количество провизии на этот срок. Мы считали минуты, пока отчалит наш батальон, чтобы тогда вдоволь насладиться бездельем. Установив палатку на мягкой траве под яблоней, мы отправились изучать местность. День стоял солнечный, деревня выглядела в целом приветливо — почти все дома окружали сады, и довольно большие, с ярко выкрашенными заборами. Выяснилось, что Маньково куда больше, чем нам показалось вначале, и мы даже обнаружили еще одно наше подразделение, расквартированное на другом конце села.

В первую ночь у моего напарника подскочила температура. На его счастье, у наших соседей был врач. Осмотрев моего товарища, врач тут же оставил его у себя в передвижном медпункте. Когда я на следующее утро пришел справиться о нем, выяснилось, что подразделение внезапно отбыло в неизвестном направлении. Вот так я и остался единственным немцем в Маньково, и, честно говоря, тогда даже не мог уразуметь, хорошо это или плохо. Сидя в палатке, я созерцал сельскую жизнь. По улице всегда кто-то двигался, подталкивая перед собой тележку или же таща на веревке домашний скот. Иногда местные жители, завидев меня, кивали в знак приветствия, и я кивал в ответ. Хотя мое положение было более чем странным, тем не менее ни опасности, ни враждебности я не ощущал, поскольку не сомневался в том, что все русские прекрасно понимали, какова окажется их участь, если со мной что-нибудь случится. Село со всех сторон окружали необозримые поля, настолько огромные, что и конца не было видно.

Позже выяснилось, что до войны Маньково было частью большого колхоза. У дороги неподалеку под навесом располагалась машинно-тракторная станция, как мне объяснили. Понятно, что тракторов и след простыл, но там оставалось много различного другого сельхозоборудования. Бросались в глаза комбайны, огромные по немецким меркам. Около навеса на лавочке сидели несколько мужчин, очевидно механиков, и женщина. Все пристально оглядывали меня, пока я проходил мимо. Когда я заговорил с ними, они разволновались и тут же стали уверять меня, что, мол, все это бесполезный хлам, очевидно считая, что я направлен сюда реквизировать то немногое, что еще оставалось из бывшего колхозного добра. Когда я поинтересовался у них, куда делись тракторы, мне сказали, что все они были изъяты для нужд Красной Армии. Детей в деревне было немного. Сколько я их ни отгонял от танка, они все равно являлись каждый день поиграть около моей неисправной машины. Когда несколько мальчишек вскарабкались на башню, я вывел крупными русскими буквами «Нельзя!». Солнце уже заходило, когда вдруг появился русский «Як». Пройдя над деревней на бреющем, он явно заметил и мой танк. Так что игравшие на нем дети, оказались как нельзя кстати. Я притаился за деревом с винтовкой, однако открыть огонь по самолету не решился.

Так прошло три дня, потом четыре или даже все пять, но ни ремонтников, ни запчастей не было. Как не было вообще ни одной немецкой части. Между моей палаткой и одной из хат располагался колодец, из которого брали воду жители нескольких близлежащих домов. Возле него всегда толпились местные крестьяне. Естественно, каждый, кто являлся сюда за водой, заглядывался на меня и. на мою палатку, но ни один из жителей так и не осмелился заговорить со мной. Я-то сам заговаривал, но все мои попытки наталкивались на вежливые, но односложные ответы — даже о погоде и то разговора не получалось. Кстати, погода все это время стояла отменная. У меня была сковородка, и иногда я поджаривал на ней еду на костре. В танке валялось несколько книжек, с помощью которых я на время избавлялся от вызванной вынужденным бездельем и одиночеством скуки. Так прошла неделя, и я заметил, что провиант на исходе. К этому времени мне все же удалось завязать некоторое подобие знакомства с живущими в хате рядом людьми, и однажды вечером, когда все были дома, я решил к ним заявиться в гости. Семья сидела за большим круглым столом, было время ужина. При виде меня никто из-за стола не поднялся, хотя головы всех сидящих, как по команде, повернулись ко мне. Я решил сразу взять быка за рога, выложив им, что, дескать, съестные припасы истощились и что я готов делить с ними их скромную трапезу до прибытия своих. Глава семьи был пожилой коренастый мужчина лет шестидесяти, почти лысый. Его жена, сухонькая и низкорослая женщина, в глазах которой читался здравый смысл и крестьянская смекалка, оказалась очень милой. Была еще и невестка, ее звали Соней. Соне было под тридцать, у нее было двое мальчишек, старшему было лет десять, младшему около восьми, кроме них, дочь, девочка лет пяти и еще грудной ребенок. Кате, младшей дочери хозяев, было примерно столько, сколько и мне, может, на пару лет она была старше. Катя была симпатичная русоволосая девушка. Меня удивило, что все они будто ждали меня, то есть совершенно не были удивлены моему внезапному визиту. Женщины быстро обменялись словами, тон в котором задавала Магда (мать), которая коротко и ясно подвела итог: «Хорошо!» Вообще, надо сказать, что, когда я стал уходить, меня провожали чуть ли не с радушием.

Позже вечером, когда я сидел с книжкой у колодца, один из мальчишек, Игорь, принес мне кружку чаю, сказав, что бабушка велела передать. Я поблагодарил его и, чувствуя, что ему хочется переброситься со мной словом, позволил ему залезть на танк. Я подружился и с хозяйским псом, который по утрам прибегал ко мне в палатку, и мне было приятно погладить его, приласкать. Согласно армейскому приказу все оккупационные войска даже в России продолжали жить по берлинскому времени, и по моим часам рассветало здесь часа в два-три ночи, а темнело уже в шесть вечера. У моих русских знакомых часов не было, вся их жизнь шла согласно природному времени, посему я уже несколько дней спустя не выдержал и стал жить по местному времени.

С первыми лучами солнца на следующий день я, откинув полог палатки, выглянул наружу и стал дожидаться, что произойдет. Из трубы поднимался дым, и вскоре Соня показалась у колодца. Когда я подошел и, набрав ведро воды, вылил его на себя, она отступила в сторону и, глядя на меня, стала напевать что-то про себя. Я почувствовал себя не в своей тарелке. Повторяю, хоть мне успело стукнуть двадцать, у меня не было почти никакого опыта общения с женским полом, и мне, честно говоря, стало на самом деле не по себе под пристальным взором Сони.

— Через десять минут приходите, завтрак будет готов, — сообщила женщина.

Хата состояла только из одной общей комнаты, возле дверей расположилась глиняная печь. Доски пола были обструганы кое-как, потолок как таковой отсутствовал. Я созерцал солому и балки, на которых была развешана всякая утварь. По углам стояли просторные кровати, одна — отца и матери, на другой спала Соня, мальчишки и грудной ребенок, а третья предназначалась Кате и Тане, дочери Сони. Стены хаты были довольно толстые, шершавые, беленные известкой, окошки совсем крохотные, к тому же не открывались. На крыльцо вела тяжеленная дверь. В центре хаты стоял стол, над ним висела допотопная керосиновая лампа. Керосина в ней, разумеется, не было. Вдоль стен расположились грубо сколоченные полки и шкафы, где стояли чашки, тарелки, кружки, кувшины. Рассаживались все на скамьях, на сундуке и на табуретках. Но должен сказать, даже при этой нищете хозяева были людьми чистоплотными.

Дверь днем всегда стояла настежь, ее запирали только на ночь. Войдя, я увидел, что все уже собрались за столом, и у меня отчего-то сразу стало легче на душе. Соня хлопотала у плиты. Мать усадила меня рядом с собой и осведомилась, можно ли называть меня «Генри». Видимо, для русскоговорящих людей так было удобнее. Отец произнес краткую молитву, после чего все, сидя, поклонились висевшей в левом углу хаты иконе. В плетеной хлебнице лежал нарезанный непривычно толстыми ломтями великолепный домашней выпечки хлеб. Соня вытащила из плиты чугунок с молочным супом и поставила его на стол. Все получили по деревянной ложке, первым суп зачерпнул отец, его примеру последовали остальные члены семьи, с аппетитом закусывая суп хлебом. Вскоре выяснилось, что я съел меньше всех, и хозяева даже захихикали — мол, что за едок! Покончив с супом, мы принялись за творог, а потом отец возблагодарил Господа за еду и принялся раскуривать трубку. Вонь от табака, которым она была набита, была воистину ужасающей, но атмосфера после еды стала другой, куда более непринужденной. Мне казалось, что я вдруг оказался отброшен лет на двести в прошлое, ибо мне ни разу не приходилось сталкиваться у себя на родине с подобного рода домостроем. Но ощущение было отнюдь не неприятным.

Вскоре отец отправился на ферму, а Катя в деревенскую аптеку — она работала там провизором. Однажды я из чистого интереса зашел в эту аптеку. За исключением сушеных трав и всякого рода народных снадобий, там ничего не продавалось. Зайдя, я, непонятно почему, страшно смутился, тем более что Катя явно не была расположена к беседе, и постарался поскорее уйти. Больше я в это заведение не заходил. Я коротал длинные летние дни, разгуливая по деревне голым по пояс. Местные, хоть и вели себя сдержанно, но настроены были вполне дружелюбно. Я прекрасно понимал, что каждый мой шаг здесь известен всем и каждому, но они предпочитали не лезть ко мне в друзья. Отец весь день оставался на ферме, и когда Катя пришла домой на обеденный перерыв, мы пообедали: обычный борщ и хлеб. Ужины по вечерам были куда сытнее — картофель, помидоры, другие овощи, яйца и мясо. Все ели из одной большой сковороды. Я узнал, что если люди едят из общей посуды, это способствует укреплению доверия между ними, возникают особые неписаные правила общения. Я сразу заметил, что отец всегда первым приступал к еде и последним ее заканчивал, и всегда следовал этому застольному обычаю. Я попытался помочь этим людям в разных мелочах: следил, чтобы в ведрах у двери всегда была вода и достаточно дров у крыльца в ящике. Мальчики в какие-то дни ходили в школу. Как мне сказали, все учителя были женщины, во второй половине дня они трудились у себя по хозяйству, а с утра вели занятия. Инициатором этой затеи была Соня. Один раз я даже помог ребятам выполнить простенькое задание по арифметике.

Дни проходили в бездеятельности и полнейшей беззаботности. Чувствовал я себя прекрасно. Моих знаний по русскому языку вполне хватало для обычной беседы, хотя время от времени, когда мы сидели за столом, я замечал, что не всегда понимаю своих друзей. Обычно они смотрели на меня и хохотали, но без издевки, чисто по-дружески, всегда оставаясь тактичными, чтобы ненароком не оскорбить меня. Однажды я решил их разыграть — поднялся из-за стола, сбегал за винтовкой и пригрозил расстрелять их всех. Все было воспринято как шутка, они хохотали до упаду, было видно, что им мои выходки нравятся. После ужина мы с отцом сидели у хаты и играли с детьми. Никаких игрушек у мальчишек не было, даже обычного мяча, но крестьяне — народ, как известно, изобретательный, и мы всегда находили во что поиграть: например, в прятки или бросали подковы кто дальше, а когда я позволил им обыграть себя, они пришли в такой восторг, что на все село растрезвонили новость о том, что, дескать, обставили немца. Иногда по ночам мне казалось, что я в отдалении слышу звуки боя, но я сумел убедить себя в том, что сейчас война не имеет ко мне ни малейшего отношения, и ничего не желал знать о ней.

Однажды в воскресенье Соня уронила ведро в колодец. Ведра, как и все остальное тогда в русских селах, были на вес золота, и ей крепко досталось от родственников, причем, на мой взгляд, обвиняли ее совершенно зря. Отец наотрез отказался лезть в колодец, ссылаясь на якобы больную ногу, на которую прежде не жаловался. Когда я спросил его, найдется ли шест подлиннее, он тут же приволок откуда-то стропило и торжественно вручил его мне. Как я тут же сообразил, вся надежда была на меня. Непонятно, как следовало это воспринимать, то ли как великую честь, то ли, напротив, с раздражением. Очень ловко, почти незаметно они подвели меня к этому самому колодцу — мол, давай, полезай и вытаскивай ведро. Колодец был, наверное, с метр в диаметре, может, немного больше; сбоку имелись вбитые в стенку камни, нечто вроде ступенек, так что опереться было на что. Отец привязал мне к поясу веревку, вообще все старались мне угодить, и не успел я оглянуться, как уже спускался по осклизлым камням вниз.

Добравшись наконец до дна, я оказался над самой водой. Отец спустил мне на веревке шест. Все уставились в колодец, закрывая собой свет и выкрикивая полезные советы. Только оказавшись в этом колодце, я сообразил, насколько я зависел от них. Опустив шест в воду, я быстро нащупал ведро, кое-как подцепил его и после нескольких неудачных попыток все же переправил им ценный груз наверх. Меня встретили криками «ура!», за эти месяцы на Восточном фронте я успел хорошо изучить эти торжествующие крики — с ними красноармейцы шли в атаку на нас. Подняться наверх оказалось куда труднее, чем опускаться, и когда я, мокрый и исцарапанный, выбрался из колодца, меня встретили, как гладиатора-победителя. Соня бросилась было обнимать меня, правда, мать тут же одернула ее. Далее последовал взрыв крестьянского остроумия, все были счастливы безмерно, включая и меня самого. Вечером это событие послужило поводом к торжеству — Соня с матерью испекли специально для меня вкусные оладьи.

Я все чаще и чаще ощущал себя своего рода дармоедом, пятым колесом в телеге: взрослый здоровый молодой человек целыми днями околачивается, не зная, чем себя занять. Однажды я обратился к отцу и попросил взять меня с собой на ферму поработать. Он согласился не сразу, очевидно, прикидывал, что к чему, а потом, как-то вечером сказал мне, что, мол, готовься, завтра с утра пойдем. И мы после завтрака пошли на дорогу, где уже собралась группа местных. Тут же подъехали две допотопные телеги, на которых мы тряслись по пыльной степи к ферме. Большинство рабочих были женщины, молодые девушки и мальчишки-подростки. Было и несколько мужчин старше пятидесяти. Все перебрасывались дежурными остротами, но я чувствовал, что мое присутствие ощущается. Скоро они затянули свои мелодичные и грустные русские песни, и потом очень обрадовались, когда я наградил их аплодисментами. Вокруг лежала тихая, спокойная степь, урожай был уже собран и лежал вокруг в скирдах. Наша работа заключалась в том, чтобы собирать составленные в скирды снопы, грузить их на телеги и перевозить их в маленькие деревянные сараи, стоявшие на подпорках — защита от мышей и крыс. Было весело, и я впервые со всей остротой ощутил, что я не виноват в том, что началась эта война. Работа была хорошо организована Машей, бывшим секретарем колхоза. Это была женщина лет сорока, ее слово было здесь законом, и, если она распоряжалась, чтобы кто-нибудь подменил уставшего товарища, никто и не думал протестовать, включая, разумеется, и меня.

Незадолго до полудня был объявлен перерыв, я разделся до пояса и чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Стали раздавать хлеб и домашний сыр, царила атмосфера коммуны. Не позабыли и про воду, чтобы утолить жажду. В полдень доставили огромную бочку густого супа, который все принялись разливать кто в банки, кто в глиняные миски. Борщ был такой густой, что ложка стояла, и на вкус был божественным. Насытившись, мы легли отдохнуть на траву в тени амбара. Несмотря на все мои попытки расположиться поближе к какой-нибудь из девушек, у меня ничего не вышло — я всегда оказывался рядом с отцом семейства или каким-нибудь другим стариком. Незаметно я задремал, а когда меня растолкали, работать, честно говоря, не очень хотелось. Но я чувствовал, что нельзя просто так бросить и уйти или продолжать валяться на траве, когда другие вкалывают. Вечером, сидя за чисто выскобленным столом рядом с матерью, я чувствовал глубокое удовлетворение от того, что на сей раз я ем свой честно заработанный хлеб. Однажды вечером раздался гром, похоже было, что собиралась гроза. Отец предупредил меня о том, как бы ветром не сдуло мою палатку, так что, мол, лучше будет остаться на ночь в доме. Я мгновенно вспомнил о красавице Кате и согласился. Свое одеяло я постелил у стенки, почти у самых дверей. Когда стемнело, на стол поставили свечу. Все уже заснули, мне не спалось, я разглядывал мерцавшие на стене тени. Снаружи бушевала гроза, сквозь оконца хаты прорывались сполохи молний, приятно было ощутить себя под крышей дома, среди отзывчивых людей.

С этого времени считалось само собой разумеющимся, когда я с утра вместе с отцом семейства отправлялся на ферму и ночевал в доме. Однажды, в субботу вечером, отец кивком пригласил следовать за ним. Мы пошли на другой конец села в крестьянский дом. Там на расшатанных скамьях вдоль стен сидело довольно много народу, одни мужчины. В хате было жутко накурено, шумно, меня приветствовали кивками, громко произнося мое имя. Руководил всем Леон, и отец попросил меня дать ему немного денег, рублей. И пошло-поехало — стаканы почти не оставались пустыми. Что наливал в них Леон, я понятия не имел, но штука эта оказалась для меня крепковата. Примерно час спустя, хоть я пытался сохранять самоконтроль, почувствовал, что пьян, и пьян сильно. Я уже не помню, как мы с отцом возвращались домой. На мое счастье, деревенские улицы были достаточно широки, а в придорожных канавах не было воды. Как мне на следующий день сообщил отец, я даже пытался что-то спеть, скорее всего, «Лили Марлен», перебудив полсела. Как только мы оказались в хате, нам приспичило поесть и мы стали искать еду почему-то под столом, а потом нас разобрал смех, пока матери это все не надоело, и она не утихомирила нас.

Такая жизнь продолжалась еще недели две, ничего экстраординарного не происходило — работа на солнце, еда, сон и сборища у Леона. Теперь уже все в деревне запросто называли меня по имени, но, как я ни пытался, завести роман с какой-нибудь из местных девушек не удавалось. А мне этого от души хотелось. Это шло бы вразрез со всеми предписаниями военного времени, но мне не раз приходило в голову, что скажи Катя хоть слово и если бы жители деревни приняли бы меня, я послал бы к чертям и войну, и армию и, что вполне возможно, меня бы укрыли от гнева моих начальников на всю оставшуюся жизнь. И все это время мой танк стоял как вкопанный, постепенно зарастая сорняками; все в деревне, казалось, привыкли к нему, считая его чем-то вроде части пейзажа.

И вот в одну из суббот или воскресений, когда мы с отцом, придя с работы, отправились, как обычно, к Леону, к нему в дом прибежал запыхавшийся мальчишка. Мальчик сообщил, что у моего танка стоит немецкий армейский автомобиль и трое военных и что они хотят знать, где я. «Боже, только не это!» — мелькнула в голове мысль, вероятно, на мне лица не было, потому что Леон осведомился, не случилось ли чего. Собираясь с мыслями, я медленно побрел к танку. В голове царила неразбериха, и, когда я завернул за угол, в одних штанах и нательной рубахе и вдобавок босиком, я заметил тот самый военный автомобиль! Механики уже вовсю работали, исправляя сцепление, и уже почти закончили. Фельдфебель в форме с иголочки смерил меня презрительным взглядом. Внезапно я понял, отчего русским был так ненавистен этот серо-зеленый цвет. Обгоревший на солнце до черноты, я сейчас почти не отличался от местных крестьян. Фельдфебель велел мне собрать свой скарб и уложить его в танк. Мать и все остальные члены приютившей меня семьи стояли в отдалении и молча созерцали сцену. Потом пожаловал и сам глава семейства. При виде русских, глазевших на нас, мои немецкие товарищи разразились хохотом и стали отпускать в их адрес шуточки. Я же готов был убить их на месте.

Выяснилось, что когда наша дивизия покинула это село больше месяца тому назад, она так торопилась к Сталинграду, и что у ремонтников и без меня был хлопот полон рот. То есть обо мне просто забыли. Слушая все эти объяснения, я вдруг осознал, что, мне, по сути, наплевать на них, что я за это время, проведенное вдали от фронта и армии, просто потерял к ним интерес. Единственное, о чем я мог думать, так это о том, что мне сейчас предстояло уехать из ставшего мне чуть ли не родным Манькова и расстаться с теми, с кем я успел сблизиться, причем расстаться на всю жизнь.

Тем временем ремонт был закончен, и фельдфебелю загорелось лично проверить качество ремонта на месте, чем избавил меня лезть в танк на глазах у всех. А все между тем не спускали с нас глаз, стоя у дверей в хату. Я направился к ним, они посторонились, пропуская меня в эту убогую хатенку, ставшую для меня едва ли не домом родным, бросить последний взгляд. Никто из семейства не стал мне мешать, все понимали, что за мысли у меня в голове, а фельдфебель, стоя у танка, что-то орал мне вслед. Выйдя на улицу, я подошел к главе семьи, и тот обнял меня на прощание, похлопал меня по спине, а потом презрительно покачал головой, как бы желая мне показать, что без формы я ему нравлюсь больше. Мать тоже обняла меня на прощание, расплакалась, что-то бормоча о своих сыновьях, которые были в Красной Армии, о том, что мы могли бы с ними быть друзьями, если бы не эта окаянная война, и что теперь для меня снова начнется это смертоубийство. «Тебе ведь понравилось у нас в селе, правда, Генри?» — сказала она, но я не мог говорить — мешал проклятый комок в горле, который я, как ни силился, не мог проглотить. Я поцеловал детей, мальчишки цеплялись за меня, а девочка, глядя на бабушку, тоже расплакалась.

Потом я подошел к Кате и Соне, и стоило мне лишь взглянуть на них, как обе они, раскрыв объятия, прижали меня к себе и поцеловали меня, после чего бросились в дом. Мне даже показалось, что оттуда донесся плач. Танк уже исчезал в облаке пыли, когда я усаживался в открытый автомобиль, чтобы ехать вслед. Взревел двигатель, и мы понеслись сквозь степную пылищу, и я махал, махал этим людям до тех, пор, пока они не скрылись из виду. Ну почему жизнь такова? Мне казалось, что сердце мое разрывается.

Когда я вернулся в часть, нам снова предстояло наступление. Красная Армия вынуждена была снова отступать, но отступала вполне упорядоченно, и русским даже удалось прорвать линию наступления Паулюса, главным образом на участках наших союзников. Нам приходилось сталкиваться с серьезными проблемами по части связи, а русские, их Верховное командование, снова переживали подъем боевого духа. Беспокоящие вылазки танков «Т-34» в наш тыл доставляли нам немало головной боли, заставляя командование на ходу перекраивать планы наступления, что, конечно же, влекло за собой рост потерь и хаос сразу на многих участках фронта. Мне не раз приходилось видеть, как телефонисты, сидя под открытым небом рядом с палатками, отчаянно крутили ручки, пытаясь дозвониться, но, по-видимому, без особого успеха. Доведенные до истерики штабисты вновь и вновь требовали связи. Солдаты-связисты, с катушками на боку выбивались из сил: едва успев соединить разорванные провода в одном месте, они бежали к месту другого обрыва. Проблема эта была неисчерпаема, и наверняка не было простой случайностью, что стоило нам отконвоировать пленных в тыл, как всякий раз случались перебои в связи.

Как-то к нам в плен попал немец из Поволжья. Ганс родился в Саратовской области, где проживало много немцев и где вовсю говорили по-немецки. Наш пленник всю жизнь прожил на Саратовщине и рассказывал, что там было неплохо. Было решено оставить его, потому что о лучшем организаторе, к тому же переводчике, и мечтать не приходилось. Ганса переодели в нашу форму, но без орла и свастики, но оружия ему не выдали. Говорил он со странным старомодным акцентом, создавалось впечатление, что в среде приволжских немцев время замерло где-нибудь в XVIII столетии в период правления царицы Екатерины, уговорившей немцев из Швабии перебраться на Саратовщину. Гансу было лет 35, он был человеком воспитанным, и я никогда не упускал возможности поговорить с ним. Когда я однажды завел разговор на политические темы, пытаясь убедить его в том, какое зло большевизм, Ганс сразу как- то притих, а когда я спросил его, соглашался ли он с моими суждениями, он ответил: «Хорошо, Генри, ты, может быть, и прав, ошибок у них предостаточно, даже преступлений; к большевикам примазалось несметное количество карьеристов, но я считаю, что ты не прав, считая большевизм злом, — это весьма гуманное мировоззрение, но в нас до сих пор глубоко укоренились пережитки прошлого, природу человека не так-то просто исправить». Вскоре после этого Гансу приказали присутствовать в качестве переводчика на допросе группы пленных советских офицеров. Я тоже присутствовал, и видел, что ему было невмоготу заниматься этим. На следующее утро его нашли мертвым в хате, где проживал наш фельдфебель, — Ганс застрелился из его пистолета.

И тут мне, без всякого преувеличения, подвалило счастье. Я получил отпуск на родину в Германию сроком на один месяц! Когда мне сначала сказали, что и моя фамилия среди отпускников, я не поверил. Тем более что моя репутация у командования батальона была хуже некуда. Но когда наш фельдфебель зачитал список отъезжавших на родину перед строем, мне казалось, я в раю.

Нашу группу — человек, наверное, шесть — на грузовике доставили на ближайшую станцию, где перегрузили в товарные вагоны, на которых нам предстояло добираться до Харькова, а по прибытии туда сообщить коменданту станции. Харьков был центром сбора отпускников со всех участков фронта южного направления для последующей отправки в рейх. Как и сотни других, нас разместили в большом зале здания, находившегося на вокзальной площади. Офицеры спали на раскладушках, а мы, солдаты, то есть публика попроще, ютились прямо на расстеленных одеялах на полу. Но нас это вполне устраивало! Мы привыкли спать в жутких условиях, тем более мы знали, что едем не куда-нибудь, а домой, в отпуск, в Германию. Кормили нас вполне сносно, насколько армейская пища вообще может быть сносной, в двух шагах располагался кинотеатр, где целый день крутили старые фильмы. Там были даже полки со всевозможными книгами, кроме того, дни напролет мы резались в карты, была возможность и поиграть в шахматы. Всем нам было приказано пройти санитарную обработку на предмет дезинсекции, то бишь избавления нас от вшей, и каждый из нас получил чемодан — на время, по возвращении его полагалось сдать — с новым нижним бельем и, в случае надобности, новым обмундированием. Мы не особенно печалились по поводу того, что проторчали эти несколько дней в Харькове, зная, что отсчет отпускных дней пойдет с момента рапорта коменданту в ближайшем к месту нашего проживания в рейхе городе.

И когда нас, около тысячи отпускников, представителей всех видов сухопутных войск, включая люфтваффе и «ваффен СС», посадили на поезд дальнего следования, прибыл такой же длинный состав, но уже с теми, кто возвращался с родины на фронт, подошла наша очередь. Мы неторопливо отправились в западном направлении. Как всегда, была масса слухов, в которые мы и сами внесли свою скромную лепту, но никто из нас в точности не знал, каким именно путем нас повезут в Германию. Впрочем, нас это заботило мало. Все было разумно организовано нашим комендантом эшелона, неким гауптманом. Это был уже пожилой по нашим меркам человек, лет сорока. Мы прозвали его «вишневой запеканкой» — за характерный для пьющих людей сизоватый цвет лица. Раз в день на какой-нибудь станции наш состав отгоняли на запасный путь, и наш краснолицый комендант эшелона развивал непомерную активность, в результате которой мы исправно получали горячую пищу, ячменный эрзац-кофе, а также ужин и завтрак сухим пайком.

Настроение было лучше некуда. Любая задержка воспринималась как лишний день вдали от передовой: мы ехали домой — вот что было главным и решающим. Большинство из нас не видело Германии как минимум год, и все разговоры были о наших любимых и о том, что мы первым делом сделаем, оказавшись в родных стенах. Все мы старались не думать о том, что это всего лишь месяц или четыре недели, которые пролетят незаметно, и нам снова предстоит возвращение на фронт. Мы жили настоящим и ближайшим будущим. Хотя все купе были забиты до отказа, никто не хныкал по поводу нехватки места даже ночью. Повторяю, наш настрой сводился к следующему: сегодня есть сегодня, а завтра будет завтра. Весь офицерский состав ехал в вагонах второго класса, куда менее переполненных, а от полковника и выше — по два человека в купе, а иногда поодиночке, их денщики размещались все вместе.

Когда мы пересекли румынскую границу в районе Яссы, каждый из нас получил большой пакет («пакет от фюрера»), копченая колбаса и другие деликатесы, произведенные на оккупированных территориях. Уж кому-кому, а нам было хорошо известно, как голодали русские, но я сильно сомневаюсь, что это вызывало у нас укоры совести от сознания того, что мы отбираем от них последний кусок. В конце концов, от нас ведь постоянно требовали проявления твердости во всем.

В Бухарест мы прибыли прекрасным солнечным утром; наш комендант эшелона скрипучим голосом через громкоговоритель объявил, что здесь нам предстоит пересадка и что поезд на Вену отходит от другой платформы через двенадцать часов. Но вышло так, что в Бухаресте мы задержались не на полсуток, как было объявлено, а дня на два. В мгновение ока мы организовали «помещение для сна» прямо на платформе, и поскольку все боялись пропустить поезд в Германию, который мог подойти в любую минуту, никто не отваживался сбегать в город.

Если судить по вокзалу, создавалось впечатление, что местные жители существуют в условиях страшной несвободы. Странно, что мы усмотрели это в Румынии, но не у себя на родине. И здесь, как и у нас на родине, на всем лежала печать милитаризации. Повсюду мелькали люди в военной форме, военные и полиция (сотрудники которой нередко появлялись и в штатском) вели себя беспардонно, высокомерно, повсюду проверяли документы, и те, у кого их проверяли, выглядели испуганными. Вообще здешние люди выглядели забитыми, да и были таковыми. Но вот спрашивать документы у нас, немецких солдат, они не решались, в противном случае мы бы взбунтовались.

Вдруг на площади перед вокзалом собралась толпа. Что-то произошло. Вскоре выяснилось, что у одного немецкого офицера похитили весь багаж, отставив лишь оружие. Оказывается, он сидел на своем чемодане, рассчитывая, что из-под него багаж уже не вытащат, и незаметно для себя придремал. С его стороны это было легкомыслием, ибо никак нельзя было недооценивать изобретательность румынских воров. Когда он проснулся, выяснилось, что какой-то ловкач острым ножом взрезал кожаный чемодан и выгреб содержимое. «Слаще злорадства нет ничего на свете», — утверждает старая немецкая поговорка, и только немногие из нас сумели подавить злорадную улыбку, выслушав эту историю, мы явно не были склонны проявлять сочувствие к представителям нашего офицерского состава. Пострадавший тут же обратился к представителям румынской «сигуранцы», те сочувственно покивали, после чего перебросились парой слов со станционными уборщиками, но никто ничего не мог сказать. Когда наш поезд, пыхтя и изрыгая облака дыма, стал подходить к платформе, его приветствовали ликующими криками.

Потом мы потащились дальше через Будапешт, Вену и Прагу, созерцая из окон вагона живописные пейзажи. Чем ближе мы подъезжали к дому, тем больше серьезнели лица — нас волновала предстоящая встреча с родными и близкими. Мне представляется, что, высказывая тогда мнение о том, что, дескать, эта поездка из России через Румынию, Венгрию и бывшую Чехословакию была своего рода постепенным приобщением нас к цивилизации, от которой мы успели отвыкнуть, то это следует приписать глубоко укоренившемуся в нас чувству ложного превосходства над представителями других наций. И когда мы пересекли границу Германии южнее Дрездена, нашей радости не было предела. Я не могу понять, почему для всех нас стало неожиданностью увидеть и у себя дома все те же лица, отмеченные печатью военных невзгод. Казалось, на нас вообще никто не смотрит, а когда мы попытались привлечь их внимание громкими криками, люди всем своим видом показывали, что лучше бы нам заткнуться и помалкивать в тряпочку.

Потом был шумный Лейпциг, конечная остановка нашего воинского эшелона. Отсюда каждому предстояло добираться до дома в. индивидуальном порядке. Один парень, куда искушеннее меня по части поездок по железной дороге, посоветовал мне предпринять один полезный трюк. Все равно, в вокзальной суете никто бы нас потом не узнал. Я согласился. А суть трюка заключалась в том, что я, прибыв домой, явился с докладом к коменданту станции не в тот же день, а на два дня позже. Правда, для этого пришлось не бриться и вообще сохранить свой первозданно-поездной вид и, разумеется, с чемоданом в руках. Мне даже не потребовалось никаких доводов в пользу оправдания двух дней «опоздания», и я таким образом урвал для себя хоть пару денечков на гражданке.

Получилось так, что моя мать не получила письма, в котором я сообщал о том, что приеду в отпуск, и, когда явился домой, ее не было. А дом был все тот же, прежний, уютный и прибранный, как и раньше. Я не торопясь распаковал чемодан и стал ждать прихода матери. Ждать пришлось недолго, и когда она вошла в квартиру с хозяйственной сумкой в руках, она бросилась обнимать меня и расплакалась, да так, что и я не выдержал и тоже разревелся, как ребенок. Какое-то время мы даже не могли заговорить. Это было самое чудесное возвращение домой за всю жизнь.

Потом мы все же успокоились и пообещали друг другу не отдавать себя на милость эмоциям во время моего пребывания в течение предстоящего месяца, а наслаждаться каждой минутой, а об отъезде раньше чем за два дня до него не заговаривать. Тогда, после смерти отца, мать работала кухонной рабочей в железнодорожной столовой. Она сразу же попросила отпуск на месяц, и ей, разумеется, его предоставили. После мы навестили всех наших родственников, съездили на пару дней в ее родную деревню, побывали везде, где любили бывать раньше, сходили на концерт, в театр, в кино, а чаще всего просто оставались дома, в нашей уютной квартирке. К нам в гости часто приходили знакомые и родственники. Кое-кто намекал на «подарок от фюрера», продуктовый пакет из России, рассчитывая полакомиться. Но мать быстро пресекала подобные попытки, считая, что ее долг — в первую очередь хоть немного подкормить меня.

Почти каждый день я ходил в город и побывал во всех знакомых местах детства и юности. Конечно, я предпочел бы гулять не в одиночку, а с какой-нибудь подружкой, но по причине моей врожденной застенчивости, да и окопной жизни на Восточном фронте, я вбил себе в голову, что никакой девчонке не захочется иметь со мной дело. Почти все мои друзья тоже были на фронте, и мы встретились только с одним парнем, тоже с нашей улицы, который тоже пришел в отпуск из «ваффен СС», действовавших в Польше. Он все время талдычил о нашей великой христианской цивилизации, о величии нашего рейха, но проглатывать и переваривать всю эту высокопарную бредятину в свете пережитого мной в России было уже трудновато для меня. Танцы были по-прежнему запрещены в Германии — мол, война, гаштетов, где подавали шнапс, сильно поубавилось за время моего отсутствия, да и там кроме шнапса почти ничего не было, ни пирожных, ни сладостей. И хотя мы с матерью ни разу не заговорили о предстоящем отъезде, он нависал над нами подобно грозовому облаку все время моего отпуска.

Везде, где бы я ни оказывался, люди стремились узнать у меня о том, что происходит на Восточном фронте. И не потому, что я совершал там подвиги, нет, просто потому, что я прибыл оттуда. Грудь мою украшали медали, и уже поэтому все мои оценки событий представлялись слушателям куда убедительнее. Меньше всего мне хотелось, чтобы у них создалось впечатление, что Германия может и проиграть эту войну. Хотя я дал себе слово не лгать, кое-что предпочитал умалчивать, в особенности негативные аспекты событий. Меня удивило, что большинство задаваемых вопросов косвенно ставило под сомнение возможность победоносного финала для Германии, причем вопросы эти исходили главным образом от участников прошлой войны 1914–1918 годов. В таких случаях я всегда переходил в нападение, давая тем самым понять, что, дескать, несмотря на все трудности и тяготы, лично для меня конечная победа Германии сомнений не вызывает. Тогда один пожилой дяденька спросил меня, на чем конкретно основывается моя уверенность, и, пытаясь ответить на его вопрос, я вдруг понял, что он загнал меня в угол, что у меня нет, да и быть не может никаких доказательств. Естественно, у меня зародилась мысль о том, что ни этот дяденька, ни другие настроенные сходным образом мои собеседники не решались в открытую заявить о своих сомнениях. Нет необходимости говорить о том, что я не пошел бы ни на кого из них заявлять в соответствующие инстанции, но мы-то прекрасно понимали, что у нацистов глаза и уши повсюду и что в Германии происходили весьма странные вещи, если не сказать больше.

Нормирование продуктов и изделий ширпотреба, в целом довольно жесткое, однако не вынуждало людей голодать. И хотя с продуктами было плоховато, лично для нас ситуация в значительной мере облегчалась тем, что их можно было достать в деревне, где родилась моя мать, в Шлезвиг-Гольштейне.

Я нанес визит вежливости и в мастерскую, где перед войной был учеником слесаря. Там работал Макс Вайнрайх, человек уже в возрасте, внушавший мне симпатию, но который упорно игнорировал нацистское приветствие «Хайль Гитлер». Хотя преступлением в нашем рейхе это не считалось, с его стороны это был поступок смелый, от которого было недалеко и до «Ка-Цета» — концентрационного лагеря. Более того, Макс, родившийся в «красном Бармбеке», рабочем пригороде Гамбурга, имел репутацию человека весьма левых убеждений, которые открыто высказывал во времена Веймарской республики. Поговаривали, что он даже был членом коммунистической партии. Макс очень тепло встретил меня, потому что наша симпатия была взаимной. Но мне очень и очень не понравились его расспросы о войне и ситуации на фронте, больше напоминавшие допрос, хотя впрямую я ему этого не сказал. Создавалось впечатление, что этот человек владел информацией явно неофициального характера, но высказывать свои сомнения по объяснимым причинам не торопился. И, как я понимал, не оттого, что не доверял мне, а скорее потому, что, будучи человеком разумным, просто не хотел ставить меня в неловкое положение.

За те годы, которые мне пришлось провести во Франции и России, в Германии тоже произошли кое-какие изменения, причем отнюдь не в лучшую сторону. Я всегда любил Германию и понимал, что никакая война не улучшает положения в стране, но слишком уж пугающими были упомянутые изменения. На наших заводах трудилось множество иностранных рабочих, кое-кто из них вел себя так, будто город принадлежит им. И что меня удивляло и даже раздражало, что с моей оценкой обстановки на фронте рьяно соглашались именно те, кого я никогда не считал людьми умными.

Раза три, а то и четыре в неделю звучала сирена воздушной тревоги. И хотя большинство торопились в бомбоубежища, я всегда оставался дома. Мать, которая без меня тоже ходила в бомбоубежище, сейчас предпочитала оставаться со мной, мотивируя это тем, что, мол, от судьбы не уйдешь, а если уж и погибнем, так быстро и вместе. За период моего пребывания в Гамбурге авиабомбы до основания разрушили несколько домов, их жильцы почти все погибли. Но разве можно было сравнить это с тем, что происходило позже.

Однажды я стал свидетелем драки возле пивной. Я случайно проходил мимо и из чистого любопытства решил понаблюдать. Сразу же прибыла полиция, потом люди из гестапо в штатском. Их я поначалу просто не заметил. И когда один из «штатских» в грубой форме велел мне перестать скалить зубы и вообще убираться подобру-поздорову, я возмутился и потребовал у него назвать себя и предъявить соответствующие документы. Он, разумеется, никаких документов предъявлять не стал. Я же отказался уходить. Тогда человек в штатском кивнул кому-то из офицеров, приказав арестовать меня, и без долгих церемоний меня препроводили в близлежащий полицейский участок. Я протестовал, тогда один из здоровяков сунул мне под нос кулак и осведомился, чем пахнет. Опешив от такого неприкрытого хамства, я замолчал. А оказавшись в полицейском участке, я убедился, что меня забрали только одного, я не увидел здесь даже двух драчунов, из-за которых и завязалась каша.

Когда у меня потребовали документы, я, к своему ужасу, вдруг понял, что не захватил их с собой — они так и остались у меня в кармане пиджака. Само по себе это считалось серьезным нарушением. Все мои заверения о том, что я солдат-фронтовик, что служу в прославленной танковой дивизии, что я прибыл из России в отпуск, ровным счетом никакого впечатления на полицейских не произвели, и меня без лишнего шума сунули в камеру с койкой, застеленной вонючим одеялом, и табуретом. С шершавого потолка свисала голая лампочка. Когда я, постучав в двери камеры, позвал надзирателя и попросил выключить свет, он, назло мне, включил еще одну лампочку.

Была уже почти полночь — дома у нас телефона не было, а в полиции вовремя не нашлось автомобиля, чтобы съездить ко мне домой — дескать, пустяк, да и только. В конце концов, документы мои доставили, и дежурный офицер объяснил мне, в чем суть моего «преступления», пристыдив за то, что мне, как солдату вермахта, награжденному Железным крестом, стыдно нарушать общественный порядок. И когда я к четырем часам утра дотащился наконец до дома, меня переполняла такая ярость, что я готов был забросать гранатами этот полицейский участок. Отпуск мой уже заканчивался, и этот инцидент настолько оскорбил меня, что даже облегчил мне предстоящий отъезд на Восточный фронт.

Последние перед отъездом дни были просто ужасом. Приходившие с Восточного фронта вести были хуже некуда, и мать сделалась молчаливой, и я несколько раз видел, как она украдкой плакала. И вот в последний день она решила высказать все, что накипело у нее на душе.

— Генри, — сказала она мне. — Ты серьезно считаешь происходящее на Восточном фронте справедливым и правильным?

Прекрасно поняв ее, я все же спросил:

— А что ты имеешь в виду?

— Ну, ведь тебе хорошо известно, какого мнения был обо всем этом твой отец, и если раньше я не во всем соглашалась с ним, то теперь соглашаюсь. Он назвал вторжение в Россию одним из величайших преступлений против человечества. Как он переживал, что ты, его единственный сын, которого он так любил, тоже оказался вовлеченным в него. А теперь ты снова уезжаешь! Я вижу в выпусках еженедельной хроники горящие дома и каждый раз думаю: ведь в них кто-то жил, жили люди, молодые и старые, дети жили. А теперь они гибнут — с какой стати они гибнут? Ради чего?

— Мама, но что ты сейчас от меня хочешь? Хочешь, чтобы, я просто взял, да и не вернулся в Россию? А ты подумала, что в таком случае со мной будет? Меня просто поставят к стенке, мне уже не раз приходилось видеть, как расстреливают тех, кто нередко вообще ни в чем не повинен. Разве что в том, что у них просто не выдержали нервишки и они не вынесли этой окаянной войны!

— Да, да, я все понимаю, но ты постарайся, будь с собою честным, как я. Неужели ты и на самом деле искренне веришь то, что вы делаете в России — правильно? Нет, это не так, с любой точки зрения это не так. И когда ты мне твердишь о том, что, мол, все это ради блага нашей страны, тебе не вспоминаются слова из Библии, когда Иисус сказал — не убий, он все же сделал одно исключение — только ради своей страны это и может быть справедливым?

— Ох, мама, да не заводи ты эту старую песню! Религия, религия! Я и так сам не свой, а тут ты еще меня упрекаешь. Что бы там ни говорил Иисус две тысячи лет назад, сейчас реальность такова, что у меня нет другого выхода, как ехать обратно в Россию. А откажись я это сделать, так никто из этих подонков епископов и попов и пальцем не шевельнет, чтобы вызволить меня, — меня поставят к стенке и шлепнут без долгих разговоров! Да ты понимаешь, что будь я того же мнения, что и вы с отцом обо всем этом, то сейчас я бы свихнулся от одной только мысли, что мне предстоит вновь возвращаться на фронт?

Когда я потом добавил, что, мол, этот мерзкий и лживый мир, где тебе, чтобы выжить, приходится лгать и изворачиваться, все равно лучше не станет, если кто-то в одиночку решит выступить против него, что вообще никого не просил производить меня на свет, я тут же пожалел о своих словах. Я понял, что глубоко задел мать, а вот этого мне меньше всего хотелось.

— Может, ты и прав, — упавшим голосом согласилась она. — Может, это как раз я не права, что выбрала неподходящий момент для этого разговора. Но, пойми, я — твоя мать, и я беспокоюсь за тебя. Я не хочу, чтобы ты погиб, а хочу, чтобы ты был и оставался хорошим человеком, который не забывает ни о Боге, ни о гуманности, что, по моему мнению, одно и то же.

После этого мы уже больше не касались этой темы, хотя, конечно же, она продолжала грозно нависать над нами, и моя совесть подсказывала мне, что мать права, как в свое время был прав и мой отец.

В тот день, когда мне предстояло ехать на вокзал, я, едва выйдя на лестничную площадку, увидел, что там собрались соседи, чтобы пожелать мне счастливого пути. Счастливого пути, и куда? В Россию! Какая злая ирония судьбы! Они вручили мне пакетики с разной снедью, за годы войны ставшей роскошью, — шоколад и тому подобное. Я был готов разреветься. Никто и не заикнулся о какой-то там победе во славу фатерланда, ни о подобной чепухе, все только желали мне вернуться домой целым и невредимым.

Когда мать и еще несколько близких наших друзей, которые пришли проводить меня к поезду, исчезли из виду, я почувствовал страшную опустошенность и был почти рад, что мой отпуск кончился, да и вообще едва ли не сожалел, что вообще побывал дома.

Первый из поездов, на котором мне предстояло возвращаться на фронт, доставил меня в Берлин. Оттуда я отправился в Варшаву, где сутки или даже двое пришлось ждать пересадки. Следующим промежуточным пунктом стал Киев, а уже оттуда мы тряслись, отбивая задницы, на грузовиках почти до самой Волги. А это несколько сотен километров. Когда мы подъезжали, я еще издали заметил стоявшие в беспорядке танки на поле возле какого-то села. Но стоило моим товарищам тепло встретить меня, мне даже стало стыдно за все свои прежние мысли.

Где-то в тылу партизаны подорвали наливной состав, и нам предстояло проторчать в этом селе еще неделю, если не больше. Наш взводный погиб, а когда прибыло пополнение, нас оповестили, что с ним прибудет и новый взводный. Поскольку всем нам втайне хотелось, чтобы взводным назначили кого-либо из нас в порядке повышения, то унтер-офицер Лацар, едва только успел спрыгнуть с кузова грузовика, на котором прибыло пополнение, мгновенно вызвал у нас чувство антипатии, что, конечно, не могло пойти ему на пользу. Когда наш лейтенант представлял Лацара, я тут же раскусил его подчеркнуто штатские манеры. Он был неплохо сложен, но казался едва ли не коротышкой, хотя был среднего роста. Лацар был брюнетом, движения его были мягкие, грациозные, а взор его серых глаз, казалось, проникал повсюду. Довольно мясистый нос, короткая, крепкая шея, полные губы. В отличие от нас, представителей рабочего класса, Лацар говорил с акцентом, присущим аристократам, что раздражало. Но камнем преткновения едва не стала его фамилия — уж очень по-еврейски она звучала. Трудно было, по нашему мнению, отыскать более иудейскую фамилию, чем Лацар. Даже в Ветхом Завете. Все так, но как еврей мог оказаться на Восточном фронте? Более того, в должности взводного? В нашем подразделении, в силу его немногочисленности, очень много зависело от личных взаимоотношений. И на тебе! Впрочем, Лацар держался дружелюбно, если не сказать на равных, по крайней мере, он был не из тех, кто при любом удобном и неудобном случае козыряет своим служебным положением. Он держался строго в рамках служебных полномочий, и у нас не было никаких причин обижаться на него. Что же до его якобы еврейского происхождения, тут у нас не было ровным счетом никаких доказательств, а сплошь домыслы. Втихомолку мы все же прозвали его «жиденком», естественно, никто и в мыслях не держал назвать его так в открытую. Если в разговорах поднималась темя евреев, Лацар никак не реагировал. Если возникала необходимость принятия решения — а его боевой опыт был никаким в сравнении с нашим, — наш взводный никогда не перечил просто из принципа. Но все равно мы воспринимали его как чужака, затесавшегося в наши ряды, стоило ему появиться, как атмосфера разом утрачивала непринужденность. И сам Лацар чувствовал это. Нередко мне казалось, что всем своим поведением он вопил нам: «Ребята! Ну что вы на самом деле! Я свой, свой!» Однажды он ляпнул, что, дескать, он — первый среди равных, даже не поняв, насколько неуклюже бестактно это прозвучало.

Нашего наводчика прозвали Замазкой, кличка прилипла к нему из-за того, что он на гражданке был учеником стекольщика. Замазка представлял собой законченный арийский тип, к тому же был самым умелым и знающим солдатом среди всех нас. До войны он был в гитлерюгенде, причем на командной должности, родом он был из Бремена и вдобавок был самым из нас идейно убежденным нацистом. И хотя из уст его вылетали главным образом лозунги, он вполне искренне обожал фюрера и, по его словам, готов был положить жизнь ради него. Евреев он ненавидел лютой ненавистью, считая их исчадием ада и корнем всех зол в мире. Замазка ни на минуту не сомневался, что только мудрость нашего великого фюрера уберегла Германию и всех нас от разрушительного влияния их и большевиков. Вот поэтому мы и находимся здесь, в России.

Если бы не Замазка, я уверен, что мы трое, в конце концов, свыклись бы с Лацаром и приняли бы его. Жизнь и так жестока, к чему ожесточать ее еще больше. Но наш Замазка был свято убежден, что у него нет и быть не может точек соприкосновения с такими типами, как Лацар, то есть с евреями. Стоило им сойтись, нашему наводчику и его командиру взвода, как воздух тотчас же наэлектризовывался. Лацар был человеком куда более образованным, сообразительным и гибким, нежели Замазка, и все же для них обоих не было никакой возможности преодолеть существовавший между ними незримый барьер.

Когда я сидел за рычагами, а Лацар рядом, я будто физически чувствовал его перегруженность психологическими проблемами, иногда даже готов был сочувствовать ему, а однажды попытался разговорить его. Лишь один раз он упомянул, что его родители умерли. Несмотря на укоренившиеся во мне собственные предрассудки, я не питал к нему неприязни и всегда считал беседы с ним интересными и полезными для себя, однако не мог и вообразить себе, что какой-то там еврей будет командовать мною на Восточном фронте. Он как- то высказался, что, мол, живой трусишка зачастую оказывается полезнее павшего смертью храбрых, и хотя в душе все мы были с ним согласны, Замазка расценил это как плод декадентского мышления. Некоторое время спустя Лацар попросил нас обращаться к нему по имени и фамилии, и хотя подобный жест расценивался в нашей армии как проявление недопустимой фамильярности, устав на этот счет помалкивал. Но Замазка так и продолжал адресоваться к нему как к «герру унтер-офицеру», в то время как мы могли обратиться и по имени, хоть и не часто, но всегда сохраняя при этом определенную дистанцию.

Все это происходило как раз в канун осени и осенней распутицы. Основной костяк нашей армии уже сражался под Сталинградом, а нашей 22-й танковой дивизии, приданной к румынской армии, предстояло оборонять северный фланг наступления генерала Паулюса на восток. То есть в случае угрозы на нашем участке должны были эту угрозу ликвидировать. Так случилось, что тогда я вновь пересел на полугусеничный тягач, и наш взвод довольно часто бросали на выполнение различных задач по обороне вверенного нам участка.

Лацар однажды вечером торжественно объявил нам, что, дескать, имел счастье изучать в университете экономику. В ответ на это кто-то из наших сказал, что, дескать, мы люди простые, рабочие, и университетов нам как своих ушей не видать. Взводный принялся аргументированно разубеждать нас, дескать, что за нелепость, учиться в Германии никому не запрещено и так далее. Когда же я поинтересовался, во сколько обошлась его отцу учеба сына, он тут же согласился, что, мол, да, учеба в высших учебных заведениях не должна зависеть от толщины кошелька родителей. Мы часто беседовали на самые различные темы, Лацар присоединялся редко, да и то деятельного участия в них не принимал, ограничиваясь краткими, ничего не значащими репликами.

Во время одной операции нам предстояло оборонять русло речки, протекавшей по долине, и мы основательно окопались на берегу. Рядом расположились наши артиллеристы. Когда подошла наша с Лацаром очередь дежурить у орудия, он долго молчал, задумавшись о чем-то, а потом вдруг возьми и спроси меня: что, мол, ты лично думаешь о русских и о России в целом. Когда я ему ответил, что, дескать, ни над чем подобным вообще не задумываюсь, он заявил, что, мол, это более чем странно.

— Ты ведь не раз рисковал жизнью в этой стране за этот год, и ты утверждаешь, что никогда не задумывался о том, что за люди живут здесь и для чего ты здесь оказался?

В ответ я пояснил, что Россия для меня — враг, ни больше ни меньше, а народ в ней живущий — славяне, то есть существа расово неполноценные.

— А почему ты считаешь их нашими врагами и расово неполноценными существами? — стал допытываться мой собеседник.

Когда я ответил, что, дескать, мне все уши об этом прожужжали еще в школе, в гитлерюгенде, что иного я не мог прочесть ни в одной из газет, он сказал что-то вроде, дескать, если лгать беспрестанно, то потом даже сам лжец поверит, в конце концов, что это чистая правда.

— Но мне почему-то кажется, Генри, что ты не пылаешь к ним ненавистью, даже разговариваешь при случае.

Спору нет, исколесив сотни и тысячи километров российских военных дорог, я часто общался с местным населением, именно поэтому вопрос Лацара задел меня за живое. А тот продолжал въедливо копать дальше — мол, что ведь куда приятнее дружить, нежели враждовать, и что он уверен, что в душе у меня нет и следа ненависти к русским.

— Ненависти нет, верно, — признался я, — но они — наши враги, и врагами останутся. Что же касается того, что приятнее, то как раз ненавидеть врага куда приятнее, чем любить его.

— Так ведь Иисус Христос учит нас возлюбить врагов наших, так ведь?

— Нет, не так! Христианское учение и повседневная жизнь, как мне представляется, находятся в таком противоречии, что просто голова кругом идет. Наш полковой священник, призывавший нас помолиться за победу германского оружия, как мне представляется, того же мнения. А надпись на нашей пряжке? Разве она не говорит о том, что Бог именно с нами, но не с русскими? И вообще, как можно любить их и сражаться с ними? Что-то не вяжется!

— Именно, не вяжется, если рассуждать так, как ты! Так с какой стати ты с ними сражаешься?

Честно говоря, я понял, что оказался в тупике. А когда я довольно грубо предложил ему замолчать, потому что вся эта трепотня действует мне на нервы, взводный замолчал и тут же сунул мне бинокль, предложив понаблюдать за группой русских солдат, отправившихся с котелками за едой. И тут меня осенило: и правда, а какого черта я должен их ненавидеть? Что они мне сделали? Слова Лацара разбередили мне душу, но виду я, разумеется, не показал.

Сталинградская битва тем временем стремительно приближалась к трагической развязке, тем более что нашей дивизии, да и другим, была дана «зеленая улица». Пришла осень, а с ней отвратительная погода и предчувствие всех напастей, с которыми связана русская зима. Ради экономии и без того скудных запасов топлива, некоторым частям нашей дивизии было приказано расквартироваться поблизости довольно крупного города Миллерово. Танковые подразделения использовались лишь в самых крайних случаях. Мы отрыли в земле капониры, куда загнали танки и обложили их соломой, чтобы уберечь от морозов. Мы даже не удосуживались запускать двигатели, будучи уверены, что все и так будет в порядке — вот прибудет топливо, тогда и запустим. Но период вынужденного бездействия затянулся куда дольше, чем мы рассчитывали. Когда мы в середине октября наконец убрали солому с наших машин, вот тут-то и разразилась катастрофа! Сколько ни нажимали водители на кнопку запуска двигателя — ни звука. Причину мы поняли не сразу. А она оказалась совершенно непредвиденной и в то же время простой — мыши! Обыкновенные полевые мыши изгрызли оплетку кабелей электрооборудования танков, что, в свою очередь, вызвало замыкание, и наши танки превратились в металлолом.

Не обошлось без криков, без поисков крайних, как всегда бывает в подобных случаях, однако мы оказались небоеготовы. Что, конечно же, было только на руку неприятелю, получившему таким образом хоть короткую, но весьма важную передышку для подготовки обороны на берегах Волги от наступавшей армии Паулюса.

Над нами подшучивали и товарищи из других частей, что было обиднее всего, но мы сохраняли каменные лица. Однако когда нам сказали, что, дескать, слухи о том, что наша хваленая 22-я дивизия потерпела поражение от мышей, добрались до Ставки русских, тут уж стало просто невмоготу.

Это было, по-моему, в первых числах ноября, когда мы после дня упорных боев добрались до довольно крупного села, называвшегося, кажется, Перелесовское, расположенного южнее удерживаемого русскими плацдарма на Дону и южнее города Серафимович. Весь день шел противный холодный дождь, мы были измотаны вконец, и как раз в тот день произошел открытый конфликт между Замазкой и нашим взводным. Румынское командование бездумно бросало нас на всякие пустяковые операции, от которых было мало проку, разве что горючее зря палили, мы злились и на них, и на себя и с нетерпением ждали вечера, чтобы завалиться поспать пару часиков. Жителей дома, в котором мы стали на постой, мы выгонять на улицу не стали, а просто велели забиться в отдаленный угол хаты. Мы распаковали контейнеры с едой, зажгли свечи, потом наш «Бальбо» (мы прозвали его так в честь маршала итальянских ВВС из-за успевшей отрасти бороды) на скорую руку приготовил ужин. Мы поели, убрали за собой, тут Замазка и решил взять быка за рога.

— Ладно, ладно, еще немного потерпеть, а когда мы сбросим русских в Волгу, вот тогда все и кончится, — заявил он в свойственной ему категоричной манере.

— А кто это тебе сказал? — вопросил вдруг Лацар, и я заметил злорадный блеск в его глазах.

— Но, герр унтер-офицер, вы ведь не сомневаетесь в способности Паулюса покончить с этим несчастным Сталинградом, если мы будем надежно защищать фланги армии, как, например, сегодня.

— Я бы не стал называть Сталинград «несчастным», — сказал в ответ взводный. — Разумеется, Паулюс — способный командующий, но не все от него зависит. Мы неделями торчим у самой Волги, и я могу спорить на что угодно, что эта задержка явно не входила в планы Паулюса. Вот-вот наступит зима, а красных пока что не раздавили, как червяков, а между тем очень многие предсказывали это!

Лацар обвел глазами сидящих за столом и, почувствовав в наших глазах согласие, повернулся к Замазке и продолжил:

— Послушай, Замазка, почему мы с тобой должны лаяться из-за того, что изменить не в силах? Не лучше ли просто отдохнуть эти несколько часов, которые выпали нам. Знаешь, мне это бесконечное торчание на месте осточертело не меньше, чем тебе, но, пойми, к чему дурачить себя домыслами, которые не имеют ничего общего с истинным положением вещей?

Уперев локти в стол, Замазка выпучил глаза, что ничего хорошего не предвещало, и покраснел, как рак.

— Так вы считаете, что я распространяю ложь? — стиснув зубы, спросил он с напускным равнодушием.

Но Лацар, будучи человеком разумным, попытался сгладить углы.

— Разве я это говорю? Я тебя ни в чем не обвиняю, и ты это прекрасно знаешь. Когда русские в километре от нас, тут уж слово «ложь» как-то не подходит, но я считаю глупостью сознательно закрывать глаза на очевидные факты. А факты таковы, и мы это все знаем, что мы, начиная с конца августа и по сегодняшний день, никак не можем одолеть эту крохотную полоску, отделяющую нас от Волги! А дойти до Волги между тем — это самое главное, хочешь ты этого или нет!

Замазка, разумеется, не мог вынести, когда его при всех поставили на место, и не кто-нибудь, а этот Лацар. А что взбесило его еще больше, так это то, каким тоном взводный излагал свои мысли и вдобавок наша безмолвная поддержка Лацара. Но, как выяснилось вскоре, Замазка тоже был не так уж прост — он был достаточно изворотлив в спорах. И решил бросить козырь, сославшись на фюрера и его последнее выступление перед товарищами по партии.

— Так как же, герр унтер-офицер? — победным тоном вопросил он. — Может, вы и фюрера Адольфа Гитлера считаете лжецом? Скармливающим всем нам ложь — мол, мы, дураки, все проглотим?

И вперил взор голубых глаз во взводного, которому от столь прямолинейного вопроса стало явно не по себе. Ну, что мог ответить на это Лацар? Будь он чуточку разумнее, он бы промолчал, дав Замазке вдоволь насладиться убогой победой. Чувствовалось, что он пытается пересилить себя, но все-таки решил продолжать.

— Замазка, ты не прав! Мы все помним его октябрьскую речь, и в ней фюрер не затрагивал тему исхода «Сталинградского сражения», именно так наречет история эту величайшую из битв, когда она завершится. Он говорил о войне в целом, о том порочном сговоре, в который вступили Америка, Англия и Россия, о плутократии и большевизме, которые фюрер обозначил как заговор против Германии, о жертвах, которые всем нам предстоит принести ради того, чтобы одолеть это зло. Ты ведь помнишь его слова о том, что битвы можно выиграть или проиграть, но последним из выживших батальонов будет немецкий батальон. Эта война — самая колоссальная из всех предыдущих, и мы должны все помнить, что начать войну куда легче, чем завершить ее.

И тут вмешался наш бородач. Поглаживая бороду, он обвел всех сидящих дерзким взглядом и заявил, что, дескать, всем сердцем желает оказаться в числе бойцов этого батальона. И тут мне пришло в голову, что же проку от победы, если остается один-единственный батальон, а всеми остальными пришлось пожертвовать.

— Умные слова, герр экономист, на самом деле умные! — саркастическим тоном отозвался Замазка. — Но, может, соизволите просветить нас, что это за зло?

Лацар, откинувшись на спинку стула, стал раскачиваться на нем. Он не торопился с ответом. Интересно, понимал он тогда, что ступил на опасную почву? Но тут снаружи раздались выстрелы, и Бальбо пошел разузнать, в чем дело.

Вернувшись, он объявил, что все, мол, эти румыны, дурачье несчастное, снова кому-то там что-то почудилось. Пауза дала Лацару возможность обдумать ответ. Он обвел взором нас, и когда Замазка, обратившись к нему, естественно, «герр унтер-офицер», заверил его, что обещает больше не перебивать, тут уж Лацар не выдержал. Мне стало не по себе, когда я задумался, что из всего этого в итоге выйдет. Взводный, приподнявшись со стула, протянул руку через стол и сказал:

— Знаешь, Замазка, ты на меня не злись — все сказанное ведь не к тебе относилось, но мне кажется, что нам следует рассуждать разумно.

Замазка, хоть и с явной неохотой, ответил рукопожатием, и за нашим столом воцарилась тишина, прерываемая лишь потрескиванием свечей.

Лацар тихо заговорил, осведомляясь после каждой фразы — «Верно?» — и Фриц тогда предупредил:

— Незачем каждый раз спрашивать, продолжайте, а если мы с вами не согласимся, то просто разорвем на кусочки.

И Лацар заговорил, едва переводя дух, весьма убежденно. Суть сказанного им заключалась в том, что начиная с конца прошлого столетия капиталистическая система пребывает в непрестанном кризисе. В так называемых «развитых странах» свирепствует безработица, что, в свою очередь, подталкивает массы к действию и способствует революциям. Войну 1914–1918 годов Лацар считал ни больше ни меньше, чем сварой ворюг по поводу беззащитной Африки и других колониальных континентов. Царская Россия, страна на тот момент отсталая в сравнении с Европой и в экономическом, и в социальном смысле, тоже проявила себя ничуть не лучше остальных, погнавшись за сверхприбылями и нажившись на войне, вот и ее беднейшим слоям населения и пришлось заплатить сполна, что в конечном итоге и привело к массовому бунту против несправедливости. Первое, что сделало революционное правительство, это заявило о своем выходе из войны, желая положить конец кровавой бойне. А когда страны Запада, Америка, Англия, Германия поняли, что народ России намерен раз и навсегда покончить с капиталистической системой и установить социалистическую, в России вспыхнула невиданная по жестокости гражданская война, с помощью которой помещики, заводчики и фабриканты стремились вернуть себе былые привилегии. Когда внутренние средства были исчерпаны, так называемый свободный мир прислал в Россию свои войска, клыками вцепившись в истерзанную Россию. Но ценой неисчислимых жертв России все же удалось сокрушить и изгнать их, после чего восстановить порядок в стране.

Вот это было для меня в новинку. Если не считать отца, примерно так трактовавшего ход истории, это был второй человек, не считавший большевизм и коммунизм преступлением против человечества. Я видел, что Замазку просто корежит от этих слов, но все равно он попросил «герра унтер-офицера» продолжать.

— И та же ситуация, — продолжал Лацар, — возникла в 1939 году. Крупные капиталистические державы, включая и нашу, оказались вовлечены в борьбу за рынки сбыта, за минеральные ресурсы и за сверхприбыли, без которых, как известно, капитализм просто не может существовать. И если сорвать все маски борцов за свободу, демократию, права человека и новый порядок, мы увидим, что за ними скрывается жажда наживы, жестокость и лицемерие. Но Россия все же выпала из этой системы — здесь вы не найдете ни Рокфеллеров, ни Шнайдеров, ни Крезо, ни Круппов, ни Сименсов, ни Виккерсов, ни Армстронгов, для которых войны — лишь средство легкой наживы. И битва здесь — не что иное, как жесточайшее противоборство двух систем, отжившей, погибающей, и новой, нарождающейся.

В этот момент вмешался Бальбо, указав на то, что, дескать, не совсем понятно — Россия сейчас в союзе с Америкой и Британией, а Германия — страна национал-социалистическая.

— Да не будь ты глупцом! — воскликнул Лацар. — Этот союз — ни больше ни меньше, чем заурядная сделка, так сказать, брак по расчету и благополучно рухнет, как только в нем отпадет надобность. Поверьте мне, на Западе очень многим по душе видеть, как мы сцепились с Россией и рвем друг друга на части. А если в Германии социализм, как ты утверждаешь, как объяснить, что вся страна, ее промышленность, банки и вообще все находится под контролем нескольких сверхбогатых семейств? Твоя беда, Бальбо, что ты веришь всему, что тебе подсовывают. Еще Томас Манн сказал, что мир страдает не столько от коммунизма, сколько от антикоммунизма. И, если как следует вдуматься в эти слова, он, наверное, все-таки прав.

Вот тут Замазку и прорвало.

— Чушь собачья! — выкрикнул он. — Чушь от начала и до конца. То есть послушать вас, так национал-социализм — всего лишь прикрытие, а наш фюрер — лишь болванчик в руках капиталистов, стремящихся всеми средствами спасти капиталистическую систему от социализма, и вы отрицаете, что Россия собралась напасть на Германию, и что лишь фюрер смог уберечь ее, нанеся русским превентивный удар?

До этого момента у Лацара хватало ума не упоминать фюрера и партию, ибо он знал, что тут же угодит в расставленные Замазкой силки. Но наш взводный упрямо продолжал:

— Нет, Замазка, честно говоря, я это отрицаю. Ни один из тех, кто оказался в России, не рискнет заявить, что, дескать, эта страна готовила нападение на Германию. У русских столько своих проблем, и все они настолько серьезны, что они были не готовы даже как следует защитить себя, а не то что нападать на нас.

— Иными словами, вы утверждаете, что Гитлер — лжец и что все мы здесь отдаем свои жизни только за упрочнение капитализма в Германии?!

Этим вопросом в лоб Замазка вернул дискуссию к исходной точке. И Лацару, чтобы не потерять лицо, потребовалось дать на него однозначный ответ. Он оказался в ловушке, и Замазка, этот желторотый наци, намертво вцепился в него.

— Так и скажите! Что же вы молчите? Скажите напрямую — да, это так и есть! — орал Замазка. — Проявите мужество, и ответьте на мой вопрос!

Но Лацар молча сидел, вперив испуганный взор в Замазку, понимая, что посеявший ветер пожнет бурю. Потом умоляюще оглядел нас. Но независимо от того, что мы все по этому поводу думали, спор зашел слишком далеко, и мы не сумели бы нейтрализовать его — как-никак, затронуто было имя фюрера, посему Лацару предстояло выкручиваться самому.

И тут в Замазке пробудилась старая вражда к своему взводному унтер-офицеру Лацару и, разумеется, к евреям:

— Ладно, как хотите. После всего, что вы здесь наговорили, все и так ясно. А сказали вы — и, между прочим, при свидетелях, — что фюрер — всего лишь игрушка в руках капиталистов, лжец, а мы все — жертвы его обмана. А ты, — тут Замазка решил позабыть о субординации, — ты жидовская свинья, мразь коммунистическая! Я тебя сразу раскусил, ты у меня давно на примете. Я следил за твоими мыслишками, которые ты высказывал как бы между прочим. Что? Рассчитывал подорвать ими наш боевой дух? Так вот. Ты явно перегнул палку, решив со мной сцепиться. Я тебя выведу на чистую воду. Раздавлю тебя, как жалкую вошь!

С этими словами Замазка бросился в угол, где находилось оружие. Дрожащими руками вытащив пистолет из кобуры, он заорал:

— Прибью тебя! Сию же минуту прибью жиденка, поганца!

Поняв, что Замазка не в себе, мы бросились к нему, сумели вовремя скрутить его и обезоружить. И Замазка вдруг обмяк, разом переменился и указал на дальний угол хаты, куда забились хозяева, русские, все это время ошарашенно наблюдавшие за происходящим.

— А эти, — задыхаясь, произнес он, — эти все видели! Ведь они наши враги! Что они о нас подумают? Подумают, что у нас не все дома.

И тут же, вновь повернувшись к Лацару, тихо процедил сквозь зубы:

— А ты — свинья! Был ты свиньей жидовской, ею и останешься.

Было видно, что Замазка перегорел. Странно подавшись вперед, он вдруг разрыдался, тело его содрогалось в конвульсиях. Подняв на нас зареванную физиономию, он молча посмотрел на нас, и мы, поняв, что он больше неопасен, отпустили его.

Пытаясь утихомирить Замазку, мы совершенно позабыли о нашем взводном унтер-офицере Лацаре. За все это время он не проронил ни слова, продолжая сидеть у стола как изваяние с побелевшим, как мел, лицом.

— Что за ерунда, Боже, что за ерунда! — в отчаянии выдохнул он.

Было видно, что и он готов расплакаться, но каким-то образом все же сумел взять себя в руки.

— Извините меня все, и ты, Замазка, тоже извини меня! — пробормотал он.

Мы сделали вид, что вообще ничего не произошло, расстелили одеяла на полу и вскоре забылись тревожным сном. Снаружи крепчал мороз, было слышно, как переговариваются румыны, сновавшие взад и вперед неподалеку от нашей хаты. Мы хорошо знали, что позиции русских в пределах видимости.

По молчаливому согласию на следующее утро и потом мы вели себя так, будто и на самом деле ничего не произошло, тем более что все это время нас постоянно бросали в бой. Нашей 6-й армии крепко доставалось в Сталинграде, и ее части даже не сумели пробиться непосредственно к Волге. Что касалось нас, то мы пока вполне успешно справлялись с поставленной нам задачей по обороне фланга. Замазка и Лацар почти не разговаривали друг с другом, и хотя взводный все же пытался пойти на контакт, подчиненный напрочь отметал эти попытки, в упор не замечая его. Надо сказать, и сам Замазка несколько притих, больше не задирался. По-видимому, инцидент послужил и ему уроком взросления.

К середине ноября, кажется, тринадцатого числа, выпал первый снег, по-настоящему выпал. Все вокруг вдруг переменилось, стало пушистым и белым. И нервы наши чуть успокоились, вероятно, это природное явление каким-то образом превратило нас в фаталистов, безмолвно повиновавшихся фортуне.

Проторчав почти без дела несколько дней у позиций румын, мы стали основательнее окапываться, отрыли вполне приличную землянку в двух шагах от позиций наших противотанковых орудий, смотревших в сторону русских позиций. Несколько раз мы докладывали вышестоящему командованию, что по ночам на той стороне происходит непонятная активность. Кто-кто, а уж мы как-нибудь знали, как гудят двигатели танков «Т-34», но наши офицеры, как всегда, все понимали лучше нас и пытались убедить нас, что русские-де вымотались в Сталинграде и сейчас на последнем издыхании, вот и пытаются попугать нас ревом танковых двигателей.

А потом наступил день 18 ноября. День этот выдался отвратительно сырым и холодным, мокрые хлопья залепили и обволокли все вокруг, даже эхо исчезло. Около двух часов ночи я выбрался из землянки сменить товарища, стоявшего в боевом охранении. В ту ночь было как-то непривычно тихо, мой товарищ сообщил, что эта тишина на русских позициях наступила с час тому назад. С винтовкой на плече, укутанный в теплую зимнюю шинель, я решил пройтись до румынских позиций. Один из стоявших в боевом охранении румын на чудовищной смеси немецкого и русского попытался объяснить мне, что это, мол, затишье перед бурей. Я был доволен, когда в четыре часа утра меня сменили на посту, и смог вернуться в натопленную землянку и завалиться спать.

Меня разбудил страшный грохот. Казалось, сам ад разверзся, даже свеча погасла — так тряхнуло нашу землянку, и мы в кромешной темноте стали натягивать на себя что попадет под руку. Землянка ходила ходуном, на нас сыпалась земля, и грохот стоял оглушительный. Еще толком не проснувшись, мы наталкивались друг на друга, хватали не свои пилотки, шапки, сапоги, оружие и орали друг другу что-то, не слыша друг друга. Я каким-то чудом все же сумел отыскать свое имущество и только спустя время понял, что натянул штаны задом наперед. Выбравшись из укрытия, мы оказались в настоящем аду — грохот разрывов, комья мерзлой земли. Действовали мы как надежно управляемые роботы — Замазка и Бальбо бросились к противотанковым орудиям, а я стал помогать Фрицу тащить боеприпасы. Из-за вспышек взрывов на мгновение становилось светло, как днем. Визжали мины, разрываясь поблизости и заглушая доносившиеся с румынской позиции крики. И вдруг грохот и гул кончились так же внезапно, как и начались. От наступившей тишины впору было лишиться рассудка. По опыту мы знали, что миновала первая фаза, что именно сейчас все и начнется, что самое худшее впереди.

На востоке небо светлело, туман разогнало, и тут я увидел, что мой грузовик полыхает, как свечка. Но вся наша пятерка смогла уцелеть, даже никого не ранило, и мы поднятым вверх большим пальцем просигналили друг другу, что все, мол, в порядке, все целы и невредимы. Теперь оставалось дожидаться атаки русских. Над позицией румын в воздух взмыли несколько ракет, но мы не обратили на них внимания, поскольку во все глаза глядели туда, где располагались позиции русских — именно оттуда следовало ждать опасности.

И верно — вскоре до нас донесся характерный гул. Увертюра окончилась. Минуту или две ничего и никого не было видно. Но гул, вернее, лязг танковых гусениц, который не спутаешь ни с чем, приближался. Рассвирепевший бог войны зловеще лязгал доспехами. Вверху кружил чей-то самолет, но нам было уже не до него.

Лязг гусениц с каждой минутой становился отчетливее. Кто-то прокричал: «Идут! Идут!» Но всем и так было ясно, что идут. И вот мы увидели, как выползает первое чудище и надвигается на нас. Русские танки шли с включенными фарами, паля по нам из пушек. Трудно было с ходу определить, сколько их было, и мне тут же вспомнились недавние увещевания наших командиров о том, что, мол, «русские сейчас на последнем издыхании» и что они просто «пытаются попугать нас ревом танковых двигателей».

Прямо перед нами параллельно нашим позициям тянулась ложбина с крутыми откосами метра три глубиной и двадцать длиной. Несколько танков уже спустились вниз, исчезнув на время из виду, но было слышно, как они, отчаянно гудя, выбираются к нам, готовясь накрыть нас. И вот прямо у меня перед носом возник один, поднявшись на дыбы у кромки ложбины, выставив напоказ свое отвратительное брюхо и готовясь всей своей мощью ринуться на нас. Когда до них оставалось от силы 50 метров и я различил бегущих вслед танкам русских пехотинцев с автоматами наперевес, то понял, что игра окончена и что остается лишь срочно искать, где укрыться.

Нырнув в неглубокую траншею неподалеку от входа в нашу землянку, занавешенного мешковиной, окунулся в спасительный мрак. Вскоре до меня донеслись голоса — переговаривались явно по-русски, потом раздался смех, и тут я даже не услышал, а скорее почувствовал, как по нашим позициям, как по наезженному тракту, прошлось несколько их «тридцатьчетверок». От страха я забился за нашу железную печурку, рассчитывая, что если бревенчатый накат рухнет, в этом месте меня не завалит. Никогда за всю войну я не ощущал себя таким беспомощным и загнанным зверьком, боявшимся шевельнуться, а не то что оказать врагу вооруженное сопротивление. Из меня словно разом выбили весь мой солдатский дух. В воздухе разило гарью, а я, зажав голову меж коленей, сидел и вопрошал: «Мама, мамочка, скажи, ну, зачем ты родила меня на этот свет?» И снова внезапно несколько минут — или часов? — спустя все стихло. Только издали доносился гул удалявшихся русских танков.

Я никак не мог найти ни спичек, чтобы зажечь свечку, ни самой свечки, а уголья в плите уже успели остыть, Я никак не мог уразуметь, отчего никто ко мне до сих пор не явился — ни немцы, ни румыны, ни даже русские, по крайней мере мне было бы легче. Я стал осторожно пробираться к выходу и сантиметр за сантиметром отодвигать свисавшую мешковину. Уже стало совсем светло, серое небо низко нависало над землей. Долго я сидел, прислушиваясь, не отваживаясь покинуть свое убежище. Когда я все же протянул руку, собираясь выбраться, она тут же уперлась во что-то мягкое. Это был Фриц, лежавший ничком на дне траншеи. Я позвал его. Никакого ответа. Перебравшись через него, я обнаружил, что нашего пулемета как не бывало и что часть траншеи обрушилась, не выдержав танковых гусениц. Придя в себя и начав соображать, я медленно высунул голову из-за бруствера — вокруг было тихо, будто на кладбище. Может, я сошел с ума? Может, все это — сон? Повсюду чернела перепаханная минами земля. Наше искореженное противотанковое орудие вдавили в грязь гусеницы «тридцатьчетверки». Замазка и Бальбо лежали, раздавленные щитком орудия, тела их представляли что-то невообразимое. Чуть поодаль лежал Лацар, плечо и полголовы отсутствовали. Ладно, что произошло с нами, ясно без слов, но куда подевались румыны? Сделали ноги в этой суматохе? Или тоже перебиты все до единого? Когда я выбрался наконец из траншеи и огляделся, заметил множество убитых. В моей глупой двадцатилетней головке царила страшная неразбериха, но я тут же понял, что выжить сейчас, это значит не терять самообладания.

Прежде всего я решил растопить нашу плиту. Стоя на посту минувшей ночью, я успел запастись сухими дровами, навалив их неподалеку. Надо было сходить и принести их. Когда я с охапкой сучьев возвращался в нашу, а теперь уже только в мою чудом уцелевшую землянку, снизу из ложбины донесся гул двигателя, но это был не танк, а зелененький русский штабной вездеход. Он пер прямо на меня. И вдруг колеса машины увязли в танковых траках. Спрыгнув на землю, один из русских темпераментно объяснял водителю, как выехать. Ни тот, ни другой меня не заметили и, в конце концов, убрались по своим делам, прошмыгнув в нескольких метрах от меня. На заднем сиденье я различил двух офицеров, и один из них, заметив меня, шутливо козырнул мне с таким выражением лица, будто желал сказать: «Ну и дорожки фронтовые!» Поскольку руки у меня были заняты, я так и не мог ответить ему согласно правилам отдавания чести и воинской вежливости. Скорее всего, они приняли меня за своего, но напялившего на себя немецкую шинель. Минуту спустя вездехода и след простыл.

Вскоре в печке весело пылал огонь, и вместе с теплом, наполнявшим землянку, в меня возвращалась жизнь. Еды теперь было вдосталь, патронов тоже, я даже не смог бы унести с собой все ящики — сил бы не хватило. Первым делом я обошел всех погибших товарищей, собрал солдатские книжки и снял с тех жетоны. Едва я покончил с этим, как откуда-то донеслись не то стоны, не то призывы о помощи. С пистолетом наготове я заглянул в ложбину. Там грудой лежали тела — немцы и румыны. Потом разглядел румынского офицера с висевшей на кусочке кожи рукой. Румын умоляюще уставился на меня, и, отведя взор, я заметил, что кое-кто из лежавших здесь немцев еще живы, хотя и тяжело ранены. Что я мог поделать? Я не был медиком, к тому же у меня не было ни перевязочного пакета, ни даже куска бинта, ни глотка воды, чтобы дать им напиться. Я молча повернулся и побрел прочь из этого кошмарного места. Вслед мне выкрикивали ругательства, но я знал — останься я там, и я тоже околею вместе с ними. Будь у меня в пистолете больше патронов, я наверняка положил бы конец их страданиям.

Я вернулся в землянку, прямо на плите поджарил на сале яичницу, подкинул туда мясца и нажрался до отвала. После сытной еды меня потянуло в сон, и я, подстелив под себя сразу несколько одеял, провалился в глубокий сродни беспамятству сон. Ни мучительных сновидений, вызывающих укоры совести, ничего ровным счетом.

Горечь отступления

Конечный вывод мудрости земной:

Лишь тот достоин жизни и свободы,

кто каждый день за них идет на бой!

Гёте, «Фауст»

Проснувшись, я не сразу понял, где я и что происходит. В землянке по-прежнему было тепло, хотя свечка и угли в печи догорели, было темно, хоть глаз выколи. Сон хоть и освежил меня, но от мысли о предстоящем на душе было муторно. Мне стоило колоссальных усилий выбраться из-под одеяла и одеться. Снова весело запылал огонь в печи, на сковородке задымилась еда — желанная и горячая впервые не помню уж за сколько дней.

Сам того не сознавая, я стал участником великих исторических событий, оказавшись в самой гуще контрнаступления армии маршала Рокоссовского, в считаные дни окружившей 6-ю армию Паулюса и приступившей к ее планомерной ликвидации в районе Сталинграда.

Эти события ознаменовали собой переломный момент в ходе не только восточной кампании Гитлера, но и Второй мировой войны в целом. Но мне тогда было не до этого, поскольку пришлось всерьез задуматься над тем, как уцелеть в этой мясорубке. Где располагались немецкие позиции в то утро, когда разразилась катастрофа, не было понятно никому, в том числе и мне. Куда идти? Где их искать? К счастью, небо было безоблачным, и если двигаться, чтобы Полярная звезда оставалась справа, точно попадешь на запад, а чутье подсказывало следовать именно в этом направлении.

Выбрав винтовку понадежнее и прихватив вдобавок пистолет, я забрал патроны, провиант, несколько свечей и бутылочку отличного французского коньяка, найденную мною незадолго до этого в спешно покинутой румынскими офицерами землянке. Там же я обнаружил и нечто вроде шубы и меховой шапки. И когда в тот же вечер я, укутанный с ног до головы в мех, выбрался оттуда, чтобы отправиться в путь, я вдруг сообразил, что подобный прикид вполне оказался бы к месту на каком-нибудь фешенебельном зимнем курорте. С тем, правда, отличием, что здешние обстоятельства заставляли в первую очередь печься не о моде, а о тепле. Я пробрался туда, где раньше лежали раненые; стояла мертвая тишина, и все вокруг было покрыто толстым слоем снега. Потом по очереди обошел тела моих четырех товарищей, останавливаясь на минуту около каждого из них, вслух помянул их. И уже уходя, почувствовал, что меня душат слезы, причем рыдать хотелось не столько о незавидной участи других, сколько о своей собственной.

Я шел ночами, обходя деревни, поскольку не знал, кем они были заняты: то ли немцами, то ли русскими. Когда рассветало, устраивался на ночлег в амбарах, в покинутых жителями полусгоревших хатах, в скирдах соломы, а то и просто где-нибудь под кустом. Несколько раз я решался развести крохотный костерок подогреть еду. Когда хотелось пить, я жевал снег. Пока я шел, вокруг меня расстилалась бескрайняя белая пустыня. Как ни странно, особой физической усталости я не чувствовал, да и настроение было вполне бодрое. Но какими же ужасно далекими казались мой дом, мое детство…

Так я шел четыре ночи подряд. Уже занимался новый, пятый по счету, день, когда прямо перед собой я увидел стог сена. Несколько секунд спустя я заметил, как к нему направляется чья-то фигура. Я тут же упал на снег, и понял, что и неизвестный тоже заметил меня, потому что тут же упал на колени и вскинул винтовку. Миновало несколько секунд томительного ожидания, и он, не выдержав, крикнул, причем по-русски:

— Румын?

— Немец! — ответил я ему на том же языке.

— Я тоже немец! — донеслась до меня родная речь.

И мы побежали навстречу друг другу, радостно подняв вверх наши винтовки. Это была незабываемая встреча. Звали его Фриц, он был ефрейтором, пехотинцем и примерно моим ровесником. Как выяснилось, их подразделение постигла та же участь, что и наше. В живых остались двое, он и его товарищ, но и тот вскоре умер от ран, и Фриц был несказанно рад встретить в этой бескрайней степи живую душу, причем соотечественника.

В разговоре мы и не заметили, как совсем рассвело, и решили на день обосноваться прямо в стоге. Мы отрыли в сене нечто вроде пещеры на двоих, и стоило нам закрыть сеном лаз, как мы почувствовали себя в тепле и безопасности, и не прошло и нескольких минут, как мы видели десятый сон. Фриц растолкал меня около полудня. Снаружи что-то происходило. Как мы могли понять, прибыли русские, их было около взвода, и решили сделать привал прямо у нашего стожка, благо сена было для лошадей сколько угодно. Потом мы почуяли запах полевой кухни, это оказалось для нас настоящей пыткой. Затем забренчали ложки о котелки. Русские расположились вплотную к стогу, привалившись спинами к нему, и были буквально в метре от нас. Когда стемнело, сквозь сено мы заметили светлое пламя — красноармейцы разложили огромный костер. Мы опасались, как бы ненароком они нас не зажарили живьем — достаточно было одной-единственной искры, и нашему убежищу пришел бы конец. Потом они запели, причем пели хорошо, мы слышали, как они решили спрыснуть отдых, потому что уже очень скоро одного, того, кто, видимо, оказался слабее остальных, вырвало прямо у стога.

Привал красноармейцев затянулся на целых трое суток. Как мы пережили их, не берусь описывать — приходилось сидеть в кромешной темноте, ведь мы даже спичкой чиркнуть боялись. Переговариваться приходилось только шепотом, спать по очереди — на тот случай, если кто-нибудь захрапит, бодрствующий растолкал бы его. Когда они вилами подцепляли сено для лошадей, стог угрожающе колыхался, грозя завалиться. Еще бы немного, и мы остались бы без крыши, потому что сена они забрали немало. Нас мучил кашель, но мы боялись не то что кашлянуть, шевельнуться боялись. А уж об отправлении естественных потребностей лучше вообще не говорить… Воды у нас оставалось всего лишь бутылка, пить было почти нечего, если не считать коньяка. Короче говоря, нервы были на пределе. Пару раз мы с Фрицем даже сцепились, шепотом бранясь, заспорили, уж не сдаться ли нам в плен.

Вдруг — это было уже на четвертое утро — мы поняли, что русские отчалили. Я первым выбрался наружу и едва не ослеп — вокруг было белым-бело, но ни души. Вокруг стога была страшная грязища — лошадиные «яблоки», пустые консервные банки, всякий мусор. День был солнечный и морозный. Тут выбрался на воздух и Фриц. Мы, едва стоя на ногах от охватившей нас слабости, на радостях стали обниматься. Потом стали бегать наперегонки вокруг стога, чтобы размяться. И тут на нас напала смешинка — мы хохотали до упаду, хотя, собственно говоря, смеяться было нечему — ситуация, в которой мы оказались, была серьезнее некуда. Фриц попытался расчесать слипшиеся волосы, будто на вечеринку собрался. Я последовал его примеру, но чуть было не сломал расческу. Мы умылись, вернее, растерли лицо снегом, им же почистили зубы, а потом стали судорожно глотать его, и нас внезапно осенило, что главной причиной для ссор была жажда и ничего больше. Из-за охватившей нас тогда эйфории, мы не могли адекватно воспринимать действительность, дошли даже до того, что стали величать друг друга «богами». Одурев от радости, что живы, мы на остатках разложенного русскими костра решили устроить пиршество.

После этого мы снова двинулись в путь, и четыре или пять ночей прошли без каких-либо происшествий. На снегу намерзла толстая корка наста, хрустевшая под ногами. После отвратительного холодного дня, который мы провели, защищаясь от ветра в лесополосе, ближе к вечеру мы набрели на довольно большое село. Подобравшись к хатам как можно ближе, мы спрятались в канаве и стали прислушиваться. Доносились голоса, кто- то несколько раз прошел по деревенской улице, потом мы услышали немецкую речь. В конце концов, мы решили рискнуть — запасы провианта все равно были на исходе. Мы крикнули, что мы — немцы и что хотим к ним присоединиться. В ответ над головами просвистели пули, потом чей-то голос потребовал назвать пароль, естественно, мы его не знали и знать не могли. В ясном морозном воздухе прогремело еще несколько выстрелов. После этого нам было приказано встать и поднять оружие над головой. И тут снова над головами просвистели пули. Как позже нам объяснили наши новые камрады[20], мы шли как раз оттуда, где начиналась ничейная полоса, за которой расположились русские, так что приходилось быть настороже.

Подразделение оказалось боевой группой («Kampfgruрре»), разношерстной по составу и собранной из отбившихся, как и мы, от своих частей и подразделений горемык. Нам приказали доложить о прибытии полковнику Хеде, командиру данной группы. Стоило мне только увидеть этого полковника, сидевшего, завернувшись в одеяло, как я понял, что мы влипли. Когда он осведомился насчет моего внешнего вида — на мне была все та же позаимствованная на позиции румын шуба, а на голове меховая шапка, — отметив, что я одет не совсем по форме, если не сказать больше, пришлось снять шубу, под которой была немецкая шинель. Полковник выпытал все, что можно о наших бывших подразделениях, потребовал назвать соответствующие населенные пункты и поинтересовался, в курсе дела ли мы относительно того, что происходит у Сталинграда. Мы мало что могли сообщить ему, кроме того, что там хаос, паника и неразбериха. Произнеся слово «дезертирство», он пристально посмотрел на нас, намекнув на возможность попасть под военно-полевой суд. Но, будучи в нескольких тысячах километров от родной Германии, приходилось считаться с любой неожиданностью, так что нас под трибунал отдавать не стали, к тому же спешивший на помощь Паулюсу фельдмаршал Манштейн нуждался в живой силе, и нас срочно перегруппировали и вывели из подчинения полковника Хеде.

Боевой дух был на нуле. Циркулировали самые невероятные слухи, поговаривали даже о предательстве в высших эшелонах военного командования. Часто упоминали о генерале Зейдлице, конечно, о Паулюсе и полковнике Адамсе, который, как утверждали, и был автором сценария Сталинградской катастрофы. Естественно, не скупились на брань в адрес «генерала Мороза», но тех, кому на самом деле приходилось лежать сейчас мордой в снегу в Сталинграде, этот мифологический образ уже не убеждал. Естественно, сетовали на «слишком растянувшиеся линии коммуникаций» — мол, вон как далеко Германия от Сталинграда, но ведь и русским приходилось сталкиваться, по сути, с той же проблемой.

Нам повезло, и мы с Фрицем оказались в одном подразделении — в довольно бестолковой боевой группе под командованием одного гауптмана и насчитывавшей от силы сотню человек. Единственным нашим скарбом было оружие, да еще видавший виды грузовичок французского производства, кузов которого был забит до отказа железными бочками с топливом, пулеметами, провиантом и боеприпасами. Мы все больше убеждались, что нам несказанно повезло оттого, что русские пока что не успели очухаться от победы под Сталинградом и целиком были заняты решением проблем, чем и как срочно заполнить образовавшиеся после нашего панического отступления пустоты. Но как бы то ни было, они, похоже, на ходу учились воевать и побеждать. В ответ на наши боевые группы русские выставляли свои. Будь у них побольше танков западнее Дона, я не сомневаюсь, что они разнесли бы нас в клочья. Иногда нам попадались такие же группы, как наша, если они были достаточно малочисленными, то соединялись с ней. Самой серьезной проблемой стали внезапные ночные атаки русских.

Однажды ярким солнечным утром на нашем пути возникло село. Низкие домишки были едва различимы в снегу. С провиантом у нас дело обстояло, как обычно, то есть хуже некуда. Мы с Фрицем, решив воспользоваться эффектом внезапности, отправились в это село вдвоем. Пока наша группа только подходила, мы прошмыгнули в село, решив поживиться. В спешке мы и не заметили, как оказались в курятнике. Я только собрался схватить курицу, как раздались выстрелы. Выглянув в дыру в стене, я увидел, как Фриц, пригнувшись сидит у забора, а из хаты на противоположной стороне выбегают русские, тут же спрыгивают в придорожную канаву и оттуда открывают огонь по нашей группе, как раз входившей в село. Какое-то время я поддался панике, но, выглянув немного погодя из своего убежища, я убедился, что и русские и немцы залегли. Скорее из страха, чем следуя какому-то разумному плану, я несколько раз пальнул туда, где только что заметил русских. Позже я разглядел их следы, ведущие в лабиринт поросших прошлогодней травой канав или траншей — удостовериться, что именно это было, я не решился.

Русская деревня зимой — странное зрелище отъединенности от мира, необитаемости, тишины, которые бывают только на погосте. Когда мы стали обходить хаты, мы не обнаружили в них ни людей, ни даже собак или кошек. Войдя в хату, которую только что спешно покинули русские, я заметил разбросанные автоматы и винтовки, которые они не успели прихватить второпях. Из этого можно было заключить, что наш визит в село явился для них полнейшей неожиданностью.

На краю деревни за протянувшейся от нее длинной балкой мы разглядели хуторок — с десяток хат, не больше, расположившийся километрах в двух. Кто-то из наших, приставив к глазам бинокль, стал вглядываться и тут же присвистнул от изумления. Взяв у него бинокль, я увидел группу красноармейцев, один из которых созерцал в бинокль нас. Группами по четыре-пять человек бы заняли хаты, и вскоре из печных труб потянулся дымок.

Прямо у нашей хаты стоял обширный амбар, полный сена. Забравшись повыше на сено, мы решили устроить там наблюдательный пункт — оттуда занятый русскими хуторок был как на ладони. Если судить по поступавшей информации, наше отступление постепенно приобретало упорядоченность, и когда поступил приказ остаться в деревне на несколько дней и осуществлять прикрытие разрозненных сил, направлявшихся к новой линии фронта, мы восприняли это с удовлетворением. Контакт отдельных мелких групп между собой поддерживался через конных делегатов связи.

На вторую ночь, когда я стоял на посту в амбаре, занимавшие хутор русские атаковали нас. К счастью, наше боевое охранение еще до наступления темноты заметило некоторое оживление, свидетельствовавшее о подготовке атаки, и «иваны» не застали нас врасплох — наш гауптман объявил готовность № 1 для всего подразделения. В нужных местах были установлены пулеметы, и мы стали ждать.

Около полуночи мы заметили бегущие через кустарник силуэты в белых маскхалатах. Русские направлялись к нам. Все мы получили строжайший приказ не открывать огня вплоть до того момента, пока не начнет стрельбу сам гауптман, сидевший за пулеметом под прикрытием выложенного из камня ограждения. И хотя все мы далеко не впервые оказывались в подобной ситуации, напряжение росло с каждой секундой. И надо же — сверху со стога сена кто-то уронил каску, и она задребезжала вниз по лестнице. Все фигуры в белых маскхалатах разом исчезли в снегу. В результате с открытием огня поторопились — русские еще не успели подойти достаточно близко. В начавшейся суматохе русские — которых и было всего-то с пару десятков против сотни нас — быстро осознав, что ловить нечего, убрались восвояси. Впрочем, кое-чего мы все же добились: один из нападавших был ранен и теперь лежал в снегу неподалеку от нас. Убедившись, что его товарищи бросили его погибать, несколько наших бойцов стали подползать к нему с разных направлений. Русский оказался сержантом, он получил довольно серьезное ранение в бедро, но был жив. Его дотащили до одной из хат, где наш санитар промыл и перевязал рану. Сержант, пролежав в снегу около получаса, отогрелся, а когда ему дали выпить горячего, тут же заснул. Я хорошо рассмотрел его. Это был плечистый молодой человек, довольно симпатичный, с коротко остриженными светлыми волосами. Он не поддался попыткам нашего санитара разговорить его.

Утром со стороны русских послышались крики: потом на фоне снега кто-то из них, сидя в канаве или вырытой прямо в снегу траншее стал размахивать белым флагом. До кричавшего было метров двести. На ломаном немецком в рупор он осведомился, не готовы ли мы принять парламентера. Наш гауптман оцепенел, сообразив, что русский с рупором сумел подобраться так близко незамеченным. Поскольку кроме меня по-русски никто из наших не говорил, меня попросили узнать через рупор, чего они хотят со своим парламентером.

— Вы обещаете, что не будете стрелять, если мы выйдем к вам? — спросили у меня.

После обсуждения с гауптманом и остальными, я дал положительный ответ, и вскоре из укрытия выбрались двое русских и стали в полный рост. Вышел из своего укрытия и я, оружия при мне не было. Русский произнес всего одно слово: «обмен».

— Что за обмен?

— К вам попал наш сержант, скажите, он жив?

Заверив его, что их товарищ ранен, но остался в живых, он заявил, что они тоже недавно захватили в плен нашего фельдфебеля и готовы пойти на соответствующий обмен пленными. Когда я перевел просьбу русских нашему гауптману, он сказал, что, мол, иди и договаривайся с ними, сам сообразишь, что к чему. Я объявил русским, что такой обмен возможен.

— В таком случае, — прокричал русский, — мы просигналим своим на хуторе, а через десять минут после того, как мы отправимся туда, двое наших приведут вашего фельдфебеля, двое ваших пусть приведут нашего сержанта.

Саней в деревне не нашлось, я попросил наших ребят поискать хотя бы какую-нибудь тачку. Тачка вскоре нашлась, и мы положили на нее широкую длинную доску, поверх насыпали сена, положили на нее раненого русского сержанта и укрыли его одеялами. Когда я спросил, удобно ли ему, он ответил, что нет, неудобно. Мы невольно рассмеялись, и я понял всю неуместность своего вопроса. Видя, как двое русских идут в направлении хутора, а оттуда вышли им навстречу еще три крохотных фигурки, мы стали толкать тачку по снегу. Толкать ее было трудно, колеса то и дело увязали в снегу, и я пожалел, что не взял с собой троих. Нам даже стало жарко, пришлось снять белые маскхалаты и рукавицы.

Русский сержант оказался тяжелым. Мы видели, что этот переезд доставляет ему немалые муки, он, стиснув зубы, терпел и не проронил ни звука. Мы часто менялись, и когда я оказался ближе к нему, я попытался успокоить его, сказав, что, дескать, его нога в порядке, скоро его отправят в госпиталь. Он мне на это ответил, что, мол, поскорее бы снова встать на ноги и снова начать бить вас.

— Успеешь, — заверил его я. — Но вначале тебе предстоит госпиталь, там отдохнешь на славу.

— Отдохнуть-то отдохну, но надеюсь, что этот отдых не затянется.

— А почему бы ему не затянуться? — стал недоумевать я. — Я видел ваш госпиталь в Сталино, в таком я до конца войны готов был пролежать.

— Ты — одно дело, я — другое. Может, для вас эта война — что-то вроде приключения, а с другой стороны — участие в агрессии против нашей страны, а для меня — священный долг солдата, и я готов пожертвовать ради его выполнения жизнью, — ответил русский, глядя прямо мне в глаза.

По его взгляду, в котором запечатлелись горечь и злость, я понял, что он говорит всерьез.

— Разве между нами так уж много отличий? В конце концов, мы оба солдаты, хоть и форма на нас разная, на тебе защитная, на мне серо-зеленая, а сейчас, так вообще одинаковая — оба в белых маскхалатах.

— Ты опять забываешь, не я сейчас в твоей стране, а ты в моей. И до тех пор, пока мы вас отсюда не спровадим, мира и согласия между нами не будет.

— То есть ты хочешь сказать, что готов убить меня, невзирая на то, что я, в общем, спас тебе жизнь? — резко спросил я.

Я не на шутку рассердился на русского и скрывать этого не собирался.

— Я этого не утверждаю, ты, немец, мои слова не передергивай. Я сказал, что буду сражаться до последнего за освобождение моей страны от вас, оккупантов, которые хотят всех нас поработить.

В этот момент мы остановились передохнуть и уселись на носилки. Мы отчетливо видели, как три фигурки приближаются, хотя до них оставалось, наверное, еще с километр, сознавая при этом, что и с русской, и с нашей стороны десятки глаз напряженно следят за нашим передвижением по ничейной земле. А вокруг стояла тишина. На гребне холма справа от нас возвышалось несколько сосенок с отяжелевшими от налипшего снега ветвями. Слева тянулась полузанесенная снегом живая изгородь, служившая нам ориентиром. Взглянув на измученного вынужденной транспортировкой русского сержанта, я понял, что меня мучат противоречия. С одной стороны, я был убежден, что он нормальный человек, обычное человеческое существо, с другой стороны, приходилось помнить о том, что мы — враги, и я не мог принять такой расклад, он просто не укладывался у меня в голове. Когда я вновь взялся за ручки тачки, русский повернулся ко мне и заявил:

— Спасибо тебе, немецкий солдат, я от себя лично, слышишь, от себя лично очень тебе благодарен за все. И до конца жизни этого не забуду.

И в тот момент я понял, что куда больше сближает нас, нежели разделяет, его слова доказывали, что взаимопонимание между нами, невзирая ни на что, все же возможно.

— Вот кончится война, и я, может быть, еще приеду к вам сюда, и вот тогда мы с тобой и подружимся, — сказал я.

И хотя я понял, что несу околесицу, но уже поздно — слово не воробей, я в тот момент свято верил, что такое возможно.

При этих словах его лицо будто окаменело. Глядя мне прямо в глаза, сержант произнес:

— Немец, я вижу, ты никак не хочешь меня понять. Если судить на сегодняшний день — вряд ли я тебе обрадуюсь. И потом, откуда ты знаешь, что ты сюда вернешься? А, может, как раз я к вам приеду? Ты что же, до сих пор веришь, что принадлежишь к расе господ и что именно вы, а не мы, выиграете эту войну?

В его словах я почувствовал злорадный подтекст, задевший меня за живое. Больше мне продолжать этот разговор не хотелось.

— Вот что, — вновь заговорил русский, — попробую объяснить тебе, потому что вы, немцы, наверное, так и не уразумели, что вы натворили. Я работал на заводе в Минске, встретил мою Нину, полюбил ее, женился. Это было три года тому назад. Нина из деревни, она очень красивая, мы очень любим друг друга. Мы жили у моих родителей в маленькой квартирке, даже комнату приходилось делить с двумя моими младшими братьями. Потом Нина родила мальчика, мы его назвали Сергеем. Мы строили планы: где будем работать, потому что воевать мы не собирались, как будем жить. Понимаешь, мы надеялись на лучшую жизнь, после революции это стало возможным. Потом моя мама умерла, а уже несколько дней спустя немцы напали на нас. Ты когда-нибудь задумывался над тем, какое право вы имели напасть на нас? Меня сразу же призвали в армию и направили на учебу под Москву. Но ваши танки быстро дошли до Минска, до моего родного города, и он оказался у вас. С тех пор я ничего не слышал о своих — ни о Нине, ни о сыне Сергее, ни об отце, ни о братьях, ни о сестрах, ни о ком. Правда, недавно отец прислал мне письмо с оказией, оно добиралось до меня Бог знает какими окольными путями. Это была первая весточка за все это время. Он писал, что жизнь для русских стала невыносимой, но Нина вместе с Сергеем и детьми выехала из города до того, как туда явились эти нелюди. Отец писал мне, чтобы я был готов к худшему, потому что о Нине и об остальных ни слуху ни духу. Я с тех пор места себе найти не могу, хоть плачь! А вот теперь ты идешь рядом со мной, будто ничего и не было, и заявляешь мне, что, мол, не против приехать сюда отдохнуть и лезешь мне в друзья. Нет, уж, немец, смилуйся надо мной! Я люблю свой народ, да и вообще всех людей на земле. Но вот немцев, включая тебя, я терпеть не могу, и молю Бога о том, чтобы до конца жизни вообще с ними не встречаться. Понимаешь меня теперь?

Русский повернулся ко мне, и по искаженному болью его лицу я понял, что он не кривит душой. В глазах сержанта стояли слезы. Я не выдержал и отвел взгляд.

К моему удивлению, вдруг послышались голоса — мы прибыли на место. Метрах в ста от нас я увидел троих русских. Они остановились в нерешительности. Я помахал им рукой, призывая подойти. Подошел один из них. Поздоровавшись (я обратился к нему по-русски), мы пожали друг другу руки. Когда он расстегнул маскхалат, я по знакам различия понял, что передо мной офицер, лейтенант. Предъявив свои знаки различия, я заметил на его лице удивление — мол, ничего себе, прислали рядового! Лейтенант оказался ненамного старше меня, это был широкоплечий молодой человек, светловолосый, с дружелюбным взглядом зеленых глаз. Мы сразу поняли, что я говорю по-русски лучше, чем он по-немецки, и мы стали говорить по-русски. Тут он извлек из кармана небольшую зеленого стекла бутылочку с водкой, предложил мне, я отпил порядочный глоток, потом велел остальным подойти. Мы направились к нашей тачке, на которой лежал раненый сержант-красноармеец. Лейтенант сразу же бросился обнимать его, начались взаимные приветствия, рукопожатия. Лейтенант, подняв бутылку, провозгласил тост: «За здоровье Виталия!» Мы все с радостью присоединились. Виталий допил почти все, что было в бутылке, и, поняв, что обделил всю компанию, смутился, но все мы сделали вид, что не заметили. Потом мой товарищ положил ему на одеяло пару пачек печенья «Бальзен», которую специально прихватил с собой. Меня обрадовал этот жест. В считаные секунды напряженность спала, мы улыбались, похлопывали друг друга по спине и даже хохотали. Все разом заговорили, и мне было трудно успевать перевести.

Наш фельдфебель был цел и невредим, заверил меня, что с ним обращались нормально, и я услышал, как и Виталий заявил лейтенанту, что ему была предоставлена помощь, и вообще все было как полагается. Когда наш фельдфебель попросил меня сказать им, что, мол, взявшие его в плен русские пусть напишут расписку в том, что изъяли у него винтовку и пистолет. Но лейтенант, к величайшему нашему удивлению, достал откуда-то листок бумажки и нацарапал расписку, все как полагается — дата, подпись. Жаль, но водка в бутылке кончилась, и ее бросили в снег. Потом лейтенант, подняв ее, попросил тишины и произнес: «Товарищи! Война — это нехорошо!»

Мы стали прощаться. И тут я заметил, что раненый сержант грустно покачал головой.

— Да, — сказал он, — все это красивые слова, а на самом деле что? Что с моей женой и ребенком? А о том, что пришлось пережить? Разве это выразишь в словах? Сейчас вот немцы вернутся к себе, мы — к себе, и снова будем воевать, так?

Слова Виталия разом спустили нас на грешную землю. Разумеется, трудно было ему возразить, но никому из нас почему-то в тот момент не хотелось думать ни о чем подобном. Лейтенант, похлопав меня по плечу, сказал что-то вроде: «Ничего, ничего, мы все понимаем». На том мы и расстались с ними.

Внезапно со стороны хутора прогремел выстрел. Мы повернули головы и увидели стоящую на холмике фигурку, нетерпеливо махавшую рукой.

— Ладно, — сказал лейтенант. — Заболтались мы тут с вами, вон, нас уже зовут. Да и водка кончилась, и закуска. Виталия надо перенести в тепло. Так что мы уж пойдем.

Снова рукопожатия, слова благодарности. Склонившись над тачкой, где лежал Виталий, я испытующе посмотрел на него. На лице сержанта была грусть, но и облегчение. Протянув руку, он взял меня за локоть и легонько пожав, прошептал:

— Спасибо тебе, друг!

Мысленно я от души пожелал, чтобы он нашел свою Нину и сына Сергея. После этого мы как по команде повернулись и направились к себе, пройдя метров тридцать-сорок, мы вдруг услышали позади выстрел. Повернувшись, увидели, как лейтенант машет нам одеялами. Мы запамятовали взять их у русских.

— Оставьте, пожалуйста, их у себя! — прокричал я в ответ, сложив руки рупором.

Нам махнули в знак благодарности, мы — еще раз на прощание, и теперь уже разошлись окончательно.

Естественно, нашему гауптману не терпелось все узнать.

— Он ненавидит войну, — объявил я, — и тоскует по жене и маленькому сыну.

— А мы? — задумчиво произнес он.

И после этого пробурчал что-то невразумительное, но смысл я уловил: «А вообще-то мы натворили достаточно. Случись так, что они дойдут до нас и даже если натворят вполовину меньше, то…»

В отличие от типичного офицера вермахта, наш гауптман манией величия не страдал и изъяснялся как нормальный человек.

Уже на следующий день, едва стемнело, как мы попали под сильнейший минометный обстрел. Когда мы выскочили из хат, наш грузовик со всем нашим снаряжением и боеприпасами уже пылал вовсю. И хотя мы поставили его в укромном месте за амбаром, это не помогло — мины, летевшие по навесной траектории, прямым попаданием угодили в него. Ящики с патронами взрывались, словно жуткий фейерверк. Занялся и сеновал, с него пламя перекинулось на нашу хатенку. Теперь, когда все вокруг пылало, мы оказались на виду, в то время, как русские атаковали из темноты. Пулеметная очередь заставила нас срочно отползти в темноту искать укрытия.

Мы с Фрицем сумели укрыться за одной из хат, откуда были хорошо видны вспышки минометов. Мы попытались отстреливаться, но тут же пожалели об этом — нам ответили ураганным пулеметным огнем. Потом вдруг все стихло, и я услышал, как кто-то из русских выкрикнул: «Deutsche Schweine!»[21]. Мало того что нас обстреляли, так еще и оскорбляют! Мне даже показалось, что голос принадлежал нашему знакомому русскому лейтенанту, с которым мы еще вчера распивали водку. Где же проходит все-таки та разграничительная линия, разделявшая нашу взаимную ненависть и любовь, подумал тогда я, потому что мне теперь уже хотелось не дружески улыбаться ему, а выпустить обойму в живот.

В ответ заговорил наш единственный оставшийся пулемет. Смех и ругань сразу же стихли. В паузах между очередями я услышал крики — это говорило о том, что русские торопились убраться в свой хуторок, причем наверняка той же дорогой, где происходил обмен ранеными. Мы в этом дурацком бою остались без транспорта, но какой прок от этого русским? В конце концов, если вдуматься, хаты, амбар скорее их потери, не наши. И вообще на кой черт им понадобилось атаковать нас? На кой черт вообще это все?

Стоя за амбаром и пытаясь отогреть озябшие руки, гауптман объявил, что мы еще останемся здесь на день-два до прибытия конных повозок. С ним вообще было легко общаться, что редкость, и я спросил его о том, какова обстановка в целом. Фамилия нашего гауптмана была Бек, родом он был из Вестфалии.

— Думаю, вы и сами догадываетесь, или нет? — ответил он.

Поскольку я продолжал благоразумно молчать, раздумывая, не приманка ли его слова, он продолжил, как бы про себя, предупредив нас, чтобы мы не питали особых иллюзий.

— Знаете, герр гауптман, — произнес я, — мне кажется, мы так и не извлекли для себя урок из того, что произошло с Наполеоном. Мы отчего-то подумали, что сокрушили военную мощь русских. И все, что нам остается, это думать над тем, как нам из всего этого выбираться.

Гауптман понимающе кивнул, напомнив мне, что до германской границы не одна тысяча километров.

— Вы помните, — спросил он, — что Советам удалось эвакуировать за Урал большую часть предприятий тяжелой промышленности, где они недосягаемы для нас? Сначала мы думали, что им этого не осилить, а когда они все же осилили, мы стали утверждать, что им ни за что не успеть ввести эти предприятия в эксплуатацию. А они тем не менее успели. Так что мы их здорово недооценили.

— Герр гауптман, как вы думаете, выиграем мы эту войну?

— Нет, если, конечно, Америка и Англия не предадут их и не заключат с нами сепаратный мир у них за спиной. Британцы еще те хитрюги, у них опыт подобных закулисных сделок. Что бы там ни болтал Черчилль о демократии и свободе, он в этой войне сражается отнюдь не за демократию, а за то, как бы не ослабла удавка, в которой он держит всю огромную Британскую империю. Он прекрасно понимает, что в будущем Советский Союз в статусе страны-победителя доставит Англии немало головной боли, куда больше, чем Германия. Но я сомневаюсь, чтобы он в открытую решился выступить против Рузвельта, потому что янки не прочь наложить лапу на то, что уже давно принадлежит англичанам.

— А с нами что будет, потому что, если я вас верно понял, нам эту войну уже ни за что не выиграть?

— Ну, когда я говорю об упущенной победе, я имею в виду военную ситуацию, но не экономическую. Даже если нас разгромят, экономически мы были и останемся сильной страной, во всяком случае, нам будет чем козырнуть в игре. Крах Гитлера и нацизма вовсе не означает конца Германии. Если нам каким-то образом удастся выкарабкаться из всего этого, мы еще убедимся, что умнее будет не ссориться ни с Западом, ни с Востоком, и мы еще подружимся с Советским Союзом.

Он, видимо, понял, что поставил меня в тупик своей тирадой, в особенности ее финалом, потому что тут же продолжил:

— Ты, конечно же, не читал Карла Маркса, куда там — эти же вам не давали его читать, потому что, если бы ты его все же прочитал, ты бы понял, куда дует ветер. Капитализм, мой юный солдат, просмердел до основания и теперь переживает стадию умирания. Вот для того, чтобы не дать ему умереть, ради этого нас с тобой и отправили сюда, и именно ради этого мы здесь убиваем, жжем, разрушаем и, кто знает, может быть, даже и погибнем. И если тебе пытаются впечатать в мозги, что, дескать, ты здесь защищаешь свою страну, забудь об этом, потому что они послали тебя сюда вовсе не для этого. Очень рад, что ты внимательно выслушал меня, молодой солдат, спасибо тебе.

И, повернувшись на каблуках, так и оставил меня в растерянности стоять около догоравшего амбара.

Мне ежедневно приходилось видеть гауптмана Бека то в одной роли, то в другой, но тогда он повернулся ко мне совершенно иной, неизвестной мне стороной.

Он тоже запомнил меня, но когда пару дней спустя я попытался задать ему еще парочку колких вопросов, он просто сказал мне:

— Слова словами и останутся, а вот нам с тобой следует пока что думать о том, как выбраться живыми из этой заварухи. Может, еще и потолкуем!

Но потолковать так и не пришлось, потому что знойным летом 1943 года во время проведения того, что принято называть «операцией «Цитадель» и что вошло в историю под названием Курской битвы, как мне рассказали, гауптман Бек погиб во время проведения очередной вылазки.

День или два после нашей беседы прибыл гужевой транспорт. Жалкое это было зрелище, именно так я представлял себе остатки армии Наполеона. Прибывшие разместились в уже и так до отказах забитых хатах, занятых нами, и рассказывали байки одна ужаснее другой. Красноармейцы, нередко на лыжах, не давали им покоя ни днем ни ночью. Они были вынуждены делать привалы под открытым небом на морозе, а потери, как боевые, так и вследствие болезней, довели их до точки.

Как ни странно, среди них был врач, и гауптман Бек договорился об осмотре для наших. У меня из-за вшей загноилась рана, и я тоже решил не упускать возможность подлечиться. Мы неделями не мылись, и когда я снял повязку с раны на ноге, доктор посоветовал:

— Вы хотя бы изредка ногу обмывали. Идите и оботрите ее снегом.

Я последовал совету доктора и когда вернулся, он сказал:

— Чтобы избавиться от вшей, рану необходимо регулярно промывать теплой водой и каждый раз менять повязку.

— Вы мне ее сделаете?

— Нет такой возможности. Возьмите и оторвите кусок от рубахи.

— Благодарю, но рубаха и так короче некуда.

Несколько секунд мы молча глядели друг на друга, а потом я не выдержал и расхохотался.

— Да, солдатик, я прекрасно понимаю, что ты заслуживаешь куда лучшей участи, — улыбнулся военврач. — Будь я волшебником по совместительству, я бы тебе вмиг организовал нормальную перевязку. Как странно все, война вообще странная штука… Ладно, иди и позови следующего.

Когда гужевой транспорт на следующее утро собирался в путь, я увидел, как один уже пожилой солдат, занимавший угол как раз напротив меня, плача собирает свои вещи.

— Что с тобой?

— Вчера промерз до костей, устал, как собака, а потом пригрелся да заснул. А теперь нога вся почернела, и я ее не чувствую.

Я осмотрел его ногу.

— Знаешь, я на твоем месте бегом побежал бы к врачу.

— Да, да, все верно, но чем он мне поможет?

Потом, когда я вышел из хаты, я увидел, как этот солдат с великим трудом ковыляет к повозке. Обернувшись, он помахал мне рукой на прощание, и я еще подумал, сколько еще он выдержит, пока не свалится в снег и не уснет навеки.

На следующее утро мы оставили наши позиции, в пешем порядке и в страшную пургу побрели дальше. Вдруг я обнаружил рядом гауптмана Бека. В стальных касках с подложенной в них соломой, с поднятыми воротниками шинелей мы шагали навстречу ветру. Гауптман нашел в себе силы улыбнуться мне.

— Следуем в западном направлении, поближе к Германии, к нашей с тобой родине. Что ж ты не рад? Позабыл, небось, все ваши развеселые песни, которые вы распевали в гитлерюгенде? О том, как отправитесь на Восток завоевывать «жизненное пространство»? Зато теперь тебе, по крайней мере, не в чем упрекнуть себя — ты честно попытался его завоевать.

Война входила в новую, куда более драматическую фазу. Когда русские наголову разбили наших союзников — венгров, итальянцев, румын, фронт пришел в движение. Точнее, разбили нас самих. Небольшие, но подвижные ударные группы Красной Армии одновременно на многих участках прорывали нашу оборону, и невозможно было угадать, где они появятся в следующий раз. В результате очередной реорганизации наших ударных групп мы вынуждены были расстаться с гауптманом Беком. Ко всему иному и прочему у меня вдруг ужасно разболелся зуб, естественно, ни о какой возможности найти здесь зубного врача или даже простого санитара и мечтать не приходилось. Как, впрочем, и о болеутоляющих таблетках.

Наверное, с неделю мы были вынуждены тащить на руках нашего раненого товарища — Эгона. Для этих целей мы раздобыли, уж не помню где, лодку-плоскодонку и использовали ее как сани, куда положили Эгона. Но в пути он умер, и нам предстояло вырыть для него могилу в окаменевшей от холода земле. Вместо гроба мы решили завернуть его в кусок брезента, за что нас ждал хороший нагоняй, потом кое-как закидали тело комьями мерзлой земли и сверху чуть присыпали снегом. Оглядев место погребения, мы подумали, что голодному зверью ничего не стоит добраться до покойника и вдоволь попировать. Однако наш проныра-фельдфебель не мог не заметить пропажу брезента и принялся распекать нас. Сначала мы попытались убедить его, что, дескать, виноваты все, но все же наказали именно того, кому принадлежала идея использовать в качестве гроба казенный брезент. Наш офицер приказал нам во что бы то ни стало вернуть брезент, так что мы вынуждены были раскопать свежую могилу и вновь развернуть тело. Все, кому выпала эта адова работенка, были вне себя, считая исполнение этого приказа святотатством, глумлением над покойным Эгоном. Неужели нашему фатерланду было жаль куска брезента для его павшего защитника?

В воздухе попахивало бунтом, но мы, стиснув зубы, все же не дали возобладать эмоциям над разумом. Сам того не желая, я вдруг понял, что оказался в самом эпицентре конфликта. Кое-кто даже дал мне кличку «солдатский депутат», которую, честно говоря, я не воспринимал как комплимент. Мы хорошо понимали, что нас большинство, в то время как офицеры пребывали в меньшинстве, и я ни на йоту не сомневаюсь, что если бы они решили избрать кого-нибудь из нас козлом отпущения, им бы пришлось худо — в конце концов, в сталинградских степях достаточно лежало трупов, кое-как закиданных снегом, и одному только Богу ведомо, от чего и как погибли эти солдаты.

Поскольку вменить нам в вину было нечего, разве что мелкие проступки, но никак не саботаж, офицеры ограничивались окриками. И если раньше мы бросались исполнять приказания наших командиров сию же секунду, то сейчас мы заняли несколько иную позицию — ни шагу без подробнейших инструкций. А если в таких случаях наши офицеры начинали брызгать слюной, вокруг незаметно образовывалась кучка солдат. Но и офицерам, в конце концов, опостылела эта игра, а если принимать во внимание наступавших нам на пятки русских, то они решили задевать нас как можно реже. И даже стали проявлять к нам уважительность.

Как бы то ни было, муштра, которой мы подвергались, да и боевой опыт сделали свое — мы стали солдатами хоть куда. Но чему мы были не обучены, так это умению отступать, тем более отступать быстро, организованно и вдобавок в условиях суровой русской зимы. И все же мы продемонстрировали недюжинные способности, довольно скоро адаптировавшись к этим кошмарным условиям, во всяком случае, куда скорее нашего твердолобого офицерства. Ведь что ни говори, неженками нас никак нельзя было назвать, ибо с рождения были куда ближе к земле, чем они. Да и с русскими куда быстрее и легче находили общий язык — в силу отсутствия врожденной (или же благоприобретенной) спеси.

И вдруг ни с того ни с сего — тревога. Дело в том, что наше ежедневное стояние на стрёме — мы ведь ни на минуту не упускали из виду гнавшихся за нами по пятам русских — превратилось в рутину, притупило бдительность. А между тем ситуация менялась коренным образом. Они не только дышали нам в затылок, они припустились за нами на бронетехнике — двух бронемашинах, одна из которых продвигалась вдоль нашего фланга с явным намерением ударить и рассечь нашу малочисленную группу. А в нашем распоряжении имелась лишь телега, запряженная хилой клячей, тащившей противотанковую пушку на санях. Так что ответить на маневр противника было нечем. С запозданием мы поняли, из-за чего они решили погнаться за нами — менее чем в километре впереди располагался мост через какую-то речушку.

Когда их бронемашина уже подбиралась к этому мосту, нашему противотанковому расчету удалось-таки всадить снаряд ей в борт, отчего она, проломав перила моста, рухнула на лед с трехметровой высоты. Результат угадать было нетрудно, и мы, подбежав, увидели, как бронемашина, кормой вверх, торчит в черной ледяной воде. Из нее спешно выбирались наружу несколько серьезно раненных и насмерть перепуганных красноармейцев. Их стальной гроб тем временем пускал пузыри, уходя под воду. На морозе их промокшая форма на глазах превращалась в лед. Оружия у них не было, от своего взвода они оторвались достаточно далеко, так что помощи ждать было не от кого. Оставалось уповать на милость победителя, но — увы! — тщетно. Разделавшись с ними, мы продолжили путь в смутной надежде на то, что наша «победа» сумеет изменить ход событий.

Уже темнело, когда мы чуть справа разглядели маленькую деревушку, скорее хутор. При виде сбившихся в кучу хатенок, я тут же физически ощутил царившее внутри тепло. Но наш командир, вероятно, еще не успев оправиться после инцидента у речки, распорядился добираться до следующего населенного пункта. Однако, одолев на своих двоих, да еще в метель, да еще в темноте пару километров, мы не нашли ни стога сена, ни кустика, ни даже ложбинки. Посовещавшись, офицеры решили сделать привал прямо в открытом поле. Разумеется, это было равносильно самоубийству, но иного выхода у нас. не было.

Мороз был градусов двадцать пять-тридцать, дул резкий пронизывающий ветер. Не было никакой возможности развести костер — нечем. Чтобы хоть как-то согреться, мы сгрудились вокруг нашей лошадки, которой это тоже было только во благо. Лошадка, приняв от нас угощение в виде сена, пожелала улечься, и мы подстелили ей один кусок брезента, а другим укрыли ее как можно тщательнее. Проснувшись, мы обнаружили, что лошадь мертва — замерзла, не выдержав холода. Мы от души пожалели несчастное животное, разделившее с нами все наши невзгоды. С другой стороны, подумал я, любому из нас можно было только мечтать вот о таком конце — уснул, и больше не увидел всех этих ужасов обезумевшего мира.

Мы задумали соорудить иглу[22], но без костра, на огне которого можно было расплавить края снежных кирпичиков, это было невозможно. И вот мы, разбившись на группы по четверо-пятеро, набрасывали на себя сверху одеяло и пытались таким образом согреться собственным дыханием. Кое-кто, кто уже дошел до ручки, просто заваливались спать в снег, но их тут же поднимали, иногда пинками — спать на снегу в таких условиях означало обречь себя на смерть. Хлеб, если только мы не держали его за пазухой, каменел на морозе, и нам приходилось раскалывать его на кусочки, а потом сосать их, как леденцы. Таким же образом мы расправлялись и с медом, тоже превращавшимся в камень. Нашелся шутник, который принялся расписывать, что, мол, у них дома кафельная плита, и за ней, дескать, так хорошо растянуться в тепле и, позевывая, музычку слушать. Но этого ему показалось мало — пожевывая мерзлый хлеб, он стал вспоминать, как по воскресеньям ездил в гости к своей тетушке в Любек и как та его потчевала пирожными с кремом и шоколадной глазурью, а запивал он всю эту роскошь настоящим горячим крепким кофе с сахаром. «Боже, пирожные с кремом и шоколадной глазурью! — думал я. — Год или даже больше я ничего подобного и в глаза не видел. И кому ведомо, когда я их еще попробую? И попробую ли вообще?» И еще вспомнил, что всего неделю назад покойный Эгон получил от матери посылку с шоколадными кексами, которые мы по-братски разделили. А сейчас он лежал в ледяной могиле, которую и могилой-то не назовешь. Даже брезента на него пожалели, сволочи.

Хоть и стояла ночь, но было довольно светло из-за снега, а намерзшая на нем корка наста не позволяла противнику бесшумно подкрасться к нам. Около полуночи подошла моя очередь отстоять положенный мне час на посту и следить за тем, чтобы на нас не напали с той стороны, откуда мы пришли. Сменив товарища, который, еще немного и превратился бы в ледышку, я заступил на пост. На прощание он что-то буркнул насчет того, что в пустыне, в «Африканском корпусе» Роммеля, и то было бы, наверное, куда легче. Завернувшись в маскхалат так, что только глаза были видны, я стал напряженно всматриваться в темноту, но ничего не заметил. Было до звона в ушах тихо, разве что время от времени потрескивал от мороза воздух. Подняв голову, я попытался разглядеть сквозь облака звезды. Мысли мои невольно вернулись к смыслу человеческого бытия. Из-за чего мне приходилось терпеть страдания в этом Богом забытом краю? Медленно шагая по снегу, я на мгновение закрыл глаза и представил себе, что мне все снится, что этого на самом деле нет и не может быть. Мысли унеслись в прошлое, перед глазами встали горячо любимые родители, наш теплый, уютный дом, мягкая постель, друзья, с которыми мы играли в футбол долгими летними вечерами, Инга, светловолосая девочка, в которую я был когда-то влюблен, но боялся признаться. Я изо всех сил цеплялся за эти воспоминания, старался представить себе, что сейчас я дома, лежу в своей теплой постели, что снежно-ледяная пустыня вокруг — всего лишь мираж, иллюзия.

Открыв глаза, я вновь окунулся в жуткую реальность — издалека доносился хруст шагов моего товарища, направлявшегося сменить меня — положенный час истек. Доложив сменщику, что, дескать, на Восточном фронте все спокойно, я собрался уходить. Ганс был родом из Рейнской области, жизнерадостный, веселый парень, но теперь при виде его хотелось разреветься.

— Что с тобой? Ты будто в воду опущенный.

— Помнишь, как нам в учебке не терпелось поучаствовать в настоящей операции? А ты тогда думал, что окажешься здесь и что все будет так?

— Нет, не думал. Куда там!

— Но ты орал во всю глотку, как и все мы, так?

— Так.

— Господи, какими же идиотами мы были тогда!

— Верно, а помнишь, как нам вдалбливали в головы, что, мол, сражаться в России — великая честь. Но ведь и тех, кто отмочил такое, за что полагается штрафбат, их ведь тоже посылали в Россию, так?

С этими словами я оставил его на посту и стал пробираться к своим товарищам, дожидавшимся меня за снежным валом. У меня зверски болела голова, ко всему иному и прочему разыгрался понос, обычное явление среди нас, и я с ужасом представил себе, как снова придется сидеть с голой задницей на морозе.

Едва забрезжил рассвет, мы двинулись дальше. По причине недосыпания настроение у всех было премерзкое, и даже ничтожный повод вызывал чуть ли не скандал. Над застывшей на горизонте деревушкой вился дым, и мы не сомневались, что преследовавший нас противник спокойно сидел сейчас в тепле. Дорогая сердцу кляча издохла, поэтому пришлось тащить санки самим, и вскоре мы выбились из сил — колеса нашего противотанкового орудия увязали в глубоком снегу, и вытащить их было адовыми муками. Как ни тяжело было принять такое решение, но пришлось взорвать затвор орудия ручной гранатой и оставить его в таком виде русским.

К нашему величайшему облегчению, несколько дней спустя, тоже утром, в пурге замаячила Морозовская — довольно крупный населенный пункт. Подойдя к артиллеристам, дежурившим на позиции, мы выяснили, что Морозовская — своего рода сборный пункт для всех наших частей и подразделений, пытавшихся с боем прорваться на запад. Мы измотались окончательно, и нам срочно требовался отдых.

Миновав несколько низких хат, лежавших справа, мы вдруг заметили какое-то движение. Скорее всего, все произошло из-за наших натянутых как струна нервов, иначе мы просто не обратили бы на это внимания. Человек шесть-семь перепуганных до смерти девчонок-подростков внезапно выскочили из хаты и побежали, как нам показалось, к карьеру. Именно тот факт, что они не шли спокойно, а неслись во весь опор, и привлек наше внимание. Когда до них оставалось метров триста, наш пулемет монотонно застучал. Послышались крики, и тут одна из девочек рухнула в снег. Остальные тут же бросились к ней, но пулемет продолжал стрелять, и вот еще одна несчастная упала рядом со своей подружкой. Остальные с криком стали разбегаться, и вскоре исчезли из виду, скрывшись в карьере. А мы как ни в чем не бывало продолжили путь.

Довольно большой, разбросанный городок был буквально забит войсками. Здесь были и итальянцы, из которых, похоже, русские успели выбить и без того скромные запасы боевого духа. В одном из каменных жилых домов разместился полевой батальон люфтваффе, этих легко было отличить по серо-голубым шинелям. Судя по всему, эта часть прибрела сюда с близлежащего и ныне захваченного русскими аэродрома. Они бахвалились, что, мол, они — войска особого назначения, что их подготовка стоит огромных денег и посему, дескать, глупо использовать их в качестве пехотинцев для затыкания брешей в линии фронта. Они не сомневались, что Геринг, высшее их начальство, всех поставит на уши, но вытащит их отсюда. Чего они пока что не удосужились понять, это того, что они, как и мы, действовали в составе 6-й армии Паулюса, которая именно по милости Геринга оказалась на грани катастрофы, поскольку вверенные ему хваленые люфтваффе так и не сумели обеспечить бесперебойное войсковое снабжение гигантской войсковой группировки. Короче говоря, представители люфтваффе особого сочувствия у нас не нашли.

Выставив на мороз каких-то непонятно откуда взявшихся румын, мы заняли пять или шесть домишек. Тот, куда попал я, представлял собой обычный двухэтажный крестьянский дом, деревянный, с обширной верандой во весь фасад. В нем проживала одна-единственная женщина, лет сорока с чем-то. Хозяйка объяснила, что этот дом был реквизирован для нужд немецкого командования — в нем неизвестный генерал разместил свой штаб и что, мол, этот генерал со дня на день вернется. Когда я поинтересовался, в какой же форме осуществлялась упомянутая реквизиция, она ответила, что ни в какой. Во всяком случае, пока мы оставались в этом доме, мы так и не дождались ни генерала, ни его штаба.

Какова ни была моя неприязнь к представителям геринговских люфтваффе, я готов был петь и плясать, узнав, что в их лазарете, разместившемся в здании бывшей больницы, есть зубной врач. Когда я тем же утром прибыл туда, в коридоре уже собралось несколько таких же несчастных, с унылым видом сидевших на длинной скамье. Когда я спросил, чего они носы повесили, мне ответили, что поводов для особого веселья нет, ибо стоит только взглянуть на бормашину этого «мясника». Когда я наконец уселся в кресло того самого «мясника» и попытался придать своей физиономии выражение безмятежности, он поинтересовался, не из 6-й ли я армии, действовавшей под Сталинградом. На мое счастье, он не стал допытываться у меня, какого я мнения о люфтваффе. Пару раз он задел бором воспаленный нерв, отчего я подпрыгнул чуть ли не до потолка, но уже вскоре я готов был расцеловать моего спасителя независимо от его принадлежности к доблестным военно-воздушным силам Геринга. Вернувшись в коридор, я вдруг обнаружил, что какой-то прохиндей увел у меня пилотку. Но в сравнении с вылеченным зубом это показалось мне чепухой, и я бодро зашагал к месту постоя без головного убора, невзирая на жуткий холод. Боже, думал я, какое же это чудо, если у тебя не болят зубы! Между прочим, вставленная им пломба продержалась аж три года.

Мы старались не досаждать своим присутствием нашей хозяюшке — ее звали Ирина. Относилась она к нам очень и очень уважительно. Она разместилась в какой-то комнатенке наверху, а мы заняли весь первый этаж. Света в доме не было, как, разумеется, не было ни газа, ни туалета, вообще никаких современных удобств. Мебели было мало, но чувствовалось, что Ирина — женщина чистоплотная, аккуратная, и мы, успевшие одичать за войну, все же невольно старались вести себя пристойно и ничего не поломать. Она постоянно вертелась у растопленной плиты — дрова поставляли мы из расположенного в двух шагах армейского склада, а иногда приносили с железнодорожного депо и уголь. В двух ведрах на коромысле Ирина приносила воду из колодца, расположенного через дорогу. Интересно было наблюдать, как ловко она управляется с двумя ведрами, привычно удерживая равновесие. Ирина была среднего роста, с начинавшими седеть русыми волосами, с большими зеленоватого оттенка глазами. Мне казалось, что в молодости она была красавицей.

Пару раз мне пришлось видеть, как она плачет. Не вытерпев, я спросил, уж не из-за нас ли слезы, она ответила, что нет, к тому же мы наверняка скоро уберемся по своим делам. Она оплакивала своих родных и близких, которых потеряла на войне. Кроме того, у нее оставались еще родственники, в том числе и дети, о судьбе которых ей было ничего не известно. Пугала ее и перспектива ожесточенных боев за город.

Обстановка в районе Морозовской была довольно стабильной: мы знали, что части Красной Армии подбирались к ней, но серьезных боев не было. Несмотря на то что внешне мы старались держаться спокойно, нервы наши были напряжены до предела. Сейчас, пока мы оставались в Морозовской, все было вроде бы нормально, но мы-то хорошо понимали, что однажды все равно вновь окажемся в снежно-морозном, белом аду.

Несмотря на жуткие морозы по ночам, дни были солнечными, и мне нравилось смотреть, как багровый шар солнца медленно исчезает за снежными барханами. Как я у же говорил, неподалеку располагалось железнодорожное депо, откуда доносились знакомые с детства гудки и пыханье паровозов. Пока они пыхтели, это означало, что дорога на запад, к дому, открыта. А именно дорога домой занимала все наши мысли. Поскольку наше подразделение не входило в состав обороны Морозовской и не было брошено на позиции за городом, и нам была поручена лишь охрана временного гарнизона, времени было вдоволь, и я при любой возможности бродил вокруг и наблюдал за жизнью степного городка. Зима входила в самую холодную пору, и я убедился, что никакой системы снабжения местного населения провиантом не было и в помине. Как не было видно на улицах ни собак, ни даже кошек. Большую часть местных жителей составляли люди пожилые, причем женщины. Кое-кто выпрашивал у нас поесть, но еды у нас у самих было в обрез. Случалось, что женщины помоложе предлагали за краюху хлеба даже себя. Когда я спросил у Ирины, как у вас здесь с едой, она ответила, что многие умерли от голода и что она сама выжила исключительно за счет того, что можно было достать продукты у ее проживавших в деревне родственников. Как и почти все здесь, у себя на огороде она выращивала картошку и другие неприхотливые овощи. Кроме того, местный Совет отрезал ей надел где-то у речки, где тоже можно было сеять. Но поскольку этот участок располагался довольно далеко и уследить за ним было трудно, часто картофель и овощи воровали. По словам Ирины, если живот подвело, тут уж не до законов. Я подозревал, что Советы организовывали доставку продуктов питания из контролируемых партизанами районов. Коммунисты, как утверждалось, насаждали в партизанских отрядах железную дисциплину, именно благодаря этому мы не имели возможности удерживать под контролем оккупированные нами районы. Я одолжил Ирине мешочек соли, которая в те времена была на вес золота, а когда потом попросил ее вернуть, она, густо покраснев, заявила, что, дескать, соль отобрали партизаны. Ну-ну, иронически подумал я, под самым носом у нас, взяли да и отобрали горсточку соли. Вообще должен сказать, что меня поражала выдержка русских людей, их воля к жизни. Я спросил об этом Ирину, она сослалась на Октябрьскую революцию, выпавшую на ее юность. Когда я высказал свое нацистское мнение о революции 1917 года в России, назвав ее противозаконным захватом власти уголовными элементами, она принялась горячо возражать — дескать, только революция даровала русским людям настоящую свободу, только она позволила им самим решать свою судьбу.

Внезапно сообщили о неприятельской группировке, которая вот-вот прорвет нашу линию обороны севернее Морозовской. Нас (несколько сотен человек) срочно погрузили на машины и перебросили в какую-то жуткую деревню километрах в тридцати от Морозовской. Перед отъездом я выписал Ирине бумагу о том, что ее дом реквизирован для штаба полка, подписавшись от имени майора.

Окопаться в промерзшей земле не было никакой возможности, и мы устроили пулеметные гнезда в хатах, амбарах и за сложенными из камня стенами, откуда был хороший обзор. Продрогнув до костей, мы дожидались неприятельской атаки. На следующее утро с востока до нас донесся рокот танковых двигателей. Мы напряглись, готовые отразить удар. Но выяснилось, что это были немецкие танки, и они вскоре степенно вползли в деревню. И танкисты, и мы были страшно удивлены происходящему — по их словам, в нескольких километрах они только что успешно завершили вылазку против пехоты русских и даже доставили сюда на грузовике десятка два пленных. А я тогда был укутан в красноармейскую шинель, а на голове у меня красовался треух, подобранный где-то в бою. Когда пленные стали соскакивать с кузова на землю, я заметил среди них штабного офицера. Увидев меня, он сначала принял меня за пленного красноармейца, причем спевшегося с врагом. По-моему, я потехи ради даже произнес пару слов по-русски. Офицер тут же направился ко мне, обозвал меня распоследней свиньей, предателем, продавшим Родину и готовым пресмыкаться перед врагом. Меня это рассмешило, и я рассмеялся ему в лицо, что еще больше взбесило русского. Мне даже показалось, что он готов наброситься на меня с кулаками. Я решил отойти подобру-поздорову, тут вмешались наши, сообщив, чтобы я ни в коем случае рукоприкладством не занимался, мол, слишком важная птица этот пленный русский офицер. И тогда я, наконец, распахнул чужую шинель, под которой оказалась форма вермахта. Заметив его изумление, я от всей души расхохотался, поскольку расценивал свой спектакль исключительно как шутку, не более того. Русский же, явно смущенный, чисто по-русски слегка поклонился мне и произнес, конечно же, на своем родном языке: «Простите, я не знал». Потом его вместе с остальными увели в одну из хат, куда и я чуть позже наведался. Русский сидел прямо на полу, прислонившись спиной к печке.

— Здравствуйте! — поздоровался я по-русски.

— Сделайте одолжение, распахните шинель, чтобы я знал, с кем разговариваю, — попросил он.

Когда я выполнил его просьбу, он понял, что никакой я не офицер, поэтому и разговаривать со мной нечего. Я попытался объяснить ему, что, дескать, явился сюда не для того, чтобы допросить его, а просто поговорить по-человечески.

— По-человечески? А вот эта шинель откуда у тебя? Небось, с убитого стащил? И заодно шапку решил прихватить. Нет уж, немец, не хочу я с тобой ни разговаривать, ни вообще иметь дела. Так что отправляйся к своим офицерам и доложи, что я, мол, такой и сякой.

Дав мне понять, что я для него — мелкая сошка, он отвернулся. А я тут же вышел из хаты.

На следующий день нас вернули в Морозовскую, и я сразу же направился к дому Ирины. Выписанные мною бумаги возымели действие — женщине дважды пришлось предъявлять их военным, которым приглянулось ее жилище, и они оставались ни с чем. Мне отчего-то показалось, что она была рада нашему возвращению. Мы передали Ирине продукты с условием, что она приготовит настоящий обед и, естественно, отобедает с нами.

На следующий день я отправился на железную дорогу поглазеть на маневровые работы, а заодно проверить, можно ли оттуда стащить что-нибудь, что могло бы пригодиться в хозяйстве. Маневровые работы совершали немецкие машинисты, им помогали и двое русских — стрелочник и сцепщик, довольно пожилые.

Они позвали меня на площадку машиниста паровоза, где я отогрелся у топки. Они сказали, что сейчас формируется последний состав, который должен отправиться утром, а потом депо намечено взорвать, чтобы оно не досталось русским. Им хотелось знать о том, что происходит на фронте, и когда я признался, что вот уже недели три мы только и пятимся назад, они в открытую заявили мне, что, дескать, нам Красную Армию все равно не остановить. Что ж, спорить с этим было трудно.

Я специально встал пораньше, чтобы понаблюдать, как они будут отъезжать. Едва я забрался в кабину машиниста, как ноздри защекотал аппетитный запах еды — они поджаривали сало прямо на пожарной лопате, которую совали в топку. Потом машинист извлек откуда-то несколько бутылок пива, и мы на славу позавтракали. Чокнувшись бутылками, мы произнесли лишь один тост: «За то, чтобы нам всем выжить!» Мы смотрели на русских сцепщиков, сновавших на междупутье, и гадали, о чем те сейчас думают, ведь они наверняка понимают, что наши дни здесь сочтены и мы не сегодня-завтра уберемся отсюда. Сразу же за паровозом была прицеплена открытая платформа с укрепленным на ней зенитным орудием, а на хвостовом вагоне на треноге был укреплен тяжелый пулемет. Поездка на поезде, да еще в ясный солнечный день, как мне пояснили, была довольно рискованным делом. Теперь даже нам было понятно, что красные ВВС завоевали безоговорочное превосходство в воздухе. Боже, как же все изменилось с 1941 года!

Когда паровоз приблизился, а я стоял, поджидая его у переезда, ребята дали гудок — на прощание. Я готов был отдать все, что угодно, лишь бы только оказаться вместе с ними. Высунувшись в окошко кабины, они помахали мне. Я долго стоял и смотрел вслед составу, пока он не скрылся за поворотом. В утреннем морозном воздухе резко прозвучал свисток локомотива. Он долго стоял у меня в ушах, наполняя меня гордостью — ведь это мне просигналили, а не кому-нибудь.

И я уныло побрел по шпалам к станционному зданию. Наши саперы, еще вчера заложившие большую часть зарядов, уже приступили к подрыву отдельных важных узлов. Я стоял и наблюдал за их работой. Русский стрелочник, переведя назад стрелки после только что отправившегося состава, прошел мимо сцепщиков. И как раз в этот момент глухо рвануло. От взрыва посыпались стекла в дощатой будке стрелочника. Пламя вырывалось сквозь щели досок и лизало их. В считаные минуты здесь полыхал огромный костер. Мне стало не по себе. Хотя я любил посидеть у костра, этот наполнил душу грустью — с детства я любил железную дорогу, неудивительно, я вырос на ней. Мой отец был железнодорожником, когда я был еще ребенком, он часто брал меня с собой в локомотивное депо. Что бы он сказал, увидев такое?

Трое русских, стоя в отдалении, наблюдали за ходом разрушения. Я открыто сочувствовал им, покачав головой, я сказал: «Извините, я понимаю, что это плохо». Не знаю, поверили ли они мне или нет, но в ответ не произнесли ни слова. Да и в глазах у них я заметил нечто, от чего у меня мурашки по спине побежали.

Когда я вернулся в дом Ирины, мои товарищи вовсю резались в карты у теплой печи. Они стали расспрашивать меня, чего это я вскочил ни свет ни заря, и очень хотели знать, не принес ли я каких-нибудь новостей. Один еще заметил, что, дескать, летом, когда перспективы были самые лучезарные, отбою не было от капелланов, готовых утешить нас и простить все мыслимые и немыслимые грехи, теперь же, когда солдаты- старики едва не свихнулись от того, что происходит, и когда присутствие духовных лиц оказалось бы как нельзя кстати, их здесь нет и в помине.

Во время одной из моих экскурсий я разодрал штаны, и поскольку их у меня было всего лишь одна пара, пришлось срочно зашивать их толстенной иглой, куда была продета тонкая проволока. Но ткань не выдержала столь варварского способа штопки. Однажды утром Ирина вызвалась зашить дыру. Я сидел напротив, прикрывшись одеялом, наблюдая, как ловко женщина управлялась с моими штанами, и раздумывая, с какой стати ей ублажать какого-то там оккупанта.

Мы все чувствовали, что назревают события. Красная Армия была уже не та, что в 41-м, не раз приходилось замечать, как на горизонте ползут мощные «тридцатьчетверки», напоминавшие вышедших поохотиться голодных львов, готовых кинуться на добычу. Едва не задевая крыши, промчалась и пара штурмовиков, повергнув в ужас и нас, и местных. Скинув для острастки несколько легких бомб и дав очередь, самолеты исчезли. Одна из сброшенных ими бомб угодила в хату, позже мне сказали, что погибли старики-хозяева и несколько наших. Я открыл огонь из винтовки по штурмовикам, надеясь попасть в топливный бак или в пилота, но тщетно. Вернувшись в хату, я увидел, что Ирина трясется от страха.

— Вот же сволочи! — процедил я сквозь зубы.

— Никакие они не сволочи, — возразила женщина, — а герои-летчики!

Потом, усевшись у окна, она закрыла ладонями лицо и разрыдалась.

Неподалеку от нашей хаты находилась мастерская по ремонту танков. Я туда заходил ежедневно. Сам будучи танкистом-водителем, я всегда был рад помочь, и помощь мою с радостью принимали. Многие из ремонтников обшаривали городок в поисках чем поживиться, и меня поражало, насколько крепко засело в них неверие в возможность выбраться из западни, в которой все мы оказались.

За несколько недель до этого я потерял свой танк, причем при довольно необычных обстоятельствах, и теперь был рад, что избавился от своего железного гроба, который будто магнит притягивал вражеские пули и снаряды, как ни пытался я уворачиваться от огня противника. Теперь же я, переквалифицировавшись в пехотинца, имел куда больше возможностей юркнуть в минуту опасности в укромное место.

Все произошло, когда мы направлялись в один из небольших городков. Партизаны натянули колючую проволоку поперек дороги. Проволока, между прочим, была немецкой, похищенной из склада вермахта. Пытаясь пробить в проволочном заграждении брешь для следовавших за нами пехотинцев, я безнадежно запутался. Кончилось все тем, что я потянул за собой огромный шмот проволоки, что сильно затрудняло управление машиной.

Командир приказал вылезти через нижний люк и обрезать проволоку, а остальные члены экипажа следили за обстановкой из башни. Пыхтя, бранясь, я сам едва не запутался в колючках, пытаясь тупыми ножницами разрезать ее, как вдруг услышал специфический гул дизельных двигателей советских танков. Самих русских машин я не видел.

Потом я толком и не помню, что произошло. Помню только страшнейший взрыв, а уже после понял, что лежу на снегу у дощатого забора весь в крови и в изодранной чуть ли не в лохмотья форме. В глазах двоилось, но сумел разобрать, как метрах в семи от меня пылает мой танк. Мои товарищи так и остались в горящей машине, не имея никакой возможности выбраться. Только потом, когда я кое-как доковылял до остальных и когда они стали что-то кричать мне, а я их не слышал, я сообразил, что оглох. Ни о какой медицинской помощи здесь и речи быть не могло, меня просто швырнули в кузов грузовика, куда-то повезли, а потом, уже несколько дней спустя, признали «годным» и, стало быть, меня опять можно было бросить в бой, но уже в качестве пехотинца.

Поступил приказ назавтра покинуть город, и мы с горечью сознавали, что придется расстаться с уютной хатой Ирины. Мы не питали иллюзий насчет своего будущего, твердо зная, что нам уготовано пройти очередной круг ада в заснеженной степи. Пока мы находились в городе, нас реорганизовали — группа примерно в двести человек была подчинена новому командиру. Кроме того, нам придали парочку больших вездеходов, тащивших тяжелые орудия, что усиливало огневую мощь и мобильность нашего подразделения. Еще затемно мы стали готовиться к отбытию, и настроение было ниже нуля. Едва рассвело, как откуда-то появились наши «мессершмитты», мы от радости завопили «ура!» И как они могли здесь оказаться? Неужели их погнали сюда специально показать нам и таким образом повысить наш боевой дух? Во всяком случае, больше мы их не видели. Мы злорадствовали, мол, как это наши ныне пригвожденные к земле приятели из люфтваффе не улизнули отсюда, уцепившись им за хвосты.

Все стратегические пункты — заводы, мосты, телефонные станции и так далее надлежало подготовить к подрыву, что же касается домов, где проживало местное население, на этот счет никаких указаний не поступило. То ли оттого, что наш новый командир отличался гуманным подходом, то ли вследствие нехватки динамита, не берусь утверждать. Но после Сталинграда произойти могло все, что угодно, ненависть, как и любовь, способна на чудеса, посему командир любого ранга мог отдать какой угодно драконовский приказ в отношении мирного населения.

Едва солнце пробилось сквозь утреннюю морозную дымку, как первые колонны тронулись в путь. Нашей задачей было сформировать арьергард, и я, вернувшись в дом, завалился дрыхнуть у теплой печки. Когда меня растолкали, я попрощался с Ириной, поблагодарил ее за все, что она сделала для нас, и пожелал счастья. Было видно, что нервы женщины на пределе, и тут она возьми да расплачься. Еще на веранде я почувствовал запах гари и увидел клубы дыма, поднимавшиеся над Морозовской.

Мы стояли полукругом, вполуха слушая наставления офицеров. Я пытался закрыть ящик с инструментом, когда ко мне с безумным видом подбежала Ирина. Насколько я мог понять, какие-то солдаты собрались поджечь ее дом. Не спросив разрешения, я помчался к ее дому, Ирина за мной, и увидел, как с веранды сходят двое солдат. Позади них из распахнутой двери вырвались клубы черного дыма. Я заорал на них, мол, какого черта они подожгли дом. Они и ухом не повели, и мы попытались войти в горящее здание. Но тщетно — внутри все пылало и трещало. Мы в панике пытались вытащить кое-что из стоявшей у дверей утвари, и тоже не смогли. Огонь залить было нечем — воду взять было негде. Тут я заметил, что один из поджигателей стоит и ухмыляется, глядя на нас. Тут я буквально озверел. Однако мой соотечественник вкрадчиво осведомился, дескать, вообще за кого я, пригрозив, что сообщит куда следует о моем поведении. Я стал надвигаться на него, он потянулся к кобуре с пистолетом, что охладило мой пыл.

И тут один из унтер-офицеров вышел из-за угла и крикнул нам, чтобы мы стали в строй. Я колебался, раздираемый противоречивыми желаниями, и вообще уже не понимал, как мне поступить в данной ситуации. Я заметил, как к дому бегут соседи Ирины. Обняв женщину за плечи, я стал объяснять ей, что, мол, должен идти, но она смотрела будто сквозь меня, явно не воспринимая моих слов. Когда я, дойдя до угла, бросил последний взгляд на горящий дом, Ирина бессильно опустилась на колени и опустила голову. Я кипел от негодования и бессилия. Чем я ей мог помочь?

Меня вновь призвали в строй, на сей раз командир собственной персоной. Но даже это не произвело на меня особого впечатления. Боже, что здесь творится? Дым, огонь, варварство какое-то, пронеслась в голове мысль. Когда наша довольно растянутая колонна покидала Морозовскую, над городком продолжал стелиться дым. Никогда в жизни я не ощущал подобной, близкой к отчаянию растерянности. Когда я вновь обрел дар речи, нагнал одного пожилого уже солдата, шедшего впереди меня. Не рассчитывая на ответ, я все же рассказал ему об Ирине, о том, как мы прожили в ее доме все эти дни, и задал ему вопрос: а что, собственно, сделали нам эти русские, что мы явились в их страну и постоянно мстим им, мстим за что-то, превращая их жизнь в вереницу страданий.

— Ничего они нам не сделали, — ответил мой собеседник. — Разве что совершили у себя революцию, заявили о своих правах и вообще попытались осуществить на практике идеалы христианства в полном соответствии с учением Маркса. А мы с тобой здесь как раз для того, чтобы не позволить им этого, чтобы повернуть стрелки часов истории вспять. Вот мы и убиваем, грабим, сжигаем, разрушаем. И дом твоей Ирины взяли да сожгли, а сама она, может, уже убитая валяется на снегу.

У меня не умещалось в голове услышанное от него. Когда я пару дней спустя обратился к нему с просьбой объяснить, что он хотел сказать, он довольно резко оборвал меня:

— Вот что, сынок, хватит об этом. Сейчас нужно думать о том, как выбираться из этой заварухи. И — ради твоего же блага — всегда помни о том, что все твои попытки переосмыслить главенствующую роль богачей в этом мире, более того, просто усомниться в верности этого принципа означают для тебя лишь одно — погибель! Так что советую тебе задуматься над этим, за исключением кое-каких внешних атрибутов, взаимоотношения бедных и богатых мало чем отличаются от тех, что были во времена Древнего Рима.

Это еще сильнее запутало меня. Как, ну как мне было связать только что услышанное с тем, что мне годами вдалбливали в гитлерюгенде?!

Вскоре нас атаковала довольно многочисленная танковая группировка полковника Баданова. За танками на лыжах следовала пехота. Баданов, снискавший у нас репутацию своего рода «снежного Роммеля», расшвырял нашу ударную группу. Я и пятеро моих товарищей вынуждены были спасаться бегством. Будучи отрезанными от основных наших сил, мы должны были каким-то образом соединиться с ними. Несколько часов мы брели в темноте, и только к полуночи ноздри наши почуяли запах дыма. Перевалив через взгорье, мы увидели внизу небольшой хуторок — с десяток домов, не более, расположившихся вдоль противоположного берега узкой речки. Разумеется, откуда нам было знать, чей это был хутор, наш или русский, но мы были измотаны так, что нам было уже почти все равно. Какое-то время мы стояли, приглядываясь и прислушиваясь, после чего побрели по предательски скрипевшему снегу вниз, а потом съехали на задницах на лед речушки. Мы едва различали друг друга в своих белых маскхалатах. Стоял довольно сильный мороз, небо было ясное, видимость прекрасная. Мы, сжав в руках оружие, напряженно всматривались в темноту. В окошке одной из ближних к нам хатенок мерцал огонек свечи. Потом раздался металлический лязг затвора — этот звук уж ни с чем не перепутаешь. Мы замерли, понимая, что это значит для нас. Сколько прошло времени, не могу сказать, потом чей-то, явно принадлежавший немцу голос произнес: «Стой, кто идет?» сначала по-немецки, потом на ломаном русском. Мы тут же крикнули в ответ, что мы — свои, немцы. Все тот же голос велел нам положить оружие на лед и подойти к хате с поднятыми вверх руками. Оказалось, что там было двое наших. Им явно не понравилось, что мы нарушили их покой. Они объявили нам, чтобы мы и не пытались переночевать в хате — все забито до отказа, лечь негде. Мол, и без вас таких хоть пруд пруди. Но мы, не слушая его, направились к хате и попытались открыть дверь. Деревянная дверь никак не хотела поддаваться — оказалось, что мы разбудили какого-то бойца, пристроившегося поспать прямо под ней. Пришлось отказаться от мысли попасть в эту хату. Оглянувшись по сторонам, мы вдруг заметили за взгорьем крышу еще одной хибары в отдалении и направились к ней. Света в окошке не было, печь тоже не топилась — над трубой не видно было дыма, но, судя по ведущим к входу следам, дом был обитаем. Дверь была, как и следовало ожидать, на запоре, но прокричав по-немецки и по-русски и не получив ответа, мы взяли валявшееся тут же бревно и стали колотить в дверь. Из-за дверей послышался плач ребенка, потом скрип засова, и дверь все же отворили. На пороге стояла молодая женщина в накинутом на плечи тулупе. Мы прошли внутрь и захлопнули за собой дверь.

Желанное тепло, запах жилища. Один из наших зажег спичку и осветил хату. Она состояла из одной комнаты. В дальнем углу стояла железная кровать, занимавшая чуть ли не половину хаты, вторую половину занимала длинная грязноватая плита. Рядом с кроватью стоял скособоченный столик, заваленный всякой дребеденью, рядом табурет. На кровати сидела девочка и испуганно глядела на нас, рядом с ней лежал грудной младенец. Хозяйке дома, довольно симпатичной, несмотря на неряшливо свисавшие по плечам нечесаные волосы, было лет двадцать пять. Она беспомощно развела руками, жестом давая понять: ну, куда вам шестерым поместиться в такой клетухе? Но я заверил ее что, мол, нравится ей или нет, мы в любом случае останемся. Велев ей отойти к кровати, мы распаковали свой скарб и каким-то образом ухитрились устроиться на полу между кроватью и печкой. Зажгли парочку свечей, водрузили их на стол, нарезали хлеб, открыли банку консервированной колбасы и настрогали одеревеневшего на морозе меда. Кто-то угостил медом ребенка, девочка, невесть сколько не видевшая сладкого, улыбнулась и даже с гордостью стала показывать кусочек матери. Я погладил ее по голове, и улыбка ребенка окончательно растопила лед недоверия. Девять человеческих существ, которых судьба свела в эту ночь под одной крышей, — о какой вражде тут могла идти речь?

Мы разговорились с хозяйкой, и женщина рассказала, что несколько дней назад в деревню пришли советские солдаты, всего двое, и они тоже ночевали в ее хате — совсем как вы, подчеркнула она. Потом они пошли в ту сторону, куда собрались наутро идти мы. Это означало, что неприятель опережал нас. Женщина рассказала, что ее муж тоже на фронте и что она не знает, где он сейчас и что с ним. Тут ребенок расплакался, мы поняли, что он хочет есть, и мать хочет покормить его грудью, но, разумеется, стесняется нашего присутствия. Когда мы сказали ей, чтобы она не боялась нас и вообще не обращала на нас внимания, она с явным облегчением кивнула, расстегнула кофту, обнажив красивую грудь. Мы не могли удержаться, чтобы не посмотреть украдкой на то, о чем за многие годы и месяцы войны успели позабыть. Ребенок, припав к материнской груди, тут же успокоился, успокоилась и мать.

Спали мы на полу в ужасной тесноте, но все же выспались хорошо и, самое главное, провели эту ночь в тепле. Я проснулся едва рассвело и первое, что увидел, как хозяйка тихонько, чтобы не разбудить нас, переговаривается с детьми. Заметив, что я не сплю, она жестами дала мне понять, что собралась выйти, подхватила девочку на руки и стала аккуратно переступать через нас. Я помог ей пройти, но стоило мне взять ее руку в свою, как меня в жар бросило. Судя по всему, от женщины это не ускользнуло, хотя все продолжалось долю секунды не больше. Вскоре она вернулась с охапкой веток и брикетами торфа. Не прошло и нескольких минут, как в печке весело запылал огонь. После этого хозяйка, взяв ведро, хотела идти за водой, но я тут же вскочил, взял у нее ведро, и мы вместе направились к колодцу, где уже собрались наши солдаты и местные женщины. Мы были единственными, кто явился вдвоем, и, конечно же, незамеченным это не осталось, хотя никаких комментариев не последовало. Когда мы вернулись, завтрак уже был почти готов, он ничем не отличался от нашего позднего ужина. Но на этот раз мы поделились едой с хозяйкой и ее детьми. Я выяснил, как зовут женщину, назвал себя. Но, похоже, она не была расположена к откровенному разговору и только повторяла, что война — это очень плохо.

Пора было отправляться дальше. Собрав свой нехитрый солдатский скарб, мы все же оставили немного меда для девочки. Женщина проводила нас до дверей, мы с улыбкой вежливо поклонились ей. Заглянув ей в глаза, я увидел в них печаль, и больше ничего.

Дул резкий, пронизывающий ветер, и когда мы взбирались на пригорок, я замыкал нашу небольшую колонну. Обернувшись, я увидел, что женщина так и продолжала стоять, глядя нам вслед. Я, повинуясь спонтанному импульсу, поднял руку на прощание, и к моему удивлению, она помахала мне в ответ.

Снег был глубоким, и передвигаться по нему стоило огромного труда. Каждые четверть часа тот, кто шел первым, отходил назад. Как и в минувший день, вокруг до самого горизонта по-прежнему лежала заснеженная равнина. Появившееся на небе солнце даже пригревало спину. Вокруг ни кустика, ни деревца, ни хатенки, один только снег.

Пройдя так несколько километров, мы расслышали позади гул авиационных моторов. Потом показались и самолеты. Поблескивая крыльями на солнце, русские летчики атаковали то место, где должен был находиться тот самый хутор, который мы недавно покинули. Мы разобрали стрекот пулеметных очередей, глухие разрывы легких бомб. Я тут же вспомнил о нашей хозяйке и ее маленьких детях. Вот уж наверняка ни живы ни мертвы от страха!

Потом самолеты, выполнив разворот, принялись за нас. По-видимому, летчики заметили наши следы на снегу. Взмыв к солнцу, они выстроились в небе в круг, после чего стали пикировать на нас. Вероятно, им просто захотелось позабавиться. Вокруг не было ничего, что даже отдаленно могло служить укрытием. Пули свистели в нескольких метрах от нас, но, к счастью, русские особой меткостью не отличались. Самолеты снова и снова пикировали на нас, заходя со стороны солнца. Гады! Как же я ненавидел их тогда! Рев двигателей, пули, выбивавшие фонтанчики снега вокруг. Сколько это продолжалось, с точностью сказать не могу, по-моему, не более нескольких секунд. Когда они улетали, я услышал крик — все же попали!

Один из наших погиб, пуля снесла ему полголовы, смотреть было страшно, другой получил серьезное ранение — весь бок был разворочен. Сначала белый маскхалат, потом снег постепенно пропитывался кровью. Мы невольно взглянули друг на друга. Что мы могли сделать для них? Чем помочь? Будучи самым старшим из младших чинов, я, осторожно приподняв голову раненого, попытался утешить его. В другой руке незаметно для него я держал пистолет. Снег приглушил звук выстрела, вмиг перенеся моего товарища в царство вечного безмолвия и покоя. Кое-как подгребая снег руками, мы закидали тела погибших, а потом пошли дальше.

Некоторое время спустя мы решили сделать привал. Один из нас извлек из-за пазухи краюху хлеба и разломил ее на четыре части. Мы заговорили о том, что, мол, хлеб замерз, и, наверное, лучше будет нести его на спине, так, чтобы солнце согревало его. Обернувшись и прикинув на глазок, сколько мы одолели за этот день, мы пришли к выводу, что, передвигаясь такими темпами, мы еще очень не скоро доберемся до своих. Конечно, теперь первоначально рассчитанный на шестерых провиант придется делить на четверых, но ведь рано или поздно и он закончится.

Когда мы, в конце концов, набрели на свое успевшее изрядно поредеть подразделение, оно успело соединиться с другим, располагавшим несколькими танками, и когда один из водителей заболел, мне было приказано занять его место. Боже, я клял судьбу на чем свет стоит! Наша группа подошла к какому-то не очень крупному городку с признаками промышленности, расположившемуся на западном берегу реки. Там мы собрались переждать ночь. Наши командиры не поставили себе в труд принять меры предосторожности и с ходу стали переправляться по льду реки на другой берег. И тут-то мы и угодили под массированный обстрел русских. Они вели огонь с противоположного крутого берега реки. Нам ничего не оставалось, как срочно отойти и перегруппироваться для контратаки. Мы весь день провели на ногах, а к вечеру мороз стал крепчать, мы устали безумно и мечтали о том, чтобы провести эту ночь в тепле. Но уж никак не об атаках и контратаках. То, что мы здесь нарвались на русских, как выяснилось позже, произошло оттого, что частям Красной Армии удалось незамеченными проскользнуть у нас в тылу и соединиться с местными партизанами. Потом они сообща решили встретить нас как полагается.

После летучки наши офицеры, обсудив тактические тонкости предстоящего боя, распорядились рассеяться и, широким фронтом перейдя на другой берег, попытаться атаковать противника с двух сторон. Но тут поступило донесение о том, что на нас с тыла надвигается отряд танков с пехотинцами на броне. До них несколько километров. С запозданием мы поняли, что оказались в умно расставленных силках. На наше счастье, берег реки, на котором мы находились, густо порос низкими деревьями, что позволяло организовать здесь оборону, а как только мы перестроились для обороны, из-за горизонта показались русские. Все мы были отнюдь не новичками, и нашим офицерам не было нужды разжевывать нам, что к чему — мы и сами прекрасно понимали, чем может обернуться для нас этот бой.

Мой танк, затаившись среди берез, направил дуло на восток — идеальная позиция для ведения огня. По обеим сторонам стояли еще танки и противотанковые орудия. Все мы успели недурно замаскироваться. Напряжение возрастало с каждой минутой. Мы вполголоса переговаривались друг с другом, хотя, откровенно говоря, было не до разговоров. Сгущавшиеся сумерки были нам на руку — пока что мы оставались для русских неразличимыми. Они, словно волки, только и дожидались малейшей слабинки с нашей стороны, чтобы тут же наброситься. Я видел, как они не спеша подбираются к нам все ближе и ближе, временами останавливаясь, открывая люки, чтобы еще раз окинуть взором покрытый деревьями берег реки, где притаились мы. Русских танков было, наверное, с десяток. Их машины направлялись во фланг, но потом тут же возвращались — это свидетельствовало о том, что враг нервничает, что он не знает, как поступить в сложившейся ситуации.

Мы получили приказ ни в коем случае не открывать огня до тех пор, пока не выстрелит танк справа от нас. Вскоре по снегу подполз унтер-офицер и сообщил, что офицерам удалось наладить радиосвязь с нашей расположенной примерно в десяти километрах западнее городка ударной танковой группой и что она во весь опор мчится к нам на выручку. Короче говоря, если мы сумеем продержаться около часа, они ворвутся в город, и это будет для нас сигналом к атаке. Приняв это к сведению, мы продолжали выжидать, глядя, как «тридцатьчетверки» нервозно вертят башнями, изо всех сил стараясь спровоцировать нас на открытие огня и таким образом установить наше местонахождение. Но мы хорошо понимали, что сейчас главное — выиграть время, а оно работало на нас, а не на «иванов».

Тем временем стемнело окончательно, хотя из-за снега видимость оставалась хорошей. Мы не понимали, отчего русские медлят с атакой. Потом, прислушавшись, мы различили едва слышный гул танковых двигателей. Звук доносился со стороны городка — это могли быть только танки группы, спешившей нам на подмогу. Уже несколько минут спустя на берег речки выехала первая машина. Трудно описать, что мы испытывали в ту минуту! Появление танка послужило сигналом для пехотинцев, которые широким фронтом пошли в атаку по льду реки.

Русские, поняв, в чем дело, тут же открыли яростную пальбу по нашим позициям, но стреляли впустую. Именно этого мы и дожидались! Оказавшись на открытом пространстве прямо перед нами, их танки стали для нас идеальными мишенями. Мы вели согласованный огонь, обрушившись на них всей имевшейся огневой мощью. Две «тридцатьчетверки» получили прямые попадания и взлетели на воздух на собственном же боекомплекте, у третьего танка была перебита гусеница. Остальные, поняв, что очки не в их пользу, стали поспешно отползать. Вся баталия не заняла и пяти минут.

Теперь настало время выбираться из-за деревьев и спешить к краю берега, выехать на лед, пронестись по нему на другой берег, где засел враг. Но тут же выяснилось, что наши товарищи опередили нас. Картина, открывшаяся нашему взору, носила феерически-нереальный характер — горящие хаты впереди у самой реки. Даже находясь на расстоянии нескольких сотен метров от них, мы все равно слышали треск охваченного огнем дерева. Русские, вероятно, заметив, что атака их танков отбита, и сообразив, что немецкие танки угощают их огнем с тыла, без долгих раздумий бросились врассыпную. Мы видели, как они спешно выбираются из укрытий и тянут руки вверх. Жалкое зрелище! Большинство из них были солдаты, но среди людей в форме мелькали и фигуры в гражданской одежде — мужчины, женщины, подростки. Явно партизаны. Вскоре их согнали в кучу.

Миновав лощину, я въехал на пригорок и, остановившись у двухэтажного здания, хорошо видел и реку, и часть города внизу. Прямо на дороге стояли два танка подошедшей к нам на помощь ударной группы. Экипаж, выбравшись наружу, грелся у пылавшей огромным костром хаты. Они махали нам, приглашая присоединиться. Когда мы, спрыгнув в снег, подбежали к ним, начались взаимные объятия, восторженные возгласы, похлопывания по спинам. Напряжение последних часов разом спало. Наши спасители рассказали нам, что, едва въехав в город, они попали под обстрел партизан, и один их товарищ, едва открыв люк, получил тяжелое ранение. После этого они уже стреляли без разбору по всему, что движется, и в результате уложили чуть ли не полгорода.

Для нас этот бой ознаменовал победу, и мы еще ломали себе головы над тем, почему советское командование, заведомо зная, что мы и так отступаем, пошло на ничем не оправданный риск.

Обеим штурмовым группам был передан приказ собраться вместе с техникой в огромном фабричном цеху. Вовсю дымили обе наши полевые кухни, распространяя желанный запах еды. И скоро мы уже сидели, потягивая кофе и обсуждая минувшие сражения. Для нас эта победа после долгих недель отступления была струей свежего воздуха — мы сумели доказать неприятелю, что способны на что-то серьезное. В пустом цеху стояли печки-времянки, которые мы растопили, и они раскалились докрасна, а после горячего супа мы и вовсе разомлели. Заправив и подремонтировав где надо технику, мы собрались на ночлег. Расстелив на полу одеяла, мы и не заметили, как крепко уснули.

Ранним утром, еще не рассвело, меня растолкал часовой. Дело в том, что привели женщину, русскую, молодую, лет, наверное, тридцати, схваченную во время комендантского часа в городе. Ее подозревали в связи с местными партизанами. Женщина выглядела растрепанной и, разумеется, перепуганной, но, невзирая на это, в ней было что-то внушавшее уважение. Часовой не знал, как с ней быть, и она, стоя рядом, прекрасно понимала, что сейчас решается ее участь. Однако агрессивность минувшего дня испарилась, у нас не было желания совершать акты возмездия, тем более в отношении безоружной женщины.

Командовал нашей ударной группой некий полковник, мужчина лет сорока. В отличие от большинства офицеров, он всегда был чисто выбрит, всегда в аккуратно подогнанной и опрятной форме, словом, во всех отношениях походил на образцового офицера. Он также подошел разобраться, в чем дело, после чего отпустил часового, который был рад спихнуть ответственность на вышестоящее начальство. Полковник велел пленной сесть на табурет у печки, а на другом табурете уселся сам. Оба расположились в каких-нибудь паре метров от меня. Полковник предложил женщине сигарету, та отказалась, потом заверил ее в том, что ей нечего его опасаться, дав ей честное слово, что ей ничего не угрожает и что ее освободят утром, до того, как наша группа покинет город.

Я понимал каждое его слово (полковник говорил по-русски), очень неплохо говорил, как я мог убедиться. Пару раз я даже подавлял желание подсказать ему то или иное слово, если он вдруг забывал. Он не сомневался, что все вокруг спят мертвым сном, включая и меня, и у меня не было желания его разочаровывать. Полковник вызвал ординарца, и тот принес поесть и выпить. Разговор между нашим командиром и пленной женщиной шел вполголоса, было темно, но я хорошо видел их лица в отблесках пламени печи. Разгребая металлическим прутом уголья, полковник заверил собеседницу, что, мол, не желает знать, партизанка она или нет, поскольку, по его словам, заведомо знал ее ответ. Он рассказал ей, что женат, имеет дочь, которой скоро должно исполниться двадцать, и мечтает увидеть их, как только все это кончится. Полковник добавил, что, мол, прекрасно понимает и ее чувства. По глазам русской я видел, что она верит ему.

Женщина стала тихо рассказывать ему о себе и своей семье. До войны она училась в институте, готовясь стать инженером, и работала на этом же заводе. Как только началась война, завод в считаные месяцы перевели на военные рельсы, но вскоре пришли немцы, и ей, чтобы не умереть с голода, пришлось работать в немецкой комендатуре. Мать и одна из ее сестер погибли во время первого боя за город. Большинство ее родственников успели эвакуироваться в тыл, отец и ее братья были призваны в армию. Она не имела о них никаких сведений, понятия не имела, живы они или погибли. Что же касалось ее ареста, так немец схватил ее только за то, что она попыталась оттащить раненую женщину в безопасное место — не сделай она этого, женщина замерзла бы.

— Ничего не поделаешь, война, — с вздохом подытожил полковник.

— Да, война, — подтвердила его собеседница, и в голосе ее звучала открытая неприязнь.

После этого наступила продолжительная пауза, затем полковник задумчиво произнес:

— Сейчас, когда нам, немцам, уже недолго осталось быть в вашей стране, скажите мне, только честно — вы думаете, у нас были какие-то причины для того, чтобы явиться сюда? Скажите, не бойтесь, в конце концов, я дал вам честное слово, что вам ничего не будет грозить, но мне очень хочется знать ваше мнение.

Сон мой как рукой сняло, и я замер в ожидании ее ответа. Мне был очень интересен этот в высшей степени откровенный разговор. К тому же, в особенности в последнее время, мне, как и нашему полковнику, не давал покоя ответ на этот вопрос.

Женщина задумчиво посмотрела на него, помолчала, потом, покачав головой, грустно улыбнулась:

— Странные вы люди, немцы! Поете такие прекрасные песни, сочиняете прекрасную музыку — и это ничуть не мешает вам быть жестокими. В вас дьявол соседствует с ангелом. Вы допускаете такие зверства в отношении ни в чем не повинных людей, а потом вам вдруг приходит в голову поговорить по душам с кем-нибудь из жертв, и тут вас словно подменяют — вы становитесь вежливыми, участливыми и даже добрыми, и все ради того, чтобы успокоить больную совесть. Полковник, вы пришли сюда как завоеватель, чтобы поработить нас. А теперь вы сидите здесь и спрашиваете у меня, были ли у вас причины для того, чтобы явиться сюда. На вашей совести миллионы людей, граждан нашей страны, включая моих мать и сестру. Вы сеете вокруг себя жестокость и бесчеловечность. Но вам так и не удалось то, ради чего вы сюда пришли. Вы правы, сейчас вы повторяете участь Наполеона, который тоже явился сюда сто с лишним лет назад. Но вы ведь отступаете не просто так, по собственной воле, как пытаетесь это представить, вас громят, изгоняют отсюда. Полковник, если вы не в состоянии дать ответа на этот вопрос, то почему я должна отвечать на него? Не могу и не хочу!

Какое-то время полковник молчал, глядя на нее, потом сказал:

— Благодарю вас, но теперь прошу вас выслушать и меня. Все, что вы сейчас высказали мне, — верно. Как и то, что не решились высказать, но я видел это по вашим глазам. Согласен, над нами тяготеет проклятье, тут уж я с вами согласен. Но что я сейчас могу сказать? Что, мол, весьма и весьма сожалею? Это только разбередит ваши раны. Поэтому ограничусь лишь тем, что скажу, я восхищен вами лично и на будущее желаю вам и вашему народу всего хорошего.

— Выходит, вы желаете нам всего хорошего, так, полковник?

Женщина в отчаянии тряхнула головой, невидящим взором уставившись в уголья печки, и тут послышался тихий плач. Потом оба поднялись и отошли на другой конец огромного помещения. Утром я попытался отыскать эту женщину, но больше ее так и не увидел.

Не могу описать, как взволновал меня этот случайно подслушанный разговор. Меня погнали сюда, в Россию чуть ли не с миссией вести «священную войну ради спасения западной цивилизации», обрекая меня и миллионы других на ужасные страдания, а только что наш полковник в двух словах популярно изложил представительнице неприятеля, что, дескать, все, ради чего я переносил эти страдания, ерунда, что вообще я сейчас зря здесь. Интересно, а принял ли он сторону этой женщины, окажись исход нашей кампании другим? Кто может гарантировать, что наши «господа офицеры» не попытаются возложить вину на нас, простых солдат, за все то, что произошло в России — «мол, это не мы, это они жгли, убивали, карали!» Я кипел от бешенства и в то же время испытывал странную печаль. Несколько минут спустя я провалился в беспокойный сон и проспал до рассвета.

Цеховое помещение наполнилось шумом, и мысль о том, что готовит мне наступающий день, оттеснила на задний план раздумья от услышанного ночью. Взревели запускаемые двигатели машин, вот уже первые танки выезжали за ворота, и мы были снова в пути, направляясь на запад. Мне вспомнились песни о натиске на Восток, которые горланили мы мальчишками во времена гитлерюгенда.

Хаос и сомнения

«Пытаясь призрак ухватить,

Мы ловим пустоту»

Иоганн-Вольфганг Гёте

Неприятель следовал за нами по пятам, ни на минуту не давая нам покоя — в воздухе постоянно кружили его самолеты, а на горизонте то и дело возникали танки «Т-34». Но главной нашей напастью были перебои в снабжении топливом. Стоило одному бензовозу запоздать, как график нашего отступления нарушался.

Часто и погода посылала нам сюрпризы в виде трескучих морозов, когда кожа прилипала к металлу. Как всегда происходит во время отступления войск, в любом ранении командование пыталось углядеть факт членовредительства, и поэтому все раненые, направляемые в госпиталь, должны были иметь при себе подписанное непосредственным начальником удостоверение в том, что, мол, рана истинная, то есть получена в бою, а не «самострел». Холод был вездесущ, спасения от него не было, в пути следования приходилось быть настороже — если тебе на морозе вдруг начинало казаться, что ты согрелся, и тянуть в сон, — это был верный признак скорой гибели от переохлаждения.

Один подобный случай уже имел место в нашем подразделении. Мы стали на ночевку в какой-то деревне, и мы без сил. Пока мы разворачивали наши походные одеяла, наш Гельмут вышел на двор справить нужду, а другие позабыли о его отсутствии. Когда на следующее утро мы обнаружили его, он лежал на боку, свернувшись калачиком, со спущенными штанами — так и замерз, сидя на корточках, а потом упал в снег. Нам еще бросилось в глаза блаженное выражение лица.

По мере затягивания нашего зимнего отступления росло общее недоверие и подозрительность. Мы не сомневались, что командование водит нас за нос, посему не верили ничему, что исходило от наших офицеров. У нас была масса причин и поводов для бунта, но вместе с этим мы понимали, что лишь железная дисциплина и сплоченность нашей армии обеспечит нам шанс выбраться из этого ада.

Мы прибыли на небольшой хутор, домишки которого сгрудились вокруг пруда. Здесь нам предстояло в течение нескольких дней дожидаться прибытия отставших подразделений, поэтому мы постарались устроиться здесь поудобнее. Шел снег, но ветер поутих, и хотя температура оставалась по-прежнему минусовой, на небе появилось солнце. Примерно в километре позади нас, то есть восточнее, тянулось длинное, лишенное деревьев взгорье, занятое преследовавшими нас русскими. В полдень я заступил на пост и сновал взад и вперед вдоль домов хуторка, иногда обходил кругом замерзший пруд. Солнце чуть пригревало, и я даже позволил себе расстегнуть маскхалат и ненадолго снять рукавицы. Потом мне показалось, что с русской стороны кто-то крикнул мне. Приглядевшись, я увидел русского, тоже стоявшего в боевом охранении с винтовкой на плече. Солдат был в шинели с поднятым воротником, руки в карманах. Он смотрел прямо на меня, но в его позе угрозы не было. Слишком уж далеко мы находились друг от друга, чтобы стрелять. Я остановился и стал смотреть на него, раздумывая, не он ли звал меня.

После этого русский солдат поднял вверх руку в знак приветствия, я ответил ему. Воздух был прозрачный, видимость превосходная, но нас разделяло несколько сот метров, и я различал лишь маленькую серую фигурку на фоне серо-голубого неба. Показав на солнце, он демонстративно оттопырил лацканы шинели, мол, гляди, как потеплело. И я тоже повторил его жест, потом с явным отвращением бросив каску в снег, широко расставил руки и подставил лицо лучам солнца. По жестикуляции и телодвижениям я понял, что русский заливается хохотом, я тоже рассмеялся и даже сложил при этом ладони рупором в надежде, что он все же услышит меня. Потом мы помахали друг другу винтовками, в общем, забавлялись, словно дети. Тут русский поднял вверх винтовку и выстрелил в воздух. Не желая отстать от него, я тоже пальнул разок. Вскоре за спиной послышались крики — оказывается, я своим выстрелом переполошил наших. Явился наш лейтенант в сопровождении фельдфебеля — оба выскочили на мороз, желая разобраться, в чем дело. Увидев меня, с еще дымившейся винтовкой, лейтенант хотел знать, по ком это я вздумал палить. Я молча показал на русского — тот тем временем присел на снег и с явным интересом наблюдал за происходящим у нашего пруда.

— Идиот! — выкрикнул лейтенант. — Кто стреляет с такого расстояния? Тут же недолет гарантирован!

— Но, герр лейтенант, это он первым выстрелил, а не я.

— Значит, он еще больший идиот, чем ты, но это никак не может служить тебе утешением. В общем, никакой стрельбы, понял?

— Так точно, герр лейтенант!

Оба вновь побрели к хатам, оставив меня наедине с моим русским коллегой-часовым. Тот все же поднялся, видимо, не желая морозить задницу на снегу. Как мне показалось, он прекрасно понял, в чем было дело, потому что ткнул винтовкой в сторону хат и многозначительно покрутил пальцем у виска, выразив тем самым свое отношение к нашему начальствующему составу. И снова мы, расставив руки, всем своим видом показали, что заливаемся смехом. И тогда я понял: я никогда бы всерьез не направил винтовку на этого русского солдата. Потом он показал, что, дескать, должен идти, и я увидел, как он постепенно исчез из поля зрения. У меня было чувство, что я обрел друга в этой бескрайней заснеженной степи под Сталинградом.

Тем временем пришли сменить и меня. Я был счастлив вновь притулиться к натопленной плите, натянуть на голову одеяло и закрыть глаза. Отчего это жизнь моя полна таких противоречий? Мои товарищи оставили для меня кружку горячего кофе и стали подтрунивать над моими попытками с нескольких сотен метров подстрелить русского, притом из обычной армейской винтовки. Когда я опять стоял на посту, совсем стемнело, только бледная луна мерцала на востоке, и я четко различал то самое взгорье на фоне неба. Я попытался разглядеть русского часового, но так ничего и не увидел — ни единого движения, ни звука, только тишина, оглушающая ночная тишь.

Вскоре мы снова были в пути. Танки Баданова постоянно донимали нас, но тогда мы еще хоть как-то могли противостоять их коварным вылазкам. Однажды утром мы следовали вдоль речки, поросшей по берегам кустарником и мелколесьем, но едва взошло солнце, как мы вновь оказались в чистом поле. Каждый день валил снег, мы перекрасили машины в белый, маскировочный цвет — этому мы научились у русских. На подступах к довольно крупному селу мы внезапно нарвались на парочку советских «Т-34», очевидно, головных машин, экипажи которых явно недооценили обстановку. Завидев, что мы приближаемся, они бросились вон из хат, но не успели они и повернуть башни в нашу сторону, как наши снаряды подожгли их танки.

Село тянулось по обоим берегам узкой речки, сплошь покрытой льдом. Танки переправились через вмерзший в лед понтонный мост, а машины добрались до противоположного берега прямо по льду. В паре десятков метров от реки на возвышении находилась ферма, старая, наверняка еще с дореволюционных пор. Сельхозпостройки были разбросаны по довольно большой территории. Поодаль посреди огромного, но ужасно запущенного парка расположился скудно украшенный серый куб — приземистый двухэтажный особняк. Подъехав ближе, мы увидели, что почти вся штукатурка на фасаде облупилась, обнажив кирпичную кладку. Стены были сплошь испещрены следами от пуль, почти все окна выбиты, а ставни сорваны с петель. Часть крыши провалилась, обгорелые балки уныло чернели на фоне серого неба. Мы объехали дом и расположили машины под деревьями, откуда они были невидимы для воздушной разведки противника, кроме того, это обеспечивало нам хороший обзор прилегающей местности и господствующее положение для отражения возможной контратаки противника.

Особняк — явно бывшее имение — был напоминанием о прежних, давно ушедших днях, кусочком сцены, описанной в свое время еще Гоголем. Бедность села резко контрастировала с импозантным зданием, и я вновь зримо представил себе, что именно подобные контрасты, собственно, и послужили причиной революции в России. Наш командир, служивший, по его словам, во французском Иностранном легионе в Алжире, сообщил нам, что всего пару недель назад фельдмаршал фон Манштейн лично руководил сражениями именно из этого дома. Но, судя по всему, его усилия командующего так и остались тщетными, потому что части Красной Армии на обширном участке фронта успешно прорвали выстроенную им линию обороны, угрожая взять нас в клещи и вынуждая спешно отступать, чтобы избежать окружения. Ставка, Верховное главнокомандование Советов, многому научилась в те трагические для нее первые дни осуществления плана «Барбаросса»; ныне она одерживала победу за победой, что, в свою очередь, поднимало боевой дух Красной Армии, в то время как в нашей шел обратный процесс.

Устроившись на новом месте, организовав питание и заправку техники горючим, мы с несколькими нашими товарищами отправились на экскурсию по зданию. Через широкую боковую дверь мы вошли в длинный коридор, завершавшийся главным залом. Широкая деревянная лестница с красивыми резными перилами, хоть и сильно поврежденными, заканчивалась обширной площадкой с низким потолком. Можно легко было вообразить себе былую роскошь императорских времен — подъезжавшие к входу сани, запряженные тройкой, сидевшие в них дамы в меховых шубах, скрип массивных двойных дверей, угодливо склоняющие головы дворецкие и лакеи…

Сейчас же большинство комнат стояли пустыми, сохраняя специфические следы недавнего присутствия постояльцев-военных.

С площадки через небольшой проход в толстой стене я попал в угловую комнату. Окна в ней с крашенными белой краской подоконниками доходили до самого потолка, стекла каким-то чудом уцелели. В углу возвышалась массивная печь, тоже доходившая до потолка, выложенная зелеными и белыми изразцовыми плитками, на которых запечатлелся орнамент из корон и цветов. Побелка потолка посерела от времени, но стены покрывали темные обои, на которых кое-где светлели пятна — следы висевших когда-то картин. У стен стояли несколько старинных буфетов, другой угол занимал массивный письменный стол с большим креслом. Все здесь воспринималось как оазис вымершей культуры, чудом сохранившийся среди хаоса обезумевшего мира.

Из бокового окна открывался вид на неухоженный парк, ветви деревьев склонились от налипшего на них снега. Через другое окно была видна деревня, замерзшая речка и наш понтонный мост. Я видел, как кое-кто из наших о чем-то беседует с местными жительницами, видимо, уговаривая их помочь при полевой кухне, тут же резвились и укутанные в тулупы дети, скачущие, будто кенгуру, и постоянно путавшиеся под ногами у взрослых. Вернувшись в комнату, я обнаружил разбросанные по полу обрывки книг, газет и плакатов. На буфете стояла старая пишущая машинка. В плиту запихали бумаги, очевидно, в спешной попытке уничтожить их, а что не успели, просто выбросили из окна.

На заснеженной лужайке вдруг возникло оживление. Раздавались громкие голоса немцев, которым возражали русские. Тут отворилась дверь, и, улыбаясь до ушей, на пороге возник один из моих товарищей.

— Ты не поверишь! Мы нашли их в огромной пустой бочке в винном погребе!

И с этими словами он протолкнул вперед странно выглядевшую пару.

— Им повезло, что мы не дали очередь по этой бочке ради проверки. А потом услышали, что внутри кто-то возится. Сначала мы подумали, что это крысы. Ты уж, Генри, объяснись с ними, может, и расскажут что-нибудь интересное.

Седобородый мужик выглядел на все шестьдесят. Одет он был в обычную крестьянскую латаную-перелатаную одежду — длинный грязный тулуп, на ногах валенки. Из вежливости — или из страха перед нами — он торопливо стянул с головы треух и нервно затеребил его в руках. Он был вместе со своим внуком, Мишей, краснощеким мальчиком лет двенадцати, в несуразно большой одежде. Внук стоял чуть позади, держась за тулуп деда. Он опасливо смотрел на меня, не в силах оторвать взора от лежавшего на столе пистолета. Я велел старику сесть, но он отказался, продолжая обращаться ко мне «герр офицер». Я попытался объяснить ему, что никакой я не офицер, а рабочий и сын рабочего. Единственное, что мне хотелось узнать от него, кто они такие, а потом отпустить на все четыре стороны.

— Я обещаю вам, — заверил я обоих.

Похоже, заверение немецкого солдата не произвело на них никакого впечатления.

Старик рассказал, что жил вместе с женой в одной из хат на берегу речки. Семья у них была большая. Всю жизнь, за исключением Первой мировой войны, он проработал в этой усадьбе, потом переименованной в колхоз. Меня интересовало все, связанное с Октябрьской революцией в России, и я сразу же понял, что передо мной живой очевидец тех драматических событий. Я заметил, что старик озирается по сторонам, и спросил его, в чем дело. Он спросил меня, знаю ли я о том, что именно в этой комнате располагался рабочий кабинет генерал-фельдмаршала фон Манштейна, служивший одновременно и спальней командующему, и что вот именно на этом столе у него были разложены карты, и что его подчиненные офицеры днями и ночами просиживали здесь над ними.

— Выходит, я сейчас сижу в кресле Манштейна? — полушутя-полусерьезно поинтересовался я.

Старик, кивнув, усмехнулся — мои давно не чищенные и видавшие виды сапоги на столе сами за себя говорили. Одну из его дочерей наняли уборщицей, а сам он тоже трудился по хозяйству, пока Манштейн занимал это имение. Мне хотелось узнать, какое впечатление произвел на него командующий, но старик на эту тему явно не собирался откровенничать, невнятно пробормотав что-то о «богах войны».

После отбытия штаба Манштейна внезапно вернулась Красная Армия, русские оставались здесь вплоть до нашего появления. Он описал, как мы переправлялись через реку, после этого он испугался и решил вместе с внуком укрыться в винном погребе. Миша уже вполне успокоился и даже рассмеялся, когда я спросил, не опьянел ли он от винных паров в бочке.

Красноармейцы тоже устроили в имении штаб, и в этой комнате находился кабинет «политрука», как выразился старик, советского полковника с немецкой фамилией Штальман. И верно, я вспомнил, что видел подпись полковника на некоторых бумагах, разумеется, русскими буквами. Вот совпадение, внезапно осенило меня — в стенах этого кабинета за короткое время успели побывать трое немцев — фельдмаршал Манштейн, полковник Штальман и, наконец, рядовой Метельман.

Явившись сюда, Штальман первым делом собрал всех жителей села в амбаре и популярно разъяснил им, что теперь он здесь главный и что все обязаны оказывать содействие Красной армии. Хотя он провел формальное расследование по выявлению тех, кто сотрудничал с нами, то есть с оккупантами, у него хватило ума и человечности понять ситуацию, в которой оказывались местные жители после прихода немцев. Никаких примерных наказаний не последовало. Напротив, была организована медицинская помощь для тех, кто в ней нуждался. Остальные офицеры, его подчиненные, искренне уважали его. По приказу Штальмана населению были розданы пропагандистские листовки, но от них было мало проку, поскольку большинство населения составляли неграмотные старики и старухи.

Потом я стал расспрашивать деда о жизни в царские времена. Он рассказал, что имение тогда принадлежало одному очень богатому княжескому семейству. В 1917 году была страшная неразбериха, разгул ненависти, творились жестокости, каких свет не видывал. Из столицы сюда добрались слухи, что царя скинули, что Россия теперь республика и что в Москве, Петрограде и других крупных городах происходят волнения. Но поскольку междугородных телефонов не было, а газет в это село не привозили, оставалось уповать лишь на слухи. Но в имении царила паника: все семейство не решалось выходить в село, по словам прислуги, к ней мигом изменилось отношение, причем в лучшую сторону.

— Все чувствовали, что происходит что-то серьезное, но лето прошло без особых событий — поспел урожай, и надо было его убирать. Товары совсем перестали завозить, и когда мы спросили управляющего, как так, он ответил нам, что, мол, и у господ в имении та же история. Но мы-то понимали, что он врет, потому что кое-кто из односельчан сами набивали их подвалы добром. Народ был недоволен, но никто не решался заговорить об этом в открытую. Ходили разговоры про настоящую революцию, но большинству из нас она, эта революция, была ни к чему. Но зима была не за горами, а еды все не хватало, положение ухудшалось, и однажды в село прискакали на конях рабочие и солдаты. Вид у них был усталый, они объявили, что, дескать, они революционеры, коммунисты из Харькова. Они собрали всех жителей села в самом большом амбаре, холодище тогда стоял страшный, такой же, как сейчас. Один из коммунистов выступил перед нами с речью. Говорил он по-простецки, по-нашему, и мы сразу увидели в нем своего. Так вот, он говорил нам, что вся Россия охвачена революцией, что дни рабства миновали, что царь и остальные кровопийцы и паразиты разбегаются кто куда и что пробил час для нас, трудового народа, самому решать свою судьбу под руководством Коммунистической партии.

Рассказ явно увлек старика, да и мне было очень интересно слушать его, и я попросил его продолжить. Пробыв здесь, в этой стране, столько времени, я не мог не восхищаться силой духа этого народа, которого, казалось, ничто не в состоянии сломить — ни жертвы, ни страдания. Мне всегда хотелось понять, что придавало ему силы и заставляло бороться. И мне казалось, что этот дед послужит мне ключом для понимания мучившего меня вопроса.

— Вот в том самом амбаре он и предложил нам проголосовать: кто за революцию, а кто против. Ну, для меня трудно было вот так сразу решиться, но они давили на нас, и, мне кажется, многие проголосовали за них из страха. И вот мы не успели очухаться, как нас записали в революционеры и заставили идти делать революцию. Кое-кто радовался, но были и такие, и много, кто просто не знал, как быть. Ведь одно дело проголосовать за революцию, другое — участвовать в ней. Да и наш князь, владевший и имением, и полями, и лесами во всей округе, был для нас испокон веку человеком уважаемым, считался «батькой». Все мы, здешние, так и или иначе работали на него, каждая хата в этом селе принадлежала ему. Никто не смел жениться без его согласия, никто не смел и сыновей отпустить из деревни, не спросившись у него. Здоровых и сильных он ни в какую не отпускал. Держал под собой и церковь, и попу платил, все здесь принадлежало ему, такие, как он, и держали в руках всю нашу губернию в ежовых рукавицах.

Тут пришел один из моих товарищей и принес всем нам кофе. Мне не хотелось отпускать старика, и я попросил его рассказывать дальше.

— Когда мы подошли к этому дому, все двери были на запоре, а на окнах ставни. Наверное, они знали, что мы придем. И мы, стоя на лестнице, заспорили — кое-кому эта революция уже успела надоесть, и они захотели домой. Коммунисты, глядя на нас, хохотали от души, а потом разозлились, заявив, что мы — рабские души. Несколько человек взобрались на окна, взломали ставни, высадили стекла, а потом изнутри отперли нам парадный вход. Мы вошли, они пристроились за нами смотреть, чтобы никто из нас не сбежал.

Переведя дух, старик продолжил рассказ.

— Большинство из нас по привычке сняли шапки и стояли, не зная, как быть. Коммунисты стали рассаживать нас в красивые мягкие удобные кресла. Потом раздались шаги, и к нам вышли князь и вся семья. Их вели под конвоем коммунисты, вооруженные винтовками. Старший сын князя был в офицерской форме, а у жены и младших детей вид был перепуганный. Князь вместе с сыном стали кричать на нас, мол, что вам здесь понадобилось, убирайтесь вон, но один из коммунистов, тот, что был помоложе, размахнулся и ударил его в лицо, рявкнув ему, чтобы тот попридержал язык и говорил только тогда, когда спросят. Для нас это было жутко, будто весь старый мир рушится. И вот, — продолжал старик, — заложили самую грязную, худую телегу, какая только была в имении, на нее посадили все княжеское семейство и под конвоем повезли в Харьков. А там, как потом говорили, князя заставили работать на какой-то там фабрике, причем за ту же плату, которую он сам назначил рабочим и считал достаточной. Некоторые наши бабы считали, что это бесчеловечно. Может, и бесчеловечно, но ведь и наших сколько он согнал в Сибирь только за то, что ему перечить осмеливались. И никто из его семьи не выступил в их защиту, куда там — все считали, что так и быть должно. После того как их отправили, созвали собрание, тут же в этом же самом доме, и проголосовали за то, чтобы превратить имение в кооператив, а коммунисты сказали, что большинство в Думе в Петербурге узаконили такую передачу собственности. Вот такой и была у нас революция.

Мне было интересно знать, как в целом революция повлияла на жизнь в этом селе. Сначала, по словам старика, никаких особых перемен не происходило — как работали, так и работали.

— Потом мы выбрали сельский совет, в который и наши бабы вошли — неслыханное дело за всю историю! Потом сельсовет выбрал управляющего имением — он управлял и фермой, и домом. Все было для нас в новинку, никто и не рассчитывал дожить до такого, а кое-кто считал, что все это ненадолго. И потом пошли собрания, митинги да совещания. Ведь каждый мог сказать о том, что его волнует, поэтому всегда на таких собраниях были сплошь шум и бестолковщина. Дело доходило и до драк. Коммунисты все это называли «ростками демократии». Конечно, мы как были голытьбой, так ею и остались, и только немногие из нас могли читать да писать. В селе оставили одного из коммунистов — руководить нами, а попросту говоря, — следить, чтобы кто-нибудь чего-нибудь не отчебучил. Он отдал строжайший приказ ничего из имения не брать.

Откашлявшись, старик заговорил снова.

— Так вот. Потом приехали учителя. Церковную школу, в которой поп да один-единственный учитель ребят учили, закрыли, а открыли новую, получше. Она помещалась в одном из домов имения. Днем за партами сидели дети, а по вечерам и людей старших усаживали учиться писать и читать. Поп остался, но его уже больше не слушались, и на службу почти перестали ходить.

Он помолчал, раздумывая.

— Мы получили хороший урок — революции делать-то легко, но куда труднее добиться потом от нее пользы. Скоро вообще почти нечего стало ни есть, ни одеть. Пришла весна 1918-го, а у нас и сеять нечем — семян нет, да и взять неоткуда. Когда урожай поспел, часть пришлось отправить в Харьков, и тогда мы все чудом не померли от голода. Народ ворчал, очень были все недовольны, и некоторые считали, что это, мол, поделом нам за то, что исконный миропорядок нарушили. Какие только слухи не ходили — и о том, что, дескать, царя и всю его семью в Екатеринбурге расстреляли.

Но, несмотря ни на что, жизнь продолжалась, были улучшения, и немалые. Некоторых старших ребят направили в Харьков на учебу, а кое-кого даже в Москву в университет. Раньше чтобы у нас в селе был доктор?! Да что вы! И слыхом не слыхали. А к нам приехала молоденькая врачиха и с ней медсестра. В бывших покоях князя устроили больницу. Как мы только жили — ужас! Сплошная нищета и невежество. А теперь, пожалуйте, впервые в жизни мы смогли в Харькове показаться настоящему зубному врачу — и все бесплатно. Несколько лет спустя у нас появился первый трактор, потом и разные другие машины, а наши парни и девки выучились на механизаторов.

Конечно, жить было трудновато. Так ведь испокон веку жили тяжко. Бывало, у всего села ни гроша за душой — денег ведь нам никаких не платили, одни только бумажки, в сельсовете заседали и заседали, даже ночью и то заседали, а придумать ничего не могли. Но, несмотря ни на что, никто не хотел назад, когда князь всем верховодил. Теперь хоть у наших детей появилось будущее, и мы понимали, что не кто-нибудь, а коммунисты открыли для нас новые пути, и нам ничего не оставалось, как пойти этими новыми путями.

Теперь старик уже говорил совершенно свободно, позабыв, с кем он говорит. Миша тоже почувствовал себя вольготнее, и даже стал расхаживать по комнате — подбегал к окну, потом подкидывал дров в огонь, демонстрируя интерес решительно ко всему в этой комнате. Внезапно старик погрузился в раздумья и спросил меня:

— Скажи мне, это правда, что немцы собрались вернуть прежние порядки, те, когда наши хозяева правили нами?

Судя по тону, этот вопрос волновал его не на шутку. Я не знал, что ему сказать, тем более что в данный момент мы отступали, так что мне как-то не хотелось забивать голову подобными вещами.

Миша объявил, что хочет есть, и я отдал старику карточку для кухонного начальства. Глядя, как пожилой человек вместе с мальчиком уходит, я подумал, какое же на его долю выпало счастье быть свидетелем таких исторических событий.

Эту ночь я провел в кабинете Манштейна, прямо у выложенной зеленым изразцом печи. С раннего утра с востока ветер принес гул двигателей русских танков. Судьба вновь совершила поворот кругом, русские снова были охотниками, а мы — дичью. Пытаясь пробраться через снег, сломался один из наших тяжелых тягачей, тащивший 8,8-см орудие. Возможности оперативно отремонтировать его не было, пришлось взорвать и тягач, и орудие. Что означало для нас солидную потерю.

Связь ухудшалась с каждым днем. Получая ежедневную оперативную сводку вермахта, мы иногда с удивлением обнаруживали, что, оказывается, наше подразделение занималось «выравниванием линии фронта». Мы понимали, что формально это можно было назвать и так. Продолжали циркулировать слухи о том, что фюрер, уверовав в свой военный гений, самолично руководил из ставки в Восточной Пруссии всеми передвижениями мелких подразделений, как наше, и такое руководство приводило к ужасающей путанице.

Как уже случалось, я вновь угодил в «безлошадники». Произошло это по чистой случайности. За месяцы сражения и мы и русские захватили друг у друга массу танков и использовали их у себя. Не все ведь знают, что главная причина успеха русских при замыкании кольца окружения 6-й армии Паулюса у Сталинграда состояла в том, что им удалось с ходу овладеть мостом через Дон в районе Калача, причем с помощью танков, отбитых у моей родной 22-й дивизии. Ну а мы освоили вождение русского «Т-34», которым, кстати сказать, и управлять было проще. И еще: танки этого типа по многим, если не по всем показателям превосходили аналогичные наши. И хотя приходилось сталкиваться с трудностями по части горючего и боеприпасов, одна из захваченных у русских машин довольно долго служила нам верой и правдой.

Во время следования в темное время суток мою машину сзади протаранил именно принадлежавший нам «Т-34», едва не вдавив ее в снег. Все-таки 27 тонн веса — это серьезно. В общем, мой танк восстановлению не подлежал. Что же касается «Молотова» (так мы окрестили «тридцатьчетверку»), на нем не осталось и царапины.

Так я стал пехотинцем ударной группы, насчитывавшей около двухсот человек. Несмотря на нашу озлобленность, недоверчивость и усталость, боевой дух пока что не иссяк. И хотя вцементированный нам в мозги пропагандой идеализм относительно целей русской кампании весь испарился, хотя надежды на победу в этой войне не было никакой, мы рассчитывали вернуться в Германию живыми и здоровыми и понимали, что это возможно лишь в том случае, если мы не утратим сплоченности. Теперь нам на собственной шкуре пришлось испытать, что чувствовали русские в летние месяцы 1941 года, которые тогда только и думали, как бы вовремя ускользнуть от наших танковых клещей, зловеще смыкавшихся вокруг них. Теперь ситуация переменилась с точностью до наоборот. Русские зарекомендовали себя умелыми, выносливыми и бесстрашными солдатами, разбивая в пух и прах наши былые предрассудки о расовом превосходстве.

Пока мы находились на марше, наша артиллерия двигалась перекатами, если можно так выразиться, опережая нас на километр или чуть больше, а затем вновь пропуская нас вперед. У нас в распоряжении имелось всего два легких танка, действовавших главным образом на флангах.

Уже начинало темнеть, когда вдруг перед нами появилось вытянутое в длину с севера на юг село. Оно оказалось настолько длинным, что мы не видели его северной окраины и решили зайти с южной его части, лежавшей непосредственно перед нами, рассчитывая расположиться здесь на ночь. Между хатами мы устроили оборонительные позиции с учетом возможной атаки противника с востока, а на север вообще не удосужились обратить внимание. Мы знали, что преследовавшее нас подразделение русских было слабее нас, и уже успели привыкнуть к тому, что неприятель обычно предпочитал не тревожить нас во время ночлега, держась на почтительном расстоянии.

Как и всем, мне была ненавистна караульная служба. Но отчего-то выходило так, что, если мы прибывали в очередное село на постой, именно мне, а не кому-нибудь в паре с одним из моих товарищей приходилось тянуть эту лямку. Когда мы с Августом в час ночи заступали на пост, нас предупредили, что, дескать, неприятель проявляет непонятную активность к северу от нас, однако на дистанцию выстрела подойти не решается. Ну, не решается так не решается, подумали мы, и выбросили это из головы. Все было тихо, в три нас сменили, и когда мы, свернувшись калачиком, проваливались в сладкий сон под одеялом в теплой хате, снаружи раздался какой-то шум. Однако мы предпочли не отвлекаться на пустяки — важнее сна на войне нет ничего.

Если тебя, спящего, слегка пинают в бок, это ничего, это перенести можно. Но на сей раз это был не просто пинок, а удар в бок, и я вскочил точно потревоженная змея. И каково же было мне, когда я увидел, что надо мной возвышается не наш фельдфебель, а советский солдат с автоматом наперевес, а его товарищ в угрожающей позе застыл в дверном проеме. На столе так и продолжала мерцать зажженная нами свечка, а в противоположном углу на постели с перепуганным видом сидел взъерошенный старик — хозяин хаты.

Моего приятеля Августа не было видно, хотя он улегся в двух шагах от меня. Только потом я сумел собрать разрозненные эпизоды воедино — видно, решил выйти до ветру или же проверить, в чем дело, но, едва переступив порог, получил удар ножом в грудь, а после его отволокли за угол. Почему они выбрали его, а не меня, до сих пор остается для меня загадкой.

Русский стволом автомата велел мне подняться — по-иному этот жест истолковать было невозможно. Мне разрешили надеть сапоги, потом вывели наружу — один позади, другой впереди. У хат я заметил еще троих русских, и мы все двинулись в северную часть села. Один из конвоиров сначала приложил палец к губам, потом многозначительно провел ребром ладони у шеи. И этот жест был предельно ясен.

Мы подошли к глубокой ложбине, по дну которой протекал то ли ручей, заросший камышом, а может, это был пруд. Под деревьями было довольно темно, и иногда меня подгоняли тычком ствола в спину. Я знал, что двое моих товарищей, стоявших в боевом охранении, должны были находиться где-то поблизости, но и их видно не было. На самом дне ложбины я по колени увяз в тине, и захватившим меня в плен русским пришлось вытаскивать меня из нее. Перебравшись на другой берег, они прошептали пароль, потом мы поднялись на пригорок, и там нас встретили остальные русские. Я краем глаза отметил несколько пулеметных гнезд, устроенных вдоль края лощины. Все происходило в полнейшей тишине, и поэтому происходящее казалось мне сном. Когда мы подошли к первой из хат, меня обыскали, отобрали лежавшую в нагрудном кармане солдатскую книжку. Обернувшись и посмотрев через просвет в деревьях, я заметил хату, где ночевал и где меня с полчаса назад взяли в плен.

Но что самое поразительное — ни малейшего страха я не испытывал, и хотя меня пару раз немилосердно пихнули, никакой жестокости в обращении со мной русские не допускали. Видя группу в шесть-семь человек, довольно ухмылявшихся и, судя по всему, довольных собой, я не заметил и следа враждебности по отношению ко мне. Более того, я даже ощутил себя частью этого крохотного отряда, причем далеко не второстепенной.

Мы миновали бронетранспортер, о наличии которого докладывали мои стоявшие в боевом охранении товарищи. Я еще тогда удивился — почему никого из наших не насторожила эта машина.

Еще не рассвело, когда меня привели в хату, в которой на полу вповалку спали солдаты. Мне было велено лечь рядом с ними на одеяле. Хата освещалась свечкой и выглядела вполне гостеприимно. В окошко заглядывали любопытные лица, желавшие поглазеть на пленного немца. Хоть я и устал, но спать не хотелось, я просто лежал, уставившись в потолок. В голове царил хаос, я еще толком не свыкся со своим нынешним положением. Сколько уже мне приходилось вот так лежать в этих русских хатах и размышлять, глядя в потолок! Единственным отличием сейчас было то, что меня окружали солдаты, одетые не в немецкую, а в русскую форму.

Так я пролежал, наверное, часа два, пока не рассвело, и я понял, что нахожусь в хате, где размещался караул. Почуяв утро, солдаты понемногу просыпались, вставали и перешагивали через меня, но никто не пнул меня просто так, от нечего делать, как это было принято у нас в отношении советских пленных. Потом, не дожидаясь напоминания, я решил подняться и сесть спиной к печке.

В целом поведение русских солдат мало чем отличалось от поведения наших. Несколько человек обратились ко мне, причем вполне дружелюбно, и я постарался тоже вежливо ответить им. Потом все расселись за столом, развязали вещмешки и приступили к еде. Один солдат, тот, кто подкидывал дрова в печку и кипятил чай, позабыл захлопнуть дверцу. Поскольку я сидел рядом, я закашлялся от дыма и все же прикрыл дверцу. Остальные рассмеялись. Все наперебой подшучивали друг над другом, в том числе и надо мной, я тоже улыбался в ответ. При виде того, как они ели, и у меня разыгрался аппетит. Когда мне предложили краюху черного хлеба, смазанную жиром, я с благодарностью принял. Потом этот же солдат налил мне чаю в свой котелок. После завтрака все оделись и разошлись по постам, а сменившие их вернулись в хату, тоже перекусили и расположились на полу отсыпаться.

Пришедший сержант велел мне подниматься и следовать за ним. Когда мы вышли на улицу, спустился промозглый туман, и я сказал ему, что мне холодно. Сержант сказал мне, чтобы я вел себя как солдат, а не как баба. Устыдившись, я замолчал. Я хотел выйти на середину дороги, но сержант приказал следовать впереди него и вообще не своевольничать. Остановившись у одной из хат, он постучал в дверь, что-то быстро проговорил, а потом довольно бесцеремонно втолкнул меня внутрь. Я оказался перед двумя офицерами, капитаном и старшим лейтенантом, кроме них в хате находилось и несколько солдат. Капитан сидел на скамейке за столом, а старший лейтенант прислонился к печке у него за спиной, поставив ногу на скамейку, на которой сидел капитан. Оба вопросительно смотрели на меня и молчали. Щелкнув каблуками на немецкий манер, я отдал честь и представился, назвав воинское звание, фамилию и имя. По-немецки никто из офицеров не говорил, и капитан осведомился, говорю ли я по-русски.

Они стали пролистывать мою солдатскую книжку, и я понял, что они не могут разобрать латинские буквы. Они попросили меня назвать часть, в которой я служил, я сказал, что, строго говоря, это и не часть вовсе, а ударная группа («Kampfgruppe»). После этого они стали расспрашивать меня, какова судьба моей дивизии. Я назвал 22-ю танковую дивизию, и они заявили, что она, мол, перестала существовать еще несколько месяцев назад, сразу же после Сталинградского сражения, потому что ее разбили наголову, и что им даже известна фамилия командующего 22-й дивизией. Старший лейтенант, не скрывая гордости, сообщил мне, что, дескать, сам принимал участие в ее разгроме. Я решил благоразумно промолчать.

Офицеры вели себя в высшей степени корректно, ни одной угрозы в свой адрес я не услышал, потом спросили о том, какова вооруженность нашей ударной группы. На это я сказал, что, мол, раз они уже столько времени следуют у нас по пятам, то наверняка должны знать, какова ее вооруженность. Спросив у меня фамилию командира, они явно проверяли меня, потому что я был уверен, что и это им хорошо известно. Чего я им не сказал, да и не мог сказать, поскольку и сам не знал, так это куда направлялась наша ударная группа. Расспросив о провианте, наличии горючего и боеприпасов, капитан снова стал расспрашивать меня о том, догадывались ли мы, придя в село минувшей ночью, что оно занято русскими. Я ответил, что если бы мы об этом знали, то я не стоял бы сейчас перед ними здесь. В ответ оба расхохотались. Когда я тоже улыбнулся, они все же дали мне понять, чтобы я не зарывался, как-никак, я пленный, и я умолк. Потом капитан, позвав одного из солдат, приказал ему увести меня. Я отдал честь, повернулся на каблуках и снова шагнул на холод.

Солдат был молод, даже моложе меня, ему было лет восемнадцать, и мне даже стало неловко за него, когда я заметил, как беспечно он ведёт себя со мной — мне ничего не стоило выхватить у него его автомат. Он называл меня почему-то Чингисханом. Мы дошли до допотопной русской полевой кухни, установленной рядом с одной из хат. Тут же стояли пара грузовиков и запряженных лошадьми телег, у которых хлопотали трое поваров и какая-то женщина. Мне показалось, что именно она руководит здесь всем и что все знали о моем прибытии, потому что вообще никак на меня не отреагировали.

Назвать их поведение недружелюбным было нельзя, но и дружелюбным тоже. Я должен был поддерживать огонь под котлом, потом отмыть кастрюли. Кастрюли были покрыты толстым слоем застывшего жира, и я попросил у них мыла. В ответ они расхохотались — ты что, думаешь, в гостиницу «Метрополь» в Москве попал? Не получишь мыла, нет его у нас, так что давай не дури и принимайся за дело. Ни у кого из них не было оружия, и мне показалось, что им вообще наплевать на меня, во всяком случае, как пленного меня они не воспринимали. Тут шедшие мимо двое солдат завернули к нам, подошли ко мне и попытались выклянчить у меня поесть. Женщина, заметив это, чуть ли не с кулаками набросилась на них, и оба мигом исчезли.

По моим подсчетам, подразделение русских насчитывало не больше сотни человек. Многие чувствовали себя в этой деревеньке явно неуютно, возможно, даже неуютнее меня, и бросали опасливые взгляды туда, где должны были находиться наши. Когда кто-то из солдат, проходивших мимо, во все горло загоготал, женщина, шикнув на него, велела ему вести себя тише.

Пока я возился с котелками и кастрюлями, я постоянно думал, чем сейчас заняты мои товарищи из нашей ударной группы, как они расценили мое исчезновение и что произошло с Августом. Уже близился полдень, а я все еще не знал, где наше подразделение. Во всяком случае, оттуда, где оно дислоцировалась, не доносилось ни звука. Все это было непонятно. Повара уселись выпить чаю и перекусить, предложив и мне. Женщина с улыбкой выслушала мои заверения, что меня, мол, уже накормили в караулке утром.

— Ничего, ничего, лишний раз поесть все равно не помешает, — сказала она.

Потом она велела мне взять из кузова грузовика кочан капусты, помыть его и порезать для щей. За водой пришлось идти к колодцу, расположенному неподалеку, там я встретил солдат и жителей села. Я встал в очередь, никто не обратил на меня внимания, потом одна пожилая женщина попыталась заговорить со мной, и еще стала удивляться, с какой это стати я напялил немецкую форму. Когда я попытался объяснить ей, что я — немец, а не русский, настоящий немец, она, тут же подхватив ведра, убежала.

Закончив нарезать капусту, мне предстояло начистить около мешка картошки. Усевшись в сторонке на солнце, я принялся за работу. Все вокруг выглядело безмятежно, я даже позабыл о том, что я на войне и, более того, в плену у русских.

Внезапно с той стороны, где находилась наша ударная группа, раздался ружейный и пулеметный огонь. А когда тут же я услышал, как забухали орудия, я понял, что это наступают наши танки. Рокочущий гул подтвердил мою догадку. Все вокруг вмиг обратилось в хаос, все забегали, закричали, а всех поваров будто ветром сдуло. Потом из ложбины стали выбегать русские солдаты. Вид у них был явно перепуганный. Впервые с тех пор, как меня вытащили из хаты русские, я ощутил страх, поняв, что судьба моя на волоске. Как поступят со мной русские? Потащат с собой? Или… Я до сих пор продолжал сидеть с ножичком в руке подле мешка с недочищенной картошкой. Я не мог заставить себя двинуться с места, не дай Бог, кто-нибудь заметит меня. Эти несколько минут определят мою участь, это я хорошо понимал. Потом я увидел двоих русских, тащивших за собой пулемет и спешно отступавших. Звучали выкрикиваемые на русском языке команды, но паническое бегство продолжалось.

Оглянувшись по сторонам, я увидел буквально в двух шагах прислоненные к стене доски. В два прыжка я бросился туда и укрылся за ними. И вдруг стало тихо, русские сбежали, но и немцы подойти не успели. Меня охватило странное чувство непринадлежности ни к тем, ни к другим, но его пересиливал животный страх. Танки гудели где-то уже совсем рядом. Судя по звуку двигателя, они взбирались по откосу ложбины. Я подумал, что будь у русских противотанковые орудия и соответствующим образом подготовленные позиции, нашим танкам ни за что не добраться бы сюда. Стрельба прекратилась, и, глянув через щель, я увидел первую машину с черным крестом на выкрашенной белой краской башне. Неуклюже повернув, танк направлялся к улице, туда, где находился я. Послышались команды, уже на немецком, и я сразу же сообразил, что под прикрытием танков действуют и пехотинцы. Вот и серо-зеленые фигурки бегут вдоль улицы. Понимая, что сейчас им не до того, чтобы разбирать, в кого пальнуть, я не торопился покидать убежище и даже прилег на землю. Уж лучше пусть пока примут за убитого. Пропустив первый танк, я завопил как резаный: «Nicht schiessen, ich bin's, nicht schiessen!»[23]. До первых наших солдат оставалось метров 30–40, не больше, но я отважился высунуться из-за досок лишь услышав, как меня позвали по имени. На всякий случай я даже поднял руки вверх.

— Можешь опустить руки, Генри! — выкрикнул кто-то. И тут раздался хохот, посыпались шуточки, мне, откровенно говоря, было не до шуток. Подъехал второй танк, из него выбрался наш лейтенант, пожал мне руку и спросил, как самочувствие.

— Ладно, чего уж там, — улыбнулся он, — честно говоря, мы уже и не надеялись застать тебя живым, а на тебе ни царапины!

Кое-кто из наших в пылу схватки готов был преследовать отступавших русских. У меня отлегло от сердца, когда наш лейтенант решил, что на сегодня хватит воевать. Мы сходили в хату, где меня допрашивали двое советских офицеров, но, как и следовало ожидать, никого не было, как не было и моей солдатской книжки. Из брошенной кухни мы забрали картошку, капусту, сахар, муку. Мне это почему-то не понравилось. Когда мы уже собрались уходить, я заметил старика, того самого, что топил печь в хате, служившей русским караульным помещением. Он нес охапку дров, и я с улыбкой бросил ему на ходу:

— Сегодня на коне, а завтра, глядишь, и в канаве! И не угадаешь!

Старик грустно кивнул.

По пути назад я сидел на башне вместе с лейтенантом, будто драгоценный трофей. Когда мы переезжали через край ложбины, я указал место, где ранним утром провалился в тину, и лейтенант рассказал мне, что, мол, досконально изучил позиции русских на предмет выяснения наличия у них противотанковых орудий. Оказалось, что таковыми противник не располагает.

Когда мы вернулись, все наперебой удивлялись и радовались моему скорому возвращению. Тут же откуда-то взялась бутылка коньяка, которую решено было пустить по кругу. Потом меня отвели к свежей могиле моего друга Августа, потом я еще раз зашел в ту самую хату, где меня взяли тепленького всего лишь полсуток назад. Кто-то додумался ляпнуть, что я, дескать, отделался легким испугом, а Август погиб. Я, правда, спросил этого героя, как он объяснит то, что русские взяли меня сонного, да еще умудрились проскользнуть незамеченными для нашего боевого охранения. Тот никак не мог этого объяснить и на том заткнулся.

На тело Августа наткнулись случайно, а меня словно след простыл, причем самое загадочное было то, что ни следов борьбы, ни пятен крови в хате не обнаружили. Это было уже утром, едва рассвело. Тут же доложили обо всем командиру, и только тогда догадались присмотреться к лощине и к тому, что делается в другой части села.

Перед тем как явиться с докладом к командиру, я рассчитывал на худший вариант. Но он приветствовал меня:

— С благополучным возвращением! — и тут же рассмеялся.

У меня словно гора свалилась с плеч. Он сказал, что вообще не понимает, как подобное могло произойти.

— Ты им по своей инициативе ничего не рассказывал? — осведомился он. — Кстати, а о чем они тебя спрашивали? И что ты им рассказал?

Я медлил с ответом, подозревая ловушку, но командир успокоил меня:

— Ладно, ладно, только не дрейфь, я все прекрасно понимаю, думаю, ты повел себя как подобает.

Когда же я признался, что представил русским более-менее достоверные сведения, он спросил меня:

— А зачем?

Я объяснил, что им и так ничего не стоило поймать меня на лжи, потому что идут за нами по пятам вон уже сколько, поэтому и знают всю подноготную о нашей Kampfgruppe.

— Это верно! — к моему великому облегчению, заявил командир, добавив, что в данных обстоятельствах он поступил бы в точности так же.

— Ладно, не буду тебя больше мучить! — подытожил он и велел мне отправляться поесть, а потом залезть в грузовик и отоспаться — дело в том, что наша ударная группа вновь снимается с места. Когда я ему напоследок преподнес, что русским даже известна его фамилия, ему, похоже, это даже польстило.

Было уже темно, когда я проснулся от тряски в кузове грузовика и сначала не сообразил, где я. Товарищи рассказали мне, что, мол, произошла стычка с русскими, постреляли немножко, а ты даже и не соизволил проснуться. Обстановка с каждым часом усложнялась. Рассказывали о том, что в одной из деревень наткнулись на повешенного на дереве немецкого полковника. На груди у него висел кусок картона с надписью: «Струсил перед лицом врага!» Все награды были сорваны у него с мундира, сапоги тоже стащили, а фуражка валялась в снегу прямо под ним.

К этому времени у нас уже не оставалось никаких иллюзий, одни только горечь и страдания. Единственное, чего мы еще придерживались, так это принципа сплоченности, и у всех на уме было одно — как бы поскорее добраться до германской границы, а до нее было еще вон сколько. Произошла очередная реорганизация, и теперь я был включен уже в Kampfgruppe Линдемана, названную так в честь гауптмана Линдемана, ее командующего. У нас уже не оставалось никаких транспортных средств, ни колесных, ни гусеничных, мало-мальски серьезного оружия, разве только легкие виды вооружений. Все тяжелое для переноски снаряжение погрузили на лодки-плоскодонки — очередное изобретение вермахта, — служившие нам санями, в которые мы впрягались по двое. Хуже некуда обстояли дела и с провиантом, поэтому мы только и рыскали в поисках съестного.

Ввиду отсутствия надлежащих командных структур, дисциплина падала. Только нижние чины, причем именно рядовой состав, могли положиться друг на друга. Когда Линдеман «предлагал» — поскольку приказывать уже не решался — войти в какую-нибудь деревеньку на постой и, по имевшимся данным, она была занята русскими, мы просто выразительно смотрели на него, продолжая топать по снегу дальше. Вот такие теперь царили служебные отношения — попахивало демократией! И все это при тридцатиградусном морозе! Вокруг, куда ни глянь, ни дорог, ничего, сплошной снег, белое поле без конца и края. Унылое однообразие пейзажа скрадывали лишь кое-где торчавшие кривые березки, тоже, казалось, сбивавшиеся в кучки, чтобы спастись от холодов.

Мы получили приказ остановиться в одном селе на несколько дней, чтобы остальные подразделения могли нагнать нас. Уже в первую ночь часть Красной Армии, преследовавшая нас, сумела незаметно окопаться в снегу в каких-нибудь трехстах метрах от нас.

Утром мы обнаружили, что они установили на столбах громкоговорители, часами изрыгавшие пропагандистские призывы к нам. У микрофона находился один из приволжских немцев, говоривший на немецком образца XVIII столетия времен императрицы Екатерины. Извинившись за то, что не имеет при себе пластинок, диктор-агитатор предложил нам вместе с ним спеть немецкую песню. Через жутко трещавший динамик он предупредил, что ни слухом, ни голосом не обладает. Он пел приятные русские песни и немецкие народные, некоторые из них относились к периоду Крестьянской войны в Германии. После песен следовала пропаганда. Надо сказать, что львиная доля в ней была правдой, именно это больше всего и бесило нас. Мы прекрасно ощущали, причем на собственной шкуре, что роли в этой войне поменялись, но к чему сыпать соль на рану? Вот мы и орали ему в ответ: «Заткнись, предатель!», а он лишь смеялся, а потом угощал нас сведениями о последних проигранных нами сражениях, причем не упуская мельчайших деталей о наших разгромленных и переставших существовать полках, дивизиях, армиях на всем протяжении германо-советского фронта. Он грозил нам, что у нас нет ни малейшего шанса вернуться домой и увидеться с родными и близкими, единственное, что нам остается, — тихо сложить оружие и тем самым прекратить участие в варварских преступлениях. Диктор-пропагандист, представившийся нам как Георг Бауэр, убеждал нас в том, что наши офицеры лгали нам всегда и лгут сейчас.

С каким облегчением мы ушли за пределы досягаемости рупора пресловутого Георга Бауэра. Снег был сантиметров тридцать глубиной, и идти по нему было невозможно, воздух, казалось, звенел от мороза. Не имея карт, мы наугад прибрели к нескольким хатенкам, расположившимся в балке прямо перед нами. Из труб поднимался дым, следов чьего-либо военного присутствия не было. Потом Линдеман приказал нескольким из нас, включая и меня, пойти и спалить эти хаты. Дело в том, что начальство укоряло его, что, дескать, он игнорирует приказ фюрера о «выжженной земле», поэтому и отдал такой приказ, причем, судя по всему, не шутил. Многие из нас считали этот приказ драконовским, в особенности зная, в каких жутких условиях приходится жить русским.

Каждый должен был сжечь по хате. Обойдя предназначенную мне, я убедился, что внутри люди. Толкнув дверь, я увидел, что она не заперта. Обернувшись, я заметил, как мои товарищи на всякий случай взяли оружие на изготовку, пока я пытался войти внутрь. Внутри происходило какое-то движение, но было темно, и я ничего не мог разобрать. Сначала ничего не происходило. Потом я услышал, как Линдеман выкрикнул:

— Ладно, входи, все в порядке!

Едва я переступил порог, как в нос мне ударил смрад пота. Так едко люди потеют лишь перед лицом смерти. Единственное помещение было битком забито людьми, в основном стариками. Потолка не было, и вверху красовались крытые сеном балки. Я разобрал в полутьме и несколько женщин помоложе с грудными детьми. Кроме расшатанного стола, такого же стула, а также подобия буфета и кровати, мебели никакой не было. Земляной пол кое-где был прикрыт предметами одежды, досками и одеялами. Короче, беспорядок был жуткий.

Все они молча стояли, даже грудные младенцы и те не кричали, по-видимому, чувствуя угрозу. Это был обычный крестьянский люд. Потом ко мне приблизилась молодая женщина, демонстративно выставив вперед ребенка на руках. Все застыли в напряженном ожидании моей реакции. Я понимал, что времени у меня в обрез — наша ударная группа должна была следовать дальше, так что нужно было решать. Когда кто-то попытался захлопнуть дверь у меня за спиной, я тут же снова распахнул ее и завопил, чтобы все сию же минуту выходили, все до единого, повторил я, потому что я собираюсь подпалить их убогую хату. И тут началось такое! Ко мне умоляюще протягивали руки, рыдали, просили пощадить, кто-то что-то пытался объяснить мне. Мне втолковывали, что, мол, здесь не местные, что они пришли издалека, что их жилища уже сожгли, что они потеряли все. Они говорили, что умирают от голода, и я понимал, что они не лгут. Они клялись, что эта хата — последнее, что у них осталось, и, лишившись ее, они обречены на верную гибель. Ни мои угрозы, ни даже пистолет не возымели действия. Одна старуха упала передо мной на колени, стала целовать сапоги, а потом меня толкнули в спину, и я повалился прямо на нее. Вот этого я и дожидался. Поднявшись, я навел пистолет на первого попавшегося — им оказался старик, до сих пор молча стоявший справа от меня, положив ладонь на голову маленькой девочки.

— Вон! — заорал я. — Если не уберетесь отсюда, я его пристрелю!

Началась ужасная суматоха, я не знал, как быть, я вообще уже ничего не понимал, чувствуя, что теряю над собой контроль. Но старик оставался невозмутим. Без следа ненависти он в упор смотрел на меня, и в этом взгляде я видел лишь печаль.

— Стреляй, чего ждешь? — спокойно произнес он и опустил взгляд на девочку. — Но, прошу тебя, ты сначала ее убей, все равно ведь нам всем здесь погибать.

Тут вошел Линдеман, напомнив мне, что наша ударная группа уже отправилась в путь, а вот дыма над вверенной мне хатой что-то незаметно. Когда я стал объяснять ему, что просто не могу их выгнать отсюда, он пробормотал, что-то вроде «это их дело», а приказ фюрера — есть приказ фюрера, так что лучше пошли-ка выйдем. Соломенная крыша, покрытая снегом была чуть ли не на уровне груди. Солома внутри оставалась сухой, и командир показал мне, как это делается — зажег спичку и поднес ее к соломе. Пламя быстро стало взбегать вверх по крыше. А мы повернулись и пошли прочь — надо было нагонять успевшую уйти уже довольно далеко группу.

Двери распахнулась, и все в панике стали выбегать из хаты — старики, женщины с детьми на руках. А мы с Линдеманом бодро шагали вслед нашей ударной группе. Потом до меня донесся странный глухой звук. Обернувшись, я увидел, как огонь, прорвавшись сквозь слой снега на крыше в нескольких местах, жадно лизал солому. В ясное небо поднимался белый столб дыма. Потом, когда пылавшая хата исчезла из виду, были видны желтовато-коричневые клубы.

Вскоре нас объединили с ударной группой побольше, располагавшей и танками, и другими тяжелыми вооружениями. Я уже не помню, как называлась та широкая река, к которой мы приближались — то ли Днепр, то ли Буг, — в России их много. Издали был виден крутой западный берег, вырисовывавшийся из тумана, будто странный промежуточный слой грязно-белого цвета между покрывавшим землю снегом и серо-свинцовым небом. Бледное зимнее солнце, едва поднявшееся над горизонтом, с трудом прорывалось сквозь висевший над водой туман. Из-за покрывавшей все вокруг снежной пелены река казалась далекой, и я удивился, как быстро наша колонна добралась до нее. Вдоль обоих берегов лед был гладкий, как на катке, а на середине нагромождавшиеся друг на друга льдины образовали торосы — нагромождения гротескной формы, и мы опасались, сумеют ли наши танки преодолеть их. Потом мы разглядели несколько умело позиционированных 8,8-см противотанковых орудий для прикрытия участка форсирования реки. Тут же показались несколько малых вездеходов, поднимавших снежную пыль. С другой стороны отправилось несколько вездеходов с офицерами, очевидно, встречать прибывших. Мы поразились той ловкости, с которой водители объезжали нагромождения льдин. И тут в центре поднялся большой зеленый флаг — приказ форсировать реку! Во избежание пролома льда пришлось пускать танки разреженной колонной, а лед все равно угрожающе трещал под их гусеницами, но все обошлось без происшествий. Ведь Бог, как мы самоуверенно повторяли, всегда на стороне решительных и храбрых, а уж таковыми мы себя считали.

Циркулировали самые невероятные слухи, едва успевали появляться одни, как тут же их сменяли утверждавшие прямо противоположное. В основном они касались неизвестного доселе чудо-оружия невероятной мощности, свежих дивизий, якобы срочно переброшенных сюда из Франции на смену нам, и дожидающихся нас неприступных линий обороны, подготовленных заранее. Хоть нас и переполнял скептицизм, все же в душе мы лелеяли надежду на лучшее, однако анекдоты о геббельсовской пропаганде способны были омрачить настрой любого оптимиста. И оказавшись у этой широченной реки, мы поняли, что если командованию с его драконовскими приказами не удается остановить паническое бегство из-под Сталинграда, то этой естественной водной преграде как-нибудь удастся. Но стоило нам благополучно переправиться на противоположный берег и, несмотря на то что все мы были счастливы хоть на несколько километров оказаться ближе к Германии, мы продолжили бодро отступать, что свидетельствовало о том, что и наше гениальное командование утратило всякую надежду сдержать надвигавшихся русских.

Мы прибыли в крупное село, мне было приказано снова усесться за рычаги управления танком. Несмотря на жуткие условия суровой зимы, машина была в отличном состоянии. Горючего было в обрез, и при любой возможности мы задом въезжали в стога сена с тем, чтобы двигатель дольше оставался теплым, что, в свою очередь, избавляло нас накручивать лишние километры и жечь бензин. Обычно водителей танков и даже автотранспортных средств в караул в первую ночь не посылали. Но поскольку мне было без разницы — то ли вести танк, то ли стоять в карауле, — один черт мука, выбирать не приходилось.

Хата, доставшаяся нам, оказалась просторной и удобной, располагалась она в самом центре села. Хозяевами была пожилая пара, державшая и квартирантку — учительницу местной деревенской школы. В хате было две комнаты — в одну из которых, представлявшую собой полутемный чулан, мы и спровадили русских. В качестве компенсации мы регулярно топили большую печку, тепло от которой доставалось и вынужденным потесниться хозяевам и квартирантке. Вскоре мы сидели за столом при свечах и ужинали. Мы всегда любили ужинать вместе, большой компанией, а после еды обычно играли в карты, и всегда находился кто-нибудь, кто играл на губной гармошке, исполняя неисчерпаемый немецкий народный репертуар.

Часто по ночам спавших будили возвращавшиеся с поста караульные. Услышав как-то сквозь сон шум, я не обратил на него внимания и, перевернувшись на другой бок, заснул. Утром же мне рассказали, что произошло ночью.

Один из офицеров, представившийся лейтенантом Шмидтом, принялся объяснять, что, мол, послан связным из части, расположенной на другом краю села. Упомянутый Шмидт обошел все наши оборонительные позиции, расспрашивал и часовых. По словам очевидцев, он был в немецкой форме, поверх которой был натянут белый маскхалат, а на каске — белый чехол. Немного странный акцент его мог показаться грубоватым, но такой встречается иногда и у офицеров, не говоря уже о рядовом составе. В соответствии с традициями германской армии солдат не имеет права задавать вопросы офицеру, так что и лейтенант Шмидт был избавлен от такой необходимости. В основном вопросы задавал он. Сначала он взял на вооружение безотказный метод — стал отчитывать кого-то из часовых за несоблюдение устава или за подобную ерунду, потом сменил тон на более дружелюбный, даже угостил сигаретами и конфетами. Так он выяснил все относительно снабжения боеприпасами, провиантом, горючим и так далее.

Когда наступило утро, выяснилось, что на другом конце села никакой другой воинской части нет и в помине, как нет и лейтенанта Шмидта. Но, разумеется, было поздно. Подозревали, что он все еще находится в селе, и стали обыскивать все подряд хаты. Допросили местных жителей, даже детей, но все безрезультатно. В том настроении, в котором мы тогда пребывали, мы могли лишь подивиться мужеству и отваге этого человека. На следующую ночь, заступив на пост, я готов был к встрече с ним, втайне надеясь, что свой обход «Шмидт» начнет именно с меня, но, как и следовало ожидать, он больше не появился.

В этом селе мы пробыли еще несколько дней. Все это время нас атаковали советские «тридцатьчетверки», но издали. Что касается наших русских хозяев и их квартирантки, эти нам никак не досаждали. Когда мы понемногу привыкли друг к другу, они вошли в «нашу» комнату и уселись с нами — здесь было теплее. Старушка вечно хлопотала по дому, а старик не упускал случая побаловать нас табачком — чего-чего, а табака у него было вдосталь. Казалось, от его орлиного взора ничего не могло скрыться. Пару раз мы сыграли с ним в шахматы, но меня не покидало ощущение, что он просто играет со мной в поддавки, вероятно, из боязни разозлить немецкого солдата, обставив его в шахматы.

Тане, учительнице, было 26 лет, и, несмотря на явно крестьянский вид и происхождение, являла собой типичный пример советской эпохи, выпестовавшей определенный сорт людей. Перед самой войной она по завершении учебы в Киевском университете приехала в это село по распределению, а когда летом 1941 года пришли наши войска, она оказалась в оккупации. Девушка была крепкого сложения, чуть полновата, с приятным краснощеким лицом и обезоруживающей улыбкой. Темные волосы были собраны в тугой узел на затылке. Глаза у Тани были карие и большие, одеваться она предпочитала в самую что ни на есть простую и даже грубую крестьянскую одежду, что нам было в диковинку. А может, она нарочно старалась произвести впечатление женщины малопривлекательной — так спокойнее. Таня довольно сносно изъяснялась по-немецки, и мы не раз подолгу разговаривали с ней. Я был всегда рад случаю усовершенствовать свой русский, так что мы почти ежевечерне болтали.

Таня продолжала учительствовать, собрав небольшую группу из еще остававшихся в деревне детей. Я даже не знаю, обращалась ли она к германским оккупационным властям за соответствующим разрешением. Мы часто говорили о том, какой красивый город Киев, который мы оба знали. Когда я сказал ей о том, что город сильно разрушен, Таня едва не расплакалась.

— И после этого немцы еще называют русских варварами! — в сердцах бросила Таня.

Но даже тогда я еще готов был верить в то, что славяне и другие восточные народы менее цивилизованны, чем немцы, и по интеллекту уступают им. За эти долгие зимние вечера Таня преподала мне не один урок, ее разносторонние интересы и умение истолковывать учение Маркса просто поражали меня.

Главным из этих уроков, вероятно, было то, что разные люди рассматривают те или иные явления под разным углом зрения, поэтому и приходят к совершенно разным умозаключениям. Стоило мне попытаться направить беседу с ней на такие темы, как политика, идеология или философия — я предпринял не одну такую попытку, — она неизменно отказывалась. То, что у нее имелось свое собственное мнение на этот счет, я не сомневался, а иногда, выслушав мое мнение по какому-либо вопросу, по лицу Тани было видно, что утверждаемое мною коробит ее.

Два или три дня спустя создалась угроза нашего окружения с флангов танковыми колоннами русских, так что нам предстояло убираться из этого села и поскорее. Я основательно прогрел двигатель и наблюдал за стоявшими кружком офицерами — шла обычная пятиминутка. Мой танк и бронетранспортер с десятью бойцами должен был продвигаться на север километров на тридцать-тридцать пять, затем подорвать мост через реку, после чего вновь повернуть на запад и соединиться с нашей ударной группой. Командовал всем один молоденький лейтенант. Мы без происшествий добрались до моста, привязали по два заряда снизу с каждой стороны и стали ждать. В воздухе прогремели два взрыва, вся средняя секция, проламывая лед, рухнула. А мост был возведен не так давно, по нему проходила однопутная железная дорога и рядом автомобильная.

Направляясь на запад, мы миновали небольшой рабочий поселок, застроенный трехэтажными домами. К нашему удивлению, в одном из пустовавших заводских цехов расположились небольшое подразделение СС и люфтваффе. Заметив нас, они сначала подумали, что это русские, и готовы были угостить нас свинцом. Они входили в состав крупной ударной группы, направлявшейся на север в сторону Польши, а мы обеспечивали ей фланговую оборону. Погревшись за кружками кофе и обменявшись сведениями об обстановке, мы двинулись дальше. Мороз стоял страшный, было холодно даже в танке с работающим двигателем, было слышно, как потрескивал морозный воздух. Белое солнце с трудом пробивалось через морозную дымку, ослепляя нас. Поскольку солнечными очками мы не располагали, пришлось завязать глаза шарфами и надвинуть на лоб каски — только так можно было спастись от слепящего света.

На горизонте возникло нечто, напоминавшее раскиданные детские кубики. Подъехав ближе, мы распознали в них современные здания агропункта — навесы для тракторов, мастерские, амбары, другие постройки. Часть территории была окружена проволочным ограждением, довольно высоким. Сами того не зная, мы оказались на армейских продскладах. Доступ на их территорию осуществлялся через широкие двойные ворота, за ними располагалась будка охранника, из которой вышел охранник, одетый по полной форме. Мы едва не расхохотались — уж очень нереальной и даже сказочной представилась нам эта картина. Вокруг на десятки километров ничего, ни кустика, ни деревца, ни домика — сплошной снег, и тут вдруг вполне приличный часовой, да еще в будке. Заглянув через ограждение, мы увидели, что склады забиты до самой крыши. Что нас удивило еще больше, так это полная безмятежность — никто не готовил хранимое к отправке, да и взрывать не собирался. Мы-то знали, что части Красной Армии будут здесь от силы через пару дней, а может, и часов. Собравшись у своих машин, мы глазели на ряды ящиков с консервами и всякой другой едой и уже предвкушали, как мы станем расправляться с этими сокровищами.

Но часовой не вымолвил и слова. Всем своим видом он демонстрировал нам, что наш визит сюда — жуткая докука. Ему было на вид лет тридцать, может, даже ближе к сорока, и кто-то из нас полушутя попытался уговорить его:

— Эй ты, хозяин, отворяй врата рая и пропусти нас.

Часовой, и правда, приоткрыл ворота, но только для того, чтобы впустить нашего лейтенанта, и тут же захлопнул их за ним. Мы буквально онемели и не могли уразуметь ситуации, она казалась нам до дичи противоестественной. И в довершение всего лейтенант торжественно объявил нам, что сюда допускаются исключительно грузовики для перевозки продуктов, да и то при наличии соответствующих накладных на получение продовольствия. Пока суд да дело, из-за ящиков показался майор в новенькой зеленой форме «Wirtschaftsgruppe»[24]. Этот тоже смотрел на нас набычившись, а потом хамовато обратился к лейтенанту с вопросом, мол, зачем вы сюда приперлись.

— Нагрузиться доверху, разумеется, зачем же еще? — хором ответили мы за нашего лейтенанта.

Майор осведомился о наличии у нас накладных. Бог ты мой!

— Ну, какие там накладные, — ляпнул наш лейтенантик, — мы еще пять минут назад и не предполагали о существовании вашего склада.

Ко всем нашим невзгодам поспешного отступления следовало добавить и то, что за последние пару недель мы толком и не ели. А тут перед нашими глазами такие богатства! А этот Санта-Клаус в зеленой форме отчего-то не хочет делиться с нами. Ему, видите ли, какие-то там накладные подавай.

В этот момент позади нас послышался гул моторов, и мы подумали, что это уже русские явились. Оставив лейтенанта стоять на территории склада, мы разбежались по машинам и стали готовиться к отражению атаки неприятеля. Но, к нашему великому облегчению, мы увидели, что это два грузовика с эсэсовскими эмблемами, напряженно гудя, выбираются из ложбины. Из подъехавшего грузовика выбрался какой-то обершарфюрер, мы посмеялись и обменялись рукопожатиями. Эсэсовцы рассказали нам, что прознали про эти склады и приехали сюда загрузиться, пока не поздно.

— Так что сейчас поделимся с вами по-братски, — заверил нас обершарфюрер. — Чего ждать?

Стали подгонять грузовики к воротам.

— У вас и накладные есть? — робко осведомились мы.

— Чего? — переспросили эсэсовцы и загоготали.

— Да-да, конечно, вон у нашего водилы накладная на куске картона, ее аж сам Генрих Гиммлер подписал.

— Нет-нет, кроме шуток, этот вон зелененький Санта-Клаус, этот майоришка, утверждает, что отпустит провиант только согласно надлежащим образом оформленным накладным!

Но эсэсовцы продолжали хохотать, будучи уверены, что мы их дурачим. Но пока мы болтали, охранник запер ворота, а ключ положил в карман.

— Эй! — окликнул его обершарфюрер. — Хватит играть, пора и честь знать. Давай-ка, открывай ворота, а мы сейчас займемся погрузкой. В конце концов, этот провиант принадлежит рейху, а не тебе лично. Русские могут быть здесь каждую минуту, так пусть им хотя бы меньше достанется — нам ведь всего все равно не увезти. А русские тебя уговаривать не станут — возьмут, да отхватят тебе яйца!

Кое-кто еще продолжал воспринимать эту сцену не всерьез. На сцене появились еще двое пожилых охранников, а майор заорал на лейтенанта, что у него, дескать, категорический приказ из штаба армии ни одной банки сардин не отпускать без соответствующим образом оформленных документов, и что это его последнее слово, и что ему уже надоело объяснять нам, что если нельзя, значит, нельзя. Тем временем мы, человек, наверное, с десяток, выстроились вдоль ограждения и до сих пор не могли поверить, что этот майор-интендант говорит всерьез. Мы все разом заговорили, принялись трясти проволоку. И вдруг обершарфюрер прикрикнул на нас:

— Тише вы!

После этого, повернувшись к майору, вкрадчиво произнес:

— Послушай, ты, недогадливый, хватит дурака валять, если не хочешь неприятностей на свою голову. Нам нужен провиант, причем сию минуту. Ни о каких накладных и речи быть не может. А если ты не отпустишь его нам, нам тогда насрать на твои запреты, и мы сами заберем все, что надо. Открывай, я тебе говорю, и это приказ СС!

Ну, подумал я про себя, это должно подействовать. Но я заблуждался. Я глазам своим поверить не мог, когда увидел, как этот зелененький Санта-Клаус шагнул к проволоке и встал почти вплотную к обершарфюреру.

— Говорите, это приказ СС, обершарфюрер. А кто вы, позвольте спросить? И кто вас уполномочил? Что вы вообще здесь себе позволяете?

После этого выхватил из кобуры пистолет и навел на эсэсовца.

— Нет, обершарфюрер, — прошипел он. — В последний раз говорю вам — не отпущу! Я здесь ответственное лицо, представляющее штаб армии! И подчиняюсь только штабу армии! Не СС, никому больше! Я сейчас прошу убраться отсюда подобру-поздорову.

Несколько секунд стояла полная тишина. Потом я услышал позади себя лязг металла и тут же сообразил, что не только майор вооружен, но и у других пистолеты найдутся. В следующую секунду раздался выстрел, и пуля просвистела чуть ли не возле моего уха. И тут майор, неловко дернувшись, раскинув руки и выронив пистолет, без звука ничком повалился в снег. Первой реакцией было недоумение. Мы все повернулись к центру группы, и тут я заметил у себя за спиной эсэсовца с пистолетом в руке. Никто не проронил ни слова в упрек ему, включая и обершарфюрера.

— Идиотизм, да и только! По-другому не назовешь, — досадливо произнес эсэсовец. — Этот недоумок получил то, что заслужил.

И, отстранив меня, подошел к воротам.

— А теперь, дедуля, отпирай ворота, да поживее! — ледяным тоном обратился он к охраннику, у которого ключ лежал в кармане.

Тот без возражений исполнил то, что ему приказали, и дрожащими руками отпер замок.

Двоим из нас пришлось оттащить тело майора в сторону, чтобы распахнуть ворота, а потом мы все въехали за проволоку — эсэсовцы на двух грузовиках, и я на своем танке. В этот момент приехали еще охранники, привлеченные гулом двигателей и стрельбой, вместе с группой русских пленных. Но мы решили разыграть спектакль — на нарочито ломаном немецком мы объяснили им, что, дескать, мы русские, красноармейцы, только переодетые в немецкую форму, так что готовы освободить их от тяжкого бремени охраны продскладов, а они пусть убираются, если не хотят получить пулю в лоб. Секунду спустя группа охранников будто испарилась.

Сбив прикладами замки с дверей, мы стали хватать первое, что попадалось под руку. Многие из нас, прошедшие огонь, воду и медные трубы, с довоенных времен не видели некоторые продукты. Мы глядели друг на друга, ухмылялись и поверить не могли своему счастью! В огромном помещении свисали с крюков говяжьи туши, свиные, телячьи. Там высились терриконы хлеба, огромные упаковки сливочного масла, шоколада, меда, ведерки с мармеладом. Конца не было нашим открытиям, а в одном из задних отсеков, замок которого пришлось взламывать, мы обнаружили ящики шампанского, коньяка, массу вин и шнапса. Если эсэсовцам, в чьем распоряжении были грузовики, было проще, то нам с погрузкой пришлось куда сложнее — мы заполняли любой кусочек пространства гастрономическими сокровищами. Где-то нашлись веревки, и мы привязали ими упаковки мяса и масла к башне танка. Вскоре моя машина стала походить на перегруженный мебельный фургон. Ни одному даже самому опытному наблюдателю противника и в голову не придет, что это танк. Вот так замаскировались!

Я видел, как наш лейтенант вполне дружелюбно общается с обершарфюрером СС. По-видимому, утрясались последние пункты «джентльменского соглашения» — оба ухмылялись, а потом по очереди многозначительно приложили палец к губам — мол, все будет шито-крыто. Потом обершарфюрер подошел к складской охране и с весьма серьезным видом стал втолковывать им что-то, те угодливо кивали.

Пробравшись на сиденье водителя, я понял, что случись сейчас бой с врагом, мы бы оказались не на высоте. Когда мы выезжали из ворот, эсэсовец отчаянно замахал, призывая остановиться. Приняв чуток на грудь, он возжелал пожать руку всем нам персонально, заверить в вечной дружбе, а задержав мою руку в своей, многозначительно процедил сквозь зубы: «Держи нос по ветру, камрад, еще неизвестно, что будет завтра со всеми нами! — и чуть подумав, добавил: — У того были слишком хорошие сапоги, чтобы их потом стащили с него русские. Дурак он, вот кто, сам себе нагромоздил препятствий, вот они его и похоронили».

В пути мы пустили по кругу бутылку отличного коньяка «Jaegerbranntwein»[25], а когда она опустела, то ее мгновенно заменили еще одной, полной. На наше счастье, местность вокруг была плоской, как стол, ни оврагов, ни балок. Я вел машину и думал, почему это бронетранспортер впереди ехал как-то странно виляя — то в одну сторону метнется, то в другую. И тут стали горланить любимые строевые песни — все, включая и меня, орали так, что даже двигателя слышно не было. Всех охватила эйфория — ни мыслей, ни угрызений совести, одна только безотчетная радость. Господи, сколько ежедневно нас гибнет, и этот наш зелененький Санта-Клаус — капля в море. Через пару километров бронетранспортер сделал мне знак остановиться. Я видел, как из него выбрался наш лейтенантик. Собрав всех, он попытался вскарабкаться на мой танк, решив произнести речь, но после нескольких неудачных попыток решил все же ограничиться уровнем земли. Речь шла о выработанной и продуманной версии происшедшего: мол, мы случайно наткнулись на продсклад, ставший жертвой набега русских, естественно, мы взяли кое-что и для себя, из того, что оставалось. После этого он весьма прозрачно намекнул нам, что ждет того, кто проболтается о случившемся. Мы, изобразив серьезность, энергично закивали. Впрочем, нашему командиру не стоило зря напрягаться, предупреждая нас, тут даже законченному тупице и так все было ясно.

Уже с наступлением темноты мы наконец нагнали нашу ударную группу. При виде нас все пережили небольшой шок — дело в том, что мы спьяну позабыли о том, какого цвета сигнальные ракеты давать, более того, мы вообще не давали сигнальных ракет. Но к счастью, все в ударной группе, в отличие от нас, были трезвыми и заметили нас еще издалека, во всяком случае, раньше, чем мы заметили их. В ту ночь наши господа офицеры повеселились на славу — песнопения затянулись до самого рассвета. Коньяку было хоть залейся, закуски тоже достаточно, поэтому никто из ударной группы не утруждал себя лишними расспросами — мол, где взяли и тому подобное. В конце концов, что такое человеческая жизнь на войне в сравнении с выпивкой и жратвой?!

Наутро почти все чувствовали себя с такого бодуна, что описать нет сил. С похмельем пришло нет, не раскаяние, разумеется, пришел страх — а вдруг эти самые охранники продскладов повстречают нашу ударную группу? Что тогда? Но все наши опасения развеяли «иваны», чьи «тридцатьчетверки» вновь замаячили на горизонте, причем они следовали как раз со стороны продсклада. Мы втуне молили Бога, чтобы никто из охранников не сбежал от них. Какая горькая ирония судьбы! В тот вечер наш лейтенант великодушно предложил мне отхлебнуть коньяку из его бутылки. Он не намекнул на произошедшее за сутки с небольшим до этого, однако пробормотал что-то о снеге, который, дескать, скрывает все следы. Подняв бутылку, словно чокаясь с кем-то невидимым на востоке, он рявкнул: «Будь все проклято! Иван, дьявол тебя возьми, пью за тебя от всей души!» И мы, переглянувшись, сразу поняли друг друга и сделали еще по глотку.

Теперь не оставалось ни малейших сомнений, что фронт разваливается, что отныне нам предстоит долгое и томительное отступление из России и что лишь какое-нибудь там чудо-оружие Геббельса способно воспрепятствовать этому. Наше бегство по-прежнему трактовалось исключительно как «выравнивание линии фронта», а обещанные нам на подмогу дивизии из Франции все задерживались и задерживались. И хотя в целом дисциплина оставалась на уровне, донесения о дезертирах и пораженцах учащались, и это нас ничуть не удивляло. Нам, простым солдатам, рассуждать было не в привычку, да и некогда было, поскольку приходилось постоянно думать о том, как уберечь собственную шкуру, но разочарование усугублялось и осознанием того, что все эти годы нам бессовестно лгали.

Понимание того, что с каждым километром граница Польши становится все ближе и ближе, придавало всем нашим действиям остроту. Свинцово-серое небо, гонимый пронзительно-холодным ветром снег — одно счастье, что эта погода и противника заставляла отсиживаться в тепле, перечеркивая его планы.

Темнело, когда перед нами возникло еще одно село. У нас уже стало обычаем давать немецкие имена занимаемым населенным пунктам — так было куда легче ориентироваться. Да и спесь не позволяла снисходить до русского языка. Это получило название Нордхаузен. Разведка доложила, что какой-то малочисленный отряд уже опередил нас и расположился в хатах. Это нас отнюдь не обрадовало. Никто не знал, как поступить в подобной ситуации, в которой даже такой простой вопрос, как выставление постов, и тот выливался в проблему, причем нешуточную.

Мы ввалились в хату, уже занятую связистами. Те сначала протестовали, потом все же сжалились и впустили нас, вероятно, рассчитывая, что мы в случае чего выручим и их. На столе посреди хаты громоздился неуклюжий ящик серого цвета — радиопередатчик. Потолок в этом жилище был низкий, и самому высокому из нас приходилось сгибаться, но было тепло, в печи весело потрескивал огонь, горели свечки, что придавало убогой хате оттенок чисто немецкой уютности. Мы знали, что Красная Армия следует по пятам, на этот счет никаких иллюзий не оставалось, но поскольку нам все же удалось слегка начистить русским ряшку за день до этого, мы резонно полагали, что они не отважатся тревожить нас хотя бы день-два.

До полуночи я простоял на посту, меряя шагами деревенскую улицу и вглядываясь в серо-белую полутьму в поисках признаков тайком пробирающегося неприятеля. Я хорошо понимал, что любому укутанному в белый маскхалат «ивану» ничего не стоит подобраться ко мне и обойтись со мной как полагается, но неприятеля не было, и я был ужасно рад, когда меня сменили и я мог вернуться в тепло жилища.

Четверо или трое моих сослуживцев спали, как сурки, у плиты, а один и вовсе забрался наверх, и, невзирая на строгий приказ спать не раздеваясь, мы стаскивали с себя на ночь все, что можно. Связист в наушниках сидел за столом у радиопередатчика, а его товарищ вычерчивал на разложенной перед ним карте какие-то непонятные знаки — стрелы, полосы. Оба вполголоса переговаривались, похрапывали мои товарищи, посвистывал передатчик, словом, все было тихо и мирно.

Все исходившее из настроенного на прием радиопередатчика, на мой взгляд, представляло обычную штабную дребедень. Но вдруг я услышал нечто, что испугало меня и даже заставило встрепенуться. Радист, записывая получаемую радиограмму, проговаривал ее текст про себя. До меня донеслись слова: «…группа неприятеля численностью около ста человек, часть на лыжах, действует вблизи села такого-то и такого-то». Название села, естественно, прозвучало по-русски. Радист потом, как бы в раздумье, тихо произнес:

— А как это село по-русски называется? Черт бы их побрал, назвали бы по-немецки, ясности ради, так нет же — по-русски! Язык сломаешь! Оба взглянули на карту, и по их физиономиям я тут же понял, что речь идет именно о нашем селе, Нордхаузене, как мы окрестили его!

Оба подскочили, точно ужаленные, и вместе с ними я, сразу же бросившись натягивать сапоги, маскхалат. Тут же от шума проснулись и мои сослуживцы, но я уже несся к двери с винтовкой. Как раз в этот момент прозвучали первые выстрелы. Выскочив на улицу, я увидел, как вдалеке промелькнули белые фигурки лыжников, и тут же бросился в снег. О том, что произошло со связистами и с моими сослуживцами, мне уже не суждено было узнать. «Белые привидения», блестяще воспользовавшись эффектом внезапности, залегли на другом конце улицы за пулеметом, буквально в считаные секунды, обретя тем самым полный стратегический контроль над всем селом. Мы оказались в западне!

Едва приподняв голову, я наблюдал за тем, что происходило вокруг. На снег упала полоска тусклого света — это распахнулась дверь хаты на противоположной стороне улицы, и оттуда показались несколько человек наших — русские, казалось, только и дожидались этого — все мои товарищи упали, скошенные пулеметной очередью. Распахивались двери хат, из них выбегали люди, и тут же падали, падали под огнем русских. На снегу темнели все новые и новые трупы. Слышались крики ужаса, боли, отчаяния.

Я в белом маскхалате продолжал неподвижно лежать в снегу, зная, что на меня не обратят внимания в этой суматохе. Но, завидев нескольких русских, пронесшихся в паре метров от меня, я понял, что пора делать ноги, и быстро. Тут я почувствовал, как холод начинает проникать в меня. Открыть сейчас огонь означало акт самоубийства, и я ползком переместился за угол хаты в стоявший во дворе сарай. Мне повезло, что вокруг не было ни души, и я несколько секунд спустя уже несся во весь опор, полусогнувшись, неизвестно куда, пытаясь раствориться в белесом сумраке зимней ночи. Мне и правда везло — ни одного выстрела в мою сторону не прогремело. Но теперь я оказался один, я был перепуган до смерти, в каждом предмете вокруг таилась угроза, меня терзали муки совести — я-то понимал, что русские лыжники уже далеко, скорее всего, там, где я еще недавно стоял на посту.

Вскоре стрельба в селе прекратилась. Я понял, что русские свою задачу выполнили, одержав полную победу. И осознал всю серьезность положения, в котором оказался: снег едва ли не по пояс, отсутствие еды, более того, я представления не имел, куда идти. Шел снег, у меня не было с собой компаса, и я совершенно не ориентировался, где запад, а где восток. Но тут мне показалось, что я различил голоса. Голоса приближались, я, лежа в снегу, вслушивался и умирал от страха. Потом я разобрал немецкую речь, а когда неизвестные подошли ближе, я все же решился подать голос. Первой их реакцией было броситься в снег, только по прошествии какого-то времени мы все же решили поверить друг другу. Их было девять человек, кое-кто был из нашей ударной группы, один был лейтенант, другой унтер-офицер. Я не стал им рассказывать, что незадолго до атаки русских находился на посту. К счастью, они тащили за собой плоскодонку с запасами провианта, одеялами и боеприпасами. Они пережили примерно то же, что и я, только их хата стояла где-то на отшибе, что и дало им возможность ускользнуть незамеченными. Все на чем свет ругали часовых, так и не поднявших тревогу. Никто не сомневался, что все наши в селе — а их было не меньше сотни человек — до единого перебиты и что единственные, кому посчастливилось спастись, — мы.

У лейтенанта был компас, кроме того, он обладал навыками ориентирования на местности. До самого утра мы шли. Шли молча, нам было не до болтовни. Потом двое сцепились друг с другом из-за чего-то. Оказалось, что сыр-бор разгорелся из-за того, было ли у нас, немцев, право первыми вторгаться в Россию и что, дескать, сейчас нам все это горько отрыгается. Один был нацистом, которого до сих пор переполняли грандиозные идеи, его собеседник, судя по всему, имел иной взгляд на вещи. Когда они дошли до того, что едва не бросились друг на друга с кулаками, вмешался лейтенант, приказав немедленно прекратить спор.

Когда на востоке появилась серая полоска, предвещавшая новый день, мы добрались до деревни, до которой, судя по всему, грохот битвы не дошел. А не дошел вот по каким причинам: наверняка еще в 1941 году война прошлась по ней огненной косой: все три десятка хат были сожжены дотла. Ни одной не уцелело, перед нами лежало необитаемое село. И все же мы решили переждать день именно здесь — здесь были хотя бы стены, правда, без потолка, уже было где укрыться от вездесущего пронизывающего степного ветра. А топлива, чтобы разжечь костер, было сколько угодно.

Вскоре товарищи уже сидели кружком у костра и закусывали, чем Бог послал. Я первым заступил на пост. Расхаживая вокруг, я обнаружил в одной из хат несколько замерзших трупов, обглоданных одичавшими псами. Пройдя чуть дальше, я заметил, что из трубы одной из хат вьется дым. Я осторожно пробрался к узкому пролому в стене. Спиной ко мне на бревне, греясь у печи, сидели двое стариков — мужчина и женщина. Старик был одет в ужасающие латаные-перелатаные лохмотья, а на женщине был традиционный длинный крестьянский тулуп. Лиц их я не видел. Они только что закончили есть — рядом на снегу лежала сковорода, жестяные кружки и тарелки. Старик руками нагребал снег в котелок, подвешенный над огнем. Вид у этого деда был такой, будто он одной ногой уже в могиле. Оба молча сидели, апатично глядя в огонь. Когда я пролез внутрь сквозь пролом, оба вздрогнули, повернули головы, но так и не произнесли ни слова. Я понял, что эти люди дошли до точки, что им наплевать, что делается вокруг — ну, немец, ну, убьет, хоть он этим мукам конец положит.

Я спросил у них, что они здесь делают. Старик и старуха рассказали, что пришли сюда из своей деревни, сгоревшей во время боя. Большинство жителей погибли. А им терять нечего. Поскольку они уже потеряли все, что имели, да и вообще отжили свое. Они добавили, что целую неделю шли пешком, что пытаются добраться к дочери, которая замужем и живет в Киеве. Я объяснил, что им туда никак не попасть, потому что от Киева их отделяют несколько сот километров и линия фронта. Но так как дойти до Киева и найти дочь было их единственной надеждой, оба взглянули на меня так, будто не понимают, о чем я говорю. Рядом с ними на снегу стояли два мешка, обычных грязных мешка из-под картошки. Я поинтересовался, что в них.

— Все, что у нас осталось! — ответил старик.

— Развяжите! — довольно резко велел я.

Старик с покорностью обреченного повиновался.

В одном оказались несколько мелких кочанчиков капусты, немного картошки, свеклы, превратившийся в камень творог и краюха хлеба. Все было по-крестьянски завернуто в перепачканные землей капустные листья. В другом мешке я обнаружил связанную кое-как одежду, непонятного вида жестяную кружку и котелок. Оглядев убогий скарб, я велел им завязать мешки и убираться подальше отсюда.

— А к чему? — недоумевали оба.

И принялись объяснять мне, что, мол, они — люди безобидные, да и сил больше нет, поэтому они и решили заночевать здесь. Потом старик подвел меня к окну, вернее, дыре, оставшейся от окна, и показал мне на разбросанную солому — остатки крыши — пояснив, что, мол, из нее они соорудят себе лежанку. Я, двадцатилетний, смотрел на них и думал, что они вполне годятся мне в деда с бабкой, эти оборванные, отчаявшиеся люди в дырявых валенках. Кем же я выглядел в их глазах, стоя перед ними с винтовкой в руке?!

Я разрешил им идти собрать эту солому. Старуха попросила у меня спичек, я отсыпал ей несколько штук. Они стали помогать друг другу взвалить на спину эти жуткие мешки, а я стоял и смотрел. Потом они медленно побрели по улице, я отметил, с каким трудом они шагают по снегу. «В Киев, — подумал я, — оба едва на ногах держатся, да еще в такой мороз, по снегу — какой там Киев!» Потом я услышал, как их окрикнул кто-то из моих товарищей. Я велел ему пропустить их, потому что я, дескать, уже проверил их, и все в порядке. Я дождался, пока они не дойдут до остатков соломенной крыши, потом повернулся и пошел назад.

Остаток дня я просидел на какой-то доске, укутавшись в одеяло и скрючившись, вплотную к костру. На душе было невыразимо муторно. Подойди ко мне кто- нибудь из русских и пристрели меня, я бы не шевельнулся. С наступлением темноты мы покинули наш временный лагерь и двинулись в западном направлении. Один из моих товарищей, патрулировавших деревню, пока я дремал, рассказал мне, что, мол, к нему потом пришла старуха и сказала, что ее муж, наверное, умирает и что она не знает, что делать. Может, ему еще можно чем-нибудь помочь.

— Ну а ты? — спросил я его. — Сходил с ней к нему?

— Да что ты! Упаси Боже! К чему? В конце концов, они — русские, всех их не перехоронишь. Тут своих хоронить не успеваешь!

И мы тихо брели дальше по снегу сквозь ночь, пытаясь разгрести ворох собственных проблем, и пожилая пара вскоре выветрилась из памяти.

Из победителей в побежденные

«И вот я стою, горемычный болван,

Ничуть не умнее, чем прежде».

Гёте, «Фауст»

Пытаясь оторваться от наседавших на нас русских, мы пересекли бывшую польскую границу, ту самую, которую переходили три года назад, полные надежд сокрушить СССР. За время этой кампании я не раз был ранен, к счастью, всегда легко. Потом меня еще раз угораздило. Неподалеку от реки Сан и города Перемышль[26] в меня угодил осколок снаряда, тем самым обеспечив мне местечко в санитарном поезде, доставившем меня домой, в Германию.

И это называлось возвращение на родину! Разумеется, все мы были наслышаны о налетах союзной авиации на немецкие города. Но увиденное превзошло даже худшие наши ожидания и представления. Я до глубины души был потрясен. И вот за это мы сражались все эти годы на Восточном фронте? И теперь, когда в нас еще оставалось подобие стержня, не позволявшего нам превратиться в аморфную массу, и когда мы делились впечатлениями о положении дел в рейхе, любому из нас нетрудно было провести параллель между тем, что мы оставили после себя в России, и тем, что представало теперь нашему взору дома. Да, вид нынешнего Бреслау заставил нас содрогнуться. Но так ли уж его руины отличались от сталинградских?

Поскольку в раненых в тот период недостатка не было, все госпитали фатерланда были забиты больными и увечными со всех концов Западного и Южного фронтов. Мы ехали через Дрезден, Лейпциг, Галле, Магдебург и так далее. Иногда случались авианалеты, но на крышах наших вагонов были намалеваны огромные красные кресты, и нам посчастливилось прибыть к месту назначения без осложнений. А местом назначения оказался развернутый на скорую руку временный госпиталь в вестфальском городке Гютерсло.

На лицах гражданского населения запечатлелась свинцово-серая усталость, раздражение и озлобленность, которую никто уже не скрывал. Странно, но разве мы виноваты в том, что они лишились крова над головой и что их родные и близкие погребены под руинами? С кривой улыбкой мы напоминали друг другу, что Гитлер самолично гарантировал своим доблестным солдатам бессрочную признательность фатерланда. Мы понимали и то, что это всего лишь слова, что суровая реальность окажется иной. А ведь кое-кто из нас, и таких было немало, ожидал прибыть домой под восторженные крики встречающих и под звуки фанфар гордо прошествовать по усыпанным цветами вокзальным перронам. Но там, куда мы прибыли, платформы хоть еще оставались целыми, но по ним сновали лишь носильщики да добровольцы из гитлерюгенда с носилками, кое-как протащившие нас, раненых, по бесконечным переходам и туннелям.

Благодаря жесткому контролю медицинское и иное обслуживание в госпиталях оставалось на должном уровне. Выйдя из госпиталя, я не сразу отправился в действующую армию, до нее мне предстояло краткое пребывание в так называемом подразделении для выздоравливающих, в составе которого я отбыл для краткого отдыха в Тироль, в район бывшей австро-германской границы.

В окрестностях Инсбрука, Гармиша и других знаменитых альпийских курортов, где война казалась далекой, нереальной, нереальным казалось и само происходящее. Но это было не так — крушение рейха тогда было уже делом времени, именно эта мысль не давала мне покоя все время, пока я бодрствовал. И хотя я ни за что не доверился никому из своего тогдашнего окружения, втуне я мечтал встретить здесь конец войны. Однако меня объявили выздоровевшим и «фронтопригодным», и сама мысль о возвращении в действующую часть, в этот ад представлялась непереносимой. И вернувшись в свою часть в Шветцингене, что неподалеку от живописного Гейдельберга, и узнав, что в ней не осталось никого из моих друзей по Восточному фронту и России, мое настроение упало до нуля, причем настолько, что даже собственное существование казалось мне лишенным смысла.

Когда армии стран-победительниц стиснули рейх с двух сторон, тогда даже самые отъявленные фанатики понемногу начали понимать, что продолжать посылать солдат на фронт, по сути, означало превращать их в дармовое пушечное мясо, тоннами приносившееся на идиотский «алтарь славы». Когда всем и каждому было очевидно, что прежняя жизнь разваливается на куски, мне казалось — да и сейчас кажется — чем-то совершенно немыслимым то, что народ Германии не восстал тогда против режима.

Наше «подразделение для выздоравливающих» представляло собой любопытное сборище лишенных каких бы то ни было иллюзий и чудом выживших представителей некогда победоносных дивизий. Упомянутое подразделение не имело даже названия, ему присвоили всего лишь безликий номер, а вооружение выглядело более чем странно, принимая во внимание, что нас собирались отправить против мощной танковой армии генерала Паттона, устремившейся в рейх из Франции. Маршируя пешим порядком, бросая опасливые взгляды вверх, нет ли в воздухе американских «тандерболтов» (истребителей-бомбардировщиков), таща на горбу жалкое вооружение, мы, покинув Шветцинген и перейдя Рейн, направлялись в один из древних городков рейха — в Шпейер. Наше подразделение последним прошло мост через Рейн. Саперы пояснили, что дождаться нас не могли, поскольку у них на руках был строжайший приказ поднять мост на воздух, едва мы минуем его. Мне до сих пор любопытно знать, как наше верховное главнокомандование могло отдавать подобные приказы и вдобавок требовать от нас — защитников рейха — высоких морально-боевых качеств? Когда мы спросили нашего командира о характере наших оперативных задач, он ответил: «Они не изменились — защищать рейх». А когда мы напомнили ему, что, дескать, рейх — на том берегу и что приближающиеся танки Паттона означают для нас быть отданными на заклание, он предложил нам, естественно, сам подобной перспективой не восторгаясь, чтобы мы держали язык за зубами — а то недолго и в пораженцы угодить.

Мне была выдана винтовка образца 1917 года, с поломанным прицелом и, кроме того, «Panzerfaust»[27], нести который было мучением. Стоял март, весна в тот год рано пришла в долину Рейна, погода была чудесной, но все мы понимали, что именно сейчас решается наша судьба — куда бы нас ни бросили, конец войны не за горами, и лучше уж пережить его в долине Рейна, в родной Германии, но никак не на заснеженных просторах России. А все это время Йозеф Геббельс, захлебываясь, вещал из Берлина о «секретном оружии», способном коренным образом переменить ход войны, сулил всем врагам рейха конец света, а немцам — полную и окончательную победу. Но в том состоянии, в котором находились мы, нам было уже не до призывов имперского министра пропаганды.

Одним серым ранним утром мы, уныло следуя привычке, блея походно-строевые песни, проходили мимо знаменитого собора в Шпейере, возвышавшегося перед нами будто призрак минувшей эпохи. Перед нами стояла задача — окопаться на подступах к городу с севера. Крестьянин, владелец земли, которую нам предстояло изрыть окопами, поинтересовался, что это мы затеваем на его земле, которую он только что подготовил к посевной. Поскольку мы не могли дать ему вразумительного ответа, он направился к нашему командиру, венцу по происхождению. Тот меланхолично пожал плечами и на своем очаровательном наречии принялся втолковывать что-то там о приказах сверху, о защите фатерланда. На лицах обоих было написано, что они обо всем этом думали.

Американцы были километрах в десяти, не больше, но нам пока что не выпадало возможности лицезреть их наземные силы. Кое-кто из местных уже перемахивал через символическую линию фронта и обратно, принося вполне утешительные слухи о том, что эти янки, оказывается, вовсе не бесчинствуют, а ведут себя вполне корректно с мирным населением. Новости эти и вправду пролили бальзам на сердце, поскольку немецкая пропаганда без устали твердила о том, что американцы якобы оскопляют всех молодых немцев на оккупированных территориях.

Вшестером мы отправились в другой городок, в Шифферштадт, оборудовать позиции раннего предупреждения и обороны в пяти километрах к северу от Шпейера. На запад простиралась ничейная земля, а за ней был неприятель и море танков. Шифферштадт был типичным маленьким среднерейнским городком и довольно разбросанным. Нас приняла на постой семья Нагелей. Нагели были радушными и отзывчивыми людьми, но все-таки наверняка присутствие в их доме солдат тяготило их — как-никак враг стоял почти у дверей их дома. Мы оккупировали полуподвальное помещение. Там стоял стол и несколько стульев, были расстелены и матрацы, так что жаловаться на неудобства не приходилось, тем более имелся и умывальник, да фрау Нагель регулярно готовила для нас поесть и, надо сказать, кулинаркой она была замечательной. В наши обязанности входило патрулировать городок, предупредить о появлении врага и вообще информировать вышестоящий штаб об обстановке. Дважды в день появлялся мотоциклист-связной из Шпейера, доставлявший нам почту, провиант и все необходимое, и увозил от нас отчет, составлять и писать который выпало мне. Кроме того, связной привозил с собой еще и самые разнообразные слухи, большей частью так и не сбывавшиеся.

Несколько дней спустя унтер-офицера и командира нашей крохотной группы срочно вызвали в Шпейер, а я остался за него. Но так как все остальные четверо были моими друзьями и командовать было, по сути, некем, наша прежняя безмятежная жизнь продолжалась. Неподалеку от места нашего постоя проходила железнодорожная насыпь, откуда мы могли обозревать местность в бинокль. Наблюдать было нечего, все выглядело мирным и спокойным — крестьяне трудились на полях, выводили коров на пастбища, отводили их домой — ровным счетом ничего не происходило. В небе вовсю кружили «тандерболты», но вот их войска так и не показывались. Будь на их месте русские, те уж давно позаботились бы о том, чтобы мы не расслаблялись, сидя без дела. Очень трудным для меня оказалась резкая смена обстановки — ну, только представьте себе, еще относительно недавно ты в России, а потом вдруг дома, в Германии.

В Шифферштадт пожаловал и наш гауптман-венец поглядеть, чем здесь занимаемся. Он напомнил нам, что для нас большая честь быть защитниками страны, подарившей миру таких великих мастеров, как Бетховен, Брамс, Бах, Лист, Моцарт. Вероятно, тут сыграла свою роль любовь австрийца к музыке. Мы, правда, не рискнули поразмышлять вслух, как бы вышеперечисленные музыкальные гении отнеслись бы к войне, в которую вы по собственной воле ввязались. Я спросил у него, как нам быть в случае наступления янки. Ответ гауптмана был краток и лаконичен:

— Сражаться, защищать Шифферштадт, именно для этого вас сюда послали!

Я все же рискнул напомнить ему, что в нашем распоряжении-де всего-то пять винтовок, четыре фаустпатрона и только, он ответил, что, дескать, я, Генри Метельман, как солдат, побывавший в России, сумею найти выход из любой ситуации. И с серьезным лицом добавил:

— Отступлению в Шпейер не бывать!

— Так точно, герр гауптман, отступлению в Шпейер не бывать! — отчеканил я в ответ.

Обходя городок, мы как-то наткнулись на брошенный армейский мотоцикл «БМВ». Машину спрятали в сарае, кое-как закидав ее сеном. Общими усилиями мы сумели кое-как наладить мотоцикл и теперь с треском и грохотом могли осуществлять мотопатрулирование улиц Шифферштадта, что было и удобнее, и веселее.

Примерно 10 марта наш связной привез долгожданный «секретный код оповещения», означавший, что армия Паттона снялась с места и двигается прямо на нас. Что уж было секретного, мы так и не уразумели, так что оповещали всех, кто хотел знать обстановку. Отныне надлежало осуществлять патрулирование Шифферштадта при полной выкладке и с оружием. Однажды меня в таком виде остановила группа женщин, желавших знать, как мы поступим, когда в город явятся янки. Мне напомнили, что до сих пор в городке разрушений не было, и куда лучше будет, если их не будет. Они умоляли меня не делать глупостей и не затевать с американцами уличных боев, потому что это кончится никому не нужными жертвами и разрушениями. В душе я с ними был полностью согласен, но попытался объяснить им, что, мол, я германский солдат и должен поступать в соответствии с воинским долгом и полученным приказом. Толпа собравшихся женщин росла, всем хотелось со мной поговорить, и я поставил фаустпатрон у входа в расположенную тут же аптеку. Люди были раздражены и напуганы, наседали на меня с вопросами, а я был один. Некоторые из этих женщин вели себя бесцеремонно, даже грубо, хохотали надо мной, хотя, честно говоря, я не понимал, что они нашли во мне смешного. Все, сказал я себе, точка. И собрался уезжать. Но когда я собрался забрать фаустпатрон, выяснилось, что он исчез. Так вот над чем они смеялись до упаду! У меня из-под носа увели оружие! Кто-то из них отвлек мое внимание, и дело с концом. Я проклинал себя, как я только мог забыть первейший долг солдата — не бросать оружие где и как попало. Сначала я попытался урезонить их:

— Верните мне фаустпатрон, прошу вас. Потому что, если не вернете, мне не поздоровится!

Но женщины пропускали мои мольбы и доводы мимо ушей, похоже, они вообще не принимали всерьез происходящее, похихикали и стали расходиться, оставив меня у этой злосчастной аптеки. Вернувшись в наш полуподвал, я был не в себе — я-то прекрасно понимал, что утрата боевого оружия могла означать лишь одно — военно-полевой суд и расстрел. Поэтому я с большим облегчением внял совету своих товарищей ни о чем не докладывать начальству.

Потом наступило 17 марта 1945 года. Из Шпейера ни свет ни заря прикатил связной с предупреждением о том, что американцы с минуты на минуту начнут наступление. В шесть я сменялся, как раз всходило солнце, и ясное небо предвещало погожий день. Город еще спал, все казалось по-прежнему спокойным. Придя к себе, я лег спать.

Но уже в семь часов меня разбудили. Наше боевое охранение заметило передвигавшуюся по шоссе в направлении Шифферштадта колонну американцев. Мы все бросились на насыпь и тут же увидели длиннющую, похожую на перемазавшуюся в грязи змею колонну. Она продвигалась по очень узкой дороге, по обеим сторонам усаженной вишневыми деревьями. В голове колонны, поднимая пыль, следовали тяжелые танки, за ними — легкие, потом бронетранспортеры, джипы, грузовики, тягачи, тащившие за собой всевозможные виды артиллерийских орудий. Представшая нашему взору картина вообще выглядела не по-военному, эти янки будто на пикник собрались. Что за удивительная армия! По сторонам, рядом с дорогой шла пехота, пытаясь поспеть за танками. И этот цыганский табор неуклонно приближался. Пока что до них оставался примерно километр, но уже доносился лязг гусениц и гул двигателей. В воздухе замелькали хорошо знакомые нам «тандерболты».

Когда до нас наконец дошло, что они будут здесь уже через полчаса, мы решили убраться в наш подвал.

В домах по обеим сторонам улицы появились первые признаки всенародной сдачи в плен — в открытых окнах белели спущенные белые простыни. В общем, все происходило в полном соответствии с предписаниями, изложенными в регулярно разбрасываемых американцами в последние дни листовках. Я подумал, а ведь еще совсем недавно из тех же окон свисали флаги со свастикой. Мы оповестили жителей, что, мол, американцы на подходе, так что лучше все же оставаться в домах, но на наши призывы уже мало обращали внимания, мне даже показалось, что на лицах многих я вижу облегчение.

Вернувшись в подвал, мы поставили винтовки в угол, заварили кофе и уселись за стол обсудить создавшуюся ситуацию и что в ней предпринять. Все мои сослуживцы были младше меня, хотя мне самому еще не исполнилось и 23 лет, к тому же я был единственным, побывавшим в России. Я понимал, что решения ждут именно от меня. Разумеется, ни о чем, вроде «сражаться до конца», речи не было и быть не могло, хотя никто из нас в открытую не высказался.

И когда по брусчатке загрохотали первые танки, я тоже ощутил облегчение — их появление намного упростило принятие решения, вырвав его из моих рук. Взглянув на свои начищенные медали, полученные в ходе русской кампании, я подумал, а сослужат ли они мне добрую службу сейчас. А может, взять, да и снять их? Полуподвал ходил ходуном от грохота, мы видели через мутное от грязи окошко гусеницы и колеса проезжавшей техники. Мне, танкисту, никогда не приходилось наблюдать танки из подвала, я никогда не задумывался о том, каково мирному населению в России было видеть, как мы врываемся в их города и деревни. За танками следовали другие виды техники. Они едва ползли, но ни единого выстрела я не услышал. А потом мы увидели ноги, десятки, сотни ног — это была пехота, истинные оккупанты городка. Ну, ноги и ноги — что в них такого? Но эти здорово отличались от наших, выглядели весьма непривычно. Они были обуты не в кованые сапоги с высокими голенищами, а в ботинки, коричневые кожаные ботинки по щиколотку с резиновыми подошвами, издававшими совершенно штатские звуки по мостовой.

Мы пришли к общему мнению, что у нас теперь два выхода. Первый: попытаться уйти с наступлением темноты, второй: остаться здесь до утра и назавтра решать, что делать. Выбираться из подвала и показаться на улице мы не решились. Чтобы хоть как-то успокоиться, мы резались в скат, и лишь к полуночи Нагели спустились к нам и рассказали нам, что происходит в городе. Янки заняли позиции в парках и на других открытых пространствах, контролировали все перекрестки, мосты, главное здание города, полицейский участок, водопровод и так далее. Хотя бургомистра, а с ним еще нескольких важных птиц и арестовали, все происходило вполне корректно и без применения физической силы. Мы завесили окна одеялами и зажгли свечи. Все как один уселись писать письма родным и близким, потом в незапечатанном виде сдали Нагелям, чтобы те, в случае чего, добавили от себя, если возникнет такая необходимость, о том, что произойдет с нами, а потом отправили по адресам. Никто из нас не смог уснуть в ту ночь, я слышал, как американцы расхаживают по улице, доносился их странный непривычный говор.

Утром мы особенно тщательно умылись и побрились, словно накануне важного события. К нам зашел сосед из дома напротив, рассказал, что на Восточном фронте у него погибли двое сыновей, так что, если мы пожелаем, можем воспользоваться оставшейся после них штатской одеждой. Пока мы обсуждали за и против подобного варианта, явился мальчишка Нагелей. Не скрывая радости, он жевал шоколад, который ему пожаловали янки. Мы уже и позабыли, когда в последний раз ели шоколад. Мальчик рассказал, что янки настроены весьма дружелюбно, и они даже с другими мальчишками успели сыграть с ними в футбол. В одном из парков они поставили полевую кухню и всем раздают суп. Еще мальчишка рассказал, что они весь город заклеили пропагандистскими плакатами, в которых, дескать, обещают каждому солдату вермахта, кто в течение суток после занятия ими города добровольно не сдастся в плен, утратит все привилегии, гарантированные военнопленным Женевской конвенцией, и будет рассматриваться как партизан и террорист. Ну, и как теперь быть? Сутки вот-вот истекут, а я успел рассказать своим товарищам, какова была участь партизан, и они имели об этом представление. Мы поблагодарили старика, но переодеваться в штатское не собирались. Все смотрели на меня в ожидании того, как выскажусь я. Ну, я и высказался:

— Ладно, хватит. Мы будем сдаваться в плен, причем без промедлений. Нечего тянуть резину.

Никто и не подумал возразить. И вот, стоя сейчас здесь, перед ними, вспоминая годы, проведенные в России, я с трудом верил, что однажды война закончится вот так, в родной Германии, в каком-то подвале.

Поскольку я вырос в портовом городе Гамбурге, я кое-как мог изъясняться по-английски. Из листовок мы знали, что означает слово «surrender»[28], и я стал повторять его вслух с тем, чтобы мои друзья заучили его. Придя к выводу, что оно вполне благозвучно, мы стали одеваться, да еще стараясь выглядеть поаккуратнее, словно собрались участвовать в параде. Но моя шинель была рассчитана явно на страдающего гигантизмом, хотя и меня при росте метр восемьдесят пять коротышкой назвать было трудно. Она доходила мне до пят, и я в ней ужасно смахивал на ходячий вигвам. Для полноты впечатления я повязал на ручку швабры замызганное полотенце, прихватил «на всякий случай» буханку хлеба и попрощался с фрау Нагель и со всем их семейством. Было около десяти утра, светило яркое солнце, было тепло, и мы с товарищами, поднявшись по ступенькам, распахнули дверь на улицу.

Как это случается, мы выбрали не совсем подходящий момент. Тут же, на тротуаре, стояла группа оживленно болтавших женщин. Когда мы проходили мимо, они смерили нас презрительным взглядом, бросив нам вслед что-то вроде «Ну-ну, последняя надежда Гитлера!» Мы вертели головами в поисках американцев, но, как на грех, ни одного янки в военной форме и в помине не было. И мы двинулись по улицам — я в своей жуткой шинели впереди с импровизированным белым флагом, остальные тянулись за мной. Со стороны мы наверняка здорово напоминали монахов. Дойдя до первого перекрестка, мы увидели двоих американцев, лениво направлявшихся по левой стороне улицы навстречу нам. Они шли без оружия, засунув руки в карманы и беспечно насвистывая. Когда я, отчаянно замахав грязным полотенцем, выкрикнул: «Surrender, surrender!», они сначала вообще не поняли, что нам от них нужно, а может, поняли и наоборот: что мы призываем их к добровольной сдаче в плен. Во всяком случае, они в испуге остановились, а потом повернулись и дали стрекача, юркнув в какую-то подворотню. И мы, как дураки, остались стоять посреди улицы, к потехе всех, кто нас в тот момент созерцал. Мы сочли такое поведение американцев чуть ли не оскорбительным. Я подумал: пройти Крым, Сталинград, Курск, заработать «Железный крест» и кучу медалей — и вот теперь переживать такое!

Что уж там доложила эта парочка американцев своему начальству, мне так и не узнать, но, вероятно, начальство перепугалось не на шутку. Потому что не прошло и пяти минут, как нас обложили со всех сторон. Откуда-то примчались несколько джипов, с ними бронетранспортер и не меньше взвода пехотинцев с автоматами — и все только оттого, что нас неверно поняли, — это мы хотели сдаться в плен! Я снова принялся размахивать ручкой от швабры, а мои товарищи задрали руки вверх и стали выкрикивать уже ставшее ненавистным слово «surrender!» Наконец, один из американцев, явно самый смелый из всех, держа автомат на изготовку, опасливо приблизился к нам и замер в нескольких метрах, словно мы были тифозные больные. Мне было велено бросить ручку от швабры, и как только я ее бросил, мы оказались в плотном кольце солдат. Нас мгновенно обыскали, хлеб при этом тоже оказался на мостовой. Какой-то мозгляк, я до сих пор помню эту наглую морду, жующую жвачку, остервенело стал срывать с меня медали. Затем последовала довольно неприятная поездка в джипе. Дорога была изрыта воронками и вся в выбоинах, и водителю, очевидно, нравилось прокатить нас с ветерком по ямам. Ветровое стекло было опущено на капот, а в спину мне упиралось дуло американского автомата. Интересно, что стало бы со мной, если бы я ненароком вывалился бы из машины — я имею в виду отнюдь не перспективу оказаться под колесами.

Примчавшись в Шпейер, мы остановились у обнесенного сетчатой оградой теннисного корта, где на солнышке грелась довольно большая группа наших соотечественников-военнопленных. Охранники отперли узкие ворота, и нас впихнули на корт. Споткнувшись о железный порог, я растянулся на животе. Когда я поднялся и стал отряхиваться, все вокруг захохотали — представляю, какое я являл зрелище в этой окаянной длиннополой шинели. Кто-то произнес слово «вигвам», и оно намертво прилипло ко мне — даже год спустя, когда мы играли с американцами в футбол в лагере для немецких военнопленных, меня и там величали «полузащитник Вигвам».

До этого мне не доводилось видеть вблизи чернокожих, а тут их было целых два, стоявших у ворот на посту. Вид у них был скорее мрачный, даже угрожающий, а те из нас, кто наивно полагал, что знает английский и рискнул к ним обратиться с каким-нибудь вопросом, недоуменно качали головами, не в силах разобрать это странное бормотанье. На корт постоянно прибывали все новые и новые пленные, иногда поодиночке, иногда группами. Было трое или четверо офицеров, у тех вид был куда более сокрушенный, чем у представителей рядового состава, кстати сказать, явно не жаждавшего с ними пообщаться. Наперебой гадали, какая участь нас всех ожидает. Слухи варьировались от расстрела до роли надзирателей в резервациях для индейцев. Гражданское население свободно разгуливало по городу, хотя с наступлением темноты в городе был введен комендантский час.

К воротам прибыл грузовик, груженный большими картонными коробками. Мы выстроились в очередь, и вскоре каждый из нас получил по две жестяных коробки — рационы «К» и «С». В них было мясо, бисквиты, натуральный молотый кофе, сухое молоко, сахар и конфеты. Такая еда воспринималась как манна небесная. Ведь мы годами не видели настоящего кофе. На территории корта имелся лишь один кран холодной воды, мы высыпали сухое молоко прямо в сырую воду и пили с наслаждением. Мы рассуждали о том, что, будь в вермахте такой рацион, мы бы не только Европу, но и весь мир завоевали.

Стемнело и заметно похолодало, а к утру случились заморозки на почве. Нам раздали куски картона, которые должны были служить нам постелью. Теперь уже моя длиннополая шинель смеха не вызывала, а напротив, завистливые взгляды. Я вспомнил, как однажды пережил в России минус 54 градуса, а тут какие заморозки! Смех, да и только.

Рано утром нас снова погрузили на машины. Мы обратили внимание, что большинство водителей были чернокожими и, как выяснилось вскоре, страшными лихачами. Один из грузовиков перевернулся и лежал у насыпи вверх колесами. Мы слышали крики, стоны, видели, как пленные выбираются из-под кузова — те, которые еще могли выбраться. Вот повезло так повезло — погибнуть, пройдя через всю войну, и так по-дурацки!

Первым пунктом назначения была одна из ферм вблизи Баумхольдера, где нас прогнали через узкий, напоминавший тоннель проход на обширный двор, окруженный крепкими крестьянскими постройками, посреди которого возвышалась куча навоза. Вскоре после этого прибыли двое янки, они привезли с собой лопаты и отобрали из нас человек десять, включая и меня. Нам было приказано вырыть яму два метра в ширину, два в глубину и семь в длину. Многие не сомневались, что наш час пробил — вот отроем себе братскую могилу, и тут же в нее и уляжемся. Все как-то странно притихли, за исключением охранников, продолжавших подгонять нас «Schnell, schnell». Я заметил, что возле ворот собралась небольшая толпа наших и с любопытством следит за тем, как мы роем эту яму. Я не сомневался, что мы запросто обезоружим охрану, и уже прикидывал первую жертву, а также способ, каким с охранником разделаться. Когда мы углубились примерно на метр, прикатил грузовик. Из кузова стали выгружать бочки с какими-то химикатами — ну, это же для того, чтобы потом присыпать тела расстрелянных — и длинными деревянными брусками — ну а это прекрасно подойдет для виселиц. Когда же прибыл говоривший по-немецки американец-плотник с молотком и целым ведром гвоздей, который стал выискивать среди нас спецов по плотницкому делу, тут мы перетрусили по-настоящему. Но когда он стал объяснять, что предстоит соорудить некую конструкцию, состоящую из перекинутых параллельно вдоль ямы деревянных перекладин, нас вдруг осенило, что речь идет о сооружении величественного «Scheisshaus»[29]. И все принялись дружно хохотать. Охранники с недоумением взирали на внезапно ополоумевших немцев — еще минуту назад понурые ходили, будто на похоронах, а теперь, гляди, животики надрывают!

В углу двора я разглядел группы эсэсовцев, эти занимались тем, что пытались содрать знаки различия с черной формы. Их всегдашнее высокомерие будто ветром сдуло, они смотрели на меня как на ровню, даже с некоторой долей застенчивости. Когда я спросил у них, какой смысл заниматься этим, мол, ваша форма и по покрою, и по цвету отличается от вермахтовской, они в ответ лишь пожали плечами, вероятно, рассчитывая, что американцы настолько глупы, что не отличат. Впрочем, будь они даже в штатском, все равно попались бы — под мышками у них рядом с «рунами победы» была вытатуирована группа крови. А от татуировки, как известно, избавиться трудновато, да и все равно следы остаются. Тут пресловутая немецкая основательность выходила им боком.

Ночью подвезли новых пленных, и утро всем пришлось встречать стоя. Отсюда нас на длинной колонне грузовиков переправили в Бельгию, в гарнизонный город Стенэ, где выгрузили на протянувшейся вдоль узкой речки луговине. За речкой стояли казармы еще наполеоновских времен. А луг был усеян огромными круглыми палатками с выложенным из камней полом. Нас разместили по палаткам по двадцать человек в каждой, а когда мы попытались вынести наружу эти каменные глыбины, нас мигом остановила охрана. Здесь мы провели несколько ужасных ночей — уснуть на холодных голых камнях не было никакой возможности, просто лежать тоже, поэтому мы так и просидели эти ночи без сна, скрючившись. Выходить можно было только в уборную, мы слышали, как охранники потешаются над нами.

Следующим этапом была доставка нас на железнодорожную станцию, где нас дожидался длинный состав из открытых вагонов для перевозки угля, запряженный пыхтящим паровозом. Нас выстроили на платформе и в последний раз призвали добровольно сдать все виды оружия — огнестрельное, холодное, палки, бутылки и куски металла. Я все же решил оставить бутылку с водой, которую попытался спрятать в своей необъятной шинели-вигваме. После этого был произведен личный досмотр всех нас. Здоровенный детина-американец направился, конечно же, прямиком ко мне — ну, разве можно было обойти вниманием человека в такой шинели? Бутылка, естественно, была обнаружена. В результате я получил удар в физиономию, грохнулся наземь. Я почувствовал, как из носа и разбитых губ по лицу сочится кровь, и первой моей реакцией была холодная ярость и желание ответить обидчику. Но, видя у себя перед носом несколько пар американских армейских ботинок, я быстро успокоился. Мне не надо было объяснять, что в данной ситуации стоит мне шевельнуться, и это будет последним мгновением в жизни. Поэтому я нарочито медленно поднялся, утер с лица кровь и, ни слова не говоря, встал в строй. Американцы осыпали меня ругательствами, но большую часть их я просто не понял, кроме того, к моему удивлению, мне досталось и от моих товарищей, обвинявших меня в провоцирующем поведении, которое могло дорого обойтись всем остальным.

Человек по сорок-пятьдесят нас загнали в угольные вагоны. Места не хватало даже для того, чтобы сидеть, и многим из нас пришлось ехать стоя. Все, к чему ни прикоснешься, было покрыто слоем угольной пыли. Поездка по промышленным районам севера Франции заняла около двух суток, и за это время нам ни разу не позволили покинуть вагоны. А тут, как назло, зарядили дожди, нетрудно представить себе, что такое ехать под дождем в открытом вагоне для перевозки угля, да к тому же в дыму паровоза. В конце концов, от нас оставались только глаза, все остальное покрывала угольная пыль. Опорожнить кишечник или мочевой пузырь тоже превратилось в жуткую проблему — вагоны-то были товарными. Пришлось мочиться в жестянки из-под продуктов, их нам милостиво позволили оставить, а потом выливать содержимое за борт. Иногда это происходило на железнодорожных переездах, где обычно собираются толпы переждать проходящий состав. И мы вынуждены были окроплять этих несчастных фекалиями.

В Шербуре на главном вокзале нас выгрузили, но платформа была перегорожена. Это было в полдень, солнце уже ощутимо пригревало. Нашу колонну по обеим сторонам сопровождали охранники. Не обошлось и без неприятностей. Местные жители, быстро сообразив, что перед ними бывшие оккупанты, не замедлили выразить свое отношение к нам. Но к этому времени мы уже успели стать толстокожими и невосприимчивыми к подобным проявлениям враждебности. И мне в затылок угодил камешек, правда, небольшой. Потом один молодой француз допустил серьезный промах — сумев каким-то образом проскочить через кордон охранников, он попытался наброситься на нас с кулаками, по-видимому, считая, что подобная безнаказанность сойдет ему с рук. Но не на тех он нарвался! Не успели американцы понять, в чем дело, как его, наградив увесистыми тумаками, вышвырнули из колонны. Когда его оттаскивали, на мостовой краснели пятна крови — еще одно свидетельство того, что человек человеку — волк. Вероятно, это был последний акт жестокости на этой войне, который я наблюдал воочию. Кое-кто из охранников курил, и как только они бросали окурки, среди наших начиналось настоящее сражение за право «добить». У меня эта картина вызывала отвращение — я все еще продолжал верить в честь и достоинство человека.

Лагерь для нас приготовили сразу же за городом, на скалах, с которых открывался вид на Ла-Манш. По пути нам попадались к тому времени уже опустевшие железобетонные бункеры «Атлантического вала». Рядом со мной шел пожилой унтер-офицер, который как раз сидел в них, обороняясь от наступавших в день высадки союзников. Он рассказывал о страшном артобстреле и бомбежке с воздуха, о том, как вдруг утром к берегу устремились сотни кораблей, о хаосе и панике, охвативших всех тогда. И хотя зловещие следы битвы все еще были видны на стенах бункеров, благосклонная природа брала свое — кое-где проломы в бетоне затянула буйная зелень травы и бурьяна. С моря дул освежающий бриз, и все вокруг излучало покой. Огромный лагерь был поделен на несколько секторов, отделенных друг от друга линиями проволочных заграждений и высокими заборами. В каждом таком секторе стояло по двадцать больших палаток на сто человек каждая. Спать пришлось на голой земле, если не считать кусков картона, выданных нам в качестве подстилки.

Между двумя рядами палаток был оставлен кусок территории, площадью с три теннисных корта, где можно было поиграть в футбол и другие спортивные игры. Мы организовали первенство по шахматам, по игре в карты, кроме этого нам прочитывали массу лекций на самые различные темы. В каждом секторе был назначен старший из нас, немцев, а также переводчик, в обязанности которого входило доводить до нашего сведения распоряжения американской администрации лагеря. В целом организовано все было довольно умело. Еда была, по нашим тогдашним меркам, превосходной, не думаю, что наш рацион здорово отличался от того, что получал обычный американский «джи-ай», и уж, конечно, не шла ни в какое сравнение с тем, чем нас потчевали в вермахте.

Каждый из нас получил котелок американского образца, до и после еды нас обязали прополаскивать его дезинфицирующей жидкостью. Вообще, американцы весьма щепетильны по части гигиены. Для уборной и мытья была выделена специальная палатка, всем нуждающимся была гарантирована квалифицированная медицинская помощь. Однако попытка избавить нас от вшей потерпела неудачу. Американцы — самые настоящие садисты, думал я, иначе что могло подвигнуть их опрыскивать нас, причем в одежде, какой-то гадостью, белым порошком, после которого по всему телу начинался страшный зуд, кашель и обильное слезотечение. Мы теперь походили на загулявших после работы мельников, которые за пьянкой не удосужились помыться. Первые несколько дней донимавшие нас вши вроде бы успокоились, но затем из остававшихся на теле и волосяном покрове гнид на смену им вылупилось молодое поколение, которое было явно настроено отомстить за все невзгоды, причиненные предыдущему. Нам выдавали исключительно ложки, ножей и вилок мы не знали — наверняка тут сыграли роль соображения безопасности. Однако мы сумели лукаво обойти подобные ограничения, и, используя в качестве молотков и наковален камни, а в качестве заготовок — разломанные на части котелки, мы сумели изготовить подобие ножей и даже вилок.

Почти ежедневно происходило богослужение, и поскольку оно было единственной возможностью покинуть хоть ненадолго палатки и отведенные нам сектора, я не пропускал ни одной службы, причем независимо от вероисповедания. Однажды после службы нас собрал на дискуссию молодой пастор-американец. Он лично готов был простить нам все наши прегрешения за годы войны, но кто-то заикнулся, что, мол, неплохо бы помолиться и за упокой жертв, которыми стали по нашей вине жители России. Но пастор был парень не промах, сразу нашелся, сравнив русских с неверными, которые пали жертвой крестовых походов христиан в Средние века. Разумеется, эту песенку мы уже слышали, и не раз, именно этой идеей нам прожужжали уши нацисты, взяв ее на вооружение в качестве оправдания любых чинимых против русских зверств, а когда мы напомнили об этом молодому пастору, он явно сконфузился.

Кажется, это было 12 апреля, в тот день меня поразило, что звездно-полосатый флаг у ворот приспущен.

— Умер Рузвельт, — сообщил мне один из охранников. — А этот подонок Гитлер до сих пор жив, — мрачно добавил он.

Две недели спустя мы уже маршировали к порту и грузились там на корабль. Нам выдали по одеялу, и мы длинными рядами примостились на железном полу трюма. Отвечавший за нас офицер не скрывал неприязни к нам — на дальнем конце трюма возвышался огромный резервуар, к которому вела металлическая лестница, он и служил всем нам — а нас было человек 500 — отхожим местом. Когда огромная бочка заполнялась до краев, предстояло ее опорожнять, а содержимое из-за качки расплескивалось, и легко представить себе последствия. Так продолжалось до обхода судового врача. Мы пересекли Ла-Манш где-то между Саутгемптоном и островом Уайт, оттуда мы взяли курс на запад, идя параллельно британскому побережью, потом соединились с группой судов, следовавших, как мне представлялось, из Бристоля.

Мы еще из школы знали, что невольников отправляли в Америку именно через порт Бристоля. Видимо, считали мы, и нас ожидает похожая участь. Обогнув Ирландию, мы соединились с другим караваном судов, вышедших из Ливерпуля, их было более сотни. Нам теперь позволяли находиться на палубе весь светлый день, и я наглядеться не мог на океан. Караван двигался галсами, нас ни на минуту не покидали эсминцы сопровождения. Мы видели и дельфинов, и летающих рыб, и после того, как сумели побороть симптомы морской болезни, мы смогли вдоволь наесться благодаря непревзойденной флотской кухне.

Вечером завыли сирены и пробили склянки. Команда слегка запаниковала, нас выгнали на верхнюю палубу и заставили надеть спасательные жилеты. Тревогу подняли по причине близости немецкой подводной лодки, мы выстроились вдоль перил в своих вермахтовских пилотках, чтобы нас в случае чего узнали. Я в очередной раз подивился прихотям судьбы — сначала годы в России, а теперь вполне реальная перспектива погибнуть по милости родной подлодки. Но вскоре сирены прогудели отбой, и жизнь вернулась в нормальное русло. Погода стояла превосходная, пригревало солнце, дул прохладный бриз, море было почти штилевое.

Вот только очень неудобно было расхаживать в кованых сапогах по металлической палубе — скользко.

Однажды утром после трехнедельного плавания было объявлено, что показалась земля. И вскоре мы, забравшись на железную лестницу, на самом деле увидели приближавшийся Американский континент. Еще немного, и нас приветствовала сама статуя Свободы, не раз виденная на фотографиях. Войдя в короткий рукав Гудзона, мы оказались в Нью-Йорке, с его гигантскими мостами, небоскребами и нескончаемым потоком машин на набережных. Мы стали на якорь. Америка, вот мы и здесь. Что ты задумала в отношении нас?

Собрав нехитрые пожитки, мы по узкому трапу ступили на пирс, где нас уже дожидался офицер со счетной машинкой в руках. Рядом с ним стоял некто, постоянно подгонявший нас по-немецки — «Schnell, schnell». Пройдя несколько ступенек вниз, я разглядел булавку или иголку у него в руках, которой он покалывал замешкавшихся в зад. Естественно, никому не хотелось пережить эту процедуру, поэтому высадка проходила в хорошем темпе. Вот, оказывается, каким чудодейственным средством может оказаться обычная булавка или иголка! Мы прибыли на территорию США аккурат 8 мая 1945 года, причем понятия не имели, что произошло в этот день. А тут вой сирен, гудки клаксонов по всему Нью-Йорку, янки, что-то радостно кричащие нам. Оказывается, Гитлер мертв, а война окончена. Известие это мы восприняли со смешанным чувством. Я даже не знал, то ли мне плакать, то ли кричать «ура». Нам даже не хотелось обсуждать это в своем кругу — таким тяжким бременем навалилось на нас наше нацистское прошлое. Ведь мне, как и почти всем моим ровесникам, никак невозможно было представить себе Германию без Гитлера, кроме того, никто из нас не отваживался даже подумать, не то чтобы сказать что-нибудь нелестное в адрес нашего фюрера. Мы просто не могли поверить, что его больше нет на свете.

Нам было приказано выложить все свои вещи перед собой прямо на пирс, после чего нас тщательно обыскали. У меня еще остались рейхсмарки — последнее жалованье солдата вермахта — в нагрудном кармане. Обыскивавший меня солдат просто переложил их из моего в свой карман. Наш эшелон состоял из хороших, удобных вагонов с мягкими сиденьями. Даже как-то диковато было нежиться на них. На каждом сиденье лежали глянцевые брошюры, в которых описывались и были наглядно представлены преступления нацистского режима, творимые в немецких концентрационных лагерях. Увиденное на фотографиях шокировало нас, и поначалу я подумал, уж не фотомонтаж ли это. Но, приглядевшись, я убедился, что все снимки — подлинные, а вспомнив все то, чему я не раз сам становился свидетелем в России, я постепенно начал осознавать воистину ужасающую машину преступлений, в которую и я оказался втянут. Германия, милая моя Германия, как же низко ты пала. Мне показалось странным, что никто из нас не горел желанием даже заикнуться об увиденном в этих брошюрах.

Если территория порта показалась нам довольно унылой и грязной, то городские кварталы произвели на нас самое благоприятное впечатление. Мы были удивлены видеть столько личных автомобилей на стоянках возле заводов, фабрик. Если вспомнить, что в довоенной Германии рабочие практически не имели личных машин, то выходило, что Америка — до жути богатая страна. Еще бы, рабочий мог позволить себе купить машину! Мы проезжали через Балтимор, Цинциннати, Сент-Луис, Оклахома-Сити, Амарильо и Эль-Пасо — все эти названия городов имели для нас романтическую, если не мистическую окраску. В штате Оклахома мы увидели краснозем, а когда мы переезжали Скалистые горы, наш состав тянули аж три паровоза, что нас поразило ничуть не меньше, чем величественный пейзаж. Когда наш путь пролегал через бескрайние равнины Техаса, мы видели нефтяные вышки, потом знаменитую Рио-Гранде, к нашему удивлению, оказавшуюся узкой, наполовину высохшей речушкой. По другую ее сторону лежала Мексика, нейтральное государство, и если бы нам удалось соскочить с поезда и бегом одолеть пару сотен метров, мы бы обрели свободу. Но поезд шел быстро, за нами приглядывала вооруженная охрана, и об этом нечего было и думать. И потом, когда ты из приволжских степей добрался до Рио-Гранде, какой смысл было ставить на карту жизнь? Потом за окнами замелькали полупустыни штатов Нью-Мексико и Аризоны — огромные, как деревья, кактусы, желтоватые скалы из песчаника, внезапно возникавшие среди равнины.

Все двери в поездных туалетах были сняты, так, чтобы охранники имели возможность надзирать за нами даже в моменты отправления естественных потребностей. Окна же оставались на запоре и днем, а с нас в жару пот лился градом. Зато их открывали по ночам, и тогда у нас, напротив, от холода зуб на зуб не попадал.

Когда мы ехали через Техас, в наш вагон явился дружелюбно настроенный, общительный капитан американской армии и рассказал, что до войны был в Германии и что там ему очень понравилось. Он попросил нас спеть ему рождественскую песенку — «Stille Nacht, Heilige Nacht». Он показался нам человеком приятным, и мы решили не упираться. Однако странно было петь ассоциировавшуюся с зимой песню в такую-то жарищу, поэтому пели мы поначалу нестройно. Впрочем, капитан на фальшь не сетовал.

Мы прибыли в лагерь Флоренс-Кэмп в Аризоне в одну из прохладных ночей середины мая. Едва сойдя с поезда, мы должны были скинуть с себя всю нашу прежнюю одежду, короче говоря, раздеться догола, и сложить ее в кучу. Куча, надо сказать, вышла немногим ниже террикона. Потом ее облили бензином и подожгли. Зрелище это было не из приятных — будто прошлое обрублено раз и навсегда, вот такая зловещая символика заключалась в этом, напоминавшем древний обряд сожжения. И вот я стою в прямом смысле в чем мать родила, отощавший, немытый и растерянный, в чужой стране. Все, что оставалось у меня, это наручные часы. Дело в том, что все фотографии, документы, в первую очередь солдатские книжки, у нас изъяли и вложили в специальные конверты с нашими фамилиями. Мы прошли в огромное барачное помещение, по обеим сторонам входа в который стояли атлетически сложенные ребята в белых халатах. Каждый из них проворно хватал нас по очереди за руку и впрыскивал инъекцию повыше локтя. Я увидел, как один из наших без чувств повалился на пол, но никто даже не улыбнулся. Потом мы выстроились в очередь к парикмахеру, который машинкой остригал всех наголо.

Выйдя из этого барака, мы стали друг для друга неузнаваемыми. Взглянув на себя в зеркало, я сам едва узнал себя. Я представлял собой ужасное зрелище. После нас погнали в душевые комнаты. Оказавшись под струей теплой воды, я пережил полузабытое за годы войны ощущение блаженства. Я словно смывал с себя всю грязь и мерзость прошлого, которое, журча, исчезало в стоке у меня под ногами. Даже мыло служило источником наслаждения, это не был «эрзац», который и не пенится вовсе, преследовавший нас с самого начала войны. Нам выдали по мягкому чистому полотенцу, и, уже обтираясь, я сообразил, что кто-то успел увести у меня мои часики. Я понял, что отныне не имею ровным счетом ничего из личного имущества, но ощущение этого было отнюдь не неприятным, напротив, было сродни свободе.

Выстроившись в очередь, мы получили нательное белье, носки, удобную обувь из мягкой кожи и комплект американской военной формы цвета хаки, причем все было совершенно новым. После месяцев и даже лет грязи ощущение себя, чисто вымытого и одетого в чистое белье и одежду, описать невозможно. Я шагал, приседал, расправлял плечи, нагибался, раскидывал руки в стороны — чувство было такое, что ты заново родился на свет.

Потом мы пересекли темный кусок территории, поднялись по нескольким ступеням лестницы и оказались в ярко освещенной столовой. Вдоль стен рядами стояли длинные чистые столы со скамейками, нас попросили сесть, а за стойкой появился обслуживающий персонал тоже из наших пленных, подававший нам горячий обед. Мне казалось, что никогда в жизни я не ел ничего вкуснее. Кто-то из наших, сидевших напротив, всерьез попросил меня ткнуть его ногой в лодыжку — не сплю ли я, дескать, не верю, что все это происходит со мной наяву. После обеда в большом кувшине принесли кофе, настоящий кофе со сливками и сахаром, и пить его можно было сколько угодно. И все это происходило в три часа утра! Затем нас препроводили в белые деревянные бараки. Полы, стены, окна — все блистало чистотой, стоявшие неплотными рядами койки были аккуратно заправлены, мягкие матрасы застелены чистыми простынями. И это все ради нас? Пленных? Я прильнул к чистой, приятно пахнувшей подушке и закрыл глаза. Никаких громких разговоров, все не очень обменивались мнениями, да и то полушепотом. Неудивительно — столько впечатлений! Каждому было над чем задуматься.

Кто-то выключил свет, и я увидел свет луны, касавшийся края постели. Я хоть и устал, но заснуть не мог — одолевали думы. Мыслями я вернулся домой, к матери — если бы только она могла видеть меня сейчас, а ведь я даже не знал, жива ли она или погребена под развалинами. Потом мысли перекочевали в Россию, в конце концов, именно эта страна оставалась главным событием в моей жизни, без нее и война, и пребывание здесь, в Аризоне, не имели бы того смысла, которое обретали сейчас. Все, все было взаимосвязано. Медленно проваливаясь в сон, я вспоминал «отца», главу семейства в маленькой деревне, изрытую выбоинами деревенскую улицу Манькова, пожилого человека в шляпе, державшего за руку девчушку, Анну, Бориса. В чем, в чем смысл моей жизни?

В лагере Флоренс мы оставались несколько недель. И хотя в первые дни самочувствие мое оставалось неважным — наверняка сказались прививки, непривычная жара, вскоре я ожил. Мы ничем особенным не занимались, разве что ели да спали, а в перерывах гоняли в футбол, играли в шахматы, прохладными вечерами бродили по территории лагеря, беседуя о доме. В лагере имелась неплохая библиотека из книг на немецком языке, собранная, по-видимому, стараниями бывших соотечественников, проживавших в Аризоне, и я много читал. Здесь были труды таких философов, как Кант, Шопенгауэр, Гегель, Фейербах, Ницше. Читая их, мне приходилось буквально продираться сквозь дебри собственного невежества, посему я мало что мог вынести из их книг по причине явно недостаточного образования. Каждый день, примерно в полдень, нас навещала песчаная буря — неотъемлемая часть здешнего климата. Стоило нам услышать характерное завывание ветра, как мы плотно закрывали окна и двери. Буря обычно не длилась дольше нескольких минут, но даже за это время успевала покрыть все тонким слоем пыли.

К нашему прибытию в этом лагере уже находилось несколько тысяч военнопленных, большинство из «Африканского корпуса» Роммеля, и кое-кто не скрывал к нам неприязненного отношения. Они обвиняли нас в том, что мы, дескать, сдались врагу, нарушившему границы фатерланда. И у меня случались на эту тему споры с некоторыми из них, но мне как побывавшему в России не составляло труда одержать верх в споре. Нимало не смущаясь фактом, что они сами повели себя в Тунисе ничуть не честнее нас, они продолжали витать в облаках, предпочитая не расставаться с привычными нацистскими идеологическими шорами.

И хотя в их рядах явно произошел раскол, тон по-прежнему задавали нацистские элементы. Причиной тому были скорее вбитые в головы стереотипы, конформизм, нежели убежденность на интеллектуальном уровне. Незадолго до нашего прибытия нацисты повесили в туалете одного из военнопленных, осмелившегося открыто высказаться против Гитлера и фашизма. Мне показали, где это произошло, и, надо сказать, я стал проявлять некоторую осторожность в высказываниях. Вскоре выяснилось, что и американские интеллектуалы были настроены скорее антикоммунистически, чем антифашистски, отсюда отдельные попытки оправдать наших главных военных преступников. В целом пленным из бывших эсэсовцев в Америке особенно беспокоиться было не о чем, причем, как выяснилось позже, не только там, но и в Англии. Предметом гордости патриотов было то, что, дескать, народ принимал политику правительства, не восставал против него, хотя вся Германия была оккупирована неприятельскими войсками, и это, по их мнению, свидетельствовало лишь в пользу нашей расовой зрелости. Но я с этим уже согласиться не мог и считал — хоть открыто и не высказывал своего мнения, — что народу как раз следовало бы восстать, раз он узнал о чудовищных преступлениях режима, в которых уже не сомневался никто.

К этому времени Австрия вновь стала независимым государством, а у нас в лагере австрийцы занимали целый сектор. На их бараке красовалась написанная от руки вывеска: «Только для австрийцев, имперских немцев просим не беспокоиться». Конечно, все мы воспринимали это как оскорбление, впрочем, именно так и был задуман этот демонстративный жест, поэтому мы демонстративно проходили через «их» территорию, и не думая соблюдать навязываемые австрийцами правила. Во-первых, нас было несколько тысяч, а их несколько сотен, во-вторых, не следовало бы забывать, что и Гитлер был, между прочим, австрийцем. Но сформировались уже две разные футбольные команды, австрийская и немецкая, сражавшиеся на усыпанном гравием поле в центре лагеря. Желающих поглазеть на эту игру было хоть отбавляй, и, надо сказать, на «трибунах» было неспокойно.

В июне тысячу человек наших специальным поездом переправили через Техас, через Колорадо на север штата Монтана. Это было самое настоящее путешествие, длившееся целых три дня. Наш лагерь располагался рядом с городком Лорел на берегу реки Йелоустоун, неподалеку от города Биллингс. Из лагеря были видны заснеженные вершины гор Йелоустоунского национального парка. Каждый день нас группами посылали на прополку сахарной свеклы, которой были заселены необозримые поля. В этой местности проживало много фермеров немецкого происхождения, не успевших позабыть родной язык. Всем нам выдали мотыги с ручками, длина которых не превышала тридцати-тридцати пяти сантиметров — просто так, чтоб работа медом не казалась. Надо сказать, компании по возделыванию сахарной свеклы шли на все уловки, лишь бы ухудшить нам условия труда. Так, по их инициативе была введена шестидневная рабочая неделя вместо обычной пятидневной, были урезаны рационы. В результате несколько человек наших потеряли сознание прямо на поле, и лишь наша решимость заставила компанию вновь пойти на выдачу относительно приемлемых рационов.

Как только сезон прополки кончился, нас снова на поезде повезли через Айдахо, через Орегон и реку Колумбия, через Редвуд-Форест в северную часть Калифорнии в лагерь для военнопленных в городе Виндзоре, недалеко от Сакраменто. Лагерь живописно расположился среди зеленых холмов. Мы жили в удобных палатках по шесть человек, кроме коек в них стояли стол и стулья. Питание было просто великолепным, и порции невероятно большими. Мы добросовестно работали, собирая хмель, или на фруктовых плантациях. Оставалось время и для спорта, и для занятий в драмкружках, и для игры в шахматы. Значительная помощь оказывалась и местным отделением YMCA[30], организации, которой я благодарен и поныне.

Были дни, когда нас не посылали на работы, и это, как правило, ни к чему хорошему не приводило. Мы были молоды, полны сил, энергия переливалась через край. Из чистой скуки, как мне кажется, одного нашего коллегу-пленного по фамилии Фишер осенила блестящая идея. Он рассуждал так: порт Сан-Франциско в двух шагах, оттуда корабли отплывают во все страны Латинской Америки, а там, если судить по слухам, немцам всегда рады. И мы, трое, тоже из-за скуки решили присоединиться к нему, воображая, как через Анды откуда-нибудь из Чили переправляемся в Аргентину. Все, что этот Фишер смог раздобыть, были ножницы для резки колючей проволоки, скорее всего, именно они и подвигли его на побег из лагеря.

Настала ночь побега. Американцы-охранники, как всегда, спали, и наша бравая четверка вскоре очутилась на свободе. С собой мы прихватили самое необходимое — еду, полотенце, мыло и так далее. Три мили мы одолели пешком до рассвета, потом решили отоспаться в лесополосе. Все это мероприятие отдаленно напоминало уже пережитое мною пару лет назад западнее Сталинграда. Мы наперебой уверяли друг друга, что слаще свободы нет ничего на свете, и все удивлялись, как это мы раньше не додумались смыться из этого опостылевшего нам лагеря. Проснулись мы около полудня и решили далее следовать поодиночке к деревне или поселку, который заметили из лесополосы — необходимо было выяснить обстановку. Оставив пожитки в лесополосе, мы отправились в путь. Поскольку на нас были рабочие комбинезоны, никто особого внимания на нас не обращал. Мне до сих пор непонятно, как это мы, зная от силы пару слов по-английски, собрались «выяснять обстановку».

Когда я вернулся в лесополосу, была страшная жара. К моему изумлению, около наших сумок дежурили двое полицейских. Они с любопытством, без следа неприязни взглянули на меня и, даже не поднимаясь, пригласили усесться и меня. Когда по очереди прибыли и остальные из нашей четверки, их приняли столь же спокойно, как и меня. Один из полицейских рассказал, что местные дети нашли в лесополосе наши вещи, потом позвонили в лагерь, а там толком и не знали, где мы, во всяком случае, хватиться нас не успели. Когда мы вернулись в лагерь, нас подняли на смех, причем не только американцы, но и соотечественники. Когда мы предстали пред ясные очи коменданта лагеря, он о побеге не спрашивал, его интересовала главным образом пропажа ножниц для резки проволоки и поврежденное проволочное ограждение, которое, как он пояснил к нашему сведению, являлось ни много ни мало собственностью федерального правительства. За все про все мы схлопотали трое суток ареста. Так что Анды с Аргентиной должны были обождать нашего прибытия, а я раз и навсегда решил больше не знаться с этим Фишером.

После того как урожай в Калифорнии был собран, мы вернулись опять в Монтану и попали в лагерь вблизи Хардинга. Нас возили на работу чуть ли не на канадскую границу и на юг, в штат Вайоминг, дергать сахарную свеклу. Наш лагерь был расположен неподалеку от реки Литл-Бигхорн-Ривер, знаменитой тем, что здесь находится историческое поле битвы «Бой Кастера» (парк-музей в штате Монтана, на месте гибели отряда Дж. А. Кастера). Иногда нам выпадало работать в индейских резервациях, и все романтические представления, навеянные прочитанным о Виннету и последних из могикан, вмиг улетучились под впечатлением суровой реальности — степени деградации американских индейцев. Среди них процветало пьянство, антисанитария, свирепствовали болезни, в общем, налицо были признаки вырождения.

Когда запланированный объем работ был выполнен, нас отправили к мексиканской границе в небольшой рабочий лагерь неподалеку от Каса-Гранде, типичного испанского городка, где-то на просторах Аризоны. Лагерь окружали скалы причудливой формы, выраставшие из поросших кактусами песков. Отсюда нас гоняли на уборку хлопчатника на плантации, расположенные южнее, вдоль течения Рио-Гранде.

Хотя расизм был неотъемлемой частью нашего воспитания, в чисто практическом аспекте нам редко приходилось выступать в роли расистов. Я, например, вырос в бедной рабочей среде. В Каса-Гранде мы были единственными представителями белого населения среди сборщиков хлопка, остальные были либо чернокожие американцы, либо пришельцы из-за границы — с ними, как правило, не церемонились, и регулярно им недоплачивали.

Для нас условия проживания и питание были вполне приличными, но однажды нам нанесли удар в спину. Это произошло с назначением на должность коменданта лагеря нового человека. Первым делом он выстроил весь лагерь и произнес спич по-английски, который фразу за фразой был переведен для нас на немецкий. Он заявил, что он — еврей и что гордится этим. Его родственники стали жертвой нацистских преследований, прошли через концлагеря, и теперь он несказанно рад, что может отомстить за выпавшую на их долю несправедливость, иными словами, отыграться на нас, немцах. Он лично проследит за тем, чтобы мы получали тот же рацион, который выдавался заключенным немецких концлагерей, соответственно вырастут и ежедневные рабочие нормы. Больше никакого спорта, никакого там музицирования или шахмат, все музыкальные инструменты будут изъяты, оплата труда приостановлена, помещения для умывания будут на замке, на весь лагерь он оставит лишь один-единственный фонтанчик для питья. Что касалось меня, я мог понять подобную позицию и не обвинял его тогда, не обвиняю и сейчас. В особенности если взглянуть правде в глаза.

Претворение его программы в жизнь началось со следующего дня. На завтрак нам выдали по кружке кофе без сахара и краюху черствого хлеба. Еда, которую привозили для нас на поле, также стала скверной, ужин был повторением завтрака. До этого у нас была комната для игр и бесед, своего рода клуб, ее заперли. На следующий день выработка снизилась вдесятеро от прежней. Фермеры, кто, судя по всему, оплачивал наше пребывание в лагере и работу, пожелали знать, в чем дело. После того как мы вечером вернулись в лагерь, ужин нам подали с большим запозданием, но это был настоящий ужин, такой, какой мы получали до прибытия нового коменданта-еврея. Кстати сказать, последнего мы больше в глаза не видели.

Рождество мы встретили в Каса-Гранде, была настоящая елка с настоящими елочными игрушками, были и рождественские песнопения. Даже машины останавливались на расположенном неподалеку шоссе — водители хотели послушать, как мы поем, потом награждали нас аплодисментами и просили спеть еще. В декабре в этой местности ночи по-зимнему холодные, нередки заморозки. Приходилось раскладывать огромные костры на поле, потом сидеть, кутаясь в толстые шинели, примерно до десяти утра, и только потом, когда взошедшее солнце отогреет землю от заморозков, мы приступали к уборке хлопка. Уже через полчаса в шинелях становилось жарко, а к полудню мы скидывали и рубашки.

Отсюда нас перебросили в главный сборный лагерь во Флоренсе, там потекли нудные, очень напоминавшие армейские выходные без увольнения в город будни. И вот однажды один симпатичный офицер, лейтенант Хайтауэр, осведомился у меня, не хотел бы я поработать в системе военторга, наверняка ведь моих знаний английского для этого хватит. Я готов был камни ворочать, лишь бы вырваться из лагеря. Уже на следующее утро меня вызвали на КПП и оттуда доставили в военторг. Он представлял собой огромнейший магазин, универмаг, где можно было купить все, что твоей душе угодно. Я не сомневался, что меня ждет работа уборщика или грузчика, и едва не лишился дара речи, когда меня привели прямиком в кабинет лейтенанта

Хайтауэра, где он спросил меня, могу ли я печатать на машинке. Чего я не мог, так это печатать на машинке.

— Ну, так научим! — заявил Хайтауэр. — А как у тебя по части арифметики?

— Сносно, — заверил его я.

Потом лейтенант Хайтауэр усадил меня за большой письменный стол в углу у окна.

— За ним ты будешь работать, — сказал он.

— Ну, ладно, — ответил я.

Стол Хайтауэра стоял за стеклянной перегородкой, а мой как раз напротив двух столов, за которыми сидели две девушки. Обе были примерно моего возраста и с самого начала стали относиться ко мне дружелюбно, заверив, что могу обращаться к ним по любым вопросам касательно работы. Денег у меня было в обрез, они это понимали, и следили, чтобы во время перерывов на обед и чаепитий я съедал столько же пирожных, сколько они. Официально употребление алкоголя мне было запрещено, но благодаря этим двум чудесным девчонкам я почти каждый день мог выпить пива. У меня не было опыта канцелярской работы, поначалу я ужасно стеснялся, но вскоре научился стучать на пишущей машинке, а потом освоил и счетную, и обрел навыки оформления различных бумаг и так далее. Я старался изо всех сил, потому что мне не хотелось выглядеть хуже остальных. Если я зачем-то был нужен лейтенанту, Хайтауэр просто звал меня из-за своей перегородки, и я являлся к нему. Он писал много писем от руки, а я перепечатывал их на машинке. Я так влился в работу, что выходные превращались для меня в мучение. Кроме секретаря лейтенанта Хайтауэра, я был у него чем-то вроде привратника. Это вызывало свои сложности — некоторых раздражало, что какой-то там пленный немец решает, пускать их в офис лейтенанта или нет. Но я исполнял, что мне велено, а Хайтауэр всегда поддерживал меня, не говоря уже о девушках. Так я проработал в этой конторе около двух месяцев.

Потом объявили, что нас переводят куда-то из лагеря во Флоренсе. Это оказалось для меня ударом. В мой последний рабочий день у лейтенанта Хайтауэра девушки организовали для меня отвальную в узком кругу: Хайтауэр, они, еще несколько человек и я. В кабинете накрыли стол, специально для меня девчонки испекли разные вкусные вещи, были и рюмки, и бокалы. Сначала лейтенант Хайтауэр сморщился при виде их, но потом смилостивился и даже провозгласил тост в мою честь. Я был так смущен и растроган, что едва не расплакался, произнося слова благодарности. Но все поняли мое состояние и принялись тискать меня в объятиях. В финале мне предстояло сдать пропуск, девушки, взяв меня под руки, проводили меня до проходной. Было видно, что охранников эта сцена задевает за живое, один из них даже не выдержал и выдал-таки язвительный комментарий, однако оказалось, что девчонкам палец в рот не клади — последовала отповедь, и охранники мигом примолкли. Уже было темно, и охрана решила направить на нас луч прожектора, вероятно, из мести. Войдя на территорию лагеря, я пошел вдоль проволочного ограждения с одной стороны, девушки — с другой. Мы хохотали, посылали друг другу воздушные поцелуи. на прощанье, словом, старались всячески подчеркнуть взаимную симпатию, причем с расчетом на будущее. Как же я тогда ненавидел эту колючую проволоку!

Раз в неделю в большом зале столовой проходило собрание на тему перевоспитания и денацификации. Посещение этого мероприятия не было обязательным, но большинство наших все же регулярно появлялись на нем. Председательствующий (американец немецкого происхождения) открывал собрание кратким введением, потом мы приступали к дискуссии по самым различным вопросам. Нас изо всех сил старались приобщить к демократическим ценностям, всячески поощряя спонтанные высказывания с трибуны, что было для нас совсем не просто. Война кончилась, и постепенно на передний план выходили темы того, какова теперь будет наша точка зрения на прошлое, настоящее и будущее. Что мне всегда действовало на нервы, так это непременное присутствие нацистов на этих собраниях, обычно сидевших на задних рядах, откуда исключительно редко звучали разумные мысли и предложения.

Я никогда не любил выступать перед большой аудиторией. Но когда в один прекрасный день наш коллега довольно зрелого возраста призвал присутствующих быть объективными и мыслить реалистично, принять тот факт, что ужасные преступления против человечности были совершены не кем-нибудь, а нами, тут разверзся ад. Все завопили: «А что нам было делать? Это война!» И я из спортивного интереса поднял руку, желая высказаться, правда, уже в следующую секунду раздумал и собрался сесть. Но американец-председательствующий все же вытащил меня к трибуне. Начал я довольно сбивчиво, но потом успокоился и сказал, что, мол, если это так, нам всем следовало бы попытаться разобраться, в чем причины войн вообще, честно задать себе этот вопрос, а не принимать войны как должное. Все мы понимаем, продолжал я, что любая война имеет экономические, финансовые, социальные причины, что война для одних означает немыслимые сверхприбыли, для других — немыслимые лишения, а кое-кому приходится расплачиваться и жизнью, и если мы на самом деле не хотим повторения войн, следует присмотреться к корням их. На задних рядах протестующе зашикали, но открыто выступить против меня никто не рискнул. Но когда я по завершении собрания выходил из столовой, группа нацистов остановила меня, и мне прозрачно намекнули, что пора, мол, мне заткнуть глотку. И не будь я членом футбольной команды, мне пришлось бы худо.

Следующим местом переброски было Тихоокеанское побережье Калифорнии. Везли нас автотранспортом, и мы одолели несколько сотен миль. И хотя большинству из нас пришлось довольствоваться местом в кузове грузовика, меня еще с двумя товарищами усадили в джип, за рулем которого сидел рядовой, который уже вскоре без обиняков заявил, что, дескать, хочет ехать вместе со своими друзьями в другом джипе, а за руль этого могу сесть я. Мол, ему сказали, что я во время войны был водителем танка. А что такое танк в сравнении с этой игрушкой? Водитель отчалил, вместо него прибыл кто-то из наших, и мы вчетвером покатили по прекрасной американской автостраде. Вскоре наша колонна растянулась настолько, что создавалось впечатление, что мы едем каждый по себе. Я был единственным в нашем джипе, кто говорил по-английски. Куда ехать, я знал — на запад, в Калифорнию, пункт назначения — лагерь Марч-Кэмп. Движение было довольно оживленным, и вскоре мы, оставив позади пустыню, по серпантину дороги стали углубляться в предгорья. Тогда мы увидели, наверное, самый прекрасный в жизни закат.

К моему удивлению, когда мы прибыли на границу, последовал ряд таможенных формальностей, движение колонны застопорилось. И все из-за того, что в Калифорнию был запрещен ввоз каких-либо фруктов. И когда проверявший нас таможенник убедился, что в джипе следуют лишь четверо немецких военнопленных, причем без охраны, он велел нам съехать на обочину и вызвал своего начальника. Начальник задумчиво почесал затылок, потом последовали телефонные звонки куда-то, и вскоре нас пропустили. Наше путешествие на запад Америки продолжилось. Этот быстро разрешившийся инцидент послужил своего рода примером тому, что в Америке вообще все решалось быстро, хоть и не всегда эффективно. Уже совсем стемнело, когда мы стали подъезжать к раскинувшемуся на огромной территории Лос-Анджелесу, и вышло так, что мы заплутали. Один веселый и дружелюбно настроенный американец вызвался проводить нас до самого указателя на Марч-Кэмп. На место мы прибыли уже на рассвете, я с ног валился от усталости и мечтал о том, как лечь и хорошенько выспаться.

Марч-Кэмп представлял собой необозримый лагерь, в котором сектор, отведенный для военнопленных, составлял ничтожную часть общей площади. Там даже имелся собственный аэродром, госпиталь и даже военный городок, больше напоминавший настоящий город. Нас было несколько тысяч, среди нас были и известные музыканты, художники, актеры и другие люди искусства, мы имели собственный симфонический оркестр, часто выступавший в большом зале с концертами, на которые публика ломилась, в первую очередь военнослужащие американской армии и члены их семей. Теперь работать приходилось только на территории лагеря, и надо сказать, как правило, заниматься всякой нудной ерундой. Но еды и солнца было вдоволь, можно было сколько угодно заниматься спортом, в особенности играть в футбол, и мы постепенно набирались сил.

Единственное, что нас по-настоящему беспокоило, это полное отсутствие каких-либо вестей из Германии. Война закончилась уже более года назад, а нам все еще не позволяли писать домой письма. Летом 1946 года каждый из нас получил по почте открытку из Ватикана, в которую мы вписали наши фамилии и имена — все это предпринималось для того, чтобы объявить о том, что мы живы. Но никого из наших родных так и не оповестили. Сверху на открытке было написано следующее: «Служащий потерпевшей поражение армии разыскивает своих родственников». Только много позже, уже из Англии моя мать, которую оповестили, что я пропал без вести и, возможно, даже погиб, получила от меня первую весточку. Сколько же времени было безвозвратно упущено! Как раз тогда напомнили о себе полученные на войне травмы и раны — осколок в ноге вызвал воспаление, подскочила температура. Меня сразу же положили в военный госпиталь, где я прошел курс лечения и откуда меня несколько недель спустя выписали как выздоровевшего.

В канун зимы мы покинули солнечную Калифорнию и вернулись в Нью-Йорк, за три дня проехав через всю Америку с запада на восток. В холодный и сырой день мы выгружались на огромной военной базе Кэмп-Шэнкс. Здесь мы оставались недели две-три, будучи уверенными, что нас отправят домой в Германию. Когда мы поднялись по трапу судна, на котором предстояло отплыть в Европу, офицеры заверили нас, что мы идем на Бремерхафен, где нас освободят. Если сравнить наш путь в Америку тогда в 1945-м, то на этот раз мы почти роскошествовали, к тому же поездка по океану заняла всего неделю. На борту не было никакого жесткого распорядка, каждый имел удобную персональную койку. Когда мы прибыли в Ливерпуль, мы, естественно, восприняли его лишь как остановку по пути в желанный Бремерхафен. Но внезапно поступило распоряжение быть готовыми сойти на берег, как говорится, «с вещами». Для этого нас и выстроили на верхней палубе. Тем временем на борт поднялись представители британской армии, они обменивались рукопожатиями и вообще любезничали с американскими военными, а нас направили к трапу, спустившись по которому, мы ступили на землю Британии. Потом нас усадили в поезд и доставили через Манчестер в Чешир.

Как уже говорилось, миновал год с лишним с окончания войны, а мы по-прежнему меняли одни лагерные ворота на другие. Нам пришло в голову, что американцы просто-напросто уступили нас по дешевке своим английским друзьям и союзникам. Как невольников. И когда мы обратились с просьбой к лагерному начальству ускорить рассмотрение нашей жалобы, оно заявило, что, дескать, это не в их компетенции. Тогда мы, поняв, что предоставлены самим себе и что помощи ждать неоткуда, направили официальную жалобу в Управление лагерями военнопленных в Британии. Параллельно с этим был создан соответствующий комитет, в который вошел и я. Впервые в жизни я принял участие в демократической процедуре. Британцы отреагировали незамедлительно и тут же прислали ответ, в котором приглашали группу в составе трех человек прибыть в их ведомство для встречи и обсуждения создавшейся проблемы. Если сравнить нас с немцами, оказавшимися в плену у англичан и одетыми в латаную-перелатаную форму британских вооруженных сил, то мы были в черной новенькой форме, выданной нам американцами. Когда наша троица прибыла на эту важную для нас встречу, ее тут же окрестили «американскими черными СС». Мы прекрасно понимали, что от исхода этой встречи зависит, поедем ли мы домой или же будем по-прежнему сидеть в лагерях для военнопленных. Вслед за нами прибыли двое сержантов британской армии, которым надлежало заниматься организационными вопросами, связанными со встречей. В бараке установили стол, стулья, что придало интерьеру черты напыщенной официозности, а меня наделило дурным предчувствием. Нам предложили чай с печеньем, но нервы наши были на пределе. Снаружи доносился тихий ропот наших товарищей. Минут пять спустя прибыла британская делегация. Они явились на машине, трое офицеров, один из которых нес под мышкой целую кипу книг. Это, как мы убедились позже, был военный юрист. За ними следовала девушка с блокнотом в руках, усевшаяся на другом конце стола. Все выглядело как-то до досады странно — у нас ведь не было ни карандашей, ни ручек, ни бумаги для записей. Не было даже конкретного плана действий.

Заседание открыл старший по званию офицер — полковник. Члены делегации представились, потом представились мы. Хотя поведение англичан отличалось корректностью, нас не покидало ощущение, что мы сунули головы в пасть льву. Полковник, вскользь упомянув о погоде, выразил надежду, что переезд через Атлантику прошел без каких-либо осложнений. Потом решил проинформировать нас о том, что, мол, недавно был в Германии и что, на его взгляд, дела там идут на поправку. Потом поинтересовался, кто из нас троих старший. Нам и в голову не приходило, что среди нас должен быть старший, по наивности считая, что демократия не регламентирует старшинство. Нам было года по 23–24, наши оппоненты выглядели и были намного старше и опытнее нас, но поскольку мой английский был куда лучше, чем у моих товарищей, было решено назначить старшим меня.

— Прекрасно, обер-ефрейтор, — произнес полковник, строгим взглядом смерив меня. — Так в чем все-таки дело?

— Знаете, полковник, — начал я, — американцы заявили, что освобождают нас из плена. Но вышло так, что они решили освободить нас почему-то не в Германии, а здесь, в Англии.

— Верно! Благодарю за напоминание. Но чем вы недовольны?

— Да всем, полковник. Война вот уже год с лишним, как кончилась, причем никто из нас, а нас немало, несколько тысяч, в ходе этой войны не сражался против частей британской армии. Так что какие же из нас военнопленные? Давно мир наступил. Какие же в мирное время могут быть военнопленные?

— Кто это вам сказал?

— Я это говорю — а думаем так все мы!

— Кто — я?

— Обер-ефрейтор германского вермахта Метельман! — по-военному отчеканил я.

Полковник почесал затылок, брезгливо скривился и посмотрел на юриста, требуя от него дать юридическую оценку ситуации. Последний, который в этот момент улыбался своему соседу, был явно не готов ответить на этот вопрос, но, откашлявшись, стал спешно перелистывать страницы принесенных с собой фолиантов. И тут, кажется, его осенило.

— А на чем основано ваше заявление, обер-ефрейтор?

— Разумеется, я понятия не имел, на чем оно основано, и умоляющим взглядом обвел своих товарищей. Похоже, и они ничего не могли сказать по этому поводу. И тут осенило уже меня.

— На Женевской конвенции! — выпалил я.

— Верно, — согласился военный юрист, майор по званию, улыбаясь до ушей и, вероятно, понимая, что я прямиком следую в уже расставленные для меня силки. — В таком случае, на какой параграф и на какой пункт упомянутой конвенции вы ссылаетесь?

Я понял, что разбит, мало того, разбит наголову. Мои товарищи сидели с безразличием на лицах.

— Ну, стало быть… — пробурчал полковник, после чего стал говорить, что, дескать, мы просто зря тратим на пустяки драгоценное время. Затем, повернувшись ко мне, изрек: — В следующий раз потрудитесь составить официальное прошение по надлежащей форме, так, чтобы его можно было рассмотреть. На вашем месте, обер-ефрейтор, я не стал бы ссылаться на Женевскую конвенцию, в особенности если учесть ваш послужной список!

Я только уставился на него в ответ и подумал, ну, что ж, пусть будет так.

На том встреча и завершилась, и нас вежливо выпроводили на свежий воздух. Но все, кто стоял снаружи, хотели знать, когда нас отпустят по домам? Когда точно? Из меня буквально клещами вытягивали ответ на этот животрепещущий вопрос. Я ответил. После этого все завозмущались, не стесняясь и крепких выражений. В конце концов, козлом отпущения оказался я. В тот момент я зарекся выступать в роли делегата от кого бы то ни было.

Довольно скоро нас разбили на группы по две или три сотни человек, одну такую группу, включавшую и меня, поездом отправили на юг, и к ночи мы прибыли в городок Ромси в Гэмпшире. Интересно было наблюдать Англию через вагонное окно, в особенности если ты только что из Америки, а да этого успел побывать и во Франции, и в Польше, и в России. Англия — во многих отношениях удивительная страна. Узкий пролив, отделяющий ее от континента, по-видимому, водораздел не только в географическом смысле. Многое здесь представляется жителю континента допотопным и мелким. Эти бесконечные ряды домов из потемневшего от времени кирпича, крохотные задние дворики и садики. Все какое-то микроскопическое. Люди здесь в целом дружелюбны, но странным образом сдержанны, и темп жизни весьма и весьма умеренный, неспешный, так не похожий на тот, который мы видели в Америке, да и на континенте. И все же, есть в нем что-то, что глубоко импонирует мне.

Находясь в лагере под Ромси, мы работали во всем Гэмпшире и даже за его пределами. Мы уже смирились со своей участью, работали до седьмого пота, не бунтовали и не протестовали. Кое-кто из наших проживал прямо на близлежащих фермах, и, надо сказать, прижился там — люди приняли их. Из Ромси меня перебросили в другой лагерь, поменьше, расположенный в живописном имении под названием Хэйзелхёрст, рядом с деревней Корхэмптон. Пребывание здесь весьма благотворно подействовало на меня в психологическом смысле, вселив в меня ощущение свободы, давным-давно не испытанное. Из Хэйзелхёрста меня направили в лагерь возле небольшого городка Бишопс-Уолтхэм, там я работал садовником в одной деревенской семье, а деревня эта называлась Уэст-Мион, где местные жители приняли меня как своего. У меня установились самые дружеские отношения с местной детворой, гурьбой бегавшей за мной. Из Бишопс-Уолтхэма нас перекинули в лагерь под Саутгемптоном, это было уже в 1948 году, три года спустя после окончания войны, а уже оттуда меня вскоре официально отпустили домой.

С 18 до 26 лет, вероятно, самые важные в жизни годы, пришлись у меня на армию, войну и плен. Бывало, и не раз, когда я жалел, что вообще появился на свет. И вдруг я стал вольной птицей, не зная, что делать с обретенной свободой. Поначалу это было непросто — разобраться в своем вновь обретенном статусе. Меня переполняло чувство огромной, неискупимой вины, гнева, растерянности и разочарования. Меня мучил вопрос: как мне адаптироваться в новых для меня условиях?

Состав с пленными прибыл в Германию. Моей матери уже не было в живых, все нажитое погибло под бомбами. Все, что я имел, была одежда да синий американский армейский вещмешок. Что же теперь делать со своей жизнью? Перед отъездом из Англии в Германию мой хозяин, отставной полковник Каридж, пивовар, на ферме у которого я работал, заверил меня, что надумай я вернуться в Англию, он всегда примет меня. Германия поразила и расстроила меня. Никто не желал даже заикнуться о только что отгремевшей войне, как и о ее причинах и последствиях. У меня не было ни крыши над головой, ни работы, ни перспектив найти ее. Я чувствовал себя брошенным, одиноким. А когда мои близкие родственники заявили мне, что, дескать, в том, что Германия потерпела поражение, виноваты такие люди, как я, и вообще все те, кто не верил в фюрера и кто решил не отдать за него жизнь, я понял, что это конец. Подхватив свой вещмешок, я тут же, спустя считаные недели, вернулся в Англию.

Я вновь работал на ферме полковника Кариджа под Кронделлом, играл в футбол за команду деревни Бентли. Постепенно я оттаял, ожил, смог вернуться в русло нормальных человеческих отношений. Вскоре полковник нанял присматривать за домом девушку, которая была родом из Швейцарии. Ну, как в такой обстановке, в атмосфере доброжелательности и покоя я мог не влюбиться в нее? Мы поженились в 1952 году в Швейцарии. В 1954 году у нас родился сын, а в 1956-м — дочь. Я поступил на работу на железную дорогу в Элтоне, сначала носильщиком, потом стрелочником, и на этой должности проработал до самой пенсии. Моя горячо любимая жена умерла в 1980 году.

До сих пор меня гнетет чувство вины за себя и за своих товарищей, по вине которых пострадало столько ни в чем не повинных людей в России. Это тяжкое бремя я не в силах сбросить с плеч. Теперь, когда жизнь моя близится к концу, я иногда пытаюсь понять, чем она была. Драмой? Трагедией? Преступлением? Комедией? И не могу дать однозначного ответа на этот вопрос. Я мучаюсь от осознания, что причинил страдания ближним своим, но я не в претензии к тем, по чьей вине выпало страдать мне.

Эпилог

Перебирая как-то старые книги и бумаги, я наткнулся на Молитву Солдата Немецкой Армии — сомнений быть не могло, на ту самую, которую мы произносили на молебнах в России.

Недавно побывав с группой туристов в Беларуси, где были стерты с лица земли 209 из 270 городов, не говоря уже о тысячах деревень, я посетил и Мемориальный комплекс «Хатынь».

Комплекс этот воздвигнут на месте сожженной дотла белорусской деревни Хатынь, все жители которой, в том числе и 70 детей, младшему из которых было всего три недели, были зверски убиты — расстреляны или сожжены заживо.

И пережитое мною лично, и факт того, что главные сражения Второй мировой войны происходили на полях России, подсказывают мне, что лучшего эпилога моему повествованию, чем помещенные ниже тексты, весьма наглядно доказывающие наличие огромной пропасти между двумя идеологиями, между Востоком и Западом, оказавшимися вовлеченными в самую ужасную из войн, быть не может.

Молитва Солдата Немецкой Армии:

«О, Боже, длань Твоя направляющая повелевает всеми империями и нациями мира сего.

Да благослови в Милости Своей и Могуществе немецкую нацию

И наполни сердца наши любовью к Фатерланду.

Да пребудет поколение героев достойным предков наших.

Да защитим мы веру отцов наших как святое наследие.

Да будет благословен Германский Вермахт, защищающий мир в доме нашем.

Да хватит нам сил для принесения высшей жертвы во благо Фюрера,

Нации и Фатерланда.

Да благословен особо будет Фюрер Наш и Главнокомандующий,

Несущий бремя решений.

Да не убудет святой преданности нашей Нации и Фатерланду,

С тем, чтобы в Вере, Повиновении и Верности нашей обрели мы вечное утешение:

В Царстве Твоем, озаренные Светом Твоим и Покоем.

Аминь!»

Надпись в Мемориальном комплексе «Хатынь»:

«Люди добрые, помните: любили мы жизнь, и Родину нашу, и вас, дорогие. Мы сгорели живыми в огне. Наша просьба ко всем: пусть скорбь и печаль обернутся в мужество ваше и силу, чтобы смогли вы утвердить навечно мир и покой на земле. Чтобы отныне нигде и никогда в вихре пожаров жизнь не умирала!»

Фотографии

Солдат восточного фронта.

Снимок сделан в России, во время наступления на Сталинград.

В специальном санатории для раненых на восточном фронте. 1943 год.

Свидетельство о награждении меня Черным знаком за ранения. Более серьезные и многочисленные раны «поощрялись» более престижными Серебряным и Золотым знаками.

Эти фотографии сделаны в период между декабрем 1942 года и январем 1943 года. В это время 22-я танковая дивизия пыталась удержать стык с нашими румынскими союзниками.

В первую военную зиму у нас не было специальной одежды для холодного климата. В конце 1942 года (я тогда водил тягач, таскавший противотанковую пушку) эта ошибка была исправлена. Этот камуфлированный костюм надевался поверх униформы. С изнанки он был выкрашен в белый цвет. Некоторым из нас повезло, и они получили теплые сапоги.

Строительство землянки. Я в середине. Сзади нас видна наша пушка.

Около импровизированного убежища. Я слева.

Рядом с нашим тягачом. Я слева.

Наша пушка на оборонительной позиции.

Я стою в середине группы. Двое из тех, кто изображен на снимке, были убиты.

Русский крестьянин и немецкий солдат (справа).

Все, что осталось от моего свидетельства о награждении «Именем фюрера» «Крымским щитом». Документ подписан факсимиле генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна.

Попадание в наш тягач. Он сгорел со всем, что там было.

Наводка противотанковой пушки. Впереди я. Второй справа — Китт. В прицел смотрит Лазар.

Плен в Англии. Я работал садовником в Хэмпшире.

Примечания

1

Здесь в буквальном переводе представлена крылатая фраза, являющаяся, в свою очередь, цитатой двух начальных строк «Эгмонта» Й.-В. Гёте: «К небу взлететь / И низвергнуться вновь… / Счастлив лишь тот, / Кем владеет любовь» (пер. H. Ман). — Здесь и далее прим. перев.

2

Ahnenpass — нем. — «родословная»; так в фашистской Германии назывался документ, подтверждавший арийское происхождение.

3

Бланкенезе — один из зажиточных и живописных районов Гамбурга.

4

Ныне г. Вроцлав, Польша.

5

Ныне г. Катовице, Польша.

6

Ныне г. Забже, Польша.

7

Ныне г. Гливице, Польша.

8

Ныне г. Львов, Украина.

9

Немецкое название концентрационного лагеря Освенцим, располагавшегося на территории Польши.

10

…Raus — нем., груб. — вон!

11

Старый Крым (до XIV в. — Солхат, до 1783 г. Эски-Крым) — городе Крыму, в 24 км от Феодосии. 11,1 тыс. жителей (1991). Климатический курорт. Литературно-мемориальный музей А. С. Грина. Известен с VI в. В XIII–XV вв. — центр Крымского улуса Золотой Орды.

12

Ihr deutsche Schweine! — нем. — Немецкие свиньи!

13

Гуркхи — войсковые формирования в британской армии, рекрутировавшиеся из непальского племени гурков.

14

Виртшафтсфюрер — от нем. Wirtschaftsfuehrer — гитлеровские функционеры, назначенные специально для решения вопросов ввода в строй промышленных предприятий СССР на временно оккупированных врагом территориях.

15

Положенные на музыку стихи немецкого поэта Людвига Уланда (1787–1862). Произведение исполнялось на торжественных мероприятиях в германской армии (и исполняется поныне) в честь павших на поле битвы.

16

Четвертьтонный грузовой автомобиль повышенной проходимости от нем. Kuebelwagen.

17

Sicherheitsdienst (SD) — «служба безопасности», одна из структур в составе СС, орган разведки и контрразведки фашистской Германии.

18

Штурмбаннфюрер — эсэсовское звание, эквивалентное званию майора в вермахте.

19

То есть, например: «Я уже докладывал герру гауптману, о том, что…» Или: «Как известно герру гауптману…» и так далее.

20

Камрад — от нем. der Kamerad, — товарищ, в т. ч. боевой.

21

«Немецкие свиньи!» — нем.

22

Иглу — жилище канадских эскимосов куполообразной формы, сложенное из снежных блоков.

23

«Не стреляйте, это я, не стреляйте!» — нем.

24

Интендантские части вермахта.

25

«Охотничий» — нем.

26

Ныне г. Пшемысл (Польша).

27

Panzerfaust — фаустпатрон (ручной противотанковый гранатомет) — (нем).

28

Surrender — англ. — Сдаваться в плен.

29

Scheisshaus — груб., нем. — Отхожее место, сортир.

30

Сокр. от Young Men's Christian Association (англ.) — молодежная Христианская Организация (сеть хостелов, клубов, образовательных и информационных центров).

Content

Генрих Метельман
Сквозь ад за Гитлера

Введение

Первые годы жизни

Духовная подготовка

В Россию

Крымская интерлюдия

В глубь Советов

Тернистый путь до Сталинграда

Горечь отступления

Хаос и сомнения

Из победителей в побежденные

Эпилог

Фотографии

Примечания