Аксенов Василий

Блюз 116-го маршрута

Василий Аксенов.

Блюз 116-го маршрута.

Рассказ

Всякий раз по приезде в Москву из Америки я нахожу десяток минут для созерцания панорамы центра, что открывается из эркерного окна моего кабинета. Начнем с зенита. В московских небесах вообще-то трудно не заметить некоторой свинцовости, постоянной тенденции к застою, однако время от времени — и в последние годы всё чаще — облака приходят в движение, в них возникают неожиданные прорывы и провалы, привносящие в атмосферу лазурные, и золотые, и бутылочно-зеленые нерасшифрованные послания; невзирая ни на что, ежедневная небесная драма продолжает разворачиваться.

Кремлевские башни и башенки занимают прочную позицию под движущимися небесами в левом углу моей панорамы. Луковки соборов и колоколен ослепляюще блестят или мутно светятся в зависимости от небесной иллюминации. В центре картины мы видим типичную сумятицу крыш, шпилей, куполов вкупе с уродливыми ящиками цементной архитектуры. Триколор только что народившейся демократии словно заморский гость парит над зданием бывшего ЦК КПСС.

В правом углу панорамы над деревьями Яузского бульвара еще один куст церквей поднимается к небесам: Петропавловская церковь, Церковь Трех Святых и другие неизвестные мне по имени. Атеистическое государство использовало их под склады или в лучшем случае под какие-то музеи, теперь они возвращаются в православное ведомство.

Давайте снизимся от куполов к наземному транспорту. Вдоль бульвара побрякивает старинная трамвайная линия, что определенно числит среди своих пассажиров 1910-х годов футуристов Бурлюка и Маяковского, а среди пассажиров 1930-х бездомных акмеистов Осипа и Надежду Мандельштам. Теперь, в начале 1990-х, на этой линии можно увидеть вагоны, покрашенные желтком и королевской синькой и несущие призывы сигарет “Кэмел”. Время от времени там словно призрак появляется старомодный трамвай с большими буквами на борту: “Черная магия. Воланд и Компания”. Все вместе, литература и западный “агрессивный маркетинг”, привносят в пейзаж сюрреалистическую интонацию. После 75 лет красного тифа город еще не обрел равновесия, всё еще покачивается в полусомнамбулическом состоянии.

Давайте вернемся к моему дому, этому гиганту сталинской эры. Широченный перекресток с одиннадцатью светофорами распростерт у его подножия. Они стараются изо всех сил, но не могут справиться со всё нарастающими стадами автомобилей дикого капитализма. Потоки транспорта то и дело создают заторы по всем направлениям. Красные, желтые и зеленые сигналы бессмысленно мигают над этой дьявольщиной: легковушки, фургоны и грузовики источают карбон-моноксид и шоферскую похабель. Городское раздражение достигает десятого этажа. Я закрываю окно и поворачиваюсь спиной к панораме. Теперь моя диспозиция готова, можно начинать повествование.

Разговариваю по телефону с другом юности Игорем Гореликом. Голос у него совсем не изменился за эти годы. Тот же притворно ленивый голос любимца общества. Пролетает дуновение тех сладостных дней. Игорь-Игорь, думаю я.

“Слушай, Стае, — ты, Игорь, говоришь, — мы тебя ждем сегодня вечером. Любка сделала кулебяку для тебя персонально. Да-да, та самая кулебяка, гордость ее кухни! Да-да, Незабываемая Любка, незабываемая кулебяка!”

Мы оба смеемся. Игорь-Игорь, думаю я. Ты знаешь, что я не могу отказаться от твоего приглашения. Как и в те незапамятные времена в Ленинграде, когда юный Влас (ныне Стас) никогда не отказывался от приглашений к тебе, в аристократический дом на Набережной Крузенштерна, где мы кайфовали под джаз с самых что ни на есть последних долгоиграющих (!) американских пластинок.

“Послушай, Игорь, а как ты узнал, что я... хм... в России?” — “Хохма! — усмехаешься ты. — Я тебя видел вчера по телевизору. А телефон твой мне дал Антилопьев, тот саксафон, помнишь?”

Игорек-Игорек, думаю я. Ты так говоришь, словно мы не чужие друг другу старперы, а те одноклассники, ближайшие друзья, стиляги пятидесятых. Кого ты хочешь обмануть, меня или себя? Ты так со мной говоришь, как будто сорока лет не прошло. Как будто мы еще не потратили наши жизни. Как будто мы еще не дрались с тобой из-за Незабываемой Любки тридцать лет назад. Как будто ты еще не порвал с нашей компанией двадцать лет назад. Как будто Кешка Антилопьев всё еще саксофонист, а не министр в новом правительстве реформаторов.

Неужели ты забыл, Игорь, как в начале семидесятых ты стал ответ-работником ЦК, “спичрайтером” и консультантом? Ты, человек строгих антисоветских убеждений, которыми ты так всегда гордился, забыл? Я знаю, что ты не был там в аппарате самым “чего-изволите” товарищем, ты знал себе цену — так или иначе, ты был одним из немногих тогда высоколобых интеллектуалов, что знали Шопенгауэра и Ницше, Соловьева и Федорова, Фрейда и Эйнштейна, Розанова и Сартра, Деррида и Леви-Страуса; список далеко не исчерпан, о, нет! — но разве это не ты и твои новые товарищи, циничные интеллектуалы партии, сочиняли для Брежнева и Андропова перлы вроде: “Движимый высоким духом международной солидарности советский народ единодушно поддерживает правительство Бабрака Кармаля в его благородной борьбе против происков американского империализма”, — не ты?

Неужели ты забыл, Игорь, как однажды в конце семидесятых во время нашей случайной — или не случайной? — встречи ты дал мне понять, что нам не стоит поддерживать дружеские связи, особенно в виду того, что я всё больше дрейфую в сторону врагов режима? “Судьба слепа, но каждый встречает ее поодиночке”, — разве это не ты отчеканил тогда эту мудрость перед тем, как мы расстались?

“Между прочим, — ты говоришь, — у нас тебя ждет обалденный сюрприз”.

“Не сомневаюсь”, — говорю я.

“Что ты имеешь в виду?” — удивляешься ты.

Я лишь вздыхаю в ответ.

“Машина нужна? — в этом месте ты немного спотыкаешься, видимо, вспомнив цэковские машины. — Я могу послать за тобой машину”.

“Не нужно, я приеду на троллейбусе”.

“На троллейбусе?! — ты хохочешь. — Любка, воображаешь, Стас собирается к нам на троллейбусе!”

“А почему же нет? — бормочу я. — У меня тут 116-й прямо под окном, а ведь он идет, если память не изменяет, прямо к метро “Князь Кропоткин”.

Ты определенно тронут, вплоть до того, что и меня трогают какие-то трогательные нотки в твоем голосе. “Предлагаешь встретиться на том же месте, где тридцать лет назад? Возле “Моссправки”?”

“Точно!”

“Стас Ваксино!”

“Игорь Горелик!”

Договорились. Ожидается ужин с приятными воспоминаниями.

Выхожу из дома. Под высокой аркой постоянный поток карбон-моноксида маскируется под ветер из чьего-то непорочного детства. Траффик застрял по всему перекрестку. Единственным движущимся объектом в этом параличе оказывается только что упомянутый 116-й троллейбус с его щупальцами на крыше.

На остановке оттуда никто не вываливается. Никакой душегубки внутри, пожалуй, даже пустовато. Несколько пассажиров с ухмылочками, с приплевочками покидают ТС. Никто не собирается штурмовать двери. Впечатление такое, что ТС прибыло не из московской сутолоки, а из буколического рассказа. Никто вообще не садится, кроме автора.

Не успел я войти, как двери закрылись с громким шипением. “Не успел” следует понимать буквально, поскольку часть моей левой ноги оказалась зажатой между двух полос резины. После минуты неуклюжей борьбы, уже на ходу, я воссоединяюсь со своей конечностью. Всё в порядке, ничего серьезного, полоса грязи на светлых брюках не считается.

Я занимаю сидение и оглядываюсь в поисках кондуктора. Она, или он, не определяется. Десять лет назад, когда я уехал из этого города в Штаты, каждый троллейбус имел своего персонального кондуктора. Отменили их что ли с того времени? Каким же образом теперь тут собирают плату за проезд? Спросить некого: я тут, оказывается, один во всей просторной кабине.

116-й между тем медленно выбирается из бардака нашего перекрестка и начинает свободную прокатку вдоль набережной Москва-реки. Ветер и солнечное сияние превратили мутные воды в сверкающую поверхность танцующих волнишек. На другой стороне водного пути чудовищные темно-серые стены электростанции высятся как призрак Коммунизма. Паук серпа-и-молота всё еще торчит на крыше, однако рядом с ним сидят “Роллекс”, “Самсунг” и прочая капханалия.

Внезапно меня пронзило ощущение, что кто-то за мной наблюдает. Я еще раз оглянулся: никого не видно. Я посмотрел вперед и только тогда заметил увеличенное лицо в большом зеркале заднего вида. Не сразу я понял, что это было лицо водителя. И только через несколько секунд осознал, что это именно он наблюдает за мной, да к тому же и делает это с выражением чрезвычайной враждебности.

Вряд ли кто-нибудь в Москве скажет, что водители троллейбусов симпатизируют своим пассажирам, однако выражение этого тяжелого лица отличалось от обычной усталой недоброжелательности. Передо мной в зеркале заднего вида было то, что называется “львиной маской”, как бы раздутой от ненависти.

Он ловит мой взгляд, и на лице его появляется угрожающая гримаса. “В чем дело?” — спрашиваю я молча. В этот момент троллейбус останавливается на красный свет. Освободившимися руками водитель показывает мне, как он сжал бы ими мою глотку. Для пущей убедительности делает своими лапами винтообразное движение.

Может, он просто недоволен тем, что я не заплатил за проезд? Ну, конечно, что же еще? Я иду к его кабинке и через окошечко в стеклянной перегородке протягиваю пятитысячную ассигнацию. Стараясь разрядить обстановку, говорю ему с улыбочкой: “Да вы не думайте, что я зайцем тут у вас хочу проехаться. Я просто не знал, как заплатить. Должно быть, вы сами принимаете плату, не так ли?”

“Сядь на место, говнюк”, — говорит он с глубочайшим презрением. Я делаю вид, что не расслышал обидного слова. “Вы знаете, я долго жил заграницей и, должен признаться, отвык от нашей славной транспортной системы”. Он швыряет свою колымагу вперед и рычит: “Скажи спасибо, что у меня руки заняты!”. Я ему говорю: “Да что вы рычите, как зверь? Уж извините мне мое невежество, или, если угодно, pacсеянность. Чего рычать-то?”. В ответ он не рычит, а ревет: “Сядь на место, жопа!”. Его правая рука на мгновение резко снижается к левому бедру, как будто он хочет вытащить из ножен казачью шашку или, скажем, кубинское мачете.

Что за вздор, какое еще мачете у обычного московского водителя троллейбуса?

Внезапно мне кажется, что какая-то ошеломляюще злобная и издевательская скороговорка доносится до меня, и я в ней могу различить только одно слово: мачете, мачете... В зловещей изоляции этой электротелеги с ее пневматическими дверями, находящимися во власти агрессивного хмыря, чувство ловушки медленно пронизывает меня с ног до головы. Перестань, говорю я себе, кончай накачиваться этим дурацким страхом, освободись от него. Ничего серьезного не происходит. Просто чокнутый за рулем, вот и всё. Может быть, он даже не чокнутый, а просто мучается от похмелья. Никакого мачете быть не может в этом рассказе, в худшем случае ржавая монтировка. Ну, а если он будет тебе грозить этой монтировкой, сопротивляйся! Конечно, ты стар, но все-таки еще недостаточно стар, чтобы капитулировать. Ты сам выбрал этот троллейбус с идиотом за рулем, больше винить некого. Это просто идиотское стечение обстоятельств с 1% нехорошего исхода. Или с 15%. Быть может, с 50%, но не больше. Ни в коем случае не больше 50%. Во всяком случае у тебя еще хватит мускулов, чтобы сопротивляться.

Если, конечно, у него нет огнестрельного оружия. Или острого кубинского мачете, подаренного ему братьями Кастро. О'кей, следующая остановка приближается. Сейчас сюда влезет группа симпатичных москвичей, вся обстановка разрядится, и ты перестанешь чувствовать себя одиноким заложником.

Через стеклянную перегородку я вижу личную карточку водителя, прилепленную к ветровому стеклу, она гласит: “Вас обслуживает водитель тов. Кашамов А.Х.”. Карточка снабжена и фотографией. Ей-ей, он не всегда выглядел так хреново, как сегодня. У него были волнистые светлые волосы, прозрачные глаза, и только губы демонстрировали слегка угрожающий хулиганский изгиб.

Не успел я нагнуться к окошечку, чтобы сказать ему что-то юмористическое, примирительное по поводу его фото, как он ткнул прямо в это окошечко монтировкой. Сделай он это на долю секунды позже и мое зеркало души было бы всмятку. Я вскричал: “Сукин сын, что ты делаешь?! Ты что, псих что ли?!”. Восклицание было сугубо риторическим: если он не псих, то кто же? Какой водитель троллейбуса относится так к своим пассажирам?

Он расхохотался. “Ну, говна кусок, теперь ты знаешь, что может случиться с каким-нибудь гребаным шпионом! Еще возмущается! Занимается своим гребаным шпионажем среди бела дня и еще возмущается! Жаль, что я тебе черепушку не пробил, бляха шпионская!”

Нужно немедленно выйти отсюда! Нужно позвонить в полицию! Агрессивный маньяк за рулем! Слава Богу, приближается следующая остановка. Возле кино “Зарядье” дюжина пассажиров готовилась к посадке на невинно выглядевший 116-й. Дорогие мои законопослушные соотечественники, почитатели Здравого Смысла, теперь вы увидите, какой “одди-нокки” ублюдок, если нам позволят использовать лексикон “Механического апельсина”, повезет вас по вашему маршруту. Ведь это же угроза не только отдельно взятому пассажиру, но и дюжине таковых! Дамы и господа, просто дайте волю небольшому обобщению, и вы увидите, что такие водители предвещают позорный конец всему космическому кораблю Земля!

Затем произошло немыслимое: товарищ Кашамов не остановился у “Зарядья”. Он даже и не подумал открыть двери. Мелькнула дюжина открытых ртов, и в следующий миг мы были уже под мостом. В темноте я увидел только металлический зуб в хохочущей пасти, отраженной в зеркале заднего вида.

Абсурдность ситуации сокрушила мою нервную систему. Я заливался потом. Меньше всего я был готов сражаться с безумцем. Я просто дрожал, а сердце бухало, как последнее копыто у загнанной лошади. Я видел, что некоторые пассажиры стараются догнать проскочивший мимо троллейбус, размахивая своими зонтами и тросточками, однако товарищ Кашамов лишь хохотал в свое удовольствие. Он даже забыл на некоторое время о заложнике: проскок “Зарядья” очевидно был для него главным триумфом дня.

Следующая остановка, плавательный бассейн имени Владимира Ленина, появился в поле зрения. Большая группа пассажиров ждет там 116-й. Кашамов определенно не имеет никаких намерений подобрать их, скорость его возрастает. Я кричу: “Слушай, Кашамов, похоже на то, что ты сегодня попадешь в смирительную рубашку!”. Без раздумья он выплевывает всю имеющуюся слюну в окошечко своей перегородки. К счастью, не весь заряд этой слизистой секреции попадает в цель, только незначительное количество крохотных крошек, иначе заложник сам бы стал кандидатом для смирительной рубашки. Пока что я просто на грани безумия. “Слушай, подонок, — говорю я свистящим шепотом, — если ты не остановишься и не выпустишь меня отсюда, я тебе продырявлю затылок!”.

Он смотрит на меня через плечо: “Ну, покажи!”.

“Что показать?”

“Твой ствол”.

“Останови троллейбус!” — кричу я почти истерически.

Он хохочет: “Брешешь, папаша! Нет у тебя ствола! Плюю в твою морду, папаша!”.

Все мои члены дрожат. Был бы у меня “ствол”, я бы прицелился в эту омерзительную башку с большой плешью и с ушами, заросшими серой проволокой. Не уверен, что выстрелил бы, но уж безусловно взял бы на мушку.

Тем временем мы приближаемся к кольцу маршрута 116. Толпа пассажиров очевидно счастлива свидетельствовать материализацию долгожданного тролла. В этот ранний вечерний час площадь Князя Кропоткина полна человеческой активности. Станция метро откачивает волны населения. Я вижу приметы новых времен, многочисленные коммерческие киоски. В каждом из них западных товаров столько, сколько не набралось бы во всей Москве наших времен. Всё же вехи прошлого еще видны то тут, то там. Например, “Моссправка” и круглая театральная тумба, и между ними я замечаю моих друзей, тебя, Игорь, и твою жену Любку Андриканис, эту Незабываемую. Так или иначе, невзирая ни на что, зловещий 116-й привез меня к берегам ностальгии.

Увы, я преждевременно начинаю предвкушать Любкину кулебяку. За десять метров до остановки тролл делает резкий левый поворот, ударом в зад отшвыривает фургончик и снова резко поворачивает, словно убегая от толпы набегающих пассажиров. Восхитительный маневр надо признать, однако 116-й все-таки был не спортивным “Феррари” дряхлым советским троллейбусом, целиком зависящим от подвешенного электрокабеля. Щупальцы его потеряли контакт. Двигаясь по инерции, колымага врезалась в фонарный столб и сокрушила это сооружение. И остановилась! Наконец-то! Все двери разом распахнулись. Товарищ Кашамов был выброшен со своего удобного седалища на землю. Он влепился в асфальт и остался лежать там без движения, распростерт.

Я дешево отделался: всего лишь фонарь под глазом и трещина в ребре, что было обнаружено рентгенологом на следующий день. Во всяком случае я выгрузился и присоединился к толпе зевак. Народ сформировал классическое кольцо вокруг кашамовского тела. Их приподнятые голоса звучали, как хор в драме. Фальцет корифея старался организовать несколько хаотическую дискуссию.

Корифей

Это он, водитель троллейбуса Кашамов, не так ли?

Хор

Это он! Или двойник? Или тезка? Нет, это он, лично!

Корифей

Читали ли вы его недавнее интервью в “Вечёрке”?

Хор

Он идеолог Суши! Он главный враг Моря! Да нет, он просто мудак! Он просто бухарик и бомж! Красно-коричневый? Просто наркотик!

Он идиот!

Корифей

Так почему же ему разрешают работать на общественном транспорте?

Хор

А что они могут сделать? В этом городе существует страшная нехватка водителей троллейбуса. Ведь мы все-таки приближаемся к концу тысячелетья!

Ни хор, ни корифей не обращали внимания на бывшего заложника их героя. Никому я не был нужен, кроме Гореликов. Они подбегают: “Стас, ты в порядке?” — “Айм-файн”, — отвечаю я в соответствии с благоприобретенной за океаном привычкой. Всегда отвечай “файн” и будешь “файн”. Незабываемая Любка счастливо смеется. Во рту у нее всё еще полно жемчужин. “Как тебе нравится этот неисправимый Стас Ваксино? Из тысяч московских водителей троллейбуса он нашел одного сумасшедшего! Город полнится слухами о невменяемом водителе троллейбуса, однако никто на него не наталкивался, кроме тебя, Стас Ваксино!” — “Ну, пошли! — говоришь ты, Игорь. — Боюсь, как бы там наша водка не нагрелась: холодильник хандрит”. — “Надо все-таки узнать, в каком состоянии этот хмырь. Этот хор вокруг шумит, как стая грачей, и никто не озаботится, нужна ли помощь этому хмырю, переливание крови там или что-то еще”.

Любка продолжает веселиться: “Посмотрите на этого Стаса Ваксино! Подонок хотел из него сделать котлету своим мачете, а он беспокоится о его состоянии, каков либерал!”.

“О каком еще к чертям мачете ты говоришь, Любка?”.

“А что же он сжимает в правой руке? Может быть, ты хочешь сказать, что это просто преувеличенная селедка?”

Я смотрю туда, куда она показывает. Штука в руке Кашамова не похожа на преувеличенную селедку.

“Ну, пошли отсюда, дядя Стас”, — говорит кто-то еще за моей спиной. Я оборачиваюсь и вижу высокого молодого человека, сильного, элегантного, “дэбонэр”, что называется. Не без труда узнаю сына Горелика, Славку, того самого, кто все эти годы жил в моей памяти как вездесущий тощий подросток с ленинградской Набережной Крузенштерна.

“Славка!”

“Стас!”

Мы обнимаемся.

Ты, Игорь, суживаешь глаза. “Я же обещал тебе сюрприз, вот получай!”.

Они всё еще живут в одном из цэковских домов возле Гоголевского бульвара. Шикарное пристанище даже по американским стандарта. Раньше подъезд круглые сутки охранялся милицией. Теперь охраны нет, а потому основательно несет мочой. Внутри их большой квартиры приметы упадка были едва заметны, но все-таки заметны. Многие вещи, принадлежавшие к ушедшей советской эпохе, в частности всякие западные штучки, к которым хозяева имели доступ через свои “закрытые распределители”, сейчас выглядели жалко. Одна штука, впрочем, несла на себе приметы неопровержимо высокого класса. Это был антикварный бильярдный стол в глубине анфилады.

Ты, Игорь, хихикаешь: “Ну, Стас, как себя чувствуешь в доме банкрота? Ну да, наша корпорация объявила дефолт, так что мы все потеряли кредит. Хочешь, я расскажу тебе, как это случилось?”. И ты рассказываешь мне простую, хотя немного и апокалиптическую, во всяком случае с точки зрения коммуниста, историю.

Утром 21 августа 1991 года ты, Игорь, сидел в своем кабинете в святая святых на Старой площади. Снаружи до тебя доносился рокот толпы. “Финита ля комедия, — думал ты не без злорадства. — Вы, товарищи, не последовали советам ваших наемных интеллектуалов по модернизации общества, и теперь ваше мрачное величие обоссалось и обоссано”.

Тут без всякого предупреждения двери кабинета распахнулись, и трое парней славкиного возраста, джинсы и сникерсы, вошли в cамой небрежной манере. “Сваливай отсюда, партийная крыса!” — сказали они попросту. Ни драматизма, ни злобы не слышалось в этом историческом вердикте. Для них это всё само собой разумелось. Да и “крысой” они не хотели обидеть. Для них все, кто сидел в этом здании, были крысами без всяких исключений и тонкостей. И они правы, думал ты, Игорь, во время этих быстрых минут, мы все крысы, и совсем неважно, кто что сделал для того, чтобы расширить “границы терпимости”. Они просто хотели, чтобы все слиняли со всеми нашими крысиными перестройками. “Наша цивилизация завершилась, мой друг”.

“Ваша цивилизация?” — спросил я.

Он уточнил: “Моя и твоя. Цивилизация партии и антипартии была кончена”.

“Хм”, — сказал тут Славка.

“Прекрати эти свои хм! Уволь меня от твоих хмычек! Я сыт ими по горло!” — ты, Игорь, взорвался почти в истерике.

Любка Незабываемая вышла из столовой. “Ужин готов, джентльмены!”

Мы сидим вокруг стола. Любкино кулинарное искусство как всегда на высоте. Блаженство ее нежной с хрустящей корочкой кулебяки омывается водкой, настоенной на крымских травах; Непревзойденная Любка! Сколько ей лет? Когда Игорь представил ее нашей банде в Коктебеле, ей было 19. Через год она родила Славку. Ей, стало быть, еще нет 50, может быть 47, вроде этого. Иногда она выглядит абсолютно молодой, абсолютно! Юной и счастливой! Незабываемой и Неувядаемой!

Что касается Славки, то он больше не шалит со своими хм-хм. Напротив, благосклонно общается со старым поколением. Рассказывает городские шутки про “новых русских”. Мне нравятся эти хохмы про автомат-калькулятор в багажнике бенца. “Вот тебе, Стас, чистый романтизм”, — говоришь ты, Игорь. — Цикл пост-пост-байронизма завершен!” Иногда ты бросаешь боковые взгляды в глубь своих анфилад. Гигантский бульдог бильярдного стола отражается в твоих зрачках. “Я вижу, ты почти всё понимаешь, Стас. Да-да, я тоже завершил цикл своих трансформаций. Пока ты был вдалеке от родины, я стал гроссмейстером бильярда”.

Ты рассказываешь о своей последней трансформации. Вся ваша компания высоколобых партийцев пренебрегала ленинской теорией. В ЦК вы просто халтурили. Львиную долю своего времени вы проводили в партийных санаториях, стоя со своими киями вокруг зеленых суконных поверхностей. День-деньской все вы играли на бильярде, и ты, Игорь, был неопровержимым чемпионом этого как бы несуществующего клуба.

Апокалиптические события 91-го не только разрушили твой величественный мир, они также способствовали высвобождению твоего второго “я” выдающегося бильярдиста; вот вам и диалектика! “В той комнате, — ты киваешь в глубину своего апартамента, — собирается самый эксклюзивный клуб городских игроков. Вот так-то, Стас. Бог даст день, Бог даст пищу”. Интересно, что в течение всего ужина никто из семьи не задал мне ни единого вопроса о моей жизни в отдаленной стране. В постсоветское время странное равнодушие к Америке стало распространяться среди москвичей. Публика почему-то полагала, что она знает о Штатах всё. Тот факт, что человек живет в Америке, как бы говорил сам за себя. Фактически единственный личный вопрос был задан Любкой, когда она возилась с моим подбитым глазом: “Больно, Стас?”. Заботливые ее руки — время нанесло им урон больше, чем другим частям тела, — превратили мой фонарь в размазанное сине-оранжевое украшение сродни цветовым пятнам Кандинского. И всё же это было незабываемо — ее пальцы вокруг моего глаза.

Русская выпивка без философии считается пустой тратой времени. И наша не была исключением. Мы истощили уже все запасы доброго юмора, легкого сарказма и легкомысленных воспоминаний. Несмотря на ароматную водку и благодаря огромному количеству еды, мы становились всё трезвее и сумрачней; что называется, обкушались. Теперь мы поглядывали друг на друга как бы в предвкушении того, что называется “серьезным разговором”. Ребро болело, и философия становилась неизбежной.

“Что же, Игорь? Что же ты все-таки думаешь обо всем этом анекдоте?”

“Каком анекдоте?”

“Об империи, которая собиралась существовать вечно, но не дотянула и до 75 лет, перед тем как развалиться на куски?”

“Эта штука не дотягивает до анекдота, это история, а об истории и говорить нечего”.

“Иными словами, нет никакого смысла в подсчете невинных жертв и невинных злодеев, так что ли?”

“Есть только слепая удача и не менее слепая беда, вот что такое история. Как у вас в Америке говорят, right time and right place, wrong time and wrong place. А фактически хаотические завихрения на пути к окончательной инвентаризации”.

“И стало быть, стоя вокруг бильярдного стола, ваш клуб будет ждать ангела с Благой Вестью: Жизнь Есть Форма Существования Белковых Тел; так что ли?”

“Верная догадка, мой милый Стас Ваксино, властитель дум нашего поколения”.

Провожая меня, Любка Незабываемая жарко прошептала прямо мне в ухо, которое тоже слегка ныло из солидарности с ребром и глазом: “Не знаю насчет дум нашего поколения, но некоторые старые девушки до сих пор тебя помнят, мой Стас Ваксино”.

Славка подвез меня до дому в своем “ягуаре”, чей задок слегка провисал, как у стареющей, хотя всё еще в активном бизнесе, бляди. “Не беспокойся, Стае, через неделю я обменяю его на почти новый “порше”, — сказал он мне по-мальчишески. “Я не беспокоюсь”, — не очень-то хорошо ответил я.

Когда-то я любил его как своего собственного сына. Когда-то он приезжал ко мне из Ленинграда и немедленно интересовался последней доставкой нелегальной литературы из-за бугра. “Питер нуждается в литературе!”, — восклицал он с глазами полными пылающих убеждений. — Нам нужна настоящая литература по любому предмету: искусство, философия, религиозная мысль, права человека!” Он полагал себя революционером, подпольным связным. Встретив его сегодня, я был смущен и пристыжен оттого, что я так мало думал о нем там, в Америке. Сказать по правде, у него не было специального сегмента в моей памяти. Ублюдок, подумал я о себе, ты больше думаешь о персонажах своих книг, чем о реальной близкой душе.

В машине он мне говорит: “Ты знаешь, что моя мать была в тебя влюблена всю жизнь? Она и сейчас в тебя влюблена”. Я смотрю на его профиль молодого самоуверенного парня с мальчишеским крюкатом по новой моде. Он бросает на меня взгляд и усмехается. Классный малый! Я спрашиваю его, что с ним произошло за время моего отсутствия.

Поразительно! Оказывается, он умудрился отсидеть три года в тюрьме как один из самых последних советских “узников совести”. Глава гореликовского клана донес на него в КГБ. Нет, конечно, не мой старый кореш Игорь, а настоящий глава клана, Славкин дед Николай (бывший Натан) Горелик, коммунист с дореволюционным стажем, классик соцреализма по живописи, трижды сталинский лауреат, ну и так далее.

Когда Славкины родители переехали в Москву, юнец решил остаться с дедом на Набережной Крузенштерна. Они любили друг друга. Дед не принимал Славку всерьез с его “завиральными идеями”, а Славка не принимал “ископаемое” всерьез с его соцреализмом. Так было до одной ночи в 1988-м, когда после какого-то спора дед вдруг понял, что вырастил “настоящего белогвардейца”. Впав в невменяемое состояние, он стал названивать на Литейный и в результате спровадил внучонка в чекистское узилище. Только августовская революция 91-го освободила этого Мстислава, но он и не помышлял мстить. “Поверишь ли, Стас, — он говорит, — каждое утро я просыпаюсь с острым ощущением счастья. Я так счастлив, что это всё кончилось! Что именно? Вся эта история, которая не дотягивает до анекдота, как говорит мой смешной папа. Вся эта чудовищная империя и наша неуклюжая борьба за права, весь этот придурковатый дедушкин диамат и папочкин цинический романтизм. Я просто счастлив оттого, что весь этот пост-байроновский, пост-сартровский, пост-бахтинский постмодернизм, включая, прости, и твои сочинения, это российское блядское “лишнелюдие”, — закончилось!”

“А что ты собираешься делать, Славка?” — спрашиваю я.

“Деньги!” — он говорит.

“Да, между прочим, — он говорит, — ты не можешь дать мне сотню грэндов на пару недель?”

“Сто тысяч?”

“Ну да, сто тысяч баксов”.

“Боюсь, ты меня за кого-то другого принимаешь, Славка. Я ведь просто коллежский учитель в Штатах”.

“Ну, сколько ты мне можешь максимум дать на пару недель?”

Я делаю мгновенный расчет в уме и решительно перечеркиваю столь желанные кипрские вакации.

“Не больше, чем три”.

“И это пойдет, — говорит он с улыбкой. — Хотя бы на три дня отмажутся. Верну тебе три через неделю, щедрый дядюшка Стас. Я через год выплачу тебе тысячу процентов интереса”.

“Ты сумасшедший, мой мальчик”, — вздыхаю я.

Мы приближаемся к моему дому. Со своей главной башней, башенками и монументальными скульптурами, чудовищный чертог закрывает восточную часть московского небосклона.

“На что тебе этот денежный бизнес, Славка?” — я выговариваю этот вопрос с трудом, но и со жгучим интересом.

Небрежно, но и не без меланхолии, он выговаривает ответ: “Не кажется ли тебе, что я тоже имею право на свою личную утопию?”.

Вопрос на вопрос, в ответе зеро. “Похоже, что вы все тут слегка поехали”, — вздыхаю я. Он смеется: “Я тебе далеко не всё еще сказал, Стас Ваксино”. И тоже вздыхает.

Тем временем товарищ Кашамов Апломб Хардибабедович, только что выписанный из Склифософского, ковылял по ночному Садовому кольцу и думал свою постоянную тяжелую думу. Почему я являюсь водителем троллейбуса? Чего здесь больше, Судьбы или Произвола? Как мы пели в нашем пионерском детстве? “Мы родились, чтоб сказку сделать былью”. Давайте, начнем от печки. Я, Кашамов Апломб Хардибабедович, 43-х лет, родился в семье Хардибабеда, потомственного московского дворника. Почему же я-то не стал потомственным дворником? Кто мне ответит на этот вопрос? Ты, Мать-Природа? Это ты, наша великая материалистическая Природа, решила мою судьбу в качестве водителя троллейбуса? Кто ты, великая богиня материализма в твоем каменном с тяжелыми складками одеянии, сестра ты или мать Богини Судьбы? А может, ты дщерь ея, мадам? Кто отвечает за предназначения водителей троллейбуса, за их путевки?

Впрочем, пошла бы она подальше, эта армия послушных инструкциям гуманоидов! Меня интересует только один, мой частный водитель троллейбуса, Апломб де Кашам, сын Хардибабеда. Он что, результат твоей химической активности, Мать-Природа, прародительница Богини Судьбы?

Кто там еще сидит в твоем еврейском Синедрионе, кто занимается путевками водителей троллейбусов? Почему ты не родила меня тысячу лет назад, чтобы сделать водителем наций? Тамерланом, что ли? Почему ты не родила меня триллион лет назад в виде грязевого ядра кометы? Почему ты вообще-то не сделала этого данного Хардибабедовича водителем спецназовского броневика для своего вечного Синедриона, неважно, еврейского или антиеврейского? Почему ты лишила меня закрытых рационов, пакетов нала? Почему ты швырнула меня на похабные трассы Москвы? Почему ты привязала меня к этому гребаному 116-му с его неизбежными, как будто навеки предназначенными остановками? Почему ты избрала своей представительницей отвратную Софку Блинкину из троллейбусного депо Пролетарского района, эту слезливую лебедиху подозрительного происхождения, которая каждое утро выписывает мне путевку и смотрит на меня с такой отвратной симпатией, как будто она мне навеки предназначена, эта п. .да, конгломерат гинекологии, как будто она какой-нибудь еврейский ангелочек из музея?

Нет у меня никакой ненависти к евреям в моем сердце. У меня просто хороший нюх на них. Я просто по нюху чую жида в любой национальности. Они просто стараются набиться в мой 116-й, как их вонючие селедки, как будто не знают, что я предпочитаю ездить в одиночестве. Они предпочитают не знать, что для меня троллейбус — это просто мое собственное расширенное тело. Даже если оно вдруг от них освобождается, обязательно какой-нибудь хмырь в последний момент запрыгивает внутрь вместе со своими суетливыми идейками декадентского воображения. Так что чего вы меня спрашиваете, доктора, что спровоцировало мое “неадекватное поведение”? Если уж Мать-Природа вслепую сотворила меня водителем троллейбуса, пусть она и отвечает за последствия. Мэа не кульпа!

Продумав свою основную мысль до ее привычного завершения, Кашамов сел в провал асфальта возле дома министерства путей сообщения и там сидел без всяких мыслей и без движения всю ночь, пока Москва не взревела на Кольце тысячами своих движков.

Три года прошло с того дня в начале девяностых. Я снова приехал в Москву из Америки. За это время город приобрел глянец процветающей столицы. “Серп и молот” на крыше электростанции уступил место короне “Карлсберга” вроде бы окончательно. Монументальные скульптуры рабочих и крестьян, впрочем, уцелели, что и понятно: памятники социализма, “старые песни о главном”.

Недавно я узнал от Славки, который за это время стал довольно частым гостем у меня в окрестностях университета “Пинкертон”, что его родители в Москве больше не живут. У них произошли неожиданно, как сейчас стали говорить, достаточно кардинальные изменения. Оказалось, что Любка Незабываемая втайне от мужа приняла участие в лотерее американского посольства и выиграла “джекпот”: документы на право проживания в США, ну, эти пресловутые “зеленые карты”, дли себя и для членов семьи. Подхватив своего Игорька со всем его цэковским прошлым, предприимчивая фемина тут же переехала в Нью-Джерси, где они и поселились под крылышком широко известной среди эмигрантов Восьмой программы. Читателю придется дочитать до конца этот рассказ, чтобы узнать, что с ними произошло в стране больших возможностей.

Что касается их сына, то он сдержал свое слово. Не успел назначенный им срок истечь, как он привез мне тяжелый пакет с процентами. 3'000'000 долларов, как одна копеечка. “Гони расписку, Стас, и наслаждайся “лимонами”, — сказал он запросто. Таким образом я присоединился к американскому среднему классу мини-миллионеров. Я действительно наслаждался этими “лимонами”. Достаточно сказать, что теперь мое сердце перестало ёкать в те моменты, когда я открывал конверты со счетами и письма своего литературного агента. Сказать по правде, я потерял рвение к литературным делам и не без удовольствия окончательно выпал из литературного процесса. Случайно я наткнулся на большой заброшенный мотель на одном из флоридских островов под названием Большие Сосны. Я вложил один из моих трех “лимонов” в восстановление этого заведения. И дело с тех пор пошло неплохо. Ныне я приехал в Москву уже как капиталист для изучения деловых возможностей.

Иду по набережной Москва-реки. Среди ее обычного густого движения вижу желтую крышу троллейбуса. Это что-то мне напоминает но не могу припомнить, что именно. Троллейбус останавливается, я вижу номер 116, однако не могу пока что связать концы рассказа. Да и вообще, какое дело американскому преуспевающему бизнесмену до каких-то литературных потуг. Все-таки по еще неясному побуждении влезаю в 116-й и, наконец, увидев “львиную маску” в зеркале заднего вида, вспоминаю свою дикую поездку три года назад, как будто это был вчера. Даже имя того ублюдочного персонажа начинает высвечиваться из забвения. Шаман? Мамаш? Кашам? Кашамов! Неужели это опять он? Неужели я снова оказался клиентом того психопатического водителя? Тут я вижу снова его угрожающие гримасы, и все сомнения испаряются.

К счастью, я сейчас не один в 116-м. Не менее дюжины досужих пассажиров с удовольствием взирают на дух захватывающий вид Кремля с его летящими трехцветниками. В этой дюжине я вижу и американское семейство. Мама держит все вожжи в своих руках. “Майк, Кевин, Чэкстити, следующая остановка наша!” А вот еще один знакомый тип: престарелый советский еврей, по всей вероятности посещающий край своей юности после долгой эмиграции. “Товарищ, — обращается он к водителю, — следующая Зарядье, это есть правильно?” Он явно горд своим знакомством с Москвою и своим иностранным акцентом. Кашамов отвечает через усилитель: “Если знаешь, чего же ты спрашиваешь, старая жопа?”. Публика переглядывается.

Он не останавливается в Зарядье. Он останавливается только в темноте под Большим Москворецким мостом. Там он открывает все двери и командует: “А ну, все выметайтесь, поросята!”. Американское семейство пожимает плечами. “Как-то он странно относится к своим пассажирам, не правда ли?” Старый эмигрант восклицает с неудержимой страстью: “Это возможно только в хамской стране! Это импоссибл в другой стране! Каков народ, таков и шофер троллейбуса!”. Другие пассажиры, включая и меня, начинают выгружаться без лишних слов. Нервы дороже. Уже снаружи я вижу, как Кашамов и старый эмигрант обмениваются любезностями и жестами. В конце концов, первый одолевает второго и вышибает того из троллейбуса. В буквальном смысле, к сожалению. Ногой.

Избавившись от “балласта” (так он про себя называл пассажиров), Кашамов, ловко перетягивая старую веревку, привязанную к контактным щупальцам его тр-ср, сменил одну электрическую линию на другую. Затем он проделал правый поворот и проследовал вверх в сторону Василия Блаженного. Еще один правый поворот, и он начал пересечение реки по Большому Москворецкому мосту.

Двери его тролла всё еще были открыты, и пассажиры другой линии стали запрыгивать к нему на ходу. На горбу моста 116-й свернул налево, пересек все полосы, проломил перила и исчез из вида. Звуковой эффект ужасного всплеска был сравним, пожалуй, только с историческим выстрелом Царь-пушки, от которого сотни язычников, как гласит легенда, потеряли сознание.

Второй хор свидетелей и зевак

Корифей

Правда ли, что Кашамов направляется в Валгаллу?

Хор

Это правда, это правда! Он пришел к нам из Валгаллы

и теперь возвращается к подножию трона Одина!

Корифей

Правда ли, что он был грубоват со своими пассажирами?

Хор

Он был не особенно вежлив с ними. Но он знал что-то,

чего не знаем мы.

Граждане, граждане, что с вами, народ?!

Такие Кашамы опасны для нас! Жаль, что народ его вовремя

не казнил! Жаль, что он сам вовремя не казнил все знают кого!

Вы не забыли про острый мачете его, подаренный Кастро?

Он алкоголик, венерик и псих!

Он патриот, его имя, как стих! Он не такой, как мы все из теста,

он отдал жизнь свою в знак протеста!

Корифей

Да разве ж он не был простым вожаком городского рыдвана,

ответьте мне, братья, и вы, благородные сестры!

Хор

Он был мстителем этих многострадальных пещер обитанья, держателем наших жестоких и мудрых традиций.

Корифей

Значит, он движется нынче к Валгалле, не так ли?

Хор

Стая валькирий несет его к сонму героев!

Еще прогалопировала тройка годиков. Моя сеть “заброшенных отелей” разрасталась в Америке. Никто, конечно, не подозревал, что мое богатство изначально возникло в результате действий скандально известного Славки Горелика по отмыванию денег. В узком кругу литераторов и утонченных читателей, в котором я был известен, полагали, что я скопил капитал, откладывая потиражные. Впрочем, репутация в литературных кругах меня больше не интересовала.

О Славке, между тем, чего только ни рассказывали. Говорили, что он с ума сошел от любви к какой-то питерской гулящей девчонке. Что рассыпает миллионы, чтобы отыскать ее по мировым притонам. То ли он убил кого-то на этой почве, то ли его самого несколько раз застрелили. То ли он продал российский ультра-крейсер Китаю, то ли этот крейсер сбежал из Китая и ищет его, чтобы выяснить отношения. Появляясь у меня в Вирджинии, он начинал за столом рассуждать о необходимости очищения воздушной среды от последствий безудержного злостного пердежа, вкладывая в это как метафизические, так и сугубо реальные смыслы. Сестры, живущие в моем доме, хихикали: “Ох, уж эти новоруссы!”.

Что касается его родителей, то ты, Игорь, отказался от своего сына за то, что тот “стал воплощать в себе всё худшее, что может быть в капитализме”. Не исключено, впрочем, что это он отказался от тебя в связи с упомянутой в предыдущем абзаце твоей фундаментальной идеей. Так или иначе, старшие Горелики устроились неплохо в старом Новом мире. Ты, Игорь, стал почтенным бильярдным маркером в эксклюзивном клубе за плотными шторами на Кони-Айленд Авеню. Жена твоя Любка открыла агентство по продаже недвижимости под вывеской “The Unforgettable Reality”. Господь да не оставит вас, ребята! Оставив за спиной историю СССР, вы все-таки умудрились сделать вполне приличную американскую “историю успеха”.

Однажды вечером в конце июля я снова прибыл в Москву. Целью приезда было открытие моего первого русского мотеля под названием “Заброшенное пристанище”. Я оставил дома багаж и пошел прогуляться среди знакомых пейзажей, что всё еще были дороги мне как бывшему русскому писателю и патриоту.

Рискуя показаться банальным, я все-таки должен признаться: я люблю Красную площадь, этот центр величия в сумбурной столице. Здесь рядом с Лобным местом и Мавзолеем Ленина после какого-нибудь кислотного дождя иногда проступают следы сталинских железобетонных сапог. Конечно, есть что-то зловещее в этих объектах национального достояния, но скажите, сердце какого русского не испытывало сердечной привязанности к этим булыжникам, а мистер Стас Ваксино, хоть и не вполне завершенный образец русскости, не является исключением.

Стараясь припомнить, что произошло в этом околокремлевском пространстве три года назад, я подошел к Большому Москворецкому мосту. На его горбу я увидел толпу, не менее сотни мужчин и женщин, стоящую в церемониальном бдении; иные со свечками в руках. Я подошел и обратился к ним дипломатически: “Могу ли я узнать, дамы и господа, что заставило вас собраться в месте, столь малоподобающем для общественных акций?”.

Удивленные лица повернулись ко мне. “Как так? Неужели вы забыли? Мы отмечаем тридцатую годовщину трагического подвига Апломба Хардибабедовича Кашамова!” Я тут же вспомнил гигантский всплеск, учиненный троллейбусом, ведомым бунтующей рукою. “Я видел это моими собственными глазами”, — сказал я не без гордости. “Однако простите меня, почтенные граждане, ведь это случилось не тридцать, а три года назад, не так ли?” Участники бдения хмурятся. “Послушайте, иностранец, не смейте бросать сомнения на наши ритуалы. Пора сомнений миновала. Понимаете?”

Я замечаю, что некоторые в толпе покашливают, как бы прочищая свои глотки, другие же испускают слегка приглушенные рулады. Ба, да ведь это не что иное, как хор! Третье появление хора в этой истории, для точности. Я бормочу, не адресуясь ни к кому из них лично: “Насколько я помню, там были люди, что вскакивали в тролл на ходу. Интересно, кто-нибудь уцелел?”. И хор взмывает.

Хор

(волнуясь, как море)

Да что же считать нам отдельные жертвы? Ведь речь же идет

об Апломбе Великом, что отдал живот за народ

и остался бессмертным!

Корифей

Вниманье, вниманье, вниманье, товарищи, граждане, дамы!

Сегодня он явится миру, сегодня иль никогда!

Хор вперился в металлическую рябь реки. Через несколько минут дымный свет появился под поверхностью.

Он медленно приближался, таща за собой шлейф ила, несомненно содержащий множество секретов этой столицы. Застывший хор благоговейно взирал, как пятно превращалось в 116-й с водителем Кашамовым за рулем. Честно говоря, я не узнал бы парня, если бы встретил его на улице. Он, казалось, был сделан из цельного куска мыла. Двигаясь по реке, он не обращал никакого внимания на толпу поклонников на мосту в той же манере, в какой Великий Ленин не обращает внимания на неистощимый поток посетителей Мавзолея.

Корифей

Братство мое и сестричество! Верные дети Апломба Кашама!

Славу сейчас пропоем в честь великого духа Реки!

Хор

Сквозь грозы сияло нам солнце свободы! Плывет 116-й гордый ковчег!

Сквозь чистые воды, сквозь мутные воды Веди нас, величественный человек!

Троллейбус исчезает под мостом и вновь выплывает из-под моста на другой стороне. Он уходит всё дальше, постепенно превращаясь в пятно света, в желтую песчинку, в ничто.

Декабрь 98 — июнь 99

Авторский перевод с английского

ОБ АВТОРЕ

Василий АКСЕНОВ — родился в 1932 году в Казани, окончил 1-й Ленинградский педагогический институт. Впервые опубликовал два рассказа, затем повесть “Коллеги” в журнале “Юность” в 1959 и 1960 гг. Автор 20 романов, многих пьес, сценариев, повестей, рассказов и статей. Один из составителей и участников знаменитого альманаха “Метрополь” (1979), за что подвергся травле со стороны официальных органов Союза писателей СССР и советской печати. В 1980 г. был вынужден уехать в США. С 1982 г. — член редколлегии “Континента”. Живет в Москве и Вашингтоне (США), где преподает русскую литературу в Университете Джорджа Мейсона.

Content

Аксенов Василий Блюз 116-го маршрута

Василий Аксенов. Блюз 116-го маршрута. Рассказ

ОБ АВТОРЕ