Лев Николаевич Гумилев

По поводу «единой» географии

Полемика, возникшая по поводу книги В. А. Анучина[1], не может оставить равнодушным ни одного ученого, любящего географию. История вопроса выросла за шесть лет настолько, что может явиться темой для скромной кандидатской диссертации по истории науки, но в данной статье рассматривать этот сюжет нецелесообразно. Плодотворнее, опираясь на заключительные звенья дискуссии, выделить те пункты, по которым автор статьи может иметь собственное мнение. Таковых очень немного.

Вполне можно согласиться с утверждением В. А. Анучина, «что господство общества над природой условно, что сами люди остаются частью природы»[2]. Однако всегда ли и во всем? Ведь есть же и специфика! Однако второе утверждение В. А. Анучина вызывает сомнения. «Развитие общества, – пишет он, – рассматривалось изолированно от развития природы и наоборот. Между тем жизнь обществ и развитие географической среды происходят сопряженно. Среда не только и не просто внешняя природа. Это особая часть внешней природы, особая форма материи, составляющая вещественное единство с обществом»[2].

В этом тезисе налицо небольшая, но крайне существенная терминологическая подмена: если бы говорилось о человечестве как одном из явлений биосферы, то спора бы не возникло, но общество – это специфическая форма коллективного бытия, свойственная только людям на определенной стадии развития, и не единственная. Согласно теории исторического материализма, общество имеет собственный ритм саморазвития по спирали или спонтанное прогрессивное развитие, одновременно подвергаясь экзогенным воздействиям. Тут неизбежно возникает вопрос: где и какой стороной человечество смыкается с природой и окружающей его географической средой и что в обществе является продуктом собственного развития?

Нельзя не согласиться с положением В. А. Анучина, что «ошибочные взгляды на географию можно преодолеть лишь при условии создания правильной концепции», но таковой, по нашему мнению, является точка зрения большинства советских географов, изложенная весьма обстоятельно С. В. Калесником и противоречащая тезису В. А. Анучина о «единой» географии и об интеграции отдельных географических дисциплин[3, стр. 209 – 221].

Повторять здесь положения статьи С. В. Калесника мы не будем. Вместо этого отметим, что в концепции В. А. Анучина ценным является давно ставившийся вопрос о характере взаимоотношений человечества с географической средой, а отнюдь не предлагаемое им решение этой проблемы. Сама проблема, действительно, актуальна и эвентуальна, но разве можно ограничиться для ее решения только сегодняшним днем? Чтобы ответить на вопрос, волнующий всех географов и не только географов, необходимо учесть весь известный нам опыт, всю сумму сведений о том, как влияли люди на природу и природа – на людей. Иными словами, привлечь историческую географию и историю.

Нужна ли для достижения поставленной цели «интеграция наук»[4]? Нет, ибо такие работы будут обречены на неудачу. Нужны интеграция научных идей и комплекс сведений при обязательном условии, что они будут подчинены целям научного синтеза, т. е. послужат материалом для «эмпирического обобщения», которое В. И. Вернадский по степени достоверности приравнивал к реально наблюденному факту[5, стр. 19]. Таким путем можно получить выводы, подчас неожиданные, но достоверные, основанные на оригинальной методике, разработанной специально для нашей темы. И отправным пунктом исследования будут идеи, сформулированные С. В. Калесником, о невозможности интеграции наук[3, стр. 212] и четком разделении общества и географической среды[3, стр. 214]. Однако эти взгляды подверглись критике со стороны Ю. Г. Саушкина[6]. Игнорировать эту полемику было бы, с одной стороны, нетактично, а с другой – нецелесообразно, потому что необходимо внести в проблему ясность. Разберем возражения Ю. Г. Саушкина по пунктам.

1. Ю. Г. Саушкин произвольно использует координату времени. Он уверенно говорит о том, что будет через сотни лет, чего проверить невозможно, и совсем игнорирует то, что было в последние 3000 лет, хотя исторический материал позволяет делать весомые выводы. Например, он смело утверждает: «Пройдут десятки и сотни лет, и новая, планомерно воспроизводимая географическая среда станет в какой-то степени синтетической, искусственной, одетой в покров из неведомых еще нам, не существующих теперь материалов»[6, стр. 82]. Если действительно так будет, то будущие географы перестроят свою методику. Ну, а вдруг все будет по-иному? Ученые изобретут синтетическую пищу, а новые научные открытия исключат необходимость в громоздкой технике. Тогда опять расцветут сады, леса и степи, столь милые сердцам людей, и не нужно будет менять методику наук, изучающих землю. Оба предположения одинаково вероятны, возможны и другие, но ссылка на неизвестное будущее не может быть аргументом в научном споре.

Посмотрим лучше на известное нам прошлое, чтобы установить действительный характер взаимоотношений человека с географической средой.

2. Ю. Г. Саушкин пишет: «Остались ли степь – степью и пустыня – пустыней в ландшафтном понимании этих терминов? Сильнее всего изменена растительность (в степи – земледелием, в пустыне – выпасом, орошаемым земледелием), как следствие этого изменились сток, почвенный покров, процесс эрозии и вся дальнейшая «цепочка» компонентов природных комплексов»[6, стр. 80].

Да, кое-что изменилось[7, стр. 247 – 248], но разве подобные изменения наблюдаются только в XX в.? Антропогенные ландшафты известны в глубокой древности. Египтяне освоили заболоченную долину Нила 5000 лет тому назад; шумерийцы провели каналы, осушив междуречье Тигра и Ефрата примерно в то же время; китайцы начали строить дамбы вокруг Хуанхэ 4000 лет тому назад. Восточные иранцы научились использовать грунтовые воды для орошения на рубеже нашей эры. Полинезийцы привезли на свои острова сладкий картофель из Америки и истребили птиц моа в Новой Зеландии. Козы, разведенные эллинами, уничтожили дотоле пышную растительность Пелопонеса, и т. д. Если уж говорить о взаимодействии человека с природой, то нужно привлекать в полной мере историческую географию, являющуюся самостоятельной дисциплиной, находящейся на стыке двух самостоятельных наук: истории и географии. Но тогда мы придем к выводам, несколько неожиданным для Ю. Г. Саушкина. Влияние человека на ландшафт не всегда бывало благотворным. Случаи хищнического отношения к природе более часты, чем проявления заботы о ней. Но в обоих случаях, как только активная деятельность человеческого коллектива приостанавливалась, например, из-за войн, миграций, упадка культуры и хозяйства и т. п., естественный ландшафт быстро восстанавливался, хотя с некоторыми отличиями во флоре и фауне, а от деятельности людей оставались лишь археологические памятники. Так было в Галлии в VI в., когда римские латифундии заросли дремучими лесами; в Юкатане, где покрылись джунглями не только пашни, но и города народа майя; и в Ираке, после того как была заброшена постоянная работа по поддержанию каналов, т. е. в XIV в. Равным образом, развитие земледелия в Китае привело к уничтожению лесов в долине Хуанхэ и к IV в. до н. э. сухие центральноазиатские ветры занесли песком мелкие речки и гумусный слой в Шэньси. Изобретение китайцами железной лопаты позволило в III в. до н. э. выкопать оросительные каналы из р. Цзинхэ, но река углубила свое русло и каналы высохли. Борьба за воду кончилась победой ветра – работы по поддержке оросительной системы прекратились в XVII в. Зато кяризы Люкчунской впадины, построенные древними иранцами, дали жизнь многим оазисам. Закономерность здесь есть, но она не простая, а сложная.

Воздействие на природу определяется характером, а не степенью культуры. Древние греки и арабы жили экстенсивным хозяйством подобно тюркам, монголам, ирокезам или полинезийцам. Однако культура греков не уступает египетской, а арабов – иранской. Также следует рассматривать центральноазиатских кочевников, которые не заимствовали из Китая ни иероглифики, ни социальных институтов, ни обычаев. Их самобытность определялась кормившим их степным ландшафтом. Они составляли неотъемлемую часть степи вместе с растительностью и животным миром. Поэтому, изучая историю кочевников, мы знакомимся с историей природных условий Центральной Азии в большей мере, чем, занимаясь историей цивилизаций земледельческих народов[8]. Примеров можно привести неограниченное количество, но это дает основание согласиться с совсем другим соображением Ю. Г. Саушкина: «Географам предстоит большая работа: количественно измерить изменения, которые вносит человек в географическую среду в разных зонах и районах»[6]. Добавим: в разные эпохи, потому что без этого мы не имеем права строить никаких прогнозов. Можно экстраполировать линию, вектор которой известен, пренебрегая возможностью некоторой ошибки, но нельзя проецировать линию из точки, беря вектор произвольно. Тогда это будет не прогноз, а предсказание, которое часто не сбывается.

3. Ю. Г. Саушкин упрекает С. В. Калесника в неправильной постановке проблемы о том, входят ли люди в приводу, сиречь географическую среду. С. В. Калесник будто бы ставит вопрос: «или – или», а Ю. Г. Саушкин утверждает «и – и», называя свой подход диалектическим[6, стр. 81]. Упрек С. В. Калеснику несправедлив, а предлагаемая Ю. Г. Саушкиным постановка вопроса неплодотворна. В самом деле, в природу входят и атомы с электронами, и человеческая речь, но есть ли смысл включать в «единую» географию внутриатомную физику и литературоведение? Разделение наук, конечно, условно, но именно поэтому оно конструктивно.

Не правильнее ли спросить, «как» входят люди в природу? И тут мы подойдем к возможности ответить на вопрос, поставленный В. А. Анучиным, хотя и не путем интеграции наук, а гораздо более простым и изящным: выделением специальной дисциплины, которая для этой цели приспособлена. В чем особенности ее аспекта и методики, мы и постараемся показать.

Заметим, что даже в устойчивом ландшафте, при стабильных хозяйственных системах происходит смена общественных отношений, если меняется обстановка, окружающая данную страну. Возьмем, например, Грецию. Оливки зрели, а козы бродили по склонам гор и тогда, когда в акрополях сидели базилевсы, и тогда, когда на рынках спорили олигархи с демократами, и тогда, когда по стране проходили железной поступью македонские сариссофоры, римские легионеры, меченосцы Алариха или славяне с лесистых склонов Балкан. Но разница в эпохах очевидна, и она происходит не за счет провинциального быта какой-нибудь Этолии или Фокиды, а за счет включения Эллады в мировую культурно-хозяйственную систему Средиземноморья и окрестных стран. Хозяйство эллинов и их потомков-греков было весьма специализировано, и они постоянно нуждались в обмене товарами с соседями, а это вовлекало их в мировую историю и заставляло испытывать все перипетии общеисторического процесса. Как только натуральное хозяйство сменилось товарным, как только через Средиземное море и евразийские степи потянулись караваны трирем и верблюдов, везшие шелковую пряжу, кораллы, золото и прочие предметы роскоши; как только в Китае, Египте, Согдиане, Иране потребовались рабы, рабыни и наемные солдаты, – Греция вошла в круговорот всемирного исторического процесса. Она оставалась сама собой, но отношения между населявшими ее народами менялись, и развитие шло, несмотря на то, что козы, как в древности, паслись на зеленой траве, а оливки вызревали, как и во времена Гомера.

Что каждый индивидуум вида Homo sapiens входит в ту или иную общественную группу – бесспорно, но, кроме того, оный индивид является членом коллектива иного порядка – народности или этноса. Как не было, нет и, вероятно, не будет ни одного человека, который бы не находился на определенной ступени социального развития (формация), не состоял членом политического образования (племени, орды, государства, общины, разбойничьей дружины викингов и тому подобных политических объединений), так и нет человека, который бы не принадлежал к какой-либо народности (этносу). Соотношение между социальными, политическими и этническими коллективами можно уподобить соотношению между мерами длины, веса и температуры. Иными словами, эти явления параллельны, но несоизмеримы. Очевидно, что социальная закономерность – переход от низшей формации к высшей – к географии никакого отношения не имеет. Впрочем, это признал сам В. А. Анучин[9, стр. 40]. Столь же бесполезно пытаться отыскать географические причины в действиях полководцев, реформаторов и дипломатов[10, стр. 519 – 523]. Зато этнические коллективы – народности – целиком и полностью отвечают требованиям, предъявляемым нами к поставленной проблеме. Взаимодействие людей с природой отчетливо прослеживается не только на ранних ступенях развития, но вплоть до начала XX в. Ставить более поздние хронологические границы для целей анализа, как и более ранние – межледниковых периодов, мы не считаем возможным, так как из теории исторической критики известно, что тогда возникнут абберации близости и дальности, делающие выводы исследователя недостоверными.

Соотношение трех отмеченных линий развития легче всего показать на примере, допустим, Англии и Франции, прошлое которых известно полно и не требует специальных экскурсов в лабиринты источниковедения и дебри библиографии.

В социальном аспекте обе страны пережили все формации: родовой строй – кельты до римского завоевания; рабовладение – в составе Римской империи, хотя Британия на три века отстала от Галлии; военную демократию – во время великого переселения народов; феодализм и, наконец, капитализм, причем на этот раз отстала лет на сто Франция. Закономерность установлена историческим материализмом и в ревизии не нуждается.

В политическом аспекте – предельное разнообразие. В первые века до н. э. – теократическая власть друидов, цементировавшая обе страны, разобщенные на многочисленные кланы. С I по III в. – римское господство в Галлии и самостоятельная Британия. С III по V в. римская власть доходит до Твида и возникает разделение Британии и Шотландии. В эпоху великого переселения народов и в эпоху Меровингов -политическое дробление обеих стран, объединяющихся при раннефеодальных королях Карле Великом и Альфреде. Затем объединение Нормандии с Англией, а вслед за тем с Пуату, Аквитанией и Овернью – королевство Генриха Плантагенета. Сочетание, с географической точки зрения, причудливое, но оно продержалось до конца Столетней войны – около 300 лет[прим. 1]. Наконец, в XVI – XVII вв. складываются Англия и Франция, знакомые нам, причем Англия включила в себя земледельческий Кент, населенный англосаксами, скотоводческую Шотландию, Уэльс и Нортумберленд, населенные кельтами и скандинавами – потомками викингов, а Франция присоединила Прованс, Бретань и Гасконь, где жили народы, говорившие на своих языках, имевшие свой быт и свою систему хозяйства.

Искать объяснения очерченным изменениям в физической географии бесплодно, а вот привлечь экономическую географию можно, что впрочем, уже давно делают все историки. Политические образования, в частном случае – государства, для устойчивости и процветания нуждались не в единообразном, а разнообразном хозяйстве, где разные экономические провинции дополняли бы друг друга. Плантагенеты крепко держались тогда, когда у них была овечья шерсть из северной Англии, хлеб из Кента и Нормандии, вино из Оверни, ткани из Тулузы. Экономические связи вели к оживленному общению, но слияния населения этих стран не возникало. Почему? Для ответа рассмотрим третий аспект – этнический.

Интересующая нас территория включает три ландшафтные зоны: субтропическую – на юге Франции, лесную – северная Франция и южная Англия и суббореальную – вересковые поля Шотландии и Нортумберленда. Каждый ландшафт заставляет людей, в него попадающих, приспосабливаться к его особенностям, и таким образом возникает общность, часто совпадающая с этнической. Например, кельты в низовьях Роны собирали виноград, попадавшие туда римские колонисты (I – IV вв.), воинственные бургунды (V в.), арабы (VII в.), каталонцы (XI в.) делали то же самое, и общность быта, определяемая общностью труда, нивелировала языки и нравы. В XII в. образовался единый народ из ныне разобщенных каталонцев, провансальцев и лигурийцев. Потребовалась истребительная Альбигойская война, чтобы разорвать это единство, но вплоть до XIX в. южные французы говорили на провансальском языке (патуа), не знали французского и считали себя отдельным от французов народом.

Норвежские рыбаки, попав в Нормандию, за два поколения превратились в земледельцев-французов, сохранив лишь антропологический тип. Те же норвежцы в долине Твида стали овцеводами – шотландцами-лоулендарами, но они не проникли в горы северной Шотландии, где кельты – шотландцы-гайлендеры сохранили клановый строй. Не для политических и экономических, а для этнических границ оказался решающим фактором ландшафт, включая рельеф.

Что же касается северной половины Франции, ее сердца, то здесь ландшафт, путем конвергентного развития, переработал огромное количество народов, приходивших с востока и с юго-запада. Бельги, аквитаны и кельты – в древности, латиняне и германцы – в начале н. э., франки, бургунды, аланы, бритты – в начале средневековья, английские, итальянские, испанские и голландские иммигранты эпохи Реформации и т. д. – все они слились в однородную массу французских крестьян, блестяще описанных не столько этнографами, сколько Бальзаком, Золя и другими писателями-реалистами. И. Г. Эренбург, устами своего героя – французского школьного учителя, определяет их так: «Это не люди, это злаки», чем, незаметно для себя, формулирует влияние ландшафта на этнос, в аспекте физической географии.

С этой точки зрения Париж должен рассматриваться как антропогенное урочище в лесной ландшафтной зоне с ускоренным ритмом развития, ибо современный облик этого микрорайона отличается и от средневекового домена Капетингов, и от римской Лютеции. Но ведь и непроточное озеро, мелея, быстро превращается в болото, тогда как окружающий его лес за это же время не меняется. Разница между антропогенными и гидрогенными элементами ландшафта, в аспекте естествознания, не принципиальна.

Сложнее проблема этногенеза. Племена, заселившие Францию, в моменты своего появления на территории между Рейном и Бискайским заливом были столь различны по языку, нравам, традициям, что Огюстен Тьерри предложил племенную концепцию сложения современной Франции и был прав. Но также прав был Фюстель де Куланж, усматривавший в быте французских крестьян черты институтов римской эпохи. Первый отметил характер миграций, второй – влияние ландшафта. Но как характер миграций в целом, так и степень адаптации могут и должны рассматриваться как явления, относящиеся к географической науке, тому ее разделу, который именуется этнология, ибо именно здесь смыкаются человечество с географической средой и влияют друг на друга. Итак, этническая среда является индикатором изменений природных условий, причем настолько чутким, что, при надлежащем подходе, делать на этом материале палеогеографические выводы закономерно и целесообразно.

Приспособившись к условиям определенного ландшафта, народ при переселении или расселении ищет себе область, соответствующую его хозяйственным навыкам и привычкам. Так, угры рассеялись по лесам, тюрки и монголы – по степям, русские, осваивая Сибирь, заселяли лесостепную полосу и берега рек; англичане колонизовали земли с умеренным климатом, а арабы и испанцы – с жарким. Исключения из правила встречаются, но только в пределах законного допуска. Характер культуры складывающейся народности определяется вмещающим ландшафтом, через его экономические возможности.

Что же касается этногенеза, то здесь обязательным условием является сочетание двух и более ландшафтов. Упомянутые нами страны Западной Европы представляют редкое сочетание микроландшафтных областей. Благодаря этому, этногенез в Европе проходил часто, и поэтому создалась абберация, что происхождение новых народов – явление обычное. На самом же деле, столь благоприятные географические условия являются скорее исключением, хотя встречаются и в других частях света[прим. 2]. Проверим наш тезис на конкретном материале.

В Средней Азии этногенез шел столь медленно, что почти неуловим (за пределами допуска). Это объясняется тем, что резкой границы степи и оазисов не было; их разделяла полоса пустынь, легко проходимая вооруженными грабителями с обеих сторон, но малопригодная для жизни. Уже отмечено, что народы, населяющие сплошные степи, пусть даже очень богатые, обнаруживают чрезвычайно малые возможности развития. Например, саки, печенеги, кипчаки, туркмены, за исключением той их части, которая под названием сельджуков ушла в Малую Азию и Азербайджан в XI в., и в этническом и в социальном плане стабильны.

Левант, или Ближний Восток, – сочетание моря, гор, пустынь и речных долин. Там новые этнические комбинации возникали часто, за исключением нагорий Закавказья, где имеются природные условия, подходящие для изолятов. Таковы, например, курды, отстоявшие свою этническую самобытность и от персов, и от греков, и от римлян, и от арабов, и даже от турок-османов. Исключение, которое подтверждает правило.

Индия, окруженная морем и горами, может рассматриваться как полуконтинент, но, в отличие от Европы, она в ландшафтном отношении беднее. Ландшафты Деккана типологически близки между собою, и процессы этногенеза, т. е. появления новых этносов, за историческое время там выражены слабо. Зато в северо-западной Индии сформировались два крупных народа: раджпуты[12, стр. 113 – 114], около VIII в., и сикхи в XVI – XVII вв. Казалось бы, что пустыни Раджастана и Синда гораздо менее благоприятны для человека, чем богатая, покрытая лесами, долина Ганга. Однако здесь отчетливо выражено сочетание пустынь и тропической растительности в долине Инда и, хотя культура расцвела во внутренней Индии, образование новых народов связано с пограничными областями.

Равным образом довольно интенсивно шли процессы народообразования в бассейне нижней Нарбады, где джунгли северной Индии смыкаются с травянистыми равнинами Декана – Махараштра. В VI в. здесь активизировалось Чалукья, племя кшатриев, может быть переселившихся из Раджпутаны[12, стр. 106 – 107], а в XVII в. маратхи, отказавшись от ряда стеснений кастовой системы, образовали народ, оспаривавший господство над Индией у Великих Моголов. Отличие маратхов от общей массы индусов отмечают все историки Индии.

Страна маратхов – сочетание трех физико-географических районов: прибрежной полосы между Западными Гхатами и морем, гористой страны восточнее Гхатов и черноземной долины, ограниченной цепями холмов[12, стр. 256]. Имеются все основания, чтобы причислить эту область к той категории, которую мы называем месторазвитием, несмотря на то, что культура Бенгалии была несравненно выше.

В Северной Америке бескрайние леса и прерии не создают благоприятных условий для этногенеза. Однако и там были районы, где индейские племена складывались в народы на глазах историка. На изрезанной береговой линии Великих Озер в XV в. возник ирокезский союз пяти племен. Это было новое этническое образование, не совпадающее с прежним, так как в состав ирокезов не вошли гуроны, родственные им по крови и языку.

На берегах Тихого океана южнее Аляски, там, где скалистые острова служат лежбищами моржей и тюленей и море кормит береговых жителей, тлинкиты создали рабовладельческое общество, резко отличное от соседних охотничьих племен и по языку, и по обычаям.

Кордильеры в большей части круто обрываются в прерию и горный ландшафт соседствует но не сочетается со степным. Однако на юге, в штате Нью-Мехико, где имеется

плавный переход между этими ландшафтами, в древности возникла культура «пуэбло», а около XII в. здесь сложилась группа нагуа, к которой принадлежали прославленные племена апахов, навахов и ацтеков. Большая часть континента, также населенная индейцами, была своего рода hinterland'oм, территорией, куда отступали или где распространялись народы, сложившиеся в месторазвитиях. Таковы, например, черноногие, народ алгонкинской группы и многие другие племена.

Еще отчетливее видна эта закономерность на примере Южной Америки. Нагорья Андов, сочетание горного и степного ландшафтов, хранят в себе памятники культуры, созданные многими народами в разные века, а в лесах Бразилии и равнинах Аргентины, вопреки надеждам капитана Фоссета[13], никаких культур не сложилось и, как мы видим на многочисленных примерах, не могло сложиться, так как природа этих стран однообразна, что, впрочем, не мешает и никогда не мешало использовать ее богатства народам, возникшим в других местах. В Патагонию проникли горцы – арауканы; бразильские леса в XV в. пытались освоить инки, а в XIX в. там сказочно разбогатели португальцы.

Ту же закономерность мы обнаружили в Африке и Австралии, но целесообразнее сосредоточить внимание на народах, связанных с морем, чтобы отметить их локальные особенности.

Роль моря, в зависимости от характера береговой линии и уровня цивилизации береговых жителей, может быть двоякой. Море – ограничивающий элемент ландшафта, когда оно не освоено и непроходимо. Таков был Атлантический океан для американских индейцев, Индийский океан – для негров и аборигенов Австралии и даже Каспий – для печенегов. Зато, когда из моря начинают черпать пищу и осваивают навигацию, море превращается в составляющий элемент месторазвития. Так, эллины использовали Эгейское море, викинги – Северное, арабы – Красное, а русские поморы – Белое. К XIX в. почти все моря и океаны вошли в состав ойкумены, но надо учитывать, что это характерно не для всех эпох.

На протяжении исторического периода можно зафиксировать два этнокультурных ареала, где море является составной частью месторазвития: циркумполярные культуры на берегах Ледовитого океана и Полинезия, о которой написано так много, что нет необходимости повторяться. Достаточно напомнить, что, несмотря на отсутствие металла и керамики, полинезийская культура вмещала до прихода европейцев разнообразные этнические образования, которые, даже на таком изолированном участке суши как о. Пасхи, боролись между собою и создавали свои культуры, хотя довольно близкие по характеру.

Менее известна история циркумполярных народов. Некогда цепь сходных культур окружала Ледовитый океан, который являлся их кормильцем. В основном это были охотники на морского зверя и ихтиофаги. В начале н. э. в тундру вторглись угро-самоеды, истребившие местные племена. Затем тунгусы уничтожили восточную их часть, за исключением палеоазиатов и народа омок на Яме и Индигирке, последних ассимилировали якуты. Движение с юга на север было односторонне и необратимо, так как плыли на плотах по рекам и вернуться против течения не могли[14].

Самым молодым циркумполярным народом были эскимосы, распространившиеся около VI в. н. э. из Океании и в X в. отогнавшие индейцев до южной границы Канады и сбросившие викингов в Гренландии в море[15, стр. 11З]. Тут опять-таки сочетание ландшафтов: кормящее море и лесотундра.

Теперь мы можем сформулировать вывод из сделанного анализа: однородный ландшафтный ареал стабилизирует обитающие в нем этносы, разнородный – стимулирует изменения, ведущие к появлению новых этнических образований.

Но тут возникает вопрос: является ли сочетание ландшафтов причиной этногенеза или только благоприятным условием? Если бы причина возникновений новых народов лежала в географических условиях, то они как постоянно действующие вызывали бы народообразование постоянно, а этого нет. Следовательно, этногенез хотя и обусловливается географическими условиями, но происходит по другим причинам, для вскрытия которых приходится обращаться к другим наукам: социологии и антропологии, объединять которые в единую географию не предлагает сам В.А.Анучин.

Разумеется, ответ на вопрос В.А.Анучина, данный в этой статье, не мог быть исчерпывающим. Новая научная дисциплина требует разработки специальной методики, разбора проблем устойчивости и изменчивости этнических сообществ, общих принципов этногенеза, механизма физико-географических и биологических воздействий на этнические сообщества, и прежде всего дефиниции самого понятия «этнос». Этим вопросам посвящены специальные исследования, проводимые в стенах Географического общества путем интерпретации накопленного, но до сих пор не систематизированного материала. Предлагаемые решения могут казаться и быть спорными, требовать поправок и уточнений, но преимущество принятого нами пути в том, что не возникает потребности в ломке уже существующей классификации наук, которая пока дает блестящие результаты. Если же встать на путь интеграции наук, то, согласно принципам диалектики (закону отрицания отрицания), следующей степенью развития науки будет дезинтеграция, т. е. смешение и хаос, что не представляется желательным.

В заключение следует отметить, что бесспорно правильно утверждение Д.Л.Арманда: «Давайте не будем говорить жалкие слова, оплакивать гибель ныне здравствующих наук и искать причины недостатков там, где их наверняка быть не может»[16]. Уже сам факт новой постановки вопроса В.А.Анучиным и дискуссии, затронувшей такое количество теоретических и практических проблем, показывает, что творческие силы в советской географической науке огромны. Если бы дискуссии такого же размаха были возможны в филологии, археологии, источниковедении и историографии, то лучшего бы и желать не приходилось. А ведь и там назрели проблемы, требующие пересмотра. Для ученого, приходящего в географию из любой смежной области знаний, открываются такие широкие научные перспективы, что пессимизм В.А.Анучина и C.Г.Саушкина неоправдан.

Примечания

1

Ср. (В. А. Анучин. Теоретические проблемы географии. М., 1960, стр. 213), где «границы феодальных государств» объявлены «историко-географическими рубежами», хотя на самом деле было наоборот.

2

Для физико-географических районов, в которых происходят процессы этногенеза и наблюдается интенсивное историческое развитие, предложен специальный, весьма удачный термин – месторазвитие (П. Н. Савицкий. Географические особенности России, ч. I. Растительность и почвы. Прага, Евразийское книгоиздательство, 1927, стр. 30)

Литература

1

В. А. Анучин. Теоретические проблемы географии. М., 1960.

2

В. А. Анучин. История с географией. «Литературная газета», 18 февраля 1965 г.

3

С. В. Калесник. Некоторые итоги новой дискуссии о «единой» географии. Изв. ВГО, № 3, 1965.

4

Ю. Саушкин. Сегодня и завтра географии. «Литературная газета», 1965, 17 июня.

5

В. И. Вернадский. Биосфера. Избр. соч., т. V. М. – Л., 1960.

6

Ю. Г. Саушкин. По поводу одной полемики. Вестник МГУ, серия V (география), №6, 1965

7

С. В. Калесник. Еще несколько слов о географической среде. Изв. ВГО, № 3, 1966.

8

Л. Н. Гумилев. Истоки ритма кочевой культуры. «Народы Азии и Африки», № 4. 1966.

9

В. А. Анучин. Проблема синтеза в географической науке. «Вопросы философии», № 2, 1964.

10

Г. Е. Грумм-Гржимаило. Западная Монголия и Урянхайский край, т. II, Л., Издание ученого комитета МНР, 1926.

11

П. Н. Савицкий. Географические особенности России, ч. I. Растительность и почвы. Прага, Евразийское книгоиздательство, 1927.

12

Н. К. Синха, А. Ч. Банерджи. История Индии, М., ИЛ, 1954.

13

П. Г. Фоссет. Неоконченное путешествие. М., изд. «Мысль», 1964.

14

А. П. Окладников. История Якутской АССР, т. I. М. – Л., Изд. АН СССР, 1955.

15

С. И. Руденко. Древняя культура Берингова моря и эскимосская проблема. М. – Л., Главсевморпуть, 1947.

16

Д. Арманд. Давайте не будем. «Литературная газета», 1965, 25 марта.

Content

Лев Николаевич Гумилев
По поводу «единой» географии

Примечания