Юрий Корчевский

Ушкуйник

Глава 1

Родителей своих Мишка не помнил. Жил он с дедом и бабкой в их ветхой избёнке на берегу речки в селе Чижи, что под Хлыновым раскинулось.

Трудное детство выдалось у Мишки. Дед был совсем дряхлым, и приходилось мальчику самому и коз пасти, и крышу латать, когда протекала, и дрова на зиму заготавливать. Зимы в Вятских краях суровые, а силёнок мало. Пока ребёнком был, хворост собирал, а уж когда подрос, с дедовым топором в лес ходить стал — сушняк рубить да вязанками домой носить. Хворост быстро прогорал, и ходить за ним в лес приходилось каждый день. Не то — самостоятельные мужики: те деревья валили, пилили и в санях вывозили.

А ещё — голодно зимой. Однако научился Мишка силки ставить. Когда птица попадёт или заяц, тогда праздник в доме — мясным духом пахнет.

Каждое воскресенье бабка водила Мишку в церковь, на службу. В церкви ему было интересно: высоко над головой росписи чудные — ангелы парят, свечи горят, ладаном пахнет, оклады у икон златом-серебром сияют — лепота! И вокруг нарядные все, особливо купцы. Те всегда в первых рядах, а беднота да голытьба позади толкается.

Мальчик любознательным был, бабку вопросами донимал: «Что там написано?» Только что бабка сказать могла, когда сама неграмотная? Однако любознательного мальчонку заприметил приходской священник — пригрел, грамоте учить стал. А Мишка и рад. Случится время свободное и, когда службы в церкви нет, к священнику бежит.

— Эта буковка — «аз», эта — «веди», а эта — «ижица».

Священник терпеливо показывал Мишке буквы в большой церковной псалтыри, а тот не переставал удивляться диковинным обозначениям, старательно выведенным рукой писца, а ещё тому, что у каждой буквы своё, говорящее название!

Беден был Мишка, не мог купить ни бумаги, ни пергамента, ни чернил. Из письменных принадлежностей только и было, что перьев в избытке. И учился Мишка писать зимой на снегу, а летом — на пыльной земле пальцем или хворостиной. Однако сметлив он был не по годам — схватывал всё на лету, впитывал знания, как губка воду, и памятью Господь его не обидел. К весне он уже весь алфавит знал и читать умел — пока, правда, по слогам.

А ещё священник его числам учил. Сперва, пока счёт до десятка шёл, Мишка на пальцах считал. А потом при храме вроде церковно-приходской школы образовалось, и он вместе с другими ребятами стал её посещать.

Смелым был Мишка — жизнь заставила. От деда защиты и помощи по дряхлости его ждать не приходилось, вот и бился Мишка на кулачках, когда обижали. Не смотрел, что обидчик старше и ростом выше. Часто сам бит бывал, и синяки не сходили, но уважать себя заставил. Весь Мутнянский конец знал, что малец обиду не спустит. Мутнянский — это от речки, Мутнянкой прозванной. Несколько улиц, часто кривых и коротких, конец образовывали. И селились на таких концах люди одного ремесла.

Мутнянский конец был местом, где жили лодочники. Кто долблёнки делал — это когда из ствола толстого дерева нутро выдалбливается, а потом снаружи обтёсывается, а кто и плоскодонки ладил. Узка долблёнка, но вёрткая, ходкая на воде. Плоскодонка пошире будет, на ней хорошо грузы возить.

Мишка мечтал иногда: «Как вырасту, тоже лодки делать стану».

Востребованное ремесло — Мутнянка в десяти шагах от избы протекает, впадает в Вятку. А где реки, там и спрос на лодки есть. И инструменты у деда есть — в сарае. Только вот заниматься ремеслом сил у него уже нет.

Так и рос паренёк — как почти все его сверстники: работой любой занимался, не гнушаясь, лишь бы на еду заработать, потому как деда с бабкой тоже кормить надо.

Только после одной встречи жизнь Мишкина изменилась.

По селу весть пронеслась: колокол в церковь Успения Пресвятой Богородицы привезли. Он лежал во дворе на жердях, дожидаясь подъёма на колокольню. Узнав о колоколе, сбежались ребята посмотреть вблизи на сверкающее диво. Большой колокол, на солнце блестит, а понизу — вязь славянскими письменами.

И стал Мишка те буковки читать. Слушают ребята, рты раскрыв. Многие и постарше изрядно, да неграмотны вовсе.

Обошёл Мишка колокол, надпись прочёл. А рядом купец оказался. Послушал он Мишку и подошёл после.

— Никак грамоте обучен?

— Разумею.

— Сколько вёсен тебе?

— Бабка говорит — двенадцать.

— Хм, а живёшь где?

— На Мутнянском конце.

— У лодочников?

— А га.

— И считать умеешь?

— А до десяти десятков.

— Ты гляди-ка, — удивился купец. — Кто же тебя научил?

— Священник Питирим — да вот же его церква. Купец раздумывал, с любопытством оглядывая паренька.

— А как тебя звать-величать?

— Михаилом, — солидно ответил Мишка.

— Заработать хочешь?

— Кто же не хочет?

— Это верно, да вот только не у всех получается. Ты вот что: приходи завтра ко мне в лавку — на Огневищенском конце, спросишь Аникея Лазарева.

Купец огладил бороду, перекрестился на икону надвратную и вышел с церковного двора. А Мишку любопытство распирало — чего от него купцу надобно?

Ночью он спал беспокойно, а утром, едва проснувшись и ополоснув лицо, задал курам корма и — на Огневищенский конец.

Идти было недалеко, Чижи — село невеликое. Добежав до лавки, Мишка остановился в нерешительности. В лавку заходили и выходили люди. Наконец он решился и тоже вошёл.

Ого! Лавка оказалась больше, чем дедова изба. И чего только на полках не было: тюки тканей разных цветов, платки, ещё чего-то, чему Мишка и названия не знал. Оробел парень, застыл у порога. Неудобно ему стало, видя такое богатство вокруг, за свою драную рубаху и босые ноги.

— Ты чего встал — проходи!

Из-за прилавка вышел давешний купец.

— Здравствуй, Михаил.

— И вам доброго дня, дядя Аникей.

— Разговор у меня к тебе есть. Помощника я к себе в лавку подыскиваю — чтобы грамотный был, счёт вести мог. Был у меня помощник, да только зимой лихоманка его забрала. Давай-ка проверим, насколько ты учён. Держи!

С этими словами купец сунул Мишке в руки, покрытые цыпками, вощёную дощечку и деревянное писало.

— Пиши: два прибавить три.

— Чего писать, дядя Аникей, — пять будет.

— Откуда знаешь?

— Так это — из головы.

— В уме, что ли, посчитал?

Аникей заставил Мишку писать разные слова, складывать и вычитать простые числа. Выполненным заданием остался доволен.

— Подходишь ты мне, парень. Вот только видок у тебя! — покачал он головой. — Всех покупателей мне распугаешь!

Мишка смутился. Он и сам это понимал, да денег на новую одежду у него не было. Видел парень монетки несколько раз, но в руках держать не приходилось.

— Ты честен ли, не воруешь? — неожиданно спросил купец.

— Как можно? — возмутился Мишка. — Я же крещёный, в церкву хожу.

— Ну, это я так, для порядка. Согласен ли ты работать у меня? Жалованье положу — одна деньга в седмицу.

Мишка не знал, что и сказать. Одна деньга — это много или мало?

Купец расценил Мишкино молчание по-своему.

— Ну, харчи в обед, само собой — мои.

— Согласен! — выпалил паренёк.

— Однако же, — продолжал купец, — в таком виде тебе работать нельзя. Вот как сделаем. Я тебе рубаху и порты подберу. Как придёшь в лавку, будешь переодеваться. А заработаешь деньжат — за одёжу рассчитаешься, рубаха и порты твоими станут.

Обрадовался в душе Мишка, но виду не показал.

До обеда они вместе тюки тканей перетаскивали да пересчитывали. Товар перекладывал в основном Аникей, диктуя пареньку:

— Шёлк красный из Синда — один. Атлас хорезмский, лазоревый — один.

Не успевал Мишка — сроду на восковой табличке писалом не писал, от того и язык от усердия высунул.

До обеда они трудились, отрываясь от дела, когда покупатели заходили. В обед купец лавку прикрыл. На чистой тряпице снедь разложил: яйца варёные, кусок белого хлеба, лук, редиску, жбан кваса выставил. Квас вкусный, на ягодах сварен. От вида яств таких у Мишки аж скулы свело, но он терпеливо ждал, когда купец первым вкушать начнёт.

Такой вкуснятины паренёк ещё не пробовал. После перекуса снова принялись за работу, пока в лавке не стемнело.

— Тебя где черти носили! — стал ругаться дед, когда Мишка явился домой. — С утра глаз не кажешь, уж на дворе вон темень какая, а его всё нету да нету!

— Не ругайся, деда, я работать у купца Лазарева стал. Он мне рубаху и порты новые справить обещал.

— Тогда другое дело, — смягчился дед. Мишка похлебал постной похлёбки с горбушкой чёрного ржаного хлеба, да и спать отправился. Утомился за день с непривычки, аж пальцы на правой руке ломило.

И пошёл день за днём в работе. Приходил Мишка в лавку в своей драной одежде, переодевался, а дальше — что Аникей скажет. Тюки подносил к прилавку, ткань помогал отмерять, на вощёной табличке записывал, сколько какой продано. За месяц освоился, обвык. Да так ловко стал управляться, что не успеет ещё Аникей распорядиться, как Мишка уже и так несёт то, что купец хотел. И записывать не забывал — даже без напоминаний. А в конце месяца Аникей торжественно вручил ему четыре деньги и за одежду распорядился:

— Носи, заслужил. Обувку тебе ещё справим, дай только срок. На младшего приказчика похож будешь.

Как на крыльях летел Мишка домой — так хотелось похвастаться перед дедом и бабкой обновками! Ни с кем из ребят по пути не разговаривал, боясь выронить монеты, что во рту, за щекой держал.

Долго разглядывали дед с бабкой обновы, в руках мяли. Бабушка даже прослезилась на радостях.

В один из дней, когда Аникей надолго отлучился, Мишка сам переложил тюки на полках: шёлк — к шёлку, ситец — к ситцу, атлас — к атласу. Да не просто переложил, а с учётом цвета — оттенки одного цвета к одному месту снёс. Так и покупателю удобно, и купцу. Раньше все тюки и рулоны вперемешку лежали.

Явившийся под вечер Аникей удивился.

— Это кто же в моей лавке так похозяйничал?

— Подумал я, — сказал Мишка, — что лучше один материал в одно место сложить, другой — в другое, кучкой. И нам сподручно, и покупателю товар видно.

Аникей хмыкнул, удивлённый, походил у стеллажей.

— Ладно, пусть полежит покамест, а там видно будет.

Нововведение прижилось. Да и опыта паренёк уже немного набрался. Явится покупательница, а Мишка сразу к ней:

— Чего изволите? У нас весь товар отменный, заморский.

И сразу рулоны раскатывает. Слова словами, а перед яркой да красивой тканью ни одна женщина не устоит, хоть немного, но купит.

Смотрел на него Аникей и дивился:

— И откуда ты такой взялся? Прямо купец прирождённый! А года возьмёшь, взматереешь, так и меня обскачешь!

Через месяц Аникей лавку пораньше закрыл.

— Пойдём-ка со мной.

И с Мишкой — на торг, что в центре был, на площади. Не торжище, конечно, как в Нижнем Новгороде или Пскове, но свои ряды есть — мясной, рыбный, оружейный…

Купец подвёл Мишку к сапожникам.

— А есть ли у вас сапожки короткие лёгкие для юноши?

Мишка аж расцвёл. Никто его так раньше не называл.

Перемерили несколько пар, пока не подобрали по ноге — красной кожи, мягкие, на подошве из толстой свиной кожи. Поторговавшись, — какой базар без торга? — купец скинул цену, да и купил.

— Носи, помощник, заслужил. Я слово купеческое давал, стало быть, исполнить должен. И ты себе на носу заруби: коли слово дал — держи! Кровь из носа — держи! Тогда люди тебе верить будут и уважать тебя станут. И под слово твоё и товар тебе в долг дать могут али другое чего. Понял ли?

— Понял, дядя Аникей.

С приходом Мишки у купца дела пошли веселей. Подвёл парень итоги за один месяц, за другой — выросла прибыль-то.

А через два месяца купец сказал озабоченно:

— За товаром ехать надо, пока тепло и реки полноводны. Подсобки-то уже пустые, сам видишь — весь товар в лавке выложен. Ежели один в лавке останешься, сдюжишь ли?

— Цены знаю, отмерять могу, счёту обучен. Справлюсь, дядя Аникей.

— Боязно. Вишь — Бог детей нам не дал, супружница здоровьем слаба, ей бы с домашним хозяйством справиться, а в лавке и опереться не на кого, окромя тебя.

— Я не подведу, дядя Аникей.

— Не кажи гоп, пока не перепрыгнешь! Увидим по осени. Я ведь не в соседнюю деревню еду — аж в Псков. Хорошо, если с ветром повезёт — попутный будет. На ушкуе-то против течения идти придётся, за вёслами попотеть. Да пока товар скуплю, да пока назад… Раньше чем через месяц, а то и поболе, не возвернусь. Выдюжишь?

— Спать-есть не буду, а не подведу.

— Ну — дай-то Бог.

Через несколько дней купец уехал, дав парню кучу наставлений. В общем-то Мишка и сам знал, что делать — освоился уже в лавке. Однако слушал Аникея со всем вниманием. Он — главный в лавке, хозяин!

Мишка из кожи вон лез, стараясь угодить каждому покупателю. Хоть пару пуговиц продать, но только не отпустить без покупки. Когда покупателей не было — в лавке убирался, пыль протирал, мелкий товар повыгоднее на прилавке раскладывал.

За хлопотами время летело, и Мишка с сожалением отметил, что лавка почти опустела — кончался товар. Когда уж Аникей явится?

Но пришёл день — распахнулась дверь, и на пороге появился весёлый, слегка пьяненький, загорелый купец.

— Ну, здравствуй, Михаил!

Обвёл взглядом полки и глаза вытаращил.

— А где товар-то?

— Продал, дядя Аникей!

— Не может быть! — не веря глазам своим, купец заглянул в опустевшую подсобку. — Хм! Ну, тогда вот что. Давай сначала телегу с товаром разгрузим, а уж потом считать будем.

Они перетаскали баулы, рулоны и тюки в лавку и сложили кучей посередине. Купец уселся за прилавок и начал по вощёным дощечкам сверять. Потом деньги пересчитал. Всё сошлось до полушки.

— Молодца, Мишаня! Выходит — мне снова за товаром ехать можно? А что? Вполне до осени, до ледостава ещё ходку сделаю. За рвение и честность ещё две деньги тебе к жалованью добавляю!

Купец был доволен, отсчитал деньги. Рад был и Мишка. Нанял он плотников — стены у избы на два венца поднять, да печников — печку поправить. Зима, чай, впереди.

Преобразилась избёнка. Дед с бабкой не нарадуются. Мишка себя добытчиком почувствовал, даже ходить стал степенно, а не вприпрыжку, как раньше.

Через неделю купец и в самом деле снова за товаром уехал, успокоенный успешной Мишкиной торговлей. Хорошо теперь: товара много, выбор большой. Мишка со временем в покупателях разбираться стал, не лебезил перед каждым. Зайдёт в лавку молодица, а он ей:

— Ах, как тебе к лицу вот этот шёлк! Личико ещё краше и приятней будет. И все женихи — твои.

Зардеется девушка и обязательно купит шёлку.

К мужской половине — другой подход. Зайдёт, к примеру, женатый человек, Мишка к нему со всем вниманием.

— Вот аглицкое сукно, износа не будет — как есть заморское. И подклада к нему, да пуговицы оловянные. Коли желаете — медные есть, но подороже. А четыре аршина возьмёте, так я и скидку дам.

Насчёт скидок Мишка подсмотрел на торгу — у купцов новгородских. Те со свеями да прочими немцами общались, у них переняли. И пошёл, пошёл товар… Так что, когда Аникей с новой партией товара явился, Мишка большую часть первой партии уже продал. Подивился Аникей:

— Да у тебя талант купеческий, парень!

Он посчитал деньги, сверился по записи — сошлось.

— И ты молодец, Михаил, и я не промах оказался. И знаешь, почему?

— Скажи, дядя Аникей.

— Нужного человека найти непросто. Один идёт, увидел камень и пнул его. А другой этот камень подберёт, очистит его, а это — самородок золотой. Постарше будешь — поймёшь.

Прошёл год. На жалованье купеческом вырос Мишка, отроком стал. Идёт по улице — девчата заглядываются. В селе его уже узнавали и, несмотря на его молодость, здоровались уважительно. Вот только у Аникея здоровье сдавать начало, тяжело стало ездить за товаром.

— Михаил, я вот что думаю, — обратился как-то купец к Мишке. — Ты уже в торговом деле поднаторел, не пора ли тебе на ушкуе за товаром ходить? А я уж в лавке как-нибудь, по-стариковски управляться буду.

Мишка и сам видел, как непросто давались Аникею торговые вояжи. Одно удерживало раньше от такой помощи хозяину — сам возрастом не вышел. Это здесь, в Чижах, Михаила знали. А явись он в тот же Новгород — кто с недорослем дела вести захочет?

Меж тем торговля обороты набрала, купец лавку расширил, свой ушкуй купил. Не ладья, конечно, но всё же своё судно. Известное дело — доставка товара в Чижи на чужом судне дорого купцу обходилась: «За морем телушка — полушка, да рупь перевоз». И команду свою купец набрал — четыре человека. Жалко было Аникею, если поднятое дело прахом пойдёт.

Перед первым плаванием долго наставлял купец Михаила — к кому идти, какие цены за товар давать.

— Смотри, ты человек новый — обмануть могут. Товар сочти и лично проверь — каждую штуку.

— Хорошо, дядя Аникей, я понял.

— Для команды ты — начальник. Кормчему подчиняется команда в деле речном — куда судно править, где паруса поднять, где на ночёвку встать. А кормчий — тебе. Для него ты — это как я. Уяснил ли?

— Боязно. В лавке я освоился, а тут — взрослыми мужиками командовать! Вдруг взропщут, ежели что не домыслю, дядя Аникей?

— Прежде чем команду дать, обдумай её трижды. Коли дурные приказы отдавать будешь, на смех поднимут. А солидно, с умом держать себя станешь — и взрослые подчинятся. Кормчий Павел — человек надёжный, ему довериться можно. Трудно будет — с ним посоветуешься. Ты совету бывалых людей не гнушайся, в том сраму нет. А вот ежели склонишься к какому решению — уже не отступайся, до конца иди.

Аникей отдал Мишке матерчатый пояс с зашитыми в нём монетами.

— Пояс не снимай в дороге, а когда на место прибудешь, на торг с ним не ходи — лихие люди враз срежут, даже и не почувствуешь.

— Ага, понял, дядя Аникей.

— Тогда с Богом. Пошли, до ушкуя провожу.

У берега, у бревенчатой пристани покачивался на волнах кораблик. Сперва он показался Мишке большим — двадцать шагов в длину, шесть — в ширину, да мачта посередине.

— Здравствуйте, добры молодцы! — поприветствовал команду купец. — Ноне с приказчиком моим младшим — Михаилом — пойдёте. Слушайте его, как меня самого. Первое плавание у парня, если что не так — подскажите. Да думаю, на реке-то Павел всё знает, чай — три десятка лет за веслом.

Михаил с пристани спрыгнул на ушкуй. Палуба непривычно качалась под ногами. Мужик из команды отвязал причальный конец, и ушкуй медленно отвалил от причала.

По лицу Аникея, изборождённому морщинами, текли слёзы. У Мишки сжалось сердце. Вот сгорбленная фигурка купца на берегу реки исчезла за поворотом. Ушкуй уверенно шёл вперёд, в неведомые дали.

Матросы уселись на вёсла — выгрести на стремнину. Они были заняты своим привычным делом, а Мишка не знал, куда себя деть.

— Поди сюда, — позвал с кормы Павел, стоявший за рулевым веслом. — Стой рядом, за берегами приглядывай, запоминай. Ходка у тебя первая, но мыслю — не последняя, потому — пригодится. Ты ещё молодой, у тебя всё впереди.

Ушкуй выбрался на середину Вятки, и его подхватило течением. Кормчий приказал поставить парус. Матросы потянули за верёвки, расправившийся парус хлопнул на ветру, надулся, и судно ускорило ход.

— Повезло, видишь, нам, — и ветер попутный! — радовался Павел.

Мишка больше глазел по сторонам. Он никогда не уплывал от Хлынова так далеко. Родные Чижи, село возле Хлынова, он знал. В самом городе бывал — а вот дальше?

— Дядя Павел, а кто на левом берегу живёт?

— Какой я тебе дядя? Павлом зови. А живут там разные племена-народы. Чуваши, черемисы, мордва. Они больше под Казанское ханство тяготеют.

— А далеко ли нам плыть?

— Далековато, парень. Сначала спустимся по Вятке до впадения Пижмы, по ней поднимемся до самых её верховьев, потом — волоком до Ваи, из неё — в Усту, дальше — Ветлуга, а уж из неё — в Волгу. По-татарски она Итилем называется. А там сам решай — в Нижнем Новгороде пристанем али в другие города — Ярославль, скажем, добираться будем. Только хозяин твой, Аникей, в Нижний всё время ходил. Он и ближе, и ярмарка там знатная — все товары есть.

Мишка про себя решил, что и он первую ходку за товаром в Нижний сделает. Боязно далеко забираться.

— Хорошо идём, — довольно улыбаясь, сказал Павел. — Вятка ноне полноводная, отмелей нет, и ветер попутный, да и течение помогает.

После полудня на берегу показались дома.

— Павел, а это что за село?

— Не село — городок. Котельнич называется, Хлыновского уезда.

Тянулись берега, поросшие лесом. Иногда, завидев приближающийся ушкуй, к воде подходили какие-то люди, приглашая пристать к берегу.

— Павел, чего это они?

— Товар предлагают: шкурки, рыбу вяленую али сушёную, поделки из дерева — ложки, лопаты, грабли.

— Чего же ты мне раньше не сказал?

— Зачем тебе рыба да ложки?

— Они не нужны, а меха можно было бы посмотреть.

— Эх, молодо-зелено, а ещё приказчик, — добродушно улыбаясь, сказал Павел. — Меха надо брать по весне, в крайнем случае — ранним летом. Когда зверя зимой добывают, мех гуще, такой и греет лучше. И от выделки мездры качество зависит. В этом деле глаз набить надо — пощупать, присмотреться.

— Верно, я как-то не подумал. Я ведь у Аникея больше тканями занимался.

Когда начало смеркаться, Павел направил ушкуй к берегу и пристал в заводи, объяснив Мишке, что здесь им предстоит ночевать. Видно, стоянкой этой пользовались и ранее — на поляне остались выжженные круги от костров.

— Павел, ещё не темно, дальше плыть можно.

— Плыть-то можно, только как в темноте потом дрова для костра искать да кашеварить?

Мишка пристыженно замолчал. И здесь Павел прав. Говорил же Аникей: «Трижды подумай, прежде чем что-то сказать».

Матросы с ушкуя нарубили сухостоя, развели костёр и подвесили закопченный котёл, зачерпнув воду из реки. В забулькавший кипяток щедро сыпанули пшена, нарезанного сала, соли с перцем.

Вскоре от котла пошёл ароматный дух. Павел, помешав варево, попробовал.

— Готово! Мужики, садитесь трапезничать. Все уселись в кружок вокруг снятого с огня котла и потянулись к нему ложками. А у Мишки и ложки-то своей не было. Хоть плачь от досады!

Павел ухмыльнулся, сходил на ушкуй и принёс деревянную — из липы — ложку.

— Держи! Впредь имей свою.

Ещё один урок преподал Мишке кормчий. Кулеш был горяч и вкусен. Мишка заработал ложкой.

— Не части — по очереди, по кругу.

И здесь оплошность! Не бывал ранее в походах парень, не ел гуртом, не знал мелочей. Кушать сначала начинал кормчий, как главный на судне, за ним, по очереди — члены команды.

Матросы с аппетитом ели. Мишка, прислушиваясь с интересом к их неспешному разговору, не заметил, как вокруг сгустилась тьма, на небе высыпали звёзды. Лицо от близкого огня костра раскраснелось, стало даже жарко, а со спины подступала ночная прохлада — приходилось поворачиваться к костру то одним, то другим боком, чтобы согреться.

В животе у Мишки разлилась приятная тяжесть, веки стали слипаться.

— Первую вахту несёт Никанор, за ним — Трофим.

Все, кроме вахтенного, улеглись спать. Павел устроился на ушкуе, остальные расположились на берегу.

Усталый Мишка, подложив руку под голову, снова и снова вспоминал впечатления первого дня пути и пытался представить себе другие города, в которых они побывают. А воображение несло его ещё дальше — в иноземные страны с другой стороны Чёрного моря, о которых говорили матросы. Неведомые и далёкие, как Стожары, поблескивающие над головой…

Ночь прошла спокойно, и Мишка отлично выспался. Утром, едва только забрезжил рассвет, вахтенный развёл костёр, вскипятил воду и бросил туда горсть травяного сбора. Попили горячего душистого настоя, похрустели сухарями и — снова в путь.

От реки тянуло сыростью, было зябко. Но потом поднялось солнышко, пригрело. Около полудня Павел скомандовал опустить парус, налёг на рулевое весло. Ушкуй стал поворачивать вправо и вошёл в русло небольшой реки.

— Пижма, — пояснил Павел.

Снова подняли паруса и шли под ними почти до вечера.

— Везучий ты, парень: ветер всё время попутный, под парусом идём, на вёсла не садились, — сказал за ужином кормчий.

После кулеша — снова в сон. Только поспать не удалось. Когда наступило время второй вахты — ближе к первым петухам, — раздался всполошный крик:

— Тревога! Тати!

Все мгновенно вскочили и бросились к ушкую. Расхватали из носового рундука топоры да сулицы — эдакие коротенькие метательные копья в три локтя длиной — и кинулись назад на полянку, где вахтенный Капитон с кем-то схватился. В слабых отблесках едва горевшего костра Мишка никак не мог разглядеть — кто с кем дерётся. Недолго думая, он бросил в костёр валежник. Костёр ярко вспыхнул и осветил поляну.

Четверо чужих, обросших мужиков в драной одежде дрались с командой. Чужаки, держа в руках дубины довольно жуткого вида, напирали, пользуясь превосходством в длине своего оружия. Силы были примерно равны, и бой шёл с переменным успехом. Слышались крики ярости, стоны от ушибов, крепкий матерок.

Мишка никак не мог определиться, что ему делать. Павел крикнул:

— Помогай!

Чем? Как? Мишка выхватил из костра горящую головню, подскочил сбоку к нападавшему мужику и ткнул ему головней в лицо. Мужик взвыл, волосы у него на бороде затрещали и вспыхнули. Он заорал, бросил дубину и схватился за лицо.

Матрос — а это был Никанор — тут же воспользовался удобным случаем и сулицей ткнул нападавшего в живот. Мужик рухнул на землю и засучил ногами. Мишке стало страшно, он отбежал в сторону.

Численный перевес сразу сказался, разбойники дрогнули и, когда Трофим раскроил топором голову ещё одному татю, побежали и скрылись в тёмном лесу.

— Фу, отбились! Сколько же этого дерьма развелось — ни тебе по дороге с обозом проехать, ни на стоянках отдохнуть спокойно не дают. Раненые есть? — спросил Павел.

— Кажись, у меня рука сломана, — простонал Капитон.

На него напали неожиданно, и он не успел защититься. Благо тревогу поднял.

Корабельщики содрали толстую кору с дерева, наложили её на руку и всё обмотали холстиной. Спать уже никто не ложился.

— Молодец, парень, ловко ты головней в харю-то ему ткнул! — похвалил Павел. — А вообще-то знай, что какое-никакое оружие у нас в носу ушкуя лежит: топоры, сулицы, даже меч.

Мишка кивнул и спросил:

— А почему у него волосья на бороде затрещали?

— Тати по лесам сидят, бани годами не видят, и руки после жирной пищи о бороду вытирают. Промаслена борода-то, потому и загорелась. У тебя по годам твоим малым борода ещё не растёт, откуда тебе об этом ведать.

За полдня они успели подняться до верховьев Пижмы. Тут река уж вовсе узкая стала, в иных местах борта о берега задевали. От берегов команда и отталкивалась жердями. Мишка с интересом ждал — чем это кончится? Всё оказалось проще.

На берегу показался мужик в одних портах — без рубахи и босой.

— Всё, добрались до волока! — довольно сказал Павел.

Мужик на берегу подошёл поближе.

— Что, хозяин, перетаскивать будем?

— Будем.

— Две монеты.

Кормчий протянул мужику приготовленные деньги. Мужик свистнул залихватски — так, что уши заложило. Вскоре из леса появились ещё мужики, ведущие коней в узде.

Ушкуй выволокли на берег, поставили килем на жёлоб из брёвен, густо смазанных пахучим дёгтем, впрягли лошадок и потащили-поволокли. Команда шла следом.

Волокли судно часа три, потом столкнули его в небольшую речушку — носом по течению.

— Счастливо добраться!

Матросы стали отталкиваться от берега жердями, и ушкуй, подхваченный течением, медленно двинулся вперёд.

— Ну, видел теперь, что такое «волок»? Мы из Пижмы в Ваю перебрались. Ещё две речки впереди, и мы в Волге. А там уж плыви куда хочешь.

— Павел, а почему нельзя по Вятке в Каму? Я слыхал, что Кама в Волгу впадает.

— Спору нет, можно и так. Реки полноводные, и деньги за переволок платить не надо. Только закавыка одна есть. Там, где Кама в Волгу впадает, город татарский стоит, столица ихняя — Казань называется. Мимо никак не пройдёшь. И — мытари, что деньги со всех судов взимают в пользу хана казанского. К тому же путь сей — длиннее, а потому дольше. Понятно? — Спасибо, понял.

Торгуя в лавке Аникея, Михаил даже не подозревал о множестве преград, стоящих у русского купца на его пути за товаром, и тонкостей, о которых купец не должен был забывать. Это если погода благоволит, нет дождя или бури.

Через неделю ушкуйники добрались до Нижнего Новгорода.

Мишка считал, что Хлынов — город большой. Оказалось, он ошибался. Нижний был велик, даже громаден. Стены крепости каменные, а не из дубовых брёвен, как в Хлынове. Ярмарка — глазом не окинешь! А шуму-то!

Сперва Мишка растерялся. Да вспомнил наставления Аникея. Пояс с деньгами в рундук сунул, предварительно отсыпав немного. С ними и отправился на торг.

Длинными, извилистыми рядами тянулись навесы. Торговцы сбивались в ряды — мясной, рыбный, меховой.

Нашёл Мишка и ряд, где торговали тканями. А тут уж он в своей тарелке: щупал, тянул на разрыв ткань — не ветхая ли? Торговался за каждую полушку. Сбросил ещё цену за опт. Продавец в конце, когда уже по рукам ударили, удивился:

— Гляди-ка, — мал, а ухватки, как у матёрого купца. Тебе куда товар доставить?

Мишка объяснил, где стоит ушкуй.

Забрёл он в оружейный ряд. Долго приценивался и купил себе нож обеденный, малый, в чехле. Без него, как без рук, — ни хлеба отрезать, ни мяса. Гордо повесил на пояс — все-таки первый нож.

И снова по рядам: прикупил пуговиц оловянных, медных и даже несколько штук из жемчуга. Дорогие — страсть, но только богатые модницы и в Хлынове, и в Чижах были.

Ещё бы ходил Мишка по торгу, да солнце на закат пошло. Пришёл на пристань, а там уже матросы перекидывают тюки и рулоны тканей на ушкуй. Удивился Мишка: подвода с верхом гружёна товаром была, разгрузили, — а на ушкуе места не убавилось. Это сколько же телег с товаром в ушкуй войдёт?

Следующим днём Мишка закупил шёлк синдский из-за Великой стены, парчу персидскую. Закупил бы и ещё разных товаров, от обилия которых разбегались глаза, да деньги в поясе к концу подходить стали. Зато знал теперь молодой приказчик, какие товары и почём есть в Нижнем.

И решил Мишка, что не только тканями торговать надо. Много чего диковинного узрел на Нижегородской ярмарке паренёк, а на редкий или необычный товар завсегда свой покупатель найдётся. Например, бумага — тоже из Синда. Грамотеев, что писать умеют, в Хлынове немного, но они есть. Стало быть, надо взять немного, попробовать. Ведь ещё в детстве слышал он от деда, что нельзя класть все яйца в одну корзину. И в торговле так же. Шире выбор у покупателя быть должен, тогда и купец с прибылью будет. Эх, открыть бы своё дело, да денег мало, скопить требуется. «Впрочем, какие мои годы, — подумал Мишка, — ещё успею, а терпения и прилежания мне не занимать».

Этим же вечером, после приёма и перегрузки товаров ушкуй двинулся в обратный путь, потому как за стоянку у пристани платить надо было, а денежки Михаил считать умел.

До сумерек они изрядно спустились вниз по Волге, остановились на ночёвку на левом берегу. Правый — это уже опасно: чужие, не русские земли. Можно не только товаров лишиться, но и самой жизни. А уж с утра — известными путями: поворот на Ветлугу, затем Уста, Вая, волок до Пижмы, а там уж и Вятка. Почитай, дома.

В Чижах подивился купец столь быстрому возвращению, удовольствия скрыть не мог. На радостях в качестве награды отсыпал Мишке медяков. Купил молодой приказчик на торгу деду с бабкой мешок муки, крупы гречневой да пшённой. Для стариков — целое богатство. Первая ходка за товаром — не последняя, а кто о стариках, кроме него, позаботится?

Однако же и ещё монеты оставались. И Михаил решил найти им разумное применение. Помнил он, какая растерянность и какой страх овладели им при нападении разбойников. Жизнь свою и товары нужно уметь защищать, не то перед татями от ужаса застынешь, как лягушонок перед змеёй.

На счастливый случай, по соседству, через дом от Мишки, жил отставной воин из боярской дружины — Митрофан. В одном из сражений с татарами ранен он был в левую руку. Сам выжил, а рука усохла, даже кружку с водой удержать ею не мог. Вот к нему и обратился Мишка следующим днём.

— Здравствуй, сосед Митрофан!

И туесок с мукой на стол поставил. Знал уже — деловой разговор с подарков начинать надо.

— И тебе доброго здоровьичка, Мишаня! Как дед с бабкой?

— Живы пока, хворают понемногу.

— Года! Тебя чего видно не было?

— Так за товарами на ушкуе в Нижний ходил.

— Эвона как! Неужто одного Аникей-купец отпустил и деньги доверил?

— Истинно так!

Для убедительности Мишка перекрестился.

— Потому к тебе и пришёл, Митрофан. Помощь нужна.

— Не помощник я, Мишаня. Вишь, рука немощна, не владею ей.

— Не торопись. Митрофан. На стоянке тати на нас напали. Команда отбилась с трудом. А я и оружием никаким пользоваться не умею. Ткнул разбойника горящей головешкой в лицо — вот и весь мой отпор. Научи оружием владеть, ведь для этого и одной правой руки хватит.

— Садись. Долгий разговор у нас получается. Лет-то тебе маловато, не всякое оружие в руках удержишь. А его ведь не только держать надо — ещё и владеть им, атаки ворога отбивать.

— Так что же мне теперь — несколько лет ждать, пока вырасту? — обиделся паренёк.

— Экий ты торопливый. Я раздумываю, что подобрать под твоё сложение, чтобы посильно было. Копьё али меч не по руке тебе ещё — тяжеловаты. Пожалуй, кистень — в самый раз!

Это уж потом кистень причислят к разбойничьему оружию. В средние же века пользоваться кистенём не гнушались и лица княжеского звания, бояре и знатные горожане. Ходить по городу в мирное время с мечом на боку было дурным тоном. А кистень что? Спрятал его в рукаве — и не видно. А случись, лихие людишки в тёмном переулке нападут — защита!

Делались кистени из разных материалов: железные, свинцовые, из морёного дуба, из кости. Были они разной формы, размеров и веса. Для повседневного ношения — полегче, а для боя, да против защищенного бронёй противника — тяжёлые, и не круглые, как шар, а шипастые. Броню пробить они, конечно, не могли, но сталь на шлеме гнули при ударе так, что череп раскалывался, как орех.

К кистеню прикрепляли ремень из тонкой, мочёной кожи или железную цепочку, а на запястье надевали петельку. Вытряхнул из рукава в ладонь кистень перед броском — и оружие к бою готово. Метнул во врага, подтянул за цепочку — и оно снова в руке. Удобное и скрытное оружие. Так всё это подробно растолковал Митрофан Мишке.

— Ну и последнее — о цене. Я не жлоб, чтобы с соседа последнюю рубаху снимать, но полагаю, по ногате за день занятий будет в самый раз.

— Весь день не могу, Митрофан, мне в лавке быть надо.

— Целый день тебя никто и не просит. После работы поупражняемся немного, но по возможности — каждый день. Оружие — любое — каждодневных упражнений требует. Кистень-то у тебя есть?

— Откуда? Я же не знал, что ты его выберешь!

— А пойдём в Кузнечную слободу — там и подберём тебе кистень по руке.

Мишка не стал откладывать покупку в долгий ящик, тем более — Митрофан сам предложил сходить. Старый воин привёл его в дом знакомого кузнеца, вернее — в его кузницу за домом. Мишке здесь показалось жутковато с непривычки. Стены в копоти, в печи огонь гудит, поддуваемый подмастерьем с помощью мехов. Сам кузнец по пояс голый, только фартук кожаный впереди. Левой рукой щипцами раскалённую докрасна железяку на наковальне держит, а правой — молотом по железяке бьёт, искры во все стороны летят. От звона уши заложило.

Увидев вошедших, кузнец кивнул головой, ударил железяку ещё несколько раз и сунул её в горн. Вышли во двор. После кузницы июньское тепло показалось прохладой.

— Давненько не видел я тебя, Митрофан. Здравствуй!

— И тебе здоровья, и Бог в помощь, Мартьян!

Вот, привёл соседа своего, кистень по руке приобрести хочет.

— Это можно.

Кузнец подошёл к ящику, откинул крышку:

— Выбирай!

У Мишки глаза разбежались. Однако Митрофан сразу потянулся к небольшому железному шару на узком кожаном ремешке.

— Похоже, этот по руке парню придётся. Ну-ка, возьми в ладонь, сожми.

Мишка взял увесистый шар. Кузнец и Митрофан с интересом уставились на его руку.

— В самый раз. А вырастешь — новый подберёшь. Надень-ка петельку на руку.

Оба — и Мартьян и калека-воин — растянули ремешок.

— Да, как по нему делал. Берём. Торговались они недолго. Мишка потратил почти все вой деньги, но покупкой остался доволен.

У дома Митрофана расстались.

— До завтра, сосед, вечером жду. — И старый воин ушёл в дом.

Зайдя в свой двор, Михаил решил опробовать покупку. Подойдя к сараям, оглянулся — не видит ли кто? Для начала метнул грузик в доски. Тот отскочил и пребольно ударил парня по колену. Мишка чуть не взвыл от боли. Нет, уж лучше пусть Митрофан поучит.

Так и повелось. С утра Мишка в лавку идёт — торговать, а после работы — к соседу.

— Вытряхни грузик из рукава, — учил Митрофан. — Можешь сразу снизу бросать — без замаха, но удар при этом несильным получится, да и придётся он только по животу. Помни, что от кирасы или щита грузик отскочить может.

Митрофан вытащил из кармана репу и положил её на вкопанное короткое бревно.

— Попади!

У Мишки из десяти попыток удалась только одна.

— Иди домой и упражняйся.

Только через неделю, когда он сносно стал попадать в цель, Митрофан стал учить его попадать в цель движущуюся. Он привязал к бечёвке репу, потащил её по траве.

— Ударь.

К своему стыду, Мишка ни разу не попал по цели.

— Иди, занимайся сам.

Пришлось уговорить соседских мальчишек таскать репу на бечёвке, купив им сладкого петушка на палочке. Он измучился сам и загонял их, пока не научился попадать в репу с первого раза.

Митрофан проверил его умение, похвалил.

— А теперь ударь сбоку. Смотри, как надо!

И снова Мишка упражнялся. Потом пришёл черед учиться кистенём выбивать оружие из руки врага. Причём высшим мастерством было не просто выбить, а и забрать оружие противника себе.

— Вот, гляди, как надо это делать. Грузик кидаешь чуть в стороне от сабли или меча, а потом делаешь резкий рывок в сторону. Грузик начинает наматывать ремешок вокруг лезвия. И теперь резко — на себя. Саблю или меч пальцы держат, а твоя рука-то сильнее пальцев, — выдернешь оружие у врага. Только когда меч или нож к тебе полетит, не поранься, за себя уводи и — на землю.

Дома Мишка воткнул палку в поленницу и стал упражняться на ней. Не всё выходило гладко, доставалось и палкой в лоб — хорошо ещё, что не кистенём.

Вот только учёбу вскоре пришлось прервать. В лавке продали часть товара, и купец, выручив деньжат, отправил Михаила за новой партией. А Мишка возьми да и предложи ему:

— Чего вхолостую ушкуй гнать? Надо местных товаров купить — воска, мёда да мехов на все деньги. Продам — прибыль будет, на все вырученные деньги нового товара куплю — двойная выгода.

— Я уж и сам об этом думал. Одно плохо — долго продавать, на всё лето застрять можно.

— А зачем стоять? Оптом продать! Прибыль не столь велика, но всё же с выгодой будем.

Купец помялся.

— Пробовал я не раз, но пока от своего товара избавишься, в лавке — в Чижах — уже пусто.

— Лучший выход — поставить в Нижнем свою лавку и нанять приказчика, пусть торгует.

— И об этом думал. Только честного человека трудно найти. Он ведь там без хозяйского глаза будет. Думаешь, такие как ты — грамотные, честные да разворотливые — на каждом углу валяются?

— И всё же я попробую.

— Смотри, Михаил, моими деньгами рискуешь.

— Без риска удачи не видать. Купец надолго задумался.

— А, семи смертям не бывать, одной же не миновать. Попробуем!

Два дня они закупали шкурки лисы, енота, барсука, волка, скупали бочонки с мёдом. Воска только не нашли. Погрузились в ушкуй, и отправился Мишка во вторую свою ходку.

Едва они добрались, как он на торг побежал. Сыскал покупателя на мёд, который тот забрал сразу же. Вот с мехами пришлось побегать, пока выгодно их пристроил. А самое главное — договорился о регулярных поставках. Особенно оптового покупателя интересовали шкурки белки, бобра и соболя.

Торговать мехом Михаилу понравилось. Товар лёгкий, ушкуй не перегружен, по течению стрелой летит. А собираясь в обратный путь, кроме обычного товара — тканей, — он набрал соли в мешках, рассудив, что впереди осень, крестьяне рыбу, мясо солить будут, и цены на соль сразу же возрастут.

Удивился Аникей быстрому его возвращению, расщедрился на премиальные. А за соль попенял:

— Когда ещё засолка начнётся? А покамест товар стоять будет. Деньги всё время в обороте, в движении быть должны, тогда они прибыль принесут.

Но Мишка не стал ждать у моря погоды: он нанял подводу, погрузил на неё мешки с солью и отправился к рыбакам, что артелями на берету приживались. Одни рыбу ловили, другие её коптили, солили, вялили. И соль была нужна всегда.

Соль была товаром почти стратегическим. Каждый имел на поясе маленький мешочек, где был запас соли вперемешку с перцем. Солили каждое блюдо по вкусу, обильно.

И продал-таки Михаил соль. Не сразу продал — за два дня. Рыбаки взяли четыре мешка и подсказали, что к кожевенникам ещё съездить можно. Те взяли сразу, молча отсчитав деньги.

К исходу второго дня вернулся Мишка в лавку к Аникею, вывалил из суконного мешочка груду монет на прилавок.

— Считай, дядя Аникей. Здесь — за соль.

Не рвачествовал Мишка, не ломил цену, покупатели же рассчитались по совести. И получилось в итоге, что соль вышла «сам-два», то есть двойная прибыль.

Купец только ахнул.

— У тебя лёгкая рука, парень, и талант торговать. Помяни моё слово: ещё пару лет, и ты свою лавку в Чижах или Хлынове откроешь и переплюнешь всех. Я, почитай, всю жизнь купечествую, а с твоим приходом обороты выросли. Чутьё у тебя на выгоду. Станешь богатым — не забудь старика.

Глава 2

В неустанных трудах и хлопотах минул год. Мишка вытянулся, мышцы налились силой, и он уже не походил на того пацанёнка, которым три года назад пришел к Аникею. Постоянные физические упражнения, плавание на ушкуе на свежем воздухе и сытная пища сделали своё дело.

Приоделся Михаил: сапоги да кафтан купил, ходил в шёлковой рубахе, а не в рванье. И про деда с бабкой не забывал — их тоже принарядил. Кистенём баловался: то голубя зазевавшегося сшибёт, то воробьев несколько, и мясной приварок к супчику не помешает. К Митрофану регулярно захаживал, когда не уезжал за товаром.

Тот научил Мишку ножи метать — снизу, сверху, из-за спины. Мишка приобрёл хороший, боевой нож. Силу в себе почувствовал. Идёт по бревенчатому тротуару — мужики первыми здороваются, несмотря на возраст.

Деньжат скопил, подумывая вскорости своё дело открыть. Одна загвоздка — помощника нет. За товаром уедешь — лавку закрывать надо. Позарез нужен помощник, да только где его найти?

Вспомнил Мишка слова Аникея, что хороший приказчик на каждом углу не валяется. Прав он был.

Жалко Мишке купца — быстро постарел Аникей за год, сдал, всё чаще про болезни свои заговаривал. Видел Мишка — тяжело уже ему даже в лавке одному управляться. Дальше без помощника — никак. И дело своё открыть Мишке хотелось, и уходить от Аникея было жалко. Ведь купец его в люди вывел. Оставь его сейчас Мишка — захиреет Аникеева лавка, потому как сам ездить за товаром он не сможет. А деньги, сколько бы их ни накопил, имеют свойство кончаться, если кубышку не подпитывать.

Но с весны всё начало меняться. Взять хотя бы первую после зимы ходку за товаром. В лавке уже пустовато стало, и Мишка едва дождался, когда с рек лёд сойдёт. Реки полноводны были, течением несло сучья, упавшие деревья и другой мусор.

Кормчий Павел, едва Михаил заикнулся о ходке, почесал затылок:

— Опасно! С деревом-топляком столкнуться можно. Пробоины от них такие, что ушкуй вмиг затонет — едва успеешь за борт прыгнуть.

— А вперёдсмотрящего посадить?

— Не учи учёного. Только и он не всегда топляк под водой разглядит. Ладно, давай попробуем потихоньку.

Трудная ходка выпала. Ушкуй едва уворачивался от полузатопленных деревьев, вперёдсмотрящего обдавало брызгами холодной воды. Помогало лишь то, что Павел помнил наизусть все отмели, повороты да ещё глубины по-весеннему полноводной реки. На волоке их ушкуй оказался первым после зимы.

Неплохо продал свой товар Мишка — обозы уже не ходили, а судоходство толком ещё не началось, и потому приезжих купцов-конкурентов было мало. Закупился на все деньги и — в обратный путь. Течение встречное, сильное, ветра нет — парус не поставишь. И пришлось команде на вёслах сидеть, работая до седьмого пота и кровавых мозолей на ладонях.

Уже когда в Вятку вошли, заметили на правом берегу человека. Увидев ушкуй, он стал размахивать руками и что-то кричать, явно стараясь обратить на себя внимание.

Павел посмотрел на Михаила.

— Что делать будем?

— Подойдём поближе. Узнать надо, чего он хочет.

Когда подошли к берегу, стало видно, что это башкир. На голове — национальный головной убор колаксын — шапка, отороченная мехом дикой лисы, халат, расшитый орнаментом. Человек был явно не из бедных.

— Эй, урус, купи невольницу — задёшево!

— Зачем она мне?

— По хозяйству помогать будет — не знаешь, зачем невольница нужна?

— Не надобна!

— Тогда я её утоплю!

Ушкуй стоял в тридцати аршинах от берега — приходилось перекрикиваться. Павел опасался подходить ближе — вдруг это засада, а разговор о невольнице — приманка.

— Зачем в поход брал, если утопить хочешь?

— Конь пал, везти не на чем.

Объяснение правдоподобное. Только невольников всегда пешком гнали. Скорее всего, единственная причина — грязь. На лошади с трудом пробраться можно, да и то — если ехать не по дороге, а по траве, где земля ещё держала.

— Ладно, что хочешь за невольницу?

— Пять таньга.

Мишка пересчитал последние оставшиеся монеты — всего четыре.

— Четыре дам.

Башкир задумался на мгновение:

— Ни тебе, ни мне — четыре с половиной!

— Нет у меня столько — только четыре! С ярмарки иду, все деньги в товар вложил. Богом клянусь!

Башкир скривился, как будто лимон раскусил.

— Э-э-э, давай!

— Ты хоть невольницу покажи, — вмешался Павел, — вдруг это старуха немощная!

— Твоя правда, смотри товар!

Башкир махнул рукой. Из-за кустов вышел ещё один башкир — в драном войлочном халате. Он тащил за волосы молодую девушку — девчонку почти.

— Смотри, урус!

Лицо девчонки было в синяках, одежда местами порвана.

— Дяденьки, спасите от поганых! — взмолилась девушка. И тут же получила от башкира кулаком в спину.

— Молчи, невольница, а то я тебе язык отрежу! Видишь, мужчины разговаривают!

Ушкуй подошёл поближе к берегу, но не пристал. Михаил оторвал кусок ткани, завернул монеты и бросил их на берег. Башкир в колаксыне ловко поймал монеты на лету, развернул, пересчитал.

— Всё честно. Забирай товар.

Он подтолкнул девушку. Та рванулась, вошла в воду, замерла на мгновение — уж больно вода холодна. Потом дёрнулась вперёд, протянула руки. Сидевший на носу Трофим ухватился, приподнял её и поставил на палубу ушкуя. С подола мокрого платья стекала вода, босые ноги посинели от холода.

Команда оттолкнулась от мелководья вёслами, отошла от берега и вывела ушкуй на стремнину. Полагаться на порядочность незнакомых людей, тем более — неверных, как прозвали на Руси мусульман, было бы верхом неосторожности.

Не занятый греблей Михаил подошёл к девушке. Та без сил опустилась на палубу, не в состоянии ещё поверить в неожиданное спасение.

— Как тебя звать?

— Елизаветой батюшка нарёк.

— Лиза, значит. Откуда ты, из каких краёв?

— Рязанская я.

Рязань была удельным княжеством, не подвластным великим московским князьям.

— Как к башкирам попала?

— Он меня у татар перекупил, видно, к себе в улус думал привезти, а тут распутица. Кони у него из сил выбились, а подо мною — пал.

— Отдыхай, поешь вот.

Мишка достал из холщового мешка краюху хлеба и кусок сала, быстро нарезал и протянул девушке. Но Лиза взяла только хлеб и жадно впилась в него зубами.

— А сало чего же не берёшь? Неужто тебя в мусульманство обратили?

— Так ведь сейчас Троицкая седмица, пост, мясное вкушать грешно.

— Странствующим, воинам и болящим — можно. Что-то ты набожная сильно!

— Так отец мой убиенный, царствие ему небесное, священником в селе был, пока татары не напали.

Девушка осенила себя крестом.

— Так ты сирота теперь?

— Выходит — так.

— А меня Михаилом зовут, я приказчиком у купца Аникея служу. Мы из села Чижи, что рядом с Хлыновым. Да ты ешь, ешь.

Мишка отошёл к стоящему на корме Павлу.

— Чего теперь с ней делать-то?

— Сам купил, сам и решай. К деду с бабкой своим определи, пусть домашнюю работу делает — печь истопить, похлёбку сварить, в избе подмести, кур накормить.

— Верно, и как я сам сразу не догадался.

Первым делом по приходу в Хлынов они стали разгружать ушкуй. Не бросать же его с товаром у пристани!

Когда первая подвода с тканями подъехала к лавке Аникея, купец удивился:

— Это что ещё такое?

— Да вот — невольницу купил, Лизаветой звать.

Купец неодобрительно посмотрел на Михаила.

— Сколько на свете живу, отродясь невольниками не торговал. Богомерзкое это дело!

— Да ты что, дядя Аникей! Я же не торговать её взял — из плена башкирского выкупил. Сирота она, из Рязани.

— Тогда совсем другое дело! Ну, раз сам купил, сам с ней и определяйся.

Они продолжили разгружать товар.

Уже поздно вечером, при свете лучины, стали подсчитывать, сколько чего куплено и почём.

Сидевшая до того в углу лавки Лиза подошла поближе к Михаилу, писавшему на восковых дощечках, вгляделась.

— Любопытствуешь?

— А можно мне?

— Неужто писать-читать умеешь?

— Батюшка научил.

На Руси писать-считать умели монахи, люди боярского и княжеского звания, немногие купцы да житии люди — писари и столоначальники. А уж грамотные женщины — редкость необычайная. «Хм, похоже, приобретение ценное».

У Аникея сразу ушки на макушке, стойку сделал, ровно охотничий пёс. И к Мишке ласково:

— Зачем тебе ещё один лишний рот в избе? Продай её мне.

— Не торопись, дядя Аникей, я и сам ещё с Лизаветой не определился.

Похоже, Лизавета — грамотный работник, удачно Михаилу в руки попала. Хитёр Аникей, с ходу ситуацию оценил, перекупить предложил. Однако если она и в самом деле грамотна да прилежна — самому пригодится.

Они закончили подсчеты, Аникей отсчитал Михаилу деньги, и молодой приказчик отправился с невольницей к себе домой. Супротив ожиданий дед с бабкой встретили невольницу приветливо. А уж когда Мишка объявил, что Лизавета сирота и выкуплена им из неволи, то и вовсе стали относиться к ней, как к дочери.

Бывшая невольница вскоре освоилась на новом месте. Работницей она оказалась хорошей. Каждый день Мишка отмечал перемены в избе: то занавеска новая появилась на печи, где дед спал, то стол до желтизны выскоблен. Миски намыты, приготовлено вкусно, в избе чистота. Не промахнулся с приобретением молодой приказчик. И набожна — каждое воскресенье спозаранку в церковь на службу ходит.

Через неделю Михаил со спокойной душой отправился на ушкуе в очередную ходку за товаром.

Они спустились по Вятке вниз и немного не добрались до Пижмы, когда вперёдсмотрящий Капитон закричал:

— Ладья впереди тонет!

Все сгрудились у борта. Прямо по курсу, в двух сотнях саженей, завалившись на правый бок, погружалась в воду ладья.

— Не иначе — с топляком столкнулись, — сказал Павел и сразу же: — Ну, чего рты раззявили — на вёсла! Людям помочь надо!

Гребли мощно, да течение мешало. Наконец они оказались у ладьи. Почти в ту же минуту она ушла под воду, пустив большой воздушный пузырь. В воде барахтались несколько человек. Команда хватала их за одежду и затаскивала на борт. Вытащить удалось двоих — остальных отнесло течением в сторону, и они скрылись под мутной водой.

— Эх, беда-то какая! Спаси, Господи, их души! — сказал Павел.

Спасённые лежали на палубе, хватая ртом воздух. Одежда промокла насквозь, людей трясло от пережитой опасности и от холода.

— Никанор, Трофим — быстро сухую одёжу! Принесли старенькую, но чистую и сухую одежду. Михаил взялся раздевать одного из спасённых. Тот схватился за кафтан:

— Не тронь!

Он сел на палубе, опершись на руки, потом ему удалось встать. Разделся донага, натянув сухое. Из промокшей одежды вытащил кожаную трубочку — вроде пенала, сунул её себе за пазуху. И сделал он это, вроде как бы укрывшись от чужих взглядов. Ладно, мало ли какие у человека секреты, может, деньги у него там!

Незнакомцы выжали свою одежду и повесили на верёвку — сушиться. Подошли к корме.

— За спасение — спасибо и низкий вам поклон. Оба поклонились. Павел и Михаил ответили тем же.

— Вы кто же будете? — полюбопытствовал Павел.

— Хлыновские мы. Я — Костя Юрьев, сотник. А это — товарищ мой, Василий. Кого нам благодарить?

— Я — кормчий, Павел.

— А я — приказчик, Михаил. Судно — купца Аникея, из Чижей, что под Хлыновым.

— Бывал я в твоём селе, многих знаю. Куда путь держите?

— Известно куда — на торг, в Нижний.

— Нас подбросите?

— А куда от вас деваться? Не на татарский же берег высаживать?

— Вот и ладненько.

Оба спасённых уселись на палубе у мачты и стали что-то тихо обсуждать.

— Повезло мужикам, что мы подвернулись, — повернулся к Павлу Михаил.

— Им-то повезло, — нахмурился Павел, — а нам — не знаю пока.

— Почему так?

— Костя Юрьев — в Хлынове личность известная. Храбр, не в одном бою участвовал. Только он к Москве тяготеет, под руку князя московского, Ивана Третьего, вятичей отойти призывает. Много у него сторонников, да не все. Потому и неизвестно, чем нам их спасение обернётся.

О таких верхах Мишка ещё не задумывался. Он просто торговал у купца, выживая.

За время плавания на ушкуе Костя часто беседовал с Михаилом.

— Тебе сколько уже?

— Четырнадцать вёсен.

— Парубок уже. Грамотный?

— Даже писать умею, — похвастался Мишка.

— Ого! Такие нам нужны!

— Кому это — нам?

— Позже узнаешь. Ты как к татарам относишься?

— Как к ним можно относиться? Одно слово — ироды!

— Верно! Так и дальше они славян гнобить будут, пока ярмо ихнее не сбросим.

— Больно велика тёмная сила.

— Потому что княжества раздроблены. Каждый князь сам за себя, ещё и у соседа норовит земельку оттяпать. В единстве наша сила, Михаил.

— А что я? Я — человек маленький. Делаю, что купец Аникей велит.

— У купца один интерес — мошну набить.

— А как же! Каждый человек свой интерес блюсти должен. Кто моих престарелых деда и бабку кормить-одевать должен?

— Деньги не только торговлей добыть можно. Ещё и на меч взять.

— Это на дороге разбойничать, что ли? Не по мне!

— Зачем разбойничать? Я и сам татей вешал бы вдоль дороги, чтобы другим неповадно было.

— Не пойму я что-то тебя, Костя.

— Рядом с нами, — вон берег, — черемисы, чуваши, удмурты проживаются, под рукой татарской ходят. Вместе с татарами нападают, кровь из народа нашего пьют.

— Татарва к Хлынову редко подходит, да и отбиваться у вятичей пока получается. Для них другие города — побогаче да полакомей есть: Рязань, скажем, или Москва, Псков да Владимир.

— Как баба рассуждаешь! Пусть соседа моего ограбят, лишь бы меня не тронули!

Помолчали.

— Ты, Михаил, каким оружием владеешь ли?

— Кистенём да ножом.

— От татарина — злого да свирепого, до чужого добра охочего, кистенём не отобьёшься.

— За стенами крепостными отсижусь в случае чего. У нас в Чижах крепость сильная, брёвна на стене дубовые, в три обхвата.

— Мал ты ещё, не понимаешь, что любую крепость взять можно. Обольют татары стены деревянные земляным маслом да подпалят стрелами с горящей паклей, вот и падёт крепость.

Мишка озадачился. Не было у него воинского опыта, не знал он, что крепость любую можно взять, как бы крепки стены её ни казались. Но любое укрепление защитниками сильно. Велико упорство жителей да умение воинов — долго крепость осаду держать сможет, до прихода помощи от соседних городов.

— Ноне летом великий князь Иван Третий поход на Кремль готовит. Войско вятское вместе с московским идёт. Покажем татарам, что сильна Русь. Повезёт — так с трофеями вернёмся.

— Сам сказал — если повезёт. А я на везение полагаться не привык, работать надо.

— Тебя не переубедишь. Ничего, какие твои годы, сам поймёшь ещё.

Потом были ещё разговоры, но больше — пустые: о погоде, видах на урожай, торговле.

В Нижнем, когда к пристани причалили, сошёл Костя со спутником своим, попрощался с Михаилом.

— Жизнь ты мне с командой своей спас, то помнить буду. Но и ты слова мои не забывай. Не хочешь на татарина спину гнуть — готовься, искусством воинским овладевай. А будет желание свидеться — приходи в Хлынов. Я у Никольского храма живу, на углу у спуска к реке. Бывай!

— И тебе удачи, Костя!

Юрьев с товарищем своим, Василием, быстро исчезли в толпе. Занятный человек этот Костя. Другие говорят больше о пропитании, о том, где деньжат заработать, а этот всё больше о татарах, о Хлынове, о великом князе Московском. Чудно!

А потом нахлынули дела — свой товар продать, новый для лавки купить. И не до воспоминаний о Косте стало.

Нынче на торгу только и разговоров было, что о татарах. Ходили слухи — Орда снова собирается пройтись по русской земле. И не старался Мишка специально слушать эти разговоры, а никуда от них не денешься. Придёшь к продавцу, а там покупатель. И всё о татарах речь идёт.

И хотел или не хотел того Михаил, а запали эти разговоры ему в душу. В последний день уже, когда ушкуй товарами был загружен, прошёлся он по оружейному ряду — прицениться. От луков да стрел сразу в сторону шарахнулся, как цены услышал. За такие деньги деревню купить можно.

Не подозревал раньше Мишка, что оружие так дорого стоит.

Пошёл в другую лавку. На стенах щиты висят — круглые, квадратные, вытянутые. На прилавке мечи и сабли в ножнах, ножи, в углу копья стоят, сулицы, рогатины. В другом углу — бердыши да боевые топоры сталью сверкают. Разбежались глаза у приказчика. Что купить? Эх, надо было бы с соседом Митрофаном заранее поговорить. Да уж больно разговоры на торгу тревожные. А ну как и в самом деле татары нападут? Неизвестно ещё, когда на ярмарку и попадёшь, за стенами крепости отсиживаясь.

Поглядел Михаил и на то, как другие оружие покупают: в руки возьмут, взмахнут, баланс да прикладистость проверяя, пробуя остроту лезвия на волосах руки. Ушли покупатели, а он всё так и не решался что-то для себя выбрать. Видя Мишкину нерешительность, к нему подошёл продавец.

— Я уж давно за тобой наблюдаю, парень. Первый раз в лавку оружейника зашёл?

— Первый. Хлыновский я, приказчик у купца Аникея, что сукном торгует. Разговоры тревожные на ярмарке у вас. Вот и решил я себе что-нибудь прикупить.

— Прикупить! Это не ткани, не понравились — родне подарил. От оружия зависит иногда, сохранишь свою жизнь или нет. Опыт-то есть какой?

— Да откель ему взяться?

— Вижу, парень ты молодой. Так и быть, помогу выбрать. Тебе самому что больше нравится?

— Не знаю пока.

Продавец, он же, похоже, и сам кузнец-оружейник, судя по мозолистым рукам, задумался.

— Так, копьё да рогатина в строю хороши, а ты не воин, чтобы в шеренге обороняться. Стало быть, и щит тебе пока без надобности. Меч тяжеловат, он для крепких мужей. Пожалуй, тебе по рукам сабелька будет. Есть тут одна у меня — лёгонькая, как под тебя ковал.

Он залез под прилавок и вытащил саблю в ножнах. Её внешний вид Мишку не впечатлил — ни украшений в виде камней на рукоятке, ни плетения серебряного на ножнах, ни блеска завораживающего от лезвия.

— Ты не смотри, что скромна. Красивое оружие — дорогое, на приёмах у князя-боярина к месту. А ежели для дела — в самый раз. Возьми-ка в РУку!

Мишка послушно взял ножны, с лёгким шелестом вытащил саблю, легко взмахнул ею. Сабля сидела в руке как влитая. Продавец забрал саблю, провёл лезвием по волосатой руке. На коже осталась чисто выбритая полоска.

— Бери, не пожалеешь.

Начали торговаться. В оружии Мишка понимал мало, но как торговаться — знал и делал это с удовольствием. В итоге он сбил цену чуть ли не вдвое. Ударили по рукам, и продавец обмотал саблю с ножнами холстиной.

— Владей! Только вот что: салом иногда лезвие смазывай и помни — железо воды боится. И ещё: пояс кожаный купи. У тебя поясок уж больно узкий.

На последние медяки приобрёл Михаил и пояс — тут же, на торгу. Хороший пояс — из свиной кожи, широкий, толстый, с медной пряжкой. И — сразу на ушкуй, ведь солнце клонилось к закату, надо от пристани отчаливать — платить за стоянку было просто нечем.

Уже на Ветлуге развернул он своё приобретение — полюбоваться. Павел выглянул из-за спины.

— Зачем тебе сабля?

— На торгу сказывают — татары зашевелились, новый набег на Русь готовят.

— Тьфу ты, нечистая! — выругался Павел. — И чего им на месте не сидится! Только сабля без умения — железяка простая.

— Ничего, Павел, научусь. Вон, на торгу у скоморохов медведи пляшут да поклоны отвешивают. Нешто я хуже медведя?

По приезду они разгрузили товар в лавку купца. А в дедовой избе подивился Михаил чистоте да порядку. И Елизавета изменилась за три седмицы, которые ходка длилась. Отмылась, округлилась немного на Михайловых харчах, одежонку чистую ей бабка подобрала. Похорошела девка за столь короткое время. Мишка надивиться не мог. Похоже, не зря деньги за неё платил.

Вечером с саблей под мышкой он поспешил к Митрофану.

— Вот, сосед, прикупил на ярмарке. Разговоры на торгу про грядущее нашествие татарское ходят. Хочу научиться владеть.

— Дело хорошее, знания за плечами не носить. И снова по вечерам пошли занятия — до пота.

Видя, как Мишка изводит себя работой и занятиями по вечерам, дед укоризненно качал головой:

— Зачем тебе это надо, внучек?

— Молчи, старик, — вмешалась бабка, — внук у нас головастый. Сам в церковь ходил, читать-писать выучился — вон, приказчиком у купца стал, в люди выбился. Дома теперь всегда есть-пить что стало. Он знает, что делает.

— А я что, против? Только ведь дело-то молодое — на посиделки сходить надо, песни попеть да поплясать. А у него днём работа, вечером — с железками занимается. Так ведь и бобылём остаться недолго!

— Охальник! Ему ведь четырнадцать всего — какие девки?!

Купец Аникей тоже обратил внимание, что Михаил с лица немного спал.

— Ты не заболел ли часом?

Пришлось и ему рассказать о разговорах о татарах на ярмарке и занятиях по сабельному бою.

— Это ты молодец! — неожиданно одобрил Аникей. — Татары — они что? Приходят и уходят, а вот добро своё купец защитить всегда должен уметь. Помнишь нападение разбойников на ушкуй о прошлом годе — на ночной стоянке? Кабы вся команда умела оружием владеть, куда как увереннее себя чувствовали бы. Топор — оружие крестьянское.

Сосед Митрофан не только технике боя учил, но и в перерывах поучал:

— Ты любой возможностью в бою пользоваться должен. На войне али в схватке с татями правил нет. Можешь до руки дотянуться — режь, бей, до ноги — ещё лучше, там жил много. От любого ранения противник твой кровь терять будет, слабеть. Измотаешь его — добей. А оставишь за спиной живого врага — он тебе в спину и ударит.

Врага Мишка представлял себе отвлечённо. Видел настоящего татарина один раз — ханского баскака, что в Хлынов за данью приезжал в окружении слуг. На груди табличка серебряная на цепи — пайцза, вид надменный, наглый. Лицо безбородое, глаза узкие, злые, усы тоненькой ниточкой свисают, а кожа желтоватая. Халат серебряной нитью расшит, ноги в коротких красных сапожках с загнутыми носами. Надолго он Мишке запомнился, хотя с того дня уже пять годков минуло.

Только учение с соседом закончить не удалось. Вечером зазвонили колокола на церковных звонницах — не так, как на службу созывали, а тревожно. Всполошился народ, забегал. Матери детей с улицы во дворы загонять стали. А потом по улицам всадник проскакал.

— Татары! Люди, все в крепость!

Тут уж подгонять никого не надо было. Похватали скудные пожитки, коров да коз на верёвках повели, дети кур да гусей хворостинами гнали. Любая осада голодом страшна, вот и тянули за собой стратегический запас.

Тесновато в старой крепости стало: давно была построена, как передовой форпост для защиты Хлынова. На стенах ратники ходят, все трое ворот на запорах крепких. Однако тревожно на душе. Ополченцы из мужиков вооружились, кто чем мог. Дети да бабы костры развели. Кто похлёбку из общественных запасов для защитников и жителей варит, а кто в больших чанах кипяток да смолу для обороны готовит.

И купец Аникей с женой здесь же был. Схватил он Михаила за руку:

— Не лезь без нужды на стену, на то ратники есть.

— Какие ратники, Аникей? Их тут и двух сотен не наберётся! Всем обороняться надо, коли живыми остаться хотим!

Однако ночь прошла спокойно, и Мишке даже поспать удалось — сморило. Утром в било ударили, ратники и ополченцы на стены полезли. И Михаил с ними. Встав под защиту брёвен, он осторожно выглянул в бойницу.

Визжа и размахивая саблями, к крепости приближались татары. Пыль из-под копыт мешала определить их численность, но навскидку — сотни две. Это все или только передовой отряд?

Не доезжая до крепости с полсотни шагов, татары стали стрелять из луков, тут же сразу же после выстрела отворачивая в сторону — их место занимали другие. Мишке было даже интересно, пока рядом не стали падать сражённые защитники. Появились раненые и внизу, среди мирных жителей. Татары кричали что-то, явно обидное и уничижительное для русичей, только Мишка за шумом и криками разобрать не мог.

После первого, безуспешного, хотя и с потерями для вятичей, натиска, татары изменили тактику. Прикрыв спины щитами, они потащили к крепости лестницу. Это Мишке прежде казалось, что стены высоки и неприступны. На деле же — насыпанная земля перед тыном да брёвна в два-три обхвата высотой шесть-восемь аршин.

Татары начали штурм сразу же со всех сторон. Большая часть полезла на лестницы, другая — начала бить тараном из бревна в ворота. Мишка вытащил саблю из ножен, облизал пересохшие от волнения губы. Сердце отчаянно колотилось, в животе была пустота. Стоящий по другую сторону бойницы седоусый ратник предостерёг:

— Не высовывайся из бойницы! Вот когда татарин в проёме покажется — бей! А башку высунешь — сразу стрелу меж глаз поймаешь! Из лука стрелять они мастера!

С наружной стороны стены раздавались крики, визг. В бойнице показалась сабля, за ней — рука. Мишка и рубанул по ней, как Митрофан учил. Невидимый за стеной противник заорал от боли. Ратник на секунду выскочил из-за укрывавших его брёвен, добил раненого мечом и столкнул вниз. Тут же в стену ударили две стрелы. Только ратник уже успел укрыться за толстыми брёвнами.

— Молодец, парень! Так их и надо бить. Татарин — он силён, пока на коне. И нападать они любят, когда у них численное преимущество.

Из проёма показалась короткая кавалерийская пика. Ратник ударил по древку мечом, перерубив его, а Мишка подался вперёд и ткнул татарина саблей в шею. Бить по голове было бесполезно, её прикрывал плоский стальной шлем — мисюрка. Ударивший фонтан крови обрызгал Мишку. От неожиданности он бросил саблю и стал протирать глаза. И быть бы ему убитым, да ратник в сторону толкнул. Мимо просвистела стрела, зацепив ухо. Мишкина кровь смешалась на лице с татарской кровью.

В это время ополченцы по команде вылили в желоба кипяток и кипящую смолу. За стеной раздались отчаянные крики, стоны. Штурм прекратился, татары отошли.

Через некоторое время, когда защитники унесли своих убитых и успели перевязать раненых, татары сделали несколько залпов из луков. Стрелы зловеще шелестели в воздухе. Перелетая через стены и падая внутрь крепости, они находили свои жертвы среди детей, стариков и женщин. Крича, люди в панике бросились ближе к стенам, в мёртвую зону.

Обстрел прекратился. На земле корчились раненые, в нелепых позах лежали убитые. Одних перевязывали женщины, других перенесли в центр, в самое опасное при обстреле из луков место. Им уже хуже не будет.

По команде воеводы ратники и ополченцы стали поливать бревенчатые постройки внутри крепости водой.

— Это зачем? — спросил Мишка у ратника.

— Если татары начнут стрелами с горящей паклей стрелять, то чтобы пожара не было.

— А почему сразу не начали?

— Экий ты любопытный. Сам рассуди — татары за добычей приходят, зачем им пепелище? Будут ещё штурмовать. А коли увидят, что взять крепость невозможно, тогда и поджечь могут. Со зла!

— Вот ироды!

— А то как же, на то и татары!

Со стороны Хлынова приближалось пыльное облако.

— Никак ещё татары!

Все мужчины заняли места на крепостной стене. Через какое-то время стало понятно, что не татары это вовсе, а помощь из Хлынова спешит.

Татары боя не приняли, ушли. Наши преследовать не стали, послали вослед лишь малый дозор — проследить, куда татары направятся. От Хлынова лишь два пути — на Устюг да на Нижний.

Защитники спустились со стен, открыли ворота. Хлыновские ратники въехали в крепость, и Мишка, к своему удивлению и радости, увидел впереди них Костю Юрьева — в чешуйчатой кольчуге и сверкающем на солнце шлеме-шишаке. Начались разговоры, расспросы.

— А что Хлынов-то? Не нападали татары?

— Бог миловал. Как гонец к нам в город явился, так сразу помощь вам и отправили. Как вы тут?

— Держались.

Костя прошёл вдоль строя защитников крепости, остановился напротив Мишки.

— Ты что весь в крови, ранен?

— Это татарская кровь, — пояснил седоусый ратник, — самолично татарина сразил. Одного — он, другого — я.

— Каждый бы так! Эй, парень, а мы, кажется, встречались.

— Это же я, Михаил. Помнишь, по весне из Вятки мы тебя вытащили, когда ваше судно тонуло?

— Попозже поговорим, — жестом остановил его Костя. — Иди — умойся да поешь.

От одного упоминания о еде Мишку чуть не стошнило. А вот умыться надо. Видать, он и в самом деле страшен, коли Костя сразу его не признал.

Он нашёл кувшин с водой и отмыл лицо и руки от засохшей уже крови. Ухо, оцарапанное татарской стрелой, сразу засаднило. Рубаху жалко — почти новая, она вся была в кровавых брызгах.

Мишка нашёл своих деда и бабку. Тут же рядом появилась Лизавета.

— Ой, ты в крови весь — ранен?

— Не моя это кровь — татарская. Бабка всплеснула руками.

— Тебя же убить могли! Пусть взрослые лучше воюют, ты же дитё ещё!

Лиза слегка потеребила его за рукав:

— Сними рубаху, я простирну, может, отмыть удастся.

Он стянул рубаху и отдал Лизе. Подошёл Костя:

— Едва нашёл тебя! — Улыбнулся широко: — Отойдём!

Они нашли место поукромнее.

— Ты вот что, парень. Язык особо про плавание — ну, где команда с ушкуя нас спасла, — не распускай. Не всем про то знать надо.

— Да я что — напомнить просто.

— Ну и ладненько. Я смотрю, ты слова мои не забыл. Сабля вон на боку у тебя, татарина зарубил. Хвалю!

— Правильно говорил — жизнь заставила.

— Каждый бы так. Убей одного татарина, а лучше — двух, которые пришли на нашу землю с желанием поживиться, глядишь — остальные побоялись бы на Русь нападать. Надеюсь, ты не забыл, где в Хлынове меня найти?

— Помню.

— Ну, удачи тебе, купец.

— Не купец я — приказчик только.

— Будешь купцом — хватка у тебя есть. Бывай! И Костя, не оглядываясь, пошёл к своим конникам.

Жители начали расходиться по своим дворам. Ввиду того что помощь из Хлынова подоспела вовремя, осада не продлилась и суток, а главное — татары не успели разграбить избы за крепостной стеной, брошенные хозяевами. Уходили ведь второпях, забирая самое дорогое — детей и скот. Даже до лавки с товарами татары не добрались — не успели, а мародёры, если и были, укрылись в крепости или ушли в леса.

Хлынов стоял на высоких холмах, окружённый лесом, и с юга был прикрыт рекой Вяткой. Для татарской конницы место для ведения боевых действий крайне неудобное. Местные дороги узки, и больше чем в три ряда коней не поставишь. Стоит сделать завал из деревьев, и малая рать вполне может держать тысячное войско. Татарин только на коне силён, когда массой давит, да тучей стрел осыпает противника. А в лесу из лука во врага не попадёшь — ветки да кусты мешают, опять же конь запросто ноги сломать может в барсучьих норах да промоинах.

После недолгой осады прошла неделя, жители успокоились, и жизнь вернулась в своё русло. Снова Михаил в поход за товаром отправился. Памятуя о татарах, плыли осторожно, к своему берегу прижимаясь да по сторонам поглядывая — не мелькнёт ли чужой? Однако — обошлось.

Так они дошли до Нижнего. На пристани народ шумит — ярмарка на берегу торгует, разве что поменьше стала. И первой новостью было — татары стороной пошли, на Москву или Владимир. Покупателей, как и продавцов, поубавилось, но Михаилу удалось свой товар выгодно пристроить у оптовиков и, в свою очередь, самому закупиться. Всё успел за два дня. Обрадовался — как же, татары стороной прошли, по торговым делам порядок! И вечером — в обратный путь, пока солнце не село.

Добрались они до знакомой стоянки, пристали, ушкуй верёвкой за дерево привязали. Дальше — по накатанному: костёр, кулеш, ужин — и на боковую. Дежурного выставили — как без него? Только не помог дежурный.

В середине ночи проснулся Михаил от какой-то возни. Глянул в освещенный костром круг — а там двое чужих Капитона ножами добивают. И непонятно в скудном свете тлеющих дров — разбойники это или татары?

Подхватился Мишка, заорал: «Тревога!» Схватился за саблю, что рядом с собой положил, выхватил её из ножен, в два приёма чужаков настиг. Одного с лёту поперёк спины ударил — с потягом, как Митрофан учил. Увернулся от удара ножом, резанул второго по шее.

Корабельщики вскочили и кинулись на ушкуй — за топорами. А из кустов человек семь чужих вывалились. Видать, те двое дежурного должны были тихо снять, остальные же в кустах прятались до поры до времени. Столкнулись чужаки и корабельщики между костром и береговым урезом. Теснят чужаки, а у корабельщиков и пространства нет никакого: шаг назад — и вода. Крики, ругань, звуки ударов. Хрясь! Это Трофим топором череп нападавшему проломил. А рядом Никанор застонал, получив удар сулицей в грудь. Стоял, качаясь, но видно было — не жилец.

Михаил крикнул Павлу:

— Ушкуй уводи, я отобьюсь!

Он упал на землю, ударив саблей по ногам нападавшего, перекатился в сторону и перерубил верёвку, удерживающую ушкуй. Судёнышко стало медленно отходить от берега. Павел замешкался на берегу, отбиваясь от нападавшего. Михаил прыгнул вперёд и ударил того саблей в бок.

— На судно!

Павел бросил топор в чужака и прыгнул на ушкуй. Зацепился за борт, подтянулся и влез на судно. Краем глаза успел Михаил увидеть, как Павлу удалось на ушкуй взобраться, потому как специально глядеть некогда было. Оставшиеся в живых трое чужаков — да тати они! — начали медленно подходить к Михаилу. Видели саблю в его руках, опасались. А у Мишки пот глаза заливал. Он понимал: сейчас того, что слева, бояться надо, у него сулица в руках — короткое копье.

Тать сделал выпад, Мишка отбил. Второй выпад — приказчик шагнул назад, упёрся спиной в наклонный ствол берёзы. Чужак ощерился. Видя, что отступать Мишке некуда, сделал ещё выпад. Мишка развернулся на месте, и лезвие сулицы прошло по его животу, вспоров рубаху. Но и сам он успел рубануть саблей нападающего по животу. А справа уже другие двое кинулись, грозя изрезать ножами.

Отпустил Мишка саблю, оставив её торчать в чужом брюхе, оттолкнулся ногами и упал спиной в воду. Дыхание сперва перехватило, потому как открытым ртом воды хлебнул. Вынырнул, вдохнул воздуха, закашлялся, отплёвывая воду.

На берегу метались двое татей, обшаривая своих убитых товарищей и тела корабельщиков. Не проснись Мишка вовремя, сейчас бы уже все ушкуйники мёртвыми лежали. Счёт, конечно, в пользу вятичей. Нападавших было девять — осталось двое, но душу это не грело. Из ушкуйников только Павел, кормчий, уцелел да сам Михаил. Должен Павел в одиночку с ушкуем справиться, он мужик опытный, парус сам поставит. Лишь бы снова на банду не нарваться.

За такими думами Мишка как-то о себе и забыл. А ведь и у него положение незавидное: не то что ушкуя или там коня — даже лодочки-долблёнки нет. Стало быть, пешком идти надо, а это ой как не близко! Из оружия только — он ощупал пояс — два ножа: обеденный и боевой. Денег вовсе нет.

Сапоги набрали воды и тянули на дно. Избавиться от них жалко. Мало того что стоят недёшево, так ещё и идти далеко, босиком все ноги собьёшь. Отсвет костра уже давно пропал позади, в темноте ночи, и Мишка решил выбираться на берег. Он начал забирать влево, пока ноги дна не коснулись. Оскальзываясь и хватаясь руками за траву, вылез на берег. Отдышался, прислушался. Никаких настораживающих звуков, только ночные птицы ухают да верещат.

Он разделся, одежду отжал, из сапог воду вылил, снова оделся. Ночью идти не рискнул, решил оставаться на месте до утра. Посветлу идти проще, да и врага — случись он — заметить можно, в кустах укрыться.

Мишка свернулся калачиком под ивой. Мокрая одежда не грела, от реки тянуло сыростью. Короткое лето в вятских краях, прохладное. На ярмарке купцы, в дальние страны ходившие, сказывали, что зимы там вовсе не бывает и снега сроду никто не видел — круглый год тепло. Вот благодать-то! Печку зимой топить не надо, валенки да тулупы не носить, разные ягоды-грибы небось всё время собирать можно. Попасть бы туда, хоть одним глазком глянуть!

Он потихоньку согрелся и заснул. Проснулся от того, что солнце через листву в глаза светить стало. Мишка подхватился, вскочил, осмотрелся. Лицо в реке умыл, напился и по берегу — вперёд, к родным краям.

Шёл он, поглядывая на реку — не видать ли где знакомого ушкуя? Может, не уплыл Павел далеко, его дожидается? Нет, не видать — чиста водная гладь. Так он шёл, поглядывая то на реку, то вперёд.

Неожиданно появилась тропинка — выбежала слева из кустов и вдоль реки потянулась. Насторожился Мишка: раз тропинка есть, значит, и люди по ней ходят. А вот добрые ли они? Хотя и грабить-отбирать у него, кроме сапог да ножа, нечего.

Сошёл с тропинки Мишка, меж кустами пошёл. А через версту мачту у берега узрел. Проглядеть её запросто можно было, да река судёнышко покачивала, и мачта то влево, то вправо наклонялась.

Подходил к нему крадучись, чуть ли не ползком. Судёнышко и в самом деле оказалось ушкуем, и стояло оно в небольшом затоне — вроде озерка, связанного с рекой узкой протокой. Берега заросли камышом, с реки затон и не увидишь.

Последние сажени Мишка прополз на животе. К радости своей, увидел знакомый ушкуй. После стольких ходок Михаил отличил бы его от других с закрытыми глазами. Только где Павел? Мишка встал, осмотрелся. Не видно кормчего. Покричать, что ли? А вдруг враги рядом?

Михаил подошёл по берегу к корме ушкуя, перепрыгнул на палубу. Судёнышко качнулось. Он присел на борт, открыл люк и заглянул в глубокий трюм. Тюки и узлы с товаром были на месте. На душе стало легче — хотя бы товар цел. Мужиков-корабельщиков жалко, вся команда, кроме Павла, полегла. Да и то — не толкни Михаил Павла к ушкую, ещё неизвестно, остался ли он жив.

Зашуршал камыш, и на тропинке показался кормчий. Обрадованный Мишка вскочил было, но тут увидел, что за тем шло несколько воинов, как есть — в шлемах, кольчугах, при мечах. Парень остановился в замешательстве. Подмогу Павел привёл, или сам в плен попал? Только неизвестно, к кому.

Павел тоже встал как вкопанный, увидев на ушкуе Михаила.

— Иди, иди, чего встал! — воин толкнул Павла в спину.

Что-то непохоже это на подмогу. Воинов трое, все в броне, мечами опоясаны. А у Мишки только нож. Не выдержать ему боя. Что делать? В воду прыгать и вплавь уходить?

Павел отошёл к корме.

— Эй, парень, не шуткуй! Анисим!

Из-за спин выдвинулся третий воин, до тех пор почти невидимый за другими — лишь шишак его шлема возвышался. Он снял с плеча лук, вытащил из колчана стрелу, наложил её на тетиву. Стоило с боем уходить от татей, чтобы попасть из огня да в полымя?!

Кто же эти воины? По-русски говорят чисто, лицом — русичи. Только и русские на русских нападают — одно княжество на другое. Не тот ли это случай?

— Иди сюда, парень, и не дёргайся, не то стрелу получишь.

Михаил не спеша спрыгнул с ушкуя на берег и подошёл к ним.

— Ну вот, говорил же я вам — должен приказчик выжить. А я не тать, чужой ушкуй не угонял. И товар вот его, — заговорил Павел.

— Пошли, начальство разберётся, — ответили ему.

Один из воинов стальной хваткой взял Михаила за локоть и повел его туда, откуда они только что пришли. Довольно быстро вышли на широкую поляну, на которой расположились воины. Много — сотни две.

Михаила с Павлом повели к небольшому шатру. Воин зашёл внутрь и почти сразу появился с Костей Юрьевым. Мишка обрадовался.

— Костя, это же я — Михаил из Чижей, ушкуйник. Мы недавно в Чижах встречались, когда вы из Хлынова с подмогой пришли.

Сотник всмотрелся в него, и лицо его расплылось в улыбке. Тот перевёл дух — узнал его Костя!

— Ты чего здесь?

— Вот, воины меня да Павла, кормчего моего, схватили, сюда привели.

Костя повернулся к воинам. Вперёд выступил один из них.

— Мы смотрим — ушкуй в затоне стоит, а из команды — один человек. Где остальные? Может, за станом нашим подглядывают? Может, лазутчики вражеские?

— За бдительность спасибо. Только ушкуйники наши — из Чижей. Свободны!

Воины повернулись и ушли.

— Так, где команда?

— Ночью напали на нас тати, команду в схватке живота лишили — только Павел успел ушкуй с товаром увести, да я — вплавь.

— То, что отбился — молодец! А где же оружие?

— Там, на стоянке осталось. Их девять было, семерых команде убить удалось. Вот и пришлось вплавь спасаться.

— Негоже оружие своё бросать, — посуровел лицом Костя. — Ладно, накажем мы твоих обидчиков. На коне усидишь ли?

— А то!

Мишка сызмальства на лошадях ездить умел, как и все деревенские.

Павла отпустили на ушкуй, а Михаил вместе с десятком конников выехал назад — к ночной стоянке, где была схватка с татями. Пешком-то он полдня шёл, а верхами домчались быстро.

Вот и стоянка. На маленькой полянке валялись тела убитых — разбойников и корабельщиков. Трупы были полураздеты, оружия не было ни у кого. Понятное дело — дорого железо, сабля десять рублей стоит!

Один из всадников соскочил с коня, обошёл поляну, заглянул в кусты.

— Здесь они ожидали корабельщиков. Стоянки-то годами используются, известны всем.

Воин зашёл поглубже в кусты, прошёл полукругом.

— Есть следы! — Не иначе — следопыт или охотник.

Конники последовали за ним. Следы привели к лесной сторожке. Воины её окружили:

— Выходи!

Внутри послышались голоса и возня.

— Выходи или подпалим сторожку!

Из сторожки, щурясь на солнце, вышли трое мужиков. Один — с обмотанной холстиной ногой, опираясь на клюку. А двух других Мишка сразу узнал. Хоть и скудное освещение от костра было, а лица их он запомнил. В жизни теперь не забудет!

— Они, они это! — вырвался он вперёд.

— Не виноваты мы ни в чём! — заголосила троица.

— А вот мы сейчас избушку вашу досмотрим! Панфил, Ерёма!

Названные воины соскочили с коней и зашли в сторожку. Вышли вскоре:

— Да тут целый склад вещей, некоторые — в крови!

— Пощадите, люди добрые! — упала на колени троица.

— Повесить! — десятник был суров. Воины соскочили с коней, отвязали верёвки от сёдел и шустро перекинули их через сук дерева.

— А ты ступай, парень, в сторожку, найди своё! Михаил пошёл к сторожке. Сзади раздался сдавленный вскрик. Обернулся — а один из татей уже в петле болтается и ногами сучит. Мишка отвернулся и вбежал в сторожку. В левом углу было свалено грудой оружие — сулицы, топоры. Там и нашёл он свою саблю, да ещё в ножнах. Сразу же нацепил её на пояс, забрал сулицу и три топора, что у ушкуйников были, и вышел во двор. Все трое татей уже были повешены.

— Забрал своё?

— Забрал.

— Выгребайте всё.

Воины вошли в сторожку и вышли, посмеиваясь, с набитыми чересседельными сумками.

— Не успел поход начаться, а мы уже с трофеями.

— Цыц! — рявкнул десятник. — Чему радуетесь? Не татарское то добро — русская кровь на нём!

Вернулись в лагерь молча. Костя встретил приветливо.

— Вернул оружие своё?

— Вернул, спасибо.

— А обидчиков нашли?

— Висят уже, — пробасил десятник.

— Сами выбрали свой конец. Ну что, Михаил, теперь мы квиты. Долг платежом красен. С нами не хочешь ли?

— Куда?

— В поход на Казань. Великий князь Московский под свою руку воинство собирает.

— Не моё это, прости. Костя усмехнулся.

— Каждому — своё.

Глава 3

Судьба уже трижды сводила Михаила и Константина. Мишка раздумывал об этом, лёжа на палубе ушкуя.

— Кончай отдыхать!

Это Павел. После выхода из затона какое-то время они шли под парусом, но постепенно ветер стих. Парус пришлось опустить. С непривычки Мишка стёр кожу на ладонях почти до крови. Пеньковые верёвки были грубыми, с узлами.

— К берегу пристанем — будем ветра ждать — или на вёслах попробуем?

— Попробуем — вдруг ветра долго не будет? Не век же здесь сидеть?

Мишка устроился на носу, Павел так и стоял за рулевым веслом. Но как Мишка ни старался, продвигать тяжёлый ушкуй не получалось. Гребок — и ушкуй на локоть продвигается вперёд, да пока вёсла он переложит, течением ушкуй на аршин назад относит. Для хода хотя бы четверо нужны.

Они пристали к берегу. Павел послюнявил палец, посмотрел на облака.

— К вечеру ветер будет, и очень сильный. Да как бы ещё и не с дождём.

Трудная ходка выдалась. Времени в пути много потеряли, а даже до Котельнича не добрались. Да и где он, Мишка даже не представлял.

— Павел, до Котельнича далеко? Кормчий осмотрел берега.

— Должон быть вот за тем поворотом.

— Вот что, Павел. Схожу я в город, может быть — гребцов найду.

— А платить-то есть чем? То-то и оно.

— Товаром рассчитаюсь, или вон — топорами. И он ушёл в город. Однако помощь нашлась раньше. За поворотом, когда уже вдали показались городские стены, Мишка увидел на берегу рыбаков, чинивших лодку.

— Бог в помощь!

— Спасибо.

— Не поможете? Гребцы нужны — ушкуй до Хлынова догнать.

— А свои куда делись?

— Разбойники посекли.

Рыбаки глянули на Михаила жалостливо.

— Мы бы со всем своим почтением, однако же семьи кормить надо.

— Да я же не за так. Денег, честно скажу, нет. Но могу топоры хорошие дать или тканей.

Обмен мужиков заинтересовал.

— А сколь дашь?

— Два топора. Отличные, новгородской работы.

Мужики почесали в затылках, посовещались.

— Сколько гребцов надо?

— Четверо.

— Ладно, договорились — веди.

Четверо рыбаков с мозолистыми от вёсел руками пошли за Михаилом. А дальше уже проще. Рыбаки поплевали на ладони и мощными взмахами вёсел погнали ушкуй к Хлынову. Показались и постепенно остались позади рыбаки с лодкой и сетями. Прошли Котельнич.

— Всё, баста, отдохнуть треба!

Ушкуй подогнали к берегу. Один из рыбаков всмотрелся в тучи на горизонте.

— Буря будет — с молнией и дождём. Помяни моё слово — скоро. Эх, не успели до заката к Хлынову подойти.

— Тогда давайте наляжем.

Рыбаки снова взялись за вёсла. Вскоре гладкая поверхность реки покрылась рябью, поднялся боковой ветер. Гребцы дружно встали и начали поднимать парус. Скорость возросла, но кормчему приходилось туго: чтобы двигаться вперёд, ушкуй приходилось вести галсами — вроде ломаной линии. И лишь когда прошли крутой поворот реки, ветер стал дуть в корму. Тучи сзади тоже надвигались быстро, вдали погромыхивало.

— Давайте-ка ребята, наляжем!

Передохнувшие рыбаки уселись на вёсла. Кораблик пошёл заметно быстрее. Ветер усиливался, и из ровного перешёл почти в шквалистый. Рыбаки бросили грести, ход и так был великолепный. У носа вскипали белые буруны, брызги падали на палубу.

— Глядите — дождь!

И в самом деле, было видно, как из тёмной тучи сплошной стеной лил дождь. Ливень приближался медленно — всё-таки ветром ушкуй гнало сильно. Теперь все с тревогой поглядывали на парус — выдержит ли?

Вдали показались стены Хлынова. Но наступал вечер, стало темнеть. Сверху закапали редкие крупные капли.

— Всё, шабаш! Пора судно на прикол ставить. Михаил чуть не выругался. Город-то вон он!

Однако рыбаки дело своё знали. Опустили парус, мощными гребками загнали ушкуй в небольшую заводь, в которой кораблик даже не весь поместился. Добрая четверть корпуса торчала в самой реке.

— Суши вёсла!

Рыбаки уложили вёсла на палубу, накрылись холстиной. И тут ливануло! Дождь обрушился стеной. Ливень был такой, что в трёх шагах ничего не было видно. Михаил вмиг промок.

Да, верно рыбаки сделали. Мимо, по стремнине, несло чью-то ладью с разорванным парусом. Гребцы отчаянно пытались направить её к берегу, в укрытие, однако шквалистый ветер отжимал судёнышко к чужому берегу.

— Припоздали ребята! — едва расслышал Мишка.

Он уселся на корме рядом с Павлом. Ударил раскат грома — все втянули головы в плечи; затем глаза ослепило вспышкой молнии. Она ушла в землю совсем недалеко. А уж потом по палубе застучали градины.

Шёл град недолго, но после него похолодало. Шквальный ветер стих, ливень прекратился. Выбравшись из-под укрывавшей их холстины, ушкуйники и рыбаки увидели, что палуба покрыта градом сплошным покровом в ладонь толщиной.

— Повезло, что ушкуй в заводь поставили, да парус вовремя убрали, иначе — быть беде, — сказал Павел.

Пришлось всем ночевать на ушкуе. Поскольку костёр было не развести — ведь всё вокруг сырое — и сухостой, и валежник, — все продрогли. И, едва рассвело, рыбаки сели на вёсла.

— Погреемся, ребята!

Мощными рывками они погнали ушкуй к Хлынову.

— Вот спасибо, мужики, даже не знаю, что бы я без вас делал.

Михаил отдал рыбакам два топора и сверх того — моток верёвки, что приглянулся старшему. Он был рад, что всё закончилось относительно благополучно. Да, люди убиты, но не он тому виной.

Наняв подводу с возчиком и амбалов с пристани, они погрузили товар, и Михаил отправился в лавку. Однако, подъехав, увидели, что та заперта. Что за чёрт? Солнце уже встало давно, а обычно Аникей появлялся в лавке рано.

Мишка нащупал в потайном углублении запасной ключ, отпер лавку, и, перетаскав тюки, свалил их грудой в углу. «Потом разберусь, сейчас ушкуй разгружать надо». И ещё четыре ходки на подводе сделал, пока ушкуй не опустел.

Он рассчитался с возчиком медяками, что нашёл в оловянной кружке под прилавком, и уселся на узлы, раздумывая — разложить товар и идти домой или сразу домой — поесть по-человечески да переодеться.

В лавку заглянул прохожий, давний покупатель.

— Доброго здоровьичка, Михаил!

— И вам того же.

— Ты что же на отпевание и похороны не идёшь?

— Кого хоронят-то? Прости — я только что из Нижнего, новостей не слыхал.

Прохожий посмотрел странно.

— Так Аникея же с супружницей!

— Как? Что ты сказал?

Мишка не сразу понял смысл сказанного.

— Раб Божий Аникей с женою преставились третьего дня. Пожар в доме у них случился, изба сгорела. Гробы даже закрыты — смотреть на обгорелые останки жутко!

Прохожий ушёл, а Мишка сидел в состоянии прострации, не в силах переварить услышанное. То-то лавка была заперта! А он так спешил рассказать Аникею, какое трудное выдалось плавание и как он всё-таки сумел сохранить ушкуй и товар.

Мишка собрался. «Всё потом решу — и что с ушкуем делать, и как с товаром поступить. Надо срочно домой, переодеться в чистое и — в церковь. Купец для меня много сделал — в люди вывел, торговать научил».

Мишка помчался домой, и, едва обняв деда с бабкой, быстро переоделся.

Бабка вытирала углом платка глаза:

— Слышал, небось, горе-то какое?

— Сказали люди уже. Вот — в церковь тороплюсь. На отпевание да похороны не опоздать бы.

Успел. Вокруг двух закрытых гробов ходил батюшка, читая молитвы, на клиросе пел церковный хор. Похоронили купца с женою рядом. Вместе жили, вместе в сыру землю легли. Мишка даже всплакнул.

Когда пришёл домой, упал на постель и стал думать. Что за невезуха, чёрная полоса? Сначала — разбойники, теперь — смерть купца. Что делать, как дальше жить?

Всю ночь Мишка уснуть не мог: вспоминал купца, его было жалко до слёз, и решал, как ему быть дальше. Детей и родни у Аникея не было, на лавку претендовать было некому — можно и дальше самому торговать. А уж это он умеет.

Церкви десятину продолжать платить будет, в управу — сколько положено. Только с товаром как быть? Большую партию товара завёз Мишка, но ведь всё равно когда-нибудь он закончится. Тогда что? Лавку на ключ и снова за товаром? Плохо.

Павел, кормчий, положим, согласится под Мишкой ходить — ушкуй-то купеческий. Правда, прав на судёнышко у Мишки не было никаких. Так ведь и у Павла тоже их не было. И жить Павлу на что-то надо. Команду новую он и сам подберёт. В лавку найти бы кого-то, только сложно с этим. А если невольницу бывшую, Лизавету поставить в лавку торговать? Считать-писать она умеет. Не торговала, правда, никогда — так подучить можно, месячишко вдвоём в лавке торговать. Мишка и сам когда-то не умел — так научился. Одно смущало — не принято на вятской земле женщине за прилавком стоять. Считалось — не бабье это дело. Ну так в Великом Новгороде ещё и не такая вольница. Женщины на улице простоволосые ходят, на вече голос наравне с мужчинами имеют и даже — страшно подумать! — в Посад избираются. Мишка слыхал об этом в Нижнем на ярмарке. А чем Лизавета хуже новгородок?

Утром он вскочил, умылся и — к кормчему.

— Слыхал, Павел, новость горькую?

— Слыхал. На отпевание не успел, а нам похоронах был. Нешто ты меня не видел на кладбище?

— Прости, Павел, не до того было. Как дальше жить думаешь?

— Сам не знаю.

— Я знаю. Всё остаётся по-прежнему. Набирай потихоньку новую команду. Ты людей знаешь, абы кого не возьмёшь. Так же ходить за товаром будем, только платить тебе и команде за работу отныне не Аникей будет, а я.

— Хм, а сможешь?

— Постараюсь.

— Ну, смотри, Михаил. На ушкуе со мной вместе пять человек, и за каждым — семья, рты голодные. Не шутка! Жалованье с тебя спросят. Проторговался али с прибылью — не наше дело. Мы своё сделали — плати.

— Не сомневайся во мне — вот тебе моя рука. И они пожали друг другу руки.

Важное дело удалось неожиданно быстро. Он думал, что Павла придётся долго убеждать, уговаривать, и то — Мишке четырнадцать, а Павел уже старик почти, ему под сорок, небось.

А теперь — домой. Есть хотелось до ужаса. Он даже не помнил, когда в последний раз ел. Уплетая горячую лапшу на курином бульоне, он спросил Лизу:

— Тебе у нас нравится?

— Лучше, чем у башкира. Ты не обижаешь, не бьёшь, кормишь досыта, я сплю в избе, а не в сарае. Чего же ещё желать?

— А в лавку, торговать — хочешь?

И замер сам с ложкой у рта. Лиза — холопка купленная. Он ей приказать может. Но одно дело — работать из-под палки, другое — с желанием. Михаил ведь за товаром уезжать будет, присмотра за лавкой нет. Будет от работы отлынивать или, того хуже — заберёт выручку, и поминай как звали. Велика Русь, с деньгами где хочешь жить можно.

— Не пробовала я, боязно.

— Я покажу. Одевайся, пойдём.

До вечера они раскладывали новый товар. Михаил объяснял Лизе, как каждая ткань называется, сколько аршин такой ткани стоит.

— Ой, я и не запомню сразу!

— Ничего, если очень надобно будет — запомнишь. Я завтра торговать буду, а ты приглядывайся.

Весь следующий день Мишка торговал сам. Покупатели, прослышав о новом товаре, шли один за другим. Он показывал Лизе, как отмерять ткань, называл цену. Девчонка сметливая была, за то — батюшке её спасибо, научил дочь грамоте и счёту. Что не запоминала — записывала.

На следующий день Лиза уже отмеряла ткани сама — Мишка только наблюдал да деньги брал. Понемногу осваивалась Лизавета. Дивились покупатели девушке за прилавком, но уж больно улыбчива да обходительна та была. Поговорили на торгу о девчонке в лавке да и приняли это как должное.

Дел сразу — причём срочных, навалилось много. Метался Мишка по Чижам да в Хлынов ходил, благо — три версты всего до города было. Понемногу всё как-то утряслось, проблемы рассосались, Лизавета в лавке освоилась, цены запомнила. А уж женщины-покупательницы в ней души не чаяли.

— Хороша у тебя помощница, Михаил. Приветлива, всегда подскажет, что лучше выбрать.

Он эти отзывы на ус мотал. Рад был, что не прогадал, хотя и рискнул, ставя за прилавок Лизавету.

Через месяц, когда она освоилась, отправился Михаил на торг — за товарами. Поскольку теперь он сам себе голова, решил, кроме тканей, ещё и железных изделий подкупить. Своего железа, почитай, на Руси и не было. Ковали, конечно, кузнецы железо из болотных криц, только качество его низкое было.

На ярмарке продавали железо в изделиях — замках, оружии, петлях дверных — и в полосах. Делай из такого что хочешь. На вид полосы одинаковые, а изготовлены в разных заморских странах: есть немецкое, есть свейское — даже из Персии. Взял Михаил несколько полос для пробы, остановившись на свейском. Торговали им ушлые новгородцы.

Просел ушкуй под тяжёлым грузом, хотя он в трюме едва и виден был. По приезду, когда везли товар в лавку, телега трещала, переваливаясь на ухабах.

А поутру Михаил обежал всю кузнечную слободу, поговорил с кузнецами.

— Поглядеть железо надо, пощупать, может — дрянь!

— Ну — так милости прошу в лавку, — зазывал Михаил.

После обеда в лавку один за другим ввалились кузнецы. Поглядели железо, попробовали его поцарапать. Один, быстро сообразив, что перед ним качественный товар, с ходу обратился к Мишке:

— Неплохое железо! Беру!

— Сколько полос? — Всё!

Остальные купцы взъерепенились.

— Не можно так! Я первым пришёл!

— А я первым сказал, что беру! Если брать хотел, чего молчал?

Едва утихомирил спорщиков Михаил.

— Кто первый сказал, тот и забирает. Если желаете, могу ещё привезти, только задаток прошу.

— Пиши меня — вот деньги. Мишка достал вощаную табличку.

— Кузнец Ермолов — пять денег.

— Кузнец Анкудинов — десять денег и десять беличьих шкурок.

— А меди, меди можешь привезти?

Видел он медные листы, сияющие ярче солнца, только цену им не знал.

— Возьму для пробы — давай задаток. Авансом Михаил собрал изрядную сумму.

Оказалось, после татарского нападения, коих не случалось давненько — уж лет восемь как, — спрос на железные изделия резко вырос: наконечники копий, стрел, замки уходили из кузницы, как горячие пирожки.

Не откладывая дела в долгий ящик, Михаил отбыл через три дня. Пока плыл, принял решение — не в Нижний надо, а поближе к Новгороду, да в Ярославль хотя бы. Сказывал ему Павел, что на одной реке эти города стоят. Боялся переволоков Мишка. С железом ушкуй тяжёл — потянут ли его лошади, выдержат ли канаты?

Дорога по реке вышла длиннее, зато и железо дешевле, да и медных листов он вез несколько штук, а не один, как хотел изначально. До дома они добрались благополучно, причалив к пристани чуть за полдень. Достал Михаил вощаную табличку, подозвал чумазых ребятишек.

— Заработать хотите ли?

— Кто же не хочет?

Пообещал он каждому по ногате, назвав нужных кузнецов — кто задаток давал. Разгрузка споро прошла — к вечеру кузнецы уже и ушкуй освободили от тяжёлого груза. Наблюдавший за всем Павел головой кивал одобрительно.

— Молодец, Михаил, ловко придумал! Чего железо в лавку таскать — это же не ткани! Тяжело и грязно.

С Павлом и корабельщиками Мишка сразу за ходку расплатился. Это ещё от купца Аникея повелось: причалили к пристани — получи денежки. Ходка за железом внеплановая вышла, и ушкуйники были довольны — дополнительный заработок в семью. У Михаила даже мелькнуло в голове: «А не переключиться ли с тканей на железо да медь?» Одно только непонятно — сколько железа потребно? Может, он своей ходкой на полгода вперёд кузнецов железом обеспечил? Надо будет поговорить с ними. «Завтра обойду, — решил Мишка, — а теперь — в лавку. Узнать надо, как Лиза управляется».

Но едва он переступил порог, услышал громкий, на повышенных тонах голос мужика, что стоял посредине лавки. Тот упёр руки в бока, вопрошая грозно:

— И когда он будет? Я ему все ноги повыдергаю!

— Уважаемый, это кому же ты ноги выдергать обещаешь? Не мне ли?

Мужик повернулся к Михаилу.

— Если ты — Михаил, то тебе!

— Я тебя в первый раз вижу и дорогу нигде не переходил.

Однако мужик разговаривать не желал. Глаза его налились кровью, он развёл руки и стал медведем надвигаться на Мишку. Лиза в испуге округлила глаза. Когда мужик оказался вплотную перед ним, густо дохнув на него луком, Мишка выхватил из ножен боевой нож и приставил его к шее мужика.

— Только двинься — вмиг кровушку пущу! Мужик замер, ощутив на своей шее острое лезвие.

— Ты чего? Я же только поговорить хотел.

— Это я поговорить да дело миром уладить хотел, а ты как медведь на меня кинулся. Не начинают так знакомство. Кто ты есть?

— Купец хлыновский, Дорофеев Илья.

— И чем же я тебя обидел, купец Дорофеев?

— Железо возишь! Отродясь мы, Дорофеевы, железо возили! И новичок ты — цены сбиваешь!

— А почему я тебя спрашивать должен? Ты купец, и я купец, ты сам решаешь, какой товар возить, и я сам. Ты мне не указ. Да ты руки-то опусти, пройди вон, на лавку сядь. Мы же с тобой не тати — деловые люди, поговорить надо.

— Прости, погорячился! Всё, что ты сказал — истинная правда! Я горяч, а ты ещё горячее — сразу нож к горлу. Молод ты для купца, однако наслышан я о тебе уже. У Аникея два года учился, взматерел.

— Давай лучше о делах. Я только с товаром из плавания вернулся, устал.

— Хорошо! Моё предложение — цены одинаковые держать. У тебя цена низкая, ты меня этим разорить можешь. Давай так — я опущу немного, а ты поднимешь. Всё равно обоим выгодно.

— На сколько за полосу опустишь?

— А сам как мыслишь? — купец хитро прищурился.

— Ты ко мне пришёл, ты и предлагай.

— На рубль серебром — не меньше.

— Годится.

Михаил протянул руку. Коли договорились и скрепили договор рукопожатием, ни одна из сторон сама изменить цену не может. Хочешь изменить, коли обстоятельства поменялись — договаривайся заново. Нарушил договор — ни один купец отныне дел с тобой иметь не станет. Купцы — люди солидные, вертопрахи в этой среде не уживались.

До начала зимы Михаил успел сделать ещё две ходки: одну за железом — аж в сам Господин Великий Новгород, вторую — как обычно — в Нижний. Обратно возвращались, когда уже снежок выпал да первый мороз ударил. У берегов река льдом покрылась, только на стремнине вода парила и была свободна от ледяных оков.

Тревожился Мишка: «Успеем ли до Хлынова добраться, или скует льдом реку. Придётся тогда топорами путь во льду прорубать. Товар-то на санях увезти можно — а ушкуй? Льдами его раздавит и — прощай, верное судёнышко. А это — расходы лишние».

Теперь и отдохнуть немного время есть. Конечно, при желании возчиков с санями нанять можно: сказывают, санный путь короче водного, только и опасностей больше, тати зимой в спячку, как медведи, не впадают. Из-за этого купцы, чтобы обороняться, в большие обозы сбиваются и охрану нанимают, да и то иногда с потерями возвращаются.

Неделю Михаил отсыпался-отъедался после трудного последнего плавания. А потом — снова задела. В церковь сходил, поставил свечи святым угодникам, десятину батюшке отдал. На несколько дней за вощаные таблички засел, подсчитывая приход-расход, наличность пересчитал. Выходило много. Конечно, Мишка на печи не лежал, в носу ковыряя, трудился, рисковал здоровьем и деньгами. Но и прибыль того стоила.

Вздохнул — надо в Хлынов, в управу ехать. С Павлом да корабельщиками Мишка рассчитался, церкви положенное отдал, и теперь один долг оставался — налог управе.

Даже Лизе денег дал, хотя холопка она, за одежду, пропитание и крышу над головой работать должна, потому как куплена. Правда, если холоп желание и возможность имеет, может выкупиться. Родня деньги заплатит или сам скопит и — свободен. А коли у холопа дети народятся, так они сразу свободными становятся, никто не имеет права их в неволе держать.

Стать холопом можно запросто. Попал в плен — ты раб, а выкупил тебя из него чужой человек — и ты холоп. За деньги невозвращённые в холопы попадали — тогда холоп «закупом» назывался и батрачил на хозяина, пока долг не вернёт.

Но Мишка решил Лизе приплачивать. Пусть и не полное жалованье она получит, но интерес у человека должен быть к работе. Захочет принарядиться — одежду себе новую купит, а захочет стать свободной — деньги на выкуп будет копить.

Походил Михаил по заснеженному Хлынову, нашёл управу, заплатил налог торговый. Купил деду с бабкой подарки — рукавицы меховые, с шитьём узорчатым. Постоял немного, и Лизе подарок купил — платок из тончайшего шёлка. Хоть и холопка она, а в лавке с торговлей очень его выручает. Да и некрасиво будет: деду с бабкой подарки есть, а молодой девушке — нет. Подарки в любом возрасте получать приятно, а в молодости — особенно. Жалко только, самому Мишке никто подарков сроду не дарил. Родителей он не видел никогда, а дед с бабкой с хлеба на квас перебивались, не на что подарки покупать было. Ну да ничего, молод ещё Мишка и удачлив. Не сказать, что богат, но и не беден уже.

Вышел он из лавки, вдохнул свежего морозного воздуха, осмотрелся. А интересно устроено в Хлынове: на первом этаже — лавка, а второй этаж — жилой. Удобно! Бегать никуда не надо. Утром проснулся, позавтракал, спустился вниз — и ты уже на рабочем месте. Не сделать ли и у себя в Чижах так же? Вдруг Михаил замер от неожиданной мысли. А почему именно в Чижах? Хлынов недалеко, но всё-таки это город, жителей больше, стало быть, и потенциальных покупателей — тоже. Не в Чижах строить надо, а в Хлынов перебираться.

Он вернулся в лавку. Хозяин удивился, однако спросил вежливо:

— Товар не понравился?

— А? — рассеянно глянул Мишка, думая о своём. — При чём здесь товар? Лавку такую же купить хочу. Чтобы внизу — торговля, а второй этаж — жилой.

У купца вытянулось лицо от изумления.

— Я свой дом с лавкой не продаю!

— Я не про твой дом. Я про город говорю. Есть ли у вас дома, что с лавками внизу на продажу выставлены?

Купец почесал затылок.

— Не знаю. Должно быть, есть.

И решил Мишка обойти все лавки на центральных улицах, может — повезёт.

Уже четыре лавки он оставил позади, и всё безрезультатно. Настроение упало, и он шёл по занесённой снегом дороге, глядя себе под ноги. С человеком столкнулся, извинился и уже хотел было дальше идти, но тот схватил его за рукав тулупа.

— Постой! Михаил, ты ли это?

Не сразу Мишка узнал в прохожем Костю Юрьева. Был он в бобровой шубе, лисьей шапке, борода и усы в инее — мудрено узнать.

— Ну, здравствуй, старый знакомец! Ты как тут?

— По делам в управу ходил.

— А чего грустный такой? Мишка рукой махнул.

— Э, нет, так дело не пойдёт. Тут, рядом — мой дом. Пошли — погреемся, о делах своих расскажешь.

— Чего я делами своими тебя обременять буду?

— Чудак-человек! Ты же жизнь мне когда-то спас — могу я помочь тебе как-то?

Согласился Михаил, и они направились в дом сотника. В первый раз Мишка был в столь красивом доме. Слуга в сенях принял с поклоном его тулуп и шубу Кости, дверь в горницу отворил. Мишка вошёл, привычно повернулся к красному углу, где икона висела, — поклон отбил, перекрестился.

— Тимофей, собери на стол!

Сам Костя уселся в кресло, Мишка на лавке сбоку пристроился.

— Давай-давай, всё рассказывай — мне интересно!

И Михаил рассказал о гибели команды, что, в общем-то, Костя уже знал из их неожиданной встречи, о смерти Аникея Лазарева с женой, о холопке Лизе, которую он поставил в лавку торговать, упомянул даже о хлыновском купце Дорофееве и его претензиях и о том, что в Хлынове дом с лавкой ищет. Не с кем было Мишке поделиться своими горестями и проблемами, дед с бабкой — стары, Лиза — холопка.

— Надо же, и у купцов не всё хорошо да гладко. Понятно, что умерших уже не вернёшь. А заботе твоей — о доме да лавке в Хлынове — помочь можно, и даже запросто.

Удивился Мишка:

— Неужто?

— Деньги-то на покупку дома есть?

— Скопил. Я в последнее время железо возил в Чижи из Нижнего и даже в самом Великом Новгороде был.

— Дело сие весьма полезное, одобряю. Оружие нам нужно. А с лавкой таким путём решим. Купи избу-развалюшку за гроши — лишь бы место хорошее было, бойкое. Найми людей. Они старьё развалят и новый дом срубят, какой скажешь. Тебе даже дешевле обойдётся — вокруг города лесов полно. Для обороны лес подальше от крепостных стен отодвинуть надо. Могу даже поспособствовать. Заключим с тобой договор. Воевода деньги за вырубку даст, а ты деревья те — на стройку. Конечно, подсуетиться надо, артель плотницкую нанять. Так и выгода для тебя двойная — деньги за подряд получишь и лес бесплатно. Дерево сейчас сухое, промороженное. Если атаман артельный знакомец твой, так можно такой лес отобрать — любо-дорого посмотреть будет. Ну, как тебе?

— Неужели и в самом деле так можно?

— И на законных основаниях, заметь! Тимофей! Обед готов?

— Готов, хозяин, прошу к столу.

— Пойдём, отобедаем, чем Бог послал.

Бог послал щедро. Сначала щи суточные на мясном бульоне, потом курица запечённая, белорыбица отварная, пироги да кулебяки с капустой да грибами, гречневой кашей. Сбитень хмельной, узвар из яблок.

Наелся Мишка, едва из-за стола встал.

— Благодарствую, Костя.

— Ты вот что, парень. Собери артель плотницкую, думаю — не сложно это. Лес рубить каждый мужик может. Полагаю, седмица у тебя есть в запасе. Как готов будешь, жду у себя. И ещё одно. Когда деньги за подряд получишь, воеводе отдарись.

Михаил не знал, велик ли подряд будет и какой нужно подарок поднести, а спросить у Кости постеснялся. «Ничего, — думал он, шагая к своему селу, — время есть, ещё спрошу. А кроме воеводы, и Косте подарок сделать надо. Здорово это он придумал с лесом! Конечно, он постарше, в городе живёт, в походы ходил, князей да бояр видел — поопытнее меня».

Артель и искать не пришлось. По приходу рассказал кормчему о лесоповале, так тот чуть не до потолка от радости подпрыгнул.

— Будут лесорубы. Зима сейчас, нигде работы нет. Я тебе завтра сколько хочешь мужиков приведу.

— Сколько хочешь — не надо. Мне два десятка лесорубов достаточно, да с десяток плотников, которые избу сладить могут. И ещё возчиков найди с санями. Подряд я возьму в Хлынове.

А сам следующим днём подался в город — развалюшку искать. И нашёл-таки. Не в самом центре, чуть поодаль, но место бойкое, на спуске к реке, и храм недалеко. Сторговался с хозяином-дедом за гроши.

— Вот и славно, — шамкал дед. — Я в городе один остался, переберусь к родне в Никулицино.

Составил Мишка договор, чтобы всё — честь по чести. Старик крестик вместо подписи внизу поставил. Отсчитал ему Мишка медяков.

— Ты уж извини, но меня срочные дела поджимают, потому времени тебе, дед, вещи собрать даю до завтра.

— А ключи кому отдать?

— Да хоть выкинь. Я всё равно избу разберу. Нашёл нищих у замёрзшего причала. Проживали они в ветхой лачуге, грелись у костра.

— Мужики, дрова нужны?

— Никак, шутишь, барин?

— Да не барин я. Завтра с утра ветхую избёнку развалить надо. За работу всё отдаю — брёвна, дранку с крыши. Хотите — продайте, нет — сожгите в костре, мне всё едино. Вечером работу приму и даже по медяхе на пропитание дам.

— Не обманешь? Мишка перекрестился.

— Тогда ждём с утра.

Довольный сделкой, он помчался в Чижи. Лошадь бы ещё с санями, да денег маловато. Ещё неизвестно, во что стройка обойдётся.

Прибежав домой, он наскоро поел и отогрелся. Потом накинул тулуп и — во двор. На снегу стал прутиком рисовать дом с лавкой. Подсобку отдельную да обширную — надо, комнатёнку, где деньги да вощаные таблички с записями хранить — надо, торговое помещение опять-таки — как без него? И наверху жильё устроить: деду с бабкой — комнату, Мишке — самую большую, Лизавете — маленькую. Вроде — всё. Эх, а кухня?

А сени? И их пририсовал. Теперь он уже яснее представлял себе, каким будет его будущее жильё — с лавкой вместе.

И закрутилось. С утра — к нищим, избу-развалюху показал, вечером работу принял, рассчитался. Следующим утром — снова в Хлынов, к Косте, с ним вместе — к воеводе.

Поначалу оробел Мишка, в богатый дом входя. Разделись, холоп их в горницу провёл. Видно, Костя здесь бывал не раз. Уселись на лавку, хозяина поджидая. Через некоторое время тот вышел. Высокий, дородный, в кафтане из добротного фряжского сукна — это Мишка сразу определил. Взгляд пронизывающий, суровый.

Вскочили Костя и Михаил, поклон отвесили.

— Здрав буди, боярин-воевода. Вот, как уговаривались давеча, подрядчика привёл, лес за посадом порубить.

Воевода внимательно посмотрел на Мишку.

— Что-то больно молод подрядчик-то. Не подведёт ли? Справится?

— Я порукой, Яков.

— Договорились. Ступайте.

Костя с Михаилом отвесили поклон, вышли в сени. Одеваясь, Мишка шёпотом спросил:

— Это кто такой будет?

— Вот деревня неотёсанная! Это же Яков Пугвин, воевода хлыновский, из бояр.

— Откуда мне знать?

— Теперь будешь знать. Вышли на улицу.

— Пошли на крепостные стены, покажу.

На дозорных вышках стояли часовые. Узнали Костю, поприветствовали. Костя с Мишкой взобрались по крутым ступеням на стену. Ух, красотища! Видно далеко — лес, Вятка во льду с санным путём посредине изгибами петляет, скрываясь за холмом, деревни поодаль.

— Лес видишь? — показал рукой Костя. — Надо по всей длине, начиная с опушки, саженей на двадцать убрать. Слишком близко он в этом месте к городу подступает. Ежели враг там укроется, сможет безнаказанно стрелы внутрь крепости кидать. Сам понимать должен: не дать ворогу незамеченным к крепости подобраться — дело важное и нужное, не подведи. Ну а лес порубленный — куда хочешь девай, по своему разумению. Можешь продать, можешь на избу себе привезти, а не будет желания — хоть сожги. Мы его рубим, а он снова вырастает. Понял?

Мишка кивнул головой.

— Ты, Костя, не сомневайся — не подведу. Вот только скажи, подряд — это сколько?

— Пять рублей серебром.

Он прикинул в уме: рубль, а то и полтора, лесорубам отдать, ещё рубль — возчикам, что лес на стройку возить будут, столько же — плотникам за дом, да ещё каменщику — за кладку печи. Про подарки Косте и воеводе не забыть. От подряда ничего и не остаётся, зато дом — почти за бесплатно выйдет. «А что — здорово!» — загорелся Мишка.

И закипела работа. Артель лесорубов пилами да топорами деревья валила. Стволы, что поровнее да потолще — сосновые, дубовые — от веток зачищали. Ими у костров в перерывах грелись. Возчики хлысты в город возили, складывали в штабеля на Мишкином участке. Подбадривая лесорубов, Михаил привозил хлеб, крупы, сало. А уж похлёбку мужики сами варили.

Месяц ушёл на очистку участка. Мужики от работы не отлынивали, трудились на совесть — даже пни пожгли.

Принял работу Костя, самолично всё обошёл.

— Ну, Михаил, не подвёл. Даже вешки поджёг. Молодец, теперь здесь врагу не укрыться и незаметно ему не подобраться. Пошли к воеводе за платой.

Мишка, пообещав назавтра оплату дать, отпустил лесорубов да возчиков — чего на морозе людей держать? Не лето, чай.

У воеводы задержались недолго.

— Сам лично проверил? — спросил он у Кости.

— Доподлинно, только из леса.

Воевода черкнул на листе бумаги подпись и протянул Мишке. Тот взял бумагу и поклонился. Воевода посмотрел на него вопросительно и удалился. Костя досадливо крякнул:

— Чего же не отблагодарил?

Не нашёлся Мишка что ответить, замотался, не успел спросить заранее у Кости, чего в подарок-то покупать. Вышли из воеводских хором. Михаил бумагу бережно свернул и сунул за пазуху.

— Куда мне с бумагой этой?

— В управу, за деньгами. Пойдём, провожу. Идти пришлось недолго. Костя показал рукой:

— Вот управа, иди, я подожду.

Писарь долго читал бумагу, шевеля губами, и Мишкино терпение чуть не лопнуло. Потом он ушёл — долго не было — и вернулся с кожаным мешочком.

— Пересчитай и распишись. Грамотный?

— А то!

Мишка пересчитал монеты, обмакнул перо в чернильницу и вывел: «Лобановъ». Они вышли из управы.

— Ты прости, Костя, что ждать заставил. Я в первый раз на подряде, не знаю всего.

— Наверное, в последний. Я же тебя предупреждал.

— Ты о подарке? Я всё спросить хотел, чего воеводе дарить принято? Опять-таки: мало подаришь — обидится, а много не могу, с людьми ещё расплатиться надо.

— Цацки подари. У воеводы дочь есть, и он в ней души не чает. Пошли к златокузнецам.

Костя привёл его в лавку. Та была невелика, зато много в ней было золотых да серебряных украшений. Были и попроще — медные.

Разбежались глаза у Мишки. Что выбрать? Золото он только в монетах видел, а украшения и в руках не держал. Опять выручил Костя, уверенно ткнув пальцем в серебряные серьги.

— Эти бери. Я вкус дочки воеводы знаю — ей понравятся.

Узнав о цене, Михаил внутренне содрогнулся, но виду не подал — снял с пояса кошель. Куда деваться — купил он серьги.

Ещё вот Косте подарок нужен. Только как его об этом спросить? Набрался смелости Мишка, завел разговор об этом уже на улице.

— Брось, свои люди — сочтёмся! Ты скоро в Хлынове жить будешь, видеться часто придётся — авось наступит пора, не откажешь мне в помощи, коль попрошу!

Но Мишка упёрся — сказывалась купеческая привычка не откладывать расчёт.

— Хорошо, будь по-твоему — пошли к оружейнику. Для воина самый ценный подарок — оружие.

Костя выбрал себе засапожный нож — длинный, узкий, с костяной ручкой. Мишка расплатился и тут же, в лавке, вручил нож Косте.

— Как бы теперь с воеводой увидеться?

— Пошли к нему домой. Повинишься, скажешь — забыл.

Долго воеводу пришлось ждать в гостиной, но появился всё-таки. Поклонился Михаил:

— Вернулся я, воевода-боярин, чтобы благодарность тебе принести! Прости, воевода, совсем из головы выскочило. Увидел тебя — сперва растерялся.

И протянул на ладони серьги. Воевода серьги принял, осмотрел.

— Прощаю. Впредь не теряйся. Подал голос Костя:

— Молод он ещё, исправится. Рядом с боярином не стоял никогда. Слава твоя воинская да знатность совсем память парню отбила.

Улыбнулся воевода в усы — понравилась ему лесть.

— Идите с Богом!

Те вышли довольные.

— Простил воевода. Суров он, да отходчив. А на улице уже смеркаться начало.

— Может, у меня переночуешь? Куда ты, на ночь-то глядя?

— Нет уж! Далеко ли до Чижей? Мигом добегу.

— Добежать-то добежишь, да деньги при тебе немалые, поберегись!

Тут же, у дома воеводы и расстались. Мишка едва успел из города выскочить, пока ещё ворота городские не закрылись. И — бегом к Чижам, благо видны вдалеке. Добежал уж почти, когда двое дорогу заступили.

— Ты чего тут разбегался?

— Домой спешу.

Он понял — драки не избежать. Вытряхнул грузик кистеня в ладонь, развернулся немного.

— Деньги за проход давай, не видишь — мытари мы, — захохотал долговязый в заячьем треухе.

— Мытарь деньги за товар взимает, а какой у меня товар?

— Гы-гы, счас найдём, — шагнул к нему второй грабитель.

Мишка не стал ждать — влепил ему в лоб грузиком кистеня. Сам тут же упал, успев при падении подсечь долговязого, да ногой в валенке врезал ему по лицу — от души. Вскочил, нож выхватил, долговязому к шее приставил.

— Чего балуетесь? Насмерть сейчас порешу! Скосил глаза долговязый, увидел товарища своего, что без чувств лежал, и понял — помощи ждать неоткуда. Сам из охотника в добычу превратился.

— Стражникам вас сдать, что ли?

— Не надо стражникам, — просипел долговязый.

К разбойникам и татям наказание применялось одно — повешенье. Зачем преступника в тюрьме содержать, деньги на его кормёжку тратить? Грабителю одно место — на суку, в петле.

— Отпусти, — прогнусавил долговязый.

— Ладно, я добрый сегодня. Забирай дружка своего и с глаз моих долой! А то — передумаю.

Вскочил долговязый, подхватил приятеля своего под мышки и поволок прочь. А Мишка домой отправился, сжимая в руке кистень.

Пока бежал из Хлынова, совсем темно стало. Только дома дух и перевёл. Всё-таки надо было послушать Костю, переночевать у него. А вдруг бы грабителей трое было да поопытнее? Окружили бы его со всех сторон — да дубиной по голове? Только сейчас в полной мере осознал Мишка свою оплошность.

А утром поспешил к Павлу. Рассчитался сполна с лесорубами, отдал деньги возчикам. А потом — к плотникам.

— Пора и дом возводить.

Затем отправился с артелью в город — артельному атаману место показать для стройки, на снегу план обоих этажей нарисовал, задаток оставил. А сам домой — отсыпаться, устал он за эти суматошные дни.

Теперь почти каждый день после работы в лавке Михаил спешил в Хлынов, радовался, что изба на глазах растёт. Плотники хлеб даром не ели: венец за венцом ложились брёвна, стал заметен дверной проём, а потом — и оконные обозначились. Закончили плотники первый этаж, перекрыли брёвнами — взялись за второй. Мишка с удовольствием и радостью ходил по стройке, вдыхая ароматы дерева — опилки и стружка пахли вкусно, даже в ноздрях щекотало.

Товары в лавке постепенно таяли. После ледохода надо было за новыми ехать, только не хотелось Мишке стройку без пригляда оставлять. Успеть бы новый дом с лавкой закончить, чтобы товар туда везти — чего его снова перетаскивать из Чижей? Потому он и сам торопился, и плотников торопил.

После Пасхи дом был готов, осталось полы настелить да печь побелить. Мишка на торг сходил, выбрал два замка: на лавку и дом. Замки были новгородские — массивные, с замысловатыми ключами.

Хорошо смотрелся дом — залюбовался Мишка, подходя к нему по переулку. Одно плохо — брёвна промёрзшие. Чтобы дом прогреть, надо топить печь едва ли не сутками, целую седмицу, иначе в доме холодно, как в леднике. И под двумя одеялами не уснёшь. Впрочем… Аи в самом деле — не тащить же в новый дом старые, латаные-перелатаные одеяла?

Снова Михаил на торг отправился: купил четыре перины, кучу пуховых подушек да одеяла из верблюжьей шерсти. Их купцы из жарких полуденных стран возили. Возчика с санями нанял — не унести такую груду вещей в руках.

Занес покупки наверх, в жилые комнаты, снял тулуп да сапоги и упал на перины. Мягко! Целый день бы так лежал. Небось, деду и бабке понравится — это не на жёстких полатях бока отлёживать. Побывал уже Михаил в домах у воеводы да Кости Юрьева, видел, как у них всё обустроено. И себе хотел так же.

Конечно, купец принадлежал к сословию более низкому, чем воин. На самом низу — нищие да побирушки. На одном уровне с ними — холопы. У них тоже прав никаких — хозяин мог наказать, избить. Убить только не имел права. За убитого холопа виру или, иначе говоря, штраф в казну платить приходилось.

Выше холопов — ремесленники, мастеровые, крестьяне. Это уже люди свободные, оружие могли носить невозбранно. Холопов, ремесленников да крестьян называли ещё «подлым сословием».

Ещё выше — купцы. Те вообще народ вольный, могли не только торговать, но и владеть землёю и деревеньками на ней.

Выше стоят служилые люди — подвойские, судьи. Наравне с ними — житии, считай — местная администрация. А уж затем — воинство, над которым только бояре да князья были властны.

В стороне от всех сословий, особняком стояло духовенство.

И каждое сословие имело свои права и обязанности. Даже если купец был очень богат, он всё равно должен был первым ломать шапку перед небогатым боярином. И в сани купцу дозволялось лишь тройку лошадей запрягать, а четвёрку — только боярину или князю.

И так — во всём, в каждой мелочи. Потому и дом строить Мишка не мог выше, чем у воеводы, атамана или архиепископа. По принципу «Каждый сверчок знай свой шесток».

После строительства ещё оставались брёвна, и Михаил договорился с плотниками во дворе, на задах, амбар поставить и конюшню. Хоть и не было пока коня, подводы или саней у молодого купца, но он вовсе не исключал этого — впрок построил конюшню, коли уж лес строевой даром достался. А амбар — так тот вообще всегда нужен. Не тащить же железо в лавку, где ткань лежит.

В суете и заботах Мишка и не заметил, как зима прошла. Спохватился, когда с крыш закапало да снег тяжело просел. Если сейчас домашних со скарбом не перевезти — месяц, а то и поболе дом пустым стоять будет. И всего-то от Чижей до Хлынова три версты, а попробуй их преодолеть в распутицу. Дороги совсем непроезжими становились. Ни пешему пройти, ни конному проехать. Кони не то что по бабки — по брюхо вязли в липкой грязи.

Весь скудный скарб Мишкиной семьи на одних санях уместился. Дед с бабкой на узлы сели. Возчик рядом с лошадью шёл, а Михаил с Лизаветой — за санями. Местами даже подталкивать их пришлось. Но всё-таки добрались.

Остановились перед домом.

— Вот! — Михаил обвёл рукой дом. — Наше всё это теперь. Лавка внизу, жильё — наверху. У каждого — своя комната.

Он отпер замок, вместе с Лизой перетащил скудный скарб в жилые комнаты.

Долго ходили дед с бабкой по дому, охали да ахали, на перины пуховые ложились, млея от удовольствия.

— Мишаня! Неужели всё это теперь наше?

— Конечно! Я построил, дом мой!

— А не отберут? — опасливо спросил дед. А бабка всплакнула:

— Видели бы твои родители — вот радости-то было бы!

С возчиком Михаил договорился ещё одну ездку сделать — за товаром из лавки. Только тот условие поставил: выехать в Чижи вечером, ночью грузиться, а рано утром — обратно.

— Я чего — тать ночной? — возмутился было Михаил.

— Ночью-то подмораживает, снег замерзает, лошади идти легче. Али жди уже тепла, там на подводе перевезёшь.

Ждать целый месяц он не хотел. И уже перед тем, как городским воротам закрыться, они выехали из Хлынова. Снег развезло, и для лошади даже пустые сани тянуть было тяжело. Мишка мысленно поблагодарил возчика за подсказку.

Они перекидали оставшийся товар из лавки в сани и — назад. Морозец уже успел прихватить подтаявший за день снег, образовав корку. Мишку с Лизой наст держал, а лошадь проваливалась. Намучились, пока до Хлынова добрались.

К этому времени перед воротами очередь из саней образовалась — крестьяне спешили воспользоваться последними деньками перед распутицей, чтобы товар на торгу продать: репу, квашеную капусту, морковь, сало, рыбу вяленую. Деньги селянам были нужны, в первую очередь подати заплатить, а уж потом городских товаров купить — косу, соль да детишкам сладких петушков на палочке.

Не успел Михаил внутри обустроиться, как раздался стук в дверь. Кто бы это мог быть? У Мишки-то и знакомых в Хлынове не было.

На крыльце стоял улыбающийся Костя.

— Иду мимо, глядь — дом стоит, из трубы дым валит. Стало быть, уже живёт хозяин.

— Да только вчера скарб перевёз, обустраиваюсь ещё.

— Ну, похвастай хоромами.

— Да какие это хоромы? С твоими не сравнятся.

Однако гостя по дому провёл. Понравилось Косте.

— Удобно сделал. Когда на новоселье пригласишь?

Опять оплошал Мишка. Слышал ведь, что, войдя в новый дом, праздник устраивать надо, а упустил. Что называется «век живи — век учись». Однако поправился быстро.

— Поблизости харчевни или трактира нет?

— Как не быть? На каждой улице по паре.

— А давай сейчас пойдём — ты же знаешь, где готовят лучше?

— Ещё бы! Даже в общей трапезной можно не сидеть — отдельную комнатку выделят.

— Тогда чего же мы стоим?

Оделись оба и направились в трактир. Вошли — полна трапезная посетителей. Крестьяне, успешно сбыв товар на рынке, чинно обмывали продажи. За соседним столом ратники пили пиво, дальше — мастеровые, по виду кожевенники, уже изрядно пьяные. Шум, гам… Соседа за столом не услышишь.

Подскочил хозяин, склонился угодливо.

— Чего гости дорогие хотят?

— А хотим мы спокойно посидеть в отдельной трапезной. Поесть, попить не спеша.

— Идите за мной.

Сбоку от входа на кухню дверца неприметная была, туда и завёл хозяин гостей. Комната оказалась невелика — стол да две лавки рядом. Хозяин смахнул крошки, подождал, пока гости тулупы снимут да усядутся.

— Что кушать будем?

Михаил отродясь не бывал в таких заведениях, не знал, что можно заказать. Однако выкрутился.

— Костя, я тебя угощать должен, потому как у меня новоселье. Закажи всё сам, по своему вкусу — чего душа пожелает.

Костя сделал заказ не стесняясь.

— Сперва ушицы тройной, да чтобы горячая непременно. К ней — пряженцев с печёнкой.

Опосля поросёнка жареного — чтобы с гречкой внутри, ну и рыбки там всякой.

— Какую предпочитаешь?

— Думаю, карасей у тебя нет?

— Обижаешь, Константин. Для дорогого гостя найдём.

— Тогда обжарить в сметане. И кувшинчик вина — только не кислятины яблочной.

Довольно быстро половые принесли уху, пирожков с печёночным ливером, называемых «пряженцами», да кувшин вина. Михаил разлил вино в оловянные кружки. Тост поднял Костя.

— Что дом поднял быстро — молодец. Вижу — парень ты упорный, чего хочешь, добьёшься. Дай Бог, чтобы дом стоял долго, чтобы добрая хозяйка в нём появилась и детишек тебе кучу нарожала! Выпьем за то!

Выпили. Не сказать, что Михаил вина никогда не пробовал, но почти не пил. Торговля счёт любит, а какой счёт, ежели голова кругом идёт?

Вино пробудило аппетит. Накинулись на уху. И в самом деле, хороша — густая, наваристая — аж губы склеивает. А запах! С ума сойти можно. Куда как вкусно, да с пряженцами! Вскоре ложками по дну мисок застучали. Выпили ещё.

— Эй, где вы там? Появился половой.

— Не готов ещё поросёнок!

— Рыбы неси, грибов, капусты квашеной с яблоками, пирогов.

— Будет исполнено!

Костя с удовольствием накинулся на пироги — как будто и не ел только что уху. Да капустой хрустел, что с антоновкой квашена. Вино заметно сняло напряжение, развязало языки.

— Ты меня держись, Михаил. Я плохого не посоветую. Да и не последний я человек в городе.

— Видел уже, как хозяин перед тобой лебезил.

— Тьфу на него, сошка мелкая. Я вот что тебе скажу: нравишься ты мне. Есть в тебе стержень. Воином бы тебе быть, а не торгашом.

— А я тебе говорил, Костя, что не моё это дело — воевать.

— Это потому, что трофеев, на меч взятых, в руках не держал. Сразу озолотиться можно.

— А можно и голову сложить.

— Может, ты и прав. А по секрету тебе скажу — прикупи ещё пару ушкуев да корабельщиков набери — помоложе, побоевитей.

— Товар возить?

— Нет. Не могу об этом сказывать сейчас. Тут и у стен есть уши.

Мишка повертел головой, но ушей не увидел.

— Подойдёшь ко мне домой через несколько дней — поговорим. А сейчас есть давай — вон, поросёнка несут.

На подносе половой внёс румяного, с хрустящей корочкой, поросёнка. Вид был соблазнительный, а от мясного духа голова кружилась.

Костя живо порезал поросёнка боевым ножом, Мишке, как виновнику торжества, большой ломоть преподнёс, на пирог положив. Тарелками-то не пользовались! Суп или щи ели из мисок, а для мясного или рыбного вместо тарелок использовали кусок хлеба или пирога, который тоже съедали.

Отяжелел Мишка после поросёнка, незаметно пояс на две дырки ослабил. А Косте хоть бы что! Ест и пьёт, как только что с улицы пришёл.

Домой Мишка вернулся уже за полночь — пьяненький. Едва дорогу нашёл. Видел ведь свой дом только днём да на трезвую голову. Лиза не спала — помогла ему валенки стащить да тулуп снять. Мишка чуть не уснул у неё на руках. С трудом, но Лиза дотащила его до перины.

Глава 4

После пира по поводу новоселья прошло несколько дней. Мишка, вспомнив о приглашении, отправился к Косте. Тот был весел и приветлив.

— Садись, мой юный друг! Как дела, как здоровье?

— Не жалуюсь — не старик я, чтобы болеть. Ты чего мне в трактире сказать хотел?

— Есть одно важное, но тайное дело. Знать о нём не должен никто.

— Разве я похож на болтуна?

— Ладно, слушай. Ты не хотел бы на ушкуе на полдень сходить, поторговать?

— Помилуй Бог, Костя! Какой ушкуй? На дворе снег ещё не сошёл, лёд на реке.

— Не сейчас же, это понятно. Только начинать готовиться к походу исподволь надо.

Что-то он темнил.

— Вот что, Костя. Не хочешь — не говори, только и в дураках меня держать не след.

— Экий ты нетерпеливый да обидчивый! Слушай тогда, но если рот откроешь, я тебе самолично язык отрежу, не посмотрю, что ты мне друг. Задумали мы столицу ордынскую, Сарай, пограбить, забрать у них то, что нам принадлежит. Не их это богатство. У стариков наших беззащитных, у жён отобрано. Не один век грабили, столько добра из русских городов натащили к себе — с жиру лопаются. Слышал я от верных людей, что век тому назад новгородские ушкуйники делали уже такой набег. Злата-серебра увезли тогда — немерено. Заметь — почти без потерь ушли. И как хитро поступили — подгадали время, когда войско татарское в набег ушло. Уверовали ордынцы в свою непобедимость, в то, что убоятся другие народы напасть на их гнусную столицу.

Костя взглянул на Мишку — понял ли, какие дела затеваются?

— А теперь скажи: раз новгородцы смогли, то почему мы, вятские, не осилим? Только прознать надо, какова охрана города, где ворота, сильны ли укрепления. Ну, как перед любой осадой крепости, только нам нельзя осаду держать — войско хана вернётся, а суметь хитростью проникнуть за стены.

— Откуда знаешь, что войско их уйдёт?

— Так они, почитай, каждое лето грабить уходят. Надо только момент подгадать.

— Через земли Казанского ханства идти придётся, а они — союзники Орды.

— А зачем непременно через земли идти? Мыслю так: собрать суда — ладьи, ушкуи, струги, посадить на них рать малую. Рейд должен быть неожиданным, внезапным. Ударили, как ножом в подбрюшье, забрали ценности и — назад.

— Казань на Волге стоит, не пропустят татары войско речное. Слышал я от купцов, что Волгу они цепью перегородили. Ни одно судно без досмотра да налога не проскочит.

— Правду слышал. Кстати, татары Волгу Итилем называют. По Вятке до Камы пойдём. Сама Кама в Волгу ниже Казани впадает, так что цепь нам не преграда. И ещё: перед стрелкой Камы и Волги думаю пластунов-лазутчиков вперёд послать. Если и встретим силы татарские, то небольшие. Снимем без шума и по Волге вниз двинем.

— Ой, рискованно!

— Не спорю. Всё продумать надо, пронюхать. Потому и прошу тебя в Сарай сходить.

— Я не воин, как смогу узреть слабые места крепости?

— Так я с тобой простым гребцом пойду. На вёслах сидеть буду, и ты ни словом, ни жестом не покажешь, что я не обычный гребец. И спуску ты мне ни в чём не давай. Недоволен чем будешь — можешь даже ударить в наказание. Но никто ничего заподозрить не должен.

— А самих-то нас в рабство не возьмут в твоём Сарае?

— О! У татар да монголов закон такой есть — купцов трогать не моги. За нарушение смертью карают.

— А везти чего на продажу? Не идти же пустым?

— Из нас кто купец — я или ты? Поговори с людьми, узнай, что в Сарае спросом пользуется. Пока несколько дней с ордынскими купцами торговать будешь, я город осмотрю. Одно учти — христианам там нельзя оружие иметь.

— Да как же без сабли-то?

— А ты саблю-то спрячь хорошо на судне. Пока время есть — устрой тайник.

— Подумать надо.

— Вот чудак-человек! Конечно, надо. Потому и сказал заранее, чтобы время на раздумье и подготовку было. А теперь дай слово, что никто о разговоре нашем не узнает, что бы ты ни решил, даже если отказаться надумаешь.

— Даю, буду молчать как рыба.

Исподволь Михаил начал разговаривать с купцами — кто бывал по торговым делам в Сарае. Всё оказалось более сложным и запутанным, чем он себе представлял.

Оказывается, городов с названием Сарай в Орде было два. Один, Сарай-Берке, был разрушен войском Тимура или, как его ещё называли, «Железного Хромца». Второй, Сарай-Бату, находящийся на одном из притоков Волги, утратил былую красоту и силу, хирел. Собственно, сама Орда, или улус Джучи, распалась на десяток мелких самостоятельных ханств. Правил Большой Ордой — самым сильным ханством — хан Ахмад, сын Кичик Мухаммад-хана. Ханство сильно кочевыми народами — монголами и асами, кыпчаками. Из оседлых — волжские булгары, марийцы, мордва, хорезмийцы. В городе было полно русских холопов из пленных, а также свободных людей — купцов, ремесленников. Также узнал кое-что интересное — купцы из обоих Иранов, Египта, Сирии, а также их товары, находились на особом, огороженном участке.

Даже выяснил, что стены крепости, так же как и дома — глинобитные, из обожженной глины. Поскольку леса вокруг не было, брёвна приходилось доставлять судами. И по товарам, что спрос там имеют, Михаила просветили купцы: можно лес или доски везти и всё, чем богата Русь — воск, мёд, меха. Рыбы там и своей хватает, а вот свинину жители и вовсе не едят. Мишка мотал на ус всё услышанное, запоминал, чтобы потом с Костей обсудить. Костя пришёл к нему сам.

— Пошли хоть в лавку, чтобы без посторонних поговорить.

Михаил дверь в лавку изнутри запер. Устроились на скамье. Он и выложил всё, что узнать успел.

— Нового я от тебя не услышал — сам уже с купцами да с недавно выкупленными невольниками разговаривал. Много знаю. Препоны есть, как и в любом деле. И основные из них — люди, которые здесь, среди нас крутятся. Слишком много в городе ушей любопытных. Наместник казанского хана Ибрагима, что на Филейской горе обосновался, не дремлет. Доносчиков пригрел, за полезные сведения серебром платит. Вятчане тоже хороши. Если ты не в курсе, скажу — верхушка хлыновская пополам разделилась. Одни — и я в их числе — хотят под руку великого московского князя отойти, другие хотят независимости и от Москвы, и от Казани. Только не бывать этому! — сдвинул брови Костя. — Слишком Хлынов слаб, какая-то сторона непременно его вассалом сделает. Если бы соседи поддержали — так нет же. Ещё полета лет назад устюжане с вятичами побоище устроили в Раздерихинском овраге — ну, где сейчас часовня архангела Михаила стоит.

— Бывал уже там.

— И получается — нет у нас крепких союзников в походе на Сарай. Москве бы сейчас самой от татар отбиться да в Новгороде вольницу обуздать. Она сейчас нам не помощник. Устюжане, может, и помогли бы, да выставят отряд малый, а добычи половину потребуют. Людей у нас немного, вот в чём беда, — тяжко вздохнул Костя.

Михаилу показалось, что тот не столько для него говорит, сколько сам с собой рассуждает.

— Наёмников ежели позвать, так они же деньги авансом потребуют да и болтливы больно. А ну как казанский баскак проведает о наёмниках? Да и не проведёшь скрытно такое количество воинов. Вот и приходится изворачиваться.

Костя встал и нервно зашагал по лавке.

— А разведать, что в Сарае правители замышляют, в любом случае надо, без этого в набег отправляться никак нельзя — слишком многое на кон поставлено. Ошибись я — люди жизнями заплатят. На пути к Сараю — Казань, случись у нас болтун — перехватят по пути. У татар сил несравнимо больше, исход может быть печальным.

Он подошёл к Мишке, положил руку на плечо.

— Ладно, всему своё время. Закупай пока товары для плавания.

Долго раздумывал Михаил, что купить, чтобы не прогореть и распродать быстро. Остановился на лесе. Купил ошкуренные брёвна, которые и сложил на пристани. А после Святой Троицы Костя решил, что пора отправляться в путь.

Погрузили брёвна на палубу, стянули их верёвками. Кормчий поглядывал на груз неодобрительно — из-за высокого его расположения ушкуй стал менее остойчивым. Как бы не перевернуться на крутой волжской волне.

Вышли из Хлынова ранним утром. На месте гребца сидел Костя, одетый, как все корабельщики. Так же как и другие гребцы, усердно работал вёслами, отводя ушкуй от причала. Дальше плыть стало легче — течение помогало да попутный ветер, парус подняли.

Через несколько дней вошли в Каму. Павел и её знавал — хаживал здесь несколько раз. Была она значительно полноводнее и шире, чем Вятка, более удобна для судоходства. На Вятке что ни верста — поворот, а уж отмелей да перекатов — не сосчитать, и течение более быстрое.

Через три дня, когда пристали на ночёвку к берегу, Павел как бы случайно обмолвился:

— Завтра в Волгу выйдем. Казань справа останется. Мимо басурман бы проплыть без задержки.

Корабельщики пропустили эти слова мимо ушей, да только не Костя. Тот внимательно посмотрел на кормчего и понял — это для него сказано. Павел ведь его узнал сразу, как только он появился на ушкуе. Но, предупреждённый Михаилом, сделал вид, что они незнакомы. Ругал, как и всех, когда команды исполнялись медленно. А ругаться Павел умел мастерски, просто виртуозно.

Утром, едва отчалили, снова подняли парус. Павел поставил Костю вперёдсмотрящим, на носу. Там он мог, не вызывая подозрений других гребцов, следить за ситуацией на берегах.

На месте стрелки, где сливались две могучих реки, справа, на казанском берегу, показались конные татары. Разъезд из десяти всадников. Они поглядели на ушкуй, прокричали что-то непонятное и постепенно растаяли позади.

Широка Волга, полноводна. От берега до берега версты три-четыре. Мишка даже оторопел от ее величия. Случись вплавь с ушкуя до берега добираться — и сил никаких не хватит.

Вокруг степь расстилалась. На левом берегу показались белые юрты.

— То башкиры, — пояснил Павел. Каждый день становилось всё жарче. Гребцы и вовсе до пояса обнажились. Теперь плыли даже ночью, поскольку опасались пристать к чужому берегу. То слева, то справа неоднократно замечали всадников кочевых племён. Лучше было держаться от них подальше. Костя всё время поглядывал на левый берег.

На правой стороне показались люди с конными упряжками, затем — деревянный жёлоб из брёвен, тянущийся далеко в степь.

— Переволок, на Дон, — пояснил Павел. — Казаки его держат. До этих мест я ходил, а дальше — не приходилось. Пристать надо, расспросить, где этот ихний Сарай.

Ушкуй, повинуясь командам кормчего, ткнулся носом в песчаный берег. Не спеша подошли казаки — в необъятных шароварах, со смешными чубами-оселедцами на выбритых головах.

— Промахнулся ты слегка, дядя! Жёлоб выше остался.

— Да нам не на переволок.

Казаки разочарованно переглянулись. Павел с ушкуя спрыгнул на берег, стал выяснять дорогу на Сарай. Оказалось — не зря. Волга в нижнем течении делилась на множество рукавов. Старший из казаков прутиком начертил, поясняя, в какой из них следует поворачивать, потом ещё и ещё. Действительно, не зная, заблудишься. Причём казаки заметили, что некоторые из рукавов настолько поросли камышом, что широким судам, вроде торговых ладей, протиснуться будет ой как непросто.

— А дальше смотри по левому берегу, — донеслось до Михаила. — Увидишь крепостные стены — то Сарай и будет.

— Благодарствую, люди добрые, — поклонился Павел.

Михаил заметил, как внимательно прислушивался к разговору Костя.

Через несколько дней достигли нужной протоки, вошли. И вскоре по левому берегу показались стены из глиняных кирпичей большого размера. Не успели они ошвартоваться у причала, как подошёл мытарь.

— Чего привезли? О, брёвна! Очень хорошо, нужный товар! — на хорошем русском языке сказал он. — Плати торговую пошлину — серебряный дирхем.

— Нет у меня дирхемов, возьми нашим серебром.

Мытарь деловито достал из заплечной котомки простейшие весы из латуни. На одну чашку он положил дирхем и протянул руку: — Давай своё серебро.

Михаил отсыпал пригоршню серебряных рублей. Когда чашки весов уравновесились, мытарь благосклонно кивнул: — Оплатил! — и выдал медную табличку: — Можешь торговать!

Едва он ушёл, как на причале неведомо откуда взялись люди. Возбуждённо споря меж собой и энергично размахивая руками, они показывали на прибывший ушкуй. Одеты прибывшие были разношерстно. Кто-то чисто по-татарски — в халатах и тюбетейках, другие в остроконечных шапках и халатах другого покроя, один — в тюрбане, длинной рубахе и белых штанах. И все направлялись к ушкую. Ясно — купцы спешат, стараясь упредить соперников.

Не спрашивая разрешения, купцы забрались на ушкуй и стали осматривать и щупать брёвна. За товар Мишка был спокоен — сам лес перед покупкой осматривал: не гнилой, жучками-короедами не точенный.

— Почём продаёшь?

— Это смотря сколько брать будешь — одно бревно или все разом.

— Все взять хочу! — выступил вперёд одноглазый купец. — Цену назови!

Мишка назвал сам-пять, то есть в пять раз увеличил цену, за которую брал. Прежде всего он был купцом и в проигрыше быть не хотел. К тому же Костя предупреждал его: «Цену повыше загни, чтобы сразу не купили — мне несколько дней надо, чтобы город осмотреть». К удивлению Михаила, одноглазый сразу согласился.

— Всё беру — весь лес.

— Как весь? А нам? — стали возмущаться другие купцы. — Так нечестно!

И пошла между купцами перепалка. Один из них потряс мошною, вытянутой из-за широкого пояса.

— Даю сверх цены десять дирхемов!

— Ибрагим, зачем цену перебиваешь? Ты думаешь, у меня денег мало? Или я — нищий?

Единственным объяснением такого ажиотажа было то, что их ушкуй с лесом оказался первым после зимы. А желающих строиться было немало, и лес был отличного качества.

Наконец купцы договорились между собой. Половину забирал одноглазый Ахмед — тот, что первым намеревался купить весь лес, другую половину купил Ибрагим. Причём цена за лес, к удивлению и радости Мишки, подросла, и он получил сам-семь. Цена просто фантастическая для северных краёв. За такие деньги можно было под Хлыновым пару деревень купить — вместе с избами, холопами, живностью и землёю.

Деньги отсчитали тут же, при свидетелях — других купцах. Те несолоно хлебавши уныло пошли с причала восвояси. Лес договорились забрать с утра. За торгом Мишка и не заметил, как исчез Костя.

Ибрагим теребил Михаила за рукав.

— Что-то я тебя раньше не видел.

— Я в Сарай раньше не ходил.

— А ведь обратно пустым не пойдёшь? Э? — вкрадчиво спросил Ибрагим.

— Конечно, товары куплю.

— Я знаю, что на Руси спросом пользуется. Ты меня уважил, половину товара отдал. Ах, этот Ахмед! Сын грязной рабыни, подлый обманщик. Пойдём со мной, я покажу, что тебе нужно.

Мишка обернулся, ища взглядом Павла или Костю. Но Кости не было, а Павел кивнул — иди, мол. Как-то неуютно стало Мишке. На поясе калита висит, полна серебра — а ну как срежут в толчее?

Ибрагим как будто мысли его прочитал.

— Э, не переживай, у нас в Сарае воров нет. Как поймают кого — сразу руку отрубают прилюдно, на площади. Пойдём, уважаемый!

Ибрагим потащил его за рукав в город.

Пока шли, Мишка пытался запоминать дорогу, вертел головой. Перед каждой лавкой, которых здесь было, наверное, сотни, лежали рулоны тканей, ковры, стояла медная кованая посуда — блюда, кумганы. Ибрагим подвёл его к одной из лавок.

— Смотри и выбирай! Это лавка моего племянника. Клянусь Аллахом, он отдаст тебе товар по справедливой цене.

Ибрагим заглянул Михаилу в глаза.

— Ведь в следующий раз ты весь лес отдашь мне? Зачем нам Ахмед?

Лавка была полна коврами персидской работы. Толстые, яркие, с разноцветным орнаментом. Нога утопала в них чуть ли не по щиколотку. Что же, товар хороший, в Хлынове на ковры спрос неплохой. Мишка выбрал с десяток, отдал деньги.

— Не волнуйся, уважаемый, утром тебе всё доставят на судно. А теперь пойдём ко мне домой, угощу зелёным чаем с щербетом. Заодно посмотришь, где я живу. Иначе как ты меня найдёшь следующий раз, э?

За невзрачным глинобитным забором выше человеческого роста находился тенистый садик с бассейном в центре. Мишке хотелось посмотреть — плавают ли там золотые рыбки, — слышал от кого-то из купцов. Однако Ибрагим, не задерживаясь, провёл его в дом, усадил его, как почётного гостя, на подушку, подложил под спину и сбоку — под локоток, ещё подушек, хлопнул в ладоши. Сам уселся с важным видом.

Вбежала служанка.

— Почему долго? Неси угощение, видишь — я с гостем!

Не успела она исчезнуть, как из арочного проёма появились служанки — одна, вторая, третья… На подносах они несли свежие лепёшки, медный кумган, ломти сушёной дыни, халву и шербет. Ибрагим самолично налил в пиалы зелёный чай, оказывая гостю почёт.

Чай Мишке не понравился — трава-травою, не то что русский сбитень или квас. А вот халва и дыня пришлись по вкусу. Одно плохо — ноги затекали в непривычной сидячей позе. Нет чтобы как люди — на лавках сидеть. А то угощение на ковре, сам — на подушке. Неудобно!

Однако Михаил был уже достаточно опытен в деловых контактах, чтобы не выказывать недовольство. У каждого народа свои привычки, и их надо соблюдать. По поговорке «В чужой монастырь со своим уставом не ходят».

Напился Михаил безвкусного чаю, от души поел халвы да дыни. Пора и честь знать. Поднялся тяжело. Ибрагим пропел сладким голосом:

— Может, желаешь, чтобы мои девочки помогли тебе расслабиться после долгого и трудного пути? Увидишь сам, они большие умелицы в этом. А танцуют — засмотришься! Хочешь — из Бухары, хочешь — из Персии. А нравятся беленькие — у меня и русская есть!

Отказался Михаил — спешил на ушкуй. Купец проводил его до калитки в заборе, рядом с которой дожидался подросток.

— Проводишь уважаемого гостя до причала, Митяй!

Подросток склонился в поклоне, приложив руку к груди.

Мишка шёл медленно, с нескрываемым интересом разглядывая город. Узкие улицы не впечатляли — везде глухие стены глиняных заборов. Конечно, за ними, как и у Ибрагима, могут быть сады, бассейны, богатство и роскошь. Но найти нужный дом почти невозможно — заборы выглядят одинаково. Станешь на перекрёсток и не знаешь, куда идти. Однако подросток шёл по переулкам уверенно, и вскоре Мишка увидел причал и ушкуй.

— Слава богу, вернулся, живой! — запричитал Павел. — Дело-то уже к вечеру. Ушёл с басурманами — где тебя искать? Вот и Кости нет до сих пор.

— Вернётся и он! — Михаил почему-то был в этом уверен.

И правда, вскоре объявился Костя. И тоже не один — его привёл мальчишка.

— Хозяин, дай парню какую-нибудь монету. У меня нет ничего.

Михаил достал медный пул и отдал мальчишке.

— Веришь ли, забрёл в город, а выйти не могу: одни стены вокруг, и все они совершенно одинаковые. — Мишка засмеялся.

— Был я уже в городе, видел. Костя отвёл его в сторону:

— Охрана тут у них слабая, на силу ханского войска надеются. Зато я дворец самого хана видел. Ворота золотом сияют.

— А я вот не успел, — огорчился Михаил, — всё торговыми делами занят был.

— И как — смог чего-нибудь продать?

— Всё! И с прибылью.

— Мой тебе совет. Не покупай товаров на все деньги. Так, купи чего-нибудь, чтобы подозрений не вызвать. Всё едино скоро на меч возьмём. И заметь — без денег. Одно плохо — невольников у них полно. Если с собой брать — задержат нас, не дойдут до Вятки пешими. А на ладьи да ушкуи сажать — это ж сколько кораблей потребуется! А у нас и судов мало, и людей. Ладно, давай спать — устал я что-то.

— И вправду, тяжёлый день сегодня выдался, — согласился Михаил.

Все улеглись спать, а рано утром были разбужены криком муэдзинов, призывающих правоверных на утренний намаз.

Вскоре к ушкую подошли Ахмед и Ибрагим с толпою рабов. Невольники выгрузили брёвна с ушкуя и унесли их в город. Затем, ведомые вчерашним подростком, пришли слуги и принесли ковры, купленные вчера. Раскатали корабельщики персидские изделия и ахнули:

— Красота-то какая!

А Костя снова исчез. Ну что же, его воинское дело такое. Вернулся он лишь под вечер, когда стемнело, да ещё человека с собой привёл, и, похоже, раба: одежда — сплошь рванье старое, в ухе — серьга.

Отвёл Костя Михаила в сторонку.

— Мы можем его укрыть? Тот обвёл глазами судно:

— Разве что под палубу, на носу.

— Хорошо. Ты все свои дела завершил?

— Брёвна продал, ковры купил.

— Сейчас, немедля отплыть можем?

— Надо с Павлом посоветоваться.

— Зови.

Павел, услышав о желании Кости, воспротивился.

— Не дадут басурмане ночью выйти — вон, на краю причала, на северной стороне его, охрана стоит. Да и протоку я не знаю. Наскочим на мель — беда.

— Тогда покуда спрячь этого человека, — тихо попросил Костя.

Павел вопросительно глянул на Михаила. Тот кивнул головой:

— На носу, под палубой спрячем. И коврами завалить придётся. А вообще-то, если найдут его, не миновать всем нам палача.

— Знаю, — оборвал его Костя, — только человек он очень нужный. Он из нашенских, нижегородских — почти земляк. В плен попал о прошлом годе. И самое для нас главное — воин он, десятником был. Досконально знает, где здесь охрана, где склады. Короче, если возвращаться, то только с ним.

Они прошли на ушкуй. Бывшего пленника определили в маленький отсек на носу судна. Сверху уложили ковры.

— Слышь-ка, мил человек, — обратился к нему Павел, — сиди тихо, как мышь. Ни чихать, ни кашлять не моги. Как только будет можно, мы тебя освободим.

— Понял, — глухо ответил тот. — Я хоть на верёвке плыть за ушкуем согласен, лишь бы вернуться на родную сторону.

Лаз в трюм закрыли люком, Мишка навесил замок. А как же — ковры же там!

Спали Павел, Костя и Михаил вполуха и вполглаза. Всё мерещилось — вот выбегут на причал нукеры ханские да примутся обыскивать ушкуй. Судно невелико — всё равно найдут беглого раба. А на пощаду русским, задумавшим помочь пленнику бежать из самого сердца Орды, рассчитывать не приходится.

Едва дождавшись призывных криков муэдзинов к утренней молитве, подняли команду. Обычно после пробуждения умывались, заваривали узвар из сушёных фруктов — яблок да груш. А тут Павел с ходу объявил: «Отдать швартовы, немедля отчаливаем!» Не удивилась команда, привычно уселись гребцы за вёсла. На судне кормчий, можно сказать — второй после Бога, и отец родной, и судья, и все — в одном лице.

Дружно оттолкнулись вёслами от причала и стали выгребать на середину протоки. А там и парус подняли. Ветерок небольшой, но попутный. На вёсла налегли: «И — раз! И — раз!»

Постепенно Сарай остался позади. Костя вопросительно посмотрел на Павла. Кормчий отрицательно качнул головой — рано. И точно. И десяти вёрст не отошли они от Сарая, как увидели идущую навстречу лодку. На вёслах сидело четверо невольников, на носу — двое лучников-кыпчаков, на кормовой скамье — двое татар. Халаты серебром шиты, не иначе чиновники.

— Эй, урус! Стой!

Спустили парус, вёсла вдоль бортов уложили. Лодка бортом к ушкую встала.

— Кто такие? Чего везём?

— Купец хлыновский, Лобанов. Лес в Сарай продавать привозил.

В доказательство Михаил показал медную табличку, которую получил от ханского мытаря на причале. Татары сразу потеряли к судну интерес. Они равнодушно пробежали глазами по палубе, оттолкнулись от ушкуя и поплыли к Сараю.

— Если бы они невольника заметили — быть беде. Даже если кольцо из уха вынуть, дырка всё равно видна будет. А на конях нас догнать по берегу — пара пустяков. Теперь всё время против течения идти придётся — и по Волге, и по Каме, и по Вятке. — Павел обреченно вздохнул.

Так они шли до вечера, и лишь на ночёвке выпустили невольника из укрытия, дали напиться воды вволю да поесть.

— Дыши пока свежим воздухом, парень, а с утра — снова в трюм. Вот пройдём волок казацкий, тогда и на палубу можно. Как тебя звать-то?

— Глебом.

До полуночи Костя разговаривал с Глебом, благо — сам вызвался дневалить всю ночь. И невольник весь день отсыпался. Он был рад нежданному освобождению и не мог наговориться со своим спасителем.

Мишка случайно уловил обрывок разговора, в котором шла речь о дворце хана. Неужели Костя в самом деле хочет в набеге самого хана пленить? Это же невозможно! Слишком сильна охрана, слишком велико войско ордынское. В последнее время Орда не брезговала нанимать наёмников — генуэзскую тяжёлую пехоту, мадьярских конников.

Ладно, поживём-увидим, хочет Костя поговорить — пусть его, а Мишка с командой спать улёгся.

Утром поели и — на вёсла. Ветер был совсем слабый, да и то дул порывами. Когда парус бессильно обвисал, команда бралась за вёсла. Да, вниз по течению было куда быстрее и легче идти.

Наконец миновали переволок. Глеб теперь не прятался, загорал на палубе, чтобы бледностью не отличаться от команды. И одежонку ему подобрали пусть старенькую, но чистую и не рваную. А лохмотья свои Глеб в Волгу выкинул.

Костя ножом распилил ему мягкое медное кольцо в ухе и забросил обломки в воду. Конечно, на мочке уха след остался, и ещё несколько месяцев он будет виден любому, говоря о недавнем рабстве.

Временами Глеб садился за весло, но быстро уставал.

— Глебушка, ты бы не спешил помогать, и без тебя найдётся, кому грести, окрепни прежде, — не выдержал однажды Павел.

— Домой скорее хочется! Можно было бы — на крыльях полетел бы.

Команда сочувственно качала головами. Через неделю вода в Волге изменилась: помутнела, даже вкус стал не такой.

— Кама скоро, — определил Павел. Старый корабельщик знал, что даже речная вода в разных реках на вкус разная. Как-то у костра на ночёвке он похвалился:

— Дайте мне попробовать воду из разных рек, с завязанными глазами угадаю, откуда.

Костя обеспокоился, подошёл к Михаилу.

— Боюсь, казанские татары ушкуй досмотреть захотят. Дырку в ухе у Глеба не скроешь. Сабли далеко ли спрятал?

— Да нет, вон ту планку отодрать только. Там обе — твоя и моя. Да ещё топоры под палубой, хоть и не боевые — плотницкие, однако и они на худой конец пригодиться могут.

Стрелку с Камой ждали с нетерпением и опасением одновременно. И худшие опасения оправдались. Едва они свернули направо, в Каму, как на левом берегу показались конные татары — разъезд в десять всадников. Они подъехали к самому урезу воды.

— Эй, урус! Сюда плыви! — махали они руками.

— Ага, как же! — пробурчал Павел.

Но ветер, как будто подыгрывая татарам, совсем стих. Команда налегла на вёсла.

— И — раз! И — раз! — командовал Павел. Вёсла дружно пенили камскую воду, однако ушкуй продвигался вперёд, против течения, медленно.

Татары на лошадях ринулись по берегу вверх по течению и легко обогнали ушкуй. Широка Кама в низовьях — чуть ли не полверсты. Только татары и Волгу переплывали. Способ простой: надували бурдюки и, придерживая их одной рукой, второй держались за хвост плывущей лошади. Одна загвоздка — луки воды боятся. Окунул его в воду — считай, пропал лук. Потому татары оставили одного воина на берегу, луки с колчанами возле него сложили и — в воду.

Ушкуй, управляемый Павлом, прижимался к правому по ходу движения берегу — подальше от татар. Гребцы работали на пределе сил. Надо было опередить татар, проскочить раньше них земли ханства. Луков у плывущих татар нет, значит — стрелами издали не посекут.

Впереди, довольно близко по курсу ушкуя, показались лошадиные морды и татарские головы. Костя бросил грести, оторвал деревянную планку и вытащил из углубления обе сабли.

— Глеб, саблей работать сможешь?

— Смогу.

— Тогда держи.

Михаил вместе с гребцами ворочал тяжёлое весло и, что творилось впереди, не видел, так как сидел на скамье, как и все — спиной к движению. Вдруг послышался истошный крик, и тут же раздался глухой удар спереди, от которого нос ушкуя на мгновение приподнялся и грузно осел.

— Есть один! — возликовал Глеб.

Только теперь Мишка понял, что произошло: ушкуй носом подмял под себя плывущую лошадь и татарина. Костя с левого борта ударил саблей невидимого Михаилу врага. Одному из татар всё-таки удалось вскочить на спину лошади и запрыгнуть на борт.

— Татарин! — закричал в ужасе один из гребцов.

Костя мгновенно пригнулся и из такого неудобного положения описал саблей полукруг назад. Удар пришёлся татарину по бедрам. Он заорал от боли и рухнул в воду. Больше попыток взобраться на ушкуй никто не предпринимал. Татары, получив отпор, повернули назад. Товарищ их, оставшийся на берегу, в бессильной злобе выпустил стрелу, но она, не долетев до судна, шлёпнулась в воду.

— Фу, проскочили! — обрадовались молодые корабельщики.

— Ваши бы слова да Богу в уши, — остудил их оптимизм Павел. — По татарской земле пока идём. На ночёвку приставать не будем, опасно на берегу.

На вёслах выгребали против течения ещё полдня, пока, наконец, не поднялся попутный ветер. Поставили парус и в изнеможении рухнули на палубу. Медленно проплывали по сторонам враждебные берега. Ночью на нос судна посадили вперёдсмотрящего. Хорошо, что полная луна ярко освещала водную поверхность. К утру вошли в Вятку. Тут уж Павлу был каждый поворот знаком. Напряжение в команде спало, хоть и вымотались все, а вскоре даже шутки посыпались.

— Матвей, а Матвей, почеши мне спинку, а в благодарность я поеду на твоей.

— Ишь, развеселился. А чего орал как резаный, когда татарин на борт взобрался?

Шутник сконфузился. А дальше стало еще веселее: пошли родные места, знакомая до последнего переката Вятка. Вот и Хлынов. Едва успели к пристани причалить, как Костя, забрав свою саблю и вызволенного из неволи Глеба, ушёл.

— Найди меня дня через три, — бросил он на прощание Михаилу.

Тот эти три дня даром не терял. Разложил в лавке ковры и нанял глашатая, чтобы тот кричал на торгу о персидских коврах.

К немалому удовольствию Мишки, все десять ковров были распроданы всего за два дня. Памятуя о словах Кости, он сторговался и купил ещё один ушкуй. При этом не один будущую покупку торговал — с Павлом. Тот дотошно осмотрел судно.

— Не новое, конечно, но крепкое. Поплавает ещё.

Тень досады лежала на его лице. Чувствовалось — Павел к покупке отнёсся ревниво. Он, видимо, думал, что второй ушкуй отнимет у него часть работы. Поняв причину поникшего настроения Павла, Михаил пошутил:

— Назначаю тебя командующим всеми моими судами!

Вот только Павел не засмеялся, а усмехнулся в бороду, склонив однако ж голову в полупоклоне.

— Павел, есть ли у тебя на примете укромный затончик или укрытие какое-либо, чтобы до поры до времени ушкуй туда поставить? Ну, чтобы не угнал кто или парус, скажем, не умыкнули.

Паша задумался ненадолго.

— А, пожалуй, что и есть такое место! У меня сват на Моломе-реке проживает, рыбак. У него дом на берегу и затон свой. Туда ещё три ушкуя поместятся.

— Вот и отлично. Бери своих корабельщиков и гоните ушкуй туда. Парус и вёсла в сарай перенесите. Ну, не мне тебя учить. Вот тебе рубль серебром — отдашь свату за пригляд. Скажи — ещё ушкуй пригоним, — для сбережения.

— Многовато даёшь! — изумился кормчий.

— Так ведь за охрану! Ежели что — за ущерб взыщу. Команде за перегон плачу отдельно. И ещё: вдруг услышишь где, что ладью или ушкуй крепкий продаёт кто — сразу мне сообщи.

— Помилуй Бог! Михаил! Зачем тебе три ушкуя-то? И один работой не перегружен.

— Врать не хочу, правду сказать не могу — сейчас не время. Да ты погоди маленько — первый узнаешь. И людей понадёжнее подбери, желательно — по два человека на судно. Одного — кормчим, другой чтобы с парусом управляться умел.

— А гребцы?

— То уже не твоя забота.

— Чудишь ты, Михаил. Как с Костей связался, плаваем в Сарай, говоришь непонятно.

— Я же сказал — потерпи, Павел. Держись меня ближе, при деньгах будешь — обещаю.

— Вроде ты и не обманывал меня никогда, Сколь тебя знаю.

Он что-то ворчал ещё в том же духе, но всё же пошёл собирать команду для перегона покупки. «Сколько там купец судов просил? Три? Два уже есть…» — снова и снова возвращался Павел в мыслях к необычному заданию Михаила.

Следующим днём Мишка направился к Косте. Тот оказался дома и не один — с Глебом. Оба сидели за столом, пили пиво с раками.

— О! Михаил! Присаживайся, раздели с нами баловство.

— А что — со всем моим удовольствием! Пиво ему нравилось, а вот вино и перевар — нет, голова от них болит только.

— Давненько не сидел я вот так свободно за беседой с мужами. В Сарае хозяин даже присесть не позволял. С утра до вечера спину гнул на басурманина, а тот кормил едва, чтобы только я ноги не протянул.

— Ничего, придёт скоро наше время, Глеб. Вздёрнешь ещё своего скаредного хозяина.

Глеб обеспокоенно стрельнул глазами на Михаила.

— Он в курсе, — успокоил его Костя. — С нами и в набег пойдёт. Ковры-то как, продал? — вдруг весело спросил он.

— Сам-три! — похвастал Михаил. Костя посерьёзнел.

— А ты помнишь, что я тебе говорил?

— А то! Сегодня ещё один ушкуй купил, его Павел на Молому, к свату своему перегонит, в затон.

— Молодец. Чего ушкую без дела на городской пристани болтаться? Ещё вопросы у городского мытаря возникнут. Я тебе говорил, Глеб, что Михаил хоть и молод, а головастый, хваткий.

Костя ловко отделил часть нежно-розовой раковой шейки, отправил её в рот, запив пивом, и жестом предложил Мишке — не отставай, мол.

— Готовься, ещё одно судно нужно. В августе, полагаю, выступим в поход. Вот Глеб ещё помощь обещает, со своими нижегородцами переговорит да рать малую соберёт — конную и пешую.

— Соберу, Костя! Злой я на ордынцев! Никому пощады не будет.

— Хозяина своего бывшего можешь вздёрнуть, а можешь и в полон взять — твоё дело. Однако же мы не столько возмездие вершить собрались, сколько награбленное у сарайских богатеев возвернуть. Пусть знают, что кроме них и другая сила есть, не всё хану и его баскакам на русской земле бесчинствовать и кровушку славянскую пить. Так что сильно кровь пущать не стоит. Отбери у них деньги да освободи рабов — долго набег наш помнить будут!

— Не в силе Бог, а в правде, — сказал Глеб.

— То верно. Однако что-то мы разговорились. Раки стынут.

Воздали должное ароматным ракам, затем прохладному, из подвала, пиву.

— Михаил, в Нижний за товаром сходить не хочешь ли? — невинно спросил Костя.

— Сказал бы уж прямо — Глеба в Нижний доставить надо, — отозвался с обидой тот.

— Ну, голова! Верно, всё наперёд видишь! Только купца, как и волка, ноги кормят. Не пустым же тебе идти? Купи товар для ярмарки. Двух дней хватит?

— Должно.

— Вот и договорились. В Нижнем, как товары продашь да новые закупишь, дождись весточки от Глеба. Кстати, Глеб, ты сам грамотен ли? Писать умеешь?

Глеб покраснел.

— Раньше читал и писал немного, только давно этим не занимался, как в плен попал — не до того было.

— Тогда Михаилу на словах передашь. Никакому писцу не доверяй. Слишком много жизней без проку загублены будут, коли прознают недруги о намерениях наших.

— Ты во мне не сомневайся.

— Да я и не сомневаюсь. Однако за каждого поручиться нельзя, сболтнёт лишнее воин по пьянке — быть беде. И ещё — времени совсем мало. Есть сведения от верных людей, что ордынский хан Ахмат готовит поход на Рязань и Москву. Как войско ордынское из Сарая уйдёт, тут и ударить надо. Потому — поторопись.

Михаил вскорости распрощался и ушёл, а Глеб с Костей продолжили обсуждать план предстоящего набега.

Следующим днём Михаил, предупредив Павла о предстоящей поездке в Нижний, закупил на торгу у охотников беличьи да собольи шкурки, мёд и воск в бочках, расписные глиняные игрушки из Дымковской слободы. Осталось дождаться прибытия Павла с корабельщиками.

Прибыли они под вечер следующего дня. А утром погрузили товар на судно, Михаил с Глебом взошли на ушкуй, и тот сразу отчалил.

До Нижнего добирались долго. Наконец, их взорам предстала гудящая нижегородская ярмарка. Мишке казалось, что он не был здесь целую вечность.

Глеб по приходу сразу ушёл, клятвенно пообещав вернуться через три дня. Михаил тем временем успел свой товар с выгодой продать да новый купить. И про оружие не забыл — не пожалел денег на несколько боевых топоров — хотел корабельщиков своих вооружить.

У боевого топора, в отличие от широкого плотницкого, лезвие узкое. Такое способно любую броню — хоть шлем, хоть кирасу — пробить. И топорище — рукоять — длинное, чтобы врага держать на расстоянии. Мишка здраво рассудил, что команда к топорам привычна, а саблей или мечом владеть ещё учить надо.

Прикупил он немного и нового для себя товара — стекла плоского, оконного. Видел уже такое в богатых домах. И светло от них в избе, и зимой не холодно. Не то что скоблённый бычий пузырь — мутноватый, ничего-то через него не разглядишь. Одно плохо — уж больно товар хрупкий. Однако уложили листы в трюм вертикально на доски, со всех сторон обложили мешками с крупой гречневой. В нынешнем году неурожай на гречку случился, потому спрос есть, вот и прикупил восемь мешков.

День простояли у причала впустую. Товар куплен и уложен, а Глеба всё нет. И лишь когда причал стал пустеть, бывший невольник появился. Мишка только по фигуре его и признал. Кафтан на нём новый, рубаха шёлковая, штаны новые, суконные, в короткие сапожки заправлены, на поясе — сабля. Воин — любо-дорого посмотреть.

— Заждался, Михаил? Прости, дела утрясал. Давай отойдём в сторону.

Глеб вытащил из-за пазухи кафтана свёрнутый в рулон пергамент.

— Передай лично Косте в руки, там всё написано. Смотри, головой отвечаешь за свиток. Ежели что — сожги сразу!

Подивился Михаил тому, что секретная информация писана оказалась, а не на словах, как говорил Костя, но смолчал.

— Понял.

— Тогда удачи!

Глеб повернулся и, не прощаясь, ушёл.

На судне Мишку уже ждали. Только на палубу ступил с причала, как швартов сбросили, и ушкуй отчалил.

В Хлынове он первым делом телегу нанял. Корабельщики мешки с гречкой погрузили, а потом сверху стекло бережно уложили. Другим рейсом уже остальные товары перевезли.

Не задерживаясь дома, Михаил отправился к Косте. Обрадовался сотник и, едва поздоровавшись, спросил:

— Ну, что Глеб? Мишка достал свиток.

— Вот, пергамент передал.

Костя пробежал глазами текст и удовлетворённо кивнул.

— А на словах передал чего?

— Да больше ничего. Он по делам спешил, сунул свиток и ушёл.

Костя кивнул.

— Готовься, Михаил. Ищи ещё судно и пару человек поопытней — кормчего, гребца на каждый ушкуй. Две седмицы у тебя времени. Остальные люди — мои будут. Только втихомолку всё, помни об уговоре!

— Можешь не напоминать — знаю. Михаил позволил себе и команде день отдыха, а потом отправился к Павлу.

— Есть посудина, недалеко — на реке Проснице, в Сунцово. Там купец в бане угорел, а супружнице его судно без надобности, вот и продаёт.

— Едем смотреть.

Отправились на ушкуе, всей командой. Судно оказалось торговой ладьей. Чуть длиннее ушкуя и значительно — на пару аршин шире — пузатая. Осмотрел её Павел и вынес вердикт:

— Оно, конечно, руки ещё приложить надобно, осмолить. Тихоходна будет — больно широка. Грузу много возьмёт, спору нет. Только наш-то ушкуй вдвое быстроходнее будет.

Поторговавшись с купчихой, вдвое сбили цену.

— Вот что, Павел. Даю тебе три дня. Приводи судно в порядок и переправляй его на Молому, в затон — ну, где другой ушкуй стоит. И людей на ладью найди — кормчего и ещё одного матроса, чтобы парус ставить.

— Чего так торопимся? — сразу насторожился Павел.

— Через две седмицы выходить надо будет. И заметь — всем трём судам.

Покачал Павел неодобрительно головой, однако возражать не стал. Видно — что-то знает Михаил такое, что другим знать заказано, потому и не всё говорит. «Ладно, лишь бы за работу платил сполна», — успокаивал себя Павел. А с оплатой Михаил не скупился.

Пока ладью в порядок приводили, он стеклом занялся. Нашёл людей знающих, которые стекло нарезали да в окна вставили. Сам доволен остался, а домочадцы — так те просто от окон не отходили. После подслеповатого оконца в старой избе, затянутого бычьим пузырём, прозрачное стекло воспринималось дивом заморским.

— Лепота! Видно всё и не дует.

— Только осторожнее с ним, не стучите, а то расколется, — предупредил Мишка.

Оставшееся стекло он выставил на продажу. Собственно, оставалось всего несколько листов, размером локоть на локоть, немного мутноватых, с вкраплениями. А разобрали сразу, несмотря на немалую цену. И кто? Купцы! То неудивительно: ларчик просто открывался — лучшей рекламы, чем вставленные в своём доме стеклянные окна, и не придумаешь!

И следующим днём уже два купеческих дома красовались со стеклом в окнах. Народ глядел, дивился. А к Мишке люди подошли — из тех, что побогаче.

— И мы тоже хотим!

Пообещал Михаил по осени ещё подвезти. Была у купечества такая черта — если у соседа что-нибудь новое появилось, то и я куплю, и не такое же, а непременно лучше, выше, больше. Запряг сосед в повозку пару гнедых лошадей, так я — тройку белых. Знай наших!

Прошло несколько дней, и вернулся Павел. Доложил, что ладья — в затоне.

— Ищи людей на суда, Павел. Срочно — времени в обрез.

— Где же я сразу столько нужных-то людей сыщу? Только ведь приплыл! Судно же ремонтировали!

— Знаю, Павел, знаю и ценю твоё усердие! Но как друга прошу — поспешай.

— Мы и так как черти в преисподней работали. Одной смолы две бочки на днище извели, едва сами от копоти отмылись.

Махнул рукой Павел, да и пошёл выполнять очередное задание Михаила. А вернулся неожиданно быстро — за полдень солнце едва перевалило.

— Нашёл, как есть нашёл! — с порога сообщил радостный кормчий. — Почти целую команду! Вот повезло-то!

— Ну-ка, ну-ка, расскажи.

— Купца Замойникова знаешь? Лавка у него недалеко от Никольского храма.

— Как не знать!

— Ушкуй у него сегодня утоп. Рядом с пристанью, при всём честном народе. Как есть ко дну пошёл. Мужики едва спастись успели. Хорошо ещё, что без товаров ушкуй был, порожний.

— А сам Замойников как?

— Чего ему сделается? Он же сам на судне не ходит.

— Так ты его людей перехватил, значит?

— Я об этом и толкую.

— Ну, пострел, везде поспел — молодец! Люди-то надёжные? Кормчего самолично знаешь?

— Не знал бы — не привёл. Да вон они, хозяин, на улице стоят.

— Заводи.

Переговорил Мишка с корабельщиками. Про жалованье рассказал, про ходки за товаром. Присмотрелся к ним. Когда постоянно с людьми общаешься, начинаешь с одного взгляда понимать, что за человек перед тобой. Вот и сейчас с ходу отсеял одного: глаза бесцветные, бегают, прямого взгляда избегает. Вот Мишка ему сразу и сказал, что не нужно ему столько корабельщиков, и он, увы, — лишний. Тот, пожав плечами и ухмыльнувшись, удалился.

Новый кормчий, Ванька-хромой, получивший приставку к имени из-за перелома ноги, кашлянул, обращая на себя внимание.

— Это ты правильно порешил, Михаил, что энтого отшил. Зря его Замойников взял. Мутный он какой-то, не верила ему команда. Вроде ничего ни у кого и не украл, исполнительный, а веры ему нет, сумлеваюсь я в нём — а ну как подведёт, коль туго придётся.

Стало быть, не промахнулся Михаил, отклонив скользкого матроса, вот и у кормчего тот не вызывал доверия. Учитывая предстоящий набег на Сарай, надо быть осторожным при подборе людей.

— Вот вам по полушке авансом, пару дней отдохните. Вон — после купания в реке ещё одежда не обсохла, А потом Павел скажет, где суда ваши. Вновь нанятые люди ушли.

— Павел, разделишь команду по судам, часть на ушкуй определи, что в затоне стоит, часть — на ладью. Пусть освоятся, посудины изучают. А там и время выхода в плавание подойдёт. Но из затона не выходить. Нечего попусту глаза мозолить.

Сам же Михаил к Косте отправился. Холоп впустил его в дом, а дальше из сеней вышел воин — дорогу преградил.

— Подожди.

Через какое-то время Костя вышел.

— Прости, Михаил, что ждать заставил.

И увёл его в маленькую боковую комнату. Явно не хотел, чтобы Михаил видел, кто в горнице.

— Начинай выдвигать свои суда, с расчётом, чтобы оказаться у Немды к Яблочному Спасу.

Прикинул Михаил: Яблочный Спас, или Преображение Господне — это, аккурат, шестое августа. Сегодня — двадцать девятое июля. Седмица времени есть.

— А люди, гребцы, как же?

— Ты будь вовремя на реке у Немды. Всё остальное — там.

— Всё?

— Запасы продовольствия захвати только на своих людей. Если оружие какое найдётся — бери. Уж проверок на сей раз не будет, обещаю. Прости, времени нет.

Михаил и Костя пожали руки и разошлись.

Назавтра Михаил через Павла объявил общий сбор на пристани. Команды всех трёх судов, пусть и неполные, посадил в свой ушкуй. Направились по Вятке к Моломе, в затон. Здесь Павел распределил людей по судам.

— Все готовы к выходу? Идём вместе, не отставать.

Вышли из затона в Молому, потом — в Вятку.

— Куда идём-то, Михаил? — поинтересовался Павел.

— Пока в Немду.

— Да это же всего лишь деревушка! Какие там товары могут быть?

— Не торговать идём, Павел. Тут другая цель — поважней. Попробуй догадаться с трёх раз.

Павел думал недолго, наклонился к уху Михаила.

— Неужто в Сарай?

— Угадал, только молчи пока.

В Немде они были через два дня. Верёвками закрепили суда за деревья. С каждым часом к Немде, небольшой деревушке на берегу Вятки, прибывали ладьи, ушкуи, даже два струга. И в каждой посудине — воины. Вскоре на берегу гудел воинский стан.

— Это чего же делается? — забеспокоился гребец из вновь прибывших, вроде как Спиридон. Михаил даже толком не помнил имена новых корабельщиков.

А суда с воинами всё прибывали и прибывали. Через два дня Мишка пересчитал — более девяти десятков вышло. Они покачивались на воде у берега, расположившись плотно, в два-три ряда.

Наконец вдали показалось облако пыли, а уж затем стала видна быстро приближающаяся конница.

«Да эта Немда — настоящий сборный пункт!» — не переставал удивляться Мишка.

Во главе двух сотен конных ратников прибыл и сам Костя. Выглядел он внушительно — в шлеме-шишаке, в кольчуге, саблей опоясан. Настоящий воевода! После короткого совещания с начальными людьми он распределил ратников по судам. На каждом ушкуе или ладье добавилось по четыре воина, они же — гребцы.

Ударил барабан, взвыли походные трубы. Суда снялись со швартовов и двинулись вниз по течению, буквально заполонив всю ширь реки. По левому берегу, следуя за судами, чёрной тучей шла грозная конница.

Глава 5

Мишка был удивлён организацией войска. Слить воедино конницу и судовую рать, причём так, чтобы в Хлынове не заподозрили ничего — для этого был нужен талант военачальника. При этом воины были из разных мест — из Устюга, Кумен, Доровского, Юрьи, Чёрной и Белой Холуницы. Из Нижнего Новгорода Глеб привёл и конников, и пеших воинов на два ушкуя. Пусть и понемногу от каждого городка и селения — по десятку — по два, но в итоге получилась рать числом около четырёх сотен.

Редкие встречные суда прижимались к берегу, пропуская грозную флотилию. И было чему удивляться и чем восхищаться бывалым корабельщикам! Увидеть вооружённых русичей, плывущих на множестве судов по Вятке вниз, в сторону татаро-монгольских ханств, приходилось немногим. Гордость за Русь, за смелых людей, отважившихся бросить вызов стародавним обидчикам земли русской, наполняла сердца людей. «Попутного вам ветра и Бог вам в помощь!» — крестили они вослед и речной караван, и идущее берегом конное боевое охранение.

Одно плохо — дороги были сухие, дождей давно не было, и пыль из-под сотен копыт стояла за отрядом густым облаком, поднимаясь вверх. Видно её было издалека — уже за пять-семь вёрст. Человек наблюдательный сразу же насторожится. Дозоры татарские могли издалека засечь их приближение.

Спустились до Камы. Вооружение, щиты и кольчуги всадники сложили на суда, а сами с лошадьми переправились вплавь.

Началась чужая земля. Костя выслал вперёд дозорный отряд в двадцать сабель. Их задачей было по возможности разбить малые татарские дозоры. Целью русских был Сарай, а не Казань. Вот только знать об этом татарам не следовало, всё-таки Орда — их союзник.

На одну из ночёвок остановились за десяток вёрст от слияния Камы и Волги. Костя и многие ушкуйники знали, что здесь всегда стоял мощный татарский дозор.

Вперёд ушли полсотни всадников. Надо было ночью окружить и уничтожить татар. Главное — не выпустить ни одного живого врага, иначе вдогонку пошлют большое войско, а прямого столкновения русским не выдержать. У всадников были луки, да и то не у всех, а на ушкуях воины имели оружие ближнего боя — мечи, сабли, боевые топоры. В таком положении русской рати дальний бой принять — значит проиграть его. Это как никто другой понимал молодой воевода Костя Юрьев, ожидая возвращения отряда.

Костя не спал. Его небольшой шатёр был виден со стоянки ушкуя. Юрьев нервно ходил по берегу, поглядывая на запад. В том направлении ушла полусотня. От того, сможет ли она выполнить задачу, зависел исход набега. Костры разводить было нельзя, чтобы себя не обнаружить, потому ели хлеб, лук да сало.

Уже под утро прискакал посыльный: «Дорога свободна!»

Тут же сыграли подъём. Суда снимались со стоянки одно за другим и уходили к Волге. Конница шла по левому берегу. Ушкуйники радовались быстрому продвижению каравана — ветер попутный, течение помогает, и суда не отставали от всадников, идущих рысью. Они временами даже вырывались вперёд, потому как лошадей требовалось ещё кормить, поить, давать им отдых. А суда в это время продолжали идти, спускаясь по Волге ниже и ниже.

Костя заранее послал к башкирам, через чьи земли шла конница, гонца — известить, что их никто не тронет. Конница пройдёт мимо, не причинив им вреда.

Естественно, башкиры поверили в миролюбивое отношение проходящей рати не до конца. Вдали, параллельно русской коннице, шёл на конях довольно большой отряд всадников. Попыток напасть или приблизиться они не делали и, когда закончилась башкирская земля, отстали. Правда, ещё пару дней небольшой башкирский дозор держался позади, но потом и он исчез.

Начиналась земля кыпчаков — врагов Руси. Однако скотоводы кочевали со стадами овец и табунами поодаль — поближе к Уралу, где травка посочнее, а воины шли чёрной тучей на Оку — воевать подмосковные земли. В общем — пока везло, стычек не было, и отряд при переходе не потерял ни одного человека.

Все три судна Михаила держались вместе. Купец ещё перед походом строго-настрого приказал держаться кучно, чтобы в случае нужды помочь друг другу. И не столько сейчас, сколько на обратном пути. Сейчас-то хорошо, Волга сама несёт по течению. А вот обратно как? За ушкуи Михаил не беспокоился, его тревожила неповоротливая ладья. Изначально более широкая и тяжёлая, как-то она пойдёт по Волге вверх, да с грузом? Если ордынцы сумеют организовать преследование, ладья может отстать, а дожидаться единственное судно весь караван не будет. Эти опасения не давали покоя привыкшему думать наперёд молодому купцу.

Он посоветовался с Павлом, и они решили на обратном пути все три судна связать канатами. Тогда все в одной связке будут, и более быстроходные ушкуи смогут тянуть за собой ладью.

Прошли переволок по правому берегу. Костя подошёл к казакам на ушкуе — поговорил с ними, предупредив, что неплохо бы увиденное другим не пересказывать. Казаки клятвенно заверили, что будут молчать как рыбы.

Через пару дней они подошли к месту, где Волга распадалась на множество рукавов. Входить не стали, суда ошвартовались у левого берега.

Костя назавтра планировал переправу конников. Впереди — Сарай, и напасть следовало внезапно. По данным разведки Костя знал: расслабились в Орде, полагая, что русичи на них не осмелятся напасть. И то — хан Ахмат войско увёл на Русь. Ордынцы считали, что теперь русским одна забота: самим бы отбиться — хоть той же Рязани, хоть Москве.

Ночь на юге наступала быстро. Только что было светло, не успел костёр развести, а уже стемнело. И звёзды на чужом небе не такие, как в Хлынове, а крупные, яркие.

Сегодня не спалось многим, несмотря на усталость многодневного похода. Почти все внешне были спокойны, но в глубине души каждый испытывал волнение и страх. Останется ли он жив завтра, после штурма Сарая?

Каждый старался унять тревогу, заняв себя каким-либо делом: один чистил и точил саблю, другой вычёсывал коня, третий жевал хлеб с салом, хотя вроде и не голоден.

Наступило утро решающего дня. Суда помогли переправиться всадникам с левого берега Волги. Конники разобрали с ушкуев своё оружие. Первая полусотня ушла вперёд, имея задачу уничтожить дозоры, если они встретятся, и ждать подхода основных сил, едва покажется город.

Воевода Юрьев планировал окружить город, блокировав городские ворота, чтобы не дать прорваться гонцам к основному войску хана. Опасения у Кости были серьёзными: ордынцы, меняя заводных лошадей, могли в день преодолевать по семьдесят вёрст. Потому едва конная рать приблизится к городу и начнёт штурм, ушкуи должны подплыть и блокировать причалы, чтобы не дать возможности выслать гонцов к хану Ахмату, а также не позволить сбежать из города по воде богатым ордынцам.

Михаил собрал своих людей со всех судов, раздал оружие — припасённые заранее боевые топоры и объяснил задачу, поставленную перед ним воеводой Юрьевым:

— Высаживаете воинов на причал, швартуетесь бортами друг к другу. Когда наши ворвутся в город, на судах остаются только кормчие. Им я запрещаю отлучаться от судов. Остальные под моим началом — в город. Всё ли понятно?

— Чего же тут не понять. Город грабить будем! Ужо попомнят басурманы вятских ушкуйников! — вскричали корабельщики.

Михаила покоробило это слово — «грабить». Однако Константин уверенно возразил:

— Мы не грабить идём, а возвращать то, что Орда двести лет из Руси тянула. Увидите ордынца — убейте! Довольно они нашей кровушки попили. Однако жестокости не проявлять, детей, стариков и женщин не трогать. Разделитесь на пары, в дом входить только вдвоём. Брать только самое ценное. Сносите всё на суда. Делить будем потом, дома. Всё понятно?

Вопросов не было.

Всадники ушли к городу — все сразу. Коней гнали не щадя. Уж больно город был расположен неудобно для нападающих — степь кругом, видно далеко.

Со сторожевых башен всадников заметили — невозможно не увидеть облако пыли и не услышать тяжелой поступи двух сотен лошадей. Однако стражники, не допускавшие даже мысли о возможности нападения русичей, видимо, решили, что это часть войска Ахмат-хана или союзники. Не ударили тревожно барабаны, никто не бросился запирать городские ворота. И лишь когда стража разглядела вооружение и одежду воинов, с ужасом поняла, что это русские. Опомнившись, они бросились было к воротам, да поздно. Первые всадники уже влетели внутрь и бросились рубить стражу. Остальные конники скакали к другим воротам, врывались и тоже убивали ордынцев. Город был окружён, но жители пока этого не знали. Как обычно, гудели шумные базары и лавки, ремесленники трудились в кузнях и мастерских, богатые люди возлежали на коврах, наслаждаясь зелёным чаем и сладостями.

Захватив ворота и стены, русичи разожгли на крепостной стене костёр, дымом подав знак, что ворота в их руках. По этому сигналу двинулись по рукаву Волги речные суда. Гребцы и воины сидели на вёслах и гнали их по течению вниз.

— И — раз, и — раз, и — раз!

Мерно склонялись спины, по смуглой коже струился солёный пот. Воинам приходилось тяжелее — они были в войлочных поддоспешниках и кольчугах.

Едва первые ушкуи ткнулись бортами в причал, как воины перескочили через борта на берег и ринулись в город с криками: «За Русь!»

Павел удачно ошвартовал ушкуй в конце причала, борт о борт встали и два других лобановских судна. Воины без команды, в едином порыве ринулись на берег, теперь они подчинялись своим десятникам.

— Ушкуйники, все за мной! — поднялся на палубе Михаил. — Держаться вместе, друг другу помогать в случае опасности!

И сам первый выскочил на причал, держа в руке саблю.

Быстрым шагом корабельщики вошли в город. Рядом с городскими воротами во множестве лежали трупы стражей в лужах крови. Над ними роились мухи. Зрелище было неприятным, и Мишка отвернулся.

Впереди, саженях в ста, кипела схватка. Небольшая кучка ордынцев пыталась сдержать пеших русских воинов. Однако ордынец только на коне силён, да ещё когда он не один. А в пешем строю, когда весь бой ведётся на расстоянии вытянутой руки, преимущество на стороне руссов. Сабля татарская в конном бою хороша — легка, маневренна, но парировать ею удар боевого топора невозможно.

Мишка со своим отрядиком ушкуйников свернул в узкий боковой проход. И пройти-то успели всего с десяток шагов, как распахнулись ворота в глинобитной стене, и оттуда выбежали трое кып-чаков. Были они без брони, без щитов, но все вооружены саблями. Издав воинственный клич, кыпчаки бросились на русских.

Появления противника хоть и ожидали, но всё равно всё произошло как-то внезапно. Мишка, парируя саблей удары нападавшего, попятился было, но в узком и кривом переулке трое кыпчаков загородили собой почти весь проход. Впереди сражались корабельщики Михаила, Илья и Даниил — все из команды второго ушкуя.

Кыпчаки яростно наносили удары, не думая отступать. Кто-то из ушкуйников запрыгнул на глинобитную стену, обошёл по ней дерущихся, спрыгнул сзади и нанёс кыпчаку, находящемуся справа от Михаила, удар топором в спину. Тот завалился, в образовавшийся проход ринулись ещё двое корабельщиков. Они окружили кыпчаков всей массой, не давая им развернуться. Теперь тем оставалось только отбиваться.

Мишка уже вышел из замешательства, вызванного неожиданным нападением ордынцев, и теперь не только отражал удары, но и пытался сам достать саблей противника.

Удар… На миг враг приоткрылся, и Мишка саблей успел резануть его по руке. Обильно заструилась кровь. Кыпчак перекинул оружие в левую руку. И тут справа, с незащищённой стороны, его ударил в бок сулицей Захар — корабельщик с ладьи. Как вовремя! Оставшегося в одиночестве кыпчака тут же смяли и изрубили.

Разгорячённые схваткой корабельщики через распахнутые ворота ворвались во двор дома. Двое стали обходить справа, а Мишка с отрядом ринулся в дом. На первом этаже пусто. Он помчался на второй. Наверху путь ему попытался закрыть старый татарин с саблей в руке. Мишка ещё с лестницы рубанул его по ногам, татарин упал, и Мишка добил его.

Коридор от лестницы вёл в обе стороны.

— Трое — направо!

А сам побежал влево. Распахнул занавеску и замер, оглушённый пронзительным женским визгом. Да это ведь женская половина, гарем!

— Тихо! — рявкнул Михаил. Визг оборвался.

Мишка ринулся дальше. Одна пустая комната, другая… С противоположного конца коридора доносился шум схватки, звон металла, отчаянный крик, перекрытый русской руганью, и вдруг раздался радостный вопль.

Все побежали туда. В комнате рядом с раскрытым сундуком на полу лежал молодой ордынец с рубленой раной груди. В руке он ещё удерживал длинный кинжал. Корабельщики уже сбили топором замок и откинули крышку. Золотые и серебряные кувшины, подносы, чарки, монеты — всё это сияющее богатство лежало вперемешку. Ушкуйники зачарованно уставились на содержимое сундука.

— Неплохо, — степенно изрёк Михаил, стараясь скрыть радость в голосе. — Вдвоём унесёте ли?

Двое ушкуйников — те, что помощнее, приподняли за ручки сундук.

— Тяжеловат, но своя ноша не тянет! — шутили обрадованные находкой вятичи. — Как-нибудь донесём.

— Тогда несите в ладью, потом вернётесь, найдёте нас. Остальные — за мной!

Калитка и ворота соседнего дома оказались заперты. Что там, за высоченной стеной? Недолго думая, двое рослых ушкуйников скрестили руки, на перекрестье встал их товарищ, его подбросили, он ухватился за стену и ловко оседлал её. Ему передали топор, и он спрыгнул во дворик. Громыхнул запор, калитка открылась изнутри.

Все ринулись в дом. Мишка, на своё счастье, оказался в середине группы. Первый же вбежавший ушкуйник тут же получил удар саблей сбоку, из-за притолоки двери, и упал, обливаясь кровью. А вот второй удар хозяин нанести не успел — ворвавшиеся следом другие корабельщики изрубили его.

— Оставьте его, не теряйте время! — распорядился Михаил. — Ценности ищите!

— А чего он Поликарпа-то порешил?! — горячились корабельщики.

Держа саблю наготове, Михаил обследовал первый этаж. Ничего существенного. А ушкуйники уже тащили со второго этажа свёрнутые рулоном ковры.

— Бросьте вы их. Золото, серебро ищите! Этот дом был не так богат, как первый, но всё же узел ценностей набрался.

Михаил отправил ушкуйника с ценным грузом на судно.

С третьим домом получилось проще — в переулок даже выходить не стали, просто перебрались через стену. Однако хозяин забаррикадировал чем-то тяжелым дверь дома. Толкнули хлопцы с разбегу плечами — не поддаётся. Взялись было рубить боевыми топорами. Не то! Вот если бы широкие, плотницкие сюда… Зато Михаил увидел, что вдоль всего второго этажа веранда проходит.

— Ну-ка, подсадите меня!

Двое ушкуйников мигом подняли Михаила. Уцепившись за выступ, он ловко подтянулся и перелез через низкую балюстраду, в угаре штурма начисто забыв об осторожности и о строгом наказе Кости проникать в дом только вдвоём.

Мишка двинулся вперёд, и тут же из дверей выскочил евнух — здоровенный, с безбородым бабьим лицом. Он заорал что-то на татарском или арабском — Михаил не разобрал что и кинулся на него с саблей наперевес. Балкончик был узок — не более двух аршин в ширину, и места для маневров было мало.

Правой рукой с зажатой саблей Мишка отбивал яростный натиск, а из рукава левой вытряхнул кистень и, улучив момент, с силой запустил грузик евнуху в лоб. От удара враг на миг замер, оглушённый. Не теряя времени, Михаил всадил ему саблю в живот и отскочил. Евнух секунду стоял, качнулся, перевалился через перила и кулем полетел вниз. Мишка сунул кистень в рукав, мысленно поблагодарив Митрофана, научившего его пользоваться немудрящим оружием. Осторожно вошёл в дверь. За ней оказался гарем.

Женщины подняли визг, укрылись накидками. С женщинами он не воевал. Проскочил зал, выбежал в коридор и по лестнице сбежал вниз.

Только сейчас Мишка осознал, что один. Надо скорее открыть входную дверь! Со двора ушкуйники били в нее чем-то тяжёлым, пытаясь прорваться к нему на помощь. Тщетно! Она оказалась заперта на дубовый запор и для верности подперта деревянной оттоманкой. Сунув саблю в ножны, Мишка отбросил оттоманку в сторону и откинул из пазов дубовый брус.

Сзади раздался шорох. Михаил резко обернулся и присел. Это спасло ему жизнь. Над головой, задев волосы, просвистело и вонзилось в дверь тяжелое лезвие секиры. В таком неудобном положении вытянуть саблю из ножен было затруднительно. Мишка дотянулся до боевого ножа, выдернул его из ножен и, распрямляясь на ногах, как на пружинах, ударил подкравшегося врага. Им оказался мужчина лет сорока, в арабских одеждах. Удар пришёлся в грудь. Изо рта противника хлынула кровь, он завалился на спину и захрипел.

В это же время входная дверь распахнулась, сильно стукнув Михаила в спину. От неожиданности он не устоял на ногах и упал на поверженного врага.

В дом ворвались ушкуйники. Двое бросились к лежащему купцу. — Михаил, ты жив?

— Жив, только зачем так по двери бить? Чуть не зашибли. Обыскать дом!

Наудачу араб оказался богатым. Из дома вынесли два сундука с ценностями. Но чёрт подери! Счёт отнятым ценностям рос, а отряд таял на глазах. С сундуками на ушкуи ушло четверо, и трое ушедших ранее пока не вернулись обратно. Вместе с Михаилом оставалось всего трое. Негусто! Если и дальше с боем придётся брать каждый дом, то в три дня, что отводил на набег Костя Юрьев, не уложиться. Потому — надо поторапливаться.

Михаила подсадили на забор соседнего дома. Хорошо, что он не залез на забор, а только голову успел приподнять. И тут же — опустился. То, что он успел увидеть, ему не понравилось.

Перед входом в соседний дом стояли колонны, поддерживающие балкон. И за одной из колонн затаился лучник, держа стрелу на натянутой тетиве. Если начать штурмовать дом, одного-двоих лучник успеет отправить на тот свет.

План возник сразу.

— Прокопий, выйди через калитку и стукни в соседские ворота. У дома лучник поджидает — отвлеки его. Камень брось, что ли!

Ушкуйник отпер калитку, вышел в переулок, подошёл к воротам соседнего дома и стал громко стучать в них ногой.

— Отпирайте подобру-поздорову! Михаил подозвал Прохора.

— Давай, подними меня и стой.

Он взобрался на плечи корабельщика и медленно стал подниматься. Лучник натянул тетиву и напряжённо смотрел на ворота, ожидая начала штурма. Михаил занёс руку с ножом. Бросок!

В последний миг лучник уловил боковым зрением движение справа от себя, дёрнулся, но нож по рукоятку уже вошёл ему в правый бок — почти в подмышку. Тенькнула спущенная тетива, стрела ударила в глиняный забор. Лучник выронил лук и упал ничком.

Михаил перепрыгнул через забор, отшвырнул ногой лук подальше, подбежал к воротам и быстро отпер. Уже вдвоём с Прокопием они вошли в дом. Не рвались, как прежде, безоглядно, памятуя о смерти Поликарпа.

В доме никого не было, только труп лучника у входа.

— Обыщите дом!

К этому времени через ворота прибежал Прохор. Михаил же вернулся к лучнику, вытащил из тела убитого нож, вытер его об одежду и сунул в ножны. Набег только начался, пригодится. Вниз спустились обескураженные ушкуйники.

— Ни людей, ни ценностей!

— Не может быть, дом богатый: везде ковры, кумганы медные да бронзовые стоят. Ищите подвал!

Они подняли один ковёр, другой — нет лаза. Он оказался в соседней комнате, под ковром. Едва откинули ковёр, как увидели деревянный люк с железным кольцом. Прохор потянул за него, тот приоткрылся, тенькнула тетива, и из щели вылетела стрела, угодив Прохору в живот. Прокопий оттащил раненого товарища в сторону.

— Вот нелюди, стрелу пустили!

— Сейчас мы их оттудова живо выкурим! Ножом Михаил отсёк кусок ковра, облил его маслом из светильника и поджёг от жаровни. Тот занялся чадящим пламенем.

— Подними саблей крышку люка, только сам не подставляйся.

Едва Прокопий приподнял саблей крышку за кольцо, Михаил швырнул в щель горящий кусок ковра. Люк сразу захлопнули. Щель по периферии люка осветилась красным, и вскоре из неё повалил дым. Внизу, в подвале, закашлялись.

— Приоткрой люк!

Прокопий саблей снова приподнял крышку лаза.

— Выходите все и без оружия, а то забросаем подвал горящей паклей и сожжём всех вас живыми. Город пал! — для убедительности добавил он.

Из люка валил едкий дым, в подвале кашляли.

— Сдаёмся!

— Выходите по одному!

Прокопий полностью отворил люк. Из подвала сначала начали подниматься женщины. Одна, вторая, третья… шестая. Молодые и старые, наложницы и служанки. Потом показался старик, за ним, злобно сверкая глазами, подросток лет четырнадцати — чуть помоложе Мишки.

— Все?

— Все, больше никого нет, — покорно кивнул старик.

— Ценности где? Говори!

— Там, — старик указал на люк.

Из подвала продолжал валить дым.

— Ты и ты, — указал на старика и подростка Михаил, — лезьте и достаньте.

— Ты, урус, жалкий раб, свиноед! Как смеешь ты мне указывать? — рванулся к нему подросток.

Прокопий ударил его саблей поперёк спины. Плюнул на упавшего.

— Это он Прохора убил, больше некому. Старик тетиву лука не натянет.

— Собаке собачья смерть! Тогда ты полезай вниз со стариком. Поднимай ценности. Только сначала выбросьте сюда горящий кусок ковра, а не то сами задохнётесь.

Старик покряхтел и полез вниз. Следом нырнул Прокопий. Почти сразу из люка выкинули горящий кусок ковра, подцепив его на острие сабли. Мишка перебросил его на свою саблю, выбежал во двор и сбросил в бассейн. Уж очень едкий дым, даже глаза разъедал.

Из люка выбрасывали кожаные мешочки, приятно позвякивающие при падении. Показалась голова Прокопия. Глаза его были красные, слезились. Он надрывно кашлял.

— Не могу больше! Дышать нечем!

Из люка выбросили ещё два мешочка, затем показался старик.

— Всё, больше ничего нет.

— Ступай!

Старик, кашляя и покачиваясь, ушёл.

— Отдышался?

Михаил сдёрнул с обширного ложа шёлковое покрывало, уложил мешочки в центр, связал в узел.

— Неси на ушкуй!

— А ты как же?

— Наши вот-вот вернуться должны.

И правда. Едва Прокопий вышел в переулок, сгибаясь под тяжестью узла, как во двор вбежали ушкуйники.

— Михаил! Как ты?

— Жив. Трофеи на судах?

— Конечно! Надо убираться отсюда. В конце переулка ордынцы собрались — много, бой идёт.

Все выбежали на улицу. Не более чем в полусотне аршин от них человек двадцать ордынцев теснили пяток пеших воинов.

— Помогайте!

Ушкуйники бросились к дерущимся. А Мишка проскользнул вправо по переулку. Надо было найти помощь. Едва он выскочил на улицу, как чуть не был сбит конской грудью. По улице от ворот ехали всадники.

— Там татары наших бьют! — закричал Михаил. — Срочно помощь нужна.

Те свернули в переулок, пустили коней в галоп. Михаил бежал за ними. Пешие ратники, завидев подмогу, расступились, и всадники врезались, смяли врага лошадьми. Пешие воины и ушкуйники стали добивать ордынцев.

И вот, наконец, всё кончено! Тяжело дыша, они оглядели друг друга. Все — в пятнах своей и чужой крови, кольчуги на ратниках кое-где рассечены — словом, видок ещё тот.

— Идите во двор и умойтесь в бассейне, уж больно вы страшны, — поморщился старший из воинов. Подошёл к Мишке.

— Ты помощь привёл? — Я.

— Как звать-то?

— Михаилом. Ушкуйник я хлыновский.

— А меня — Захарием, я десятник из Белой Холуницы. Только вот из десятка моего половина полегла. Хоть войско ханское и ушло в поход, да во дворце охрана сильная осталась. Пешая рать там сейчас с ней дерётся, а конники им помогают. И Костя Юрьев там.

— Может — плюнуть на дворец-то? И во дворах трофеев хватает. Не то людей много потеряем.

— У Кости заморочка! Он непременно дворец ханский захватить желает. Ценности главные — там. Их забрать, а дворец сжечь. Это ведь самое гнездо разбойничье. И теперь, когда мы проникли в сердце ордынцев, от сумасшедшей задумки отступится ли наш лихой предводитель?

— Так-то оно так. Только и медлить нельзя. Сам же Костя предупреждал — три дня, потом уходим. Неизвестно, есть ли у хана резервы и где они. А если дворец поджечь, дым от пожара внимание привлечет.

— Всё правильно говоришь, Михаил, только в набеге воевода — Костя, и потому его слово — закон. Ладно, пошли, умоемся.

Они вошли во двор, стали умываться в бассейне. А из дома в это время доносились визги и крики.

— Дорвались мужики, девок сильничают, — бросил Захарий.

— Как не вовремя! Время только переводят на пустые утехи.

А воины уже выводили стыдливо отворачивающихся связанных молодых женщин, отобранных из гарема — самых красивых, и вели их к пристани.

— В полон взяли, — с удовольствием отметил десятник, смачно проглотив слюну.

В Михаиле купец проснулся.

— На кой они нужны? На обратной дороге их поить-кормить надо, охранять, чтобы не убежали. Тут своим людям места в обрез! Суда-то не безразмерные. Невольник по весу куда как больше тянет, чем даже одно блюдо из золота, а стоит много меньше. Где резон?

— А нехай! — отмахнулся десятник, вожделенно ощупывая глазами станы уводимых в полон красавиц.

Не стал настаивать Михаил на своей правоте, такой очевидной для любого сметливого купца. Но только, похоже, не для воина! Десятник — бывалый, опытный, а таких простых вещей не понимает. Вот и не блюдёт выгоды своей.

«Ну, набалуются на обратном пути ратники с бабами, натешатся вволю, а потом что? — досадовал Мишка. — Потрёпанные девки на торгу от силы рубль стоят. А на кожаный мешочек с серебром всю жизнь прожить можно без нужды, тратя с умом».

Тем временем за девками ратники поволокли ковры, рулоны тканей. «Вот бестолковые-то!» — не мог успокоиться недальновидности ратников купец.

До вечера Михаил со своими ушкуйниками успел ещё четыре дома обойти. Брали самое ценное, не размениваясь на ковры и меха. В сумерки уже вернулись на пристань. С облегчением встретили их кормчие, всё это время неотлучно находившиеся при суднах. И первый вопрос — к Михаилу и ушкуйникам:

— Все живы?

— Прохор да Поликарп погибли.

— Эдак к третьему дню и грести-то некому будет.

— А у вас тут как?

Павел повёл Михаила на суда, показал рукой на осадку.

Да-а! С виду вроде как и груза немного, а ушкуи и ладья просели под тяжестью. Конечно, злато-серебро тяжёлые, осадку большую дают, зато весь груз внизу находится, остойчивость хорошая.

На ладье Михаил приметил рулоны с коврами.

— На кой они нам?

— Так это судовые ратники, что Юрий гребцами посадил, натащили.

— Отдайте на другие суда. Впредь брать только самое ценное. Никаких ковров, тканей или невольников. Пусть другие дурака валяют, коли кому охота.

— О, слово мудрого человека слышу! — расплылся в улыбке Павел. — По словам — старик, а посмотришь — юноша. Ну, как там в городе? Не томи, рассказывай!

— Тяжко добыча даётся! Кто ж из богатеев так ценности отдаст? Наши почти за каждый дом дерутся. А основные силы рати у дворца ханского сражаются. Золото на дверях у входа им покоя не даёт, — пробурчал досадливо Михаил.

— Костя не только по мошне хана ударить хочет, а и уязвить! — попытался заступиться за Юрьева Павел.

— Павел, есть охота, — отмахнулся Мишка. — Мы ведь весь день, почитай, не евши.

— Так мы кулеш уже сварили. Как штурм начался, мы костры развели. И лепёшки свежие вместо хлеба.

— Годится, угощай.

Ели молча. Все устали и, едва поев, улеглись спать. Завтра снова колготной день ждёт.

Михаил тоже улёгся. В городе кое-где были видны отсветы пожаров, доносились крики. «То ли судовая и конная рати продолжают штурм дворца, то ли мародёры да освобождённые невольники занимаются грабежами», — терялся в догадках уставший Мишка, проваливаясь в сон.

Что удивительно, утром, как ни в чём не бывало, снова раздались крики муэдзинов, призывающие правоверных жителей на утреннюю молитву. А объяснялось всё просто: как ордынцы не трогали христианские церкви и священников, так и Костя строго-настрого запретил своим ратникам входить в мечети и обижать мулл.

Быстро поднялись, поели и — в город. Михаил шёл со своим отрядом ушкуйников в девять человек. Оружие было у всех: своё — боевые топоры, привычные руке ушкуйника, и трофейные сабли. Ещё вчера некоторые корабельщики принесли на суда луки и колчаны со стрелами. Добыча сия считалась весьма выгодной: лук стоил дорого, и продать его можно было с выгодой — да тем же охотникам или ратникам.

Миновали городские ворота. Во вчерашний переулок Мишка не пошёл, а двинул вдоль городской стены дальше. Завидев переулок без видимых разрушений и следов схваток, свернули туда. Какой смысл искать ценности там, где уже побывали другие?

Постучали в ворота. Не дождавшись ответа, один ушкуйник перелез через забор и открыл калитку. Хозяин с прислугой в доме был, но забился в дальнюю комнату, опасаясь расправы. Дом не очень богатый, но мешочек с серебряными дирхемами нашёлся и там. К Михаилу ушкуйник Зосима подтащил за шиворот трясущегося от страха хозяина.

— По-русски понимаешь?

Хозяин мелко-мелко закивал головой.

— Ну-ка отвечай: ценности ещё какие есть? Да не трясись ты так, не трону.

— Нет больше денег, видит Аллах — я мелкий лавочник.

Тут в голове у Мишки созрел план. Недолго думая, он миролюбиво предложил:

— Мы не хотим бессмысленной крови. Мы пришли за сокровищами, за данью, на которую имеем право. Вот что: пройди по переулку и скажи всем соседям — пусть откроют калитки, и каждый хозяин сам выставит по мешку с ценностями. Тогда в такой дом заходить не будем и никого не тронем, даже царапины никто не получит. Обещаю! Если же ворота и калитка заперты будут или хозяева окажут сопротивление — всех мужчин перебьём, а женщин — наложниц, жён, дочерей, служанок — отдадим воинам на потеху и угоним в неволю. Понятно ли?

Хозяин снова закивал. В глазах его плескался животный ужас. Конечно, Мишка нагонял страху специально, он вообще не собирался никого брать в плен, да и не кровожадный он вовсе. Но ордынцам это знать было не обязательно.

Хозяин — ни жив ни мёртв, на подгибающихся ногах пошёл по переулку. Михаил вдогонку грозно крикнул:

— Пошевеливайся! Я до обеда ждать не буду — мои воины уже злые. Смотри — их терпения надолго не хватит!

Хозяин вздрогнул и сразу засеменил шустро, как будто бы пинок получил.

Мишка просто рассудил здраво, не столько как воин, но как сметливый купец: всё равно каждый дом в городе за оставшееся время они обыскать не успеют, и при добровольной выдаче хозяева непременно какую-то часть ценностей утаят. Но штурмовать каждый дом — значит нести потери и терять время. Мозг его работал, чётко и трезво — сказывался купеческий опыт.

— Ой, обманут нас ордынцы! Они только силе подчиняются. Если и выставят чего, так небось только медь да бронзу, — покачал головой Никита.

— А глаза у тебя на что?

Вскоре в домах стали открываться калитки и ворота. Рядом с выставленными узлами, мешочками стояли испуганные хозяева.

— Вы четверо идёте по правой стороне, остальные — слева. Осматривать узлы, брать только деньги, изделия из серебра и золота, драгоценные камни. Подходящее увязывать в узлы, медь и бронзу не брать. И ещё — без нужды хозяев не трогать. Я слово дал. Пошли!

Ушкуйники деловито пошли по переулку. Осматривали, что вынесли хозяева, отбирали золотые и серебряные изделия, тут же увязывали в узлы и сносили в конец переулка. Там набралось уже изрядная груда трофеев.

— Хозяин, у тебя осёл с повозкой есть?

— Есть.

— Запрягай.

Вскоре ушкуйники погрузили на повозку весь груз. Хозяин ослика повёл его к причалу, сзади его охраняли двое ушкуйников. Повозка свернула в очередной переулок. Перед собой Мишка вёл лавочника из прежнего переулка.

— Обойди дома, уговори собратьев-соплеменников добровольно вынести ценности, и можешь идти к себе домой. Ты видишь — я держу слово.

Ордынец пошёл по домам — стучал в ворота, кричал что-то по-своему. И здесь хозяева быстро сообразили — сила солому ломит, жизнь дороже ценностей. Они открыли ворота и выставили мешки. Ушкуйники деловито выбрали ценности, увязали в узлы. Однако в этом переулке попался и упрямец — ворота одного из домов остались заперты.

— Ну что, проучим строптивца? Зосима, — на стену, попробуй сам открыть ворота.

Зосиму подсадили, он перебрался через стену, открыл запор, распахнул калитку. Все семеро ушкуйников ворвались во двор. Двери в дом оказались заперты.

— Может, хозяева ночью ушли? — предположил Вторуша с ладьи.

— А это мы сейчас проверим! Эй, хозяин, выходи сам да по-доброму, а не то пожалеешь!

В ответ — тишина. Что без проку ждать? Ушкуйники подожгли смоченное в масле тряпьё и забросили его в узкие оконца. Из дома потянуло гарью, потом показались тонкие струйки дыма, на глазах становившиеся всё гуще. В доме послышался надсадный кашель, всё в нём пришло в движение.

— А ты говорил — дом пустой!

Дверь резко распахнулась, выбежали женщины. Их сразу ловили и связывали. Вообще-то Мишке они были не нужны. Но молодой купец не останавливал ушкуйников: уж коли слово было сказано — отступать нельзя. «Теперь спуску дать — слабину свою показать, а это в набеге опасно! Отдам на причале судовой рати, пусть делают что хотят», — подумал он.

Около ворот стояло несколько ордынцев из соседних домов. Они внимательно наблюдали за происходящим. «Надо и им преподать наглядный урок», — решил Мишка.

Тем временем из дома, кашляя, чихая и вытирая слезящиеся глаза, вышли трое мужчин, судя по одеянию — хозяин и двое слуг. По приказу Михаила, их тут же казнили, отрубив головы. Местные у ворот попятились в испуге.

— Так будет с каждым домом, где ослушаются моего распоряжения! — показал рукой Мишка на чадивший дом.

С двух следующих переулков собрали приличную дань — настолько много, что еле увезли на повозке.

Все ушкуйники во главе с Михаилом отправились сопровождать ценный груз. Честно сказать — и есть хотелось, а подспудно — купцу не терпелось окинуть взглядом трофейные богатства в целом. Пощупать сокровища, насладиться очарованием тусклого блеска благородного металла, сиянием камней хотелось всем ушкуйникам. Похоже, жажда богатства начинала довлеть над разумом. Но Мишка старался не поддаваться искусу.

Корабельщики уселись в кружок и с удовольствием похлебали варева из баранины, заедая лепёшками.

Ушкуйники отдохнули немного, с нетерпением поглядывая то на Михаила, то на мешки с ценностями. Заметив нарастающее нетерпение, купец согласно кивнул головой. Ушкуйники тут же подскочили к узлам, свёрткам и мешкам, трясущимися руками стали развязывать верёвки, с горящими глазами перебирали пригоршнями золотые и серебряные изделия. Не мешая им созерцать трофеи, Мишка прошёлся вдоль пристани, заглядывая в трюмы чужих судов.

«Господи, тащат всё подряд — ковры, ткани, одежду, оружие трофейное. Оружие-то зачем? — с тоской смотрел Мишка на горы скарба. — Да за один дукат золотой несколько сабель и щит в придачу купить можно, а весу в том дукате — всего ничего». Да разве кто сможет в этом ратников переубедить? То-то и оно. Сказывалась воинская психология — хватай любой трофей, взятый на меч!

— Эй, парень, ты чего здесь бродишь, чего высматриваешь? — подозрительно спросил один из кормчих.

— Костю Юрьева ищу.

— Так он не здесь, а знамо где — в городе. А ты бы шёл по своим делам дальше.

Отошёл Михаил от чужих ушкуев — ещё заподозрят в чём нехорошем. Один вывод сделал Мишка — суда уже больше чем наполовину загружены, ещё день — и грузить будет просто некуда. К тому же и чересседельные сумки у конников наверняка полны уже.

Михаил подошёл к своим ушкуйникам.

— Подъём! Мы в Сарай пришли не харчами пузо набивать. Потому — за дело!

Ушкуйники покорно вскочили. По телу Мишки прошла теплом волна удовлетворения. Вот ведь — взрослые все мужи, у каждого семья, а приказы юного купца выполняют беспрекословно. Значит, уверовали — точное исполнение умного приказа ведёт к успеху в делах и прибытку.

Переулки в городе были похожи друг на друга — унылые в сером однообразии глинобитные стены и незатейливые ворота. Всё возможное разнообразие — от прозябающей бедности трудяг-ремесленников до сияющей золотом роскоши ордынской знати — скрывалось за этими стенами.

Обшарив дома в переулке, Мишка ставил на стене последнего забора крестик, процарапав глину камнем. Иначе, чего доброго, по второму кругу пойдёшь.

Вышли на перекрёсток, увидели вдали приближающихся конных и пеших воинов. Все насторожились. Михаил велел укрыться в переулке, за углом. Однако когда ратники подъехали ближе, он узнал впереди Костю.

Лицо его было чумазым, на кольчуге и одежде бурыми пятнами засохли брызги крови. Увидев Михаила, он соскочил с коня.

— Победа, Михаил, радуйся! Ханский дворец пал! Едва охрану одолели. Долго штурмовали — сил-то у нас маловато, а охранники всё сплошь бойцы опытные. Один двоих-троих обычных воинов стоит. Ладно, как у тебя дела?

— Да вот, гружу ушкуи помаленьку.

— Помаленьку не годится. Хватай всё! Завтра вечером, в крайнем случае — послезавтра утром — уходим. Во дворец можешь не ходить — не трать время. За нами обозик небольшой идёт, всё мало-мальски ценное забрали.

Обступившие их ратники с запылёнными, замызганными грязью и кровью лицами засмеялись.

— Ну, удачи, Михаил, не теряй время. Ратники прошли мимо, к причалу, а за ними потянулся обоз. В повозки были запряжены… ордынцы. Злобно вращая глазами, влекли они гружёные ценности, а едва замедляли ход, как ратники Юрьева стегали их кнутами.

— Вспомните, небось, как русских так же гнали на невольничьи рынки! Ничего, придёт ещё наше время — на каждом из вас ездить будем! А там и до самого хана доберёмся! Шевели ногами, басурманин!

Обоз тянулся и тянулся. Мишка насчитал два десятка подвод и сбился со счёта. Ничего себе «обозик» — знатный трофей взял Костя!

Наконец, обоз прошёл. Михаил повёл своих ушкуйников дальше.

Зашли было в один переулок, а там — страшные следы недавнего штурма: трупы лежат, курятся дымом пожара сожжённые дома. Здесь делать уже нечего. Заглянули в следующий — такая же удручающая картина. Лишь в четвёртом повезло — дома были нетронуты.

Они выбили калитку. Во дворе притаились несколько испуганных ребятишек разного возраста. Увидев русских, они закричали от страха и кинулись в дом. Из мастерской в углу дома вышел хозяин.

— Ценности давай — злато-серебро! Живо! — закричал Спиридон.

— Откуда они у меня? Я не воин — ремесленник, — показал он огрубевшие от работы ладони рук.

— Сейчас обыщу дом, и если найду хоть один серебряный дирхем, тебе несдобровать! — пригрозил Спиридон.

Ушкуйники ушли и вскоре вернулись ни с чем, разводя руками.

— Не здесь ищите, — спокойно сказал ремесленник. — Тут весь квартал мастеровых — одежду шьют, сапоги тачают. Богатых нет, мозолями на руках серебро не заработаешь, на пропитание только.

— Тогда говори, где богатые живут. Мы бедных не трогаем.

— Если я вас проведу к ним, то меня растерзают, едва вы уйдёте.

— А ты нарисуй, хоть палочкой на земле. Мастеровой очертил круг.

— Это городская стена. Вот мы, — он ткнул палкой. — А здесь — купцы.

— Э, нет. Тут купцы заморские, чего нам с ними ссориться?

Михаил помнил, как не так давно на самодельной схеме Костя показывал, где дворец ханский, где за отдельной стеной купцы заморские проживают. Да только грабить их — себе дороже обойдётся. Русским потом тяжело будет торговать в их странах. Слухи ведь быстро распространяются. Во всех странах за разбой в отношении купцов казнили. Михаил и сам был купцом, и потому даже мысли не допускал о том, чтобы чинить неприятности другим торговцам.

— Хитришь? Покажи лучше, где ваши баи живут, где те, кто рабами торгуют?

— Работорговцы недалеко совсем. Пойдёте прямо два квартала, потом направо. С обеих сторон улицы их дома будут — не ошибётесь.

— А баи где обретаются?

— Те живут ближе к площади перед ханским дворцом. Только туда, наверное, бесполезно идти. Вчера и сегодня урусы там бой вели.

— Понятно.

Михаил повернулся к своим.

— Всё слышали? Собирайтесь, идём туда!

Работорговцев Михаил не любил — даже ненавидел. Одно дело — товаром торговать — ложками, тканями, скотом. А люди — не скот, потому к работорговле молодой купец относился с омерзением.

Прошли два квартала, свернули вправо. Вот и квартал, указанный ремесленником. Похоже, до этого места русские ещё не добрались. Ворота и калитки на месте, следов разрушений не видно. Спиридон встал к воротам спиной и стал бить в них каблуком сапога.

— Открывайте!

Ага, как же, разогнались! Не услышав ответа, корабельщики переглянулись, приподняли Спиридона. Он перелез через стену, громыхнул запором. Ушкуйники ворвались внутрь.

То, что здесь живёт работорговец, стало понятно сразу. В других домах у стен стояли хозяйственные постройки, помещения для скота. Здесь же громоздились железные клетки под глиняными крышами для защиты живого товара от палящего солнца. А в клетках стояли и сидели невольники.

— Вы, трое, сбейте замки. Остальные — за мной, в дом.

Не тут-то было — крепкая дверь была заперта. Только ушкуйники уже знали, как поступать с непокорным хозяином. Недолго думая, они подожгли тряпьё и закинули его в окна.

Когда из окон повалил удушливый дым, хозяин высунулся со второго этажа и стал орать на своём языке, явно призывая соседей на помощь.

Из-за соседской стены показалась голова и тут же исчезла. На помощь никто не пришёл. Богатеев сковал страх перед неминуемой расправой, ожидающей любого, кто осмелится попытаться дать отпор русичам. Уж если пал ханский дворец, то простые жители рисковать жизнями не хотели. А ну как русские обозлятся? Ордынская рать во время карательных походов на Русь жгла непокорные города, поголовно убивая слабых и уводя в плен всех, кого можно продать на невольничьем рынке. Помнили, знали ордынцы о жестокости своих ханов и боялись ответного мщения.

Тем временем ушкуйники топорами сбили с клёпок замки клеток. В это время двери дома распахнулись. Первыми из дома выбежали женщины. Одновременно невольники и невольницы с плачем и криками радости вышли из клеток во двор и увидели женщин из хозяйского дома. Недавние невольники яростно набросились на них. Мужчины били кулаками и ногами, женщины кусались, царапались, вцепившись в волосы, выдирали их клочьями. Рёв, крики боли, глухие звуки ударов заполнили двор торговца рабами.

Михаил ошалел от поднявшегося шума.

Из дома, боязливо озираясь, вышли трое мужчин. Невольники бросили терзать женщин и подскочили к мужчинам, готовые накинуться на своих мучителей.

— Стоять! — повелительно крикнул Михаил. Все замерли.

— Этот кто?

— Надсмотрщик у хозяина. Сволочь! Кнутом нас бил!

— Казнить!

Не успел надсмотрщик возразить, как Ефим раскроил ему топором череп.

— А этот? — саблей указал Михаил.

— Сам хозяин, — злобно ощерился пленный.

— Хозяин, говоришь?! Ты-то мне и нужен. А этот? — Михаил показал на третьего.

— Сынок хозяйский. Яблоко от яблони недалеко падает. Всех девок перепортил, — выступила вперёд невольница.

— Утопить в бассейне. Не заслужил он достойную смерть от оружия.

Невольники схватили хозяйского сынка и, как он ни брыкался, сунули головой в воду. Подержали, пока пузыри не перестали идти и тело не обмякло, и только тогда, плюнув, отошли от бездыханного тела.

Дошла очередь до самого торговца невольниками.

— Говори, где прячешь деньги?

— Не понимай по-урусутски, — затряс головой хозяин.

— Врёт он! Ещё как по-нашему тараторит, — вступила та же невольница, которая рассказала о проделках хозяйского сына.

— Ай-яй-яй! Нехорошо обманывать! А вот тебе урок — чтоб понятливее был!

С этими словами Михаил боевым ножом отсёк работорговцу ухо. Не смертельно, но оч-чень больно и крови много. Тот взвизгнул, зажал рукой рану.

— За каждый неверный ответ буду отрезать у тебя что-нибудь, — зловеще пообещал Михаил.

Не хотелось работорговцу расставаться с деньгами, ох как не хотелось. Однако боль в ухе и угроза Михаила заставили его подчиниться. Он повёл ушкуйников в дом. Тряпки уже прогорели, дыма стало поменьше, однако дышать ещё было тяжело.

Хозяин поднялся на второй этаж, снял с пояса ключ, отпер дверь. В комнате ушкуйники увидели два больших сундука. Комнатушка маленькая, без окна, и явно сделана с расчётом на хранение денег.

— Открывай замки! — приказал Михаил. Хозяин нехотя, трясущейся рукой вставил ключик в отверстие, отпер замок и откинул крышку первого сундука. Весь сундук был полон монетами. Завидев такое богатство, ушкуйники охнули.

— Теперь — второй!

Хозяин клацнул замком. Откинув тяжёлую крышку, он неожиданно схватил лежавший сверху, на монетах, кинжал и всадил его в грудь Ефиму.

— Умри, урус!

И тут же его тело грузно осело на пол, а бородатая голова откатилась в сторону — стоявший за его спиной Спиридон резанул по шее работорговца саблей.

— Вот гад!

Михаил на мгновение опешил. Плохо! Уставились на деньги ушкуйники, не доглядели за хозяином, вот и потеряли нелепо хорошего человека и опытного корабельщика.

Михаил запер сундуки ключами хозяина.

— Выносите сундуки!

Ушкуйники, пыхтя и толкаясь, с трудом оторвали их от пола, вытянули из хранилища, громыхая по ступеням, потащили по лестнице и выволокли во двор.

— Не, Михаил, на руках не донесём — уж больно тяжелы. Повозка нужна.

— Поищите в соседних дворах! Кинулись через стену в соседний двор, а там уж хозяев и след простыл. Одни бабы в гареме от страха трясутся. Зато нашли телегу и мула, запрягли его, вывели на улицу. Вчетвером с трудом взгромоздили один сундук на повозку, за ним — второй. Старенькая повозка угрожающе поскрипывала, обещая развалиться на первом же ухабе.

— Везите на ладью! Ты и ты! — Михаил указал на Спиридона и Никиту.

— А как же мы? — обступили Михаила бывшие невольники, распознав в нём главного.

— Вы что, все — русские?

— Не только.

— Троих покрепче мне гребцами надобно. Михаил окинул взглядом толпу, выбрал трёх крепких мужиков.

— Пойдёте с моими людьми за повозкой, скажете кормчему Павлу — я велел принять вас в команду и накормить.

Обрадовалась отобранная тройка, бросилась догонять тронувшуюся повозку.

— А с нами что?

— Кто русские — идите на пристань, найдите воеводу Юрьева, спросите у него.

Михаилу было всех жаль, но брать на себя ответственность он не хотел. Есть воевода походный, ему и решать.

Соседний дом оказался пуст, людей не было, ценностей тоже не нашли. Ушкуйники перелезли через забор. Дверь в дом оказалась заперта. Клеток с людьми тоже не было видно. Вроде ремесленник говорил, что в этом квартале одни работорговцы живут. Ошибся или наговаривал?

— Эй, отпирай. Выйдешь сам — живым оставим. Будешь сопротивляться — убьём! — это Зосима крикнул в окно.

В ответ полился поток ругательств. Местного языка никто не знал, но по тону и без перевода понятно было.

— Зажигай!

В окна полетели зажжённые тряпки. Почти тут же оттуда высунулась крепкая волосатая мужская рука, и одна чадящая тряпка полетела обратно во двор.

— Ты гляди, чего делает! — подивился Зосима. — Что, не нравится?

Сам он стал сбоку от другого окна. Оконца были узкие, высокие. Из него снова показалась рука с тряпкой. Зосима ловко рубанул по ней топором. Из дома донёсся дикий, почти звериный рёв. По коже ушкуйников пробежали мурашки.

Спустя мгновение резко распахнулась дверь, и во двор выбежал огромного роста обнажённый по пояс ордынец с искажённым от боли лицом и лихорадочно горящими глазами. Из культи правой руки сочилась кровь. Обрубок был наскоро перехвачен верёвкой. В левой руке ордынец держал странный меч — не очень длинный, но широкий к концу лезвия и изогнутый. Ордынец описывал им вокруг себя полукружья, с шипением разрезая воздух. Попытался было один ушкуйник с сабелькой приблизиться к нему, но раздался звон разрубленного металла, и в руке у русича осталась только рукоять, — лезвие сабли отлетело.

— Окружай его и — в топоры! — скомандовал Михаил.

Со всех сторон, как раненого медведя, обложили ордынца ушкуйники. Пока один делал выпад топором, другой успевал лезвием сабли или топора резануть гиганта по спине. Он уже весь был в крови, но пока держался на ногах. Однако сказывалась большая кровопотеря, и гигант пошатывался, отбиваясь от ударов наседающих ушкуйников.

Было видно, что надолго сил у него не хватит, и корабельщики решили измотать врага. Враг с душераздирающим рыком бросался на вятичей, но те благоразумно отступали, а иные, кто был за его спиной, не упускали возможности кольнуть саблей в ногу, ягодицу или спину. Внезапно ордынец остановился, закачался и рухнул. Все стояли и смотрели на поверженного врага, опасаясь приблизиться.

— По-моему, он не дышит, — предположил кто-то.

Тело кольнули саблей в ногу, потом в спину.

— Готов!

Ушкуйники осторожно подошли и с нескрываемым интересом уставились на необычное оружие ордынца.

— Что у него за меч такой?

Один из ушкуйников нагнулся и вытащил меч из руки ордынца. Далось ему это непросто: пальцы мёртвого ордынца продолжали крепко сжимать рукоять меча.

— Ого, тяжёлый, только такому и по руке.

— Хватит пялиться, идите в дом. Обыскали. По всему видно было, что гигант жил один, обстановка скудная, но мешочек с серебряными дирхемами они всё же нашли.

«Странный тип!» — подумал Мишка.

Ушкуйники подошли к дому напротив, постучали в ворота. На удивление корабельщиков, калитка открылась. С поклоном их встретил невольник в ветхом рубище и серьгой в ухе.

— Хозяин где? — с ходу спросил Михаил.

— Где ему быть — воевать ушёл, он нукер ханский.

— А ты кто?

— Раб.

— Русский?

— Да, рязанец.

— Давно здесь?

— Десять годков.

— Много! Деньги, золото где у твоего хозяина?

— В сундуке. Пойдёмте, покажу.

Раб привёл их в комнату, показал на сундук в углу.

— Только ключей у меня нет, хозяин их всегда с собой берёт.

— Обойдёмся!

Замок сбили топором, отбросили крышку. Он был наполовину полон драгоценностями. Причём — только женскими. Цепочки, нитки жемчуга, височные кольца, серьги, перстни.

— Вот сволочь, с пленниц снимал!

— Повозка и ишак или мул есть?

— Есть, я за кизяком в степь на нём езжу — для печи.

— Запрягай.

Когда уже грузили сундук на телегу, Михаил спросил:

— А кто этот сосед? Огромный верзила, с мечом широким. Еле справились.

— Палач городской. Мечом он руки да головы рубил. Сами городские его боялись. Зверюга!

— Сдох сей зверюга.

— Тьфу! — раб сплюнул.

— Трогай. Вы двое — на охрану. Можете сюда не возвращаться. Мы ещё пару домов пройдём — и на причал.

В других домах жители сопротивления не оказали. В двух жили работорговцы. Их убили, а невольников выпустили. Они обступили ушкуйников, напряжённо ожидая решения своей участи в чужом городе. Из их числа Михаил выбрал крепкого русского мужчину.

— Домой вернуться хочешь ли?

— Бога за вас молить буду!

— Ступай с нами, мне гребец на судно нужен. Михаилу требовалась замена погибшему Ефиму.

Из группы невольников отделился парень, едва старше Михаила. Редкие волосы только начали появляться на его щеках.

— Возьмите меня с собой! Я и грести умею, и из лука стрелять. Охотник я! Тятеньку басурманы замучили — сгиб он, один я остался.

Пожалел его Мишка за сиротство, да и лучник нужен был, если, конечно, парень не врал про охотничье умение.

— Хорошо. Звать тебя как?

— Саввой.

— Беру. Пойдёшь с нами, Савва. Остальные зашумели, заволновались:

— А нам куда? А мы как же? Всё одно теперь нам здесь не жить — басурманы вернутся, на нас отыграются, пока все кровушкой не захлебнёмся.

— На пристань идите, ищите воеводу. Он скажет.

Глава 6

Только воевода походный Костя Юрьев и сам подошёл к Михаилу — уже в сумерках, когда ушкуйники сидели вокруг котла и ели наваристый шулюм из баранины.

— Здравствуй, честной народ русский! Вижу, устали, изымая у басурманина то, что он прежде у нас украл. Вот и сейчас Ахмат по земле русской шастает, горе множа. Ну и до него доберёмся! — погрозил он кулаком в сторону Заволжья, куда ушло ханово войско. — А много ли напромышляли, удальцы-ушкуйники? — вдруг весело спросил Костя.

— Всем вдосталь будет, атаман наш удалой! Под началом Михаила не токмо силой, а больше через хитрость вон сколь сокровищ отняли! — показали довольные корабельщики на громоздившиеся на судах сундуки и узлы.

— Благодарствую за старания ваши, что большой пользой всем вышли. А хану, коль живым вернётся, урон сей послужит острасткой надолго.

Ушкуйники пригласили его разделить трапезу.

— С удовольствием.

Ему вручили серебряную ложку, из трофеев, и румяную, пышущую жаром, лепёшку. Поев, Костя отозвал Михаила в сторонку.

— Сказывай накоротке, Михаил, как дела? Вижу ведь — тайная дума гложет. Что так?

— Ушкуи и ладья почти полны.

— Пойдём, поглядим.

Он спрыгнул с причала на один ушкуй, с него перебрался на другой, затем на ладью. Наконец, потирая руки, подошёл к Михаилу.

— Сразу видно — купец ты разумный. Мои обормоты всё подряд тащат на суда, чего увидят. Разную рухлядь натащили. Суда полны, а против твоего трофея — не сравнить: ценного мало. Наша удача, что дворец ханский взяли. Вот оттуда мы много злата-серебра вывезли, десять ушкуев заполнили.

Открыв один из сундуков, Костя запустил в него руку, зачерпнул пригоршню монет, ссыпал назад.

— Молодец, далеко пойдёшь. Тут вот какое дело. Ратники мои немного опростоволосились. У дальних ворот кумысу напились — стоялого, крепкого. А он хмельной. Вот и упустили они двоих кыпчаков — на лошадях в степь ушли, к своим — за помощью. Полагаю, завтра к вечеру или послезавтра утром здесь кыпчаки будут. Уходить завтра не позже полудня надо. Сразу в погоню они не бросятся, потому как с кочевий до Сарая гнать лошадей будут. Даже если на заводных коней пересядут, самим дух тоже перевести надо, не железные. Такие вот дела! — вздохнул Костя.

Помолчали, глядя на суда, раскачивающиеся на волнах. Каждый думал о своём.

— У меня потери большие, — прервал молчание Костя. — Десятники сегодня доложили — едва не половина полегла при штурме дворца ханского. Я решил: судовую рать на коней пересадить, а гребцами на суда бывших пленников взять, из тех, кто покрепче. Чтобы грести, воинского умения не надо. Так что с утра набери полные команды из невольников. На причале их полно уже мается — в той стороне. Одним ударом двух зайцев убьём: конная рать в полном составе будет, на судах — гребцы, и часть наших полоняников домой вернём.

— Думаешь, на обратном пути ордынцы перехватить попробуют?

— Просто уверен. Не ордынские, так казанские. Как они мимо себя такой лакомый кусок пропустят? С утра пусть твои кормчие суда по ходу движения разворачивают. И ещё!

Костя хитро прищурился.

— Мои ушкуи, в коих трофеи из дворца, в средине каравана пойдут. Пристраивайся сразу за ними. Так и держись, пока по Волге да Каме подниматься будем. В Немде остановку сделаем, делить трофеи станем. После Глеб со своими в Нижний пойдёт, устюжане — к себе. По опыту знаю — при дележе недовольные всегда бывают, ругань поднимается. Так ты заранее укрой сундуки от любопытных глаз дерюгой какой-нибудь, коврами прикрыть можешь. На делёж все десятники придут и хозяева ушкуев, так что ты будь обязательно. Каждый право голоса иметь будет, но без нужды в спор не встревай. Я попытаюсь тебе помочь свою долю отстоять. Видел сам — ты больше многих старался сокровища добыть, и притом самые ценные.

— Спасибо.

— За добро добром отвечать следует, на том земля русская стоит. Всего сказать не могу об этом походе, сам понимаешь, но главное ты знаешь теперь. Ну, удачи тебе. В походе, может и не свидимся. Я на коне буду, на берегу рати придётся жарче, чем на воде. С башкирами ещё договариваться надо, чтобы с грузом пропустили.

Костя обнял Михаила и, не оборачиваясь, ушёл. А на того накатила грусть. Увидит ли он Костю вообще? И удастся ли самим до Хлынова добраться? Глядя на тяжело гружённые ушкуи, он почувствовал, что его охватили тяжкие сомнения в успешном завершении похода. В случае необходимости, возможно, и посоветоваться будет не с кем — Костя с ратниками уйдёт далеко…

Утром, пока готовился кулеш, Михаил пошёл к бывшим невольникам. Пленники сидели на земле, ожидая, что скажет воевода.

— Гребцы есть из русских?

На вопрос Михаила поднялось четверо. Мало.

— Беру вас с собой. Отойдите пока в сторонку.

Михаил прошёлся между невольниками, оценивая физическое состояние мужчин. Выбрал ещё троих, покрепче.

— Домой, на Русь, хотите?

Упали бывшие невольники на колени, стали Михаилу руки целовать.

— Бросьте, я не хан. Встаньте. Беру на суда при условии, что будете исполнять всё, что скажу. От наших совместных усилий зависит, успешно мы уйдём из Орды или нет. Кто слаб, кто не сможет грести в полную силу, лучше сразу скажите.

— И нас, и нас возьмите! — Мишку обступили другие невольники.

— Идите, люди русские, по судам, проситесь. Он привёл отобранных мужиков к своим судам.

— Павел, накорми этих людей. Из невольников они, гребцами будут.

— А судовая рать где же? Михаил отвёл Павла в сторону.

— Судовую рать воевода Юрьев забирает, они назад на конях пойдут — каравану судов путь освобождать. Потому я мужиков покрепче отобрал. На каждое судно возьми людей, сколько требуется, и сверх того одного запасного гребца. Как закончите с едой, суда все разворачивай по ходу движения и, как договаривались, ладью последней ставишь. Наши суда связываете канатами. Сегодня в полдень снимаемся, уходим. Ты ушкуи юрьевские знаешь?

— А то!

— Вот сразу за ними и станешь, как от Сарая отойдём.

— Неужто всё так серьёзно, не в ловушку ли попали? — забеспокоился Павел.

— Для твоего спокойствия скажу — западни пока нет. Но об услышанном молчи и в точности всё исполняй. А вот если мы слабину дадим, беспечность проявим — быть беде.

Команды уже успели поесть, оставив похлёбку на дне котла Михаилу и Павлу. Михаил съел пару ложек, заев лепёшкой.

Для последней вылазки в город он отобрал пяток людей, прихватив в их числе Савву-лучника и вручив ему лук и колчан из трофеев.

— Владей!

Всех гребцов забирать было нельзя, иначе как Павел суда развернёт?

С малым отрядом ушкуйников Михаил направился в уже знакомый квартал работорговцев. Вчерашний переулок, где жили работорговцы, не был осмотрен до конца. Михаил шёл уверенно вперёд. В город тянулись команды и с других судов, а также воины.

Едва свернули в переулок, Михаил сказал Зо-симе:

— Ищи сразу осла или мула и повозку. Сегодня времени мало!

Михаил с ушкуйниками направились к воротам очередного дома. Стучать не стали, сразу перемахнули через стену. Савва с луком так и остался на стене, зорко посматривая на переулок и во двор.

Справа от дома стояли клетки с невольниками. Никита побежал сбивать замок с решётки, а Михаил со Спиридоном поспешили к дому. Вдруг на балкончике второго этажа раздался вскрик, и во двор рухнул ордынец со стрелой в груди. Михайл обернулся. Савва показал большой палец и деловито стал доставать из колчана новую стрелу. «Не зря взял парня!» — с удовлетворением подумал Михаил.

Запертую дверь они взломали топорами, ворвались внутрь. Прошлись по дому. Из мужчин встретили лишь старого слугу. Дальше по коридору за дверью был небольшой гарем, и больше — никого. Корабельщики забрали мешочек серебряных дирхемов. Михаил собрал в доме все накидки, свернул в узел и передал Спиридону:

— Неси на подводу. Удивился Спиридон:

— Ковры — и то не брали, а тут накидки! Однако перечить не стал — Михаилу виднее. Во дворе уже было полно невольников.

— Ступайте на пристань! — отослал их Михаил.

Невольники пошли к реке, однако двое остались и подошли к Михаилу. Ребята молодые, лет по двадцать. Взоры горят, кулаки сжаты. Видно, натерпелись здесь — с лиц ещё синяки от побоев не сошли.

— Дай оружие! Пойдём душегубов громить.

— Уходить вам, ребята, надо. Боюсь накаркать, но думаю — к вечеру здесь уже будут нукеры хана. А оружие… возьмите его в доме сами, я видел. Переоденьтесь — на вас такое рваньё, что за версту видно — невольник. И ополоснитесь — да хоть в этом бассейне. Обовшивели небось.

Парни сконфузились немного, но потом сняли одежду и залезли в воду.

Михаил с ушкуйниками направился к следующему дому. До полудня было ещё далеко — тени длинные. Можно вполне успеть ещё несколько домов обойти.

Ворота соседнего дома, как и двери, были распахнуты, во дворе и в доме безлюдно. Хозяева не стали ждать непрошеных гостей, а исчезли вместе с ценностями. Стало быть — повезло им.

Зато в доме напротив ушкуйники встретили ожесточённое сопротивление. Во двор-то проникли, перепрыгнув через забор. И тут же Спиридон рухнул на землю со стрелой в горле, хрипя и суча ногами.

Ушкуйники укрылись за бассейном и сараями. Савва осторожно выглянул из-за угла и, натянув тетиву, пустил стрелу. Со стороны дома послышался вскрик.

— Готов лучник, — удовлетворённо кивнул головой бывший невольник. Снова выглянул из-за угла сарая, выругался.

— Ты чего?

— Сюда ещё двое ордынцев лезут через стену. Михаил выглянул. В самом деле, через стену перебирались двое давешних парней, подходивших к Михаилу и у него просивших оружие. Они уже переоделись в хозяйскую одежду — шаровары и жилетки, и если бы не русые бородки, то их можно было бы принять за местных жителей.

— Да это же русские, из невольников!

Не подозревая того, невольники отвлекли на себя внимание хозяев в доме. Увидев это, Михаил, Никита и Савва рванули к дому. Свистнула стрела и ударила в стену. Но теперь ушкуйники были под балконом, в безопасной «мёртвой» зоне.

— Чего делать будем?

— Выкуривать!

Они подобрали старые тряпки, подожгли, забросили в дом. Вскоре из окон повалил дым, послышался надсадный кашель.

Савва отбежал от дома, укрылся за толстым деревом и стал выискивать цель. Сзади, за домом, послышались крики, звон оружия.

Михаил с Зосимой, прижимаясь к стене, побежали на задворки. Оказалось, не желая задохнуться в дыму, по верёвке с тыльной стороны дома спустились двое ордынцев. И тут же наткнулись на бывших невольников. Те напали на них, яростно нанося удары саблями. Силы и злости у парней хватало, умения только не было. И быть бы им обоим убитыми, если бы не помощь подоспевших Михаила и Зосимы. Ударили они дружно с тыла. Михаил ближнего к нему ордынца проткнул саблей, а Зосима, крякнув, снёс голову второму боевым топором.

Парни стояли рядом, переводя дух, дышали тяжело, по лицам струился пот.

— Да мы бы их и сами… того.

— Охолонитесь. Один на один против опытного воина не устоишь. Ваше счастье, что мы подоспели — сгибли бы почём зря. Зосима, посмотри, что у того басурмана в заплечном мешке?

Зосима срезал лямки, растянул горловину.

— Тут деньги разные — серебряные, и золотые есть.

— Забери мешок.

Мишка уже повернулся было уходить, как взгляд его упал на саблю убитого татарина. Рукоять обычная, а лезвие? Михаил поднял саблю, начал рассматривать. Было оно в узорах и тёмное, почти чёрное. На ржавчину не похоже. «Возьму с собой, — решил Мишка, — а при случае покажу Косте». Он вогнал саблю в ножны и подвесил к себе на пояс.

Двери выбивать не стали, как и обыскивать дом. Зачем? Мешочек с деньгами был при убитых. Надо полагать, что это и есть самое ценное, раз они прихватили его с собой.

Пошли назад, к причалам. И двух парней, что переоделись в одежды ордынцев, прихватили. Всё равно на замену Спиридону человек нужен, а парни, похоже, не из трусливых. Такие отчаянные и на судне пригодятся.

Впереди неспешно шёл ослик с поклажей, за ним шествовали ушкуйники. Мишка с тревогой поглядывал на длину теней — те стремительно укорачивались.

Едва они вышли на площадь перед причалами, как увидели, что первые ушкуи, что справа у причала стояли, начали разворачиваться в потоке. Вовремя поспели!

Быстро перекидали поклажу на судна. Михаил повернулся к парням, вызволенным из неволи:

— Быстро перебирайтесь на ладью! Грести вместе с остальными будете!

Остальные-то, что вернулись с Михаилом, уже знали свои суда и места на них.

Оглянулся Мишка последний раз на Сарай-город, да и перепрыгнул на ушкуй. Не бывать ему больше здесь. Слишком много врагов его в лицо знают. И заявись он потом в город по купеческим делам — опознают, и ждёт его мучительная казнь, а уж истязать перед смертью ордынцы мастера!

Первые ушкуи уже отошли от причала, на остальных судах корабельщики суетились, готовясь к отплытию. Настал черед и судов Михаила.

— Всё, Павел, отплываем, отдать швартовы! Отвязали верёвки от причала, оттолкнулись.

— Вёсла на воду! — скомандовал Павел. — И — раз, и — раз, и — раз!

Вёсла дружно вошли в воду. Поначалу берег не сдвинулся назад ни на пядь. Наконец, тяжело гружённые суда медленно двинулись вперёд, преодолевая инерцию.

С каждым взмахом весла ход становился быстрее и быстрее. Догнали ушедших вперёд, подняли парус. Пузатая ладья сильно тормозила ход. Под парусом и вёслами они обогнали суда и встали в средине каравана, как и наказывал Костя.

Ветер, хоть и не сильный, но ровный, пока благоприятствовал. Но на передних судах вовсю работали гребцы, хотя были подняты паруса.

— Видать до темноты Костя подальше от Сарая отойти хочет, — высказал Павлу Михаил свою догадку.

— Правильно делает. Бережёного Бог бережёт, а не бережёного караул стережёт!

Шли до самой темноты. Если бы светила луна, двигались бы и дальше. Однако небо затянули облака. Суда на ночь ушли со стремнины, подошли ближе к берегу, но не приставали, оставив между ним и бортами саженей тридцать. Бросили якоря.

Поев холодных лепёшек и сала, изнемогающие от усталости корабельщики рухнули на палубу. Здраво рассудив, что на берегу конники, Михаил даже не распорядился выставить дневального — завтра снова всем на вёсла, и надо дать людям отдохнуть.

Однако он просчитался. В средине ночи раздался вскрик, шум борьбы. Все вскочили. У борта стоял на одном колене Савва с луком.

— Вот он! — закричал Никита. — Не упусти! Коротко свистнула стрела, голова над водой исчезла.

— Что произошло? — не мог понять спросонья Михаил.

— Чужой на борт взобрался! Ушкуй-то гружён тяжело, борта низкие, едва на три ладони над водой. Я думал сперва — свой по палубе ходит, а с него вода льётся. Хвать его за штанину, а он брыкнулся и — в воду. Никак украсть чего хотел, шельма.

— Молодец, Савва! Будешь до утра дежурить, а потом спишь до полудня — у нас запасной гребец есть.

Все поворочались, прислушиваясь к ночной тишине, да и уснули.

Отныне на своих судах Михаил решил выставлять дежурного. Ведь вор прокрался не с берега. Кто-то из кормчих взял в гребцы невольника, а тот, увидев ценности, не устоял перед соблазном.

Опять Мишке наука — впредь полагаться только на свои силы.

Утром, едва позавтракав, корабельщики подняли паруса, и караван судов тронулся вверх по Волге. Налегали на вёсла и гребцы. Невольники с непривычки набивали мозоли на руках, и к вечеру тянуло мышцы.

Вечером, когда суда встали на якоря, Павел заметил:

— Должно, вёрст семьдесят сегодня прошли, да вчера половину этого. Скоро переволок казацкий на Дон будет.

Мишка мысленно прикинул путь, которым сюда шли. Далеко ещё! Впереди башкиры на своих землях, потом татары казанские. И всё время теперь идти против течения — что по Волге, что по Каме, что по Вятке. А это ох как непросто: даже пустым идти тяжко, а уж с грузом — и подавно.

На третий день пути со стороны замыкающих караван судов раздались крики. Встревожился Михаил, стал всматриваться вдаль, да ничего не приметил, кроме тучи на горизонте — едва видимой тучки. Не гроза ли собирается? А хорошо бы ветер попутный да сильный, хоть бы до Казани. А потом дошло — не тучка это вовсе, а пыль из-под множества конных копыт.

Мишка взглянул на берег. В конной рати заметно было волнение. Конники тоже заприметили пыльное облако и с тревогой поглядывали назад. Им бы рвануть сейчас, оторваться от кыпчаков подальше, да суда держат. Не бросишь же целый караван с трофеями без прикрытия. Иначе — зачем тогда весь этот опасный поход за сокровищами затеяли, ради чего столько народу полегло?

Гребли до изнеможения, пока не опустилась ночь. Тогда уж последовала команда: «Суши вёсла, гребцам отдыхать».

А суда под парусами продолжали идти потихоньку. На корме каждого судна светильник масляный зажгли. Следующие за ними суда по этим светильникам и ориентировались. Видно, на переднем судне кормчий отменно реку знал, вёл точно по стремнине.

За ночь худо-бедно, а вёрст двадцать — двадцать пять прошли, отдалились немного от погони. Да и конная рать на берегу заметно замедлила движение ночью. Лошадям ведь спать-есть нужно. Кстати, не только своим, но и преследующим караван ордынским.

А после сухого завтрака уже чёрствыми лепёшками да салом гребцы снова сели на скамьи. Лобановские ушкуи чуть быстрее пошли. Ворчал Павел — тянула их назад неповоротливая ладья. Однако о том, чтобы её бросить, не заговаривал.

Гребцы по пояс разделись, пот градом катился по их спинам. Когда кому-то было невмоготу — всё-таки невольники ослабли в плену, Павел сажал запасного гребца. Иногда и сам Михаил садился в паре с запасным гребцом. Тогда он, сидя на скамье, обращался лицом в сторону оставленного ими Сарая. Он видел плывущие вблизи ушкуи — почти половину каравана — и всё увеличивающееся пыльное облако от преследователей.

Как ни старались гребцы, преследователи медленно приближались. Пока лошади кыпчаков отдыхали, суда уходили вперёд. Конечно, конница Кости Юрьева тоже отдыхала — больше ночью, но потом днём отдохнувшие кони легко догоняли караван. «Как бы остановить или хотя бы замедлить бег ордынских лошадей?» — раздумывал Мишка. Он перебирал разные варианты и всё-таки додумался. Идея, которая внезапно озарила его, была настолько проста, что он сам недоумевал, как раньше не догадался! Уже вечером, когда конница Юрьева встала на ночлег, Михаил приказал Павлу:

— Суда к берегу, хочу с Костей переговорить!

— От каравана отстанем!

— Я недолго, догоним.

Едва ушкуй ткнулся носом в песок, Мишка спрыгнул на берег и помчался к стоянке. Костя был удивлён, увидев молодого купца.

— Случилось чего?

— Видел — кыпчаки догоняют?

— Видел, — помрачнел Костя. Выглядел он озабоченным и усталым.

— Надо их задержать немного.

— Сам знаю, да как?

— Ветер сейчас встречный, дождей не было давно, трава сухая.

— Понял! — подпрыгнул от осенившей его догадки Костя. — Надо пустить встречный пал. Трава погорит, их коням кормиться нечем будет. Молодец! Ведь я и сам знал о таком, да в голову не пришло! Спасибо, дружище! Ступай на судно.

— Удачи, Костя!

Но Костя уже крикнул зычно:

— Десятников и сотников ко мне! Михаил помчался на судно. Едва он вскочил на борт, гребцы вёслами оттолкнулись от берега. Мимо проходила последняя треть судов каравана. Паруса у всех были спущены, шли на вёслах. Мишка тут же уселся на вёсла в паре с запасным гребцом.

— Живее, братушки-славяне! Поднажмите! Нагнали, смогли дойти до своего места в строю — за юрьевскими ушкуями. Дальше пошли в обычном ритме.

— Эй, глядите — чего там сзади-то? Похоже, степь горит!

В нескольких верстах позади степь вспыхнула сразу широким фронтом. Ветер сносил дым в сторону татар, гнал пламя назад — к преследователям. Выгорит трава — кормить лошадей будет нечем. И дичь в сторону от пожара уйдёт. Ни зайчика, ни куропатку ордынец на обед уже не подстрелит из лука. Только сушёным конским мясом питаться ему останется.

Михаил облегчённо вздохнул: теперь оторваться от кыпчаков каравану будет легче. Если повезёт, и степь выгорит на большой площади, лошади ордынские ослабнут, и преследователи отстанут.

За полночь они всё-таки встали на якоря — гребцы совсем выдохлись. Ветер был встречный, на речных ушкуях паруса прямые, галсами под ними не пойдёшь. Это на больших морских ушкуях да на шхунах с косым парусным вооружением можно продвигаться и под углом к ветру.

Едва проснувшись, все стали смотреть назад. Позади, насколько хватало глаз, горела степь. Всё пространство было покрыто дымом, и понять, где ордынцы, было невозможно.

На завтрак сварили кулеш, поскольку лепёшки, даже чёрствые, уже закончились. Для этого на корме лежал лист железа, на нём — камни. А уже на них разводили костёр.

Поев, гребцы взялись за вёсла.

К полудню ветер стих, а немного погодя стал дуть в обратную сторону. Корабельщики обрадовались, на всех судах захлопали полотнища — это расправлялись паруса. Хоть и медленно пока, но всё же ушкуи шли под парусами. У многих гребцов кисти рук были обмотаны разорванными рубахами, поскольку от вёсел не только мозоли появились, но и сама кожа до мяса стёрлась. Но терпели все, понимая, что только их труд способен уберечь караван и их самих от гибели или плена. А бывшие невольники снова в плен попадать не хотели.

— Вцеплюсь басурманину в глотку зубами, да под воду. Лучше утонуть и забрать с собой хоть одного мучителя, чем плен, — говорили они.

И Михаил им верил, зная — так и сделают. Навидался он в Сарае, как с невольниками обращаются. Для себя решил — будет биться до последнего. Лучше умереть в бою, чем поднять руки и сдаться.

Ветер усиливался, паруса надулись. Ушкуи шли полным ходом. По берегу, чуть приотстав, двигалась конница.

А потом на горизонте появились тучи. Именно грозовые тучи, а не пылевые облака. Вдали послышались раскаты грома.

Михаил подошёл к Павлу.

— Как думаешь, буря будет?

— Обязательно. С утра кости ноют. Лишь бы волн сильных не было. Осадка глубокая, боюсь, как бы через борт не перехлестнула волжская водица.

Ветер из сильного постепенно переходил в ураганный. Мачта скрипела, но держалась. Никто не хотел опускать паруса, стараясь выиграть аршины и сажени. Впереди, через два судна, у одного из ушкуев с треском порвало парус.

— Ох, быть беде! И нам парус убирать надо!

— Павел, может — не весь? Может, только половину шкотами подобрать? Неохота ветер упускать!

— А ежели мачта не выдержит да сломается? Пока запасную приладим, караван вперёд уйдёт, татары догонят!

На других судах стали подбирать паруса, а кое-где и вовсе убрали. Эх, кабы не пузатая ладья сзади, что сдерживала ход! Но паруса всё-таки убрали, и отдохнувшие гребцы снова уселись на вёсла.

Сзади ударил гром, сверкнула молния. Тучи закрыли солнце, вмиг потемнело. А потом хлынул ливень, да такой, что с кормы не видно было носа.

— Суши вёсла, бросай якорь!

Все суда остановились. Продолжать движение было опасно — можно было столкнуться. А на перегруженных судах даже небольшая пробоина грозила судну быстрым потоплением. Учитывая, что невольники в большинстве своём плавать не умели, то погибли бы и команды.

С неба низвергались потоки воды. Кто-то из гребцов закричал:

— Вода под ногами!

— Отчерпывайте!

Схватили деревянные черпаки, по очереди стали черпать воду, но набиралась она быстрее — ведь черпаков было всего два.

Михаил бросился к одному сундуку, открыл крышку — монеты. Захлопнул, открыл второй — то, что надо! Он помнил, что в одном из сундуков были золотые и серебряные кувшины, ендовы, довольно глубокие блюда.

— Держите! Черпать всем, не то потонем! Самоотверженно работали все — гребцы, Павел, сам Михаил.

Ливень внезапно прекратился, перейдя в мелкий дождь.

Все свалились без сил. Михаил уселся на палубу. Стало видно — по крайней мере, на сотню саженей вокруг. Кому-то не повезло — по воде мимо них проплывали одежда, тряпьё. Михаил попытался пересчитать суда, идущие впереди, да вот незадача — не все они были видны.

— Будет вам отдыхать! — скомандовал Павел. — Вычерпывайте всё, что осталось. От борта до воды — две ладони всего.

Приступили к нудной работе. Труднее всего пришлось ушкуйникам — тем, что позарились на ковры и прочую рухлядь. Сейчас это всё намокло и стало тяжёлым. Суда грозили затонуть. Сожалея, с них сбрасывали в воду намокшие трофеи — жизнь была дороже. Мишка мысленно себя похвалил: намокать на судне кроме них самих, было нечему.

Все суда подгребли к берегу. После бури у корабельщиков появились проблемы: кому парус порванный заменить, кому воду вычерпать.

Подъехали всадники. Земля от прошедшего ливня размокла, на ногах у лошадей висели комья грязи. Как тут скакать? Потихоньку хотя бы двигаться.

К ушкую Лобанова подъехал Костя.

— Скоро земли башкирские начнутся. Думаю, с беком ихним договориться, серебра дать. Пусть кыпчаков хоть на день задержит.

— Ой ли? Башкиры выступят ли супротив татар? — усомнился Михаил.

— Серебро поможет. За ним я и подъехал. Мешочек кожаный я у тебя видел с серебром.

«И когда он узреть успел?» — подивился Мишка.

Купец взошёл на ушкуй, осмотрел мешки и мешочки. Нашёл нужный, перебросил его Косте на берег. Воевода махнул головой, и кавалькада всадников уехала.

На глазах темнело. Неплохо бы на ночь перекусить. Вот только развести костёр, чтобы сварить похлёбку и обсушиться, было не на чем. Ветки и щепа были сырые, гореть не хотели, даже политые маслом для светильника.

Голодные и мокрые, корабельщики улеглись спать. А, едва уснув, проснулись от сырости и ночного холода. Все ушкуйники основательно продрогли — зуб на зуб не попадал.

— Павел, уж лучше на вёсла сесть — хоть согреемся, да одежда заодно обсохнет.

Такая же ситуация была и на других судах. Кормчие стали перекрикиваться, решили идти на вёслах вверх — всё лучше, чем мёрзнуть.

Поёживаясь от холода, Михаил с командой заняли места на судне. От воды тянуло сыростью, и на ушкуе после дождя всё было тоже сырым. Сели на вёсла, и вскоре караван стал медленно двигаться. Постепенно корабельщики разогрелись, от одежды валил пар.

— Наддай, ребята! — подзадоривал гребцов кормчий. — С каждым взмахом ближе Вятка!

Гребли почти до рассвета — уж и разогрелись, и обсохли.

Утром подул несильный попутный ветер. Поставили паруса. Гребцы повалились на палубу и сразу уснули. Лишь Павел бодро стоял у рулевого весла. «Двужильный он, что ли?!» — подумал Мишка.

Около полудня на берегу — по правому борту — показались всадники. Михаил всмотрелся. Нет, не конница Кости — башкиры. В лисьих шапках колаксынах и расшитых орнаментами халатах, на лошадях сёдла без стремян. Пронеслись вдалеке, описали полукруг и подъехали к Косте. Переговорили и умчались.

Всадники Юрьева спешились. «Видимо, бека или бая башкирского ждать будут», — подумал Михаил. Однако сигнала об остановке не было, и караван судов продолжал движение.

Проснувшиеся гребцы смотрели на полуденную сторону, радовались. Почувствовав оживление на суднах, вызванное появлением отряда башкир, гребцы проснулись. А узнав, в чём дело, с радостью смотрели на полуденную сторону.

— А кыпчаков-то не видать!

— Дурни вы! — веско сказал Павел. — Хоть бы подумали своей башкой безмозглой! Как же их видно может быть, коли дождь прошёл? Откуда пыли взяться?

Пристыженные гребцы притихли. И в самом деле, прав Павел, не поспоришь. Пока дул попутный ветер, развели костёр на корме и сварили кулеш из крупы и сала. Есть больше было нечего, да и крупа заканчивалась. В погоне за трофеями никто не прихватил из Сарая провизию. Ничего, до родной земли уже недалеко. Всего ничего — через башкир проскочить да злобную Казань миновать. С башкирами Костя, похоже, сумеет договориться. А вот с татарами — невозможно. Не удовольствуются они долей малой, всё захотят взять.

Караван уходил всё дальше и дальше — вот уже и всадников русских не видать. Ветер ослаб, и за вёсла гребцы сели.

Лишь к вечеру, когда диск солнца уже коснулся краем горизонта, появилась конница. Ушкуйники облегчённо вздохнули, а Костя радостно помахал рукой. Стало быть, договорился с кочевниками.

На стоянке он сказал, что башкиры, взяв серебро, пообещали задержать кыпчаков на целый день. Совсем не пропустить — не получится, силы у башкир не те. Но пока переговоры вести будут, торговаться, то, сё — время и пройдёт. А сейчас каждый выигранный день мешочка серебра стоит, а то и золота.

Весь следующий день прошёл спокойно. Дул ветер, шли под парусами, гребцы отсыпались и отдыхали, а справа виднелись всадники Кости.

Вечером встали на стоянку — последнюю перед Казанью. Собственно, мимо Казани караван проплыть не собирался. Раньше справа устье Камы покажется. Но Казань рядом совсем, и дозоры татар там всегда дежурят. Михаил это помнил ещё по прошлому плаванию, когда в Сарай с товарами ходил — как купец, а Костя — на разведку. Прорвались тогда. Правда, и ушкуй тогда был один, и татар — десяток всего. Сейчас — другое дело. Караван велик, судовую рать на конях татарские дозоры издалека заметят, и своим сигналы передадут о движении русского войска. В открытое сражение вступать опасно: у гребцов оружия мало, и пользоваться им бывшие невольники не умеют.

Вот на судах Михаила дело обстояло несколько лучше. Боевые топоры имелись, а поскольку почти каждый русский мужик плотницким топором владел сызмальства, то, считай, отбиться можно. У двоих даже сабли есть, и пользоваться они ими умеют. Да ещё лучник свой — Савва.

Костя собрал кормчих и десятников.

— Завтра предстоит самая опасная часть пути. Поворот на Каму, Казань рядом. То тут, то там дозоры татар стоять будут, я не сомневаюсь. Придётся с боем прорываться. У кого оружие есть, иметь под рукой, у кого кольчуга или броня трофейная — надеть. Если щиты есть — повесить на борт. Думаю, понимаете — на левый, откуда опасность исходит. Главное — скорость движения. Идёте все сразу. Ставьте паруса, гребцы пусть себя не жалеют. Если и удастся татарам какое судно захватить, всё равно не останавливайтесь, прорывайтесь. Не думаю, что будут большие потери — не мастера татары на воде воевать. И топите их ушкуями, лошадей топите. Для татарина лошадь — всё, не будет лошади — ни ехать ему, ни плыть. Если на берегу нам бой навяжут — не ждите, поднимайтесь по Каме вверх, пока силы будут. Всё ли понятно?

— Всё! — дружно ответили кормчие и десятники.

— Ну, с Богом!

Переночевали, а утром — в путь. Не завтракали, потому как уже просто было нечего есть. Попили забортной воды из реки, чтобы желудок не слишком сильно урчал. Хоть в одном повезло русским — ветер дул попутный, ровный и сильный. Под парусами ходко шли, аж вода под форштевнями на носу шипела. Гребцы отдыхали пока, знали, что вся их работа — впереди. Михаил раздал оружие. Савва с луком на носу уселся, повздыхал — стрел маловато.

Двоих отчаянных парней из бывших невольников, которых в последний день в команду взял, когда Спиридона в Сарае убили, Мишка посадил у левого борта. Одного Макаром звали, другого — Ефремом. В руках — сабли трофейные, глаза азартом горят.

Михаил свою саблю достал, из ножен вынул, провёл куском сала по лезвию — ржавчина не так брать будет, да и от крови отмывать легче. Вложил саблю в ножны и отложил в сторону; взял в руки трофейную, что у убитого ордынца забрал. Раньше всё как-то руки до неё не доходили. Уселся на корме, недалеко от Павла, вытащил саблю из ножен. Чудной узор по лезвию идёт, никогда такого раньше не видел, да и лезвие необычное — тёмное. От древности, что ли?

Мишка взмахнул саблей в воздухе. Лезвие описало полукруг, с непривычным звуком разрезая воздух, как будто разрывало его.

— Ты где такую саблю диковинную взял? — спросил Павел.

— У татарина убитого.

— Считай, повезло тебе, парень.

— Что, вправду такая ценная?

— Дамаск это чёрный. Редкая очень и дорогая. Сам раньше не видел, но слышать — слышал. Бают, сабля эта броню как репу режет.

— Да ну?! — удивился Мишка, однако же к поясу именно эту саблю прицепил. — И откуда ты всё знаешь?

— Если уши есть — услышишь. А голова — чтобы запоминать и думать, а не только чревоугодничать, — с важным видом ответил кормчий.

Впереди идущие суда стали медленно уваливать вправо. Показалась стрелка Волги и Камы. В месте слияния — как море широка. Встань на лодке в центре — противоположные берега в дымке теряются. Смешиваются воды двух полноводных рек, вот и крутит воду здесь. Водоворотов полно, потому суда к правому по ходу берегу прижимались — и к своим всадникам поближе и от татар подальше.

Они благополучно прошли поворот и поплыли по Каме вверх. Тут уж и гребцы за весла сели. Проскочить бы опасное место с ходу. Да легко только в сказках бывает.

Отошли версты две, как увидели — на реке лодки поджидают, не меньше десятка, а в них татары, кричат что-то, руками на караван показывают. И на обоих берегах конница татарская. Сколько их — трудно сказать: левый берег высокий, с судов просматривается плохо. Зато татарам раздолье — сверху по судам из луков стрелять удобно, видно всё как на ладони.

Татары даже успели несколько стрел выпустить, да тут Костя подоспел, конницей ударил. Татар-то маловато было, полсотни всего. Дозор на ушкуйников или на небольшую группу конных рассчитан был, а тут — две сотни русских всадников с тыла несутся.

И пошла рубка! Суда выстроились в три параллельные линии, а в каждой линии шли настолько близко друг к другу, чтобы от борта до борта только вёслами работать, не зацепить да не сломать. И вперёд!

На лодках татары сначала руками махали, пытаясь остановить караван, угрожали. Потом, увидев, что угрозы на русичей не действуют, стали стрелы пускать. А что десяток лодок против почти сотни крепких судов?

Часть лодок смяли сразу, проломили борта, разметали. Татары — пловцы никудышные, да и кто хорошо плавать сможет при полном вооружении? Шлем да кольчугу быстро не сбросишь, как и пояс с ножом и саблей. А на них ещё и поддоспешники, которые быстро намокают и тянут вниз, на дно, не хуже грузил.

Татары на тех лодках, которым увернуться от первого удара удалось, пробовали проскочить между ушкуями. Тщетно. Гребцы ушкуев вытащили вёсла из уключин и давай ими по лодкам бить! Держали одно весло вдвоём, потому как — тяжёлое, и удар таким веслом борт на лодке проламывал.

Татары в злобе и исступлении из луков стреляли, убить успели несколько гребцов, но и сами ко дну пошли.

На нескольких ушкуях тоже лучники нашлись. Только татарин из лодки приподнимется — ему стрелой в бок — р-раз! И всего-то треть судов успели опасное место пройти, а от лодок лишь щепки одни да кое-что из одежды плавает.

Своих убитых ушкуйники тоже за борт сбросили — суровая необходимость боя: веса меньше, ушкуй быстрее пойдёт. Мёртвому уже не поможешь, а живым жить надо и до дому поскорее добраться.

На левом по ходу движения — казанском — берегу татары выстроились в линию, дали залп из луков, да не долетели стрелы, в воду попадали. Широка Кама!

Караван прорвался, гребцам топорами и помахать не пришлось. Ушкуйники с тревогой смотрели на медленно проплывающий мимо них берег, где схватились русские и татарские конники.

Но постепенно бой русской и татарской конницы остался позади и, судя по крикам и звону оружия, еще не закончился. Ушкуйники продолжали тяжёлый подъём вверх по Каме. Костя ведь сам сказал: не останавливаться, прорываться. Только вперёд!

«Как там трофеи наши на судах после схватки — целы?» — подумал Михаил. Насколько он мог охватить глазом, все суда каравана были целы. Потери, конечно, были — Мишка сам видел проплывающие по реке тела гребцов, но суда были целы, стало быть — и трофеи тоже.

Татары на своём, казанском, берегу вскочили на коней и скрылись в глубине берега, явно что-то замышляя.

— Небось, за помощью поскакали, — заметил Павел. — Теперь, поди, попытаются конницей выше по течению караван перехватить. Только ничего у них не выйдет. На Каме перекатов нет, а если будем на стремнине держаться — ни одна стрела не долетит. Вот коннице нашей достаться может. Как-то у них там дела?

— Должны пробиться. Костя — воин опытный, башковитый, — уверил его Михаил.

— Это — да. Да вдруг татарам помощь подошла? Не забывай — ордынцы по следу идут.

Оба с тревогой посмотрели назад, но караван уже прошёл пологий поворот, и место боя осталось далеко позади, даже звуки не долетали.

Корабельщики на судах каравана перевели дух. С переднего ушкуя крикнули:

— Э-ге-гей, братья-славяне, велики ли потери?

— У нас — ни одного! — бодро крикнул в ответ Михаил.

На других судах, следовавших перед лобановской тройкой, дела были похуже. В столкновении с татарским речным дозором от стрел лучников погибли десятки гребцов.

Гребли до вечера, и только когда ветер спал и парус обвис бессильно, встали на якорь. К берегам не приближались, но сдвинулись со стремнины к правому по ходу берегу. Вдруг ночью какое судно с верховьев опускаться будет? Не разминется впотьмах да и врежется. Само потонет и несколько тяжело гружённых судов из каравана на дно за собой увлечь запросто может.

Гребцы спать завалились, а Савву Михаил дежурным поставил. Земли вокруг чужие, враждебные, как бы татары пакость какую не учинили. Но обошлось, ночь спокойно прошла.

Утром стали судить-рядить — дальше плыть или Костю с конницей ждать.

— Надо двигаться вперёд, татары из Казани конную рать вдогон послать могут, — настаивали одни.

— А Костя? Вдруг им помощь наша нужна, раненых забрать?

— Он же сам приказал — не ждать, всем караваном плыть в вятские земли, — сокровища сберечь.

Порешили кормчие всё-таки двигаться дальше.

Ветерок слабый, едва парус наполнил. Однако же ушкуй, хоть и медленно, преодолевая течение, но вперёд шёл, как и другие суда. Ушкуйники назад больше глядели — не видать ли воеводы Юрьева?

Лишь около полудня вдали увидели скачущих всадников. И пока не понять — Костя или татары? Всадники приближались.

— Свои! — заорал кто-то. Видать, глаз зоркий — разглядел русские доспехи.

И в самом деле — это скакал Костя Юрьев с конной ратью. Даже на глаз видно было — не все всадники караван догнали. Четвёртая их часть у слияния Волги и Камы осталась лежать в степи. И раненые были, едва державшиеся от слабости в сёдлах.

Пристал караван к берегу, перенесли бережно раненых на ладьи да ушкуи. Костя вздохнул облегчённо.

— Теперь хоть руки развязались. Раненых не бросишь, а воевать с ними несподручно. Удачно получилось, что у каравана ход замедлился и мы вас догнали.

Он отвёл в сторону Глеба, что плыл на ушкуе с трофеями из ханского дворца, и Михаила.

— Плохо дело. По правому берегу вдогонку идут казанские татары, сотни две. Лазутчики мои костры посчитали на их стоянке. А по левому — ордынцы, тоже не меньше — как клещ вцепились, всё никак не отстанут. Их башкиры задержали, и мы оторвались было, а тут бой с казанскими некстати начался. Кыпчаки не более чем в полудне пути от нас. Если степняки соединятся…

Костя не договорил, махнул рукой. К воеводе подходили с проблемами десятники. Один вопрос решался, да тут же возникал следующий. Улучив момент, Костя вернулся к прерванному разговору.

— Нам бы только до вятских земель добраться. Там леса глухие, непроходимые. А главное — с охотниками я заранее переговорил, неожиданность преследователей ждёт. А вы держитесь вместе — ты, Глеб, и ты, Михаил. Чтобы суда в целости до Немды довести.

— Костя, соромно мне от басурманов бегством спасаться, я ведь воин, и люди мои тоже. Дай нам коней, тебе помощь будет.

— А с караваном кто останется? Его совсем без защиты оставлять негоже. Там ценностей на ушкуях — ого-го! Даже после дележа на эти деньги весь Хлынов купить можно! Помнишь, я тебе о великом князе Московском…

Костя снова замолчал, поглядел на Михаила. Тот понял, что слова эти вырвались у Кости случайно и вовсе не предназначались для его ушей.

— Потом, в Немде договорим, если живы будем.

— Должны добраться, Костя, непременно там будем, — горячился Глеб. — Только ты уж до вятских земель продержись со своими конными.

Караван продолжил путь. Костя с конной ратью следовал по берегу.

И всё-таки настигли их татары. Сначала вдали пыльное облако появилось, которое стало быстро приближаться. Видимо, в стремлении непременно настигнуть русичей не жалели татары лошадей, чувствовали, что ещё немного — и уйдёт лакомая добыча из рук, потому торопились.

Пыль заметили и ушкуйники, и Костя. Караван продолжил путь, а Костя с конной ратью затаился в небольшой роще, в которой всадники едва укрылись.

Татары совершили две роковые ошибки: не поменяли лошадей на заводных, вступив в бой на усталых, взмыленных конях, и второе — изменив своим привычкам, не пустили впереди дозор, не сомневаясь, что и так заметят конную рать Юрьева издалека. И этими промахами они лишили себя важного преимущества.

Обычно татары начинали бой издалека, осыпая противника градом стрел, убивая, раня врага ещё на расстоянии, и этим расстраивая его боевые порядки. Ещё до столкновения противник нёс потери и был деморализован.

Костя подпустил врага поближе и, когда татары начали проноситься между рощей и рекой, внезапно ударил им вбок. Ввиду неожиданного удара татары понесли потери. Их отряд оказался рассечённым надвое. Заводные кони, которых татары вели за собой в поводу, в бою только мешали. А русские неистово работали саблями и топорами, понимая, что от исхода именно этого боя многое зависит. Ни татарам, ни русским ждать помощи было неоткуда. Крики, звон оружия, ржание лошадей — все слилось в оглушительный шум.

Татар изначально было больше, но от внезапного бокового удара русских они сразу потеряли много людей, и теперь сеча шла почти на равных. На реке услышали шум битвы, бывшие невольники закричали: «В сечу хотим, басурманам отмстить!» Они бросили грести и начали требовать оружие.

Поддались кормчие их напору, пристали к берегу. И Мишка не устоял, поддался общему порыву.

— Кто со мной пойдёт в бой на татар?

Согласились все гребцы — бывшие невольники. Да их и уговаривать не надо было. Голодные, не успевшие отъесться на судовых харчах, вымотанные тяжёлым трудом на ушкуях, они требовали оружия.

— Павел, пристань к берегу и жди.

Гребцы со всех трёх судов Михаила, захватив топоры, перебрались на берег и толпой побежали к месту конного боя. Следом за ними, захватив дамасскую саблю, помчался и Михаил. Рядом с ним бежал Савва.

Вот и татары. Они, пережив и преодолев шок и растерянность от внезапного нападения конной рати русских, развернулись в боевой порядок и теперь с двух сторон наседали на воинов Юрьева. Увлечённые схваткой, назад они не смотрели. А зря!

Савва остановился, пустил одну стрелу, вторую, третью… Он бил в спины татарские, и ни одна стрела не прошла мимо цели.

За шумом боя татары не слышали топота множества ног бегущих к ним бывших невольников. А те, добежав, топорами били татар по ногам, не в силах дотянуться коротким оружием до груди или головы всадников. Они стаскивали их с лошадей и вдвоём-втроём молотили топорами по кольчугам, в неистовстве мутузили их кулаками. Ни одна кольчуга не выдержит удара боевым топором.

Вот и Михаил добежал. За ним, не отставая, мчался Савва. Заводные лошади мешали добраться до татар. Недолго думая, Михаил ударил саблей из чёрного Дамаска скакуна по задним ногам. Лошадь заржала от боли и присела, как собака. Михаил взлетел по её крупу и, как с трамплина, прыгнул на татарина. Ещё в прыжке он широким полукругом ударил саблей по телу врага. И только тогда заметил, что на том не кольчуга вовсе, а кираса. «Не пробить — только саблю сломаю», — пронеслось в голове Мишки.

Однако, к удивлению купца, дамаск разрубил кирасу и глубоко вошёл в тело татарина. Михаил с трудом вытащил саблю. Татарин поник, всем телом припав на шею лошади, но не падал. Слева и справа от него плотно сгрудились другие лошади и всадники. Так он и сидел в седле, наклонясь, — уже мёртвый.

Татарин справа повернул голову и, увидев русского, перебросил саблю из правой руки в левую, но ударить не успел. В спину ему, между лопаток, вошла стрела, пробив доспехи. «Молодец, Савва!» — мысленно отметил Михаил.

Он мгновенно обернулся влево, а подбежавшие гребцы стаскивали татарина с лошади, причём, похоже, уже мёртвого. Дрогнули татары, не ожидавшие удара с тыла. Конечно, гребцы из невольников — не заправские воины, но ярость заменила им умение и опыт. Тем более что нападали они вдвоём-втроём на одного татарина. А невдалеке за ходом схватки внимательно следили ушкуйники, готовые в случае необходимости ринуться на подмогу гребцам.

Заводные лошади явно мешали манёврам татарских конников. Пытаясь обеспечить себе простор для действий, татары стали обрубать поводья заводных лошадей, чтобы выбраться из плотной конской массы.

Да не тут-то было! Поздно! Невольники набрасывались на них, как лайки на затравленного медведя: кто-то бил лошадь по морде топором, кто-то мутузил по ногам татарина, а некоторые — видно, из бывших лесорубов, довольно метко метали топоры в цель, ну прямо как на торгу, на потеху публике, — скоморохи кидали ножи.

Туго пришлось татарам. И то сказать — подбежавших с ушкуев гребцов было сотни две на поредевшую сотню татар, к тому же связанную боем с ратниками Кости. Помогло русичам переломить сопротивление татар то, что они ударили в спины. А татары в толчее повернуться не могли — тесно. Остатки другой половины добивали уже вместе — конники и гребцы. Из боя живыми, нахлёстывая лошадей, посчастливилось уйти лишь нескольким татарам. Преследовать их не стали.

Зачем? За поражение от прорвавшихся русичей, увёзших сокровища, свои же и казнят.

Убедившись, что татары разбиты, повернул назад и отряд ордынцев на той стороне Камы. В одиночку, без татар, немногочисленным и к тому же потрёпанным долгим переходом кыпчакам не одолеть русское войско.

Воины спешились и вместе с гребцами собирали трофеи — железо стоило дорого, и бросать его было расточительно.

Дорого досталась победа русским! И среди всадников и среди гребцов были немалые потери.

Увидел Костя Михаила.

— Ты как тут?

— Гребцы, видя, что навалились на вас татары, поднялись как один и оружие стали требовать, в сечу рваться на помощь! Где же мне быть, как не с моими людьми?

— Молодцы! Выручили! Тяжко нам пришлось. Кабы не ваша помощь, ещё неизвестно, чья бы взяла.

Костя привстал на стременах, крикнул осипшим голосом:

— Люди русские! Герои! Победа! Трофеи на суда грузить, суда к берегу причалить. Будем отдыхать! Коней татарских, что ранены, прирезать — и в котлы!

Радовались и ликовали все — сотники, десятники и кормчие, воины и гребцы. Наконец-то можно спокойно перевести дух, приготовить еду и отдохнуть. Ведь уже второй день во рту маковой росинки не было. Опасность попасть под удар ордынцев миновала. Надо было перевязать раненых и поесть.

Вареное конское мясо отдавало лошадиным потом и было жёстким, но изголодавшихся русичей это не смущало. Ели большими кусками, жалея, что соли нет, как и хлебушка.

Солнце только клонилось к закату и было ещё светло. Михаил, подкрепившись, пошёл к ушкую. Надо посмотреть — каковы потери. Убито было только двое, и Михаил похвалил себя, что взял запасных гребцов. Он подошёл к воде и стал отмывать от запёкшейся крови саблю. Действительно — легка, остра, в руке прикладиста.

Сзади раздался голос:

— Ты где такую саблю раздобыл? Дай поглядеть!

Михаил от неожиданности вздрогнул, резко обернулся. В двух шагах сзади стоял, широко улыбаясь, Костя. Мишка протянул саблю, Костя с горящими глазами бережно взял редкое оружие, полюбовался узором на лезвии, потом взмахнул ею в воздухе.

— Хороша! Ни в Хлынове, ни даже в самом Нижнем такой точно нет ни у кого. Я сам такую видел единожды в Москве.

Костя с сожалением протянул саблю Мишке. Купец, польщённый высокой оценкой трофея, сказал:

— Я её с убитого ордынца в Сарае снял. Видать, он не из простых был.

Мишка видел, как не хотелось Косте возвращать оружие. Но то, что взято в бою, принадлежит победителю. Недолго думая, он отстегнул с пояса ножны и протянул Косте:

— Дарю! Тебе нужнее!

— Ух ты! — у воеводы перехватило дыхание. — Ты и не представляешь, какой это дорогой подарок!

Костя тут же подвесил ножны на пояс, вложил в них саблю.

— Я отдарюсь!

— Пустое, не бери в голову — ты воин, а я купец. Может, она тебе когда-нибудь жизнь спасёт.

— Не забуду. Пойду, надо раненых добить.

— Чего? — Мишка растерялся, думая, что ослышался. — Татар, что ли?

— Кабы их. Своих, — вздохнул Костя, — у кого раны тяжёлые — в живот или грудь. Такие только мучиться будут — день или два, и всё равно помрут. Так милосерднее будет.

Михаил стоял, как обухом ударенный. Неужели такое возможно — свои своих добивать будут? Жестоко же! Однако, поразмыслив, понял, что так-то оно лучше будет, раненых в муках терзаться оставлять — милосердно ли? Только всё равно тяжко на душе, как будто камень на сердце положили.

На другом ушкуе и ладье потери тоже были, но не такие катастрофические, как на некоторых других судах. На некоторых оставались в строю лишь кормчий и один-два гребца. Пришлось другим судам брать их на буксир. В такой спарке на переднее судно пересаживали гребцов, оставляя на буксируемом лишь кормчего на рулевом весле.

Все устали, но тешили себя мыслью, что уж недолго осталось плыть — родная сторона близко. Те из кормчих, кто плавал в этих краях, говорили, что до устья Вятки день пути остался.

Ночью спалось плохо. Мишку терзали кошмары, он просыпался весь в испарине и мучился, не в силах снова заснуть — на палубах жалобно стонали раненые и донимали комары.

Утром поели вчерашней варёной конины и — в путь. Где под парусом, где на вёслах, но всё равно к вечеру до Вятки так и не добрались. Заночевали у берега, под охраной конницы.

К полудню следующего дня подошли к слиянию Вятки и Камы. После полноводных Камы и Волги Вятка показалась не такой уж и широкой. Борясь со встречным течением, караван повернул на Вятку и отметил это событие бурными криками радости. Справа начиналась вятская земля, — правда, слева всё ещё продолжалась чужая, татарская.

Михаил встал на корме, обнажил голову и перекрестился. Суровые обветренные лица ушкуйников светились радостью, на глазах выступили слёзы. Казалось, и взмахи вёсел в едином порыве стали выше, и ушкуи быстрее заскользили — приближение к родным местам вдохновило всех. И вдруг, перекрывая крики носившихся над водой чаек, с передовых ушкуев донеслась песня. Ушкуйники подхватили её и понесли дальше, по каравану. Михаил прислушался к незатейливым словам — о горькой судьбине угнанных в полон русичей, об удалых ушкуйниках, свершающих дерзкие налёты на чужеземцев, чинивших обиду басурманам, о лихом атамане, наводившем ужас на иноплеменников в низовьях Волги… Незаметно для себя он стал подпевать ушкуйникам и гребцам. В душе разливалась гордость за русичей, бросивших вызов кыпчакам, татарам и другим обидчикам земли русской.

Близился вечер, и караван остановился, бросил якорь, поджидая, когда переправятся всадники Юрьева. Времени на переправу потеряли много — полдня, как раз до вечера.

Делать нечего. Хоть и знали кормчие свою реку до последнего переката, решили в сумерках не рисковать, заночевать здесь. Луна пряталась за облаками, и ночь была тёмная. Конники развели костры — всё же своя земля, грелись, сушили одежду. Спать улеглись на судах: ночь была прохладной, укрыться было нечем, а рубахи ещё раньше изорвали, обматывая сбитые вёслами кисти рук.

А ночью случилась беда. Суда каравана стояли вдоль берега, борт о борт, в несколько рядов. Все жались к берегу, под защиту воинов Кости, и река оказалась перегорожена судами едва ли не наполовину.

Сначала раздался сильный удар, треск ломающегося корпуса, послышались крики. Все проснулись в тревоге. Оказалось — с верховьев спускалась ладья и, не заметив в темноте стоящие суда, с ходу врезалась в них.

Основной удар пришёлся по ушкую устюжан. Получив пробоину в борту, он набрал воды и, тяжело гружённый, камнем пошёл ко дну. Команда выпрыгивала с него и выбиралась на берег — благо неглубоко было. А ладья ударила по касательной второй ушкуй, третий… Пока не погасла инерция. Было слышно, как в пробоину на её левом борту хлещет вода. С ладьи закричали:

— Ой, рятуйте, люди добрые, тонем! Судно медленно погружалось носом в воду.

С него прыгали люди и пытались добраться вплавь. Вот оно пустило воздушный пузырь и легло на дно, лишь мачта возвышалась над поверхностью воды.

Протараненные ушкуи из каравана получили повреждения и набирали воду. Пока они ещё держались на плаву, команда и подоспевшие с других судов корабельщики успели выгрузить трофеи на близкий берег. На глазах людей ушкуи медленно ушли под воду.

— Ну что ты будешь делать?! — сокрушался кормчий потопленного ушкуя. — Из Сарая дошли, а здесь, на родной земле, такая беда приключилась!

Все замерли, пытаясь осмыслить случившееся. С ладьи, которая явилась причиной гибели ушкуев и людей, спаслись только двое. Остальные либо утонули, либо их снесло быстрым течением.

Михаил подошёл к Косте.

— Что делать думаешь?

— Может, попробовать погрузить всё, что на берегу, на другие суда? — неуверенно предположил он.

— Никак. Под завязку все гружёны. Кинь на каждый ушкуй груза лишку, и весь караван на дно уйдёт, всё потеряем.

— Верно, — согласился воевода.

— Павел говорит — до Немды уже недалеко. Надо плыть туда, двум ушкуям разгрузиться — и назад.

— Ты что? Всё же разворуют в момент! И там, и здесь!

— А воины у тебя на что? Здесь оставь половину и в Немде.

Подумал Костя, походил по берегу — нет других вариантов. Скрепя сердце согласился он с предложением Михаила. Подозвал Глеба, объяснил ситуацию.

— Ты со своими людьми ушкуй в Немде выгружаешь, и Михаил тоже и — назад, сюда. Часть моих конников добро охранять там будут. Сам со второй половиной конной рати здесь останусь. Негоже трофеи бросать.

— Всё выполню, как велишь! — кивнул Глеб.

Глава 7

Устюжане, чей ушкуй получил удар первым, решили остаться с Костей. Судно затонуло почти мгновенно, сами едва спастись успели. Вот и решили днём попытать счастья: ушкуй-то неглубоко лежит, достанут трофеи. Костя не возражал: всё, что на ушкуе — законная добыча устюжан.

До утра команды не спали — переносили трофеи в лесную чащу, подальше от берега, от чужих любопытных глаз. А там уже рассвело, и караван продолжил путь.

Через два дня, уже к вечеру прибыли в Немду — небольшую деревушку. Выгрузили два ушкуя — Глеба и Михаила, стащили ценности в амбар и выставили вокруг него охрану. Остальные суда стояли у берега. До распоряжения Кости Юрьева — походного воеводы — никто не имел права уходить. Впереди было самое важное, долго ожидаемое действо — делёж трофеев.

В Немде хозяйки, несмотря на надвигающуюся ночь, стали топить печи — выпекать хлеб. Хозяева резали кур и баранов — чем-то же надо было кормить внезапно свалившуюся им на голову ораву едоков. Деревенские были не в обиде, поскольку гости платили полновесными серебряными деньгами.

Вокруг деревни и на берегу горели костры, пахло варевом. Голодные люди не ложились спать, хоть и устали — ждали похлёбку. Крупу — гречневую, перловую — закупали у крестьян мешками. А те и довольны — в город на торг ехать не надо, ведь деньги всегда нужны: налоги платить, в лавке одежонку прикупить.

Оба судна с ценностями встали рядом с воинскими, как и говорил Костя.

Михаил от пуза накормил команду, не жалея серебра: зажарили двух баранов, сварили десяток куриц, на бульоне — домашнюю лапшу. И всё это — с горячим, свежеиспечённым хлебом.

Один из бывших невольников отвалился на траву, погладил живот:

— Давно так не ел. Не зря гребли до пузырей кровавых на руках, а в дороге на лепёшках да сале сидели. Теперь вижу — дома!

Михаил купил несколько мешков крупы, мешок муки, двух живых баранов. С помощью гребцов всё это уложил в ушкуй. Сами-то наелись, а в низовьях Вятки Костя с людьми голодными сидит — небось, животы к позвоночникам прилипли. По лесам бродят, грибы да ягоды собирают.

Павел кивнул одобрительно:

— Бог воздаст за заботу твою! Рачителен ты не по годам, всё наперёд просчитываешь, ровно умудрённый летами старец, — а ведь юноша совсем!

Едва забрезжил рассвет, оба ушкуя отчалили, поставили паруса, да и пошли по течению вниз. Вот ведь дивно: к Немде шли два дня, а сплавились до устья за один.

Прибыли уже в сумерках. Павел приказал спустить парус и стал причаливать к левому берегу.

— Павел, ты, никак, ошибся? Может, дальше плыть надо? На берегу нет никого.

— Яйца курицу не учат! Ты что, не видишь? Мачты из воды торчат от ладьи. Самое то место и есть!

— А Костя где же?

— Почём мне знать? Поискать надо, может — в лес ушли, жрать-то что-то надо. Грибов соберут, дичь какую-никакую подстрелят. Да не волнуйся ты! Кабы татары или разбойники напали — трупы бы лежали. И точно — берег был пустынен.

Оба ушкуя уткнулись носом в песок. Костёр развели — кулеш сготовить, обогреться. Как-никак, конец августа. Хоть и лето по календарю, а край северный, по ночам прохладно. И то сказать — завтра уже 29 августа, день усекновения главы Иоанна Предтечи.

Не успела вода в котле забулькать, как зашуршали кусты, и из леса появились тени. Вскочили воины и гребцы, оружие обнажили. Тревога оказалась ложной. На берег возвращались оставшиеся здесь устюжане и часть воинов Кости. Подошли, поздоровались, обрадовались.

— Мы ждали вас завтра к вечеру. О! Кулешом пахнет! Есть охота — сил нет. А то мы грибами и ягодами пропитались.

Они тут же развели второй костёр и повесили над ним ещё один котел. Сначала накормили тех, кто вышел из леса, во вторую очередь поели сами.

— А где же Костя? — спросил Михаил у воинов из сотни Юрьева.

— Дозор татарский утром на другой берег вышел. Не иначе — понять хотят: чего мы здесь остались. Костя с полусотней чуть выше по течению переправился и на татар напал. Думаю, догнали их и добивают.

Новости интересные! И устюжане тоже поделились происшедшими событиями.

— Пока вас не было, мы ныряли на затонувшее судно, благо неглубоко, сажени три-четыре. Кое-что достать смогли, да тяжело только. Вода с илом, не видно ничего, да и холодно — аж руки-ноги сводит. Если так дальше пойдёт, не успеем до холодов.

Воины выставили караул, и все улеглись спать.

Утром развели костры, зарезали второго барана и сварили знатный шулюм. А к столу — как знали — явился Костя с конной ратью, довольный, улыбающийся.

— О! Мясным пахнет! Угощайте!

Что такое один баран да куры, пусть и с кашей, на сотню конников да ушкуйников! Мужики все здоровые, на свежем воздухе физическим трудом занимающиеся. Вскоре ложки по дну котлов заскребли.

— Только по губам размазали! — сокрушались мужики.

— Ничего, в Немде отъедитесь. Костя подозвал Михаила и Глеба.

— Ну чего, дозор татарский, полагаю — разведку, мы уничтожили. Ни один из десятка не ушёл. Пора и грузиться.

— Можно, — солидно кивнул Михаил. — Только устюжан жалко. Если сейчас уйдём, ушкуй илом занесёт и, считай, — пропали трофеи.

— А у тебя другое предложение есть? — сразу же спросил Костя.

— Есть одна задумка. Надо попробовать, только лошади нужны. ' — Даю тебе один день, все поступают в твоё распоряжение.

— Пешие мне не нужны, пусть пока ушкуи грузят.

— Дело говоришь! Действуй.

Костя отдал распоряжения. От леса к ушкуям потянулась цепочка воинов, переносящих трофеи на суда.

Михаил предложил устюжанам свой план. Привязать к корме ушкуя, как наиболее сохранившейся после удара части судна, канат и попробовать лошадьми вытянуть его на берег. А там уж — только поворачивайся, перегружай.

Услышав предложение, устюжане обрадовались — хоть какой-то выход. Нырнули, привязали канат к корме ушкуя, к другому его концу — верёвки. А уж те — к седлам лошадей конной рати. Понятно, что верховые скакуны — не тягловые битюги, но это лучшее, что мог придумать Михаил.

По его отмашке всадники хлестанули коней, верёвки натянулись. Сначала показалось — неудача. Верёвки вибрировали от натяжения, как струны, но лошади стояли на месте. И вдруг что-то изменилось. Узел каната сдвинулся на вершок, потом ещё — и пошёл, пошёл… Из-под воды показалась корма, затем палуба. Полностью вытаскивать не стали, две трети было уже на мелководье, где воды по колено.

— Ура! — разнеслось громогласно.

С верхушек деревьев взлетели потревоженные птицы. Устюжане, раздевшись, переносили трофеи в ушкуи. Немного за полдень разбитый ушкуй опустел.

— Ну, парень, выручил! — хлопали по плечам Михаила. — Перебирайся к нам в Устюг, нам башковитые нужны.

— Такие и в Хлынове нужны, — пресёк разговор Костя.

Из леса трофеи тоже были перенесены. Ушкуи просели глубоко. Просчитались немного — думали забрать трофеи с двух судов, получилось — с трёх. Но Вятка — не Волга, по которой иногда чуть не морские волны гуляют, потому решили — плыть!

Устюжане на заводных коней сели. После сечи с ордынцами часть коней без всадников осталась.

Сопровождаемые по берегу конной ратью, суда тяжело двинулись вверх по Вятке. Пройти дотемна успели немного — вёрст двадцать, и с темнотой встали на ночёвку. Мяса не было, и потому рады были и каше. Всё в животе тепло и сытно.

Через два дня в Немду пришли, пришвартовались. А тут волнения начались. Вышедшие в набег из разных мест требовали своей доли, желая добраться побыстрее до своих земель.

— Утром, на светлую голову, делить будем. Так что десятникам и кормчим собраться на берегу как поснедаете.

Насилу успокоился народ, а Костя сказал Михаилу:

— Как делать нечего и брюхо сыто, завсегда колобродить начинают. Что воинов, что корабельщиков делом занимать надо, запомни! От дури маются.

Утром наспех похватали горячего кулеша, запили сытом и собрались на берегу. Отдельно, на небольшом холме, стояли Костя, оба сотника, десятники воинские и кормчие всех судов. Толпа собралась изрядная — около трёх сотен.

Сначала Костя начал разговор с десятниками и кормчими, или хозяевами судов, как Михаил.

— Ну, если с трофеями воинскими более или менее понятно, то самый спорный вопрос — сколько причитается бывшим невольникам, что были гребцами?

Сразу же начался спор.

— Зачем им платить? Мы их из неволи вытащили, домой на Русь доставили в целости — не надобно платить!

— А то, что они жилы рвали за вёслами, кожу с мясом до кости на руках стирали, от татар помогали отбиваться — это как? — возражали другие.

— Без денег обойдутся! Трофеи на меч взяты! Спор разгорелся нешуточный, едва дело до драки не дошло.

— И долго вы спорить будете? — решил взять инициативу в свои руки Костя. — Вот моё мнение: гребцам-невольникам заплатить надо. Немного, скажем — по пять монет серебром. С одной стороны — если бы не они, мы бы ещё по Волге поднимались, и ордынцы нам бой ещё в низовьях навязали. С другой — они, благодаря нам, обрели свободу. Думаю — пять монет справедливо будет. Пусть каждый кормчий или хозяин судна оплатит своим гребцам из невольников по пять монет. Остальные уже на доли делить.

Побурчали недовольные, но большинство поддержали предложение Кости. Объявили о решении начальных людей каравана остальным. В толпе сразу же начались споры. Видя это, пришлось Косте продолжить обсуждение дальше — в узком кругу.

— То, что воинами на меч взято — тринадцать ушкуев, — среди воинов и делиться должно. Кроме того, с каждого ушкуя десятая часть — в воинскую казну пойдёт. Остальное — делим на доли. Кормчему — две доли, хозяину — пять, свободным гребцам — из тех, с которыми поход начинали — по доле. Возражения есть?

Едва где-либо начинали разгораться споры, Костя их решительно прерывал:

— Кабы не войско, не видать корабельщикам трофеев вообще!

Сказал, как точку поставил. Ведь в самом деле, без войска Сарай было не взять, и потери среди воинов были большими, чем на судах.

— А суда наши?! — встряли устюжане. — Ушкуй-то наш утонул! Кто за него теперь заплатит?

— А за наши ушкуи — тоже! Трофеи-то мы успели вытащить — это верно, но ушкуи на дне Вятки!

— Хорошо! Предлагаю из общего котла до дележа выплатить за утонувшие суда их стоимость хозяевам. Во сколько оценим, уважаемые мужи?

Сразу закричали:

— У них ушкуи не новые были, потрёпанные, больше пяти денег серебром не стоили.

— А ты их смотрел? — вскипели ушкуйники. — Второй сезон всего плавали.

— Тьфу на вас, — разозлился Костя. — Что вы за люди мелочные такие? Десять монет — и весь торг. Все согласны?

Уже спорщики к тому времени голоса сорвали, потому — согласились. Время-то уже к полдню шло.

Сначала из общего котла отдали деньги за сгинувшие суда, затем кормчие или владельцы рассчитались с гребцами из невольников. В сторону отошли ушкуи с воинскими трофеями. Памятуя слова Кости — и лобановские суда с ними. Потом только стали делить трофеи из общего котла на доли. И уж к вечеру только раздали, кому чего причиталось. Нашлись недовольные.

— Зачем мне два ковра и золотые блюда? Ладно — блюда на золото переплавлю, а ковры? Соседу моему по скамье — так серебро досталось!

Но недовольных никто уже не слушал. Каждый оценивал свою долю, любовался деньгами и, складывая в мешочки, прятал их за пазуху.

— Эх, жалко корчмы в деревне нет. Сейчас бы напились тварного вина на радостях!

— Дурень, всё спустить хочешь? Как был голытьбой, так ею и останешься! Я вот избу новую поставлю, корову да лошадь куплю — заживу, как человек.

— Жмот потому что! Деньги как легко пришли, так и уйдут.

— Истинно — дурень!

И такие разговоры велись почти каждой командой. На радостях купили у селян последнюю живность. Жарили, варили и объедались.

А Михаил выдал невольникам их деньги, а за доли молчал. Гребцов из свободных людей немного на судах осталось — погибли. Прохор, Поликарп, Ефим, Спиридон — светлая им память. Костя про долю погибших не упомянул. А Михаил хотел по справедливости поступить. У каждого же семьи остались, да и не посторонние они люди для Михаила.

Когда вечером Павел заикнулся о долях, Михаил отмахнулся — на месте делить будем! Уж в темноте к нему подошёл Костя.

— Что-то ты, Михаил, невесел? Живой из опасного похода возвращаешься, с трофеями богатыми — радуйся!

— Не время. Хочу в Хлынове трофеи поделить, погибшим их долю выделить — семьи у них.

— Правильно! Мудро! Я из воинских тоже семьям погибших долю выделяю. А кто одиночкой был, без роду без племени, их доля в общий котёл пойдёт. И погибшим доля — это по-христиански. Кроме того, это и живым надо. Коли знает воин, что в случае гибели семья с деньгами будет — не раздумывая за тобой пойдёт. Не жлобись, и получишь верных людей. И ещё. — Костя понизил голос, обернулся — нет ли чужих ушей рядом: — С каждого своего судна на воинские по сундуку отдашь. Это меньше, чем десятина, остальное — твоё, сам решай, как делить будешь. Только в Хлынове, на виду — не дели и трофеев не показывай. И своих предупреди, чтобы языки за зубами держали. Деньги по кабакам пусть не мотают, не хвастают победой. До ушей ханского баскака дойдёт — кровью умоются.

— Понял, Костя. Я сам об этом думал. Вскоре Костя вернулся с десятком воинов.

Суда Михаила стояли рядом с воинскими. Костя ткнул пальцем в сундуки, и те их перегрузили. Что было в каждом сундуке, Михаил и не помнил, а Костя не знал. Брали наугад. Когда Костя утром проснулся, половина судов каравана уже ушла.

— До Хлынова вместе с воинскими судами иди, — подсказал Костя. — Какая-никакая, а всё же охрана. А уж там — извини, все врассыпную. Не гоже всем караваном в Хлынов идти — каждый по отдельности, и даже желательно в разные дни.

Ушкуи снялись со швартовов и шли под парусом, а по берегу двигалась воинская рать. Время от времени от конников отделялись небольшие группы всадников и, помахав на прощанье руками, уходили в сторону — в Кумёны, Даровское, Юрью, Чёрную и Белую Холуницы. Позади, на крупах коней были приторочены объёмистые перемётные сумы с трофеями.

Конная рать понемногу таяла, и до Хлынова добрался лишь десяток во главе с Костей. Для Мишки это было удивительно: ещё утром выехало из Немды войско, и нет его. А что с десятком Костя вернулся — так зазорно сотнику одному ездить, почётный эскорт положен. Со стороны глядя, и не поймёшь, что сотник из далёкого, трудного, опасного набега вернулся.

И ушкуи воинские перед Хлыновым стали отворачивать в речушки малые. Караван, как и конная рать, таял на глазах.

«Надо запомнить воинскую хитрость — в дальнейшем пригодиться может», — решил Михаил. Теперь надо было думать и о своих судах, о дележе. Ещё на стоянке, на полпути между Немдой и Хлыновым, к нему подошли гребцы из бывших невольников.

— Как нам дальше быть?

— У кого родня есть — идите с Богом домой. Нет ничего лучше родного очага. Есть такие?

Нашлись трое — один из Рязани, двое из Пскова. Остальные смотрели выжидательно. Михаил пересчитал гребцов. Получалось на две полноценные команды для обоих ушкуев. После похода Михаил охладел к ладье — тихоходка, неповоротлива, хоть и берёт груза вдвое больше. Такому судну на озере большом плавать, вроде Невского или Ладоги. И через переволок тащить — одна мука будет.

— Все ли добровольно хотели под мою руку отойти? Трудиться много придётся, — Павел, кормчий мой, не даст соврать.

— Все хотим. Ты хоть и молодой, да в делах разумен, уж пригляделись мы за плавание. Не обижаешь зря, когда тяжко, и сам не брезгуешь за весло сесть. А родни у нас нету, все сгинули. Кому мы нужны? Нам бы на всех избёнку одну да жалованье на харчи.

— Считайте — договорились.

Псковские да рязанские высадились на берег у Пижмы.

— Тут до переволока недалече, подберёт какое-нибудь судно. Всё ближе, чем из Хлынова добираться, — напутствовал их Павел.

Высадив бывших невольников, успели догнать воинские ушкуи. Всё-таки под охраной воинов спокойнее. А перед Хлыновым один ушкуй в неприметную протоку свернул, другой — в затон. И времени-то немного прошло — а на Вятке только три судна Михаила и осталось. Рассосался караван, как и не было.

Они встали на стоянку у левого берега. Одно усилие — и вот он, Хлынов, рядом, да только не след с ценностями в город соваться.

На пристани, кроме корабельщиков да купцов и грузчиков-амбалов всегда лихие людишки обретаются. Украсть, что плохо лежит, шилом или ножом в бок ударить в глухом месте, за амбарами портовыми — их гнусное ремесло.

Вышли Павел с Михаилом на берег, отошли в сторону от ушкуйников — подальше от чужих ушей.

— Давай посоветуемся. Что с ценностями делать будем? — спросил Павел. — Страшновато мне — за одну монету серебряную убить могут, а тут — три судна под завязку златом-серебром набиты.

— Уже не совсем набиты. Забыли, что ратники Кости с каждого судна по сундуку сняли? Кумекал вот чего: оставить долю гребцов вольных да убитых, у кого семьи есть. Само собой, тебе и двум другим кормчим по две доли. Себе возьму — на покрытие убытков да на торговлю. Полагаю — монетами, серебром или золотом, так подозрений меньше. А остальное — спрятать в укромном месте.

— Ты гребцам веришь ли?

— Нет, по крайней мере — не до конца. Да, гребли они без принуждения и в бою участвовали добровольно. Ну так не за золото же боролись — за свободу свою и саму жизнь. А тут, на русской земле, с такими деньгами много можно себе позволить. И более стойким мужам золото свет застило — ломались.

— Вот и я о том же. Есть у меня место укромное, можно сказать — бочажок. Ключи там бьют со дна, вода мутная — не углядишь ничего.

— Так ты что — ценности, никак, утопить хочешь?

— Если яму копать, до Рождества Пресвятой Богородицы не успеем. Да и всё равно — в руках скрытно снести надо, закапывать. Узреют гребцы. А если ладью с ценностями тайно затопить, никто и не прознает, где.

— Вдвоём-то справимся?

— Должны. На свой ушкуй перегрузим всё, что с собой возьмём, остальное — на ладью, и притопим.

— Вместит ли?

— Должна. Да тут недалеко, доберёмся потихоньку, погода, вишь, спокойная, вода — как зеркало.

— На том и порешим.

Сказано — сделано. Монеты в сундуке и кожаных мешочках на ушкуй Павла перегрузили, всё остальное — на ладью. Второй ушкуй совсем пустым остался, зато ладья просела низко — от борта до воды едва ладонь.

Павел и Михаил сами за вёсла уселись. Употели оба, пока ее с места сдвинули. А потом — потихоньку пошли. И захотели бы быстро — не получилось. У Мишки на шее от напряжения жилы вздулись.

— Павел, да где бочажок твой?

— Где-то здесь должен быть.

Мишка из сил выбился, пока Павел не сказал: «Да вот же он!» Однако сколько Мишка не смотрел — не видел. Только кусты низко с берега свисают.

Павел направил судно туда. Раздвинулись кусты, пропустили и сомкнулись следом. Бочажок тот лишь немного длиннее ладьи оказался.

— Снимай одёжу! — скомандовал Павел.

— Это ещё зачем?

— Если мокрыми на ушкуй вернёмся, гребцы догадаться могут.

— Верно, и как я сразу не сообразил?

Павел разделся, Мишка последовал его примеру. Они связали одежду в узел и бросили на близкий берег.

— Теперь мачту давай снимать.

Мишка вопросов не задавал. Помнил он, как у устья Вятки чужое судно в караван врезалось: суда утонули, а мачты торчали над водой.

Они перерезали верёвки-растяжки, вытащили мачту из гнезда и принайтовали её к палубе, чтобы не всплыла.

— Ну, теперь прыгай на берег! — скомандовал Павел.

— А топить?

— Прыгай!

Оттолкнувшись, Мишка перепрыгнул на берег, до которого и было сажени полторы. Не долетел немного, ногами в воду попал. Ух и холодная! Не иначе — от ключей, которые снизу били.

Павел, встав на один борт, начал ладью раскачивать. Всё сильнее и сильнее, пока та бортом воду не зачерпнула. Она тут же просела от лишнего балласта. Павел качнул ещё раз. Вода хлынула через борт, ладья накренилась и пошла камнем на дно. В последний момент Павел ловко перепрыгнул на берег. На поверхность выплыл и лопнул воздушный пузырь, какой-то мусор.

Пока одевались, вода успокоилась. Мишка с Павлом оглядели бочажок. Если не знаешь, ни за что не догадаешься, что здесь судно притоплено с ценными трофеями.

— Паша, а потом-то как найдём место заветное?

— Проще простого. В десяти саженях в сторону Хлынова дерево приметное стоит. Молния в него ударила, надвое расщепила.

— Ага, запомню.

Одевшись, они не спеша пошли к ушкуям.

— Чего-то вас не было долго? А где ладья? — поинтересовались гребцы.

— С нужными людьми дальше ушла, — соврал Михаил.

Монеты он поделил. Каждому гребцу отсчитал его долю, кормчим — по две. Все остались довольны, взвешивали на ладони приятную тяжесть. Никита совсем обалдел от денег, заявил:

— Сроду в руках такое богатство не держал. Брошу теперь работать, буду на печи лежать да на торг ходить, скоморохов смотреть!

— Дурак ты, Никита, — заявил Павел. — Деньги, сколько бы их ни было, всегда заканчиваются. Дело бы своё завёл — вон как Михаил, тогда другое дело. Деньги ведь завсегда — к деньгам. Приумножать их должно, а не спускать бездумно. Понял ли, дурья ты башка?

— Не, я не купец, нет у меня торговой жилки — прогорю.

— Значит, как в Хлынов придём, на тебя можно больше не рассчитывать?

— Конечно! Не хочу больше рисковать. Денег — полно. Зачем мне морока?

И ещё трое выразили желание, получив деньги на руки, выйти из ушкуйников. Зосима мечтал купить большую избу в деревне, недалеко от Хлынова, купить коров, делать из молока сметану и масло на продажу. Онуфрий — тот собрался кузню купить в городе и, как дед его, стать кузнецом.

— Давно руки чешутся молот взять да раскалённое железо мять и гнуть ровно глину. С деньгами я и кузню куплю, и подмастерьев найму, и на крицы железные хватит.

Тихон, выслушав товарищей, тихо сказал:

— А ну вас всех, я в монастырь подамся, деньги братии отдам в дар.

Услышав такие слова Тихона, все онемели от удивления. Никто не ожидал от него такого поступка. Вроде и набожностью особой не отличался, и в бою себя проявил жёстко — немилосердно крушил боевым топором басурманские головы, как орехи. И вдруг — монастырь!

— Грехи на мне тяжкие, — ещё тише, едва слышно произнёс Тихон и, насупясь, отвернулся, отказываясь говорить о личном — болезненном и выстраданном.

И на втором ушкуе тоже трое высказали желание по приходу в Хлынов уйти из гребцов. Конечно, Михаил понимал, что разумный человек, да при деньгах, скорее всего, попытается начать своё дело. Когда над тобой начальника нет, дышится легче, но и риска прогореть больше. Однако ни Павел, ни Михаил не ожидали, что желающих уйти будет аж семеро. Фактически из старой команды, кроме кормчих, остался только Афанасий.

Гребцы — из бывших невольников — есть, но после ухода семерых человек фактически оказывался укомплектованным только один ушкуй. Михаил не особо расстроился — найдутся желающие, но в душе был немного уязвлён.

Вскоре дошли до Хлынова. Благо он уже недалеко был, только прошли поворот и — вот он, во всей красе, город на семи холмах, как и Москва.

Наняли две подводы, перевезли груз домой к Михаилу. Не в лавку снесли, а в жилую комнату. Сумерки уже опускались, потому молодой купец отпустил всех, напомнив кормчему наказ — зайти завтра.

Домашние на радостях не знали, куда усадить Мишку и чем угостить.

— Что-то долгонько тебя не было, ране быстрее оборачивался, — заметил дед.

— И товар чего-то не в лавку, а в жильё принёс, — добавила бабка.

— Надо так. Спать хочу, устал я с дороги. Он проспал долго и встал, когда Павел пришёл.

— Ты ещё в постели? Здоров же ты спать! Как Никита — на печи лежать хочешь?

— Прости, расслабился на домашней постели, и то — вымотался за плавание.

Михаил отсчитал четыре доли — по числу убитых гребцов.

— Знаешь, где семьи живут?

— Как не знать?

— Отдай с поклоном. Сам бы пошёл, да слёз женских боюсь.

На первое время Павел гребцов из невольников у себя поселил, да вскорости замечать стал — тяготятся они: негоже долго радушного человека стеснять, да куда деваться? Подобрал кормчий избу недалеко от своего жилища, поселил их там. Вроде утряслось всё.

Несколько дней Михаил отсыпался да отъедался, а потом к Косте решил наведаться. Поздоровались, обнялись, как братья.

— Ну, Михаил, садись, рассказывай.

— А чего тут говорить? Как долю гребцам отдал, так и ушли все, свои дела открыть хотят.

— А ты чего думал? Это жизнь. Человек всегда ищет, где лучше. Деньги-то надёжно спрятал?

— Надёжнее не бывает. Притопил вместе с ладьёй в укромном месте.

— Если о том больше двух человек прознает, это уже не тайна.

— Двое и знают — я да кормчий Павел, но он человек надёжный. Ещё, конечно, дома немного оставил — на жизнь да торговлю.

— Экий ты предусмотрительный да осторожный! Молодца! Я себе немного тоже оставил, остальное воинам раздал — трофей всё же, на меч взятый. Ты в Москву на ушкуе сходить не хочешь? — неожиданно спросил он.

— Ещё от Сарая не отошёл. Да и гребцы у меня новые, из невольников бывших, хочу пока погодить.

— А я и не тороплю. Но через седмицу — желательно отправиться.

— Ох, Костя, смотри! Не мне тебя учить — по годам да положению не вышел. Только не к добру твои отношения с Москвой. Не все в городе хотят под руку великого князя московского отойти.

— Молод ты ещё разуметь в размахе государевом!

— Как в поход звал да в бой за сокровищами направлял — про возраст не говорил!

— Ты, хоть и молод, а силён в торговых делах, разворотлив, сообразителен — спору нет. Это ж надо, как хитро придумал — сокровища под водой схоронить, с судном вместе! — Глаза Кости на мгновение сверкнули задором.

Он встал, походил по комнате, подошёл к Мишке и, положив тяжелые руки на плечи, заглянул в глаза юноше. От его пристального взгляда молодой купец непроизвольно съёжился. Решительно подняв руку, Костя с жаром продолжил:

— Ты в купеческом деле разумеешь, и то хорошо, но это одно. А тут — государственное устройство. Орда почему нас бьёт? Молчишь? Потому как русские разрознены. Рязань — сама по себе, Хлынов — в стороне, Великий Новгород да Псков много себе вольницы хотят. Вот потому татары нас и ломят. А объединимся все, под одним началом — всех врагов одолеем. И Орду проклятую, и Казань примучим. Да, много у Руси врагов — не сосчитать. Те же германские псы-рыцари, шляхтичи польские. Ты всего и не знаешь в своём Хлынове. Думаешь, Хлынов — пуп земли? Окраина зачуханная!

— Врешь! Напраслину возводишь! — задохнулся в обиде за родной город молодой купец.

— Тогда скажи: сколько лавок купеческих в Хлынове?

Мишка мысленно стал считать.

— Вместе с моей — тридцать три наберётся.

— Всего-то? В Москве столько на одной улице будет. Разницу зришь?

— Угу, — буркнул Михаил. — Только я ещё знаю, что ежели край вятский под Василия Тёмного отойдёт, купцам нашенским новые налоги платить придётся.

— Придётся какое-то время, — признал Костя. — Ты сейчас всё одно налоги платишь, и часть из них, заметь, — большая — ханскому баскаку идёт. Он как клоп на городе — только сосёт. А как под Москву отойдём, соберёмся с силами, сбросим и ордынское ярмо и казанское. Понял?

— Понял.

— Только язык за зубами держи и к поездке готовься. Ну, ты лучше меня знаешь, какие товары для торга купить, только учти — вместе со мной ещё двое воинов будут и груз, потому можешь взять на двух гребцов меньше — мои вместо них будут. И обратно мы с тобой пойдём. Ты же в Москве не был?

— Не доводилось.

— Вот и посмотришь стольный город. Свои товары продашь, московские купишь. Сам заработаешь немного и нам услугу окажешь.

— Договорились, — согласно кивнул головой Мишка.

Удовлетворённый результатом разговора, суровый воевода расплылся в широкой улыбке:

— Что мы всё о делах, да о делах? Давай хоть пива или вина попьём. У меня управляющий пивовара хорошего нашёл, пиво варит душистое, густое, тягучее. И рыбка копчёная есть.

— Уговорил.

За столом о делах не вспоминали. Отдали должное действительно вкусному пиву. Но Мишка больше на копчёного угря налегал да на сочащуюся жиром белорыбицу. Ух и вкуснотища!

Неделю Михаил вертелся, как тот угорь. Меха закупил, немного игрушек дымковских, расписных. Тяжёлого товара не брал, поскольку не знал, что Костя грузить собирается. Умолчал ведь, хитрован.

Костя сам его нашёл.

— Готов?

— Товар куплен, ушкуй у пристани.

— Тогда завтра утречком грузись и выходи. Ниже Хлынова по течению — верстах в десяти, мы тебя встретим.

Загрузил Мишка рано утром ушкуй товарами и отошёл от пристани. Павел удивлялся — что-то ты товара маловато взял? Мишка лишь улыбался в ответ.

Вскоре по правому берегу у уреза воды показались подвода и трое мужиков, призывно размахивающих руками.

— Пристань к берегу, — скомандовал Михаил.

В мужиках, одетых, как обычные гребцы, в простую одежду, Михаил не сразу узнал Костю — тот шапку на самые глаза нахлобучил. Пыхтя, едва затащили на ушкуй тяжеленный сундучище. Мишка готов был поклясться, что сундук тот самый, что в Сарае он на свой ушкуй грузил.

Переодетые воины положили под скамьи завёрнутые в холстину сабли, поплевав на руки, взялись за вёсла. Павел на Мишку посмотрел и лишь головой покачал укоризненно.

А дальше — по накатанному: Пижма, Выя, Ветлуга, Волга. Только в этот раз мимо Нижнего прошли не останавливаясь. Хорошо ещё ветер попутный был, ведь по Волге и по Оке всё время против течения двигаться приходилось.

Михаил с любопытством оглядывал доселе незнакомые берега, деревни и городки. Когда не гребли, они с Костей, уединившись на носу, беседовали вполголоса.

С Оки увидели Рязань.

— Вот ещё гнездо осиное, — заметил сотник. — То на русскую сторону князь рязанский клонится, то под знамёнами татарскими дружину свою водит. Тьфу на этого оборотня! Ничего, дойдут и до него руки.

Подспудно чувствовалось, что он знал значительно больше, чем говорил.

Добрались до Москвы. Костя ушёл сразу же, наказав ждать, потом вернулся с подводой. Воины погрузили сундук и уехали.

Куда идти? Где торг? Мишка пошёл в чужой город, надеясь узнать дорогу у прохожих.

Москва его оглушила своими размерами, шумом, суетой. Велик город, на улицах каменных домов полно, — не то что в Хлынове. Ходил, глазел. Около соборов чудной красоты остановился.

Задерёшь голову, глядя на высоченную колокольню — шапка спадает.

Узнал у прохожих, где торг. Да только торг здесь не единственный был — их несколько оказалось. Пока нашёл ближайший к пристани, вечер настал. Едва пристань отыскал, где ушкуй стоит.

Павел половину гребцов в город отпустил на два дня.

— Москву посмотреть хотят, на торг сходить, — пояснил он, — всё равно не один день стоять будем.

А Мишка с утра — меха в мешок и на торг. Поторговать надо, присмотреться. И не заметил даже, как какой-то лихой человек мешок сзади ножом острым порезал. Потом уж почувствовал — легковат стал. Глядь, а в нём дыра прорезана и мехов половины нет. Расстроился было, но потом плюнул — наука впредь будет. Это не Хлынов и даже не Нижний.

Остатки мехов ещё до полудня продал, пошёл за новой партией. Только когда второй раз на торг отправился, гребца с собой взял. Тот и шёл сзади вплотную, посматривая за людьми.

С купцами-торговцами Михаил свёл знакомство, узнал цены на товары да на каком торгу и что лучше берут. За три дня распродал свой товар, потому как немного и брал. К тому же осень уже, меха хорошо покупают. Даже пожалел Мишка, что взял мало. И цена на товар в Москве выше была, молодой купец затраты сам-три окупил.

Засыпая, подумал: «Пойду назад, в Хлынов — товары по дороге в Нижнем куплю, там дешевле».

Только утром ситуация переменилась — на судно вернулся Костя с воинами.

— Товар продал?

— Успел.

— Тогда сейчас же назад и отправляемся. Так и отчалили, едва поесть успев. Команда расслабилась, благо всё время вниз по течению. Гребцы от нечего делать играли в кости, травили смешные истории. И в Нижний, на торг, Костя зайти не дал — срочно в Хлынов надо! «Хм, срочно ему! А по Ветлуге, Вые против течения идти — не разгонишься», — досадовал Мишка.

В Хлынове, едва к пристани пришвартовались, Костя с воинами сразу исчез. И Мишка домой пошёл, отпустив команду. Нового товара не было, потому — о следующем плавании думать надо было.

Поутру и Павел, кстати, пришёл, да хмурый.

Михаил попытался расспросами вывести старшего товарища из мрачного состояния:

— Ты чего смурной, Павел? Никак жена из плавания встретила неприветливо?

— Хуже.

— Да? Рассказывай! — Михаил посерьёзнел.

— Пока мы в плавании были, кто-то вдов обокрал. Ну, ты знаешь — я семьям погибших их доли относил.

— Не может быть! — огорчился Михаил. — Что — у всех сразу деньги украли?

— Нет, у двоих только — у жен Спиридона и Поликарпа.

— У двоих — это плохо.

— Даже если бы у одной — разве лучше?

— Тогда клонишь к чему, что-то я в толк не возьму?

— Думаю, за тобой следил кто-то, вот и вызнал, где вдовы живут и где деньги.

— Вот супостаты, креста на них нет! И что же теперь делать?

Мишка задумался.

— Если тати за тобой ходили, значит, знают все четыре избы, где вдовы живут. У двоих деньги забрали. Стало быть, к двоим ещё придут. Так?

— Получается — так.

— Тогда у нас есть шанс поймать злодеев.

— Это как же?

— Павел, ты чего тугодум такой? Да сделаем засаду в этих двух домах. О том никому не говори. Ты мне покажи эти две избы, где вдов ещё не ограбили, познакомь с хозяйками. Вечером, чтобы соседи не заметили, мы в избы к ним придём, будем грабителей поджидать.

— Может, они и не придут вовсе?

— Этого никто наперёд не знает. Возьму с собой Савву и…

— Илью возьми. Силён мужик, как медведь.

— Значит, и Илью.

Прошли Михаил с Павлом по вдовьим избам. Подошли к избе вдовы Прохора. Познакомился купец с хозяйкой, объяснил положение, попросился переночевать.

— А что соседи скажут? Что не успел муж сгинуть, сороковины не справили, а я в избу чужих мужиков приваживаю?

— Мы вечером придём, незаметно. Соседям не говори ничего.

— Сам рассуди, Павел. У одной вполне случайно быть могло. Ну, скажем, женщина растяпа, деньги на видном месте оставила, а сама к соседке ушла. Или хуже того — да ты ведь женщин знаешь, — о богатстве всей округе языком своим могла растрезвонить. Вот лихие люди и наведались к вдовушке. А ограблений — два, стало быть, не случайность это.

— У какого же злыдня рука поднялась вдову обокрасть, сирот малых без денег оставить, на голодную смерть?

— Не причитай! Немного денег я им дам, с голода не опухнут. Кто-то по указке поработал.

— Гребцов сразу исключить можно — они с нами на ушкуе в плавании были и злодейство такое сотворить никак не могли.

— Это понятно. Другое скажи — ты никому не говорил, куда деньги разносил?

— Никому — вот тебе крест! — Павел перекрестился.

— И за тобой никто не следил?

— Вроде нет, — неуверенно ответил Павел. — Да что я — оглядывался, что ли? Шёл себе да шёл.

— Вот ведь странная вещь. Я так даже и не знаю, где Спиридон и Поликарп жили. Где избы их — знал ты, деньги разносил тоже ты.

— Помилуй Бог, Михаил?! Неужто ты меня в лихоимстве подозреваешь?

— Окстись, Павел! И тени сомнения нет: ведь я тебя уже несколько лет знаю, и ни разу в честности твоей не усомнился.

Как стемнело, пришёл Михаил с Ильей и Саввой к избе. Савву на крышу сарая определил, оттуда под наблюдением весь двор держать сможет. А Илью — на задний двор. Неизвестно, откуда разбойники появятся и как уходить будут, потому надо перекрыть все пути к бегству. Конечно, ещё неизвестно, появятся ли они этой ночью, но Мишка интуитивно, прямо-таки печёнкой чувствовал — не откажутся лихие люди от лёгких денег. У пьяного в ночном переулке отберут медяк — и то довольны. А тут не медь да серебро, и не одна монета.

Сам Мишка в избу зашёл. Вдова с детьми в другой половине спать улеглась. Купец чутко прислушивался к ночной тишине. Час за часом томительно тянулись, вот уже и первые петухи прокричали, потом — вторые. Светать начало. Не пришли незваные гости, обманулся Мишка в своих ожиданиях. А может, взяли деньги и залегли на дно, затихарились и не придут больше?

Он потихоньку, чтобы не разбудить хозяйку, вышел из избы во двор. Свистнул тихонько своим помощникам, выскользнули они из калитки неслышно и ушли — как и не было.

Прощаясь, Мишка сказал обоим:

— Отсыпайтесь, а в ночь опять сюда придём.

И сам пошёл спать — после бессонной ночи голова тяжёлая была. Казалось, только-только подушки коснулся, а уже Лиза за плечо трясёт:

— Хозяин, к тебе гость. Пущать?

А в окно солнце бьёт, время за полдень.

— Кого ещё принесла нелёгкая?

— Да Павел же! Я ему говорила — спит хозяин, а он — «пусти» да «пусти».

— Зови тогда.

Мишка зевнул, встал с постели. Не встречают гостя лёжа — за неуважение сочтёт. Вошёл Павел.

— Здрав буди, Михаил! Ты ноне ночью в чьей избе был?

— В избе вдовы Прохора, как и договаривались. А что?

— А то, что с утра прибежала Марфа, вдова Ефима — вся в слезах, голосит, от страха трясётся — насилу успокоил её. Уж после полуночи дверь у неё сломали, в избу разбойники вломились, нож к горлу приставили, пообещали убить, если деньги не отдаст. Застращали её, за малых деток вдова испугалась, деньги из-под пола достала и отдала.

— Проклятье! Как будто сам дьявол разбойникам помогает! Мы в одном месте их поджидаем, а они тем временем в другом своё чёрное дело творят! Да ты сядь, Павел, чего стоишь?

Павел присел на скамью.

— Знаешь, Михаил, о чём я думаю?

— Скажи!

— Охрану тебе в твой дом надо. Сам посуди: ценности у тебя большие, ты часто отлучаешься по делам, а то и в плавание уходишь. Кто деньги защитит? Дед с бабкой стары, Лиза — девица, какой с неё спрос? К Косте идти надо, пусть двух воинов выделит — соблазна в дом забраться у разбойников меньше будет.

Михаил задумался.

— А что, верно говоришь — охрана нужна. Только с воинами — перебор. Не будут же они целыми днями напролёт в доме у меня торчать? У них служба есть, семьи свои. Стало быть, смена им нужна. Глаз, ушей и языков лишних много получается, опять-таки — для соседей наглядно. Ладно, за совет, спасибо, Павел. Думать буду.

Михаил поднял крышку сундука, отсчитал деньги:

— Возьми, тут тридцать серебряных монет. Дай по десять каждой вдове, что пострадала от татей. Только будь осторожен, оглядывайся — не идёт ли кто следом.

А сам Михаил извозчика нанял и в Чижи отправился, к увечному воину Митрофану, что в своё время учил его пользоваться кистенём, ножом и саблей. Для боя он негож: левая рука после ранения усохла и щит держать не могла, а для охраны дома вполне сгодится. Уговорил его пожить неделю-другую у себя, да ещё кого-нибудь из старых бойцов привести.

К вечеру заявились в дом Митрофан с товарищем своим Титом. Оба с оружием пришли: Митрофан с ножом и саблей, а Тит — с арбалетом. Пока у Михаила коня не было, и конюшня стояла свободной, поселил он старых воинов в ней — чисто, сухо, тепло.

Оставив дом на охранников, Михаил, зайдя за Саввой и Ильей, снова в избу погибшего Прохора отправился. Расположились, как вчера, и стали поджидать татей. Ночью тихо в избе, темно, и в ожидании время тянулось медленно.

Внезапно внимание Михаила насторожил какой-то посторонний звук со двора — веточка ли под неосторожной ногой хрустнула? Глаза к темноте уже привыкли, и в избе Мишка ориентировался свободно. Он метнулся к стене, встал за дверью, кистень в ладонь положил и, затаив дыхание, с бьющимся сердцем, стал ждать.

Заскрежетало, заскребло что-то. Присмотрелся Мишка — в щели между дверью и коробкой показался кончик ножа. Неизвестный явно пытался отбросить запор. Кончик ножа вверх пошёл, вниз, упёрся в крючок. Раз! И крючок, тихо звякнув, откинулся.

Дверь распахнулась, и в свете луны Михаил увидел в дверном проёме две мужские фигуры. Немедля, потому как у одного в руке сверкнул нож, Михаил ударил ближайшего к себе кистенем по голове.

Даже не вскрикнув, разбойник повалился назад. Второй и сообразить ничего не успел. Коротко свистнула стрела, угодив татю в спину. И упал тать, пуская кровавую пену изо рта.

Михаил, засунув грузик кистеня в рукав, нагнулся и взял нож в руку. В голове лихорадочно пронеслось: «Сколько разбойников? Два? Три?»

Он осторожно вышел из избы. Вроде никого. С крыши сарая раздался шёпот Саввы:

— Их двое было, не стерегись.

— Тьфу ты! — сплюнул Мишка. Не предупредил ни Савву, ни Илью заранее, что хотя бы одного надо в живых оставить. Теперь некого расспросить с пристрастием, кто надоумил вдов грабить и где деньги?

Заслышав разговор, с заднего двора подошёл Илья.

— Чего тут у вас делается?

И только потом, через распахнутую дверь, тела на пороге заметил.

— Эх, жалко — не мне в руки попались. Савва спрыгнул с сарая, и все трое подошли к телам. Савва наклонился к разбойникам.

— Этот готов уже! — И, с силой выдернув из спины стрелу, повернулся ко второму. — Хм, да он, никак, дышит!

Мишка оживился. Оглушил он его кистенём или покалечил, но есть шанс поговорить. Только где? И труп убрать надо — ни к чему такие страхи вдове во дворе видеть. Михаил оглянулся по сторонам, но Илья и сам понял.

— Пойду убитого в овраг сброшу — есть неподалёку подходящий.

Легко подняв тело, он перекинул его через плечо и вышел со двора.

— Чего с этим делать? — спросил Савва. — Может, прирезать?

— И не думай! «Потрошить» будем! Савва в испуге отшатнулся.

— Это что — кишки выпускать? Не, я не могу!

— Ты из меня злодея и кровопивца не делай! Поговорить с ним надо — кто надоумил на дело чёрное, остались ли сообщники и где деньги сиротские лежат?

— А… — с облегчением произнёс Савва. — Здесь нельзя, как ты говоришь, «потрошить», очнётся — орать начнёт.

Михаил вытащил нож, который уже успел сунуть в ножны, отсёк у грабителя рукав кафтана и запихал ему в рот. Расстегнув на разбойнике ремень, стянул им татю руки.

Тут распахнулась калитка. Савва вскинул лук.

— Я это, Илья, — успокоил его вошедший, — тело в овраг скинул. Глядишь — собаки бродячие сожрут, и следов не останется.

— Тогда бери вот этого и — ко мне домой, пока не рассвело.

Они осторожно закрыли за собой калитку и пошли по ночной улице. Михаил шагал впереди, за ним — Илья с бесчувственным телом на загорбке, и замыкал шествие Савва. Зашли во двор к Михаилу и прямо — к конюшне. А навстречу — встревоженный Митрофан с саблей наперевес, за ним — Тит с арбалетом.

— Свои, Михаил я.

— Чего тебя по ночам носит? Я думал — чужаки.

— И чужак есть. Принимай незваного гостя! Татя занесли в конюшню и сбросили на землю. Он застонал, дёрнул руками.

— Должно, очухивается, — сказал Илья. — Свернуть бы ему шею, гниде!

— Успеешь ещё. Вот что, Савва и Илья. Идите по домам, отоспитесь. О том, что ночью произошло — молчок!

— Нешто мы не понимаем! Ушкуйники ушли.

— Чего с этим делать? — спросил Митрофан.

— Да ничего пока. Я тоже спать пойду. Почитай, вторую ночь без сна. Утречком наведаюсь, поговорить с ним надо.

Михаил ушёл домой и, раздевшись, улёгся в постель. Засыпая, подумал с удовлетворением: «Взяли гадов!»

Едва проснувшись и не завтракая, хотя Лиза и предлагала, он направился в конюшню. Тать уже пришёл в себя и сидел у стены, прислонившись к ней спиной. Лицо было в засохшей корке крови, нос деформирован и свёрнут набок.

«Чуть бы повыше — на палец, и посильнее, — сейчас тоже бы в овраге валялся, — подумал Мишка. — Стало быть, не судьба, повезло злодею».

Рядом с грабителем встали Митрофан с Титом.

— Значит, так, ублюдок. Я сейчас кляп изо рта вытащу, поговорим. Попробуешь крикнуть — сразу зарежем, — сказал Михаил. — Ты меня понял?

Тать кивнул. Это был мужик лет тридцати в видавшем виды кафтане. Митрофан вытащил нож, а Тит вынул кляп изо рта разбойника.

— Ты кто такой?

— Вторуша я, из Никулициной слободы.

— Чего в избу к вдове пошёл?

— А то сам не знаешь — за деньгами! Митрофан ногой пнул его в бок:

— Не дерзи!

Разбойник зло глянул на него из-под бровей.

— Кто тебе сказал, что у вдовы деньги есть?

— Не знаю. Со мной товарищ был — он знает. Мишка сделал Титу знак. Тот втолкнул кляп разбойнику в рот и ногой наступил на пах, придавив причинное место. Дёрнулся разбойник, заегозил по земле. На лбу пот выступил, глаза из орбит полезли.

Кляп вытащили. Разбойник тяжело дышал.

— Вопрос повторить?

— Скажу сам, только не мучайте.

— Чудак-человек! Мы тебе вопрос, ты нам — ответ. И никто тебя мучить не будет. Так я слушаю.

— Ватаман наш, Филька Косой направил. К нему десять дён как человек пришёл, шептались они долго. О чём — не слышал я. Только потом они ушли. А как Филька Косой вернулся, так и сказал сразу, что вскорости при больших деньгах будем. Избы сам нам показал. Ну, мы и забрали. Не обманул человек тот, деньги в избах в самом деле были.

— Как человека звали?

— Не знаю, думаю, и ватаман не знает.

— А где твоего Фильку Косого сыскать? Разбойник Вторуша замолчал. Митрофан ему к горлу нож приставил.

— Зарезать?

— Погоди, Митрофан, успеешь.

— Товарищ твой ночью убит, сейчас, небось, его в овраге собаки жрут. Хочешь к нему?

Вторуша отчаянно замотал головой — к своему подельнику он явно не хотел. Одно дело — пытать и грабить слабых, другое — самому оказаться на их месте.

— Ну?

— На спуске к Вятке, за монастырём третий дом — его, Фильки. Сам он на дела не ходит, потому как правого глаза нет — в драке выбили. Людей у него и так хватает.

— И сколько же подручных?

— Кроме нас двоих, ещё шестеро. Митрофан с Титом присвистнули. Большая шайка!

— Все с Филькой твоим живут?

— Нет. Когда сами к нему приходят, когда — он находит.

— Как он выглядит?

— Высокий, худой, правого глаза нет. Очень силён, в каждом сапоге — по ножу.

Михаил сделал знак, Тит заткнул пленнику рот кляпом.

— Ты полежи пока, отдохни, — сказал Михаил, — а я проверю. Если соврал — пожалеешь.

Он отвёл в сторону Митрофана.

— Глаз с него не спускать, чтобы не ушёл да других не предупредил.

Во дворе Михаил остановился.

«Так, надо всё хорошо обдумать. Ниточка к разбойникам есть, и можно справиться самим, допустим — взять ушкуйников и нагрянуть к Фильке Косому. Скажет ватаман, где другие живут, — и их под корень. Не может Филька не сказать. А будет упираться — так железом калёным попытать. Только вот закавыка одна: на улице хватать не будешь — соседи стражу городскую позовут. И если в доме крик услышат — то же самое. Здесь как бы самим в подвал не угодить. Поди отмойся, коли самого в грабеже да злодействе обвинят.

Тогда Вторуше надо обязательно жизнь сохранить. Случись непредвиденное — свидетелем или соучастником будет. А может, пойти к Косте? Он или воинов своих даст или подскажет, как лучше сделать. Опыта-то у меня нет, а дело серьёзное».

Так и решил действовать. Заявился к сотнику домой, поприветствовал старого знакомого с порога.

— О, Михаил! Садись. Что-то на тебе лица нет. Случилось чего?

И Мишка рассказал ему обо всём: и о том, что вдов ограбили, и о засаде, и о пойманном разбойнике, и о Фильке Косом. Посерьёзнел Костя, выслушав.

— Непростое дело. Хорошо, что сам в него не полез. Про Фильку Косого слыхал: головорез отъявленный, по нему верёвка давно плачет. Стражу городскую привлекать не стоит. Сразу вопросы возникнут — что за деньги, откуда… Мы сами справимся. Есть у меня десяток особо доверенных. Они что хочешь сделают, через любую охрану пройдут. Что для них Филька Косой? К вечеру, как смеркаться начнёт, подходи ко мне — решим твою беду.

Мишка ушёл домой, но нервничал: за что ни возьмётся, всё из рук валится. Едва вечера дождался. И — бегом к Косте. А у того в трапезной воинов полно. Одеты, как простолюдины, только у одного из-под ворота рубахи железо блеснуло. «Кольчуга под рубахой-то», — сообразил Мишка.

— Вот он вам покажет, — показал на него Костя. — Живым Фильку спеленать и — ко мне его. Сопротивляться будет — помять немного дозволяю, но тихо!

— Ножи у него в сапогах, и силён, как бык, — предупредил Михаил.

— И не таких пеленали, — фыркнул десятник. Глядя на его фигуру, на пудовые кулаки, Мишка ни на миг не усомнился в том, что так и будет.

Михаил, десятник и трое воинов на телегу уселись, остальные воины сзади двинулись, да не скопом, а поодиночке.

Добрались до места. После монастыря Мишка отсчитал третий дом:

— Вот изба Фильки.

Подвода проехала ещё немного. Десятник, оставив одного воина у лошади, с остальными вернулся к избе.

— Ты здесь покуда подожди! — сказал десятник Михаилу.

Неслышными тенями перемахнули воины через забор. Ждал-ждал Мишка, когда калитку откроют, и дождался. Распахнулась она, и вышел десятник. Крякнул, как утка, дважды. Подъехала телега, из калитки вынесли здоровенный рулон и бросили на подводу.

— Садись! — десятник махнул рукой Михаилу и сам уселся на телегу.

— А Филька как же?

— Да вот он! — хлопнул ладонью по свёрнутому ковру десятник.

Здорово! Всё это время Мишка у калитки простоял, а ни шума, ни вскрика не слышал.

Глава 8

Подвода заехала во двор к Косте. Переодетые воины шустро перенесли ковёр с Филькой в подвал.

— Ты вот что, Михаил, — повернулся к нему Костя, — иди домой, отоспись по-человечески, успокойся. Дальше — уже наша забота.

— У меня разбойник дома, связанный, — его куда?

— С воинами на подводе поедешь, они заберут. И пусть слуги приберутся, чтобы следов никаких не осталось.

— Нет у меня слуг. Да и следов нет.

— Это ты зря! Я о слугах. Сторожа постоянного найми, а лучше двух. Деньги у тебя есть, надо и о безопасности побеспокоиться. И приходи завтра вечером, думаю — тебе будет интересно.

— Ещё как! Надо же узнать, кто Фильку с его шайкой на вдов навёл.

Вышли воины с десятником и деловито уселись на подводу.

— Чего стоишь? Али пешком пойдёшь? Михаил пристроился на повозке сбоку — дорогу к дому показывал. На стук подъехавшей телеги выскочили Митрофан и Тит. Михаил соскочил с телеги и встал рядом. Воины узнали старых служак, поздоровались уважительно, по плечам их похлопали, один даже обнялся с Митрофаном.

— Давно я тебя не видел, думал — на завалинке сидишь, кости под солнышком греешь, а ты, оказывается, при деле.

— Да вот, знакомый попросил дом постеречь.

— Так ты и служи у него, — хохотнул воин.

— Ладно, времени для разговоров нет, — веди, показывай своего пленника.

Митрофан взглянул на Михаила — тот кивнул. Разбойника, не церемонясь, швырнули на повозку так, что он застонал.

— Заткнись, шпынь ненадобный, пока я тебе язык не отрезал, — с угрозой в голосе сказал десятник.

Телега с воинами и пленником уехала.

— Ну, взяли Фильку-то? — поинтересовались ветераны у Михаила.

— Взяли, только о том — никому ни слова. Подельники ещё на свободе.

— Нешто мы не понимаем?

Михаил проспал остаток ночи, а днём решил заняться безопасностью дома. Поговорил с ветеранами, и когда те дали согласие, положил им жалованье. Дежурить во дворе решили по очереди. Сутки — Митрофан, сутки — Тит. А для экстренного вызова дежурного охранника провели верёвку из дома в конюшню, подвесив на конце её колокольчик. Дёрнешь за верёвку — колокольчик звонит, стало быть — нежелательный гость в доме или в лавке. А ещё Михаил забор железный заказал кузнецу — в три пальца шириной. Это не крючок или деревянная задвижка, такой ножом не отодвинешь. Видел он прошлой ночью, как это легко делается.

В беготне и делах день быстро пролетел. Вечером Михаил снова к сотнику направился. Узнали его воины, провели в подвал. Михаил спускался осторожно — ступени крутые, подвал глубокий.

Спустился он и замер в удивлении. Это не просто подвал — тюрьма и пыточная одновременно. В дальнем углу, в полумраке — загородка из железа, в ней — люди. В центре высилась дыба, на ней с вывороченными назад руками висел Филька. Михаил хоть и не видел его никогда, однако узнал сразу же — по выбитому глазу, давшему разбойнику кличку.

В углу стол стоял, за ним, с пером в руке — подвойский, в чёрном судебном кафтане. Перед дыбой Костя прохаживается. Увидел Мишку — кивнул сурово, будто едва знаком.

— А теперь давай, расскажи, Филька, что за человек к тебе приходил, о вдовьих деньгах рассказывал?

Подвойский зевнул, встал из-за стола, собрал бумаги.

— Так я, пожалуй, пойду, Костя? Полагаю, ничего нового я не услышу уже. А если что и будет, завтра продолжим.

Он попрощался и вышел.

— Я тебя спросил, Филька, а ответа не слышу.

Костя махнул рукой, и воин, стоявший за дыбой, потянул за ручку ворот лебёдки. Филька истошно заорал. Верёвку ослабили. Мишке стало страшно: подвал тёмный, освещен только тремя чадящими факелами, посредине — дыба с дико орущим разбойником… Невольно он сделал шаг назад. Однако, как услышал ответ Фильки, приблизился.

— Из ушкуйников он — чернявый, высокий. Вроде знакомое описание, догадка у Мишки мелькнула.

— А шрам небольшой на шее, вот тут, — он показал на левую сторону, — есть?

— Есть. Из невольников он, ещё отметина от серьги на ухе. Свежая.

— Ты гляди, какой наблюдательный! — заметил Костя.

А Мишка понял уже, о ком идёт речь. Сам же гадину на груди пригрел, когда невольников бывших из жалости гребцами на ушкуе оставил. Был у него такой — Захарием звать.

— Костя, есть у меня такой гребец, из невольников бывших.

— На деньги товарищей погибших позарился, значит! Деньги-то мы уже нашли да сюда доставили, правда — не все. Остальные — у гребца твоего.

Стыдно Мишке за оплошность свою стало.

— С деньгами как теперь?

— А никак! Что воинами на меч взято — то трофей. А гребца твоего возьмём сейчас. В углу клетку видишь? То всё подельники Филькины; всех ночью поймали, ни один не ушёл. И наводчика твоего сейчас возьмём. Владимир!

Со ступенек сбежал воин.

— Бери пять человек и подводу. С купцом поедешь, привезёте сюда человека, на которого он укажет.

— Будет исполнено, сотник!

Они уселись на уже знакомую подводу. Сначала к Павлу приехали. Его изба недалеко от избы гребца была. Мишка, зайдя в избу, слегка потряс за плечо уже заснувшего Павла:

— Паша, надо Захария вызвать из избы. Скажи — по делу. Изменник подлый, это он разбойников на избы вдовьи навёл.

— Не может быть! — протирая глаза, изумился сонный Павел.

— Может! Сам слышал, как Филька, ватаман разбойничий, признался.

— Какая ему в этом корысть?

— Прямая! Ватаман часть денег ему отдавал.

— Ты гляди, змеюка подколодная! Мы его из Сарая, из неволи вызволили, а он — чёрной неблагодарностью в ответ?

— Ты же, как и я, не знаешь, кем он до неволи был. Может, разбойником?

— Верно. Ну, так я пошёл?

— С Богом!

Паша направился к недалёкой избе гребцов. Воины — за ним. Трое избу окружили, двое по бокам двери встали.

Павел постучал.

— Кого нелёгкая принесла? Ночь уже на дворе!

— Кормчий это, Павел. Пусть Захарий выйдет — дело есть.

Дверь открылась, и на крыльцо, позёвывая и почёсывая грудь, в одних подштанниках вышел Захарий.

— Спать уж…

Он не успел договорить. Один из воинов мягко тюкнул его по голове длинным и узким мешочком с песком. Захарий начал валиться на бок. Только упасть с крыльца он не успел. Воины подхватили его, засунули в рот приготовленный кляп и понесли к телеге. Всё произошло за считаные мгновения.

Купец с подводы распорядился:

— Павел, ты в избу иди, завтра встретимся.

Вместе с воинами и Захарием на подводе вернулся Мишка в пыточный подвал Костиного дома. Снесли туда и пленника — бросили перед дыбой.

— Этот к тебе приходил? — указал на Захария Костя.

— Этот. Из-за него я на дыбу и попал.

— Жизнь у тебя неправедная была, раньше или позже, но всё равно здесь бы оказался.

Воин плеснул на Захария воды из деревянного ушата. Тот вздрогнул и открыл глаза.

— Доброй ночи, гость незваный! — усмехнулся Костя.

Воин вытащил у Захария кляп изо рта.

— Узнаёшь купца? — Костя показал на Михаила. Мутными глазами Захарий повёл в сторону, увидел Мишку. Узнал — в глазах страх и ненависть смешались.

— Что же ты, как змея подколодная? Купец тебе работу дал, крышу над головой — а ты? Ведь ты рядом со своими товарищами, кои сгибли безвременно, на одной скамейке за вёслами сидел, кусок хлеба делил! А у вдов ушкуйников да детей-сирот деньги отобрал?

— Не я, не я это! — засучил ногами Захарий. — Оговор это, ложь! Он это, он всё! — Захарий кивком головы показал на Фильку.

— Ты хоть перед смертью мужиком будь, — простонал Филька. — Сам же меня нашёл да про деньги лёгкие нашептал.

— Деньги где? — Костя ногой наступил Захарию на живот.

— Не скажу! — брызнул слюной бывший невольник.

Костя кивнул головой. Воин взял со стола кувалду и ударил ею Захария по стопе. Послышался жуткий хруст. Захарий истошно заорал.

Мишку замутило, голова пошла кругом. Как бы не упасть! Тогда посмешищем в глазах воинов станет. Но Костя вовремя заметил, подошёл и, взяв за плечо, подвёл к скамье у стола.

— Сядь, водички вот попей. Да не переживай ты так — не люди они. Достойные мужи жизнь свою отдали, из неволи выручая вот этих! Мусор это, хуже клопов!

— Да я ничего, я понимаю.

— Он понимает! Они сирот без денег оставили! Им что теперь — идти попрошайничать или голодной смертью помирать?

Захарий перестал кричать — выл тихонько. Костя снова подошёл к нему.

— Где деньги, доля твоя?

— У Павла!

— Как у Павла? — У Мишки перехватило дыхание. Неужели и Павел изменник подлый? Кому же верить тогда?

— Я мешочек с деньгами у Павла под крыльцом спрятал, вторая доска сверху прибита плохо. Поднять её если — там деньги.

У Мишки отлегло от души. Вот ведь гнида такая! Сам продал товарищей, так ещё и кормчего хотел подставить. Расчёт простой. Если обойдётся всё, деньги забрать незаметно можно и из Хлынова убираться. А случись, найдут — все подозрения на Павла лягут. А кого ещё подозревать, когда он один по вдовам ходил, долю убитых разнося?

Костя подозвал воина, шепнул ему что-то на ухо. Тот сразу вышел.

— А как ты узнал, где вдовы живут? — пересохшим от переживания голосом спросил Михаил.

— Так дело нехитрое — за ним следом ходил. Он и не обернулся ни разу, меня не заметил. Только всё это мелочь. Ладью бы сыскать, что с большими трофеями!

— Теперь уж не судьба, — заметил Костя. Он посмотрел на воина, кивнул. Тот подошёл к лежащему Захарию, вытащил нож и резким ударом всадил его в сердце предателю. Бывший невольник дёрнулся и испустил дух.

— Свободу же приобрёл, дурень! Жил бы да радовался! Сдох, как шелудивый пёс! — сказал Костя и сплюнул на тело убитого.

По лестнице загромыхали сапоги — вернулся воин. В руке его был кожаный мешочек. Он положил его на стол, развязал. Тускло сверкнуло серебро.

— Порешить гада надо было сразу, и все дела! — неожиданно сказал Филька Косой. — Так нет же, пообещал ещё денег! Говорил же отец мой — жадность погубит.

— Это точно!

Костя подошёл к Михаилу.

— Иди домой спокойно. Осиное гнездо в городе уничтожено, — во многом благодаря тебе. Долго Фильку поймать не могли, однако сколько верёвочке не виться, всё равно конец будет. Приходи послезавтра на площадь, разбойников прилюдно казнить будут.

— Казнить?

— А чего их в темнице держать? Кормить задарма — только деньги переводить. Они и так живыми лишнее ходят. И ещё не забудь — через седмицу вече будет. Приходи обязательно. Будут воеводу выбирать да посадника городского. Глядишь — и твой голос не лишним окажется.

— Тогда обязательно буду!

Мишка пришёл домой и сразу завалился спать. И так уже большая часть ночи прошла, скоро первые петухи прокричат.

Спал до полудня, последние три ночи вымотали — колготными, суматошными оказались. А после полудня Павел пришёл. Отсчитал Мишка денег из сундука, по мешочкам рассыпал.

— Отнеси вдовам — кроме прохоровской. Я слово своё держу.

— Да воздаст тебе Бог многажды, Михаил! Только зачем от себя отрываешь — ведь деньги воины у разбойников сыскали!

— А то ты не знаешь, что ежели к воинам чего попало — назад не вернёшь.

— Верно, — вздохнул Павел. — Так ведь с другой стороны, Костя вроде как друг тебе.

— Дружба дружбой, а служба службой… Вот, сказывал он, что завтра разбойников на площади казнить будут. Придёшь?

— Не по душе мне такие погляделки, уволь.

— Тогда ещё скажу: через седмицу — вече. Костя сказывал, воеводу да посадника выбирать будут. Сентябрь на дворе, новый год начался.

— Все на вече пойдут, стало быть — и я тоже.

С утра Михаил на площадь пошёл — посмотреть на казнь. Для воров, разбойников и грабителей мера наказания была одна — повешенье.

Виселица уже стояла на площади. Народ собирался на зрелище. Михаил понимал, что без убийств в этом жестоком мире не обойтись. Но одно дело — убить врага в открытом бою, когда если не ты окажешься более опытным и удачливым, то противник тебя жизни лишит. И потому предстоящая экзекуция удовлетворения у него не вызывала. Он бы и не пошёл на неё, но с другой стороны — лично причастен к поимке главаря и ликвидации всей разбойничьей шайки.

Вывели к эшафоту приговорённых. Подвойский зачитал судебный приговор. Затем священник прочитал молитву. Наступил решающий момент. Палач в чёрном колпаке на всё лицо, с прорезями для глаз накинул на шею Фильки Косого верёвку, подтянул узел и тут же ударом ноги выбил небольшую скамейку из-под его ног. Тело злодея задёргалось в агонии, потом замерло со склонённой набок головой.

Толпа восторженно взревела, горожане заулюлюкали:

— Так этому аспиду и надо! — выкрикнула одна из женщин.

— Всех душегубов повесить! — требовали хлыновцы.

Михаил не стал смотреть, как будут казнить остальных — уж больно зрелище тягостное. Он пробился через гудящую толпу и пошёл к дому.

Юная душа купца протестовала против только что увиденного. «Зачем собрались сюда зеваки? Что занятного в зрелище казни? Или нервы себе пощекотать захотелось?» Не понимал он сейчас этих людей.

Зашёл в лавку. Лиза сидела в одиночестве. Понятно — весь народ на площади, тут не до покупок.

— Чем занимаешься?

— Книгу читаю — «Житие святых». Мишка удивился. Про книги он слышал, даже видел в церкви — Библию. Но чтобы вот так читали?

— Интересно?

— Очень!

— А взяла где?

— На Слободском спуске лавка есть, где пергаментом, бумагой и чернилами торгуют. Так там и книги есть. Вот — на жалованье купила.

— Не жалко на книги деньги тратить? Другие девушки в твоём возрасте одежду покупают, платки да украшения.

— То они. Они свободные, а я — холопка невольная, — вздохнула Лиза. — Ты ведь меня купил — забыл?

Не забыл Мишка, но ему как-то и в голову не приходило, что девушка тяготится своим положением. Крыша над головой есть, одета и обута, сыта — ест то же самое, что и он с дедом и бабкой… Чего же ещё желать?

— Коли так свободы желаешь, то я тебя отпускаю. Хочешь — вольную напишу, всё честь по чести.

— Правда?!

— Разве я тебя обманывал когда?

Лиза вскочила, захлопала в ладоши. Такой весёлой и радостной он её ещё не видел.

Михаил взял лист бумаги и написал «вольную». Мелким песком чернила присыпал, сдул, помахал бумагой в воздухе.

— Держи!

— Ой, спасибо! — запунцовела Лиза.

— И куда ты теперь пойдёшь? Ты же вольная отныне.

— А разве нельзя дальше жить и работать у тебя? Мне ведь некуда идти.

— Да, женщине или девушке без семьи, без мужчины тяжело — не прожить. Оставайся! Чего тогда вольную просила, когда не изменилось ничего?

— Душа свободы просила. Одно дело — знать, что можешь идти куда хочешь, и совсем другое — невольницей жить.

Мишка в затылке поскрёб:

— Верно.

— Вот что, хозяин! Товары кончаются, новые надобны.

— Гляди-ка, не успела свободу получить, как уже требовать научилась. Говорил мне дед: «Дашь бабе послабление — командовать начнёт».

— Да у меня так — вырвалось. Сам на полки погляди.

Михаил обвёл глазами лавку. И в самом деле — скудновато. Трофеи-то из Сарая есть, но деньги крутиться должны. Если в сундуке лежать будут — всё равно закончатся, рано или поздно. В Нижний бы поехать, да через седмицу вече — Костя просил быть.

Решил Мишка оставшиеся дни до вече с толком потратить — товар для продажи в Нижнем закупить. В прошлом разе хорошо разобрали игрушки из Дымковской слободы — глиняные, расписные: свистульки, коней да барынь. А после вече — сразу в плавание, похоже — в последний раз перед зимой. Через месяц-полтора снег ляжет, а недели через две и реки льдом скуёт. Тогда до весны ждать придётся.

Всю неделю он закупал товары — не поленился, проехал с нанятой подводой по деревням, скупил меха. В Дымковской слободе побывал, благо недалеко. Полвоза глиняных расписных поделок привёз. Льна белёного у ткачих закупил. Его неплохо купцы берут, что к немцам через море плавают. Так и пролетело время в хлопотах.

Настал день вече. Колокол с утра зазвонил, собирая народ на площадь. Мишке вначале показалось, что весь город собрался. Площадь народом запружена — яблоку упасть негде. И все к помосту поближе жмутся, чтобы повиднее да послышнее было. Вот и старшина городская вышла степенно и важно, расселись на скамьях на помосте. Объявили, что в связи с окончанием срока полномочий необходимо избрать новую городскую и военную власть.

— Какие будут предложения?

Народ зашумел, стал выкрикивать разные фамилии. Чаще других и громче всех называли Костю Юрьева.

— Костю воеводой давай! — надрывался рядом с Мишкой мужичок.

Мишка был удивлён. Ну ладно бы воины кричали, они Юрьева знают. Но гражданский-то чего кричит? А потом как мелькнёт догадка — подкупил, не иначе. Денег-то в походе добыл, есть на что голоса скупать. Правда, были голоса и за Якова Пугвина, и за Ивана Оникеева, и за Пахома Лазарева. Только они были в явном меньшинстве.

Выбрали всё-таки Костю. Старшина на помост пригласила вновь избранного воеводу.

Взошёл Константин степенно, чай — не воин простой, а воинский начальник теперь. Присягу принёс — служить городу и республике Вятской честно, не жалея живота и самой жизни для защиты от врагов.

Взревел народ радостно, а ещё больше — когда Костя объявил, что ставит народу три бочки пива и бочку вина.

Кого стали избирать посадником, Мишка и слушать не стал. Хотел к Косте пробиться, поздравить его с назначением земским воеводой, да не смог. Дружинники оттеснили толпу, образовав проход, и Юрьев быстро ушёл.

Не знал тогда Михаил, что Юрьев будет служить вятичам верой и правдой до 1486 года, а затем — изменит. Войско вятское Устюг воевать пойдёт, а Костя — воеводой. Он целиком и полностью на стороне великого князя московского был, а Устюг — владения московские. Устюг взять? Великий князь московский Иван Третий разгневается, проиграть битву — вятичи не простят. Взяв топор, направился он с сыном Торопом в лес, да и утёк, бросив войско. Явился в Сосновец, жители которого дали ему подводы и людей многих.

Великий князь вятского воеводу принял ласково, уделами пожаловал — были Косте даны города Дмитриев, Руза, Звенигород, а в 1504 году — ещё и сельцо Таганинское.

Был у него пасынок — Васюк, умерший в плену у крымских татар в 1501 году и судьбой которого Юрьев не интересовался. А вот сынок его внуками одарил: Афанасием Костяевым, ставшим впоследствии дьяком, и Осипом Костяевым, ставшим стрелецким головой.

Ближе к вечеру Мишка направился было к Косте, да не пустили. У дома воины стояли на карауле, один из них Михаила узнал.

— Никого не велено пущать, купец. Прости, приказ выполняю. У него сейчас пир, вся старшина собралась. Завтра приходи.

Возвратился Мишка домой не солоно хлебавши. А и пусть, небось Костя и без Михайловых поздравлений обойдётся. И так Мишка целую неделю вече ждал, хотя в плавание мог уйти ещё три дня назад, а сейчас каждый день дорог. Потому как зима на носу. Однако до Нижнего не так и далеко, путь многажды хоженный, известный, потому Мишка и не волновался особо.

Предупреждённый ещё вчера Павел уже ждал на причале. Гребцы перекладывали товар поудобнее — как всегда перед плаванием. Мишка поздоровался с кормчим уважительно, за ручку, да на ушкуй оба взошли. И в путь. Ветер попутный, не студёный. «Кончилось лето, — с сожалением подумал Михаил, — опять кафтаны надевать, а потом тулупы да валенки».

Зимой жизнь почти замирала. Крестьянам делать нечего — поля под снегом, у купцов обозы санные редкие. А много ли на сани погрузишь? Это же не судно. И опаснее намного — не дремлют тати лесные. Власть-то законная, почитай, в двадцати верстах от любого города заканчивается. А дальше — как повезёт.

Они добрались до Пижмы. Затем — переволок, вниз по Вые, Ветлуге… Снега ещё нигде не было, но по ночам уже зябко. Почти всей командой у костра грелись. Днём ещё куда ни шло, замёрзнут — за вёсла. Через время жарко становится, кафтаны поскидывают, а там — и рубахи. В одном исподнем гребут.

Добрались до Нижнего. Ярмарка уже не работала, но торг остался. Не так быстро, как хотелось бы, но товары Мишка продал и на обратный путь загрузился. Тканей разных почти на половину ушкуя, три десятка криц железных. Зимой от морозов даже болота замерзают, негде кузнецам плохонькое болотное железо взять, вот и пойдут крицы за милую душу. Товар хоть и тяжёлый, зато не испортится.

Просел ушкуй от железа, а Мишке в радость, не пустым возвращается. По Волге вниз хорошо идти — течение попутное, а дальше всё вверх да вверх — что по Ветлуге, что по Вые, что по Вятке.

Переволок чудом прошли. Опасались уже купцы плавать, по утрам в ручьях у берега тоненький ледок похрустывал. Перетащили казаки ушкуй лошадьми, выпрягли, за расчётом подошли.

— Повезло тебе, купец. Всё, твоё судно — последнее, теперь уж до весны.

Обрадовался Мишка — ушкуй-то уже в Пижме покачивается. До дома — седмица пути.

Переночевали у переволока, а утром выпал снег. Сначала дождик пошёл, потом снежинки появились, а затем уж и снег повалил — мокрый, тяжёлый. На бортах лёд нарастать стал. Водяные брызги, попадая на борта, быстро замерзали. Гребцы топорами лёд сбивали, потом на вёсла садились, и снова лёд скалывали. Тяжёлой дорога домой оказалась, все из сил выбились.

На следующей стоянке от холода пальцы на руках не гнулись, рукавицы от воды промокали моментально и не грели. Едва костёр смогли развести, потому как валежник тоже промок.

Костёр всё-таки развели, полив хворост льняным маслом из светильника. Пока дежурный поставил треногу над костром да вскипятил воду в котле, чтобы похлёбку сварить, ушкуйники забылись тяжёлым сном. И до Хлынова-то оставалось всего вёрст тридцать с небольшим, а вот попробуй, пройди их на судне! Хорошо ещё, что Павел знал все стоянки на берегу. Хоть земля чуть снегом припорошена была, а пришвартовался точно. Это ведь не новое место для ночлега обустраивать — кустарник вырубать, жерди для полога искать.

Когда похлёбка была готова, Павел с дежурным едва людей растолкали.

— Вставайте, хоть поешьте — согреетесь. Голодный всегда мёрзнет пуще.

Поели, наскоро на жерди холстину толстую набросили, образовав нечто вроде полога, чтобы снежок сверху не падал. Под полог — ещё одну холстину, да и завалились все рядком.

Мишка по нужде подальше за кусты отошёл. И усталость да холод сыграли с ним роковую роль. Утратил бдительность, на снег не смотрел, ничего вокруг себя не слышал, одна мысль была — быстрей под полог и — спать. Однако когда гашник на штанах затягивать стал, дошло: след чужой! И запах — пота, чеснока. Дёрнулся было Мишка в сторону, к костру, да рот раскрыть не успел, как на голову обрушился тяжёлый удар, и земля ушла из-под ног.

В себя пришёл быстро — да толку? Во рту — кляп, руки за спиной связаны, и двое мужиков его за руки волокут куда-то, только ноги по кочкам бьются. Мишка дёргаться не стал — даже виду не подал, что в себя пришёл. Надо сначала понять, кто это такие и чего они хотят. А пока он прикидывается, что без сознания, глядишь — и проговорятся нападавшие. Вопросов сразу много возникло. Одного его похитили или и остальную команду? Кто эти люди? Если бы убить хотели, нырнули бы его ножом сзади. Стало быть, цель у них другая.

Мысли ворочались тяжело, голова после удара была каменной и болела.

— Надо было, Иване, дежурного по голове шандарахнуть, да всех и вязать, пока сонные. А ты — «давай хоть одного возьмём!» Чего он стоит-то? Красная цена — два рубля.

— Ишь ты, два рубля ему не деньги? У тебя что — кошель от монет пухнет? Тащи, дурень! Недолго осталось. Ты его, случаем, не убил?

— Не, у меня опыт. Вскоре в себя прийти должен.

— А то будет дурачком, кому его продашь? Мишку подтащили к землянке — вырытой в земле яме, накрытой сверху жердями и присыпанной землёй. Вместо двери — полог из бычьей шкуры. Полог откинули, затащили, положили на землю. Не швырнули, а положили, хоть и не очень бережно.

— Ну, пошли, костерок разведём, погреемся. Ноне хорошо получилось — двоих взяли, а завтра с утречка и ладья пойдёт.

— Если лёд на реке не встанет.

— Типун тебе на язык.

Полог закрыли, в землянке наступила темень. Недалеко послышалось движение. Мишка замычал, дёрнул ногами, попробовал пошевелить руками — вдруг верёвка ослабнет. Нет, хорошо связали, супостаты. Перекатившись, к нему приблизился второй пленник.

— Ты кто? — шепнул он на ухо. Мишка замычал в ответ.

— Ага, кляп мешает. Повернись на спину, а голову ко мне поверни.

Мишка перевернулся с бока на спину, повернул в сторону голову и ощутил на своей щеке чужое дыхание. Незнакомец зубами ухватился за кляп и вытащил его из Мишкиного рта. Мишка с наслаждением вдохнул полной грудью, почувствовал на языке противный привкус тряпки и с отвращением сплюнул.

— Спасибо. Меня Михаилом звать, из Хлынова я. Гребец с ушкуя, — решил он слегка приврать.

— А я Тихон, тоже вятский, из Кукарки — слобода такая, может, слыхал?

— Слыхал. Кто нас в плен взял-то?

— Не знаю, я тут с ночи.

— Так и сейчас ночь. Пока меня тащили, слышал я вполуха — ладью какую-то ждут.

— Плохо. Кинут нас на ладью — и на Казань, там в рабство продадут.

У Мишки сразу в мозгу картинка сложилась — не зря один из татей про два рубля говорил, именно столько на невольничьем рынке за пленных дают. Ничего кошмарнее Михаил представить себе не мог. К татарам только попади — там и сгинешь. Вот ведь идиотизм: недалеко, в бочажке, ладья с трофеями лежит, где злато-серебро в сундуках. Его, Михаила, богатство. А его самого за два рубля продать хотят!

Надо что-то придумывать. Если завтра на ладью попадёт, там и охраны побольше будет, и колодку деревянную на шею и руки надеть могут. Видел уже такие, с ней не убежишь. Значит, думать надо сейчас, до прихода ладьи. Сколько ночного времени осталось? Михаил даже приблизительно сказать не мог.

— Тихон, ты не уснул ещё? Нет.

— Верёвку на руках перегрызть мне сможешь?

— Убежать хочешь?

— А ты разве — нет? Или рабом в услужении у татар помучиться хочешь?

— Сейчас попробую. Повернись ко мне спиной.

Тихон согнулся и, лёжа на боку, стал грызть зубами верёвку, стягивающую руки Мишке. Пару раз он довольно сильно прихватил зубами кожу на руке.

Жилу за жилой, понемногу Тихон грыз верёвку. Периодически он отдыхал и отплёвывался от размочаленной пеньки. Сколько прошло времени? Мишка даже предположить не мог, боялся лишь — не успеют они к утру.

Наконец, верёвка ослабла. Михаил пошевелил руками, напрягся. Подточенная верёвка лопнула. Он распрямил руки, размял затёкшие запястья.

— Повернись, Тихон, я попробую тебя развязать.

Пояса с ножом на Мишке не было — видно сняли, когда он без сознания был. Он на ощупь нашёл узел и стал развязывать его, помогая себе зубами. С трудом, но он сумел снять верёвку. Тихон тоже стал растирать затёкшие и онемевшие руки.

— Что дальше делать будем? — прошептал он.

— Погоди, соображу.

Мишка начал себя ощупывать, и руки его сразу наткнулись на грузик кистеня в рукаве. Удача неслыханная! Пояс с ножом сняли, а дальше обыскать не удосужились. Эх, нож бы засапожный в голенище сапога! Да об этом можно только мечтать!

Насколько Михаил понял, татей двое. Как бы одного отвлечь, к себе позвать? Если сразу двое нападут, да ещё и с оружием, тяжело отбиться будет. Кистень — не сабля, и не топор боевой. Но всё-таки попробовать надо.

Михаил стащил с себя кафтан, подполз к пологу и заглянул в щель. В десяти аршинах от землянки сидели на корточках оба татя, перед ними — костерок с висящим над ним котлом. Небо слева едва заметно светлело. Знать, до рассвета недалеко.

Один из них помешивал ложкой в котелке, второй клевал носом. На рассвете больше всего спать хочется, это Мишка по себе знал.

— Делаем так, — шепнул он в ухо Тихону. — Тихонько выползаем и — к костру. Там их двое всего. Один носом клюёт. Я ударю его кистенём, а ты бросишь во второго мой кафтан — он от неожиданности рукой прикрыться попытается. Так оружие хватай, какое увидишь — топор там или дубинку, — и бей. Ведь должно же у них оружие быть, коли они разбойники.

— А может, попробуем выползти и — в сторону, так и уйдём?

— Не получится. Морозец лёгкий, снежок лежит. Любая ветка под ногами хрустнет — и мы раскрыты. А на снегу следы хорошо видны, догонят быстро.

— Боюсь я!

— Рассветёт вскорости, ладья придёт, — напомнил Михаил. — Вдохни глубоко, и выползаем. Сразу не вскакивай, не ори и не топочи. Как можно ближе подползти надо. Между землянкой и разбойниками — костёр, потому они нас сразу не увидят. Надо решиться, хоть и страшно. Или сейчас, или никогда!

Михаил приподнял полог и выскользнул ящерицей из землянки. За ним — Тихон, в руках — кафтан. Поползли оба: Мишка впереди, Тихон — чуть левее и приотстав.

Всё ближе костёр… Уже три аршина осталось, как один из татей почувствовал что-то, насторожился, голову от котелка поднял.

Мишка приподнялся, а потом, как пружиной подброшенный, вскочил, прыгнул вперёд и со всей силы влепил грузик кистеня в лицо разбойнику, вложив в бросок всю свою силу, всю ярость. Разбойник упал на спину, раскинув руки. Добивать — если он жив остался — было некогда.

Второй тать от шума проснулся, приподниматься начал, хлопая ничего не понимающими глазами. А в голову ему уже кистень летел. Да незадача вышла — не рассчитал Мишка дистанции, коротковат оказался тонкий кожаный ремешок. Ударился он о голову татя слегка и тут же назад отскочил. Но в это время Тихон кафтан татю в лицо бросил. Слегка оглушённый, тот руки перед собой поднял и с перепугу заорал.

Краем глаза Мишка справа от себя блеск заметил. Голову повернул — топор, обычный, плотницкий. Только схватил его, только разогнулся, а мужик уже на него летит в прыжке. И времени ни уклониться, ни ударить в ответ не остается. Упали оба — мужик сверху.

От удара спиной о землю у Мишки дыхание перехватило, и он топор из руки выпустил. В это время разбойник схватил его за горло. Мишке и так дышать было нечем, а тут ещё и мужик душит. И кистенём не ударишь — замаха нет.

В глазах у него уже радужные пятна появились, как вдруг противник хватку ослабил и обмяк. Мишка вдохнул воздух раз, другой и, зажав в кулаке грузик кистеня, ударил им татя в висок и столкнул его с себя. Приподнявшись, увидел, что рядом, держа дубинку в руке, стоит Тихон.

— Это… ты… его? — спросил Тихон, едва переведя дух.

Он, выронив из рук дубинку, весь затрясся.

— Ты чего?

— Я человека убил! — а сам чуть не плачет.

— Какой же это человек — разбойник он! Его место — на суку висеть, на верёвке. Не ты на него напал, а он тебя в полон взял, в рабство продать хотел.

— Кровь теперь на мне, — заныл Тихон, — как же я теперь в монастырь?

— Отмолишь сей грех. Кончай сопли пускать, рассветёт скоро. Уходить нам надо. Где мой кафтан?

Кинулись они искать его, а от кафтана одни обгорелые лохмотья остались. Тать его от себя в костёр отбросил, он и сгорел.

Мишка прикинул, кто из разбойников с ним телосложением схож. Оказалось — первый, что в котле ложкой мешал и которому Михаил кистенём в лицо попал. Он дёрнул за рукав всё ещё продолжавшего раскаиваться в убийстве разбойника Тихона:

— Помоги зипун с него стянуть!

— Никак не можно, я не разбойник!

— А до Хлынова я в одной рубахе пойду? — обозлился Михаил.

Вдвоём они стянули с разбойника зипун, и Мишка надел его на себя. Пришёлся он ему впору: сразу тепло стало, только пахло от зипуна противно. Он всмотрелся в того, с кого только что снял верхнюю одежду. Лицо у разбойника — кровавая каша, и он не дышит. Мишка ко второму разбойнику подошёл. На нём обнаружил свой пояс, с ножом. Перевернул его, чтобы пояс расстегнуть, а тот застонал. Не сдох, мразь!

— Добить надо гада!

— Ты что, нельзя — богомерзкое дело! Ведь сказано в Священном Писании — не убий!

— К нему это не относится. Ты лучше вот что — обойди вокруг землянки, отступя саженей двадцать. На снегу следы должны быть, как меня волокли. Найди их — по ним назад пойдём.

Тихон исправно пошёл искать следы. Михаил же снял с татя свой пояс и подпоясался им. Неохота было руки марать, однако Митрофан учил его в своё время — не оставляй врага за спиной недобитым!

Мишка рубанул татя топором по голове и отвернулся. Вытер лезвие топора снежком, топорище за пояс заткнул. Всё-таки это оружие посерьёзнее, чем нож.

Издалека Тихон крикнул:

— Нашёл!

— Ты чего на весь лес орёшь? А если ладья рядом?

— Прости.

Следы и в самом деле были от волочения Мишки, и рядом — две цепочки следов от сапог разбойников.

— Идём! Ещё не рассвело. Мой ушкуй уйти без меня не должен. Если недалеко — успеем.

Он шёл по следу, Тихон держался сзади.

— Ты чего в монастырь собрался?

— В послушники.

— Монахом хочешь стать?

— Хочу.

Удивился Мишка, но говорить ничего не стал. Выбирать в жизни дорогу — дело личное. Мишке вот торговать нравится, а кому-то — Богу служить. Каждому — своё.

Солнце так и не показалось из-за низких туч. Стало просто светать, а светило за тучами едва угадывалось. Мишка ускорил шаг. Павел вставал рано — поднимал команду. Его наверняка хватились, и теперь в растерянности — куда делся. Поискать должны бы. Особые надежды Михаил на Савву возлагал — всё-таки охотник бывший, следы должен уметь читать. Навстречу выйти должны, обнаружив чужие следы и пропажу хозяина.

Мишка аж зипун расстегнул. Следы, по которым они шли, вели параллельно берегу реки — саженях в ста, потом вправо свернули, к стоянке. Не выдержал — побежал. Выскочил на полянку, а она пуста. Он своим глазам не поверил. Может быть, это не его стоянка, где стоял ушкуй, — другая? Нет — вот жерди, на которые полог вешали, вот дерево с раздвоенным стволом, за ствол которого канатом ушкуй ошвартовывали. Свежее, ещё горячее кострище, на котором утром готовили похлёбку.

Михаил кинулся к воде и увидел, как вдали уходит за поворот его ушкуй. Слишком долго он на нём плавал, чтобы не узнать даже на таком расстоянии. И даже силуэт кормчего узнал.

Сложив ладони рупором, Михаил в отчаянии закричал:

— Павел!

Но было уже поздно — ушкуй скрылся.

Мишку охватило отчаяние. Он так надеялся, что ему навстречу выйдут ушкуйники, в крайнем случае — они его подождут. Ушли!

Сзади подошёл Тихон, обнял за плечи.

— Не расстраивайся, значит, так Господу угодно. А в уныние впадать — грех!

— Иди ты со своими проповедями! Сколько я тебя в землянке уговаривал! Навалились бы шустрее — сейчас бы на судне к Хлынову плыли.

— Эка беда! Главное — сами живы и на свободе. А Хлынов никуда не денется, мы до него пешком дойдём. Если мешкать не станем — после полудня на месте будем. А то, может, и раньше, — хитро улыбнулся Тихон.

Посовещавшись, решили вдоль берега идти, чтобы не плутать. Если реки держаться, хоть и попет лять придётся, согласно её изгибам, всё равно к берегу всегда можно выйти.

Мишка с сожалением вспомнил о котелке с варевом на разбойничьем костре. Знать бы, что к ушкую не поспеют, так хотя бы поели. На сытое брюхо шагается лучше, веселее.

Они двинулись вперёд, Мишка от реки удалился саженей на полета. Отсюда и реку видно, и спрятаться быстро можно, если судно чужое заметят. Он ведь помнил слова Ивана-разбойника о ладье.

Тихон сзади шёл, по следам Михаила, подобрав на стоянке жердь и пользуясь ею, как посохом. Оглянувшись, Михаил засмеялся.

— Ты чего?

— Тебе бы рясу — вылитый монах.

— Что смешного в том, что я монахом стать хочу?

— Ничего, да только у тебя постное лицо.

Михаил погрузился в раздумья. Что в плен его взяли — сам виноват. Осторожнее быть надо. Понятно — устал, и рядом — стоянка с ушкуйниками. Почувствовал себя в безопасности, расслабился, и тут же получил урок. Вроде не маленький — пятнадцать лет уже, а попал, как курица в ощип. Другое беспокоило — почему Павел ушкуй увёл? Видел, конечно, Михаил воду, поверх водной глади — шуга — снег со льдом, как каша. Вероятно, кормчий испугался, что реку льдом скуёт. Только ведь если лёд встанет, то пока тонкий, непрочный. Плыть по нему будет тяжело, однако и Хлынов рядом.

В голове мелькнуло подозрение: «А не Павла ли это проделки?» Вроде всё не в его пользу говорит.

Похитили со стоянки одного Михаила, но это ещё не факт, вполне могла быть случайность. Мог бы отлучиться в кустики и другой ушкуйник. Но! Павел увёл ушкуй со стоянки утром, и только он знает, где затоплена ладья с ценностями. Выходит, ему на руку, если Михаил пропадёт. Пройдёт годик-два, а там и ценности поднять можно.

Разум упорно цеплялся за противоречия — за Павла и против, но сердцем Мишка не хотел верить в такую подлость. Не похож он на мерзавца. К тому же Михаил уже подозревал Павла один раз, когда он разнёс долю убитых вдовам и их ограбили.

Тот оказался ни при чём, сыскался истинный виновник. Однако же червь сомнения уже закрался в душу и точил её. Михаил слишком задумался и шёл, механически переставляя ноги, и только тычок в спину вернул его к действительности. Это шедший сзади Тихон ткнул его своим импровизированным посохом.

— Судно на реке.

— Ложись.

— Зачем?

— Ложись, дурень! Ты что, хочешь, чтобы нас увидели? А вдруг это та ладья, которую разбойники ждали?

Михаил и Тихон рухнули на землю.

Сверху по течению спускалась ладья. Видно, что плавание давалось нелегко. Борта в наледи, лёд даже на вёслах. Тяжёлый и широкий корпус едва идёт среди шуги. Та ли это ладья — разбойничья, или другая, но Мишка решил не рисковать. Корабельщиков на судне человек десять-двенадцать, от всех не отобьёшься.

Пока лежали, ожидая прохода ладьи, замёрзли.

— Сейчас бы сбитня горячего, — мечтательно сказал Тихон.

— А к сбитню — курочку жареную, пряженцев с грибами, — подначил его Мишка.

— Ох, не соблазняй. И так в животе урчит. Я два дня как не ел.

М-да, Тихону ещё хуже, чем Михаилу. Однако идёт, молчит, не жалуется. Стойкость это или смирение?

Ладья скрылась из виду. Они встали, пошли быстрым шагом, чтобы согреться. Хоть бы к селу какому-нибудь выйти. Тогда можно было бы сани нанять до Хлынова. Хотя — нет, без денег не повезут. Топор разве отдать вместо задатка? Мишка усмехнулся. Ещё деревни нет, а уже размечтался.

В основном на реках стояли города, деревни прятались по малым рекам и ручьям, опасаясь нападений, поэтому и не встречались они Михаилу и Тихону.

Шли без остановки и довольно долго. Сколько вёрст позади осталось, одному Богу известно. Притомились оба. Михаил остановился.

— Всё, не могу больше, привал. Давай отдохнём немного.

— Чуток не дошли до нужного места.

— Ошибаешься, Тихон. До Хлынова далеко ещё. Уж я-то берега знаю, сколько раз здесь на ушкуе ходил.

Тихон спорить не стал, уселся на пенёк. Мишка устроился на поваленное дерево — всё лучше, чем на мёрзлой земле. Они перевели дух, снова поднялись. Мишка хотел быстрее в Хлынове оказаться, узнать, почему ушкуй ушёл. В конце концов — поесть и согреться, снять вонючий разбойничий зипун.

Они прошли версты две, когда Тихон сказал:

— Забирай влево.

— Это ещё зачем? Вон — берег видно, идём правильно. Если в лес углубимся, заплутать можно.

— Я эти места знаю, позволь — впереди пойду. Мишка остановился и пропустил Тихона вперёд. Тот уверенно свернул от берега в глубь леса.

Мишка в лесу чувствовал себя неуютно. Он вырос в селе, взрослел на воде, на ушкуе. А в лесу — никаких ориентиров. Ладно бы дорога была, а то деревья вокруг одинаковые. Но он доверился спутнику. Тот шёл по лесу, как по собственному двору. Мишка в душе удивлялся.

Они вышли к неглубокому оврагу и пошли по левой его стороне. В конце была небольшая поляна, на ней — охотничья избушка. То, что это заимка, Мишка понял сам. Жил бы крестьянин-отшельник — вокруг избёнки сараи были бы для живности, огород или пашня. Видел уже Мишка крестьянские дома на выселке.

Тихон подошёл к избе уверенно, повернул простенький запор на двери и вошёл. Мишка — за ним. Не зря, выходит, он Тихону доверился, тот и в самом деле местность знал. Думал, обогреются теперь, а может, и еду какую-нибудь найдут — хоть сухари.

Но Тихон повёл себя странно. Он пошёл в угол, сдвинул в сторону ветхий сундук и потянул за кольцо в полу, открыв люк. Из него дыхнуло земляной сыростью. Мишка посторонился. Кто такой этот Тихон и зачем он его к подвалу привёл? Может, зло умышляет? Мишка взялся за топорище. Однако Тихон уже по лесенке начал вниз спускаться. Увидев, что Михаил стоит, недоумённо выглянул из подпола:

— Чего застыл соляным столбом? Лезь за мной.

— Чего мне в подвале делать? Я за тобой шёл, думая, что ты короткую дорогу знаешь, да видно — ошибся.

— Не сомневайся, Михаил. Самая короткая дорога в Хлынов — вот, перед тобой.

— Этот подпол — дорога в город? — Михаил не мог скрыть удивления. А может, Тихон умалишённый, блаженный?

Михаил замер в нерешительности, а тот уже исчез внизу. Махнул рукой Мишка и тоже полез в лаз.

Тихон стоял внизу и бил кресалом по кремню, высекая искры. Затлел сухой мох в углублении камня. Тихон снял со стены факел, зажёг его.

— Люк закрывай! Теперь уж светло. Мишка прикрыл, снял со стены другой факел и зажёг его от факела Тихона. Тот пошёл вперёд, Мишка — за ним. Саженей через десять ход раздвоился. Тихон свернул направо.

— Если будут попадаться ответвления, всё время держись правой стороны, тогда придёшь к Хлынову, — посоветовал он Мишке.

— А левую сторону ежели приму?

— Ни к чему тебе об этом знать. Есть ходы-ловушки, где смерть свою можешь найти.

Мишка хмыкнул. Идя за Тихоном, он осматривал подземный ход. Сделан тот был надёжно. Высотой в человеческий рост, свод и стены из дубовых и лиственничных плах — они сырости не боятся, только крепче становятся. Надёжно сделано, на века.

— Это кто же ход сей соорудил?

— Уж много лет с тех пор прошло — кто знает… — ответил Тихон.

— А кто о нём знает?

— Немногие. Но кому надо, те знают. Первоначально, как мой дед говорил, ход делали, чтобы гонца за пределы города вывести в случае его осады врагом. Или всех жителей, коли враг город жечь начнёт.

— Занятно! Это сколько же трудов и сил положено?

— Только о ходе сём — молчок. Кабы не трудные обстоятельства, вовек бы тебе его не показал. Да смотрю — человек ты надёжный. Вон как лихо с разбойниками управился.

Шли они долго, но поскольку солнца из подземелья видно не было, Михаил даже затруднялся сказать — сколько сейчас времени и сколько они прошли.

— Тихон, долго нам ещё идти?

— Почти пришли. Это самый длинный ход — немногим больше десяти вёрст.

— Ого! — удивился Мишка. Сколько жил он в Хлынове, о подземелье узнал впервые.

Путники упёрлись в запертую дверь, но Тихон пошарил рукой справа от притолоки, отодвинул задвижку и распахнул дверь. В глаза ударил яркий свет. Оба зажмурились.

— Туши факелы! — приказал Тихон и затоптал сапогом свой. Огонь погас, но факел ещё чадил дымом.

За дверью стены из дубовых плах закончились, ещё две сажени, и они вышли… Мишка сразу узнал это место:

— Так это же Раздерихинский овраг!

Глава 9

— Стой! — сказал Тихон. Он сорвал с кустов несколько веток с ещё не успевшими облететь листьями и сделал небольшой веник. — Теперь иди направо, — обратился он к Мишке.

Михаил пошёл, оглянувшись на ходу: интересно было — зачем Тихону веник? А тот шёл по Мишкиным следам и, уничтожая их, заметал веником снег. Ловко! Так вот какую тайну хранит земля под Кукаркиной слободой!

Выйдя из оврага — уже наверху, на Кузнечной улице, — они стали прощаться.

— Спасибо тебе, Михаил, что из лап разбойничьих меня спас! Видно, Божьим промыслом. Прощай, купец, даст Бог — свидимся.

— Откуда ты знаешь, что я купец? Я же тебе говорил — гребец с ушкуя!

— Я тебя при свете узнал. Лавка у тебя есть, и девушка Лиза там работает.

— Откуда ты знаешь?

— В книжной лавке я с ней познакомился. Она «Житие святых» покупала. Читать любит, а это — редкость, тем более — для девушки.

Мишке стало неудобно за своё враньё.

— Извини, если что не так, Тихон, — он протянул ему руку.

Тихон пожал её:

— Только о ходе подземном — никому.

— Обещаю! Ну, удачи тебе!

Мишка направился к дому. Около него стояла подвода, и ушкуйники сносили товары в лавку. Мишка подошёл, остановился в сторонке, понаблюдал, да и встал у входа. В лавке Лиза распоряжалась. «Рулоны сюда несите», — слышался её голос.

Из лавки вышел ушкуйник Никита, наткнулся на Мишку и, не узнав его, оттолкнул.

— В сторонку прими, не видишь — товар разгружаем.

Мудрено было в Михаиле признать хозяина: зипун с чужого плеча — едва не до пят. Однако глазастая Лиза сразу его узнала.

— Ой, хозяин вернулся! — И кинулась ему на шею. — А сказали — сгинул, то ли в лесу заблудился, то ли утоп!

Никита рулон ткани чуть из рук не выпустил.

— Михаил! Ты живой?!

— Как видишь. Даже потрогать можно.

— А… э… — Никита не мог подобрать слов. — Да как же это? Павел к деду твоему пошёл — о беде рассказать.

Мишка вошёл в дом, поднялся по лестнице и застыл у открытой двери в комнату деда и бабки. Слышался голос Павла:

— Так и получилось. Нигде нету. Посудилипорядили и решили в Хлынов ушкуй гнать. По воде уж шуга плыла. Не дай бог, думаю, лёд встанет — что тогда? Хоть бросай ушкуй с товаром.

Мишка вышел из-за притолоки. За столом сидели дед с бабкой, вытиравшие слёзы, и Павел с понурым видом — спиной к двери. Увидел дед Мишку, рот от удивления открыл, бабку локтем толкает.

— Ты чего, старый, пихаешься?

А дед и сказать ничего не может, только пальцем на Мишку показывает. Глянула бабка — Мишаня стоит, живой, — да как заголосит!

— Вернулся, любый мой внучек! А я уж и не чаяла живёхоньким тебя увидеть!

Павел вскочил, глаза на Мишку вытаращил.

— Это… Ты как здесь?

— Как ещё — пешком, ты же меня не подождал, в лесу бросил, — жёстко заявил ему Михаил.

— Что ты, что ты, как можно! Мы утром рано встали. Я беспокоился — морозец, как бы лёд не встал. Хватились — нет тебя. Кабы разбойники напали, шум был бы, крик. Но даже дежурный ничего не заметил. Мы покричали, пошумели — никого. Решил я: если утоп ты, ждать бесполезно, а если заблудился в лесу, сам вернёшься. Так оно и вышло.

— Разбойники меня в плен взяли — оглушили чем-то по голове, да и уволокли. Освободиться удалось. Нас двое было в полоне — я и Тихон из Кукарки. Только вот пришли.

— И слава богу! — Павел выглядел обрадованным. И объяснял всё складно. Ушкуй в целости привёл, товары в лавку на подводе перевёз. Всё чин-чином.

— Спасибо, Павел. Только кричал я вам вдогон. Правда, ушкуй уже далеко был, не услыхали вы меня.

Павел поклонился низко.

— Прости, Михаил, не со зла ушли. Ушкуй с товаром я спасал. Кабы знал, ждал бы весь день.

— Бог простит, Павел, а я прощаю. Иди. Скинул зипун на пол.

— В баню хочу. Кто у нас там во дворе, на охране?

— Вроде как Тит был.

Михаил вышел во двор, как был — в одной рубахе.

— Здравствуй, хозяин! С прибытием! — поприветствовал его Тит.

— Вот что, Тит, не в службу, а в дружбу — натопи мне печь. С дороги я, помыться хочу.

— О, святое дело! С дороги помыться — самое то, что нужно. С парком, с веничком, а опосля — пивко! Сделаю, как натоплю — скажу. Не изволь беспокоиться, хозяин.

Мишка сначала смущался, когда его называли хозяином. Какой он хозяин? А потом привык. Сам трудом в поте лица хлеб насущный добывает, людям работу даёт. Так кто он после этого? Хозяин и есть.

Он дождался баньки, хоть и устал, и спать хотелось. А уж после — поел. Нельзя в баньку-то сытым — париться плохо, сердце заходится. И — в постель. Ну и что, что день на дворе! Ночью-то поспать не удалось, да и прошли много, ноги даже после бани гудели.

Проспал он до утра. И утром ещё бы спал, кабы не Лиза.

— Хозяин, Михаил, ты жив ли?

— А… — он поднял голову. — Дала бы ещё поспать, так хорошо! Сон чудный приснился.

— Так ведь полдень уже скоро, два раза еду в печи грела. Покушать бы надо.

Мишка действительно ощутил голод.

— Надо. Иди, накрывай на стол.

Поев, решил Михаил к Косте сходить. Поздравить-то его с назначением важным так и не успел. Хотел, да не пропустили. Обидно немного, да Михаил и сам понимал: не выбился он ещё в старшину — не по возрасту, не по положению.

Костя встретил радушно.

— Давненько я тебя не видел! И поздравить даже не зашёл!

— Заходил я — тем же вечером, только меня даже на порог не пустили.

— Неприятная конфузия… Прости, не успел воинов предупредить.

— Ладно, чего не бывает — понимаю.

— Я слышал, в последнем плавании у тебя неприятности были?

Во как! И суток не прошло, как Михаил в городе появился, а слухи уже до Кости дошли.

— Были, — неохотно признал Михаил. — Меня на стоянке разбойники в плен взяли. — И он рассказал Косте обо всём подробно, единственно, о чём умолчав — так это о подземном ходе.

— Опростоволосился ты слегка, парень, — заключил Костя. — Ничего, на ошибках учатся, какие твои годы.

Михаил преподнёс Косте подарки — перстень с изумрудом, взятый из трофеев. Юрьев тут же его на палец надел, полюбовался.

— Подарок хорош! Чего дальше-то делать будешь, как жить?

— Не думал пока. Вот, за товаром сходил — негоже дело бросать.

Костя поморщился.

— Сам видишь: плавать за товаром или с обозом на санях ходить — рискованно. Голову легко потерять, и никакие деньги тебе потом на том свете не нужны будут. Ты бы за серьёзное дело взялся.

— А я что же — в бирюльки играю? Хоть и самый молодой из купцов, однако же и лавка не хуже, чем у других.

— Я не об этом. Торговля, конечно, нужна. Но смотреть дальше нужно — на годы вперёд. Промыслом озаботиться надобно. Деньги теперь тебе это позволяют.

— Это каким же промыслом? — озадачился Михаил.

— Во всех царствах-государствах всегда нужны деньги, хлеб и соль. Золотых руд в Вятском крае нет, пшеница не растёт — только рожь. Остаётся соль. Вот ею и займись.

— Не понял я тебя, Костя, ты уж прости.

— На Двине, не так уж и далеко отсель, городишко есть, Соль-Вычегодск. Купи или организуй там промысел. Соль во все времена нужна. Всегда при сбыте будешь, следовательно — при деньгах. Теперь понял?

— Теперь понял. Только Соль-Вычегодск под Устюгом, под его интересами, а сам Устюг — под князем московским, Иоанном.

— Правильно говоришь. Только никто запретить тебе промысел не вправе. Будешь налог платить — и работай спокойно. — Костя понизил голос: — Я тебе бумагу дам. Всё то, что во благо Руси и великого князя московского — только приветствуется. Поверь, рано или поздно Хлынов под Москву ляжет. А те, кто великого князя московского поддерживали, на коне окажутся.

— Далековато. На судне не пройти до весны, да и для саней рано — снега мало.

— Чудак-человек! Разве я сказал — завтра езжай? Дело серьёзное, время подумать нужно. Вот обмозгуй всё, невзначай про цены на соль у купцов узнай. Сразу скажу — в Великом Новгороде за соль серебром платят.

На том и расстались.

Придя домой, Мишка в углу своей комнаты наткнулся на зипун разбойничий.

— Лиза, почему зипун ещё здесь?

— Так ты же ничего не сказал, хозяин. Куда его девать? Зипун-то не рваный даже. Неужто выкинуть?

— Титу его отдай.

А сам Мишка на постель улёгся. Слишком большое и серьёзное дело предлагал Костя. Прибыльное — спору нет, но и хлопотное. Добычу соли организовать надо, доставку её судами, продажу. Ясно, что самому со всем не справиться, объёмы велики, потому людей нанимать надо. Работный люд, ушкуйников, амбалов — без проблем, только кликни. А управляющие, приказчики? Вот и получается — трижды прав был в своё время Аникей. Трудно найти человека разворотливого, честного и грамотного.

В дверь робко постучали.

— Чего тебе, Лиза?

Вошла не Лиза — на пороге стоял Тит.

— Хозяин, за зипун спасибо и поклон низкий. Однако в зипуне ты бумагу забыл.

— Какую бумагу?

Тит протянул небольшой свёрнутый рулон.

— Ты где это взял?

— Так в подкладке же. Думал — твоя бумага, забыл невзначай.

— Молодец, иди.

Мишка развернул рулон, вчитался. «Досточтимый княже!

Сим к тебе кланяется Пахомий Лазарев. На сегодняшнем вече избран воеводой земским Костя Юрьев, что к Ивашке московскому тяготеет. Не хватило медях твоих выборников подкупить. Однако если медлить не будешь и рать малую пошлёшь, Костю можно будет у Котельнича, куда он вскоре отбыть должен для смотра войска и крепости, перехватить. Нижайше кланяюсь и прошу денег. Октября месяца сего года, 21 дни».

Что за чертовщина? То ли донесение, то ли отчёт? И кому? Явно врагам Костиным. Похоже, затевается убийство воеводы. Этот Пахомий пишет — денег не хватило подкупить людей на вече при голосовании.

Мишка перечитал сообщение ещё раз. Надо к Косте идти, бумагу показать. Зипун-то на Иване-разбойнике был, стало быть — не только или не столько разбойником он был, сколько посыльным у этого Пахомия. Если бы Иван зипун с убитого или пленного снял, то откуда в бумаге столь свежие данные? И ладья? Может, торговля невольниками — всего лишь прикрытие?

Мишка снова собрался идти к Косте.

Тот немало удивился, увидев встревоженного Михаила.

— Неужто решил соль добывать? Что-то ты быстро.

— Хуже. В зипуне, что с разбойника убитого снял, бумагу интересную нашёл. На, читай!

Костя взял в руки бумажицу и стал читать, шевеля губами, — по слогам.

Мишка смотрел на друга с удивлением. Да, Костя воин и воевода неплохой, но грамотность — не самая сильная его сторона. Для Мишки это было полной неожиданностью. I — Что-то с глазами у меня неважно, Михаил.

Почитай ты.

Мишка прочёл бумагу быстро — уж третий раз кряду ему приходилось ее читать, чуть ли не наизусть выучил.

— Сочти ещё раз, — попросил Костя.

Мишка вновь перечитал.

— Не подмётное ли письмо? — засомневался Костя.

— Не думаю. Откуда разбойникам знать, что я к ним в руки попаду да освобожусь, их самих уничтожив? И само письмо не я нашёл, а уж зипун тот сторожу своему отдал — он эту бумагу и принёс.

— Так вот кто мой враг, — рассудил Костя. — И полагаю — не он один. Наверняка и в старшине завистники есть, и соглядатаи в ближнем моём окружении крутятся. Знаешь, как воеводой стал, вокруг людей много новых объявилось — писари, казначей, другие. Хотя бы те же сотники. Раньше-то я сотню вот как пятерню свою знал, а теперь — порой и не знаешь, кому верить.

Походил Костя по горнице, раздумывая. Потом резко остановился — видимо, принял решение.

— Вот что, Михаил, выручи меня ещё раз. Как снег ляжет, сходи санным обозом в Котельнич.

— Что мне там делать? Сроду там не бывал и торговли не вёл.

— Ты среди купцов местных человек уже известный. С обозом пойдёшь — ни у кого подозрений не вызовешь. Да только ты один знать будешь, что в обозе ездовыми мои воины будут, переодеты подобающе. А я к тебе пристроюсь, вроде как по пути. Охрану малую возьму — человек пять. Наверняка такой удобный случай враги мои упустить не захотят. О нашем с тобой знакомстве многие знают, потому подозрений наше общение не вызовет.

— А ну как их много будет — врагов-то?

— Откуда многим взяться? Сам посуди: из Хлынова — не может быть, все на виду. Из Котельнича? Там ватаманом дружок мой старинный. Скорее всего, наберут с бору по сосенке, и одного-двух воинов — из приближённых к Пахомию. Не исключаю, что из селений пяток наберут да разбойников кликнут — за деньги. Неужто не одолеем сброд сей?

— Ох, что-то боязно!

— А ты в драку не лезь, коль случится. Упади в сани и лежи там, авось пронесёт.

Обсудив ещё детали поездки, на том и сговорились.

Вернувшись домой, Михаил зашёл к Титу — поблагодарить за найденное послание. Посидели во дворе немного, поговорили, порядили. Тут взгляд Михаила на арбалет упал.

— Сроду таким оружием не пользовался. Слышал я, что среди воинов поговаривают, мол, арбалет — для подлого сословия, только в спину из него стрелять.

— Зря ты так считаешь. В заморских странах целые полки арбалетами вооружены. Сам за морем не был, однако от знающих людей слышал. Лук дорого стоит и научиться из него попадать метко не один год упорных занятий нужен. А арбалет — вещь недорогая, подешевле лука будет, однако же в точности луку не уступает, стреляет легко — малец любой за день науку освоит. Одно плохо — мешкотно.

— Как мешкотно?

— Из лука умелец стрелы мечет одну за одной. Одна стрела не успела упасть, а ей вдогон ещё две летят-свистят. Тут же после выстрела тетиву взвести надобно. Рукой не взведёшь — плечи у арбалета стальные. Вот видишь — вроде стремени. Носок сапога туда — и тянешь со всей силы.

Михаил заинтересовался.

— А стрелы?

— Нет тут стрел. Арбалет болты мечет железные — вроде стрелы, только короткие. А бьёт — будь здоров, железные доспехи пробивает, как дранку.

— Покажи! — загорелся Мишка.

Тит поднял взведённый арбалет, нажал на спуск. Сухо щёлкнула тетива, и болт улетел в глубь конюшни.

Мишка прошёл, нашёл болт, вонзившийся в бревно, попробовал его вытащить. Не получилось.

— Он всадника в броне насквозь пробивает, — похвастал Тит. — А болт так просто не вынешь. Ты покачай его из стороны в сторону, может и удастся вытащить.

Михаил, раскачав болт, с трудом вытащил его и удивился. Болт вошёл в сосновое бревно на ширину ладони. «А ведь и вправду неплохое оружие, — подумал Михаил, — бьёт точно, сильно, да ещё и бесшумно, как лук».

— Тит, научи меня им пользоваться.

— Могу, всё равно пока делать нечего. Только если не для баловства желаешь научиться, купи сначала себе арбалет. Это как сабля — к ней привыкнуть надо. Так и к арбалету. Если берёшь для себя и всерьёз, учиться стрелять надо из собственного оружия.

— А где его взять?

— Знамо дело — где и остальное оружие берут, — купить в лавке у оружейника.

— Хорошо, жди завтра.

Не откладывая дела в долгий ящик, Михаил отправился на торг и — прямиком в оружейную лавку.

— Ну, Михаил, здравия желаю. Наконец и ты в мою лавку заглянул, — радушно улыбался купцу оружейник.

— А разве мы знакомы? — наморщил лоб Мишка.

— А помнишь, я у тебя о прошлом годе железо брал, свейское.

— Было такое. Прости, запамятовал. И тебе здравствовать. Вот, хочу арбалет себе купить.

— Отличный выбор, ежели для обороны. Слышал — снега ждёшь, с санным обозом собираешься?

— Именно так.

Оружейник снял со стены — с деревянного колышка — арбалет.

— Попробуй.

Мишка не знал, что значит — «попробуй». Оглядел арбалет внешне. Оружейник посмотрел на него удивлённо:

— Не пользовался раньше арбалетом?

— Не приходилось.

— Для начала попробуй тетиву взвести — по силам ли будет? Наступи на «козью ножку».

Что такое «козья ножка», Мишка тоже не знал, но помнил, как вчера Тит показывал на рычаг со стременем. Опустив арбалет, он просунул носок сапога в «стремя» и взвёл тетиву. Туго! Аж мышцы на спине затрещали.

— О, получилось! Или полегшее дать — взводить попроще. Но если усилие меньше, то и арбалет слабее — учти.

— Этот возьму, позаниматься с ним надо.

— А болты нужны? Сколько возьмёшь? Опять вопрос ребром. Знать бы, сколько стрел у лучника в колчане, тогда хоть как-то сориентировался бы.

— Бери два десятка, — подсказал оружейник, — не на войну же идёшь.

Оружейник завернул в холстину болты и арбалет. Рассчитался Мишка серебром да и домой направился.

По-осеннему рано начало темнеть. Пока поел, пока с Лизой записи на вощёных табличках из лавки сверил, — время спать подошло. Чего глаза при лучине зазря портить?

А спозаранку, едва поев, отправился Михаил на конюшню.

— Учи, Тит, коли обещал.

Они вышли во двор. Тит чурбачок прихватил, которыми печь топят, и поставил его у забора.

— Стреляй!

Михаил взвёл тетиву, положил болт в жёлоб и выстрелил. Всего-то двадцать шагов было, а промахнулся. Вытащил болт из доски, снова зарядил.

— Ты вот что, Михаил. Плечи тетивы ровно держи, в сторону не наклоняй. Как в цель наведёшь, дыхание задержи и на спуск мягонько нажимай, не дёргай. Понял?

Михаил кивнул. Он сделал всё, как Тит сказал, и выстрелил. Болт попал точно в чурбан и почти навылет пробил осину.

— Вот, видишь, дело и пошло. Только в близкую да неподвижную цель попасть немудрено. Труднее по бегущему человеку или по всаднику, да не по тому, который на тебя скачет, а который слева направо двигается или наоборот. Тогда не в цель стрелять надо, а перед ней. И чем быстрее цель двигается, тем больше прицел вперёд выносить надо. Тогда всадник сам к болту подскачет в нужный момент.

Тит привязал бечёвку к чурбачку и побежал, волоча за собой импровизированную цель. Мишка прицелился и выстрелил. Мимо! И только с третьей попытки, да и то в край, попал в чурбак.

После двадцати попыток Тит запыхался.

— Всё, хозяин, немолод я уже бегать. Хочешь, мальчишек найми. Коли в движущуюся цель попадать уверенно начнёшь, стало быть, оружием овладел. И время от времени всё равно заниматься надо, чтобы в форме быть.

Мишка и в самом деле нанял двух мальчишек. Им — разминка да деньги, ему — тренировка.

Первый день он во дворе стрелял. На второй, когда уже уверенно попадать стал, за крепостную стену вышли, — там места много. Тит его наставлял: «Если шагов за семьдесят попадать научишься — хорошо».

Мишка выстрел от выстрела дистанцию увеличивал. Сперва промахивался, и мальчишкам приходилось искать в снегу улетевший болт. Потом попадания стали чаще, и на пятый день из десяти выпущенных болтов восемь попали точно в чурбачок.

— Достаточно, — рассудил Мишка. — Я же не в чурбачок маленький стрелять буду, а, коли придётся, в человека, он же размером побольше.

Этим же вечером к нему домой пришёл Костя. Поздоровались, Мишка ему ендову со сбитнем поднёс.

— Снежок прибавился, вот и ноне шёл, — сказал Костя, возвращая ему ендову. — Первые обозы пошли, пора и нам. Завтрак с утречка к тебе сани подойдут — так ты будь готов. С собой если только что и возьмёшь — так это оружие, и то в сани сунь, чтобы не на виду.

Они поговорили ещё немного да и разошлись.

Плохо Мишке той ночью спалось, кошмары снились. Проснулся он со вторыми петухами — едва рассвет забрезжил. Помолился на икону, поел сытно пирога рыбного, запил узваром и услышал, как у дома лошадь фыркнула и в дверь постучали.

— Обоз готов!

Долго ли Мишке собраться? Тулупчик накинул, шапку надел, поясом опоясался. Саблю с арбалетом ещё с вечера в холстину завернул. Подхватил оружие под мышку и дверь за собой неслышно притворил.

Уселся в сани, прикрыл ноги пологом медвежьим, свёрток с оружием туда же сунул — подальше от любопытных глаз.

Возница обернулся, подмигнул.

— Здрав буди, купец!

— И тебе здоровья! Трогай!

Мишка сразу узнал в вознице десятника из Костиной сотни, воины которого брали Фильку Косого с шайкой. На сердце спокойнее стало — видел их в деле, серьёзные ребята.

Рассветать стало, когда они подъехали к городским воротам. А там обоз дожидается — десять саней с лошадьми да возчиками. Ездовые в тулупах, валенках, шапки заячьи по самые носы натянуты.

«Не от холода — не хотят, чтобы узнали любопытные», — понял Михаил.

— А вот и хозяин! — весело закричал возница Мишкиных саней.

Воины переодетые низко поклонились. Ну прямо представление скоморохов. Со стороны глядеть — купец важный со слугами.

Ворота отворили, и санный обоз выехал из Хлынова. Застоявшиеся и сытые лошади бодро тянули сани под уклон. Едва версты две отъехали, как в снежной пыли сзади догнал их Костя Юрьев с пятью всадниками. Здесь, в голом поле, спектакль уже не разыгрывали.

Костя поехал вровень с санями Михаила.

— Ну, здравствуй, купец. Второй раз уже вместе в поход идём. Глядишь — понравится тебе, ко мне в войско пойдёшь.

Воины весело засмеялись.

— Не, не по мне это дело — воевать. Мне и с разбойниками приключений хватает. К тому же жалованье у вас скудное и люди вы подневольные. А я — сам по себе, еду, куда хочу.

— И правда, вольный, — засмеялся Костя, — я захотел в Котельнич, и ты поехал.

Воины просто заржали. Михаил насупился.

— Не обижайся на моих дуболомов, — отсмеявшись, сказал Костя, — им бы пожрать посытнее, вина попить да девок потискать. А между девками сабелькой помахать.

Ехали весело, с шутками. В дороге не останавливались, на ходу пожевали замёрзших пирожков да сала — кто взял.

На каждых санях на виду мешки лежали.

— Костя, в мешках-то чего?

— Солома. Надо же чем-то оружие прикрыть!. И вид деловой — купец товары на продажу везёт. Всё чин-чином. И ещё: сани пустые — чего в той соломе весу? Значит, лошади не устанут, за день пройти больше сможем. Смекаешь?

Костя периодически оборачивался назад. «Погони опасается, что ли?» — подумалось Михаилу.

К вечеру они добрались до села Мурыгино. Заночевали на постоялом дворе. Мишка как чувствовал, что расплачиваться за постой, еду для людей и овёс для лошадей придётся ему, потому кошель поясной с серебром взял. А Костя посмеивается одно, вроде не его люди и обоз.

Утром поели плотно. В пути, чтобы не тратить попусту короткие зимние дни, ели дважды — утром и вечером. И в дороге Костя опять в седле вертелся, назад оборачивался.

— Костя, может, тебе кто шило в седло подложил? — пошутил Михаил.

— Сигнала жду, — серьёзно ответил воевода. — Коли изменник подлый в Хлынове, он должен сообщникам сигнал передать. Верхового не послать — мы начеку, перехватим, вот и остаётся — дымы.

— Это как? — удивился Мишка.

— Просто. Зажигают костёр, ветки ели бросают или, на худой конец, тряпьё — лишь бы дым погуще был. Двое над костром холстину держат. Сложили вдвое — дым идёт, растянули — прекратился на время. Дымом сигнал передать можно, он далеко виден; даже сообщить — сколько человек едет.

— Бона как! — Мишка о таких воинских хитростях не знал и был немало удивлён. Теперь он и сам иногда оборачивался назад, но кроме дымов от печных деревенских труб ничего подозрительного не замечал.

На вторую ночь остановились они в деревне Боярщина. Поскольку шли на санях вдоль правого берега Вятки, Мишка определил: вчера прошли двадцать вёрст, сегодня — столько же. До Котельнича оставались три дня пути. Конечно, на санях по льду было бы куда как удобнее — ни оврагов тебе, ни колдобин. Однако лёд ещё тонкий, человека, может, и выдержит, а лошадь с санями — провалится. Казалось бы — одна река связывает два города, а добраться можно толком летом по воде и глубокой зимой по льду.

Утром отъехали совсем немного — вёрст пять, как воины и Мишка заметили сзади сигнальные дымы. Один столб, второй… пятый.

— Ага, купились на обоз всё-таки, поверили, что купеческий, а нас пятеро всего! — довольно улыбнулся Костя.

А Мишка — так и огорчился. Чему радоваться, если неизвестно, сколько людей на перехват Кости выйдет.

Ещё вёрст через пять справа в Вятку впадала река Великая, и в этом месте река разделялась на два рукава, образуя посредине узкий и длинный остров. Место для засады удобное. Расположит враг на острове ватажку, и всё равно, как Костя пойдёт — слева или справа в обход острова. Одно мешало — лёд тонкий.

Костя ехал рядом с первыми санями, где ездовым был десятник и сидел Михаил. Костя обсуждал с десятником Кондратом, где вероятнее всего засада будет. Мишку поразило то, что говорили они об этом вполне обыденно. А ведь на кону были их жизни!

Наконец они решили, что засады на острове не будет. Людей там спрятать, конечно, можно, но как коней по льду перевести? Не выдержит лёд.

Лёд и впрямь коней не держал, только решение Кости и Кондрата было ошибочным. Коней на остров никто не переводил — их спрятали под кручей, где сходились два рукава реки.

Санный след от проехавших ранее обозов из открытого поля сворачивал в лес. Едва обоз углубился между деревьев саженей на сто, как тишину нарушил треск, и поперёк дороги упало дерево, перегородив путь.

— Тревога, к оружию! — вскричал Костя.

Воины соскочили с саней и, как по команде, сбросили тулупы, оставшись в кольчугах и войлочных поддоспешниках. В схватке тулупы только мешают, а поддоспешник вкупе с усиленными физическими движениями замёрзнуть не даст.

Сброшены с саней мешки с соломой, взято оружие. Воины опоясались саблями, в руках — сулицы. И Михаил, глядя на их приготовления, расстегнул и сбросил тулуп, оставшись в суконном жилете. Пояс с саблей на себе застегнул, вдел сапог в стремя «козьей ножки», взвёл тетиву да болт наложил.

А сзади — за обозом уже — нарастает приглушённый снегом стук копыт. Воины побежали к хвосту обоза — туда и Костя с охраной поскакал. Остался Мишка один. Что делать? Здесь ждать или, как все, бежать в конец обоза?

Пока он раздумывал, из-за поваленного дерева вышли два мужика. «Может, они такие же крестьяне, как ездовые в обозе», — промелькнула у Мишки мысль.

Мужики были молодые, здоровые и крепкие. В руках поблескивали сабли, за поясом — топоры плотницкие. Вот кто деревом дорогу обозу перегородил!

Мишка, укрытый крупом коня, поднял арбалет, прицелился, задержал дыхание и плавно нажал на спуск. Арбалет дёрнулся в руках, и болт ушёл в цель, попав разбойнику прямо в грудь. Вмиг хищная улыбка сошла с его лица, молодец побледнел, выронил саблю, схватился обеими руками за грудь, захрипел и упал. А сзади схватились уже — слышен был храп коней, звон оружия, крики.

Только Мишке смотреть назад было недосуг — ногу в стремя вставлять да тетиву арбалетную натягивать нужно. Второй-то мужичок поначалу удивился, что товарищ его упал. Но, подбежав к нему, увидел торчащий из груди хвостовик болта. Он тут же присел за дерево, лишь верхушка шапки виднелась — опасался получить такой же «подарок» от невидимого стрелка. Да, видимо, чем-то выдал себя Мишка. Шапка за поваленным деревом в сторону стала двигаться, а потом и вовсе пропала из вида.

Мишка одной рукой саблю из ножен вытянул и лезвием в мешок соломенный воткнул, чтобы под рукою была. Отвлёкся он, а сучок неподалёку хрустнул. Не видать под снегом ветки, вот и выдал себя противник неосторожно.

Вскинулся Мишка, повернулся всем телом, а противник бежит навстречу из леса. Шапку оставил где-то, полушубок сбросил, кольчуга сально блестит. Рот разинут, а что кричит — разве услышишь, когда битва сзади?

Не было времени целиться — Мишка только арбалет успел довернуть на мушке да спуск нажать. И то — их уже шагов десять всего и разделяло. Учитывая, что враг прыжками несся, это — мгновения.

Повезло Мишке — попал он, да только вскользь. Болт кольчугу разбойнику пробил и вырвал кусок кожи с мышцами. Противник от удара развернулся, остановился на мгновенье от шока и ринулся на Мишку с удвоенной от боли злобой. Тот успел отбросить арбалет на сани, схватить саблю в правую руку, а в кисть левой вытряхнуть из рукава грузик кистеня.

Враг обрушился мощно, наносил удары сверху, сбоку, пытался уколоть. Михаил с трудом отбивал атаки, подставляя саблю. Уходя от нападения, наклоняясь, он успел остриём резануть противника по незащищённому бронёй бедру. Штаны из плотной ткани вмиг окрасились кровью.

Мишке было не до атаки — самому остаться бы живым. Сабли, сталкиваясь между собой, высекали искры. Но ранение сыграло свою роль. Противник заметно ослабел от потери крови, движения его немного замедлились, дыхание участилось. Мишка, отбив атаку саблей, ударил снизу кистенём. Удар грузика пришёлся по кисти. Видимо, он был сильным, потому как противник вскрикнул и выронил саблю. В глазах его впервые за время схватки мелькнул страх. Он посмотрел за спину Мишки, надеясь увидеть, что товарищи его теснят Костю с людьми и что помощь близка.

Михаилу тоже хотелось обернуться, да нельзя было. Враг его выхватил левой рукой плотницкий топор из-за пояса. Кисть правой руки была деформирована.

— Кости-то я ему сломал! — обрадовался Мишка.

Да рано радовался! Противник осознал, что его время уходит с каждой потерянной каплей крови, струящейся из ран. Заревел он, аки медведь, и кинулся вперед, размахивая топором.

Сабля длиннее, но против топора не защита. Один удар, второй! Сабля жалобно звякнула и сломалась пополам. Противник вскинул левую руку с топором, издал торжествующий крик. Он намеревался обрушить на Мишку топор, а сам слегка подставил раненый бок с распоротой кольчугой. И Мишка не упустил шанс, воткнул в прореху кольчуги обломок сабли в локоть длиной и провернул в ране. Глаза врага округлились, он попытался вдохнуть, отступил на шаг, выронил топор, схватился левой рукой за торчащий в ране обломок, но силы его покинули. Он качнулся и упал на спину.

Мишка перевел дух и обернулся назад. Хорошо, что он не сделал это раньше, иначе боевой дух его не был бы так силён. Около двух десятков конных теснили людей Кости. От Михаила до места схватки оставалось не больше четырёх саней.

У хвоста обоза виднелись убитые. Видно, слишком много было нападавших, а Костя переоценил свои силы. «Если нападавшие победят, в живых не оставят никого. Надо помочь Косте! Как он там сказал — ты просто упади в сани и жди? Если бы я так сделал, то был бы уже трупом», — несколько отстранённо подумал Мишка.

Он схватил арбалет — единственное его оружие, взвёл тетиву, наложил болт. Бьющиеся с нападавшими люди Кости заслоняли обзор.

Мишка перебежал на другую сторону обоза и увидел крадущегося человека. Сильно прогнувшись, он спрятался за сани, собираясь напасть со спины на обороняющихся. В руке его поблескивал лезвием боевой топор. Мишку он пока не видел. Тот вскинул арбалет. До крадущегося мужика было шагов двадцать, и он нажал на спуск. Болт угодил в левую половину грудной клетки. Воин с топором умер сразу. Ткнулся носом в снег, который окрасился хлынувшей кровью, и даже не дернулся.

Мишка снова взвёл тетиву, наложил болт. Однако его заметили. Один из противников на коне перемахнул через сани и направился к нему, держась левой стороны обоза. Опытный был, к шее коня пригнулся так, что попасть в него было трудно. А конь всё ближе и ближе.

Михаил схватил левой рукой мешок с соломой и швырнул в коня. Мешок только с виду полный, но лёгкий. Конь шарахнулся от летящего мешка в сторону, открыв всадника. Мишка повёл арбалетом, сделав упреждение, и выстрелил.

Заржал конь, закричал всадник. Господи, да в кого же я попал? Конь по инерции проскакал немного и завалился на бок, придавив всаднику ногу.

Первым желанием Мишки было метнуться к нему и добить. А из оружия — только арбалет. Зарядил его на всякий случай и решил разжиться какой-нибудь саблей или топором. Вон сколько убитых лежит! Согнувшись в три погибели, укрываясь за санями, подобрался он к убитому им мужику, вытянул из-под руки его боевой топор и почувствовал себя увереннее. Таким же путём вернулся назад — и к всаднику.

Тот сверкнул глазами зло, держался, пытаясь освободить прижатую тушей коня ногу, но не получалось. А вторая нога, что к Мишке обращена была, вся в крови и правый бок у коня, в крови а из него хвостовик болта торчит. Оказывается, болт всаднику в ногу попал, пронзил её, сломав кость, и в бок лошади угодил.

— Что, добавить вернулся? Всех вас изобьем, лизоблюды московские!

— Ага, только ты этого уже не увидишь.

Мишка взмахнул топором, вонзив лезвие глубоко в грудь всаднику. Была на всаднике кольчуга, да не выдержала удара, — тяжёл топор!

Дёрнул Михаил топор за рукоять, пытаясь вытащить, да где там, застрял прочно в костях. Зато теперь можно не опасаться раненого в своём тылу. Повернулся Мишка к месту основного боя. А тут — перемены разительные, и не в пользу Кости.

Сам Костя на коне сидел, от нападавших саблей отбивался — черным Дамаском, что Мишка подарил. Рядом с ним дюжий десятник Кондрат саблей машет. А противников трое осталось, и все на конях. Известно, против конного пешему долго не продержаться.

Поднял Мишка арбалет, подошёл поближе. Пот глаза заливал. Шапку сбросил Михаил, рукавом рубахи пот утёр, прицелился. И только один из нападавших саблей взмахнул над Кондратом, как Мишка выстрелил.

Болт противнику в грудь угодил. Удар был такой силы, что всадника вышибло из седла. Мишка хотел снова зарядить арбалет, кинулся, а холщовой сумки, что висела через плечо и в которой лежали болты, нет. То ли сам обронил, то ли срезало лямку во время боя?

Положил арбалет на сани — действенное оружие не раз ему сегодня помогало, и побежал к месту схватки. На ходу поднял со снега сулицу — коротенькое копьецо, да так с разбега его в спину противника, который на лошади был, и всадил. Сулица — оружие метательное, но и так получилось неплохо.

Всадник дёрнулся, сабля из его руки выпала, и он стал клониться вперёд, на шею коня. Тут и Кондрат добавил ему саблей, окончательно сбив на землю.

— Всё!

Все противники повержены, и даже стонов раненых нет. Битва была ожесточённой — бились до смерти.

Мишка огляделся. Из оставшихся в живых — он и, как ни странно, без единой царапины. Кондрат жив, но в крови.

— Ты ранен?

— Пустое — царапины! То кровь врагов.

А вот Костя вызывал опасения. Он ещё держался в седле, но глаза были закрыты, а сам качался, как пьяный. Кондрат с Мишкой подскочили к нему, бережно стянули с седла и уложили на снег.

— Костя! Куда тебя? Где болит?

Кондрат ощупал кольчугу — цела. На левом предплечье — порез от сабли, на левом же бедре — глубокая кровоточащая рана.

Вдвоём они перенесли его в сани и уложили на мешки с соломой — всё же помягче. Кондрат ловко — видно, опыт большой — взрезал ножом штанину и перевязал рану белой холстиной, предварительно засыпав её сухим толчёным мхом. Затем он перевязал Косте руку и укрыл его медвежьей шкурой.

— Крови потерял много. Но отойдёт, жить будет!

У Мишки от сердца отлегло — всё-таки прикипел он к Косте.

Кондрат окинул взглядом место схватки — ещё несколько минут назад здесь звенели сабли, слышалось отчаянное ржание коней и возгласы: торжествующие — победителей и предсмертные — умирающих.

— Собирай оружие — да на сани. Возвращаться будем.

Мишка бросился собирать и складывать в сани сулицы, сабли, ножи, копья.

— И кольчуги снимай! — распорядился Кондрат.

Он умыл лицо снегом, вытер об себя руки и стал ловить лошадей. Набралось аж три десятка — целый табун. Взяв верёвку, он привязал к ней уздечки, чтобы кони не разбежались.

— Теперь давай сани на ход разворачивать.

А попробуй их разверни на узкой лесной дороге, да ещё и с лошадью!

Возились долго. Ветерок поднялся, поземка началась. Мишка отыскал свой тулуп и шапку, оделся. Кондрат поднял с земли свалившуюся су-лицу, бросил её на груду оружия в санях и повернулся к Мишке:

— А теперь самая тяжёлая работа нам будет — своих убитых на сани грузить. Не бросать же их в лесу непогребёнными!

Пока всех погрузили, взопрел Мишка, да и устал изрядно. За хлопотами и не заметил, как смеркаться начало.

— Ехать надо, — заключил Кондрат. — Костю в тепле согреть надо да вином тёплым напоить. Мы и так времени много потеряли. Пойду, сочту противников. Костя ведь, как в себя придёт, обязательно спросит.

Кондрат прошёлся по месту боя, считая убитых, возле некоторых останавливался и что-то разглядывал. Вернувшись, удовлетворённо кивнул.

— Много врагов положили — три десятка и ещё два сверху. Заметь — все конные и в броне. Учитывая, что наших только пятеро было — вполне неплохо, потому как пешему против конного устоять трудно — особенно если не в строю. Я, когда убитых считал, заметил, что есть погибшие от болтов арбалетных. Твоя работа?

— Моя.

— Молодец, купчина! Косте обязательно обскажу. А я всё назад поглядывал. Когда, думаю, эти ударят, что дерево свалили. Не дождался, а после, в бою, и думать о них забыл. Теперь вижу — в трудный момент положиться на тебя можно, парень.

Я думал — молод ещё, да и не воин — не новик даже, — из торговых. Струсишь, думал, всю схватку в санях просидишь, а то и в лес утекёшь. Ошибся, выходит. Да ты не обижайся за думки мои такие. Ну, трогаем, парень!

— Меня Михаилом зовут.

— Запомню я.

Мишка, сидя в санях с раненым Костей, правил передней лошадью. К саням уздечкой была привязана вторая лошадь с санями, за той — третья — все десять. Кондрат же ехал верхом на Костином жеребце, и к его седлу верёвкой были одна за другой привязаны все верховые лошади — как из Костиной охраны, так и трофейные. Хорошо — снегу было немного, и лошади в нём не увязали.

Затемно добрались они до Боярщины. Остановились на постой, заняв лошадьми и санями весь постоялый двор. Прислуга с ног сбилась, пока задала овса всем лошадям. Костю перенесли в отдельную комнату, напоили тёплым вином и куриным бульоном. Спать уложили ближе к печи.

Утром Кондрат заявил:

— Ты здесь с Костей оставайся — слаб он ещё. Я тебе одни сани оставлю, а остальной обоз уведу — убитых в Хлынов отвезти надобно. За Костей приглядывай, а я, как обоз в Хлынов приведу, сразу назад. Понял?

— Всё выполню в точности.

Мишка подобрал себе саблю из трофейных и забрал арбалет. Жалко, болтов к нему нет. Ну, так не беда — купить можно. Покормил проснувшегося Костю. Тот был ещё слаб, и пока Мишка поил его бульоном с кусочками хлеба, сидел, опершись о стенку. Потом устало улёгся.

— Где Кондрат? — спросил он тихо.

— Обоз с оружием в Хлынов увёл, обещал вскоре вернуться.

— Быстро не получится. Обоз медленно идёт. Ты как?

— Повезло — ни одной царапины.

— Говорил же тебе: лежи в санях — пронесёт. Мишка не стал говорить Косте, что и он внёс посильный вклад в победу над противником. Ещё подумает, что он хвастается.

— Ты спи, Костя, тебе сил набираться надо. Кондрат убитых врагов счёл, говорит — три десятка и ещё два.

Костя удовлетворённо кивнул головой и закрыл глаза.

Проснулся он к вечеру. Мишка перевязал ему рану на бедре, покормил, и тот вновь уснул. Михаил по-прежнему ощущал чрезмерную усталость, понимал, что и ему надо бы отоспаться, но ушки на макушке держать надо было. Вдруг Косте его помощь понадобится?

Одно плохо — за кормёжку табуна платить много приходилось. Лошадь нельзя зимой одним овсом кормить, ещё и сено надобно. А когда лошадей больше трёх десятков? Мишка нетерпеливо ждал, когда же Кондрат, наконец, объявится. А если деньги кончатся раньше, чем он вернётся?

Кондрат с тремя конными воинами объявился на четвёртый день.

Глава 10

Костю бережно перенесли в сани, укрыли медвежьей шкурой — под ней любой мороз не страшен. Мишка уселся за ездового. Конные гнали следом табун лошадей и несли охрану.

Добрались до Хлынова скоро. Костю сразу домой доставили, перенесли на руках в горницу. Он сопротивлялся, хотел сам идти.

— Не сопротивляйся, рану разбередишь, — сказал как отрезал Кондрат, и Костя подчинился.

— Сани с лошадью куда девать? — поинтересовался Мишка.

— Да забери себе. У нас сейчас верховых лошадей трофейных полно, зачем нам ездовые?

Мишка приехал на санях домой, завёл лошадь в стойло. Всё бы хорошо, да кормить её нечем — не знал ведь, что прибавка в хозяйстве ожидается.

Митрофан, поздоровавшись, осмотрел лошадь:

— Молодой мерин-трёхлетка, изъянов не нашёл, покупка хорошая, — чётко, как бывший воин, доложил он.

— Вот тебе деньги. Сходи на торг, купи овса да сена — животину кормить надо. Сам с мешками не надрывайся — амбалов найми да сани.

— Исполню, Михаил.

А Мишка домой и — спать. Устал он за эту поездку — и физически и морально. Столько трупов сразу, и не чужих. С воинами этими он за одним столом ел-пил, а потом их убитыми на сани грузил, окоченевшими уже.

Ему самому убивать не нравилось. Понятно, в бою времени раздумывать нет. На тебя нападают — ты обороняешься. А вот после боя, ночью, даже если устал и спать охота, во снах убиенные твоей рукой к тебе приходят, и приходится весь кошмар переживать заново, и не один раз. Нет, не для него служба воинская, и Мишка это хорошо знал.

Через неделю Костя уже ходил, морщась и прихрамывая. И Мишку, пришедшего справиться о его здоровье, встретил приветливо:

— Садись. Рассказал мне Кондрат, что вёл ты себя в том бою достойно, и не один из нападавших был тобою уничтожен. Не ожидал сей храбрости, достойной воина бывалого, а не купца, юного годами. Прости, что в свару тебя втянул. Зато теперь враги мои присмирели. Как же — добычи лёгкой ожидали, а потеряли своих людей. И, скажу я тебе, довольно опытных. Не разбойный сброд против меня послали — воинов бывалых. Жаль, что столько ратников русских бесславно полегло с обеих сторон. Им бы против врага настоящего сразиться — с татарами теми же. Но — что вышло, то вышло. Как ты?

— Я по твоему совету в Соль-Вычегодск намеревался, да вот решение твоё все планы нарушило.

— А при чём здесь я? — удивился Костя. — Чем мои ранения тебе мешают?

— Ну, как же — за тебя переживал. Всё-таки я не из врагов твоих.

— Это верно. Видишь, как случай судьбами людскими играет? Могли ли мы с тобой оба подумать тогда, когда ты меня с Василием на Вятке спас, что знакомство наше в дружбу долгую перерастёт? И ведь как получается — то ты мне поможешь, то я тебя выручу. Ты в Соль-Вычегодск ехать ещё не раздумал?

— Нет, собираюсь. Наши купцы с обозом скоро туда за солью пойдут, и я с ними.

— Правильно. Всем гуртом ехать веселее и от разбойников отбиваться сподручнее. Много их развелось в последнее время. Государство единое нужно и рука твёрдая, чтобы все тяжёлую длань государя чувствовали и боялись. Человек ведь так устроен — или пряник должен быть, или кнут.

— А вера?

— И вера на том построена! Согрешишь — наказание получишь, хоть и на том свете. Разбойники, тати и убийцы тоже ведь в церковь ходят, молятся, а дела свои гнусные творят. Здесь, на земле должны они получать наказание за мерзость, которую творят. Тогда и порядок будет.

Странно как-то… О чём бы Михаил с Костей не говорили, всё сводилось к тому, что необходимо одно княжество великое и правитель один.

И Мишка всё больше склонялся на сторону Кости. Может — оно и правильно? Деда с бабкой он почитал и уважал, но делами и домом правил единолично.

А через неделю, когда уже снег толстым покрывалом землю укрыл, Мишка на своих санях вместе с купеческим обозом выехал из Хлынова. Обоз на полночь, на север направлялся. Кто-то из купцов путь держал в Великий Устюг — за мехом белки да песца, другие — чуть подальше, в Соль-Вычегодск, за солью, товаром ценным и нужным. Без неё и за стол не сядешь — еда безвкусной будет, и рыбу не посолишь, не говоря уж об огурцах.

Мишка не один ехал — с Саввой. И по возрасту Савва ненамного его старше — есть о чём поговорить в пути дальнем, и охотник он неплохой, и в бою не оплошает. Арбалет свой Мишка тоже взял — вместе с мешочком, в котором болты были, и саблей трофейной.

Обоз большой получился — о двадцати санях, потому тянулся медленно. На третий день едва Шадрино миновали. И по льду Моломы — вверх. Только река, не доходя до Лодейно, влево ушла.

Через десять дней до Великого Устюга, что стоял на слиянии Сухомы и Северной Двины, добрались. Часть купцов с санями здесь осталась, другие по льду Двины за Вычегду направились, а там и Соль-Вычегодск. Городишко маленький, однако солью славен. И ходят по ней зимой обозами санными, а летом — на судах. Поморы с севера — на ногах, новгородцы — на ладьях, остальные — на ушкуях да стругах.

Соль была везде — в амбарах, лавках купцов, в мешках на причалах. И везде люд торговый, приезжий только и говорил, что о цене на соль здесь, в Соль-Вычегодеке, и в своих землях.

Почти каждый славянин носил с собой в котомке или на поясе мешочек с солью, наполовину перемешанной с перцем. Солили круто. Потому и соль была товаром ходовым.

Мишка подошёл к делу обстоятельно. Поговорил с местными, узнал, сколько стоит солеварня и от чего цена зависит. И только выяснив все нюансы — вроде близости реки к солеварке и производительности скважины, решился на покупку.

Солеварня отражала процесс добычи. По деревянным трубам соль в виде рассола поступала в чаны, разливалась по жаровням — огромным сковородам или, правильнее — противням, потому как они были квадратными. Под противнями горел огонь, вода выпаривалась, а соль оставалась. Поскольку иногда куски соли были крупными, то она пропускалась ещё и через мельницу. А дальше — в мешки и на продажу.

Процесс простой, как медная полушка. Мишка увидел раз и всё понял. Затрат на оборудование — минимум, нужны только рабочие руки и хороший управляющий.

После покупки солеварни — причем вместе с рабочими — Мишка нашёл-таки управляющего, переманив его с соседней солеварни выгодными посулами. Пригласил человека, показал солеварню, спросил, сколько мешков соли она может выдать в неделю. Человек был опытный, знающий, потому сразу сказал — полсотни мешков, и сверху — пять, не больше.

Жалованье управляющему Гавриле Михаил положил, как у всех, но оговорил, что пятьдесят мешков — его, а всё, что сверху добудут — личная доля управляющего. Личная заинтересованность — основа любого дела. Тогда управляющий спать не будет — и неисправность устранит, и свои пятьдесят мешков Мишка получит. С них ведь ещё налог платить надо да жалованье рабочим.

Михаил захватил с солеварни мешок в сани — не возвращаться же пустым. Больше грузить не стал — дорога впереди дальняя. С частью обоза в Великий Устюг вернулся, а там оказалось, что не все купцы ещё товар купили. Пришлось останавливаться на постоялом дворе.

Мишка об этом и не пожалел. В трапезной, на первом этаже постоялого двора собирались купцы — всё люди солидные. После выпивок да сытного обеда велись неспешные разговоры о видах на урожай, о предполагаемых ценах на рожь и пшеницу, о стоимости мехов, тканей и многих других товаров. Пересказывались новости из других городов и княжеств — купцы-то прибыли за солью из самых разных мест, были даже из княжества Литовского.

Сидя за столами, они делились наболевшим — как уберечься от надоевших разбойников, в каких городах торговые пошлины ниже — своего рода купеческое собрание. Учитывая, что одни купцы уезжали, а другие приезжали, посиделки такие длились каждый день, с утра до вечера.

Мишка для себя много нового узнал. А одна новость не понравилась: вотяки, почти соседи с восхода, начали вести себя, как казанцы. Обозы грабили, на деревни и сёла нападали. Сбивались в шайки, руководимые племенным вождём, да совершали набеги. Города не трогали — сил не хватало.

У князей руки не доходили дать им укорот. А с другой стороны — охраняемых границ нет, только редкие порубежные заставы, да и то — со стороны наиболее вероятного удара — от Казанского ханства и Дикого поля.

Не было у князей столько воинских сил — охранять порубежье и держать в центре княжества дружину. О нападениях узнавали с опозданием — от гонцов да по дымам пожарищ. Пока соберутся да доскачут до места — малочисленная, а потому мобильная шайка уже скрыться успевает на своей земле вместе с полоном и трофеями.

Дня через два купцы закупили товар, а на следующий день выехали из Устюга. Обоз был велик, поскольку к хлыновцам присоединились с санями купцы из других мест.

Мишка начал считать сани, насчитал до полусотни, сбился, плюнул и уселся на мешок с солью. Савва гордо восседал на месте ездового. Их сани были в первом десятке, и на изгибах санного пути Мишка, оглядываясь, мог видеть весь длинный санный поезд.

Через неделю они проехали Лодейно — половину пути. Тут от обоза отделилась небольшая часть — направо отвернули, ко Владимиру.

День был солнечный, на лёгком морозце ярко искрился снег. Лошадь бежала бодро — и то сказать, в санях мешок соли да двое ездоков. Это не как у некоторых — по десять мешков, а то и более грузили. У таких на пригорках лошадь сани вытянуть не могла, седоки соскакивали и подталкивали их. Впрочем, засидевшиеся на санях ездовые да купцы и рады были ноги поразмять — толкали сани с гиканьем и шутками.

За шумом и смехом Мишка не сразу услышал приближающийся слева шум скачущей конницы. Голову случайно повернул — и замер от удивления. По полю, наперерез им, неслись всадники. Далековато пока были — с полверсты, не меньше, но солнце, отражавшееся от сабель в поднятых руках, выдавало не самые добрые намерения.

— Тревога! — Мишка вскочил на мешок с солью и показал рукой налево. — Сани в круг ставьте!

С задних саней ответили:

— Ты чего раскричался? Тоже наши, порубежники! Хоть и купец ты, а молод ещё мне указывать!

Некоторые купцы слова Мишки услышали, засуетились. В выгодном положении оказались купцы, которые меха везли. Шкурки — они ведь объёмные, но лёгкие.

Ездовые стали нахлёстывать коней, стараясь уйти по санному следу в близкий уже лес — всего-то саженей триста и оставалось. Там дорога узкая меж деревьев вилась. Поставить сани поперёк — пяток охранников сотню сдержат.

Мишка медлил сначала, лихорадочно размышляя — что делать? Но потом, видя, как быстро приближаются всадники, решился.

— Савва, руби постромки! Садимся на лошадь — и в лес!

Савва широким и тяжёлым ножом рубил постромки. Мишка перебросил через плечо сумки с арбалетными болтами и взлетел на спину лошади.

— Садись за мной!

Савва схватил лук и колчан, что в санях лежали, и устроился за Мишкой. Ударил каблуками в бока. Лошадь потрусила неспешно. Не верховая она — тягловая, быстро бежать не привыкла. Савва вытащил из колчана стрелу и наконечником уколол лошадиную ляжку. Лошадка взбрыкнула и побежала более резво.

Пришлось забирать от санного пути правее.

Пытаясь вырваться вперёд, двое саней столкнулись, образовав затор. Соскочившие ездовые пытались растащить сцепившиеся сани.

«Глупцы! — подумал Михаил. — Бросать сани с грузом надо и верхами уходить — жизнь дороже».

В обозе тоже оценили опасность. Несколько человек резали и рубили упряжь и верхом уходили по целине — рядом со стоявшими на санном пути санями. Охранники, правда — немногочисленные, пытались собраться в кучу и организовать оборону.

Савва подгонял лошадь, а Михаил периодически оглядывался.

Впереди них скакал на лошади купец в тулупе до пят — расстёгнутые полы его развевались на ветру. Он тоже поглядывал назад. За Мишкой, изрядно отстав, погоняли лошадей ещё двое купцов из обоза.

Наконец-то лес. Въехав на узкую дорогу, Мишка остановил лошадь. Оба всадника спрыгнули на землю и побежали к опушке. Мимо них проскакали отставшие.

— Чего встали? Уходите! — крикнул один из них.

Мишка узнал его — видел в трапезной постоялого двора. Купец потерял шапку, волосы его были всклокочены, в глазах — ужас.

Нападавшие приблизились к обозу, и теперь их можно было рассмотреть. Лиц, конечно, видно не было, но по одежде понятно — вотяки. Ещё издали они начали осыпать охранников стрелами, и многих ранили. А подскакав поближе, стали рубить их саблями.

Некоторые из ездовых и купцов в страхе бежали от обоза в чистое поле, не осознавая, что пешему от лошади не убежать. Заметив, что некоторые купцы верхами скрылись в лесу, от основной группы отделилось несколько всадников и по санному следу поскакали в сторону Михаила. Тот стал взводить тетиву арбалета, наложил болт. Савва уже стоял рядом с луком на изготовку, укрывшись за толстым стволом сосны.

Не отрывая взгляда от приближающихся всадников, он, обращаясь к Савве, сквозь зубы процедил:

— Как приблизятся, стреляй в правого, а я — в левого. За этими двумя, похоже, ещё один. Видно плохо!

Мишка спиной опёрся о ствол дерева. Пожалуй — пора, расстояние до нападающих уже меньше ста шагов, и с каждым мгновением оно сокращается.

Глубоко вдохнув и задержав дыхание, Михаил поднял арбалет, прицелился и нажал на спуск. Справа тут же щёлкнул лук Саввы. Удачно! Оба всадника упали с лошадей.

За ними скакал ещё один. Увидев гибель товарищей, он попытался повернуть лошадь, но на снегу это сделать непросто. Лошадь оскользнулась и упала. Всадник кубарем покатился по снегу, но тут же вскочил и бросился к лошади. Савва выстрелил дважды — подряд, и вотяк упал со стрелой в спине.

Неожиданно Савва бросился к упавшему.

— Куда? Стой! — крикнул Мишка.

Но Савва бежал, не обращая внимания на его крики. Мишка подумал: «Наверное, лошадей поймать хочет. Нам же вдвоём на одной далеко не уйти».

Однако лошади убитых не дались, отбежали в сторону. Мишка стал взводить пистолет, а когда поднял голову, Савва уже бежал назад, держа в одной руке два колчана со стрелами, а в другой — свой лук.

— Вот, — задыхаясь от быстрого бега, показал он свои трофеи, — стрелы забрал, теперь нас с дороги не собьёшь. Я убитых осмотрел — вотяки.

Главное — брони на них нет, в кожухи овчинные одеты.

— Не стоило жизнью рисковать из-за стрел, — укорял его Мишка.

— Они сейчас, как обоз растерзают, за нас возьмутся да за тех, кто в поле убежал, — резонно ответил Савва. — Как тогда без стрел?

Он был прав. Оба с напряжением всматривались в картину схватки. Конечно, вотяки успели уже посечь стрелами немало охранников. Но когда они приблизились, и преимущество в луках пропало, в бой кинулось большинство обозников — ездовые, купцы — кто с топорами, а кто и с саблями.

Бой был отчаянным, потери несли обе стороны. Из полусотни нападавших в живых осталась едва ли половина. Ведь вотяки хотели не только груз обоза трофеем взять, но полон, чтобы потом выгодно продать пленных казанцам. Обозники это тоже понимали, и потому дрались отчаянно — никому не хотелось провести остаток дней в рабстве.

Но преимущество конного над пешим, так же как и сабли над плотницким топором неоспоримо. Если бы сразу, как только Мишка заметил опасность и поднял тревогу, его послушались и, не теряя времени, поставили сани в круг, обороняться было бы легче, и — кто его знает, может и отбились бы. Только говорить об этом было уже поздно.

Бой стих. Вотяки связывали пленных и кидали их, как снопы, в сани. Командовал всем вотяк в шлеме, по всей видимости — предводитель. Он махнул рукой, и несколько вотяков поскакали в поле ловить убежавших.

Мишка скрипел зубами от бессильной злости.

— Савва, можешь из лука достать вон того — в шлеме?

— Я уже давно его приметил, только боюсь — далековато.

— Попробуй — что мы теряем?

Савва несколько раз поднимал и опускал лук, потом замер и выстрелил. Оба с напряжением и надеждой вглядывались вперёд. Есть попадание!

Всадник покачнулся и поник на шею лошади. Вотяки стащили его с коня и, уложив на одни из саней, засуетились вокруг него. Савва сплюнул.

— Не убил — ранил только. Говорил же — далеко, стрела на излёте была.

В сторону Мишки и Саввы направились несколько конных. Видно — отомстить решили. Ещё издалека они стали пускать стрелы из луков. Да что толку? Они стрелков не видели, поскольку Мишка и Савва укрылись за стволами деревьев. И лишь когда всадники приблизились и стали видны их лица, оба одновременно шагнули вперёд из своего укрытия и сделали по выстрелу. Двое вотяков слетели с лошадей, а Мишка с Саввой снова вернулись за деревья. Михаил опёрся спиной о ствол, быстро взвёл тетиву, наложил болт и осторожно выглянул из-за дерева. Трое оставшихся вотяков повернули лошадей и гнали к обозу. Платить такую дорогую цену за месть они явно раздумали.

Савва и Мишка сделали ещё по выстрелу. Удалось убить ещё одного вотяка — он упал с лошади и тащился за ней по снегу, поскольку нога его застряла в стремени.

Конные в поле настигли убегавших и гнали их к обозу. У саней их связали, надавали тумаков и бросили сверху на их же товарищей. Вотяки спешились, обошли убитых русичей и своих, собрали и уложили в сани оружие. Собрались кучкой около саней с раненым предводителем и переговаривались, яростно размахивая руками. Потом, видимо приняв какое-то решение, разбежались по обозу. Привязали уздечки лошадей к впереди стоящим саням. На первую лошадь обоза уселся вотяк, и обоз тронулся. Он свернул с санного пути и направился по их же следам на восток.

— Домой направились, суки! — выругался Савва. — Что делать будем?

— Сам не знаю, — признался Мишка. — Одна лошадь на двоих, быстро ехать не сможем. За помощью надо. Тут ближе всего Шадрино.

— Туда уж небось наши беглые купчики с обоза к вечеру заявятся. Как оглашенные гнали от страха. Так что поперёд нас будут, если лошадей не загонят.

Михаил задумался.

— Шадрино — село крупное, однако дружины там нет. Захотят мужики хлыновские купцов выручить или нет — вот в чём закавыка. А ежели ждать, пока купцы до самого Хлынова доберутся да помощь назад приведут, не один день пройдёт!

— А ежели снег пойдёт, то все следы скроет, — подхватил Савва. — Тогда не найти гнезда вотяцкого, а обозники в неволе сгниют.

— Правильно думаешь, охотник. Мыслю — по следу идти надо.

— Я один пойду, — твёрдо заявил Савва. — Ты правильно сказал, я — охотник. Следы на снегу читаю, ночью в лесу не замёрзну, себя не обнаружу. Двоим рисковать смысла нет. К тому же укрыться сложнее, быстрее обнаружить могут. Лошадь у нас одна, вот и скачи на выручку. Из Шадрино людей проведёшь — хорошо, ну а не получится — тогда в Хлынов, к воеводе. Ты с Костей на короткой ноге, он в помощи не откажет.

Мишка думал недолго.

— Согласен, разумно говоришь, — он обнял Савву. — Ты береги себя, не рискуй попусту. Я обязательно с подмогой вернусь. Жди в Шадрино, или здесь, на этом месте. Удачи тебе!

— И тебе Бог в помощь.

Мишка взгромоздился на лошадь. Неудобно без седла, ногам опоры нет. Однако приспособился кое-как. К вечеру в Шадрино въехал. На верховой лошади, да с седлом, было бы быстрее. Однако, как не погонял он лошадку, с галопа она переходила на рысь, а затем и на шаг. Тягловая — что с неё взять?

В селе еще светились окна. Мишка постучался в ближайшую избу.

— Где староста проживает?

Ему показали. Оказалось, купцы с обоза уже были у старосты, и он знал о нападении. Зевнув и почесав под мышкой, он заявил:

— Не согласны мужики шадринские обозников хлыновских выручать. Кабы свои, шадринские были, — другое дело. У каждого — семья, а дело опасное. Из оружия только топоры, куда с ими на супостата?

Однако в ночлеге Мишке не отказал, Лошадь в свою конюшню поставил, овса задал. Но утром отказали седло продать — нет у нас шорника. Тебе продам — как сам буду? Так и пришлось Мишке ёрзать и зад отбивать на спине лошадиной. Гнал без остановок. Жалко животину, но обозники русские в беде, выручать надо.

Через два дня он въехал в Хлынов — уже затемно. Уж и ворота городские заперты были, еле упросил стражу впустить. И — сразу к Косте.

— Выручай, воевода. Обоз в беду попал — вотяки напали, людей побили, а большею частью в полон попали. Я уж не говорю о лошадях да товарах.

— Да где я тебе тех вотяков сыщу? Они в лесах глухих обитают.

— У меня по следу ушкуйник мой пошёл, Савва — из охотников бывших. Он выследит.

Костя сразу оживился.

— Это меняет дело! Давно пора вотякам укорот дать. Завтра с утра будь здесь; сотню выделю — дорожку покажешь.

— И ещё просьба, Костя. Лошадь у меня тягловая да без седла. Как вотяков увидел, постромки перерубил и — в лес. Дай хоть какого-нибудь верхового коня. Костя хохотнул.

— Своя мошна от денег ломится, а верхового коня не купил! Жадность замучила?

— Да ты же знаешь — я товар на ушкуе вожу. Зачем мне лошадь?

— Ладно, найдём тебе конягу посмирнее. Мишка добрался до дома, отдал лошадь Митрофану, сам похлебал щей — и в постель. После вторых петухов Лиза растолкала его.

— Ой, хозяин! У дома людей полно, при оружии! Не случилось бы худого!

Мишка поднялся, быстро оделся и вышел. У ворот стояло десять верховых — в тулупах, при оружии.

— Долго спать изволишь, купец! Готов ли?

— Поесть не успел.

— Потом подхарчишься. Садись, — Мише подвели верхового коня.

— Садись, не бойся — он смирный! Воины засмеялись.

Подъехали к дому воеводы, а там уже сотня дожидается. На крыльцо вышли Костя с Кондратом. Увидев Мишку, они поздоровались.

— Ну вот, Кондрат, и проводник твой. Знаком?

— Ещё как!

— Тогда езжайте с Богом и возвращайтесь с победой. Сам бы поехал — аж руки чешутся, да не могу, дел много.

Мишка с Кондратом ехали впереди колонны. Только в полуверсте, опередив их, скакали двое дозорных.

— Кондрат, ты же десятником был?

— Был, а ноне — сотник! — гордо заявил Кондрат.

— Прими мои поздравления! — прокричал Михаил.

Дальше скакали молча. Попробуй, поговори, когда трясёт и встречный ветер слёзы из глаз выжимает.

К вечеру до Шадрина добрались. А там — на постоялый двор. Мишка — сразу к хозяину: «Нет ли у тебя на постое худощавого парня именем Савва?»

Хозяин мотнул головой.

— Два дня постоялый двор пустой. Боятся обозники ездить.

Понятное дело — в Шадрино, Лодейно и Хлынове весть о нападении на обоз разнеслась мгновенно.

Проснулись рано и, едва рассвело, отправились в путь.

К полудню Мишка узнал знакомые места. Вот дорога в лесу, где они с Саввой отбивались от вотяков. Вот поле, где напали на обоз. Там ещё стояло несколько брошенных пустых саней, валялись слегка припорошённые снегом трупы русичей и вотяков. А где же Савва? Договаривались же здесь встретиться!

— Ну, где твой охотник? — сурово спросил Кондрат.

— Договаривались, что он здесь ждать будет. Может, вотяки далеко ушли? Не успел он вернуться?

— В какую сторону они ушли?

— Сюда, — махнул рукой Михаил.

На снегу ещё были видны следы конных копыт и саней. По ним и двинулись дальше. Местами — особенно в низинах — следы терялись под снегом. Тогда дозор впереди описывал широкий полукруг, и след вновь находили.

К вечеру остановились на стоянку в лесу. Лошади обгрызали еловые ветки. Костёр не разводили, боясь себя обнаружить. Спали на снегу, хорошо — полушубки овчинные тёплые. Ноги только мёрзли в сапогах. Валенки бы сюда, да в них не повоюешь — даже ноги в стремя не вденешь.

Утром снялись со стоянки быстро. Дозор следы отыскал. В лесу-то они сохранились лучше, чем в поле да лощинах.

Было уже за полдень, когда дозор увидел и задержал мужчину. Это оказался Савва.

— Прости, Михаил, не успел вернуться. Коня нет, лыж нет, а по снегу идти быстро не получается.

— Ты нам главное скажи — вотяков не упустил? — вмешался Кондрат.

— Нет, до места выследил. Вёрст через десять деревня ихняя — с полсотни домов. Пленных в амбаре большом заперли. Из похода вотяков двадцать два человека вернулось — я счесть успел. И в деревне ещё два десятка воинов оставалось. Вождь ихний, которого я стрелой ранил, помер. Если я не ошибаюсь, сегодня хоронить будут его или сжигать. Какие у них порядки, у этих язычников, — кто его знает.

Савва замолк. Кондрат сплюнул.

— Ежели они язычники, то на похоронах жертву человеческую приносят.

— Тогда чего мы стоим? — горячо воскликнул Михаил. — Савва, веди!

Савве дали коня из запасных, и сотня по его следам пошла к вотякской деревне. Но как не торопились они, а почти полдня ушло. Быстро по лесу не поедешь — ноги коням сломать можно, попади копыта в барсучью нору или на кучу валежника — поди разгляди, что там под снегом.

К вечеру вернулись дозорные.

— Впереди, в полуверсте, деревня ихняя. Суетятся чего-то, поленья в центре складывают — вроде костёр большой палить хотят.

— Савва, проводником будешь. Веди два десятка вокруг деревни. Надо, чтобы ни один вотяк не ушёл. Мужчин всех убить, стариков — тоже. Женщин и детей — в плен. Продадим их потом татарам. Пусть на своей шкуре испытают, что вятичам готовили, — жёстко распорядился Кондрат.

Савва с воинами уехали. Выждав время, Кондрат сказал:

— Приготовились!

Воины скинули полушубки и шапки, из чересседельных сумок достали и надели шлемы. Запасные кони и полушубки остались под охраной двух воинов.

— Вперёд, — только молча!

Конный отряд выбрался из леса на обширный луг вокруг деревни, рассыпался полукругом и начал разбег. Воины выставили вперёд копья. Мишка стоял рядом с Кондратом. Копья у него не было, да и пользоваться им он не умел — держал в руках заряженный арбалет.

В деревне их заметили поздно. Большинство жителей собралось вокруг огромного костра, и лишь случайно кто-то из них заметил чужих воинов. Тут же поднялся крик, женщины и дети кинулись по домам, надеясь укрыться. Вотяки-мужчины пытались выстроиться цепью и организовать оборону.

Мишке вспомнилось вдруг, что вотяки так же напали на обоз, а русские пытались защищаться. Сейчас ситуация поменялась с точностью «до наоборот».

Удар конницы был сокрушительным. Снег окрасился кровью. Не меньше половины мужчин были смяты первым ударом. Мишка заметил, как из деревни, схватив детей, бежали к противоположной опушке женщины. Но навстречу им выезжали русские конники.

В центре улицы, на небольшой площади ярко полыхал громадный костёр, на самом верху которого виднелось тело убиенного вождя. Пламя уже добралось до него, тело корчилось, и смотреть на это было жутковато — казалось, что вождь ожил и хотел подняться, чтобы встать на защиту деревни.

Воины дрались с вотяками на саблях. Мишка держался чуть позади. Неожиданно он заметил, как один из вотяков схватил горящую головешку и побежал от места боя в сторону. Мишка почуял неладное и ударил коня пятками в бок, пустив вскачь за вотяком.

Избы уже заканчивались. Вотяк подбежал к большому амбару.

«Поджечь хочет! — вспыхнуло в мозгу у Мишки. — Там же пленники!»

Он остановил коня, вскинул арбалет, и только вотяк замахнулся горящей головней, чтобы закинуть её на крышу из соломы, как Мишка нажал на спуск. Вотяк рухнул в снег, головня, зашипев, погасла.

Мишка подбежал к амбару. На крепких двустворчатых дверях висел пудовый железный замок.

— Самому не сбить! — отчаялся Мишка. Он заскочил внутрь ближайшей избы и остановился, оглушённый визгом женщин и детей, забившихся в угол.

— Топор давай!

Женщины испугались ещё больше, визг перешёл в вой. Видимо, они решили, что русский хочет разбить им головы.

— Топор давай, мать вашу! — выругался Мишка.

Одна из старух указала на дверь.

«Выгнать хочет, что ли?» — подумал он. Потом дошло — инструменты в сенях лежат, в самих комнатах их не хранят.

Впопыхах он пробежал сени, не заметив развешанного на стене инструмента. Схватив топор, вернулся к амбару, обухом топора двумя ударами сбил замок и отворил одну створку двери.

— Выходи, люд православный, свобода!

Из проёма выглянуло несколько испуганных лиц.

— Да это же купчик молоденький, из обоза нашего!

И тут же из амбара посыпался народ. Оказалось, что тут сидели в заточении не только хлыновские обозники. Были и устюжане — даже люди из Ярославля и Владимира.

Большую партию живого товара для продажи приготовили вотяки. Кто-то благодарил Мишку за спасение, некоторые, не веря в освобождение, бросились в лес. Были и такие, кто, выломав жерди из забора, побежали по улице к центру, надеясь встретить обидчиков и поквитаться.

Мишка взял лошадь под уздцы и повёл к площади.

Бой уже закончился. Недалеко от костра сидели на снегу связанные вотяки. Сюда же подтянулись и освобождённые пленники.

— Что с ними делать будем? — с коня вопрошал Кондрат.

— Смерть! Смерть им!

Не раздалось ни одного голоса в защиту.

— Повесить! — распорядился Кондрат.

Воины шустро перекинули верёвки через ветки деревьев, и вскоре все пленные вотяки уже были повешены.

— Как тати поганые сдохли, а не воинами в бою погибли! — сплюнул Кондрат. — Идите по домам, забирайте сани и своих лошадей.

И сами воины тоже пошли по избам — собирали трофеи: шкурки зверей, оружие, железные изделия.

На околице формировался обоз. Купцы, отыскав своих коней и сани, выезжали на окраину деревни. Женщин и детей, разрешив им одеться, сажали в сани. По избам как ураган прошёлся — забрали всё, что имело мало-мальскую ценность.

— Поджигай! — скомандовал Кондрат. Воины в факелами подожгли всё — избы, хлева, амбары, сараи.

Вскоре вся деревня превратилась в один большой костёр. Жар стоял такой, что его ощущали на большом расстоянии, и под санями таял снег.

— Ещё одному разбойничьему гнезду пришёл конец. И так будет со всеми, кто не хочет жить в мире с соседями! — громко, так, что слышал весь обоз, сказал Кондрат. — А теперь — в Хлынов.

Они отошли от горящей деревни вёрст на пять и стали на ночёвку. Мишка спросил у Кондрата:

— Чего было деревню жечь? Переночевали бы в тёплых избах, пленных жителей — в амбар, а поутру бы уже и тронулись.

— Неразумно! Никто не может быть уверен, что кто-то из жителей не сбежит, да и с соседней деревни воинов не приведёт. К тому же я свою сотню знаю. Пока всё пиво из погребов не выпьют, не остановятся. Имеют право — деревню на меч взяли. А башкой своей не думают, что опасно. Вот и увёл их от греха подальше.

Объяснение простое. Мишка думал иначе, не зная психологии победителей. Правда, воины и здесь пили найденное в деревне вино, но украдкой. Потому как пить в походе в боевых условиях — серьёзный проступок. Учует сотник — дома, в Хлынове, придётся плетей отведать.

Едва рассвело, они стали собираться в путь. К Кондрату подошёл один их десятников:

— Какого чёрта взяли их в полон, сам не пойму. Из-за темноты, что ли?

— А что такое?

— Да старух полно.

— Заруби их, и вся недолга. Все равно татарам их не продашь.

— Кондрат, постой, — встрял в разговор Мишка, — не бери грех на душу. Тебе они не нужны — так отпусти.

— Эка удумал] — выругался десятник. — Где же это видано — полон отпускать?! Хотя бы выкуп получить.

— Кондрат! Всё равно их не продашь — отпусти. Деревня их сожжена, сыновья и мужья убиты. Куда им возвращаться?

— Известно куда — в соседние деревни.

— Вот! Придут и расскажут, что воины их на русский обоз напали. А не прошло и седмицы, как заявились в деревню русские воины. Женщин и детей в полон взяли, воинов убили, деревню сожгли. Как думаешь — будет ли у других воинов желание беспокоить наши земли, обозы грабить? Да они трижды подумают, чтобы на свои жилища беды не навлечь.

Кондрат подумал, хлопнул Мишку по спине. А кулаки у него пудовые, рука тяжёлая — тот аж присел.

— Мудр не по годам, как змей-искуситель. За то тебя Костя и жалует. Быть по-твоему.

Кондрат повернулся к десятнику.

— Слышал? Отпусти с миром.

Воины пошли по обозу, отыскивая старых, больных да калечных, — отвели их в сторону. Набралось изрядно.

Кондрат встал на сани.

— Эй, вы! Мы вас освобождаем, идите себе с миром. Соплеменники не оставят вас без крыши над головой. И передайте своим воинам и вождям — впредь так будет всегда. Ежели кто нападёт на наши деревни, сёла или обозы, сам будет наказан. Наше возмездие постигнет всех, и ваша деревня — только первая. Пусть убоятся! Хотят жить мирно — пусть торговать приезжают. Ну а если руки чешутся саблей помахать, так мы эти руки обрубим.

С этими словами Кондрат спрыгнул с саней. Пленные и воины слушали его речь с удивлением. Мишка, знавший Кондрата и ранее, подумал, что такой длинной речи от него он не слышал никогда.

Старухи, не веря в своё освобождение, потихоньку побрели по санному следу назад, к сожжённой деревне. Оглядывались сперва часто, опасаясь каверзы — не начнут ли русские в спины из луков стрелять? Так и ушли.

А обоз, вмиг полегчавший, отправился дальше, на Шадрино. Засветло еще встали на постой. Для воинов переход был плёвый, но освобождённых обозников и пленных надо было кормить, да и замёрзли они за день пути.

Всё-таки, с остановками и ночёвками, обоз добрался до Хлынова. Когда в городе узнали, что обоз с освобождёнными невольниками на подходе, то семьи купцов и ездовых вышли встречать его прямо к городским воротам. Радостные возгласы, объятия, слёзы радости.

Мишка слез с коня — так же, как и Савва. Они отдали поводья воинам и простились с Кондратом.

— Славные вы парни, ей-богу, — есть в вас жилка воинская. С удовольствием взял бы вас в свою сотню.

— Костя тоже обещал к себе в сотню взять, да не сдержал обещания, — смеясь, ответил Мишка. Потом серьёзно: — Не моё это.

— Жалко, хорошие бойцы пропадают.

А поутру Мишка проснулся известным человеком. Пошёл по городу, а купцы — в годах, с сединой в бороде! — первыми шапку ломают.

— Доброго здоровья, Михаил. Заходи, коли что надо, ко мне в лавку, за полцены любой товар отдам.

Приятно Михаилу — послужил городу и купечеству. Не забыли люди, что Михаил не бросил обозников в беде — сам от врагов отбился и помощь привёл. А ещё — он сам, один к амбару с пленными добрался, не дал вотяку его поджечь, замок сбил и полон выпустил.

— Молод, а храбр и разумен, — шептали за спиной.

— А главное — надёжен, — добавляли купцы. А купчихи говорили дочерям:

— И холостой пока. Вот бы нам в мужья такого — и тебе, дуре! Сколь говаривала — учи грамоту!

Даже больше того. Днём отправился Михаил на торг сани покупать — вместо брошенных в поле. Так мастеровые сами выбрали лучшие и отдали за полцены. Мишка был горд и доволен. Торговать удачно и состояние приумножать — это одно, а добиться, чтобы тебя серьёзные люди уважали — дорогого стоит. Люди ведь не дураки. Один обозник сказал, что видел в лесу, как Мишка с человеком своим — Саввой — отстреливался от вотяков. Воины из сотни Кондрата даже оговорились, что в Хлынов примчался на тягловой лошади без седла молодой купец, и он проводником до вотяков был. Опять же обозники клялись, что Мишка замок с амбара сбил да их освободил, не дав живьём сгореть. Так и выстроилась в людском сознании цельная картина происшедшего.

Конечно, не будь воинов, у Мишки ничего бы и не получилось. Но на то она и дружина, и сотники-воеводы при ней, чтобы жителей хлыновских защищать. Это как-то само собой подразумевалось.

Как-то при встрече Костя заметил:

— Ей-богу, если бы сейчас были выборы старшины купеческой, то тебя бы выбрали, несмотря на молодость.

— Зачем оно мне? Постарше и подостойней меня купцы есть, — возразил Мишка.

— Эх ты! Молодо-зелено! Удача сама к тебе в руки идёт, а ты нос воротишь. Парень ты фартовый, сколько знаком с тобой — каждый раз убеждаюсь в этом. Только смотри, удача — штука капризная. Отвернётся от тебя — не вернёшь.

Жизнь как-то наладилась. Торговля в лавке шла. Мишка раз в полгода посещал свою солеварню в Соль-Вычегодске, соль для продажи привозил, чтобы поездка пустой не была, а главное — деньги забирал. Не один раз благодарил в душе Костю Юрьева за подсказку насчёт промысла, подарок ему сделал — шлем с наушниками да бармицей, украшенной серебряной насечкой — подарок, достойный воеводы. Одно жаль — дед с бабкой одряхлели совсем, а потом один за другим и померли. Погоревал Мишка — ведь сиротой остался. Богат и удачлив, лавка с домом есть, а из родни на всём белом свете никого нет. Есть с кем трапезу разделить, пива попить — да с тем же Саввой. С ним после нападения на обоз Мишка вовсе сдружился. Друг — это хорошо, конечно, только родную кровь не заменит.

А недавно встретил на улице Тихона и не сразу узнал его — с русой бородкой и в чёрном монашеском одеянии. Тихон сам окликнул его.

— Михаил, ты ли это?

— Я. Тихон?

— Он самый.

Постояли, поговорили. На прощание Тихон велел кланяться Лизавете, посетовал, что давно её не видел. При упоминании о Лизе глаза монаха подёрнулись грустью, видно — по сердцу ему девушка пришлась.

Двое их теперь в доме остались — Мишка да Лиза. При спокойной и сытой жизни округлилась Лизавета, налилась женской статью. Готовила вкусно, в доме всегда прибрано, за прилавком в лавке — лучшего приказчика и не сыскать. Привык к ней Мишка. Намекали купцы при встречах с Михаилом о дочках своих на выданье, сулили приданое богатое. Только не по сердцу Михаилу была эта суета. Подумал, подумал он, да и предложил Лизавете замуж за него идти.

— Не девка я уже, Михаил, в плену побывала, порченая.

— То не твой грех.

— Тогда согласная я.

Свадьбу сыграли скромную. Не денег было жалко Михаилу — хотелось, чтобы радовались за него друзья, а не малознакомые люди. Павла с Саввой пригласил, Костю Юрьева с Кондратом, да несколько купцов. Все с жёнами пришли. Пили-гуляли три дня, как заведено. Мишка в грязь лицом не ударил — снял трактир целиком. И столы ломились от обилия блюд и выпивки. Эх, только дед с бабкой не увидят, за внука не порадуются.

Послесловие

Мишка благополучно купечествовал в Хлынове ещё полтора десятка лет. Женившись на Лизе — бывшей своей невольнице, обзавёлся двумя сыновьями. Тихон стал монахом, приняв обет безбрачия.

В 1486 году Михаил узнал, что Костя Юрьев с сыном бросил хлыновское войско и ушёл в Москву. Купец не стал дожидаться вероятной опалы от старшины городской за дружбу с изменником. Он продал дом с лавкой и, подняв ценности трофейные в затопленной ладье, переехал в Подмосковье. Там купил каменный дом с землёю в Сергиевом Посаде, перетянув за собой Савву и кормчего Павла.

А ещё через три года, 16 августа 1489 года, была взята столица вятской земли — город Хлынов. Когда «послал князь великий Иван Васильевич всея Руси рать свою на Вятку за их неисправление, князя Данила Васильевича Щеня да Григория Васильевича Морозова и иных воевод со многою силою».

«Изменники и коромольники» схвачены были и отосланы в Москву. «Писались вятчане в слуги великому князю» и приняли московского наместника. Вятская земля окончательно вошла в состав Российского государства.

Пояснения к тексту

1. Пряженцы — пирожки с начинкой.

2. Ушкуй — парусно-гребное одномачтовое судно. Узкое, лёгкое и быстроходное, вмещающее до 20 гребцов — для них имелось 6–8 скамей. Длина судна — до 12–14 метров, ширина — до 2,5 метров, осадка — 0,5 метра, высота борта — до 1 метра, грузоподъёмность — 4–5 тонн. Речной ушкуй меньше морского, но в отличие от последнего имеет трюм под настилом на всю длину судна. Морской же — только в носовой и кормовой частях. Парусное вооружение — один прямой — чаще всего — или носовой парус. Управляется рулевым веслом с боковой части кормы.

3. Золотая Орда — улус Джучи — была образована в 1224 году в составе Великого Монгольского улуса. Территория была значительно расширена сыном Джучи — ханом Вату (1227–1255). Полный суверенитет обрела при хане Менгу-Темире в 1266 году, столица — Сарай-Бату. Основная масса кочевого народа — татары-кыпчаки. Оседлое население — волжские булгары, мордва, марийцы, асы, черкесы, хорезмийцы. С 1312 года Орда приняла ислам. Сарай-Бату был завоеван и разрушен в 1395 году войсками «Железного Хромца» — Тимура. Город был расположен на равнинной местности (развалины его у села Царёв Волгоградской области). Имел 13 мечетей и одну православную церковь.

К середине XV века Орда распалась на десяток самостоятельных ханств. Центральная часть — большая Орда, со столицей Сарай-Берке — прекратила существование в начале XVI века. Деньги Орды — серебряные дирхемы и медные пулы. На момент описываемых событий в Большой Орде правил хан Ахмад, сын Кичик-Мухаммед-хана (1465–1481). В 1480 году хан Ахмад пытался добиться повиновения от великого московского князя Ивана III, впрочем — неудачно. В 1481 году хан Ахмад был убит.

4. Аршин — 0,71 метра. Сажень — 2,13 метра. Верста — 1066,8 метра. Пядь — 18–19 см. Вершок — 4,44 см.

5. Серебряный ордынский дирхем — 1,44 г серебра (называемый иногда таньга, отсюда русская деньга).

Лепр — два дирхема.

Алтын — 5,5 г серебра, равный пяти серебряным дирхемам.

Золотой дирхем, или мисколь — 4,266 г золота.

6. На Руси — серебряная гривна в 204,7 г серебра.

Одна гривна — 300 новгородских денег-новгородок или три рубля. На новгородских деньгах чеканился всадник с копьём, из-за чего их называли копейками. Весила она 0,68 г. Чеканили и полушку — 1/4 копейки.

За один рубль можно было купить 200 шкурок белки, или мешок соли, или мешок ржаной муки.

Content

Юрий Корчевский
Ушкуйник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Послесловие

Пояснения к тексту