Гречко Степан Наумович

Решения принимались на земле

Гречко Степан Наумович

Решения принимались на земле

В преддверии грозных событий

Беспокойный январь. — В военно-воздушной академии досрочный выпуск. На формирование авиаполков. — В пограничном Закавказье

Январь сорокового года выдался умеренно морозным и ясным. Многие мои однокашники — слушатели командного факультета Военно-воздушной инженерной академии имени профессора Н. Е. Жуковского — называли погоду самой лыжной, мечтали выбраться за город, куда-нибудь в район Переделкино, чтобы вдали от академических забот побегать на лыжах по затвердевшему снежному насту, насладиться подмосковной тишиной.

Меня, южанина, загородные лыжные прогулки не очень привлекали. Хотелось просто на какое-то время отвлечься от изрядно надоевшей за два с половиной года учебы постоянной занятости. Да где там! На носу зимняя экзаменационная сессия. На третьем, заключительном для командного факультета, курсе она особенно ответственная. Тут не до отдыха. Надо готовиться.

Мы по-хорошему завидовали нашим отличникам Серафиму Пестову, Алексею Подольскому, Александру Исупову, Анатолию Кравченко, Николаю Остроумову. Академические премудрости давались им легко, будь то история войн и авиации, тактика воздушного боя, аэродинамика и многое другое. Всё они схватывали на ходу, на всё находили время: много читали, осваивали иностранные языки, занимались спортом, часто бывали на Центральном аэродроме столицы, летали. Середнячкам вроде меня и других угнаться за ними было нелегко. Но мы все же старались не отставать. Изо дня в день повторяли пройденное, внимательно слушали лекции, не пропускали ни одной консультации. Словом, грызли гранит науки и в учебное, и в свободное от занятий время. В перерывах между лекциями и консультациями в коридорах учебного корпуса обсуждали последние новости, спорили о международных событиях, о делах внутриакадемических. Главным заводилой выступал обычно Алеша Подольский. Неутомимый балагур, завзятый весельчак, уже тогда довольно известный летчик, награжденный орденом Красного Знамени за бои на озере Хасан, Алексей всегда имел в запасе какое-нибудь "важное сообщение".

— Слушайте, бунтари, — обычно начинал он, улыбаясь во весь рот. "Бунтари" было его любимым словечком. Где он подхватил его, не знаю, но в лексиконе Алексея оно вполне заменяло слова "друзья", "товарищи", "однокашники". И произносил он его так, будто одаривал слушателей самыми дорогими подарками.

— Опять какое-нибудь "важное сообщение"? — вопросительно смотрит на него устроившийся на подоконнике с книгой в руках секретарь нашей курсовой парторганизации Исупов.

— Самое важное, Саша, — кивает в ответ Подольский и начинает рассказывать занятную историю, выдавая ее за правду.

— Помолчи, Алешка, все равно ничего интересного не придумаешь, а твои охотничьи рассказы нам надоели, — прерывает его в этот раз Александр Исупов. — Послушайте, ребята, что я скажу, наш курс, кажется, будут выпускать досрочно. Так что готовьтесь к госэкзаменам.

— Не иначе где-то опять запахло порохом — потребовались летчики, прорезюмировал сообщение Подольский, — Впрочем, Сашка, вероятно, прав. Раньше старшекурсников других факультетов вызывали, теперь пришел наш черед. Страна у нас огромная, люди всюду нужны. Может, кому-то неймется прощупать наши границы. На этом разговор закончился. Через день или два нас пригласили в конференц-зал. Судя по всему, весть о досрочном выпуске подтверждалась.

Первые два ряда заняли преподаватели, в их числе начальники кафедр: марксизма-ленинизма — профессор Н. В. Пуховский, оперативного искусства полковник П. А. Журавлев, военной истории-комбриг Е. И. Татарченко, общей тактики — доцент полковник А. И. Чугунов, тактики ВВС — полковник В. П. Конокотин, бомбардировочной подготовки — доцент полковник М. Д. Тихонов. Все мы относились к ним с глубоким уважением.

Слушатели расселись, кто где хотел. Многие кресла оставались незанятыми. Справа от меня устроился Николай Остроумов, бывший летчик-истребитель Тихоокеанского флота. Среди нас он один из самых молодых, способный, красивый. Еще правее расположился в удобном кресле Мишка-одессит, а точнее, Михаил Афанасьев. До поступления в академию мы вместе коротали вечера в читальном зале одесского Дома Красной Армии, набирались ума-разума. В Афанасьеве мирно уживались два, казалось бы, прямо противоположных качества. Он слыл эрудитом в области физики, математики и одновременно был лириком, на редкость жизнерадостным человеком, великолепно исполнял старинные романсы, при случае не отказывал себе в удовольствии "пожаргонить" по-одесски. Скосив на меня темные, с лукавинкой глаза, спрашивает:

— Как думаешь, Степан, что будут делать с нами начальники?

Отвечаю ему в том же тоне:

— Похоже, Миша, будут сначала глаголить.

— Шуткуешь, Степа, — бурчит под нос Афанасьев, не удовлетворенный моим ответом, и углубляется в кроссворд.

В том же ряду, несколько левее меня, — Георгий Пшеняник. В будущем он станет профессором, доктором военных наук, генералом. Стремление к научной работе у Георгия проявлялось уже тогда, в пору учебы в академии. Говорил он неторопливо, как бы разжевывая каждое слово, много читал, охотно помогал товарищам разбираться в сложных вопросах теории.

Впереди нас заняли места слушатели постарше. Среди них Серафим Александрович Пестов и Анатолий Степанович Кравченко. Оба они до поступления в академию длительное время служили в летных школах — учили летать молодежь. Серафим Александрович самый старший среди нас и по воинскому званию — майор. Еще в пору службы в летной школе он написал для курсантов учебники по практической аэродинамике и методике пилотирования учебно-тренировочных самолетов. Об одном из этих учебников трижды Герой Советского Союза А. И. Покрышкин позже напишет в своих мемуарах: "В воздухе я старался делать все так, как советует чудесная книга Пестова "Полет на У-2".

К Пестову, старосте нашего курса, я часто обращался за помощью по вопросам аэродинамики и английского языка. Помогал он мне, не считаясь со временем и личной занятостью, с увлечением раскрывал сущность любимых предметов, которые знал отлично. Как-то я спросил, что заставило его пойти в академию, имея за плечами столь обширные знания. Он не без удивления посмотрел на меня, чуть застенчиво улыбнулся, поправил на груди орден Ленина, полученный еще в 1936 году, и сказал примерно следующее:

— Видишь ли, я долго работал в летной школе, обучал молодежь летному мастерству, а самому на изучение тактики, оперативного искусства времени не хватало. Без глубокого знания этих дисциплин какой же я командир? Вот и пошел учиться. Горлом теперь не возьмешь, нужны хорошие знания.

И овладевал он ими без устали, а позже умело использовал на практике. В военные годы Пестов показал себя умелым авиационным военачальником, командуя авиасоединениями. В послевоенное время он возглавлял военно-воздушную академию в Монино, занимал другие ответственные должности.

Анатолий Степанович Кравченко до поступления в академию несколько лет работал летчиком-инструктором в одной из летных школ Закавказья, а первый свой боевой орден Красной Звезды получил в 1937 году за обучение испанских летчиков смело летать на истребителях и грамотно драться с гитлеровскими асами в небе Испании. Он и его боевые друзья, добровольцы республиканской армии, внесли достойный интернациональный вклад, помогая свободолюбивым испанцам в овладении летным мастерством. В неимоверно трудных условиях испанские летчики обучились вести борьбу с фашистскими стервятниками. На командном курсе нашей академии учились не только летчики, но и будущие летнабы. Я в военно-воздушную инженерную академию поступил уже после окончания артиллерийской школы имени М. В. Фрунзе в Одессе. Мечтал стать истребителем, но был зачислен на отделение летчиков-наблюдателей. Уже будучи слушателем академии, я все-таки подал рапорт с просьбой разрешить мне одновременно овладевать боевой профессией истребителя. Но когда рапорт по команде дошел до наркома К. Е. Ворошилова, он написал на нем: "Нам нужны командиры и начальники штабов с высшим авиационным образованием. Таковых и готовит академия. Летчиков же готовят авиационные школы. Экс- терном сдавать не разрешаю". Так и не осуществилась моя мечта летать на истребителе.

В притихший зал вошли командующий ВВС Московского военного округа комбриг И. Т. Еременко, начальник академии комдив 3. М. Померанцев и начальник командного факультета полковник М. Д. Смирнов. Быстро проследовали к стоявшему на возвышении большому полуовальному столу. Окинув взглядом находившихся в зале слушателей, Еременко спросил у Померанцева:

— Это и есть весь выпускной курс, Зиновий Максимович?

— Так точно, товарищ комбриг! — отчеканил начальник академии.

— Не густо.

— Да, не густо, — согласился Померанцев и, немного картавя, стал объяснять, что многие авиаторы, направленные в академию, два с половиной года назад не смогли сдать предусмотренные правилами приема экзамены за курс средней школы. По этой причине пришлось пополнять набор за счет успевающих заочников академии и некоторого числа командиров, не имевших авиационной подготовки. Общую численность курса удалось довести лишь до восьмидесяти слушателей.

— Маловато, — озабоченно произнес Еременко и затем нарочито громко обратился к присутствовавшим с сообщением о том, что в академию он приехал по поручению начальника ВВС РККА Смушкевича, что сам он не смог прибыгь на встречу с преподавателями и слушателями командного факультета по причине служебной занятости и просил его, комбрига Еременко, передать свой сердечный привет собравшимся в этом зале и пожелать каждому всего наилучшего в службе, учебе и личной жизни.

После этих слов зал взорвался дружными аплодисментами. Имя Якова Владимировича Смушкевича тогда было поистине легендарным. Мы, слушатели военно-воздушной академии, многое знали о Смушкевиче, о его беззаветном мужестве, проявленном в боях с врагами, о его таланте авиационного военачальника. Знали прежде всего от преподавателей, а также от некоторых сослуживцев и соратников Якова Владимировича, в том числе от участника воздушных боев в Испании полковника А. С. Осипенко, от бывшего начальника авиационного штаба Смушкевича в пору боев на Халхин-Голе комбрига А. 3. Устинова и некоторых других товарищей, выступавших перед слушателями академии с лекциями и докладами.

Думаю, мало кому из нас не было известно, что комкор Смушкевич старый большевик, член партии с 1918 года. Во время гражданской войны был политруком роты, батальона, комиссаром стрелкового полка. С 1922 года он связал свою судьбу с военной авиацией — был комиссаром эскадрильи, авиационной бригады. Позже окончил Качинскую школу военных летчиков, командовал авиационной бригадой.

Безусловно, ведомо нам было и то, что в 1936–1937 годах Смушкевич добровольцем воевал на стороне республиканской армии в Испании, руководил противовоздушной обороной Мадрида, проводил большую работу по срыву вражеских воздушных налетов на Гвадалахару. За мужество, отвагу и героизм, проявленные в боях с фашистскими стервятниками в испанском небе, был удостоен звания Героя Советского Союза. Особую популярность среди авиаторов он завоевал в боях с японскими милитаристами на реке Халхин-Гол, где летчики возглавляемой им авиационной группы уничтожили 660 вражеских самолетов и наша авиация по всем статьям превзошла японскую, оказав неоценимую помощь наземным войскам в разгроме противника. За боевые подвиги в боях на реке Халхин-Гол Я. В. Смушкевич был удостоен второй Золотой Звезды Героя Советского Союза. С огромным интересом мы слушали лекции, в которых преподаватели рассказывали о том новом, что было внесено Смушкевичем в тактику и оперативное искусство ВВС, в методы боевого управления авиацией. Хорошо запомнилось его неукоснительное требование наносить массированные удары по врагу с воздуха обязательно в тесном взаимодействии с наземными войсками. По лекциям мы наизусть знали формулу Смушкевича: "Авиация сама городов не берет и капитуляций не принимает, но оказывать содействие в решении этих задач она может и непременно должна". Часто напоминали нам наши наставники и о том, что Смушкевич был смелым и решительным не только в воздушных боях с врагом, но и в оценке жизненных положений, если был уверен, что прав, никогда не скрывал правды — говорил то, что думал. Со слов комбрига И. Т. Еременко и полковника А. С. Осипенко, которые выступали перед слушателями академии с докладами о боях в Испании, нам было известно, что именно Смушкевич в 1938 году одним из первых дал правдивую оценку состояния нашей истребительной авиации, заметив, что немецкие истребители типа Ме-109 тогда во многом превосходили советские истребители И-16 и И-15 бис, хотя в ту пору в нашей стране, в том числе и среди военных летчиков, господствовало мнение, будто советские самолеты лучшие в мире. Утверждение Смушкевича об отставании советской истребительной авиации от немецкой, обоснованное опытом войны в Испании, поначалу на многих произвело ошеломляющее впечатление. И все же оно, несомненно, сыграло важную положительную роль, заставило наших авиаконструкторов плодотворнее работать над созданием новых боевых самолетов с лучшими тактико-техническими данными.

Таким мы знали в начале сорокового года тогдашнего начальника ВВС нашей армии, дважды Героя Советского Союза Якова Владимировича Смушкевича. Горячо, бурными аплодисментами было встречено нами его приветствие.

Еременко кратко ознакомил нас с последними военно-политическими событиями, при этом подчеркнул, что в связи с расширением агрессивных действий гитлеровской Германии и фашистской Италии против многих государств Западной Европы международная обстановка осложнилась. Сославшись на свежие оперативные данные, рассказал о ходе продолжавшейся в то время советско-финляндской войны, о трудных боях на Карельском перешейке, в том числе о боевых действиях авиации. В пределах дозволенного сообщил о проводившихся испытаниях новых боевых машин — бомбардировщиков, одноместных бронированных штурмовиков, скоростных истребителей, которые, но его словам, в недалеком будущем должны были поступить на вооружение Красной Армии. В заключение, как бы подводя итог, комбриг объявил, что командованием ВВС РККА по указанию Наркома обороны принято решение о досрочном выпуске старшего курса командного факультета академии. Поскольку неофициально мы уже знали о досрочном выпуске, сообщение комбрига никого не удивило и было воспринято как должное.

Подходил к концу третий месяц боев в Финляндии, поэтому многие из нас досрочный выпуск связывали именно с этой войной, рассчитывали как можно быстрее отправиться на фронт, чтобы испытать себя в деле, применить приобретенные в академии знания в боевой обстановке. Некоторые наши сокурсники уже воевали.

Так что в течение месяца и нескольких дней после объявления о досрочном выпуске мы успешно сдали государственные экзамены.

В первых числах марта на построении был зачитан приказ Наркома обороны СССР К. Е. Ворошилова о выпуске и присвоении каждому из нас квалификации "командир и начальник штаба частей ВВС РККА". А на следующий день мы получили предписания о назначении на соответствующие должности.

После выпускного вечера, состоявшегося 8 марта в учебном корпусе академии — Петровском дворце, будущие командиры эскадрилий и начальники штабов полков разъехались по всей стране.

— А меня опять на восток угораздило, — получив предписание, с чувством досады сказал мой недавний сосед по академическому общежитию Николай Остроумов.

— Куда, если не секрет? — спросил я.

— В Монголию, — коротко бросил он и зашагал к двери. Понять его неудовлетворенность назначением было нетрудно. Грохот второй мировой войны все ближе подходил к нашей границе с запада, а тут — далекий восток, тихое место.

Мы с Анатолием Кравченко получили назначение в подмосковный городок, где формировался 133-й истребительный авиаполк. Однако пробыли там совсем недолго. Формирование полка не завершилось и наполовину, как поступил приказ о его перебазировании в Закавказье.

Колхидская долина Грузии, куда мы прибыли, оказалась не самым благоприятным местом для расположения авиации. Вокруг — горы. Стопроцентная влажность, неимоверная духота.

Осмотрев и измерив шагами небольшую посадочную площадку у самого берега капризной горной речки Техуры, командир полка, бывалый летчик-истребитель, участник воздушных боев в Испании, майор И. С. Анищенко озабоченно проговорил:

— Да, положеньице. Хуже, пожалуй, не придумаешь!

Для новых самолетов, которые были обещаны ему в Москве, требовался аэродром, а тут всего лишь захудалая посадочная площадка длиной в 600 метров.

— Не горюй раньше времени, командир, — отозвался на восклицание Анищенко комиссар полка Петр Николаевич Жемчугов, человек интеллигентный, добродушный, но в делах крутой и требовательный. — Новые скоростные истребители, как известно, пока испытываются, а тихоходов наделали много. Их наверняка и пришлют нам.

Комиссар не ошибся. В мае на станцию местечка стали приходить эшелоны, груженные контейнерами с самолетами. В контейнерах действительно оказались не какие-то новые скоростные машины, а истребители старой конструкции И-153, или "Чайки", как их еще называли за сходство верхних плоскостей с крыльями морских птиц. Их-то и пришлось нам собирать, облетывать, на них осваивать район полетов, Одновременно расширять и удлинять аэродром.

В самый разгар этих работ в полк прибыл командующий ВВC Закавказского военного округа генерал-лейтенант авиации С. П. Денисов.

— Генерала Нанейшвили знаете? — спросил Денисов.

— Знаем, — ответил за всех майор Анищенко. — Он Герой Советского Союза.

— Ну так вот, Владимир Варденович Нанейшвили — командир вашей дивизии. Генеральские звания в Красной Армии тогда только что были введены, поэтому слово "генерал" звучало еще непривычно. Однако факт оставался фактом: в лице С. П. Денисова я видел советского генерала, да еще какого! Дважды Героя Советского Союза, почти моего ровесника. Несколько позже я узнал, что бои в Испании для Сергея Прокофьевича, в прошлом воронежского слесаря-механика, были школой становления как боевого летчика-истребителя, школой мужества и отваги. Там он удостоился звания Героя Советского Союза. Во время советско-финляндской войны Денисов уже начальник ВВС 7-й армии. За умелое руководство боевыми действиями ВВС армии, доблесть и мужество он был удостоен второй Золотой Звезды Героя Советского Союза. Мне, тогда капитану, такое казалось почти недостижимым.

Начальство уехало. Полку поставили боевую задачу — быть в постоянной готовности к отпору врагу, и мы, несмотря на частые дожди, продолжали напряженно отрабатывать полетные задания. Учебные полеты не прекращались ни на день.

Однажды, примерно в середине августа, на нашем аэродроме приземлился У-2. Из самолета вышел смуглый, загорелый, крупного телосложения генерал. Это был В. В. Нанейшвилн. Назвав свою фамилию дежурному по аэродрому, он сразу же приказал объявить первой эскадрилье боевую готовность и поднять в воздух истребители для отражения налета авиации "противника".

Пятнадцать самолетов ушли на задание. Сработали летчики точно, уверенно. Напрашивалась хорошая оценка. Но в воздухе с самолетом командира звена Павла Данкевича (впоследствии генерал-полковника авиации) случилось невероятное: при резком развороте на условную цель на его "Чайке" мгновенно лопнула перкалевая обшивка. Машина, как потом рассказывал Павел Борисович, оказалась обнаженной, словно библейская Ева, стала неуправляемой и камнем понеслась вниз. Командир звена мог спастись от неминуемой гибели, только воспользовавшись парашютом. И он оставил "Чайку".

Гневу генерала Нанейшвиди не было предела. Данкевича комдив, правда, не ругал, зато крепко досталось нашему лихому кубанскому казаку, старшему инженеру полка Роману Харитоновичу Толстому, который недоглядел, а вернее сказать, поначалу даже и не догадывался, что в "колхидской парилке" перкалевая обшивка на боевой машине сгнила. Когда весть об этом случае дошла до Наркома обороны, он распорядился, чтобы полк собственными силами за пятнадцать суток привел все самолеты в порядок.

Указание наркома было выполнено досрочно. Трудились все, кто умел обращаться с иглой: работники авиационно-технической базы, летчики и техники, боевые подруги авиаторов. "Чайки" одна за другой обретали свой прежний боевой вид и поднимались в небо, подтверждая боеготовность полка.

Вновь к нам прилетел генерал Нанейшвили. Опять та же команда: "Первой эскадрилье-в воздух!" В этот раз все летчики эскадрильи моего однокашника по академии Анатолия Кравченко, в том числе и звено Павла Данкевича, блестяще доказали, что не напрасно слывут ведущими в полку.

Наряду с внезапными подъемами эскадрилий, звеньев по боевой тревоге полк принимал участие и во всех дивизионных учениях, которые следовали одно за другим. Так что уже весной сорок первого года нами и нашими соседями были полностью отработаны различные варианты отражения возможного воздушного нападения противника на Закавказье на сухумском и батумском направлениях.

Мне вскоре было приказано принять участие в формировании нового, 270-го истребительного авиаполка в 25 километрах от государственной границы, а также заняться строительством запасного полевого аэродрома в районе села Горелое. Назначенный на должность командира полка майор Иван Иванович Иванов, бывший инспектор ВВС Закавказского военного округа, в начале июня пригласил меня слетать вместе с ним, ознакомиться с ходом строительства аэродрома.

Лететь решили на спарке, учебно-тренировочном самолоте УТИ-4. Перед вылетом Иванов полушутя-полусерьезно пообещал мне показать "пару разворотиков". Я не придал словам командира большого значения и только в воздухе по настоящему понял, что значила обещанная им "пара разворотиков".

После серии бочек, иммельманов, восходящих горок мне стало как-то не по себе, а когда командир завернул свой "главный крючок", у меня глаза полезли на лоб и я поднял руки — сдаюсь!

— То-то, знай наших! — обернувшись ко мне, не без гордости кивнул Иванов и повел спарку на посадку.

Строительство запасного аэродрома подходило к концу. Командир полка и я остались довольны всем, что уже было сделано. Новый аэродром был практически готов к приему истребителей любого типа. Мы поблагодарили аэродромщиков за быстрое и качественное выполнение задания.

— Летим обратно, "академик". Тут управятся без нас, а в полку дел по горло, — сказал Иванов. Дружеское обращение "академик" свидетельствовало о том, что у командира полка прекрасное настроение. Я знал: в душе он немного гордился тем, что начальник штаба его авиаполка имеет академическое образование, и потому иногда уважительно называл меня "академиком". В ту пору в полковом звене не часто можно было встретить авиационных командиров с высшим, академическим образованием.

На небе ни облачка. Видимость отличная. В воздухе кроме нашего УТИ десятки других боевых машин. Они неожиданно появляются то слева, то справа, то прямо по курсу. Идет отработка полетных заданий, облет новых истребителей и бомбардировщиков. Нам с командиром известно, что в Закавказье число их только за последние два месяца удвоилось и продолжает расти.

В соседних истребительных полках появились и новые скоростные самолеты, хотя их было еще немного. Наш же 270-й истребительный авиаполк имел на вооружении одни лишь "Чайки", если не считать нескольких спарок. Мы жили мечтой о получении хотя бы десятка новых боевых машин, но нам их не присылали. Впрочем, и на "Чайках" работы хватало всем. Вводились в строй только что сформированные из молодых выпускников летных школ третья и четвертая эскадрильи. Майор И. И. Иванов, его заместители и наиболее опытные комэски по нескольку раз в день вылетали с молодыми летчиками на спарках, проверяли технику пилотирования в зонах и только после этого давали "добро" на самостоятельные полеты. Под руководством комэсков и командиров звеньев вчерашние выпускники овладевали мастерством групповой слетанности, стрельбой по конусу и щитам на земле, ведением воздушных боев.

Политработники нашего полка на занятиях и в беседах разъясняли личному cocтаву политику партии по укреплению обороноспособности страны, рассказывали о международных событиях, о захватнической и грабительской политике фашистской Германии.

Никто из нас, конечно, не знал и не мог знать, что вот-вот разразится война, что гитлеровская Германия вероломно нападет на Советский Союз, но все по долгу службы честно и добросовестно готовились к защите социалистического Отечества. А до войны оставались буквально считанные дни…

В боях за Крым

Иранский поход. — Возвращение. — Над Северным Кавказом. — Тамань. Десантирование на крымскую землю. — Из боя в бой. — "Об обороне не помышлять!" — Расплата

Воскресное утро не предвещало никаких тревог. Ярко светило южное солнце. Наспех позавтракав, многие авиаторы 270-го истребительного авиаполка отправились на спортивные площадки. После недели напряженной учебы всем хотелось развлечься — поиграть в волейбол, покрутиться на турнике, посоревноваться в быстром беге либо просто позагорать, пользуясь хорошей погодой.

В летной столовой допивал свой чай командир полка майор Иванов. Отодвинув в сторону пустой стакан, лукаво улыбнулся, весело кивнул мне: может, тряхнем стариной, начальник штаба, рванем стометровку — кто быстрее? Мы были одногодками, оба увлекались спортом. Почему бы не попробовать свои силы на стометровой дистанции?

Но соревнование не состоялось. В столовую торопливо вошел дежурный по части, сообщил: командира полка вызывает к телефону генерал Нанейшвили.

— Что там стряслось? — Иван Иванович в сопровождении дежурного помчался на вызов, зная, что комдив не любит ждать.

Мне тоже не терпелось узнать, в чем дело. Быстро направился к выходу. В дверях столкнулся с дежурным.

— Что?

В ответ услышал:

— Война! Командир приказал объявить полку боевую готовность.

Не прошло и десяти минут, как весь летный и технический состав собрался на аэродроме. Вскоре прибыл туда и майор Иванов. Кратко ознакомил с обстановкой. В четыре часа утра немецкая авиация подвергла варварской бомбардировке многие наши аэродромы и города вдоль западной границы. Одновременно вражеские наземные войска в ряде районов Украины, Молдавии, Белоруссии и Прибалтики перешли государственную границу, вторглись на советскую территорию. Идут ожесточенные бои. Нашему полку приказано все имеющиеся самолеты подготовить к боевым действиям, рассредоточиться, организовать круглосуточное боевое дежурство подразделений, усилить наблюдение за поведением пограничных войск.

Выступление по радио Наркома иностранных дел, которое мы затаив дыхание выслушали после сообщения командира полка, поставило все точки над "i", внесло полную ясность. Да, началась война. Заверения бесноватого фюрера не нападать на Россию оказались блефом. Фашизм сбросил маску.

В тот же день был получен приказ: на базе 270-го истребительного авиаполка приступить к формированию 27-й истребительной авиадивизии двухполкового состава. В командование дивизией вступил майор И. И. Иванов, начальником штаба был назначен прибывший из Баку майор Борис Петрович Калошин, а я получил назначение на должность заместителя начальника штаба по оперативным вопросам. Произошли изменения и в частях. Многие старшие летчики возглавили звенья, а командиры звеньев — эскадрильи.

Командование 270-м полком принял бывший командир эскадрильи Василий Дмитриевич Савкин, опытный летчик-истребитель. Анатолию Степановичу Кравченко было приказано формировать новый, 347-й истребительный авиаполк.

Обвыкнув с суровым словом "война", летчики дивизии почти ежедневно вели учебные воздушные бои, внимательно наблюдали за границей, со дня на день ожидая схватки с врагом. Минуло два месяца войны. В двадцатых числах августа командование дивизии было срочно вызвано в Тбилиси, в штаб ВВС Закавказского фронта. Вскоре снова звонок из Тбилиси. На проводе комбриг С. А. Лаврик, начальник штаба ВВС фронта.

— Через два часа вам надлежит быть у меня.

— В Тбилиси?

— Да. На аэродроме вас ждет машина.

В ту пору я еще не был знаком с комбригом Лавриком лично, но слышал о нем немало. Имя смелого летчика и строгого, взыскательного командира пользовалось широкой известностью в авиации еще до войны. Принял он меня приветливо, однако, когда я попытался выяснить, зачем столь спешно вызван в штаб, ответил уклончиво: скоро, мол, все узнаете сами. Тут же предложил мне отправиться на аэродром, а оттуда на самолете в городок на побережье Каспийского моря.

— Там вас ждут товарищи. Еще находясь в воздухе, я обратил внимание на не совсем обычное явление: под Сальянами прямо в поле, на стерню недавно убранной пшеницы, один за другим совершали посадку истребители И-16. Их было уже несколько десятков. Вокруг белели палатки, дымили походные кухни. По полю сновали бензозаправщики.

Как только доставивший меня из Тбилиси У-2 приземлился, я предстал пред своим начальством — никогда не унывающим, веселым, жизнерадостным И. И. Ивановым, интеллигентным, очень внимательным к людям П. Н. Жемчуговым и, как всегда, по-хорошему беспокойным Б. П. Калошиным. Вчерашнее руководство дивизии, теперь они соответственно занимали должности командующего, военкома и начальника штаба ВВС общевойсковой армии.

Борис Петрович ознакомил меня с поставленной армии задачей. Ее войскам предстояло в соответствии с ранее заключенным советско-иранским договором на рассвете 26 августа под прикрытием авиации пересечь государственную границу, сломить возможное сопротивление профашистских элементов на территории Ирана, овладеть опорными пунктами на рубеже Зенджан, Казвин, южное побережье Каспийского моря. Буквально в считанные часы необходимо было спланировать действия авиации, довести боевые задачи до исполнителей и обеспечить выполнение плана.

Исходные данные по авиации оказались весьма скромными: два истребительных авиаполка на самолетах И-16 с пушечным вооружением.

— Вот и планируйте, чтобы все было в ажуре, как вас учили в академии. В вашем распоряжении день и две ночи, — поставил задачу майор Иванов.

Почти двое суток напряженной работы без сна и отдыха! Всю первую ночь вместе с Б. П. Калошиным мы провели за разработкой плана. Днем ставили и уточняли боевые задачи летному составу 36-го и 205-го авиаполков. Пришлось побывать во всех эскадрильях, беседовать с их командирами. Не менее напряженной была и вторая ночь — выдвижение к границе, где сосредоточивалась оперативная группа армии. Но усталости как-то не чувствовалось. Ее компенсировали молодость, неукротимое стремление как можно лучше, точнее и организованнее выполнить задание командования, теперь уже не учебное, а боевое.

В 6 часов утра 26 августа загруженные до отказа боеприпасами восемь групп истребителей взмыли в воздух и ушли курсом на Ардебиль и Пехлеви, возвещая о начале операции по пресечению далеко идущих коварных планов немецко — фашистского командования на Ближнем Востоке. Под воздушным прикрытием через границу двинулись советские наземные войска. В неприятельском стане поднялся переполох. Враждебные нашей стране силы, все фашистское отребье, свившее осиное гнездо на территории Ирана, спешно ретировались в южном направлении, подальше от советско-иранской границы.

Наши сухопутные войска растекались по обширной территории Ирана так быстро, как только было возможно. Стремясь поскорее достигнуть заданного района, некоторые командиры теряли оперативную связь с вышестоящими штабами. Летчикам приходилось разыскивать "потерявшиеся" части, докладывать начальству об их местонахождении. И еще одну важную работу выполняли многие летчики — разбрасывали над селениями и городами Ирана листовки, в которых говорилось, что Советское правительство ввело свои войска на иранскую территорию временно, в соответствии с договором от 1921 года, и объяснялась цель их ввода.

Поход советских войск в Иран имел большое политическое, военное и военно-экономическое значение. Он позволил в самое трудное для нашей страны время устранить реальную угрозу прорыва войск фашистского блока в Закавказье с юга. Ликвидация такой опасности дала возможность командованию Закавказского фронта начать переброску части своих сил в районы Ростова и Тамани, где шли упорные бои с противником. Одновременно на юг Ирана ввела свои войска Великобритания. У правительства Черчилля была своя цель: но допустить прорыва немецко-фашистских войск к тогдашним английским колониальным владениям, в частности в Индию.

Когда надобность в поддержке и прикрытии вошедших на территорию Ирана советских сухопутных войск минула, И. И. Иванов, П. Н. Жемчугов, Б. П. Калошин и я снова вернулись в 27-ю авиадивизию. Некоторое время спустя наша дивизия была перебазирована на территорию Краснодарского края, где на самолетах И-153 и И-16 впервые и вступила в воздушные бои с фашистами.

Делясь со мной впечатлениями о первом воздушном бое, командир 347-го истребительного авиаполка Анатолий Кравченко отметил, что атаковать немецкие истребители на "Чайке" непросто: у "мессера" преимущество в скорости и вооружении.

— Скорость нужна, скорость, — убежденно сказал Анатолий Степанович. Маловата она у "Чайки".

— Ну хоть напугали супостатов? — спросил я.

— Напугать-то, может, напугали. Бомбы фашисты сбросили в поле. Но обидно — не сбили ни одного вражеского самолета.

Командир 268-го авиаполка Василий Кудряшов над станицей Тихорецкой, возглавляя звено И-16, наскочил на группу "хейнкелей". Вернувшись на свой аэродром, коротко доложил командиру и комиссару дивизии:

— Ничья!

— Как это "ничья"? — сердито взмахнул обожженной рукой Иванов.

— Так вот и ничья. Мы по ним из пушек…

— А они?

— Метнули бомбы вниз и, маскируясь облачностью, скрылись.

— Не так квалифицируете события в воздухе, Кудряшов, — вмешался в разговор военком Жемчугов. — Ничьих не должно быть, пока фашисты утюжат наше небо. Запомните это сами и приучите так думать своих подчиненных.

Несмотря, однако, на предупреждение военкома, поначалу в воздушных схватках у нас было больше неудач, чем успехов. Комдив Иванов требовал от командиров полков и летчиков учиться воздушному бою, учиться драться насмерть, вплоть до тарана.

Началась зима. В связи с ненастной погодой боевые вылеты часто задерживались или отменялись. Немцы тоже приутихли: ненастье и им мешало вести активные боевые действия в воздухе, бомбить наши наземные войска. Только с наступлением ясных, солнечных дней в небе вновь загудели моторы.

В один из таких дней мы получили приказ фронтового командования перебазировать авиадивизию ближе к Керченскому проливу, на полевой аэродром Тамани. В соответствии с этим дивизии ставилась и новая боевая задача вместе с другими авиасоединениями и авиацией Черноморского флота прикрывать с воздуха высадку десанта наших войск на Керченский полуостров. Но прежде всего, естественно, требовалось обеспечить переброску авиадивизии. В условиях господства в воздухе вражеской авиации сделать это было непросто. К тому же не было еще тогда у нас достаточного опыта перебазирования в прифронтовой полосе. Вместе с майором Калошиным мы разработали план переброски на аэродром боевых самолетов. Тут трудностей вроде бы не имелось, важно было лишь воспользоваться подходящим временем. А вот над планом доставки на новый аэродром горючего, боеприпасов, штабного имущества, личного состава обслуживающих подразделений пришлось поработать основательней. В конце концов решили так: передвигаться небольшими группами. Некоторые из них майор Калошин приказал возглавить работникам штаба дивизии.

Передовая команда под моим руководством с трудом пробиралась сквозь войска и обозы, двигавшиеся к Азовскому морю. На рассвете 26 декабря нам удалось выбраться из Темрюка. Только выехали за город — попали под удар двух "мессеров": они открыли бешеную стрельбу по нашим машинам. Пришлось прекратить движение. Люди залегли в снегу по обочинам дороги.

Вспыхнул бензовоз, погиб его водитель. "Мессеры" сделали новый заход два бойца из аэродромного взвода получили ранения. Фашистские стервятники наконец улетели. Теперь быстрей вперед, чтобы не попасть под новый удар врага! Избежать этого не удалось. При въезде в Тамань нашу колонну атаковали три "хейнкеля", сбросив бомбы. Однако в этот раз все обошлось благополучно — никаких потерь мы понесли. В Тамань прибыли и момент десантирования 51-й общевойсковой армии генерала В. Н. Львова через Керченский пролив в Крым. Как удалось выяснить, часть ее соединений в ночь на 26 декабря высадилась севернее и южнее Керчи, овладела несколькими плацдармами, но дальнейшее наращивание сил десанта задерживалось из-за штормовой погоды. По той же причине в первый день операции противник не имел возможности использовать против десанта авиацию. Но погода в любой момент могла улучшиться, поэтому требовалось как можно быстрее подготовить полевой аэродром в Тамани к приему самолетов нашей 27-й истребительной авиадивизии. На расчистку взлетно-посадочной полосы от снега были брошены все имевшиеся в наличии силы. Возглавил работу по моему приказанию прибывший в составе нашей группы инженер аэродромной службы.

"Бой" со снегом продолжался в течение двадцати с лишним часов. Инженер оказался прекрасным организатором работы, умело использовал для очистки аэродрома всю, к сожалению, не очень богатую технику: волокуши, угольники, другие приспособления. И к полудню 27 декабря аэродром, Тамани смог принять первые летные эшелоны дивизии. Командиры полков и летный состав сразу же приступили к подготовке карт, изучению района боевых действий, сигналов связи с наземными войсками, полученных мною в штабе ВВС 51-й армии у генерала Е. М. Белецкого. Хотя на земле все еще продолжалась пурга при 20-градусном морозе, ждать было нельзя. Пехотинцам и морякам, захватившим плацдармы на Керченском полуострове, требовалась немедленная поддержка с воздуха. И вот на рассвете 28 декабря "Чайки" 347-го авиаполка эскадрилья за эскадрильей вылетели в район мыса Зюк и мыса Хрони, где высадившиеся на крымскую землю наши пехотинцы и моряки вели ожесточенные бои за расширение захваченных плацдармов. Для участия в первых боях были представлены самые опытные, самые подготовленные летчики. Боевыми дей- ствиями в воздухе управлял лично командир полка Анатолий Степанович Кравченко. Отличный знаток тактики воздушного боя, он вместе с тем прекрасно разбирался в обстановке на земле. Ведомые им пилоты уверенно, мастерски метко поражали пулеметным огнем скопления гитлеровской пехоты, уничтожали бомбовым ударом артиллерийские и минометные батареи, пулеметные расчеты противника. В один из перерывов между боевыми вылетами, во время дозаправки самолетов, Анатолий Степанович откровенно признался мне, что поначалу тревожился за летчиков — не дрогнули бы, поскольку многие из них впервые пересекали линию фронта, впервые подвергались обстрелу вражеской зенитной артиллерии. Но тревога оказалась напрасной. Всеми летчиками полка владело одно, главное чувство — беспощадно бить ненавистного врага, помогая наземным войскам очищать родную землю от немецко-фашистских оккупантов.

А в районе Керчи дрались с врагом летчики 268-го авиаполка под командованием Василия Яковлевича Кудряшова. Следуя примеру своего командира, летчики полка умело и эффективно использовали в борьбе с вражеской пехотой, танками и артиллерией реактивные снаряды, вели меткий огонь по гитлеровцам из пулеметов и пушек. На ничью кудряшовцы теперь уже не соглашались — в любых условиях стремились вырвать у врага победу. А делать это было не легко, так как немецко-фашистская авиация по-прежнему господствовала в воздухе.

Вечером командир дивизии майор И. И. Иванов объявил:

— Командующий пятьдесят первой армией генерал Львов доволен действиями наших летчиков. Просил продолжать драться так же смело, решительно и завтра.

— А может быть, завтра лучше, чем сегодня? — вмешался военком П. И. Жемчугов

И, развивая свою мысль, комиссар предложил смелее подключать к боевым вылетам молодых летчиков, которые, по мнению Жемчугова, при умелом руководстве могли драться с врагом нисколько не хуже, чем более опытные бойцы. А главное — желали драться, всем сердцем рвались в бой.

В ночь на 30 декабря под натиском советских десантных войск немцы вынуждены были оставить Керчь. Боясь оказаться в котле, они стали поспешно отходить на запад. Преследуя отступавших гитлеровцев, летчики дивизии продолжали наносить по ним ощутимые удары.

В тот же день последовал тревожный звонок из Краснодара. Звонил комбриг С. А. Лаврик. От имени командующего ВВС Закавказского фронта генерала Н. Э. Глушенкова он потребовал немедленно оказать помощь Нанейшвили, нашему бывшему комдиву.

— Так он же остался в Кутаиси, — выслушав распоряжение, ответил Лаврику майор Иванов.

Однако имевшиеся у нас сведения о генерале В. В. Нанейшвили явно устарели. Как пояснил Лаврик, бывший комдив уже утвержден в должности командующего ВВС 44-й армии, десанты которой пересекли Черное море и высадились в районе Феодосии. Там же находился и В. В. Нанейшвили, но без авиации: приданные армии авиационные части, по словам комбрига, застряли и снегу южнее Новороссийска.

Прежде чем приступить к выполнению нового боевого задания, мы промерили по карте расстояние от Тамани до Феодосии.

— Наши самолеты могут находиться над Феодосией только шесть-семь минут. На большее время не хватит горючего, — доложил я примерную прикидку.

— Маловато, — процедил сквозь зубы комдив. — А все-таки помочь десанту сорок четвертой надо. Как думаешь, комиссар? — обратился он к Жемчугову.

— Будем помогать. С первой группой в Феодосию полечу я, — твердо сказал Петр Николаевич.

Майор Иванов связался по телефону с командующим ВВС фронта генералом Глушенковым, которого хорошо знал по совместной службе в управлении военного округа в Тбилиси. Генерал подтвердил переданное ранее комбригом Лавриком приказание о помощи 44-й армии, но вести первую группу самолетов на Феодосию военкому дивизии Жемчугову запретил: дескать, у него и без того много забот.

— А где же наша фронтовая авиация? — спросил у Глушенкова комдив. — Ей же сподручней оказать помощь частям сорок четвертой армии.

Ответа на свой вопрос Иван Иванович не получил. Но вскоре из других источников стало известно, почему десанты армии генерала А. Н. Первушина оказались без поддержки с воздуха. Планом операции предусматривалось, что парашютисты захватят аэродром в районе Владиславовки и на него немедленно перебазируется авиаполк. Но сделать это не удалось, и потому соединения 44-й армии, высадившиеся на берег в районе Феодосии, своевременно не получили помощи авиации.

Весь день 29 и ночь на 30 декабря в Феодосии и ее окрестностях шли ожесточенные бои. Стрелки и артиллеристы 44-й армии, военные моряки, действуя в неимоверно трудных условиях продолжавшегося шторма, взломали прибрежную оборону врага и шаг за шагом оттесняли гитлеровцев от берега. Со второй половины дня 29 декабря наземным войскам активно помогали эскадрильи летчиков нашей дивизии. Город был полностью очищен от оккупантов.

В газетах и по радио было объявлено об освобождении советскими войсками Керчи и Феодосии. Это был хороший новогодний подарок стране, всем советским людям.

Как сейчас, вижу радостное, счастливое лицо командира авиаполка Анатолия Кравченко, который в дни Керченско-Феодосийской десантной операции пятнадцать раз лично водил группы на штурмовку немецко — фашистских войск в районах Керчи и Феодосии. Почти непрерывно находился в воздухе вместе со своими истребителями и Василий Кудряшов. Присланная тогда в адрес командующего Кавказским фронтом{1} генерала Д. Т. Козлова и командующего Черноморским флотом вице-адмирала Ф. С. Октябрьского поздравительная телеграмма Верховного Главнокомандующего имела определенное отношение и к нашей 27-й авиадивизии, в первую очередь к летчикам 347-го и 268-го авиаполков. Им тоже принадлежала немалая заслуга в изгнании захватчиков из Керчи и Феодосии.

На Керченском полуострове продолжались сильные бои. В них по-прежнему активное участие принимали полки и эскадрильи нашей авиадивизии, прикрывали и поддерживали боевые действия наземных войск, смело вступали в схватки с вражескими истребителями и бомбардировщиками. Не всегда, правда, одерживали победы, но тем не менее не избегали встреч с противником.

28 января 1942 года решением Ставки был образован Крымский фронт. Его войска, находившиеся на Керченском полуострове, должны были перейти в наступление с целью полного освобождения Крыма. Месяц спустя после этого я был назначен для дальнейшего прохождения службы во фронтовой штаб ВВС. Случилось это при следующих обстоятельствах.

Незадолго до того на Крымский фронт прибыл представитель Генштаба по ВВС комбриг Савельев. Опытный, эрудированный, он быстро разобрался в сложившейся обстановке и пришел к выводу, что командование и штаб ВВС фронта не справляются с порученным делом, не проявляют необходимой инициативы в боевом использовании авиации. В посланном им в Генштаб докладе отмечались, в частности, такие серьезные недостатки, как "опоздание с перебазированием авиации в Крым, полная неразбериха в постановке ей задач, распыление усилий…". Все это, по заключению представителя Генштаба, происходило оттого, что командующий ВВС фронта генерал Н. Э. Глушенков и начальник штаба комбриг С. А. Лаврик не имели достаточного опыта руководства фронтовой авиацией в столь сложных условиях.

Посланный в Москву доклад не остался без последствий. Глушенков и Лаврик были освобождены от занимаемых должностей и вернулись обратно в Тбилиси как специалисты, хорошо знавшие обстановку на советско-турецкой и советско-иранской границе. Вместе с ними выехали и начальники ведущих отделов штаба — оперативного и разведки.

Штаб ВВС фронта возглавил комбриг Савельев. Требовалось быстро подобрать людей на оказавшиеся свободными должности начальников оперативного и разведывательного отделов. Начальником разведотдела был назначен майор К. Т. Арефьев из штаба ВВС 51-й армии, а на должность начальника оперативного отдела комбриг пригласил начальника штаба нашей дивизии Б. П. Калошина. Борис Петрович вылетел в Керчь, но в тот же день вернулся обратно.

Когда я встретил его на аэродроме и хотел дружески поздравить с новым назначением, он, как всегда спокойно, возразил:

— Поздравлять не с чем, Степан Наумович. Отказался я от назначения в штаб ВВС. Придется в Керчь лететь вам. У вас за плечами академия. А я останусь в дивизии, буду помогать Иванову прикрывать морские коммуникации фронта от Новороссийска до Керчи…

Вечером комдив майор И. И. Иванов получил телеграфное приказание-направить в распоряжение начальника штаба ВВС фронта меня. Утром, попрощавшись с друзьями, я вылетел в Керчь.

Первый, кого встретил на крымской земле, был главный штурман ВВС фронта Михаил Николаевич Галимов, мой сослуживец по 133-му и по 270-му авиаполкам, награжденный двумя орденами Красного Знамени за боевые подвиги в небе Испании.

— Что это вы, таманцы, зачастили к нам? — крепко пожимая мне руку, спросил Галимов. — Вчера видел тут Калошина, а теперь ты примчался. Дело какое?

— Пока еще не знаю. Прибыл по вызову комбрига Савельева, — ответил я Михаилу Николаевичу, нетерпеливо поглядывая на стрелки часов. — Потом встретимся, расскажу. А сейчас спешу, боюсь опоздать. Через пять минут должен быть у комбрига.

Савельев принял меня в небольшой комнате штаба. Глотая какие-то порошки от простуды и запивая их теплой водой, комбриг в форме морского летчика выслушал мой доклад о прибытии, поздоровался, простуженным до хрипоты голосом сказал:

— Я не имею сейчас времени поговорить с вами о делах. Жду звонка из Москвы. Вы вот что, идите в оперативный отдел, включайтесь в работу, потом поговорим. Добро?

— Слушаюсь! — привычно козырнул я и направился в оперативный отдел.

Сразу же заступил дежурным по командному пункту ВВС фронта. На КП пришлось дежурить трое суток подряд, и все это время я знакомился с оперативными документами, стараясь вникнуть в тонкости оперативной и боевой работы, изучал обстановку, дислокацию своей авиации и авиации противника, чтобы быстрее влиться в коллектив отдела и не выглядеть белой вороной в среде других командиров.

Мне, человеку в штабе новому, быстро бросились в глаза многие недостатки в его работе. Начатая 27 февраля операция по прорыву обороны противника на Ак-Монайском перешейке явно захлебывалась, а 3 марта вообще прекратилась. Четверо суток непомерных усилий войск и авиации оказались безрезультатными. Из 1783 самолето-вылетов, проведенных авиацией по всему Крыму, только 460 приходилось на объекты, где войсками фронта наносился главный удар. Даже неспециалисту легко было понять, что подобная распыленность авиации в условиях боевых действий недопустима.

Закончив дежурство на КП, решил пойти к начальнику оперативного отдела штаба ВВС фронта полковнику Степанову, старому авиационному штабнику, чтобы высказать свое мнение и спросить, почему авиационные силы фронта используются так нерационально. Выслушав меня, несколько безразличным, по нравоучительным тоном он объявил, что, дескать, ответ можете найти в теории глубокой наступательной операции. Во всех учебных пособиях по применению авиации, мол, совершенно ясно говорится, что только армейская авиация действует над полем боя, а фронтовая ведет борьбу с оперативными резервами противника в глубине и наносит удары по вражеским аэродромам; она же срывает железнодорожные и автомобильные перевозки врага в оперативной глубине, противодействует высадке крупных десантов.

Эту выработанную в предвоенные годы теорию без каких-либо изменений, обусловленных конкретной боевой обстановкой, и стремился претворять в жизнь полковник Степанов вместе со своим заместителем подполковником Вайс-маном.

"Цыпленок курицу не учит", — с досадой подумал я, слушая "разъяснение" полковника. Все вроде правильно. Так до войны учили в академии и нас. Значит, он прав. Начальству, выходит, виднее. Да и что возразишь против в сущности правильного теоретического обоснования?

Однако вскоре вопрос о боевом применении авиации в условиях Крыма стал предметом серьезного обсуждения на партийном собрании штаба ВВС фронта. С докладом выступил военком штаба Н. И. Иванов, недавний комиссар-летчик бомбардировочного полка. По его словам, он на собственной шкуре неоднократно испытывал плохую работу вышестоящего штаба. Привел, в частности, такой пример. В начале февраля бомбардировочный полк получил боевое задание разрушить Чонгарский мост через Сиваш. Вылетели на бомбежку, однако о сопровождении и прикрытии бомбардировщиков истребителями никто из вышестоящих начальников не подумал. В результате мост уничтожить не удалось, а полк потерял шесть самолетов СБ. Николай Иванович со всей решительностью потребовал от коммунистов штаба, чтобы каждый из них выполнял свои обязанности с чувством большей ответственности.

В прениях выступили человек шесть или семь. Говорили горячо, критиковали недостатки, но все-таки с какой-то незримой оглядкой на начальника: что, дескать, может подумать полковник Степанов, теоретик, признанный знаток теории боевого применения авиации?

Мне терять было нечего, и я сказал то, что думал, что за несколько дней работы в крупном штабе успел заметить и услышать. Напомнил о неудаче на Ак-Монайском перешейке, о распыленности в использовании авиации, о неумении штаба сконцентрировать силы на решающих участках, о равнодушном отношении некоторых работников штаба к порученному делу.

Примерно через час после партийного собрания меня пригласил к себе комбриг Савельев. Там же находился и военком Н. И. Иванов. Разговор продолжался недолго. Комбриг сказал, что полностью согласен с моим выступлением на партийном собрании, что недостатков в работе штаба ВВС пока еще многo и их надо как можно быстрее устранять.

— Вот вам и карты в руки, — неожиданно сделал он вывод. — Сегодня же принимайте руководство оперативным отделом штаба ВВС на себя. Прибудет новый командующий, утвердим вас в этой должности. Вы молоды, дело, как видно, знаете. А в случае каких-либо затруднений поможем.

Насчет моего предшественника, у которого я должен был принять отдел, комбриг заметил, что полковник Степанов хороший специалист, но стар, ему трудно отказаться от некоторых теоретических истин, а война требует инициативы, творчества, маневренности. Пусть едет в Тбилиси, там для него найдется подходящее дело. Заместителя Степанова, подполковника Вайсмана, несколько медлительного по натуре, хотя и знающего штабную работу, комбриг решил назначить начальником штаба 132-й бомбардировочной дивизии.

Времени на "привыкание" к новой должности не было. Требовалось сразу браться за дело. Начал с того, что весь личный состав отдела разделил на две группы: одна работает, другая отдыхает. Новшество понравилось. Люди стали трудиться с большим напряжением сил.

Мне быстро удалось наладить деловые взаимоотношения с начальником оперативного управления штаба фронта В. Н. Разуваевым и его заместителем Н. О. Павловским, договориться о порядке получения задач для фронтовой авиации на каждый очередной день с таким расчетом, что бы командиры дивизий и полков при подготовке летного состава имели возможность не просто отдать тот или иной боевой приказ, но и осмыслить выполнение задачи, принимать всесторонне продуманные решения.

Вместе с начальниками штабов ВВС 51-й и 44-й армий Ф. И. Качевым и А. Ф. Сопильником мы приняли необходимые меры, чтобы засветло уточнять с командованием наземных войск те цели на поле боя, по которым на следующий день авиации предстояло наносить бомбовые и штурмовые удары, а также своевременно решать вопросы прикрытия наземных поиск, сопровождения бомбардировщиков и штурмовиков истребителями.

Конечно, на все это потребовалось время, и не один день, но было достигнуто главное, найдены пути и возможности более тесного взаимодействия авиации с наземными войсками, использования концентрированных ударов по врагу с воздуха в интересах стрелковых, артиллерийских, танковых, инженерно-саперных частей и соединений. Хотя война продолжалась уже десятый месяц, для ВВС Крымского фронта зима 1942 года была, по существу, лишь началом боевых действий в широком плане.

Все мы не без волнения ждали нового командующего ВВС фронта. Для меня, новичка в должности начальника оперативного отдела, встреча и разговор с высоким начальством представлялись трудным экзаменом, который, естественно, хотелось выдержать.

Фамилия нового командующего авиацией фронта была уже известна: генерал-майор авиации Евгений Макарович Николаенко, участник воздушных боев на Хасане, участник войны с финнами, повоевал уже и на Западном направлении. За день до прилета генерала комбриг Савельев предупредил меня:

— Готовьтесь к докладу командующему об обстановке на фронте. И чтобы все было как подобает. Слышал, что генерал Николаенко не любит незнаек.

Всю ночь я просидел за подготовкой доклада. Старался, чтобы доклад был полным, обстоятельным, чтобы имелись под рукой материалы по всем вопросам, которые могли за интересовать командующего. Мне помогали работники оперативного и разведывательного отделов, главный штурман М. Н. Галимов, главный инженер А. Г. Руденко, начальник связи С. А. Лебедев, командиры службы тыла и аэродромной службы.

Было немного страшновато — как бы не сплоховать перед генералом. Ведь мне впервые приходилось мыслить категориями авиации целого фронта.

В кабинет командующего я пришел точно в назначенное время. Только переступил порог, как посыпались вопросы. Их задавал поднявшийся из-за стола широкоплечий, чуть выше среднего роста генерал с небольшим шрамом у правого глаза, вероятно результатом ранения. Голос твердый, с едва заметным белорусским акцентом. На кителе кроме Золотой Звезды Героя несколько боевых орденов.

Я попросил разрешения ответить на заданные командующим вопросы в ходе доклада. Он согласился, слегка прищурив глаза, сказал:

— Хотите танцевать от почки, боитесь сбиться. Ну что ж, докладывайте по "академической" схеме.

От краткого сообщения о наземной обстановке, которая характеризовалась тем, что на Ак-Монайском перешейке противник имел жесткую четырехполосную оборону и что наши войска в результате четырехсуточных боев не смогли прорвать ее, я сразу же перешел к анализу сил гитлеровской авиации. Командующий нетерпеливо прервал меня вопросом:

— Давайте короче. Где базируется немецкая авиация, какова ее численность?

Вопрос был не самый трудный. Ответил на него коротко. Самолеты врага располагались в основном на аэродромах в Сарабузе, Симферополе и Саках. По материалам фоторазведки, там базировалось до 70 бомбардировщиков и примерно 40 истребителей. Кроме того, противник использовал для нанесения ударов по нашим аэродромам и для срыва снабжения войск Крымского фронта через Керченский пролив авиацию, базирующуюся на аэродромах Мариуполя, Херсона и Кировограда. Там было до 30 бомбардировщиков типа "юнкерс" и примерно 70 бомбардировщиков других типов.

— А чем богаты наши войска? — снова задал вопрос Николаенко. Названная мною общая цифра — 581 самолет — явно обрадовала командующего.

— Ведь это здорово! — воскликнул он. — На нашей стороне двойное превосходство. Просто отлично.

Но когда я доложил, что новых типов самолетов фронт имеет всего лишь 164 единицы, в том число 125 истребителей Як-1, МиГ-3 и ЛаГГ-3, 18 бомбардировщиков Пе-2 и 21 штурмовик Ил-2, а все остальные самолеты устаревшие, тихоходные, широкое лицо Евгения Макаровича снова помрачнело, стало напряженно-задумчивым. Не порадовал я его своим сообщением и о том, что базируются наши авиационные части на Керченском полуострове скученно, по 4–5 авиаполков на каждом аэродроме. Командующий заметил:

— Потому и глушат вас фашистские летчики на аэродромах. Воспользовавшись тем, что генерал взял у дежурного связиста трубку и некоторое время с кем-то разговаривал по телефону, я успел повесить на стену оперативную карту, на которой одни авиаполки были обозначены красными знаками, другие — коричневыми.

— Что это вы тут намудрили? — рассматривая карту, спросил командующий. Я кратко пояснил, что коричневым цветом обозначены авиаполки армейской авиации, подчиненные генералам В. В. Нанейшвили (51-я армия) и Е. М. Белецкому (44-я армия), а красным — полки фронтовой авиации, находящиеся в подчинении командующего ВВС фронта.

— Ну и ну, — недовольно поморщился генерал Николаенко. — Выходит, у каждого своя вотчина.

В этот момент в кабинет вошел военком ВВС фронта дивизионный комиссар Г. А. Иванов, или Иванов-старший, как мы называли его между собой в отличие от Н. И. Иванова-младшего, военкома штаба ВВС. Григорий Александрович и в самом деле был значительно старше своего однофамильца. Разными были они и по характерам. Иванова-младшего все мы знали как человека горячего, нетерпимого к недостаткам. Правда, по молодости иногда он в чем-то ошибался, но в главном всегда был настстойчив и принципиален. К сожалению, нельзя было сказать о дивизионном комиссаре Г. А. Инанове. Свое дело он, безусловно, знал, обладал огромным опытом партийно-политической работы, а коль скоро вопрос касался ошибок и промахов в боевом применении авиации, подчас проявлял ничем не оправданную мягкотелость, медлительность.

К приходу военкома свой доклад командующему я в основном закончил, после чего начался общий принципиальный разговор о фронтовой обстановке. Обращаясь прежде всего к комиссару, генерал Николаенко высказал недоумение, почему командование и штаб ВВС фронта терпят разобщенность в управлении авиацией. По его мнению, необходимо было как можно быстрее объединить силы ВВС фронта или по крайней мере за счет фронтовой и армейской авиации создать две объединенные группы, бомбардировочные авиаполки полностью передать в распоряжение генерала В. В. Нанейшвили, а истребительные — под командование генерала Е. М. Белецкого. Растопыренные пальцы, как он выразился, пора сжать в авиационный кулак и бить этим кулаком по противнику, как сделали под Москвой с ведома и по приказанию командующего фронтом генерала армии Г. К. Жукова. Этого, по словам командующего ВВС фронта, требовало и Верховное Главнокомандование.

— А каково на этот счет ваше мнение, Григорий Александрович? — прямо поставил Николаенко вопрос перед комиссаром.

— Полагаю, это правильно, — после непродолжительного молчания ответил Иванов. — Вас, видимо, для того и прислали на Крымский фронт, чтобы применить здесь передовой опыт, накопленный в боях под Москвой. Вы командующий, вам и создавать авиационные кулаки. Была бы польза.

В это мгновение совсем недалеко грохнули один за другим несколько бомбовых взрывов. Из окон посыпались стекла, а с потолка штукатурка. Кабинет наполнился густой белой пылью.

— И часто так бывает? — спросил меня генерал, стряхивая рукой пыль с кителя.

— Почти каждый день. Авиация противника наносит удары по морскому порту и огневым позициям артиллерии, размещенным у подножия горы Митридат. От бомбежек достается и городу.

— Ладно, можете идти, — кивнул он мне. — Передайте комбригу Савельеву, пусть подумает, куда вывести штаб из Керчи.

Через несколько дней штаб ВВС фронта перебазировался в поселок Октябрьское, а командующий и комиссар с небольшой группой оперативных работников, возглавляемой мною, выехали на командный пункт фронта в поселок Ленинское. Туда же вскоре прибыл представитель Ставки армейский комиссар 1 ранга Л. 3. Мехлис, имея специальное задание — помочь командованию фронта подготовить и провести операцию по освобождению Крыма.

С согласия Военного совета фронта нам удалось объединить истребительную авиацию в один мощный кулак в составе двенадцати авиаполков под общим командованием генерал-майора Е. М. Белецкого, а от создания объединенной бомбардировочной группы пришлось отказаться в связи с тем, что 113-я бомбардировочная авиадивизия с самолетами ДБ-Зф передавалась по решению Ставки Главнокомандования в распоряжение генерала А. Е. Голованова, прибывшего тогда в Крым формировать объединение авиа ции дальнего действия. Присутствие на нашем фронте представителя Ставки Л. 3. Мехлиса сказалось на работе оперативного отдела штаба ВВС фронта прежде всего в том, что по его требованию мы три раза в сутки готовили справки-доклады о боевой деятельности авиации сторон, вновь и вновь дешифрировали производимые летчиками через день фотоснимки 26-километровой четырехполосной обороны противника на направлении Ак-Монайского перешейка, монтировали их на огромные планшеты с обязательным условием, чтобы "красиво смотрелось". На все это затрачивалось много времени, и потому его не хватало для обстоятельной и целеустремленной подготовки ВВС фронта к предстоящему наступлению.

Новое наступление началось 13 марта 1942 года. Оно тоже не было в достаточной мере подготовлено — прибывшая на полуостров 47-я армия генерала К. С. Колганова не смогла по-настоящему влиться в боевые порядки фронта и действовала разрозненно, не в полную силу. Войскам же 51-й армии генерал-лейтенанта В. Н. Львова удалось достигнуть некоторого успеха, они вклинились в оборону противника на 10 — 12 километров. Наземным войскам армии активно помогала фронтовая авиация. Штурмовики 214-го авиаполка Андрея Шуста, взаимодействуя со стрелковыми и танковыми частями, умело прокладывали им путь вперед. Поле боя надежно прикрывали истребители 45-го авиаполка Ибрагима Дзусова. Его летчики на самолетах Як-1 со знанием дела вели воздушные бои с "мессершмиттами" и в ряде случаев одерживали победы. Мужественно и храбро сражались с врагом тогда еще малоизвестный, а в будущем дважды Герой Советского Союза Дмитрий Борисович Глинка, капитан В. Н. Кубарев, ставший впоследствии Героем Советского Союза, генерал-полковником авиации. Не менее решительно действовали бомбардировщики 653-го и пикирующие бомбардировщики 742-го авиаполков.

С передового КП то и дело по телефону поступали распоряжения от генерал-майора Е. М. Николаенко: бомбардировщикам точнее наносить удары по опорному пункту врага Кой-Асан, пусть, мол, учатся действовать над полем боя и не лезут в оперативную глубину; штурмовикам теснее взаимодействовать с наземными войсками; истребителям смелее вести борьбу с вражескими "мессерами". Требования в общем-то правильные, но осуществлялись они порой без учета возможностей, в результате чего наша авиация несла большие потери. Погибли командиры 270-го и 247-го авиаполков Василий Савкин и Михаил Федосеев, удостоенный посмертно звания Героя Советского Союза, погибли комиссары этих полков Александр Мухин и Николай Васильченко. Лишившись в воздушном бою левой руки, буквально чудом посадил свой самолет командир 347-го авиаполка А. С. Кравченко. После излечения он, естественно, был списан с летной работы, но и без руки остался в строю, впоследствии стал генералом, автором ряда учебников по тактике ВВС, кандидатом военных наук, профессором. Смертью героев пали многие другие летчики.

Удачному, казалось бы, поначалу наступлению наземных войск, поддержанному всей мощью фронтовой авиации, не удалось получить развития. Подтянув из резерва 22-ю танковую дивизию, Манштейн нанес сильный удар по левому флангу 51-й армии и таким образом принудил ее прекратить наступление, перейти к жесткой обороне. Было сделано еще несколько попыток атаковать укрепленные акмонайские позиции врага, но по-прежнему безрезультатно.

Когда 8 мая 1942 года противник от обороны акмонайских позиций, сосредоточив крупные силы танков, перешел в наступление, Крымский фронт был фактически лишен возможности наносить штурмовые удары по вражеским танкам и пехоте.

Вскоре Л. 3. Мехлис был отозван из войск как один из прямых виновников неудачи Керченской операции, снят с поста заместителя Наркома обороны и начальника Главного политического управления Красной Армии, понижен в воинском звании до корпусного комиссара. Были также сняты с занимаемых постов и понижены и звании другие военачальники.

Кавказский заслон

В Краснодаре у С. М. Буденного. — Формирование 5-й воздушной армии. Помощь защитникам Севастополя. — Кавказский заслон

Вторая половина мая 1942 года. Наш штаб только что перебазировался в станицу Крымская. Мне приказано срочно вылететь в Краснодар, чтобы доложить генерал-майору авиации С. К. Горюнову о составе и размещении авиационных частей, выведенных с Керченского полуострова на Таманский.

— Не исключено, что вам вместе с генералом Горюновым придется встретиться с командующим войсками Северо-Кавказского направления Маршалом Советского Союза Буденным, — добавил Е. М. Николаенко.

Все это было настолько неожиданно, что сразу подумалось: "А почему не летит в Краснодар сам командующий ВВС фронта? Кто такой генерал Горюнов? Почему командование даже на встречу с маршалом Буденным посылает меня, капитана, начальника оперативного отдела?"

Осторожно попытался выяснить причину такого ненормального, на мой взгляд, положения, так как еще не знал о полученной часа два назад телеграмме из Москвы об отстранении генерала Николаенко от занимаемой должности. На мой вопрос, почему командующий не летит в Краснодар на встречу с маршалом Буденным сам, Николаенко ответил не сразу. С минуту тер пальцами сильно поседевшие за последние дни виски, потом как бы нехотя выдавил:

— Меня, военкома Иванова и комбрига Савельева отзывают в Москву. Обвиняют в том, что не сумели организовать отпор вражеской авиации на Керченском полуострове.

— А кто же будет командовать авиацией? — вырвалось у меня.

— Вероятно, генерал. Горюнов, раз интересуется данными, — буркнул Николаенко и, попрощавшись, вышел на свежий воздух.

Ночь за подготовкой материалов к докладу, казалось, пролетела мгновенно. Не удалось вздремнуть и в самолете. Не давали покоя мысли о последних событиях. Из задумчивого состояния меня вывел голос штурмана: "Под нами Краснодар". Самолет шел на посадку.

В огромном здании, где размещался штаб Северо-Кавказского направления, разыскивать генерала Горюнова пришлось совсем недолго. Мне указали комнату, в которую он только что вошел. И вот я перед новым начальством. Представился. Здороваясь, Сергей Кондратьевич посмотрел на часы:

— Я вас заждался, капитан. Ровно в десять нужно быть у маршала Буденного. А сейчас коротко доложите мне все по порядку. Знаете, что докладывать?

— Да. Генерал Николаенко дал необходимые указания.

В ходе доклада Сергей Кондратьевич задавал много вопросов, подробно расспрашивал о командирах авиаполков Павле Коробкове, Александре Осипове, Павле Данкевиче, Ибрагиме Дзусове и других. Потом поинтересовался, живы ли генералы Белецкий и Нанейшвили.

— Живы и здоровы, — ответил я. — Только у Нанейшвили неприятность. Его парадный мундир со Звездой Героя остался в Марфовке, куда внезапно на рассвете ворвались гитлеровцы.

— Был бы сам живой, а мундир пошьет новый, — широко улыбнулся Горюнов. — Надо полагать, выдадут и дубликат Золотой Звезды. А как там группа Белецкого? Я доложил, что группа в последних боях действовала смело и решительно. Положил перед генералом справку-доклад, в котором сообщалось о боевых делах истребительной авиации на Крымском фронте.

Позвонили от С. М. Буденного. Мы поспешили на прием к маршалу.

Семен Михайлович тепло поздоровался с генералом Горюновым, пожал руку мне.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — пригласил он.

— Этот командир оттуда? — кивнув в мою сторону, спросил он у генерала.

— Начальник оперативного отдела штаба ВВС фронта. Беседа началась с разговора о последних событиях, о неудаче наших войск в Керченской операции. Маршал сказал, что он еще в апреле предупреждал командующего фронтом генерала Д. Т. Козлова о необходимости создать надежную оборону на рубеже Турецкого вала, но его указание осталось невыполненным. Командование фронта не сумело справиться с этой задачей в после того, как 10 мая Ставка приказала отвести войска на позиции Турецкого вала и организовать там оборону.

Настоящая трагедия, — негромко произнес Семей Михайлович, после чего, как бы между прочим, добавил:

— Знаете, я тоже еле унес ноги с Аджимушкая.

Видимо взволнованный этим воспоминанием (за время боев на Керченском полуострове он дважды побывал у нас на КП фронта), маршал встал из-за стола, успокаивая себя, несколько раз прошелся по комнате от стены к стене. Мрачно пошутил насчет кавалерийской дивизии генерала В. Н. Книги, от которой, по его словам, после боев на Керченском полуострове осталась одна обложка.

Успокоившись, Буденный опять сел за стол, с обычной для него твердостью сообщил, что вновь создаваемому Северо-Кавказскому фронту товарищ Сталин поставил задачу — обеспечить надежный заслон против врага по реке Дон и по восточному побережью Азовского моря. В выполнении этой задачи, как указал маршал, исключительно важная роль должна принадлежать авиации. Личный состав авиационных частей должен быть готов к трудным боям. Это надо хорошо объяснить каждому летчику, каждому командиру.

Горюнов, слушая маршала, с едва заметным нетерпением двигал широкими плечами, машинально приглаживал правой рукой гладко причесанные на пробор, не очень густые, каштанового цвета волосы, время от вромени поворачивал голову в мою сторону, словно приказывая: слушай, мол, и запоминай.

Высказав все, что считал необходимым, Буденный выразительно посмотрел на Горюнова, видимо ожидая от него заверения в том, что авиаторы приложат все силы для достижения поставленной цели. Однако Сергей Кондратьевич просто сказал, что видит свою главную задачу на ближайший период в объединении всей авиации, базирующейся на аэродромах Краснодарского края, в одну воздушную армию, после чего гораздо легче будет создать воздушный заслон врагу и выполнить приказ Верховного Главнокомандования.

Термин "воздушная армия" тогда только входил в употребление и, как я заметил, непривычно резанул слух Семена Михайловича.

— Воздушная армия! — негромко повторил он, разглаживая пышные усы. Новая реорганизация, новое объединение. А я, грешным делом, полагал, что авиация гораздо нужнее командующему общевойсковой армией, чтобы он сам мог распоряжаться ею. Своя авиация у общевойскового командарма — это сила.

Генерал Горюнов, будучи одним из инициаторов и активных сторонников объединения авиации в воздушные армии, без промедления ринулся в "бой", стал убедительно, со свойственной ему горячностью доказывать Семену Михайловичу преимущества мощных воздушных объединений. Эти доказательства сводились примерно к следующему. Авиация, рассредоточенная по общевойсковым армиям, не в состоянии самостоятельно решать важные задачи, одновременно наносить мощные удары по наземным войскам противника и прикрывать свои войска с воздуха. Особенно это относится к тем общевойсковым армиям, которые действуют на главных направлениях. Для прикрытия и поддержки наземных войск на главном направлении нужен мощный авиационный кулак. Таким именно мощным, а не расчлененным по частям кулаком и будет для войск фронта создаваемая воздушная армия. Собственно говоря, особой необходимости убеждать маршала С. М. Буденного в важности и целесообразности объединения авиации в воздушную армию, пожалуй, не было. На этот счет уже имелось соответствующее решение Верховного Главнокомандования. Тем не менее Сергей Кондратъевич Горюнов использовал все свое незаурядное красноречие для доказательства командующему, что объединенная в воздушную армию авиация представляет собой гораздо большую силу, нежели авиация, распыленная по общевойсковым армиям.

— Выходит, вы правы, — признал в конце концов Семен Михайлович. Хорошо, что мы с вами так откровенно поговорили на эту тему. Действуйте, Сергей Кондратьевич, побыстрее заканчивайте формирование воздушной армии. Медлить нам нельзя.

Новый командующий ВВС Северо-Кавказского фронта {2} генерал С. К. Горюнов решил не задерживаться долго в Краснодаре. Его как магнитом тянуло в станицу Крымскую, где планировалось формирование 5-й воздушной армии, в командование которой он должен был вступить в самые ближайшие дни. Вместе летим в станицу Крымскую. Некоторое время молча смотрим на широкие, удивительно красивые просторы краснодарского Предкавказья. Говорить вроде не о чем. Обо всем, что касается служебных забот и дел, переговорено на земле. Теперь — поскорее на место, в Крымскую, чтобы приступить к практической работе.

Однако молчание продолжается недолго. Первый нарушает его генерал. Обернувшись ко мне, спрашивает:

— Вы откуда родом, капитан?

— Из Запорожья.

— Южанин, значит, украинец?

— Да. Жил и учился в Одессе, потом в Москве. Службу до войны, после академии, начал на Кавказе. И воевать приходится тоже на юге.

— А семья у вас есть? Где она теперь?

— В Тбилиси. Жена и дочь.

— Моя семья тоже в Тбилиси. Трудно им. Во многих местах пришлось побывать, а в Тбилиси мои оказались впервые.

— Вы давно в авиации, товарищ генерал? — поинтересовался я.

— Давно, — махнул он рукой. — Одним словом, смолоду.

В нескольких словах Сергей Кондратьевич рассказал о том, как стал авиатором. Сначала хотел быть учителем. В восемнадцатом году в Казани окончил учительскую семинарию. Но учить ребятишек не пришлось. Началась гражданская война. В августе того же года ушел на фронт. Защищал родной город Казань от белочехов, рвавшихся в город частей восставшего против Советской власти чехословацкого корпуса. Тогда же впервые увидел воздушный бой, который вела пятерка присланных по распоряжению В. И. Ленина в помощь защитникам Казани советских самолетов с самолетами противника. С той поры его не покидала мечта научиться летать. Сбылась она только в 1922 году, когда окончил летную школу. Позже был летчиком-инструктором, командиром звена, эскадрильи. Во время войны с финнами командовал авиационной бригадой. В 1940 году получил звание генерала. С первого дня войны командовал ВВС 18-й армии Южного фронта, отступал с нею от границы до самого Ростова.

— Трудное, драматическое время… — тяжело вздохнул Горюнов.

Вспомнили некоторых общих знакомых, воевавших в Крыму. Оказалось, что Сергей Кондратьевич хорошо знал командира 132-й бомбардировочной дивизии полковника А. 3. Каравацкого, как он охарактеризовал его, командира умного, спокойного и расчетливого. О другом нашем общем знакомом — главном инженере ВВС фронта А. Г. Руденко Горюнов отозвался так: ростом его бог наградил огромным, грудь держит колесом, одна беда — любит выпить. Когда зашла речь о главном штурмане Михаиле Николаевиче Га-лимове, Сергей Кондратьевич с теплой, сердечной улыбкой сказал:

— Его-то я знаю намного лучше других. Он был у меня штурманом бригады во время финской войны, а сейчас моя семья живет в его тбилисской квартире. Хороший человек и отменный специалист. Кстати, его настоящее имя Мухрам Ниганетович.

…Наш самолет заходил на посадку. Под нами была азродромная площадка станицы Крымской. Увидев сверху на местах стоянок добрую сотню самолетов, командующий ВВС радостно воскликнул:

— Вы, как вижу, не все оставили на Керченском полуострове!

Я пояснил, что эти самолеты из так называемой "ударной группы" в боях на Керченском полуострове не участвовали, но, как мне показалось, командующий не слышал моего пояснения. Глядя вниз, он бегло пересчитал новенькие "яки" и "илы" и, довольно потирая руки, как бы самому себе сказал:

— Наша авиация тоже не лыком шита. Спасибо конструкторам и рабочим создали самолеты получше немецких.

Пятая воздушная, как и другие авиационные армии, еще только формировалась, а ее командующий генерал Горюнов, вероятно, уже обдумывал замысел первого массированного удара по вражеским войскам.

— Побольше бы получить новых машин, а за нами дело не станет, даванем так, что смешаем гитлеровцев вместе с их хваленой техникой с грязью, поможем нашей матушке-пехоте, — словно про себя негромко произнес он, когда мы подлетали к аэродрому.

Под вечер того же дня в Крымскую прибыли военком армии бригадный комиссар Андрей Петрович Грубич — темноволосый белорус среднего роста с усиками, с озабоченно-угрюмым выражением на худощавом лице — и начальник штаба генерал-майор авиации Сергей Павлович Синяков — внешне не очень старый, но совершенно седой.

С Грубичем мне встречаться прежде не доводилось, а Синякова я немного знал по Крымскому фронту. Познакомились мы тогда при весьма неприятных обстоятельствах.

…Было это недели две назад. Штаб ВВС фронта располагался в Багерово, в одном из подземелий. Вражеская авиация с ожесточенным исступлением гвоздила село бомбами, обстреливала из пулеметов. Я оставался в штабе за старшего, так как его начальник незадолго до бомбежки куда-то выехал. В эту трудную пору и появился в подземелье генерал Синяков: прилетел из Москвы с предписанием командующего ВВС расследовать причины поражения нашей авиации в Крыму. Наскоро поздоровались, но поговорить не успели. Зазуммерил телефон, я взял трубку. Звонил командующий фронтом генерал-лейтенант Д. Т. Козлов. Коротко хрипловатым голосом сообщил, что находится на аэродроме, что там сущий ад: до сотни "юнкерсов" бомбят самолетные стоянки. Линия фронта проходит по западной окраине Багерова. Дальше строгий приказ: Дайте команду Белецкому оставить Багеровский аэродром, перебазироваться в Керчь. Сами со своей группой уходите в Аджи-мушкай, иначе через час-другой гитлеровцы перебьют вас".

В нескольких словах я доложил обстановку прибывшему из Москвы генералу. Он решил лично убедиться, так ли в действительности обстояло дело, как сообщил командующий фронтом, попросил машину для поездки на аэродром. Выехал в сопровождении офицера штаба по учету боевого состава самолетов майора Н. Н. Нартова. Минут через двадцать оба вернулись (аэродром находился неподалеку от села). Записав что-то в блокнот, московский гость тут же отбыл в Аджимушкай — повидаться с командующим авиацией фронта генералом Е. М. Николаенко, с которым у меня уже не было связи…

Теперь же, две недели спустя, в станице Крымской Сергею Павловичу предстояло не расследовать ошибки и промахи, допущенные другими, а браться за дело самому, причем немедленно, с ходу, без раскачки. На его плечи легли основные заботы по переформированию авиационных частей и соединений, по укомплектованию управления армии.

Работы было невпроворот не только у начальника штаба, но и у всех, кто имел хоть какое-то отношение к формированию, к созданию надежных условий управления предстоявшими боевыми действиями соединений. И все надо было делать быстро, без проволочек, в предельно сжатые сроки.

Начальнику политотдела армии П. М. Проценко сразу же по прибытии в Крымскую пришлось решать одновременно несколько неотложных задач: заново создавать политорган, вместе с редактором налаживать выпуск армейской газеты "Советский пилот", помогать начальнику штаба в подборе людей в армейский управленческий аппарат, а большую часть времени проводить непосредственно в частях и соединениях, инструктировать партийно-политических работников, нацеливать их на предметное политическое обеспечение предстоящих боев.

Дни и ночи с полным напряжением сил работали главный штурман М. П. Галимов и главный инженер А. Г. Руденко. Часто спорили, горячились, когда расходились во мнениях по тем или иным вопросам, но вместе с тем выверяли все до последней ниточки, заботясь об образцовой подготовке к новым боям всего комплекса летной и инженерной техники. Отлично в те горячие дни потрудился новый начальник связи армии подполковник М. П. Коваль. В предельно короткий срок он рассчитал и организовал необходимую командованию связь управления авиацией и связь взаимодействия на земле и в воздухе. По каналам взаимодействия нам удалось быстро и надежно соединиться с соседями: с 4-й воздушной армией генерала К. А. Вершинина, с ВВС Черноморского флота, которыми командовал генерал В. В. Ермаченков, и со штабами ближайших общевойсковых армий.

Хуже на первых порах обстояло дело с разведкой. Присланный на должность начальника разведотдела Карепанов оказался не только малосведущим специалистом, но и просто лодырем, любителем побалагурить, развлечь начальство анекдотами, только бы не работать. Сколько ни старался Сергей Павлович Синяков образумить Карепанова, заставить трудиться честно и добросовестно, ничего из этого не получилось. Начальник разведки оставался верным себе- бездельничал. Всю работу за него фактически выполнял его помощник капитан И. В. Орлов. Пока переформировывались, объединялись под общим командованием авиационные части и соединения, создавался и включался в работу армейский командно-политический аппарат. Многие из нас, штабников, предполагали, что первые свои мощные удары армия нанесет по скоплениям танковых и сухопутных войск противника. Именно на это были направлены и мои мысли, как начальника оперативного отдела штаба. Исподволь я готовил материал для разработки такого плана. Но в ночь на 31 мая поступило решение Ставки о нанесении массированных ударов по аэродромам противника в широкой полосе от Пскова до Крыма. Цель этих ударов, как говорилось в директиве Ставки, — сжечь вражеские самолеты на аэродромах и вывести из строя летные поля, тем самым снизить боевые возможности фашистской авиации и лишить ее маневра по фронту.

Дежурный по штабу разбудил меня в третьем часу ночи, коротко сказал: "Срочно вызывает генерал Синяков". Когда я пришел в комнату, где у нас хранились оперативные карты, Сергей Павлович уже сидел за столом, попыхивая трубкой, с которой он почти никогда не расставался. Нам предписывалось вывести из строя три полевых аэродрома: Джанкойский, Сарабузский и Багеровский — тот самый, который фашистам удалось 12 мая отбить у генерала Белецкого ценой потери 45 "юнкерсов" и "мессершмиттов".

— Замысел операции понятен? — спросил меня Синяков, когда я ознакомился с директивой Ставки.

— Понятен, товарищ генерал.

— Давай проиграем на карте, как получится.

Проиграли. В соответствии с замыслом определили силы и средства для выполнения боевого задания, маршруты полетов.

— Ну а теперь за работу, — вновъ раскуривая успевшую погаснуть трубку, сказал Сергей Павлович. — Привлекай всех, кого сочтешь нужным. В двенадцать ноль-ноль план на выполнение боевой задачи будем докладывать командующему. Действуй, а я пойду и подумаю на свежем воздухе.

Поработать пришлось основательно. Дело в том, что многие классические догмы, которые мы усвоили в академии, в данном случае оказались устаревшими: ведь никому прежде не приходилось планировать участие воздушной армии в воздушной операции. Синяков хорошо понимал это, время от времени заходил в комнату, где я вместе со штурманом М. Н. Галимовым и моим помощником, оставленным при штабе летчиком 27-й истребительной авиадивизии А. А. Гадзяцким, колдовали над планом, при необходимости вносил поправки, а чаще всего ограничивался лишь краткими замечаниями, которых было достаточно, чтобы работа шла ходко и правильно.

Ветеран Красной Армии, Сергей Павлович Синяков пришел в авиацию, имея за плечами богатейший опыт работы с людьми. Этот опыт в сплаве с приобретенными знаниями, самобытный ум, исключительно добросовестное, подлинно партийное отношение к порученному делу во многом способствовали его быстрому продвижению по службе. Командовал Синяков авиационной бригадой, руководил летной школой, еще до войны был начальником штаба ВВС Прибалтийского Особого военного округа, а в трудном сорок первом году служил в штабе ВВС Красной Армии. Дело, конечно, не в занимаемых должностях, а прежде всего в том, что штабная работа была его призванием. И я, ближайший помощник начальника штаба по оперативным вопросам, тогда еще молодой военный специалист, жадно впитывал деловой стиль его работы. Забегая вперед, могу с полным основанием сказать, что совместная фронтовая служба с Сергеем Павловичем оставила неизгладимый след в моей ратной судьбе.

Работая над планом нанесения мощных ударов по трем вражеским аэродромам, я чувствовал себя в определенной мере новичком, как бы держал трудный экзамен перед штабом, самим собой. Самым важным считая для себя выполнить задание в срок и так, чтобы мой опытный генерал-наставник остался доволен. Ровно в полдень мы вместе пошли на доклад к командующему армией генералу Горю-нову. Он утвердил план, а некоторое время спустя было получено одобрение плана и от командующего Северо-Кавказским фронтом маршала С. М. Буденного.

К выполнению задачи привлекались 237-я истребительная, 238-я штурмовая, 132-я бомбардировочная авнационные дивизии. 1 июня командиры дивизий генералы Е. М. Белецкий, В. В. Нанейшвили и полковник А. 3. Каравацкий доложили о полной готовности своих авиационных соединений к боевым действиям.

На рассвете 2 июня в воздух были подняты по одному полку штурмовиков Ил-2 и истребителей типа Як-1, И-16 и И-153. Командарм С. К. Горюнов заметно волновался. Выйдя из своего домика на улицу, он словно хотел услышать, как у летчиков пойдут дела за много десятков километров от станицы Крымской. Посмотрел на часы, негромко сказал:

— Время "Ч". Сейчас будут жечь.

Волновались, естественно, и мы с начальником штаба и главный штурман М. Н. Галимов. Особенно переживали за истребителей. Думалось: со штурмовиками проще, у них однотипные машины, а у истребителей — "яков" и "ишачков" — различные скорости, не одинаковые тактико-технические данные. Сумеют ли летчики, командиры звеньев, эскадрилий и штурманы в полной мере обеспечить согласованные действия? Хотя в плане все предусмотрено, все учтено, но кто знает, что может случиться? Маршруты полетев пролегали в целях маскировки над Азовским и Черным морями. Это, по замыслу, должно было отвлечь вни-мание противника, ослабить охрану намеченных для нанесения удара объектов. А будет ли так в действительности?..

Тревоги оказались напрасными. Первые два полка успешно выполнили задание. Когда вернулись на свой аэродром, в воздух подняли другие части. И так в течение всего дня авиационные группы одна за другой направлялись в сторону Крыма и благополучно возвращались. Несли, правда, потерн, но небольшие. Летчики действовали слаженно. С наступлением темноты дневные удары штурмовиков и истребителей по аэродромам врага сменились ночными налетами бомбардировщиков дивизии полковника А. 3. Каравацкого. Несмотря на то что дивизия была укомплектована старенькими самолетами СБ, бомбардировщики добились немалого успеха. Особенно отличился 6-й авиаполк В. И. Лунина. Пример мастерского бомбометания по стоянкам фашистских самолетов, летному полю показали заместитель командира эскадрильи М. С. Горкунов, командир звена И. И. Назин, многие другие авиаторы полка.

За сутки авиация 5-й воздушной армии изрядно попортила взлетно-посадочные полосы полевых аародромов Сарабуз, Багерово, Джанкой, взорвала склады с боеприпасами в горючим, сожгла на земле до 50 фашистских самолетов. А самое главное — блестяще подтвердилось то, что сведение авиации фронта в воздушную армию обеспечило гибкость в оперативность управление боевыми действиями авиационных соединений, облегчило массирование их ударов по врагу. Воздушные налеты на вражеские аэродромы регулярно продолжались до 10 июня. Наряду с истребителями, штурмовиками и бомбардировщиками 5-й воздушной армии не менее успешно громили фашистскую авиацию на земле наши ближние и дальние соседи — летчики воздушных армии других фронтов, авиаторы Военно-Морского Флота.

Как нам тогда стало известно по данным разведки, немецко-фашистское командование вынуждено было перебазировать свою авиацию с прифронтовых аэродромов на рубежи Риги, Минска, Киева, Кировограда, Херсона и на другие аэродромы в своем тылу. Массированные удары советских авиаторов по немецко-фашистским аэродромам, несомненно, способствовали некоторому изменению воздушной обстановки в нашу пользу.

В горячие дни бомбардировок и обстрелов вражеских аэродромов штаб нашей воздушной армии перебрался из станицы Крымской в Краснодар, чтобы быть ближе к командованию фронта. Это было сделано по указанию маршала Буденного. Тогда же в составе армии были сформированы еще две истребительные дивизии — 236-я и 265-я, оснащенные новой материальной частью — самолетами Як-1 и ЛаГГ-3. Первую из них — 236-ю дивизию возглавил прибывший из Москвы генерал Иван Дмитриевич Климов, который в кризисные дни осени 1941 года руководил авиацией противовоздушной обороны столицы. Ее комиссаром стал Герой Советского Союза А. Н. Кобликов. Оба энергичные, опытные, знающие и любящие доверенное им нелегкое дело. Командиром 265-й истребительной авиадивизии был назначен Герой Советского Союза подполковник П. Т. Коробков, бывший командир авиаполка, еще недавно сдерживавшего бешеный натиск фашистских стервятников на Керченском полуострове.

В Краснодар, на улицу Красную, мы, помнится, перебрались 7 июня. В тот же день поступило тревожное сообщение из Севастополя: фашисты начали очередное генеральное наступление на город русской военно-морской славы. Для его мужественных защитников настали самые трудные дни. Ставка потребовала от маршала Буденного и генерала Горюнова помочь Севастопольскому гарнизону выстоять как можно дольше, чтобы перемолоть у стен города максимальное количество живой силы и техники врага. Рекомендовалось направить в Севастополь 20 истребителей Як-1, способных брать верх над "мессерами", послать на это задание лучших из лучших летчиков — коммунистов и комсомольцев.

— От кого пошлем? — спросил меня генерал Синяков, хитровато улыбаясь, потому что наверняка уже решил от кого, а вопрос задал, чтобы лишний раз проверить компетентность и осведомленность своего помощника по оперативной работе.

— От дивизии генерала Климова, — без запинки ответил я, поскольку лишь 236-я имела на своем вооружении преобладающее число новых истребителей Як-1.

— Согласен, — кивнул седой головой начальник штаба. — А кому, по-твоему, поручить командование группой?

— Командиру сорок пятого Дзусову. На боевом счету его полка сорок семь сбитых вражеских самолетов. Дзусов умеет драться и командовать, как никто другой, — высказал я свое мнение.

— Ну что ж, все правильно, — согласился Сергей Павлович. — Наши соображения совпадают. Пойдем докладывать Сергею Кондратъевичу. Думаю, он поддержит.

Утром 10 июня взлетели двадцать новеньких "яков" — боевая группа Ибрагима Магомедовича Дзусова. Сделав традиционный прощальный круг над аэроузлом Крымской, истребители взяли курс на Севастополь.

Из полученных в тот же день разведданных штаба ВВС Черноморского флота нам стало известно, что фашисты на рубеже Феодосии бросили в бой против группы "яков" Дзусова 16 "мессеров". Видно, мечтали о легкой победе, поскольку господствовали в воздухе. Но в этот раз надежды гитлеровцев потерпели крах: за четыре минуты воздушной схватки дзусовцы уничтожили пять вражеских самолетов, остальных стервятников принудили ретироваться и, не теряя времени, продолжили полет в Севастополь.

— Когда мы прибыли на место, — рассказывал позже Ибрагим Магомедович, Севастополь горел. Его защитники с трудом сдерживали бешеный натиск врага. Нам сразу же после приземления и заправки пришлось вступить в воздушный бой с немецко-фашистскими бомбардировщиками и истребителями.

Более двадцати дней группа истребителей Дзусова вместе с другими авиационными подразделениями, действовавшими в районе Севастополя, ежедневно участвовала в восьми и даже десяти воздушных боях, уничтожила в черте города и на близких подступах к нему 12 фашистских самолетов. Новые советские истребители убедительно доказали свое превосходство по высотным и скоростным данным над хвалеными фашистскими "мессерами".

Однако силы защитников Севастополя день ото дня таяли. В то время как враг непрестанно наращивал свой натиск, у воинов Севастопольского гарнизона не хватало боеприпасов, продовольствия, питьевой воды, заканчивались запасы горючего. Начались уличные бои, вражеские войска почти вплотную подошли к аэродрому, часть самолетов была перебазирована из-под Севастополя на аэродромы Северного Кавказа, а группа Дзусова все еще продолжала оказывать посильную помощь защитникам города. Летчики- истребители ушли из руин Севастополя в самый последний момент имеете с остатками наземных войск по приказу Ставки Верховного Главнокомандования. А их быстрокрылые "яки", до неузнаваемости израненные пулями и осколками зенитных снарядов, без боеприпасов и горючего, с выведенными из строя двигателями, остались под Севастополем в заваленных камнями и землей капонирах.

В те трудные для нашей Родины дни командующий 11-й немецко-фашистской армией генерал-полковник Манштейн ликовал. Еще бы! Наконец-то, после 250 суток почти непрерывных боев, его войска овладели руинами Севастополя! Победа, правда, достигнута дорогой ценой-армия потеряла под Севастополем около 300 тысяч солдат и офицеров, но эта цифра представлялась фашистскому вояке не столь уж мрачной. К тому же не заставила себя ждать высокая милость самого фюрера: награды и чин фельдмаршала. Опьяненный успехом, вновь испеченный фашистский фельдмаршал мечтал о новых сражениях, новых победах и новых должностях. А пока, как нам стало известно от крымских партизан, по его распоряжению в одном из залов Ливадийского дворца готовился торжественный бал в честь "севастопольской победы". В назначенный срок под своды великолепного зала собрались наиболее близкие Манштейну генералы и офицеры. Фельдмаршал лично вручал им от имени фюрера награды. И вдруг… взрывы авиабомб! Это летчики нашего 6-го бомбардировочного полка под командованием В. И. Лукина при лунном свете прорвались в район дворца и сбросили свои "подарки" участникам торжества. Из сведений, полученных от крымских партизан, мы вскоре узнали, что в ту лунную ночь около 300 фашистских головорезов вдобавок к Железным крестам, которые вручил им фельдмаршал, получили столько же деревянных.

Разведорганы 5-й воздушной армии, но смыкая глаз, следили за действиями фашистских наземных войск и авиации. Наши бомбардировщики и штурмовики, поддерживая свои войска, наносили удары по скоплениям вражеской пехоты и танков, истребители вели воздушные бои, прикрывали наземные силы. Однако в воздухе по-прежнему господствовала фашистская авиация. Положение осложнялось еще и тем, что командование нашей воздушной армии в связи с поступлением новой авиационной техники вынуждено было отправить ряд частей и соединений в тыл на переформирование и переучивание. Выбыло из состава армии управление 27-й авиационной дивизии, с которой мне пришлось пройти долгий и трудный путь от советско-турецкой границы до Тамани. На тыловые аэродромы выехал личный состав пяти истребительных авиаполков, 214-го штурмового и 742-го бомбардировочного. Распрощался я со своими бывшими однополчанами — П. Б. Данкевичем, И. И. Ивановым и другими участниками боев на Керченском полуострове. На повышение ушел от нас генерал Е. М. Белецкий: ему было поручено формирование 1-го истребительного авиакорпуса резерва Верховного Главнокомандования, который с боями пройдет потом до Берлина и станет первым авиакорпусом крылатой гвардии. Вместо Белецкого в командование 237-й истребительной авиадивизией вступил Герой Советского Союза И. Т. Еременко, тот самый комбриг Еременко, доклады которого о боях в Испании я несколько раз слушал в стенах военно-воздушной академии и который в январе 1940 года по поручению начальника ВВС РККА официально объявил нам о досрочном выпуске старшего курса командного факультета.

Все мы жили в те дни фронтовыми тревогами. После неудачи, постигшей советские войска в районе Харькова, и отхода их под натиском врага на левый берег Дона боевая обстановка на южном крыле советско-германского фронта становилась все более драматичной. Противник, обладая значительным превосходством в силах и средствах, продолжал рваться вперед. Советским войскам, измотанным предшествовавшими боями, при отходе часто приходилось занимать слабо подготовленные в инженерном отношении рубежи обороны, к тому же незначительными силами. И наземным войскам и флоту требовалась надежная авиационная поддержка, но сил авиации явно недоставало. В нашей 5-й воздушной армии имелось не больше ста исправных боевых самолетов. Применение авиации Черноморского флота ограничивалось тем, что она базировалась на плохо оборудованных кавказских аэродромах и даже грунтовых площадках. Особенно остро ощущался недостаток в истребительной авиации.

В этих условиях командующему воздушной армией генералу Горюнову, начальнику штаба генералу Синякову приходилось ежедневно практически решать вопросы наилучшего использования авиации для нанесения ударов по врагу. А поскольку заявок на такие удары из войск поступало много, требовалось тщательнейшим образом обдумывать каждый боевой вылет. Весь аппарат штаба, в том числе и оперативного отдела, фактически работал круглосуточно, без отдыха.

Помимо работы над планами использования авиации для прикрытия и поддержки войск своего Северо-Кавказского фронта, 5-й воздушной армии нередко ставились задачи по оказанию помощи войскам соседнего Южного фронта, а также на участие в объединенных массированных ударах по врагу силами авиации 4-й, 5-й воздушных армий и ВВС Черноморского флота. Случалось это чаще всего неожиданно. Слышу очередной телефонный звонок. Беру трубку, сразу узнаю голос Сергея Павловича Синякова:

— Прошу зайти ко мне, да поскорей!

Если поскорей, значит, немедленно, ни на секунду не задерживаясь. Генерал Синяков не терпит опозданий. Я это хорошо знаю. Спешу к занимаемому им домику.

На столе начальника развернута оперативная карта, аккуратно расчерченная красными и синими стрелами.

— Вырисовывается неприглядная перспектива обхода противником войск нашего соседа — Южного фронта — по нижнему Дону, — попыхивая трубкой, говорит Сергей Павлович. — Пятьдесят цервая армия генерала Коломийца, обороняющая Дон от Верхне-Курмоярской станицы до устья, нуждается в поддержке авиации. Давайте вместе подумаем, что можно сделать.

Поразмыслить было над чем. Если бомбардировщики дивизии А. 3. Каравацкого свободно доставали район скопления вражеских войск в устье Дона, то штурмовикам дивизии В. В. Нанейшвили, базировавшимся на полевом аэродроме станицы Крымской, это было не по силам — слишком далеко. После непродолжительного обмена мнениями выход был найден: перебазировать основные силы 238-и штурмовой авиадивизии на Сальский аэродром и наносить штурмовые удары по врагу оттуда. Командующий армией генерал С. К. Горюнов и командующий фронтом маршал С. М. Буденный одобрили план. Авиационные части и соединения сразу же приступили к его выполнению.

В ходе авиационной поддержки войск 51-й армии только группы штурмовиков из дивизии Нанейшвили уничтожили 28 танков противника, около 400 автомашин с грузами и живой силой, подавили огонь 22 артиллерийских и минометных подразделений врага, взорвали 4 склада с боеприпасами. Истребители из дивизии Коробкова в воздушных боях сбили 21 вражеский самолет. Немалый урон противнику нанесли и бомбардировщики Каравацкого. Однако все эти авиасоединения и сами понесли большие потери. А противник, располагая на земле и в воздухе превосходящими силами, продолжал наступать.

Тогда же произошло еще одно событие, о котором хочется хотя бы кратко рассказать.

С командного пункта армии мне позвонил генерал Горюнов. Сообщил, что под Ростовом сбит командир 236-й истребительной авиадивизии генерал Иван Дмитриевич Климов. Приказал: "Разберитесь и немедленно доложите, как это произошло". Разобраться и немедленно доложить! Задание не из легких. Но возможно, в дивизии что-то уже знают о случившемся? Звоню начальнику дивизионного штаба подполковнику А. Г. Андронову. Он подробно информирует: да, комдив Климов вместе со старшим штурманом Каларашем вылетали на двухместном истребителе в район Ростова. Сбиты поблизости от линии фронта, спустились на парашютах в расположение одной из стрелковых дивизий. Оба живы, но генерал тяжело ранен. С места приземления майор Калараш на самолете У-2 доставил его в госпиталь. Так на длительное время армия потеряла одного из опытнейших комдивов-истребителей. Вместо него командиром 236-й авиадивизии был назначен подполковник Василий Яковлевич Кудряшов.

В последние дни июля 1942 года обстановка на Дону, особенно в полосе Южного фронта, до предела ухудшилась. Глубокий прорыв, осуществленный фашистскими войсками, наступавшими на кавказском направлении, выход их на Дон от станицы Верхне-Курмоярской до устья реки и овладение плацдармами в районах Цимлянской, Николаевской, Раздорской и Батайска принудили войска Южного фронта к поспешному, неорганизованному отступлению, что, в свою очередь, привело к нарушению нормального управления ими.

Авиация Южного фронта — 4-я воздушная армия генерала К. А. Вершинина, понесшая в ожесточенных боях большие потери, срочно перебазировалась на наши аэродромы. В те трудные дни она имела в своем составе 130 боевых самолетов, в том числе более 50 легких ночных бомбардировщиков У-2. Мало самолетов было и в составе нашей 5-й воздушной армии. К тому же не хватало горючего, тяжелое положение сложилось с материально-техническим обеспечением авиации всем необходимым для ведения активных боевых действий.

Поздно вечером 28 июля у нас в штабе стало известно решение Ставки об объединении Северо-Кавказского и Южного фронтов в один Северо-Кавказский фронт под командованием маршала С. М. Буденного. Это было необходимо, как указывалось в решении Ставки, для укрепления руководства войсками на Северном Кавказе. Ввиду того что боевые действия фронта развернулись на огромном пространстве, в полосе свыше 1000 километров, для удобства управления Ставка разделила фронт на две оперативные группы: Донскую, которую возглавил генерал-лейтенант Р. Я. Малиновский, и Приморскую во главе с генерал-полковником Я. Т. Черевиченко, Боевые действия войск Донской группы поддерживала 4-я воздушная армия. С Приморской действовала 5-я воздушная армия.

В целях снижения активности вражеской авиация, все еще продолжавшей безраздельно господствовать в воздухе, генералы Вершинин и Горюнов договорились нанести совместными силами удары с воздуха по аэродромам ее базирования. Штабами обеих армий был разработан точно скоординированный план налетов. От нашей армии к его выполнению были привлечены летчики 236-й истребительной авиадивизии В. Я. Кудряшова и бомбардировщики А. 3. Каравацкого. Только за два дня они сожгли на аэродромах Федоровка и хутор Веселый (западное побережье Азовского моря) до пятидесяти "юнкерсов" и "мессершмиттов".

Но противник пока был сильнее и продолжал наступать, теснить наши войска, в том числе авиацию. Гитлеровские генералы стремились как можно быстрее овладеть Краснодаром, захватить Тамань, пробиться к Новороссийску, к Черному морю, чтобы расчистить путь на Закавказье к вожделенной нефти. Хотя вражеские войска не везде имели перевес в силах, но плохо управляемые некоторые наши части и соединения даже при незначительном нажиме противника порой отступали из-за боязни оказаться в окружении.

В те неимоверно трудные дни возникла необходимость решительно повысить моральный дух войск, перебороть страх, еще и еще напомнить каждому воину об ответственности за судьбы Родины, над которой нависла смертельная угроза. На это и был направлен известный приказ Наркома обороны СССР № 227. "Ни шагу назад без приказа высшего командования!" — такой была его главная суть. Должен сказать, что, несмотря на неудачи и почти ежедневные потери, несмотря на численное превосходство вражеской авиации, моральный дух воздушных защитников Родины оставался высоким. Мне время от времени приходилось бывать на аэродромах и лично наблюдать, с каким огромным воодушевлением летчики поднимались в воздух, как смело и решительно вступали в бой зачастую с превосходящими силами противника и либо одерживали победу, либо в неравных воздушных схватках погибали смертью героев. Тем не менее в удручающих условиях отступления наших войск под натиском врага и эти люди — летчики, штурманы, техники, рядовые бойцы аэродромных команд, — безусловно, нуждались в духовном самоукреплении, в более глубоком понимании личной ответственности за оборону

Северного Кавказа, в уяснении суровой истины, что дело шло о жизни и смерти Советского государства.

Во всех авиационных частях и подразделениях армии широко развернулась работа по разъяснению требований приказа. № 227 личному составу, по доведению их до сознания каждого воина. Были проведены массовые митинги, состоялись партийные и комсомольские собрания, на которых обсуждались вопросы всемерного укрепления воинской дисциплины, борьбы с паникерами и распространителями всевозможных слухов, вопросы личной примерности, смелости и отваги в боях. На многих собраниях и митингах с короткими докладами и сообщениями о содержании и требованиях приказа наркома выступали командующий армией генерал Горюнов, бригадный комиссар Грубич, начальник политотдела армии полковой комиссар Проценко, командиры и комиссары дивизии и полков. С летчиками, штурманами, техниками, бойцами аэродромных команд проводились также групповые и индивидуальные беседы. И отдача в связи с усилением партийно-политической работы, с улучшением ее целенаправленности не заставила себя ждать.

В первых числах августа истребители и бомбардировщики армии в ходе авиационной поддержки 17-го кавкорпуса, оборонявшегося на реке Кагальник в районе станицы Кущевской, нанесли врагу большие потери в живой силе и технике. С помощью летчиков конники трижды выбивали гитлеровцев из Кущевской, перемалывая в боях пехоту врага.

В районе станицы Тихорецкой штурмовики 238-й авиадивизии только в течение одного дня уничтожили несколько десятков танков и бронемашин 13-й немецкой танковой дивизии.

На рассвете 13 августа истребители 236-й авиадивизии, совершив воздушный налет на аэродром Дмитриевское (у Кропоткина), сожгли на стоянках десять "мессеров" и примерно столько же вражеских самолетов повредили.

Не раз отличались в воздушных боях полки и эскадрильи 237-й истребительной авиационной дивизии И. Т. Еременко, поддерживая войска 47-й армии генерала Г. П. Котова. При поддержке 36-го авиаполка этой дивизии, которым командовал Александр Осипов, наземные войска дважды выбивали врага из Славянской.

Выполняя приказ Родины "Ни шагу назад!", летчики 5-й воздушной армии дрались насмерть, не жалея себя. Приведу лишь один из многих примеров. Только в боях в районе Армавира погибли смертью героя 34 летчикаштурмовика 238-й авиадивизии генерала Нанейшвили. За их жизни враг заплатил дорогой ценой: штурмовики дивизии сожгли в районе Армавира 118 фашистских танков и 460 автомашин с грузами и солдатами, разрушили 10 передрав через водные рубежи, провели 12 воздушных поединков, в 8 из которых победили.

В течение августа летчики 5-й воздушной армии, поддерживая сухопутные войска, провели свыше 5000 самолето-вылетов, в том числе около 3000 на штурмовку танков, пехоты и артиллерии противника, 130 раз вступали в воздушные бои и сбили 53 гитлеровских самолета. На аэродромах, временно занятых врагом, летчики армии за месяц уничтожили 26 самолетов.

Это были дни и ночи самых суровых испытаний. Порой казалось, что мы, авиаторы, уже бессильны оказывать какую-либо существенную помощь нашим наземным войскам, продолжавшим под напором врага с боями отходить в горы. И все-таки помогали. Наши летчики били фашистов смело и беспощадно даже тогда, когда бои переместились в район Новороссийска и в армии оставалось не больше полусотни израненных машин. Вместе с тем моральный дух наших летчиков был по-прежнему крепок, они ни на минуту не забывали о взаимовыручке в бою, дружбе, войсковом товариществе.

Хорошо помню такой случай, весть о котором мгновенно облетела весь фронт.

Группа летчиков 36-го истребительного авиаполка получила боевое задание нанести удар по скоплениям вражеской пехоты в районе Славянской. Вылетели, построились в круг, быстро обнаружили противника и, сделав три удачных захода, уничтожили не меньше сотни гитлеровцев. На четвертом заходе командир звена капитан Константин Орлов увидел, что самолет его товарища капитана Аввакумова подбит и пошел на вынужденную посадку. К месту его посадки со всех сторон бросились гитлеровцы. Казалось, не миновать Аввакумову плена. Капитан Орлов, не медля ни секунды, ринулся на выручку товарища. Посадил свой И-16 рядом, крикнул: "Залезай ко мне, улетим вдвоем", одновременно показал рукой, что нужно сделать. Но беда, как говорится, не приходит одна. При посадке в тесный одноместный истребитель капитан Аввакумов неосторожным движением выключил мотор самолета Орлова. Запустить его в данной обстановке не было надежды. Оба капитана без колебаний решили: сколько возможно, отбиваться от фашистов из пулеметов, а кончатся боеприпасы — самолеты сжечь.

В этот момент над попавшими в беду капитанами появилась шестерка истребителей. Четыре из них огнем прижали к земле бежавших к самолетам гитлеровцев, а двое — летчики Сидоров и Железнов — с ходу приземлились. Таким образом Орлов и Аввакумов были спасены от почти неминуемой гибели.

Генерал Горюнов позже рассказал, как отозвался об этом событии маршал Буденный. "Все правильно, — сказал маршал. — Это естественное поведение советских людей. Так поступали и мои конники в гражданскую войну, если кто-то из их товарищей попадал в беду. Ну а летчикам сам бог велел помогать друг другу. Без взаимовыручки но обойдешься. Она всегда нужна…"

Жестокие бои на просторах Кубани заканчивались. Наступала пора сражений в горах.

Над горными кручами

Оборона Новороссийска. — Бои на перевалах Большего Кавказского хребта. — Наступательная машина врага забуксовала. — Снова в небе Кубани. Помощь Малой земле. — Новые герои

На дворе сентябрь. В предгорьях и горах Кавказа продолжаются ожесточенные бои. Противник, несмотря на большие потери, по-прежнему рвется вперед. Хотя становится все более очевидным, что главное внимание немецко-фашистского командования приковано к Сталинграду, тем не менее, судя по всему, не рассталось оно и с надеждой на захват Кавказа, на выход в Закавказье, на овладение нефтяными богатствами СССР.

Решением Ставки ВГК от 1 сентября Северо-Кавказский фронт преобразован в Черноморскую группу войск Закавказского фронта. Наша 5-я воздушная армия тоже входит в состав Черноморской группы и всеми силами поддерживает боевые действия наземных войск.

Внешне как будто ничего не изменилось: был фронт, теперь группа войск. Однако это не совсем так. Командование группы стало намного ближе к войскам, чем фронтовое. Ставкой ВГК уточнена для группы задача: не допустить прорыва противника по Черноморскому побережью в Закавказье и во что бы то ни стало удержать Новороссийск. С этой целью авиационные соединения нашей армии перебазировались на аэродромы Черноморского побережья от Геленджика до Кутаиси. Командующий армией генерал С. К. Горюнов с небольшой оперативной группой офицеров уже несколько дней находится в поселке Георгиевском, близ Туапсе, там же, где размещается Военный совет Черноморской группы войск. Штаб армии в первых числах сентября перебрался в поселок Салоники, что неподалеку от станицы Лазаревской. На меня начальник штаба генерал С. П. Синяков возложил ответственную миссию — постоянно поддерживать живую связь между командующим и штабом. Такая связь необходима, чтобы незамедлительно выполнять указания и распоряжения командарма. А по телефону и радио, как известно, всего не скажешь, противник может подслушать.

Я постоянно курсирую между Салониками и Георгиевским. Всякий раз спешу к Горюнову со штабными новостями, которые, как часто случается, ему уже известны. Вот в штабе только что получено радостное сообщение из Тбилиси: командующий ВВС Закавказского фронта генерал К. А. Вершинин твердо обещал в ближайшие день-два выделить для 5-й воздушной армии значительное число новых самолетов.

— Немедленно выезжай в Георгиевский, — приказывает мне Синяков. Порадуй командарма этой новостью. Уточни обстановку и боевые задачи.

Для генерала Горюнова мое сообщение о пополнении армии боевой техникой уже не было новостью: о поступлении новых самолетов ему по ВЧ сообщил лично командующий ВВС фронта. Однако поездка в Георгиевский и в этот раз не была напрасной. Сергей Кондратъевич пригласил меня к столу, на котором была разложена его рабочая оперативная карта с пометками, подробно объяснил боевую обстановку в полосе франта, одновременно поставил ряд коикретных задач на планирование прикрытия и поддержки авиацией наземных войск, прежде всего соединений 46-й армии генерала К Н. Леселидзе, действовавших на Клухорском и Маруханском перевалах цетральной части Главного Кавказского хребта, то есть на сухумском направлении, где шли упорные бои. Я подробно записывал его указания. В связи с тем что в те дни наша воздушная армия располагала всего лишь примерно 70 исправными самолетами, планировать их использование приходилось особенно тщательно. В заключение командарм продиктовал: "Моему заместителю генералу Изотову немедленно выехать в Новороссийск в распоряжение командующего 47 и армией генерала Гречко На мосте договориться с генералом Квадэ из ВВС Черноморского флота об объединении усилий морских летчиков и летчиков воздушной армии на оказание помощи защитникам Новороссийска".

В тот же день генерал В. И. Изотов выехал в Новороссийск. Его первую заявку на усиление авиационной поддержки войск 47-й армии мы в штабе получили 6 сентября. В ней кратко сообщалось, что противнику удалось "выйти на дорогу Неберджаевская — Мефодиевский и прорваться к северо-западной окраине Новороссийска". Чтобы остановить дальнейшее продвижение врага, требовался по возможности мощный удар по его войскам с воздуха. Такой совместный удар с ВВС Черноморского флота был нанесен и имел несомненный успех. На следующий день в своем боевом донесении штабу генерал Изотов сообщил: "Восхищен действиями летчиков дивизии Еременко, особенно 36-м истребительным авиаполком товарища Осипова. Он сам неутомим и его командиры эскадрилий Александр Сапожников и Константин Орлов тоже. Они смело прорываются сквозь заградительный зенитный огонь к наступающему врагу и наносят смертельные удары пушечным огнем и реактивными снарядами со своих стареньких И-16… Группа "яков" во главе с майором Дмитрием Каларашем разогнала до двух десятков "юнкерсов", повалив на землю двоих. Военный совет 47-й армии, кажется, доволен действиями авиации".

В конце сообщения Изотов бисером дописал, чтобы штаб через генерала Каравацкого потребовал от экипажей бомбардировщиков его дивизии кучнее сбрасывав бомбы ночью на указанные им объекты Просьбу мы немедленно передали в 132-ю бомбардировочную дивизию. Летчики, штурманы и стрелки-радисты ответили на нее практическими делами. Пренебрегая опасностью, экипажи до предела снизили высоту бомбометания, стали делать по 2–3 прицельных захода. В результате эффективность бомбардировок намного повысилась. "Теперь бомбы ложатся кучно. Наземные войска довольны помощью бомберов", — сообщал штабу генерал Изотов. Подтвердил это и генерал А. А. Гречко, приславший в те дни телеграмму на имя нашего командарма, в которой говорилось, что удары авиации по егерской дивизии противника существенно помогли склонить чашу весов в нашу пользу.

Если иметь в виду, что тогда было не самое подходящее время для обмена любезностями, для взаимных похвал, то, судя по хранящейся в архиве телеграмме командарма, можно с полной уверенностью сказать: авиаторы нашей армии действительно очень хорошо помогли защитникам Новороссийска. Исключительно трудная Новороссийская оборонительная операция, продолжавшаяся больше месяца, закончилась. Немецко-фашистским захватчикам так и не удалось сломить несокрушимую стойкость защитников приморского города. На том месте, где фашисты были остановлены, ныне возвышается окруженный акациями постамент, на котором стоит полусгоревший, изрешеченный пулями, осколками снарядов, мин и бомб железнодорожный вагон. Мемориальная надпись, выбитая на камне, гласит: "Здесь 11 сентября 1942 года доблестные воины частей Советской Армии и Черноморского флота преградили путь врагу на Кавказ, а через 360 дней во взаимодействии с морским десантом и частями Малой земли начали штурм Новороссийска и 16 сентября 1943 года, разгромив фашистские войска, освободили город".

Вскоре закончились активные боевые действия и на сухумском направлении. Части и соединения 46-й армии генерала К. Н. Леселидзе не пропустили врага за перевалы, стояли насмерть на каждой позиции. Переданные в подчинение генерала В. В. Нанейшвили летчики-истребители ежедневно вели воздушные бои над перевалами. Но, пожалуй, самую существенную помощь наземным войскам оказывали летчики 763-го легкобомбардировочного полка. Тихоходные У-2 в сложных условиях горной местности оказались наиболее удачными во всех отношениях. Под управлением смелых и опытных летчиков они выполняли поистине титаническую работу: бомбили скопления немецко-фашистских войск в ущельях, доставляли на наиболее отдаленные позиции наших горнострелковых подразделений боеприпасы и продовольствие, эвакуировали в госпитали тяжелораненых воинов. Никакие другие самолеты, кроме У-2, не могли садиться на крохотные пятачки в горах, пилоты же "кукурузников" ухитрялись сажать свои машины всюду, где только находили более или менее ровные площадки. Часто рисковали свалиться в пропасть, но наперекор трудностям самоотверженно выполняли свой воинский долг. Их усилиями за несколько дней боев на сухумском направлении были спасены от, казалось бы, неизбежной гибели 180 тяжелораненых бойцов и командиров, которых они эвакуировали в Кутаиси.

Как только на сухумском поправлении установилось относительное затишье и противник, не достигнув поставленном цели, перешел к обороне, генерал Горюнов обратился в ВВС фронта с решительной просьбой о пополнении авиационных частей и соединений боевой техникой. Просьба была вполне обоснованной, так как исправных самолетов у нас оставалось очень мало. Фронтовое начальство обещало удовлетворить ее, однако поступление новых самолетов явно затягивалось: большая часть резервов, а следовательно, и авиационной техники в те дни направлялась в Северную группу войск, боевые действия которой поддерживала 4-я воздушная армия. Немецко-фашистское командование, не сумев прорваться к Туапсе из района Новороссийска, решило основные усилия войск 17-й армии сосредоточить на туапсинском направлении. Группировка вражеских войск, сосредоточенная для наступления на этом направлении, намного превосходила нашу Черноморскую группу. Если у нас в 5-й воздушной армии к началу немецко-фашистского наступления на Туапсе имелся всего 71 самолет, то у противника их было 350.

25 сентября немцы начали боевые действия. Первый и главный свой удар гитлеровские войска нанесли в полосе обороны 18-й армии. В течение двух дней они почти непрерывно бомбили ее коммуникация и боевые порядки. Перейдя затем в наступление, к вечеру 30 сентября вклинились в ее оборону.

В условиях пятикратного превосходства противника в самолетах перед летчиками нашей воздушной армии была поставлена трудная боевая задача драться в воздухе за четверых, за пятерых, но делать все возможное, чтобы непрестанно мешать фашистской авиации осуществлять прицельное бомбометание по наземным войскам, смело вступать в бои с превосходящими силами вражеских истребителей. Управление и политотдел армии, командиры и политорганы соединений, командиры и политработники частей основное свое внимание сосредоточили на доведении этой задачи до каждого летчика и штурмана, до каждого стрелка-радиста. Заместитель командующего по политчасти А. П. Грубич, начальник политотдела полковой комиссар Н. М. Про-ценко, заместитель командующего генерал В. И. Изотов и многие другие старшие начальники проводили большую часть времени в частях и соединениях. Целеустремленная работа быстро дала свои результаты. Каждый вылет наших летчиков приносил определенные плоды. Особенно разумно и старательно выполняли боевые задания коммунисты и комсомольцы. Вспоминаю, с каким восхищением говорил Николай Михайлович Проценко, вернувшись однажды из 236-й истребительной авиадивизии, о младшем лейтенанте Павле Камозине. В дивизию Камозин, в недавнем прошлом рабочий одного из бежецких предприятий, прибыл на стажировку из Кировобадского авиационного училища. Чего бы, казалось, ему лезть в самое пекло? А он полез. Упросил командование оставить его на фронте, стал командиром эскадрильи. В первом же воздушном бою над Шаумяном пятерка истребителей под его командованием уничтожила 6 вражеских самолетов, а до двух десятков "мессеров" принудила в беспорядке ретироваться.

Так я узнал о первом боевом подвиге бывшего стажера. Позднее мне довелось познакомиться с ним лично. Парень как парень. Во внешности ничего геройского. Скромный, даже немного застенчивый. Но в бою Павел Камозин, по свидетельству его однополчан, всегда был первым и примером смелости, мастерства увлекал на подвиги товарищей.

…Бои на туапсинском направлении день ото дня принимали вое более ожесточенный характер. Немецко-фашистские танковые и пехотные соединения при активной поддержке авиации наносили мощные удары по нашей обороне одновременно на нескольких участках. Вражеская авиация периодически подвергала массированным бомбежкам коммуникации и боевые порядки 18-й и 56-й армий На их стыке гитлеровцам удалось прорваться вперед. К середине октября очень трудное положение создалось на всей полосе обороны Черноморской группы войск. Нашей воздушной армии было приказано сосредоточить усилия на поддержке войск 18-й армии.

К тому времени наши авиационные части и соединения по решению Ставки ВГК и командующего Закавказским фронтом были пополнены некоторым количеством новых самолетов, тем не менее перевес в воздушных силах все еще оставался на стороне противника. Летчикам-истребителям по-прежнему приходилось вести воздушные бои с численно превосходящим врагом. И если они нередко одерживали победу, достигали успеха, то исключительно за счет лучших тактико-технические данных наших новых самолетов, а также личного мужества и отваги. Господствуя в воздухе, фашистские "мессеры" всячески мешали нашим бомбардировщикам, а отчасти и штурмовикам наносить сколько-нибудь организованные удары по наступавшим вражеским войскам. Гитлеровские танки и пехота значительно потеснили оборонявшиеся войска 18-й армии в районе Котловины, захватили Елисаветпольский перевал, вплотную подошли к горе Кочканова.

21 октября фашистские бомбардировщики под прикрытием истребителей нанесли ряд мощных ударов по позициям 408-й стрелковой дивизии, державшей оборону на направлении к населенному пункту Гойтх, расположенному примерно в двадцати километрах от Туапсе. В случае захвата поселков Гойтх и Георгиевский гитлеровцами могла возникнуть непосредственная угроза выхода войск немецкой 17-й армии на Черноморское побережье и оттуда в Закавказье, чего настойчиво добивалось фашистское командование.

Накануне я только вернулся из госпиталя, где находился несколько дней на излечении в связи с осколочным ранением в ногу, которое получил во время бомбежки фашистской авиацией нашего штаба в Салониках. Доложил генералу Синякову о своем возвращении.

— Все в порядке, значит? Здоров? — поинтересовался он, приглаживая пятерней взлохмаченные седые волосы. И тут же дал задание: на рассвете следующего дня выехать в поселок Георгиевский, сверить по рабочей карте генерала Горюнова обстановку и получить от него задания на авиационную поддержку наземных войск.

Еще при подъезде к Георгиевскому я понял, что гитлеровцы готовят новый прорыв. На переднем крае нашей обороны, а до него было не так уж далеко, творилось что-то невероятное. Непрерывные взрывы бомб и артиллерийских снарядов сливались в оглушающий гул, похожий на продолжительные раскаты грома. Высоко в воздухе барражировали не меньше полсотни "мессеров", а ниже, круто разворачиваясь на заходах, сбрасывали бомбы десятки "хейн-келей".

В доме, где обычно работала оперативная группа командующего воздушной армией, я никого, кроме дежурного, не застал.

— Все на передовой, командующий тоже, — коротко ответил дежурный на мой вопрос: "Где генерал Горюнов?"

Разыскать командарма оказалось непросто, поскольку для него понятие "передовая" было значительно шире, чем, скажем, для командующего общевойсковой армией. Встретился с ним я неподалеку от горы Семашхо. Вместе с близкого расстояния мы наблюдали за боевыми действиями наших летчиков. Впрочем, генерал Горюнов не только наблюдал, но и одновременно давал по радио указания командирам дивизий, полков, как эффективнее использовать силы авиации для нанесения ударов по скоплениям рвавшихся вперед вражеских войск и атаковать фашистские "мессеры".

Управление авиацией по радио тогда еще переживало свой начальный период. Рации имели лишь самолеты новых конструкций, созданные в ходе войны, а поскольку они зачастую вылетали на боевые задания вместе со старыми, не имевшими раций, то управление ими в воздухе осуществлялось, как и прежде, с помощью ракет. Кстати, многие летчики, на самолетах которых имелись рации, поначалу не умели ими квалифицированно пользоваться. По выработавшейся привычке больше доверяли ракетным сигналам и покачиваниям крыльями ведущих самолетов. Сначала пришлось внедрять радиосвязь в основном на земле между штабами соединений и аэродромами. Вероятно, для этой цели и приказал генерал Горюнов направить к нему радиста с рацией. У себя в штабе мы уже кое-что сделали для обеспечения радиосвязи со штабами соединений. Теперь же я впервые видел с радиомикрофоном в руке командующего, и не в помещении, а на поле, вблизи переднего края обороны. Боевые действия наземных войск между тем все более накалялись. Возрастала и их авиационная поддержка.

…На небольшой высоте к переднему краю стремительно пронеслась группа штурмовиков под командованием старшего лейтенанта Григория Кочергина. В своем 502-м авиаполку он не без основания слыл новатором в боевом применении "илов" в горных условиях, постоянно искал и находил возможности нанесения наибольшего урона врагу. В этот раз группа Кочергина имела задание оказать помощь 672-му стрелковому полку майора Т. Г. Саядяна в отражении атаки вражеской пехоты. Появившись неожиданно из-за горы Семашхо, штурмовики Кочергина с двух заходов уничтожили огнем из пушек до батальона гитлеровцев, остальных рассеяли, принудили разбежаться в разные стороны, прятаться за камнями, поспешно ретироваться на исходные позиции. Таким образом, атака противника была сорвана, малочисленный по своему составу стрелковый полк Саядяна сумел удержать свои позиции до подхода на это направление частей 353-й стрелковой дивизии.

Не прошло и нескольких минут, как над полем боя появились "хейнкели" в сопровождении примерно двух десятков фашистских истребителей. В воздушный бой с ними вступили три группы наших "яков" и "лавочкиных", ведомые лучшими командирами эскадрилий майором Д. Л. Каларашем, капитаном С. С. Щировым и младшим лейтенантом П. М. Камозиным. Действовали стремительно и уверенно, стараясь одновременно наносить удары и по бомбардировщикам, и по истребителям противника, умело защищали друг друга. И это принесло успех. Несмотря на численное превосходство, фашистские стервятники не достигли цели — "хейнкели" сбросили бомбы бесприцельно, а "мессеры" вынуждены были быстро ретироваться на свой аэродром.

Но вот над соседним участком фронта вступили в воздушный бой с "мессерами" другие эскадрильи той же 236-й авиадивизии. Сразу стало ясно, что их боевая выучка была значительно ниже. Они атаковали врага как-то вразнотык, рассыпным строем, забывали, а вернее, не проявляли заботы о взаимной выручке, несли потери. Некоторые группы наших бомбардировщиков ТБ-3 и СБ запаздывали по времени с нанесением ударов, в результате зачастую бомбили не атакующую пехоту и танки противника, а их тылы, иначе говоря сбрасывали бомбы не по целям.

Видя воочию все эти ляпсусы, командарм Горюнов сурово хмурился, досадливо пожимал плечами, потом, обернувшись ко мне, спросил:

— Понимаешь, в чем наша беда?

— Да, товарищ командующий, — кивнул я в ответ.

— Тогда вот что, поезжай в Чемитоквадже, передай мое распоряжение штурману Галимову и инспектору Концевому.

Распоряжение командарма, помнится, заключалось в том, чтобы Галимов и Концевой немедленно приступили к организации занятий с летным составом по овладению опытом тактики боя эскадрилий Кочергина, Калараша, Щирова и Камозина.

После непродолжительной паузы он добавил:

— Вернешься в Салоники, скажи от моего имени начальнику политотдела Проценко, чтобы и политорганы вместе с командирами вплотную занялись пропагандой передовых методов воздушного боя.

Штурман Михаил Галимов, инспектор Григорий Концевой, командиры со-единений и частей, работники политотдела армии и политорганов дивизий без промедления приступили к выполнению указаний командующего. Занятия с летным составом проводились, как правило, накоротке, между боями. С истребителями делились своим боевым опытом Калараш, Камозин, с летчиками-штурмовиками — старший лейтенант Кочергин и его подчиненные, о наиболее оправдавших себя навыках прицельного бомбометания рассказывали своим однополчанам лучшие бомбардировщики 132-й авиадивизии: Михаил Горкунов, Иван Назин, Александр Горбунов и другие. Помню беседу под крылом самолета на полевом аэродроме близ станицы Лазаревской. Проводил ее только что вернувшийся с боевого задания старший штурман дивизии, он же командир эскадрильи майор Дмитрий Калараш. Рассказывая о своем успешном бое с "мессерами", он одновременно показывал руками, как делал заход, как "оседлал" фашистский Ме-109 и как в конце концов уничтожил его. Летчики понимали майора с полуслова, а главное — в воздухе следовали его примеру, дрались "по-каларашевски", старались действовать не только смело, но и осмысленно, в полной мере использовать скоростные и высотные данные своих машин. Примерно так же вели занятия, вернее, делились боевым опытом с молодыми летчиками и многие другие "старички". С более обстоятелъным разбором отдельных удачных воздушных боев выступали перед летным составом штурман или инспектор армии, командиры дивизий или полков. Политотдельцы обобщали и размножали передовой опыт, широко пропагандировали его. На аэродромах, в землянках были созданы специальные стенды, плакаты, издавались боевые листки. Популяризировалось все лучшее, что накапливалось в ходе боев. В результате за сравнительно небольшой срок боевое мастерство летчиков значительно возросло, молодые догнали "старичков".

По вечерам, возвращаясь с того или иного аэродрома, к нам в штаб довольно часто заходил заместитель командующего воздушной армией генерал Владимир Иванович Изотов. Рассказывал об успехах и неудачах летчиков, информировал об изменениях фронтовой обстановки, о претензиях к авиации со стороны командиров наземных войск. По его замечаниям мы нередко вносили уточнения в свои оперативные карты, при планировании последующих боевых заданий авиасоединениям и частям непременно учитывались пожелания общевойсковиков. Помню, где-то в середине октября Владимир Иванович, вернувшись из 238-й штурмовой авиадивизии, поделился с нами, штабниками, своими наблюдениями за боевыми действиями штурмовых групп. Все мы, конечно, знали, что гитлеровцы как огня боялись внезапных налетов советских штурмовиков, особенно их ударов по скоплениям танков и пехоты, по огневым позициям артиллерии. Одноместные Ил-2 были быстры, маневренны, достаточно хорошо вооружены. Это позволяло штурмовым группам наносить врагу огромные потери в живой силе и боевой технике. Но при создании грозных, замечательных машин конструкторы не уделили должного внимания их собственной защите: хвост штурмовика не прикрывался огнем. Зная об этом недостатке одноместных "илов", вражеские истребители обычно при-страивались к ним сзади и сбивали.

— "Илам" нужна хвостовая пушка, без нее не обойтись, — заметил генерал Изотов в тут же рассказал об инициативе, проявленной летчиком-штурмовиком 238-й авиадивизии старшим лейтенантом Г. К. Кочергиным. С помощью инженеров полка и дивизии он кустарным способом переделал свой одноместный Ил-2 в двухместный. Умельцы выкроили в хвосте самолета место для стрелка, установили небольшую скорострельную пушку. На таком "гибриде" Кочергин уже несколько раз вылетал на боевые задания, успешно громил гитлеровскую пехоту и танки, при этом все попытки "мессеров" обить его при подлете с хвоста терпели неудачи.

— Выходит, дело перспективное? — спросил Синяков.

— Полагаю, так, — ответил Изотов. — Только мало в дивизии возможностей для такой сложной работы.

На этом разговор закончился. Казалось бы, затронутый в нем вопрос о переоборудовании одноместных "илов" в двухместные не имел к штабу прямого касательства, но он заинтересовал генерала Синякова. На следующий день по его приказанию мы вместе с инженером армии А. Г. Руденко вылетели в 238-ю штурмовую авиадивизию. Побеседовали с инженерами и техниками дивизии, побывали в авиаремонтных мастерских. Словом, убедились в том, что переоборудовать "илы" на двухместные хотя и трудно, но все-таки возможно. Вернувшись в Салоники, доложили свои соображения командованию армии. Генерал Горюнов принял решение — оказать штурмовикам 238-й авиадивизии всемерное содействие и помощь в переоборудовании боевых машин.

Выполнить эту работу требовалось быстро, в то же время не ослабляя ударов с воздуха по врагу. Тогда шли ожесточенные бои в районе Шаумяна. Гитлеровцы рвались в долины рек Пшиш и Хатыпс, поэтому наши наземные войска постоянно нуждались в поддержке штурмовой авиации. Правда, в битве за Кавказ уже наступал определенный перелом. Если еще сравнительно недавно немецко-фашистские войска вели наступление на широком фронте или одновременно на нескольких направлениях, то к середине октября они перешли к атакам на отдельных, более узких участках фронта. Однако бои на туапсинском направлении велись почти непрестанно. У нас в воздушной армии далеко не всегда хватало самолетов для активной поддержки сухопутных войск в отражении вражеских атак.

Вот в такой не очень благоприятной обстановке авиаторы, инженеры, техники 238-й штурмовой авиадивизии и начали массовое переоборудование одноместных самолетов Ил-2 в двухместные. Руководил работой, которая велась круглосуточно, армейский инженер Александр Руденко — отличный знаток авиационной техники. Штаб дивизии с нашей помощью спланировал ее так, что группы штурмовиков ни на один день не прекращали выполнять боевые задания. К концу октября все штурмовики дивизии были переоборудованы на двухместные, с пушкой в хвостовой части. Сразу же потери "илов" сократились, а их удары по врагу стали еще более эффективными. Сначала в качестве стрелков на переоборудованных штурмовиках вылетали на боевые задания техники самолетов или летчики-"безлошадники" (не имевшие самолетов). Впоследствии в штурмовых полках был введен специальный штат воздушных стрелков.

Октябрь сорок второго года был неимоверно трудным месяцем для всех частей и соединений нашей воздушной армии, но его боевые результаты оказались все же довольно внушительными. По подсчетам штаба, авиацией армии за месяц было уничтожено до 8 тысяч вражеских солдат и офицеров. В воздушных боях над горными кручами наши истребители сбили более полусотни фашистских "мессеров", "хейнкелей" и "юнкерсов", а примерно два десятка немецких самолетов сгорели от огня штурмовиков на аэродромах.

Читая привезенную мною в поселок Георгиевский месячную сводку, генерал Горюнов, помнится, не без удовлетворения заметил:

— А ведь неплохо, ей-ей, неплохо. Восемь тысяч уничтоженных гитлеровцев — цифра, конечно, приблизительная, а семьдесят стервятников уничтожили точно. Танков и бронемашин, артиллерии и минометов тоже немало покорежили… Нам бы самолетов побольше, особенно новых, скоростных! добавил Сергей Кондратьевич после небольшой паузы.

Да, в ту пору у нас в армии еще много было "безлошадников", то есть запасных летчиков, для которых не хватало самолетов. Но вместе с тем с каждым воздушным боем росло число истребителей, имевших на своих боевых счетах уже по нескольку сбитых врагов.

В ходе октябрьских воздушных боев особенно отличился командир эскадрильи майор Дмитрий Леонтьевич Калараш. Много раз я встречался с ним. Мне нравилось в нем все: его не очень броская внешность молдавского селянина, одетого в летную форму, его неутомимость в работе, приветливый, веселый характер. В дивизии он пользовался всеобщей любовью и уважением. Летчики, техники, вооруженцы не без гордости говорили: "Наш Калараш", как бы подчеркивая этим каламбуром его близость ко воем и каждому.

Свой последний, 262-й боевой вылет с начала войны он совершил 29 октября 1942 года. Группа истребителей под его командованием прикрывала с воздуха части 9-й гвардейской стрелковой бригады, наносившей контрудар по противнику, прорвавшемуся в направлении поселка Гойтх. Над полем боя появились "мессеры". Их было много, раза в три больше, чем "яков" и "лаггов" в группе Калараша. Начался воздушный бой, в ходе которого Дмитрий Леонтьевич пополнил свой боевой счет еще одним сбитым фашистом, но и сам не смог уберечься от двух насевших на него с хвоста "мессеров". Жил как герой и погиб как герой.

После долгих оборонительных боев, в результате которых продвижение противника на туапсинском направлении было остановлено, войска 18-й армии генерала А. А. Гречко готовились к местной, но очень важной наступательной операции с целью разгрома семашхской группировки врага и создания благоприятных условий для развития активных наступательных действий на майкопском направлении. Нашей 5-й воздушной армии была поставлена задача обеспечить прикрытие и поддержку наземных войск. Мы разработали подробный план участия авиации в наступления. Мне было поручено согласовать его с начальником штаба 18-й армии генералом А. Г. Ермолаевым. Сергей Павлович Синяков предупредил, что Ермолаев весьма опытный, широко эрудированный штабной работник, поэтому к встрече с ним и разговору по поводу плана авиационной поддержки необходимо обстоятельно подготовиться. Я, разумеется, не преминул последовать этому совету, почти до рассвета еще и еще раз анализировал каждый пункт плана, чтобы, как говорится, быть во всеоружии.

Однако при встрече с генералом А. Г. Ермолаевым доказывать ничего не пришлось. Он внимательно прочитал наш план, внес в него некоторые обоснованные поправки и просто сказал:

— Ну вот и все. Завизируйте план у генерала Гречко, и будем считать, что дело сделано. — Позвонил командующему по телефону, вышел из-за стола, крепко пожал мне руну и, провожая до двери блиндажа, как бы между прочим спро- сил:

— Вы, случайно, не родственник нашему командарму, капитан?

— Нет, товарищ генерал, не родственник, однофамилец.

— Ну ладно, идите, Андрей Антонович ждет вас.

Высокий, стройный, чисто выбритый и, как мне показалось, очень молодой генерал А. А. Гречко принял меня в просторном, чисто прибранном блиндаже, врытом в подножие горы. До переднего края отсюда было не больше километра, поэтому поблизости время от времени грохали взрывы вражеских артснарядов. Скалы горного хребта гитлеровцы периодически долбили крупными минами. Эхо взрывов отчетливо было слышно и в блиндаже, но генерал, кажется, совершенно не обращал на это внимания. Молча кивнул головой в ответ на мое приветствие, пригласил присесть к столу, положил перед собой принесенный мною план авиационной поддержки и, не заглядывая в него, стал задавать вопросы. Прежде всего спросил, сколько самолетов выделяет 5-я воздушная армия для обеспечения наступательной операции. Я доложил: 65 истребителей, 45 бомбардировщиков и 5 штурмовиков Ил-2.

— Знаю, штурмовиков у вас осталось мало, Горюнов говорил мне об этом, — заметил командарм.

— Ну что ж, обойдемся тем, что есть, — добавил он негромко, как бы про себя, и начал вслух прикидывать, где какие самолеты лучше всего использовать для нанесения ударов по врагу.

Зашла речь и об ударах авиации по переднему краю противника. Мы у себя в штабе хорошо понимали огромное значение таких ударов, но планировали их крайне редко. Для этого требовалось, чтобы наши наземные войска обозначали свой передний край белыми полотнищами, кострами и ракетами, но общевойсковые командиры не всегда соглашались выполнять просьбы авиационного командования. И их можно было понять: костры, полотнища и даже ракеты почти всегда становились ориентирами не только для нашей, но и для вражеской авиации. Для точного же наведения на цели самолетов новых для того времени конструкций при помощи радио у нас в армии не хватало наземных радиостанций. О чем я и сказал генералу Гречко.

— Это дело поправимое, радиостанции мы вам дадим, — ответил он. Кому-то позвонил, распорядился о немедленной отправке имевшихся в резерве наземных радиостанций в авиационные соединения, завизировал план, авиационной поддержки и, возвращая его мне, заключил:-Передайте Горюнову и Синякову — с планом воздушного обеспечения операции я согласен. Радиостанции вам посланы, а как управлять авиацией по радио, решайте, пожалуйста, сами, не мне вас учить.

Получение воздушной армией наземных радиостанций прибавило работы всем, а особенно армейскому штабу — его инженерному отделу и отделу связи. Генерал Синяков провел с работниками этих отделов короткое совещание, поставил задачи. Было решено — в первую очередь наладить управление боевыми действиями авиации по радио в 236-й истребительной авиадивизии подполковника В. Я. Кудряшова и частично в 238-й штурмовой авиадивизия, поскольку все "илы" тоже были оснащены рациями.

Полторы недели, вплоть до начала контрнаступления советских войск, главный инженер армии А. Г. Руденко и начальник связи М. П. Коваль вместе со своими подчиненными специалистами проводили в истребительной и штурмовой дивизиях тренировочные занятия, обучали командный состав и летчиков практике передачи и приема команд по радио, способам наведения истребителей и штурмовиков на цели с земли.

Проведенная подготовительная работа в ходе контрнаступления дала блестящие результаты. Получая по радио конкретные указания с земли, летчики-истребители и штурмовики наносили безошибочные удары по боевым порядкам пехоты, танкам и артиллерии немцев. В ходе воздушных боев радиопредупреждения с земли не раз спасали истребителей от внезапных ударов "мессеров" и вместе с тем помогали точно ориентироваться в воздухе, умело атаковать противника. Вновь отличилась эскадрилья лейтенанта Павла Камозина.

Отлично действовали, поддерживая контрнаступление войск 18-й армии, также бомбардировщики 132-й и штурмовики 238-й авиадивизий. Штурмовиков, правда, было мало, но силу их ударов враг ощущал постоянно. Получая указания по радио, они подавляли укрепленные огневые точки гитлеровцев, активно помогали наземным войскам в отражении вражеских контратак при форсировании горной речки Пшиш, в боях за населенный пункт Перевальный и за очищение от гитлеровских горных стрелков склонов горы Семашхо. Личный пример мужества и отваги при этом показали командир штурмовой группы Григорий Кочергин и возглавлявший группу истребителей начальник воздушно-стрелковой подготовки 236-й авиадивизии Михаил Дикий. Фашистские истребители, используя приемы прежней тактики, пытались атаковать "илы" с хвоста, но всякий раз нарывались на огонь хвостовых пушек, установленных на штурмовиках дивизионными умельцами. Тактика "мессеров" в этот раз потерпела крах. Советские штурмовики, переоборудованные из одноместных в двухместные, оказались им не по зубам.

За время боев 18-й армии по разгрому семашхской группировки гитлеровцев мы получили от общевойсковиков несколько благодарственных телеграмм такого, например, содержания: "Горюнову. Командующий 18-й армией А. Гречко, командиры и бойцы благодарят авиацию за отличную штурмовку войск противника. Наши войска успешно улучшают свои позиции. А. Харитонов. 13.12.42 года".

Бои на туапсинском направлении подходили к концу. К 20 декабря семашхская группировка врага была разгромлена, а ее остатки отброшены за реку Пшиш. Таким образом, была ликвидирована последняя, третья по счету, попытка немецко-фашистских войск прорваться к Туапсе. Летчики 5-й воздушной армии, действуя в интересах наземных войск, за период Туапсинской оборонительной операции в октябре-декабре совершили более 11300 самолето-вылетов и, несмотря на почти пятикратное численное превосходство фашистской авиации, сбили в воздушных боях в общей сложности 99 вражеских самолетов. Кроме того, 32 самолета было уничтожено на аэродромах противника {3}.

В декабре сорок второго года немецко-фашистские войска на Кавказе повсеместно перешли к обороне. Вернее сказать, к вынужденной обороне. Поставленной фашистскими стратегами цели они не достигли, зато понесли огромные, трудновосполнимые потери в живой силе, в наземной боевой технике и авиации. В горах, предгорьях и долинах наступило тревожное затишье. Воздушные разводчики нашей армии внимательно следили за поведением врага. Поступавшие от них разведданные мы тщательно анализировали у себя в штабе, ежедневно сообщали свои выводы командованию наземных войск.

Наиболее ценные сведения чаще всего штаб получал от летчика Ильи Орлова. Смелый, наблюдательный разведчик, обладающий даром умного сопоставления, он одним из первых подмечал даже самые незначительные перемены в стане врага.

Как-то вернувшись с очередного задания в первой половине декабря, Орлов пришел к нам в штаб и еще до составления официального письменного отчета о результатах полета взволнованно доложил, что, по его мнению, за последние два-три дня гитлеровцы перебросили большую часть своих боевых самолетов с аэродромов Майкоп, Белореченская, Краснодар на аэродромы Кропоткин, Сальск и Котельниково, заменив их на прежних местах базирования фанерными макетами. Добавил при этом, что лично видел: по дорогам из Апшеронска через Майкоп в направлении Кропоткина движутся колонны фашистских войск — пехоты и танков.

Эти чрезвычайно важные сведения были подтверждены другими воздушными разведчиками, а также Краснодарским краевым штабом партизанского движения.

Вечером того же дня на имя командующего 5-й воздушной армией генерала Горюнова был принят по аппарату Бодо приказ командующего ВВС Закавказского фронта генерала Вершинина. В нем говорилось, что с фронта Северной группы войск из-под Моздока противник начал отвод 23-й танковой дивизии и мотодивизии СС "Викинг" в район поселка Котельниково.

Далее командующий ВВС фронта сообщал, что 4-й воздушной армии генерала Н. Ф. Науменко поставлена задача "нанесением ударов с воздуха срывать отвод войск противника в район Котельниково". Нашей воздушной армии предписывалось "срывать маневр врага в районах Майкоп, Краснодар, Новороссийск". В заключение командарму указывалось: "Для доукомплектования 5-й воздушной армии в ваше распоряжение направляю три полка истребителей, до четырех десятков бомбардировщиков типа ТБ-3 и россыпью несколько штурмовиков Ил-2" {4}.

Первыми вступили в дело бомбардировщики 132-й авиадивизии А. 3. Каравацкого. Группами по 6–8 самолетов, которые возглавляли самые опытные летчики, они активно громили колонны вражеских войск в районах Майкопа и Белореченской. Как ни старалось гитлеровское командование скрыть передвижение своих войск, наши воздушные разведчики находили возможность обнаруживать их. Большим подспорьем штабу воздушной армии в обнаружении передвигавшихся колонн вражеских войск были также разведданные, поступавшие от партизанского командования. Советские патриоты, действовавшие в тылу фашистских войск, следили за каждым их маневром.

Вместе с бомбардировщиками постоянно находились в воздухе, прикрывая их, истребители 295-й истребительной авиадивизии полковника Н. Ф. Баланова. Эта дивизия в то дни только что вошла в состав нашей армии, заменив выведенную на переформирование 237-ю истребительную авиадивизию генерала И. Т. Еременко. Оберегая бомбардировщики от атак "мессеров", летчики истребительной авиации не только вели воздушные бои, но и в отдельных случаях огнем из пулеметов уничтожали живую силу противника, Штурмовали стоянки самолетов на фашистских аэродромах.

Вскоре стало известно, что котельническая и тормосинская группировки врага, силами которых немецко-фашистское командование намеревалось деблокировать окруженную под Сталинградом армию Паулюса, разгромлены. Главная, решающая заслуга в этом, разумеется, принадлежала войскам Юго-Западного и Сталинградского фронтов. Полагаю, однако, не лишним отметить, что в ослабление котельниковокой группировки, еще до ее разгрома, внесли определенный вклад и летчики Закавказского фронта, громившие колонны пехоты и танков врага на пути в район Котельниково.

Начало нового, 1943 года ознаменовалось многими важными и радостными событиями. С каждым даем все успешнее развивалось наступление советских войск в направлениях Ростова и Донбасса, что создавало реальную угрозу изоляции вражеским дивизиям, сосредоточенным и горах и предгорьях Северного Kавказа. Войска Северной группы Закавказского фронта, перейдя 1 января в наступление, 8 января освободили город Моздок, а несколько позже Ге-оргиевск, Кисловодск, Минеральные Воды, Пятигорск и многие другие населенные пункты в предгорьях Главного Кавказского хребта. Хотя гитлеровцы все еще продолжали упорно сопротивляться, но дрались уже менее уверенно, чем, к примеру, 8-10 суток назад. Мечта фашистских вояк о захвате Кавказа, его нефтяных и других богатств лопнула как мыльный пузырь, и теперь, чтобы не попасть в окружение, надо было уносить ноги, выбираться из гор на равнины Кубани.

Наступление войск Северной группы активно поддерживали летчики 4-й воздушной армии и 50-й бомбардировочной дивизии авиации дальнего действия. Они довольно тесно взаимодействовали с наземными войсками, бомбили и штурмовали скопления немецко-фашистских танков и пехоты, мосты и аэродромы.

К прорыву вражеской обороны и развитию наступления на краснодарско-тихорецком направлении готовились также войска Черноморской труппы, поддерживать которые в ходе наступательных боев предстояло нашей 5-й воздушной армии. Начало операции, однако, задерживалось в связи с несвоевременной передачей черноморской группе некоторых частей усиления, а еще и потому, что проливные дожди размыли без того неудобные горные коммуникации, в результате до минимума снизился подвоз боеприпасов, горючего, продовольствия.

После многих месяцев вынужденного отхода, изнуряющих, кровопролитных оборонительных боев, после трудного боевого лета и тяжелейшей военной осени в горах все без исключения воины — бойцы, командиры и политработники, от рядового до генерала, в том числе и авиаторы — с огромным нетерпением ждали наступления, как великого облегчения, как ясного солнца на затянутом хмурыми тучами небе. А тут вдруг задержка. Почему?

Разумеется, никто, кроме высших командиров и штабного начальства, не знал и не мог знать, какой день и час определен Ставкой, командованием фронта и армии для прорыва вражеской обороны. Но задержка начала наступательных боев вызывала, однако, естественную досаду. "Почему соседи наступают, а мы по-прежнему топчемся на месте?" — такой вопрос в различных вариантах мне не раз приходилось слышать и от летчиков на аэродромах, и от воинов наземных частей, в которых в те дни бывал по делам службы. Но точного, вразумительного ответа не было, кроме мало кого удовлетворявших слов о важности и необходимости тщательной и всесторонней подготовки к наступлению.

А подготовка велась неустанно. Штабы общевойсковых армий и соединений скрупулезно работали над планами начала и развития наступательных боев, осуществления взаимодействия между различными родами войск. В этот раз на направлении главного удара предстояло действовать 56-й общевойсковой армии.

По заданию генерала Синякова я дважды побывал до начала наступления в штабе 56-й армии, обговорил с его оперативниками все вопросы поддержки наземных войск силами авиации на различных этапах боевых действий. Вместе с подполковником П. Н. Смирновым, моим первым помощником по оперативному отделу, посетили мы в штаб 4-й воздушной армии генерала Н. Ф. Науменко, знакомились с практикой планирования авиационных ударов по войскам противника в ходе прорыва его обороны и в ходе преследования гитлеровцев, с формами и методами управления боевыми действиями авиации по радио.

Должен сказать, что наш штаб никогда не чурался изучения опыта соседей. В данном же случае ознакомление с практикой работы штаба 4-й воздушной армии имело принципиально важное значение. Во-первых, потому, что войска Северной группы, которые поддерживала с воздуха эта армия, начали наступательные действия раньше, чем войска Черноморской группы. И во-вторых, мы, как и наши соседи, впервые за время войны в соответствии с новым, тогда только что поступившим в войска Полевым уставом (ПУ-43) планировали не просто авиационную поддержку наземных войск, а авиационное наступление, состоящее из трех этапов: авиационной подготовки, авиационной поддержки и авиационного сопровождения войск. Многие термины и понятия были в авиационной практике новыми, никогда ранее не употреблявшимися, и нам предстояло на деле убедиться, глубоко уяснить, что это такое — авиационное наступление. А поскольку в 4-й армии такой план был разработан дней на 10–12 раньше и уже осуществлялся, мы ознакомились с ним, чтобы не повторить возможных ошибок.

В разработке плана первого авиационного наступления наряду с сотрудниками штаба и начальниками его служб и отделов непосредственное участие принимали генералы Горюнов и Изотов. Часто спорили, не всегда и не во всем приходили к единому мнению. В таких случаях последнее слово принадлежало либо командарму, либо начальнику штаба. Нам, безусловно, удалось избежать некоторых ошибок, допущенных при разработке и осуществлении плана первого авиационного наступления соседями, но вместе с тем мы понимали, что новый Полевой устав Красной Армии требовал от нас многому учиться заново. И мы учились, воюя, учились в ходе боев.

Наконец все было отработано, боевые задачи доведены до летного и технического состава. Одновременно в летных и обслуживающих частях активно велась партийно-политическая работа. Состоялись партийные и комсомольские собрания, проводились митинги. В дни подготовки к наступлению перед летным и техническим составом часто выступал командарм Горюнов, раза два или три выезжал на аэродромы и генерал Синяков, чтобы, как он говорил, потолковать с летчиками о тактическом мастерстве, о летной дисциплине. Словом, политическому обеспечению авиационного наступления было уделено столько внимания, сколько требовала обстановка.

16 января 1943 года соединения 56-й армии, действовавшие на направлении главного удара, при активной поддержке авиации и артиллерии перешли в наступление, прорвали оборону врага и выбили гитлеровцев из станицы Ставропольской, а 17 января овладели Калужской и Ново-Алексеевским.

Наступать в горах, да еще по грязи после обильных дождей, было трудно. Атаки стрелковых частей порой захлебывались. Противник отчаянно сопротивлялся. Из-за распутицы артиллерия часто отставала от продвигавшихся о боями стрелковых частей. В горно-лесистой местности не всегда имелась возможность оказывать действенную помощь наземным войскам с воздуха, особенно силами скоростных истребителей и штурмовиков. Выручали в таких случаях старенькие, не слишком шустрые "Чайки". Прикрываемые сверху новейшими по тому времени истребителями типа Як-1, Як-7б, Ла-5 и таким образом защищенные от нападения "мессеров", "Чайки" неторопливо пролетали между горными вершинами и неожиданно обрушивали на скопления вражеских войск лавину пушечного и пулеметного огня. Опытные летчики М. Ф. Батаров, А. А. Куксин и другие вместе с пилотами, управлявшими более современными истребителями, умело использовали возможности "Чаек" для защиты от вражеских бомбежек тех наземных частей, которые из-за распутицы застревали в межгорных долинах в грязи.

Поначалу не все ладилось, не все делалось так, как предусматривалось планом авиационного наступления. Но по мере выхода наземных войск из горно-лесистой местности на просторы Кубани взаимодействие между сухопутными частями и авиацией становилось все более четким и организованным.

Вспоминаются упорные бои частей 10-го гвардейского стрелкового корпуса генерала В. В. Глаголева за населенный пункт Шенджий в десяти километрах от Краснодара. Немцы заранее укрепили поселок, превратили его в своеобразную крепость: на главных улицах закопали в землю несколько танков и самоходных орудий, использовали их как долговременные пулеметно-артиллерийские огневые точки.

Приспособили к долговременной обороне кирпичные здания, в ходе боев (они продолжались несколько дней подряд) постоянно пополняли оборонявшийся гарнизон живой силой и боевой техникой.

По плану авиационного наступления 10-й гвардейский стрелковый корпус прикрывали и поддерживали группы истребителей 236-й авиадивизии. Они, сменяя друг друга, почти непрерывно находились в воздухе, активно помогали стрелковым частям, пушечно-пулеметным огнем наносили чувствительные удары по скоплениям гитлеровцев.

Однако для окончательного преодоления сопротивления врага этого оказалось недостаточно. По указанию генерала Горюнова в план авиационного наступления было внесено важное дополнение о нанесении по гарнизону Шенджия ряда дополнительных штурмовых ударов с воздуха. Выполнение этого боевого задания было поручено группе летчиков 502-го штурмового авиаполка, возглавляемой Григорием Кочергиным. Действуя под прикрытием истребителей, а порой и совместно с ними, штурмовики подавили многие огневые точки врага, разгромили его важные укрепленные пункты и таким образом в большой мере содействовали успеху атак гвардейцев. В результате немецко-фашистские части вынуждены были оставить укрепления в Шенджие и отступить. А через два дня, 12 февраля, войска 46-й и 56-й армий во взаимодействии с танковыми и артиллерийскими частями, при действенной поддержке авиации изгнали фашистских захватчиков из Краснодара.

Не все, конечно, шло гладко, были и ошибки, но первое авиационное наступление 5-й воздушной армии, спланированное в соответствии с требованиями нового Полевого устава в интересах войск Черноморской группы, в основном удалось. Авиационные соединения и части согласованно действовали на всех трех этапах: в ходе авиационной подготовки наступления наземных войск, в процессе их авиационной поддержки и в ходе сопровождения. Несмотря на относительно небольшое количество боевых самолетов в воздушной армии, почти все заявки наземных войск на поддержку с воздуха были выполнены своевременно.

После освобождения Краснодара Ставкой была поставлена задача готовиться к новой наступательной операции.

В этот раз согласовывать вопросы взаимодействия выехали в штаб 56-й армии генерал С. К. Горюнов и мой заместитель подполковник Н. П. Смирнов. По возвращении

Сергей Кондратьевич распорядился немедленно приступить к разработке нового, второго по счету плана авиационного наступления с привлечением к участию в нем 236-й и 295-й истребительных дивизий, 132-й бомбардировочной, а также 502-то авиаполка штурмовиков. При этом добавил:

— Имейте в виду, что, по сведениям разведки, немцы начали перебрасывать на Таманский полуостров и в Крым крупные авиационные подкрепления. Так что бои предстоят трудные.

При планировании это замечание командарма было, естественно, учтено: в частности, планировался вылет на выполнение боевых заданий более крупных по своему составу групп истребителей.

В числе многих групп авиаторов, участвовавших в тот период в воздушных боях, сопровождавших и поддерживавших наступление войск 56, 46 и 58-й армий, особенно отличились группа штурмовиков 238-й штурмовой авиадивизии во главе с комэском Григорием Кочергиным и группа истребителей под командованием начальника воздушно-стрелковой подготовки 236-й истребительной авиадивизии Михаила Дикого. Мне не раз приходилось лично наблюдать, как смело и расчетливо они атаковали с воздуха колонны отступавших вражеских войск. Да и штурмовики стали иными по сравнению с теми, которые имелись на вооружении в оборонительный период кавказской битвы: теперь они выпускались авиазаводами только в двухместном варианте. В кабине пилота появилась рация, а в хвостовой части скорострельная пушка, которой управлял стрелок. И летчики-штурмовики вступали в бои с "мессерами", атаковали в случаях необходимости фашистские бомбардировщики, без оглядки назад громили пехоту, танки, артиллерию врага. Буквально наводили ужас на фашистских вояк.

Политотдел армии постоянно пропагандировал боевой опыт лучших летчиков. О боевых подвигах экипажей Кочергина и Дикого часто рассказывала на своих страницах армейская газета "Советский пилот". Были изданы специальные листовки-памятки, в которых рекомендовалось всему летному составу использовать в боях их опыт.

Для поддержки оборонявшейся на Таманском полуострове 17-й армии немецко-фашистское командование сосредоточило на аэродромах Тамани и Крыма соединение 4-го воздушного флота. Кроме того, для нанесения ударов с воздуха по нашим наземным войскам немцы использовали сотни бомбардировщиков, базировавшихся на аэродромах Донбасса и Южной Украины. В воздухе все чаще стали появляться хваленые фашистские асы из лучших эскадр — "Удет" и "Мельдерс" с изображениями на бортах самолетов особых знаков отличия.

"Главная задача сейчас выдержать воздушный натиск врага до прибытия пополнения, которое твердо обещано нам командованием ВВС фронта" — так или примерно так определил командарм Горюнов важность момента.

На состоявшихся в авиачастях и подразделениях армии митингах и собраниях авиаторы единодушно решили: до прибытия пополнения и получения новых самолетов каждому драться за двоих или даже за троих, не упускать ни одной возможности для уничтожения живой силы, самолетов и другой боевой техники врага.

Основная роль в противоборство с вражеской авиацией, естественно, принадлежала истребителям. Возникла необходимость поднимать в воздух одновременно предельно мощные группы. Для управления всей авиацией над полем боя в районе станицы Абинской совместно с передовым КП фронта был развернут вспомогательный пункт управления ВВС фронта. На главной радиостанции управления в период воздушных схваток находились представитель Ставки маршал авиации А. А. Новиков, генерал К. А. Вершинин, командир 216-й истребительной авиадивизии генерал А. В. Борман, ответственный за наведение истребителей. Штабами воздушных армий был разработан единый график вылетов крупных групп истребителей.

Продолжавшиеся длительное время дожди в апреле прекратились, установилась по-весеннему солнечная летная погода, поэтому воздушные бои велись ежедневно с утра до вечера. В небе зачастую было одновременно до сотни и более самолетов. Особенно широкий размах воздушные охватки приняли в связи с новыми попытками наших наземных войск предпринять наступательные действия в районе станицы Крымской — важного опорного пункта врага на таманском направлении. Небо в буквальном смысле слова кишело самолетами.

Запомнился воздушный бой неподалеку от аэродрома 236-й истребительной авиадивизии, куда я вместе с командующим генералом Горюновым приехал, чтобы на месте проверить, достаточно ли четко выполняется оперативный график боевых вылетов, которые штаб армии планировал на каждый день. Претензий к командованию и штабу дивизии в этом отношении ни у командарма, ни у меня не оказалось. В сопровождении комдива Василия Яковле- вича Кудряшова мы прошли на командный пункт. Как раз в этот момент, в точном соответствии с графиком, в небо стремительно взмыли десять боевых машин.

— Кто командир группы? — спросил комдива Сергей Кондратьевич.

— Младший лейтенант Камозин. Имеет боевое задание — прикрывать наземные войска в районе Крымской, — коротко доложил полковник Кудряшов.

И как бы в ответ на его доклад с главной радиостанции управления послышался твердый голос:

— Камозин! Ниже вас двадцать "юнкерсов" под прикрытием "мессершмиттов". Развернуться, атаковать!..

Услышав приказание генерала Бормана, Камозин немедленно повел группу на цель. Истребители открыли по "юнкерсам" пулеметный огонь.

— Бей их, Камозин, бей крепче! — возбужденно крикнул стоявший рядом со мной командарм. И снова голос управлявшего боем Бормана:

— Действуй парами! Спокойнее. Обстановка пока не сложная. Кучей не ходите. Повторяю — действуйте парами!

Пять пар наших истребителей начали самостоятельные атаки. Первой достигла успеха пара командира группы: от меткого огня Камозина один "юнкерс" с истошным воем врезался в землю. Секунду спустя задымил и рухнул вниз еще один вражеский бомбардировщик, сбитый летчиком А. Владыкиным. Две пары, поднявшись выше, вступили в схватку с "мессерами" и тоже достигли успеха. Воздушный бой продолжался не больше пяти минут. За это время группа Камозина сбила три "юнкерса", один "меосершмитт" и без потерь вернулась на свой аэродром.

— Настоящий победный бой! — как бы подводя итог, сказал генерал Горюнов. — Бить врага слетанными парами истребителей куда сподручней, чем в одиночку. Так и планируйте, Гречко. Слетанными, с полуслова понимающими друг друга парами, — бросил он в мою сторону.

Не берусь утверждать, что десятка Камозина была первооткрывательницей боевых порядков пар истребителей. Скорее всего, подобная тактика борьбы с воздушным противником где-то уже применялась. В нашей же 5-й воздушной армии она обрела свою жизнь и стала широко использоваться с первой половины апреля сорок третьего года, с памятного и удачного воздушного боя группы Камознна поблизости от аэродрома, на котором базировались тогда самолеты 236-й истребительной авиадивизии. Немалая заслуга в том, что она быстро была внедрена в повседневную боевую практику всех истребительных полков армии, принадлежала генералу А. В. Борману. Такая тактика хорошо оправдывала себя, особенно в условиях численного превосходства авиации противника.

Исключительно ожесточенные воздушные и наземные бои велись в районе станицы Крымской 15–17 апреля 1943 года. Ровно в семь часов утра 15 апреля войска 56-й армии при поддержке основных сил авиации 5-й воздушной армии должны были атаковать противника на направлении главного удара и, продолжая начатое ранее наступление, овладеть мощным опорным пунктом обороны врага станицей Крымской. Операция была тщательно спланирована. Мы у себя в штабе разработали четкий график поэтапной поддержки наземных войск. Еще до рассвета с генералом С. К. Горюновым приехали на один из ближайших к переднему краю аэродромов, чтобы на месте проследить за ходом авиационной поддержки и при необходимости координировать удары авиации по скоплениям живой силы и техники противника.

Случилось, однако, так, что на полчаса раньше, в 6.30, гитлеровцы сами нанесли контрудар, введя одновременно в бой крупные силы пехоты, танков и огромное число самолетов. К исходу дня я насчитал около 1600 самолето-пролетов немецких бомбардировщиков и истребителей, а авиационные соединения 5-й воздушной армии смогли противопоставить гитлеровцам лишь 860 самолето-вылетов. Двойной численный перевес противника в воздушных силах сказывался заметно.

Тогда командующий ВВС фронта генерал К. А. Вершинин перед штабами 4-й и 5-й воздушных армий поставил задачу в течение ночи разработать единый план боевых действий и график вылетов боевых групп. Мы у себя в оперативном отделе под руководством генерала С. П. Синякова колдовали над планом всю ночь. То и дело связывались по ВЧ со штабистами 4-й воздушной армии, согласовывали и пересогласовывали свои наметки. Такую же работу вели и наши соседи. К рассвету план боевых действий и график вылета авиагрупп были подготовлены и согласованы с командованием ВВС фронта. Сразу же началось их практическое выполнение. Начиная с утра 16 апреля и в течение всего дня советских самолетов над треугольником Славянская — Киевское — Крымская было значительно больше, чем накануне. В завязывавшихся воздушных боях обе стороны несли потери, порой немалые, но все-таки гораздо больше самолетов терял противник, не располагавший теперь двойным превосходством в силах, как в минувший день. Наблюдая за ходом воздушных схваток с аэродрома, я подсчитал: почти каждые десять минут загорался в воздухе и, охваченный пламенем, врезался в землю один вражеский самолет.

— Неплохо, очень даже неплохо! — возбужденно говорил генерал Горюнов, обращаясь то ко мне, то к стоявшему рядом с радиомикрофоном в руке командиру 236-й истребительной авиадивизии полковнику В. Я. Кудряшову.

В этот раз Василию Яковлевичу, как одному из пионеров управления действиями авиации по радио, было поручено наводить на целя штурмовики. Основными целями были вражеские танки, артиллерийские и минометные по зиции противника, скопления его пехоты. Одновременно с "илами" вражеские позиции штурмовали старички-долгожители "Чайки" и "последние из могикан" — И-16. Они оставались без радио, но действовали не менее уверенно, чем быстрокрылые Ил-2. Опыт боев в горах многому научил наших пилотов.

Из числа групп "Чаек" наиболее чувствительные удары по врагу наносили эскадрильи старших лейтенантов А. А. Куксина и М. Ф. Батарова. Хорошо слетанные, смелые, отлично понимавшие друг друга по выработанным во время многих боев условным сигналам, пилоты "Чаек" массированным пулеметным огнем выводили из строя целые вражеские батареи, решительно атаковали и фашистские бомбардировщики.

Во время одной из таких атак самолет сержанта Н. Ф. Евсеева был подбит и пошел на вынужденную посадку в расположение врага.

— Погибнет парнишка, — печально произнес командарм, наблюдавший в бинокль за боем "Чаек" с "юнкерсами". — Он хотя и сержант, но в летном деле — генерал! Жаль парня…

— Не такой комэск Куксин человек, чтобы оставить подчиненного в беде, — отозвался полковник Кудряшов. — Уверен, попытается спасти Евсеева.

И действительно, не прошло минуты, как комэск посадил свою "Чайку" рядом с подбитым самолетом Евсеева, забрал сержанта на крыло и так же быстро взлетел. Оба летчика благополучно вернулись на свой аэродром. Надолго запомнился мне еще один случай, происшедший в тот же день. Во время штурмовки вражеской пехоты "Чайка" старшего лейтенанта М. Ф. Батарова была сильно повреждена осколками зенитного снаряда, а сам пилот получил тяжелое ранение в правое плечо. Но комэск Батаров не оставил эскадрилью, нашел в себе силы выполнить боевое задание до конца. После штурмовки, истекая кровью, он привел подразделение на аэродром. С трудом приземлился на едва управляемом самолете и потерял создание. За смелость и мужество, неоднократно проявленные в боях, комэск М. Ф. Батаров несколько позже был удостоен звания Героя Советского Союза.

— Есть очень хорошая новость, Степан Наумыч, — радостно улыбаясь, сказал мой первый помощник подполковник Смирнов, когда утром 17 апреля я вошел в комнату, где располагался оперативный отдел штаба армии. Подполковник дежурил по штабу и, естественно, был в курсе самых последних событий.

Новость была действительно великолепной. Как доложил Смирнов, ночью в штаб поступила телеграмма, из которой следовало, что Ставкой ВГК в оперативное подчинение командующего 5-й воздушной армией передаются: 2-й смешанный авиационный корпус генерала И. Т. Еременко и 287-я дивизия полковника С. П. Данилова.

— А наша соседка — четвертая воздушная — получает сразу два авиационных корпуса, — продолжал Смирнов. — Третий истребительный генерала Савицкого и второй бомбардировочный — генерала Ушакова.

Из разговора с начальником штаба генералом С. П. Синяковым, который вызвал меня к себе, я узнал некоторые подробности. Поступающие в оперативное подчинение армии авиакорпус и истребительная дивизия оснащены новейшими самолетами: истребителями типа Як-1, Як-7б, Ла-5, двухместными штурмовиками Ил-2, пикирующими фронтовыми бомбардировщиками Пе-2. На мой вопрос, когда прибудет столь мощное пополнение, Синяков ответил:

— Думаю, что к исходу дня корпус перелетит на наши запасные аэродромы. Несколько эскадрилий бомбардировщиков уже приземлились. Завтра, надо полагать, отбазируется на ближние аэродромы и двести восемьдесят седьмая дивизия. — Взъерошив пятерней седые волосы, как бы между прочим начальник штаба добавил: — Теперь нам работенки прибавится.

Как и предполагал Сергей Павлович, размещение новых авиационных соединений на аэродромах 5-й воздушной армии в течение двух дней было в основном завершено. В этих частях оказалось много молодых летчиков, только что окончивших авиационные школы и до того не участвовавших в боях. Требовалось как можно быстрее ввести их в строй, ознакомить каждого с выработанными в ходе боев, оправдавшими себя на практике тактическими приемами. К этой работе были привлечены не только командиры и политработники, но и многие опытные летчики. В перерывах между боевыми вылетами с молодыми делились опытом Михаил Дикий, Павел Камозин, Григорий Кочергин. В недалеком тылу с новичками проводились учебные воздушные бои, в ходе которых истребители из нового пополнения учились атаковать парами, взаимодействовать между собой. Опытные бомбардировщики обучали молодых прицельному бомбометанию, летчики-штурмовики показывали, как надо наносить стремительные и меткие удары по танкам, артил- лерии, пехоте.

Вместе с тем авиаторы наших полков многому учились и сами у вновь прибывших-у прославленных летчиков-истребителей из 4-й воздушной армии А. И. Покрышкина, Д. Б. Глинки, Б. Б. Гланки, А. Ф. Клубова и других. В воздушных боях с фашистскими истребителями и бомбардировщиками над Кубанью они проявили высокое боевое мастерство, умение навязывать противнику свою непреклонную волю и побеждать его. Их боевой опыт сразу же привлек внимание летчиков-истребителей нашей армии. Всем пришлась по душе четкая формула воздушного боя: "Высота — скорость — маневр — огонь". Богатый боевой опыт выдающегося летчика Александра Покрышкина, его отвага и смелость, помноженные на безупречное мастерство, являли собой изумительный пример способности бить врага наверняка.

У А. И. Покрышкина с каждым днем становилось все больше последователей. И действуя по-покрышкински, наши летчики-истребители в воздушных боях над Крымской изо дня в день увеличивали число сбитых вражеских самолетов.

Тогда же по инициативе А. И. Покрышкина, одобренной командованием ВВС фронта, стал широко отрабатываться и внедряться еще один тактический прием истребителей — так называемая "этажерка", то есть эшелонирование боевых порядков по высоте. Все эти новшества быстро завоевали признание и дали прекрасные результаты.

Незадолго до полуночи 17 апреля к нам в штаб воздушной армии на имя генералов С. К. Горюнова и С. П. Синякова поступило тревожное сообщение из района Новороссийска от заместителя командарма Владимира Ивановича Изотова. Тут, вероятно, требуется небольшое пояснение. Дело в том, что основные силы авиации нашей воздушной армии в то время действовали в треугольнике Славянская — Киевское — Крымская. Одна из истребительных авиационных дивизий — 295-я под командованием полковника Н. Ф. Баланова — базировалась несколько южнее, в районе Новороссийска. И вместе с авиацией Черноморского флота она участвовала в прикрытии общевойсковых соединений, которые держали фронт у Новороссийска. В ее задачу, в тесном взаимодействии с морской авиацией, входило и прикрытие с воздуха наших войск на Малой земле высадившихся в феврале на плацдарм в районе Мысхако десантников 18-й армии.

В 295-й авиадивизии почти постоянно находился заместитель командарма генерал В. И. Изотов. Он сообщил, что после сильной артиллерийской и авиационной подготовки противник предпринял яростное наступление с целью ликвидации десанта советских войск на западном берегу Цемесской бухты. Немцы бросили на части 18-й армии, оборонявшиеся на плацдарме общей площадью в 30 квадратных километров, свыше 400 бомбардировщиков, 200 истребителей. Далее в донесении указывалось, что "части нашей 295-й ИАД и авиационная группа моряков не в силах устоять против натиска авиации противника…". Требовалась срочная помощь.

Часа два-три спустя было получено приказание командующего ВВС фронта. Генерал К. А. Вершинин требовал от командующих 4-й и 5-й воздушными армиями принять все необходимые меры для защиты Малой земли с воздуха,

До самого рассвета трудились мы в штабе над составлением плана действий, согласовывали вопросы взаимодействия между армиями и соединениями. К участию в защите Малой земли наряду с имевшимися в составе 4-й и 5-й воздушных армий авиационными соединениями привлекались также части вновь призывающих авиакорпусов. Восемь дней подряд над Новороссийском не прекращались воздушные бои. По аэродромам противника и его наземным войскам мощные удары наносили наши бомбардировщики и штурмовики, в том числе отдельные части и эскадрильи 50-й и 62-й бомбардировочных дивизий авиации дальнего действия.

Исключительно ожесточенные воздушные бои в районе Малой земли разгорелись 20 апреля. В небе одновременно сходились сотни самолетов. О силе и мощи наших воздушных атак довольно красноречиво свидетельствовал командующий 17-й немецкой армией генерал Руофф. Как стало известно несколько позже, 23 апреля он заявил, что "наступление 20 апреля, в котором приняли участие все имеющиеся в распоряжении силы, пострадало значительно оттого, что ему препятствовала атака русской авиации, в которой приняли участие 100 самолетов…" {5}.

Такой неутешительный для себя вывод сделал наш лютый враг, гитлеровский генерал, отвечавший за организацию наступательной операции на Малую землю. А вот как оценил действия советских летчиков командовавший тогда 18-й армией генерал К. Н. Леселидзе:

"Массированные удары нашей авиации по противнику, пытавшемуся уничтожить десантные части в районе Мысхако, сорвали его планы. У личного состава десантной группы появилась уверенность в своих силах" {6}.

И это было действительно так. Хорошо помню, какие мощные концентрированные удары по наступавшим вражеским войскам наносили наши штурмовики и бомбардировщики. Они действовали крупными силами — полковыми, а нередко и дивизионными группами, что лишало противника возможности безнаказанно маневрировать на земле своими атаковавшими частями, обеспечивать их сосредоточение на узких участках фронта. В воздухе за восемь дней боев фашисты потеряли 182 самолета, в результате в воздушной обстановке наступил перелом.

В те дни у нас в армии побывали представители Ставки ВГК Маршал Советского Союза Г. К. Жуков и маршал авиации А. А. Новиков. О чем они продолжительное время беседовали с командармом, я узнал несколько позже от самого генерала Горюнова. В первом часу ночи он зашел к нам в штаб и кратко ознакомил Синякова и меня с содержанием беседы. По его словам, речь шла о совершенствовании тактики воздушных боев, о нанесении бомбовых и штурмовых ударов по аэродромам противника, о более тесном взаимодействия между авиационными и общевойсковыми командирами. Все эти вопросы имели тогда исключительно важное, первостепенное значение. На следующий день стало известно, что Г. К. Жуков и А. А. Новиков утвердили план крупного авиационного наступления военно-воздушных сил фронта вместе с приданными авиакорпусами РГК.

21 апреля представители Ставки некоторое время провели на армейском командном пункте и на располагавшемся неподалеку командном пункте 236-й истребительной авиадивизии, откуда наблюдали за ходом воздушных боев. Я вместе с командармом сопровождал их и давал необходимые пояснения.

Все наши летчики и экипажи действовали смело, проявляя в боях мужество, большое профессиональное мастерство. Помнится, маршала авиации Новикова до глубины души восхитил боевой подвиг экипажа самолета Ил-2 в составе летчика младшего лейтенанта Н. В. Рыхлина и воздушного стрелка старшего сержанта И. С. Ефременко из 805-го штурмового авиаполка. Они производили атаку цели, когда на самолет Ил-2 набросилась четверка фашистских истребителей. Казалось, гибель штурмовика неизбежна. Но бесстрашный экипаж незамедлительно вступил в бой с фашистскими стервятниками и победил: в неравной схватке сбил два немецких истребителя Ме-109. В ходе боя Рыхлин был ранен, однако довел пробитый пулями штурмовик до своего аэродрома и приземлился. За проявленные экипажем мужество и мастерство командующий ВВС Красной Армии своим приказом присвоил отважным воздушным воинам внеочередные воинские звания: Н. В. Рыхлину — "старший лейтенант", старшему сержанту И. С. Ефременко — "младший лейтенант".

В воздушных боях над Новороссийском, а также при оказании непосредственной помощи десанту Малой земли и отражении вражеских атак, при нанесении ударов по пехоте и танкам противника отличились многие летчики не только нашей армии. Так же самоотверженно дрались воздушные бойцы 4-й воздушной армии, BВC Черноморского флота, авиакорпусов РГК. Отличившихся в этих сражениях удостоили высоких правительственных наград, а самые смелые, прославившиеся своим бесстрашием и мастерством, были представлены командованием к званию Героя Советского Союза. В 5-й воздушной армии это звание Указом Президиума Верховного Совета СССР от 1 мая 1943 года присвоили авиаторам 132-й бомбардировочной авиадивизии Михаилу Степановичу Горкунову, Ивану Ильичу Назину, Александру Матвеевичу Горбунову, истребителю из 236-й авиадивизии Павлу Михайловичу Камозину. К тому времени на его боевом счету значилось 12 самолетов врага, сбитых лично, и 7 в групповых боях. Летом сорок четвертого года я с большой радостью узнал, что бесстрашный истребитель капитан Павел Камозин был удостоен второй Золотой Звезды Героя…

Когда наиболее сильные атаки врага на плацдарм в районе Мысхако были отражены, базировавшиеся на аэродромах Кубани авиационные соединения 4-й и 5-й воздушных армий вновь сосредоточили главные усилия на прикрытии и поддержке наземных войск, сражавшихся с фашистскими захватчиками сначала в районе станицы Крымской, а после ее освобождения войсками 56-й армии — на подступах к селениям Киевское и Молдаванское. Немалый урон советская авиация наносила гитлеровцам и на море, штурмуя и подвергая бомбардировкам боевые и транспортные корабля противника, переправлявшие вооружение, боеприпасы, живую силу, продовольствие.

Но все это происходило уже без меня, вернее, без нас, генералов и офицеров управления 5-й воздушной армии. Наше управление, согласно директиве командующего ВВС Красной Армии, приступило к передаче авиационных частей и соединений 4-й воздушной армии, в командование которой вскоре вновь вступил генерал-лейтенант авиации К. А. Вершинин. Нам же предстояло в тылу формировать и готовить к боям новую по своему составу 5-ю воздушную армию для участия в сражениях на Курской дуге.

Должен, однако, сказать, что опыт воздушных боев, накопленный на Кубани летчиками нашей армии и умноженный весной и летом сорок третьего года личным составом частей и соединений 4-й воздушной армии, на весь период войны оставался вдохновляющим примером блестящего тактического мастерства, смелости и отваги летного состава, умения старших командиров и штабов кропотливо искать, находить и применять новые, прогрессивные приемы использования авиации в труднейшей боевой обстановке. Планируя авиационное наступление на Курской дуге и на последующих рубежах, мы, работники штаба армии, неизменно обращались к боевому опыту, накопленному на Кубани такими выдающимися летчиками-истребителями, как Александр Покрышкин, Борис Глинка и его брат Дмитрий, воспитанники нашей армии Павел Камоаин, Михаил Дикий и многие другие. И это закономерно. Ведь именно во время боев на Кубани утвердились такие зарекомендовавшие себя победными успехами тактические приемы, как вертикальный маневр в воздушном бою, смелое применение расчлененных по фронту и в глубину боевых порядков истребителей, основой которых стали слетанные пары и, наконец, знаменитая покрышкинская "этажерка". Там же нашло широкое применение и развитие авиационное наступление — новая для того времени оперативная форма использования военно-воздушных сил. На Кубани впервые за время войны бомбардировочная авиация перешла к тактике нанесения сосредоточенных ударов по врагу крупными группами, до авиационного корпуса включительно.

За весь период боевых действий на Кубани — с 17 апреля по 7 июня советские летчики уничтожили 1100 вражеских самолетов, из которых 800 сбили в воздушных боях. Победа на Кубани явилась важным этапом на пути завоевания нашей авиацией стратегического господства в воздухе на всем фронте вооруженной борьбы.

Борьба продолжается

В степи под Воронежем. — Бить врага наверняка. — Пятая воздушная вновь сражается. — Авиационное наступление. — Первый салют

Директива Ставки об убытии управления 5-й воздушной армии в район Курской дуги была получена в первых числах апреля 1943 года. Больше недели потребовалось для передачи авиационных частей и соединений в 4-ю воздушную армию. За это время мы втроем — командарм, начальник штаба и я — побывали на нескольких аэродромах, тепло попрощались с летчиками, инженерами, техниками, с бойцами и командирами.

— Ну вот и все, — с заметной грустью в голосе сказал генерал Горюнов, когда на автомашине мы вернулись в Краснодар.

Конечно же, Сергею Кондратьевичу, как и всем нам, управленцам и штабникам, жаль было расставаться с входившими в состав армии частями и соединениями, хорошо сколоченными, накопившими богатый боевой опыт и достигшими немалых успехов.

Вошли в дом, где последние две недели жил и работал командарм. Сергей Кондратьевич распорядился принести чаю, разложил на соседнем столе крупномасштабную карту, спросил Синякова:

— Ну как, Сергей Павлович, узнали, где находится Степной военный округ, куда нам приказано выехать?

— Пока нет, товарищ командующий. Жду звонка из Москвы.

— А вы не ждите — вызывайте по ВЧ сами. Помните, что сказано в телеграмме? Ставка требует выехать немедленно, сразу после передачи боевых частей в состав 4-й воздушной. А куда выезжать, до сих пор не известно. Надо быстрее решать этот ребус, — раздраженно произнес командарм.

Ординарец командующего, в чистой, хорошо выглаженной гимнастерке, молча вошел в комнату, поставил на стол три стакана крутозаваренного чая, слегка отдающего запахом полыни. Мы с Синяковым выпили свой чай и отправились в штаб. Дозвониться в Москву даже по ВЧ оказалось непросто. Только часа через полтора Сергею Павловичу удалось наконец переговорить с одним из ответственных работников штаба ВВС Красной Армии, узнать, что управление нашей армии должно незамедлительно прибыть в Воронеж, связаться со штабом Степного военного округа, который распола- гается на окраине города, точнее, в пригородном селе, и получить там все необходимые указания.

Первыми вылететь в Воронеж на самолете Ли-2 было приказано главному штурману армии М. Н. Галимову, помощнику начальника отдела связи Л. В. Пархомовскому, мне и нескольким штабным лейтенантам, чтобы подготовить все, что нужно, к прибытию управления и штаба. С нашей первой группой пожелал вылететь и начальник политотдела армии полковник Н. М. Проценко. Долетели благополучно, если не считать отчаянной болтанки, так как Ли-2 во избежание случайной встречи с вражескими "мессерами" все время шел на бреющем полете. Быстро удалось выяснить, что под размещение нам выделен дачный поселок, небольшой, но все же имевший достаточно благоустроенных домиков для командования армии, штаба, узла связи, политотдела и инженерно-авиационной службы. Тыловые части армии и редакцию газеты "Советский пилот". Пришлось располагать в соседней деревне, чтобы не допустить излишнего скопления людей в поселке.

Пока прилетевшие вместе с нашей группой младшие офицеры армейского штаба утрясали вопросы размещения, я повторно наведался в штаб округа. Принял меня начальник оперативного управления штаба полковник В. И. Костылев. После тщательного ознакомления с моим служебным удостоверением и сверки его с командировочным предписанием он кратко проинформировал меня по наиболее важным вопросам. В состав 5-й воздушной армии, как сообщил Костылев, предполагается включить четыре авиационных корпуса из резерва Главного Командования. Основные задачи армии на ближайшее время: прикрытие с воздуха войск округа, сколачивание частей и соединений, боевая подготовка летного и технического состава, участие в совместных с сухопутными войсками учениях.

— Это пока все, что могу сообщить, — закончил начальник оперативного управления.

Некоторые новости удалось узнать из бесед с офицерами разведслужбы. Впервые, например, довелось услышать о том, что в авиационную группировку противника начали поступать истребители типа "Фокке-Вульф-190А" с мощ- ным вооружением из четырех пушек и двух пулеметов на каждом. Скорость нового вражеского истребителя — около 600 километров в час. Еще недавно и мы и немцы о такой скорости могли лишь мечтать. Новостью для меня было и то, что немецко-фашистские войска, занимавшие оборону на Курской дуге, получили на вооружение новые танки "тигр", "пантера", а также тяжелые самоходные орудия "фердинанд".

У начальника разведки округа я попытался узнать, долго ли нам, авиаторам, придется оставаться в тылу. Он неопределенно пожал плечами, с укоризной посмотрел на меня: дескать, сам понимаешь, отвечать на такие вопросы не принято.

Обогатившись необходимыми на первый случай данными, я спустя сутки выехал в Воронежский аэропорт встречать начальство. Лица у генералов Горюнова, Изотова, Алексеева и Синякова, прилетевших в сопровождении небольших групп штабных офицеров на двух самолетах Ли-2, были довольно хмурыми, неудовлетворенными. Оно и понятно: мало приятного в разгар широко развернувшегося наступления Красной Армии оказаться в тылу, начинать все сначала, вместо участия в боях заниматься, как в мирное время, боевой и летной подготовкой личного состава, которого к тому же пока еще не было.

Чтобы улучшить их настроение, я решил с ходу выложить главный козырь, сообщить о том, что в нашу армию прибывают четыре авиационных корпуса РГК.

— Вот это силища! — воскликнул Сергей Кондратьевич. Мне приказал сесть в одну с ним автомашину. Пока ехали в дачный поселок, расспрашивал, что известно об авиакорпусах, об их командирах. Я вспоминал и докладывал о всем, что удалось узнать из разговора с работниками штаба округа.

Начал со 2-го истребительного авиакорпуса, которым тогда командовал Алексей Сергеевич Благовещенский.

— Благовещенского знаю, — заметил командарм. — И командир хороший, и летчик что надо.

Свое удовлетворение высказал командарм и тем, что смешанные авиакорпуса, которые должны были войти в состав 5-й воздушной армии, возглавляли известные летчики и не менее прославленные командиры.

В первой декаде мая все перебазировавшиеся авиакорпуса официально были включены в состав нашей армии. Большую часть времени в эти дни мы проводили на стоянках самолетов, знакомились с системами светосигнальных и навигационных устройств, со средствами радиотехнического оборудования аэродромов, с другой техникой управления. Нас радовали боевые самолеты новейших по тем временам конструкций и модификаций. В их числе уже не было довоенных тихоходных "Чаек" и "ишаков", устаревших бомбардировщиков СБ. Все машины были новые, совсем недавно поступившие с авиазаводов, помимо мощного вооружения оснащенные надежными приборами и радиостанциями. За неполных два года фронтовой жизни мне еще никогда не приходилось видеть такого множества прекрасных боевых машин.

Тогда же, в мае, во всех авиакорпусах началась напряженная учеба, всесторонняя подготовка личного состава к грядущим боям. Полеты проводились ежедневно с рассвета до вечера, благо что горючим и боеприпасами авиачасти и соединения были полностью обеспечены. В армейском архиве сохранилась такая запись: "В мае и июне 1943 года летчики армии произвели почти 10 тысяч вылетов, более чем по десяти на каждый самолет" {7}.

Наряду с изучением новой авиационной техники и отработкой навыков ее эксплуатации в воздухе летный состав осваивал новые тактические приемы боевых действий авиации, накопленные в ходе войны. Много внимания, в частности, уделялось овладению боевым опытом авиационных корпусов Е. М. Белецкого, В. Г. Рязанова и В. А. Судеца. Содействуя наземным войскам в разгроме опорных пунктов обороны противника и его резервов, они выработали свой особый тактический почерк, напрочь отбросив бытовавшие до того шаблонные приемы использования авиации в бою: наносили мощные удары по опорным пунктам врага одновременно крупными силами бомбардировщиков и истребителей. Такая тактика оправдала себя, хотя и имела недостатки. Нам была поставлена задача — за время пребывания в резерве глубоко изучить ее, проанализировать и в дальнейшем применять с учетом складывавшейся боевой обстановки.

В ходе подготовки к новым боям не меньшее значение придавалось освоению опыта последних воздушных сражений на Кубани. Планируя воздушные учебные бои, бомбовые и штурмовые удары по учебным целям, а также их разборы, летно-тактические конференции, штаб армии ставил перед командирами и штабами соединений как непременное условие — сочетать обучение летного состава с освоением накопленного опыта. Практический контроль за выполнением этого требования осуществляли инспектор по технике пилотирования Григорий Концевой, главный штурман армии Михаил Галимов и другие специалисты армейского штаба, проводившие большую часть времени в авиа частях и соединениях.

На дивизионных летно-тактических конференциях периодически рассматривались вопросы централизации боевого управления авиацией при отражении массированных налетов вражеских бомбардировщиков. Постоянно в центре внимания находились проблемы обеспечения наилучшего взаимодействия истребителей со штурмовиками и бомбардировщиками, совершенствования противозенитных маневров штурмовиков и бомбардировщиков над полем боя, дальнейшего улучшения воздушно-стрелковой и штурманской подготовки летного состава. В свете накопленного опыта обсуждались действия пары истребителей на вертикалях, вопросы более активного применения в воздушных боях тактики покрышкинской "этажерки". В работе дивизионных и корпусных летно-тактических конференций, как правило, участвовали руководящие начальники управления и штаба армии. Нередко они выступали и на разборах результатов выполнения учебно-полетных заданий.

По-настоящему воевать, бить врага наверняка, отлично знать и безупречно выполнять в ходе сражений свои бое вые обязанности учились, разумеется, не только летчики. Учились все — от командира соединения до бойца. Связисты, например, отрабатывали темы надежного и бесперебойного обеспечения управления авиацией в воздухе по радио, стремясь и совершенстве освоить сложную аппаратуру. Аэродромные инженерные части тренировались в подготовке взлетно-посадочных площадок в минимальные сроки. Усиленно готовились к практической работе в бое вой обстановке батальоны аэродромного обслуживания. В связи с тем что к началу лета сорок третьего года почти окончательно определился замысел противника наступать в районе Курской дуги, тактические действия авиации отрабатывались главным образом применительно к оборонительным боям наземных войск. На первом плане стояла задача — в наиболее ответственный момент, когда будет приказано, мощными ударами с воздуха помочь наземным войскам удержать занимаемые рубежи, умело и своевременно поддерживать их контратаки и контрудары, а затем и переход в контрнаступление.

В армии в целом, в дивизиях, полках часто объявлялись боевые тревоги, иногда по нескольку раз в день. В воздух стремительно взмывали дежурные эскадрильи истребителей с задачей перехватить и уничтожить воздушных разведчиков врага, а чаще нанести удар по фашистским бомбардировщикам. Почти одновременно с истребителями взлетали группы штурмовиков и бомбардировщиков. Всего за время пребывания 5-й воздушной армии в резерве объявлялось более тысячи боевых тревог. Большинство из них были учебными. Но нередко летчикам приходилось выполнять и боевые задания. Чтобы надежно прикрывать войска Степного военного округа от налетов авиации противника, требовалось постоянно быть в боевой готовности. Помимо войск необходимо было прикрывать железнодорожные и шоссейные коммуникации, по которым в район Курской дуги почти непрерывно поступали вооружение, боеприпасы, боевая техника, продовольствие.

Решением командующего армией каждому авиакорпусу, в зависимости от его базирования, были определены границы районов прикрытия. Поставив командирам корпусов боевую задачу на прикрытие, генерал С. К. Горюнов со строгой серьезностью, хотя и не по-уставному объявил:

— За пропуск через полосы прикрытия вражеских разведчиков и тем более групп бомбардировщиков — голова с плеч!

Улыбчивый, казалось никогда не утрачивающий хорошего настроения, Олег Викторович Толстиков шутливо отозвался на слова командарма:

— Рубите мою голову сейчас, товарищ командующий. Разве перехватишь все одиночные самолеты врага, летающие на высоте шесть-семь тысяч метров?

— Обязаны перехватывать! — резанул Горюнов. — Вам даны новые самолеты, горючее, радиостанции, люди, наконец. Потрудитесь организовать боевую службу, как на фронте, А может, и лучше…

Вскоре после этого разговора мне было поручено проверить, насколько строго выполняется приказ командарма. Я побывал на всех аэродромах нашего хозяйства и убедился, что командиры корпусов, дивизий, полков неукоснительно соблюдали требование о прикрытии обширной зоны расположения войск округа. На каждом аэродроме имелись дежурные подразделения. Они поднимались в воздух по первому сигналу, полученному от постов ВНОС.

Обычно опытные фашистские разведчики летали, стремясь проникнуть в зоны прикрытия, не по прямой, а ломаным курсом. Чтобы надежно перехватить их, командиры корпусов заранее, сразу же по получении сигнала от поста ВНОС, поднимали в воздух несколько пар истребителей-перехватчиков, а на разведывательный самолет противника наводили ту пару, которая была ближе других к цели. Для отражения групп немецких бомбардировщиков в воздух поднималось несколько истребителей, сколько требовалось для перевеса соотношения сил в нашу пользу. За время учебы — в мае и июне истребителн-перехватчики 5-й воздушной армии уничтожили на высоте 5–6 тысяч метров девять одиночных фашистских разведчиков. Результат мог быть бы и лучшим, но гитлеровцы тогда все чаще стали использовать для ведения разведки свои новейшие истребители с высотой полета, которой наши истребители в то время еще не достигали.

Из девяти уничтоженных самолетов-разведчиков один сбил командир 234-й авиадивизии Герой Советского Союза Иван Алексеевич Лакеев, прославленный летчик, участник воздушных боев в Испании, Вернувшись из полета, он приехал к нам в Репное, чтобы доложить о своем успехе командарму. Я присутствовал при его докладе. Он был на редкость кратким в своеобразным.

— Помните, товарищ командующий, я обещал догнать и сбить разведчика? обращаясь к генералу Горюнову, сказал Иван Алексеевич. — Вот и выполнил обещание. Сбил.

Сергей Кондратьевич Горюнов сердечно поздравил комдива еще с одной победой. Лакеев в ответ озорно улыбнулся и с нескрываемым удовлетворением произнес:

— Партия и правительство знают, кому присваивать Героя, Я их не подведу!..

Сказано это было не из пустого фанфаронства. Все, кто присутствовал при встрече комдива с командующим воздушной армией, слова "я их не подведу" восприняли как твердое обещание бесстрашно сражаться с коварным врагом. И мы не ошиблись.

Я не преувеличу, если скажу, что в подготовке личного состава частей и соединений 5-й воздушной армии к ожидавшимся на Курской дуге боям огромная роль принадлежала партийно-политическим работникам, партийным и комсомольским организациям. В мае и июне мне почти ежедневно приходилось бывать на аэродромах, осуществляя контроль за ходом выполнения приказов командующего и разработанных штабом планов подготовки личного состава авиачастей и соединений.

Нередко добирался до того или иного аэродрома вместе с начальником политотдела армии полковником И. М. Проценко. Николай Михайлович не любил засиживаться в политотделе, считая своей непременной обязанностью постоянно быть среди людей, в гуще масс, как он говорил. И когда мы приезжали на аэродром вместе, он давал мне множество партийных поручений: побывать и выступить на партийном или комсомольском собрании в полку, эскадрилье, провести групповую беседу с летчиками и техниками самолетов об опыте боев на Кубани или потолковать с ними о международном положении, о боевой обстановке на фронтах.

Выполняя задания, я невольно знакомился с партийно-политической работой, вникал в ее содержание. Велась она непрерывно, целеустремленно и в большой мере дополняла усилия командиров по обучению летного состава боевому мастерству. Многие политработники частей и соединений были сами отличными летчиками, неоднократно участвовавшими в воздушных боях, штурмовках и бомбардировках вражеских войск. Свой боевой опыт они умело использовали в интересах воспитания молодежи, оказывали действенное влияние на молодых однополчан не только живым партийным словом, но и наглядным примером при выполнении учебно-боевых заданий.

Одним из таких опытных политработников был Александр Исупов, заместитель командира 306-й штурмовой авиадивизии по политчасти, бывший мой однокашник по Военно-воздушной инженерной академии имени Н. Е. Жуковского — секретарь нашей курсовой парторганизации. В нем летная молодежь справедливо видела умного и заботливого наставника. Хорошо помню, с каким огромным вниманием молодые летчики дивизии слушали его деловые, немногословные выступления, наблюдали за его действиями в воздухе, когда он вылетал на штурмовку позиций условного противника. Возвращаясь с задания, Исупов со знанием дела проводил разбор полета, одновременно знакомил летчиков с положением на фронтах, с трудовой героикой советского народа в тылу страны. Такие разборы превращались в живые беседы на актуальные темы и всегда достигали нужной цели. Нетрудно понять, почему молодые авиаторы тянулись к политработнику.

Александр Филиппович Исупов был высокообразованным, прекрасно эрудированным человеком, как никто другой в дивизии владел вдохновенным ораторским мастерством и самозабвенно любил доверенное ему дело. Исупов много летал, безупречно владея техникой пилотирования, отважно дрался с врагом. В военную авиацию он пришел в 1931 году по партийной мобилизации, а до того был студентом Иваново-Вознесенского энергетического института. После окончания в 1933 году летной школы Александр Филиппович работал летчиком-инструктором, позднее командовал отрядом тяжелых бомбардировщиков. Закончил в 1940 году военно-воздушную академию, сначала занимал должность комиссара авиаполка, а теперь я встретился с ним уже как с заместителем командира дивизии по политчасти.

Такие опытные политработники-летчики были и в других авиасоединениях. Они всегда оставались душой партийно-политической работы, ее организаторами и руководителями. Сами активно популяризируя передовой боевой опыт, неустанно помогая командирам готовить личный состав к новым боям, широко привлекали к участию в партполитработе и молодежь. Помню, по их инициативе в каждой эскадрилье были созданы уголки новой авиатехники, где в свободные от полетов часы проводились беседы об особенностях эксплуатации боевых самолетов, о тактике воздушных боев и бомбометаний, о боевом опыте известных летчиков Красной Армии. К проведению таких бесед, показных занятий, разборам полетов привлекались специалисты самых различных авиационных профессий.

Все это способствовало боевой активности авиаторов, росту их политической сознательности, ответственности перед Родиной и народом, а главное — ускоряло подготовку н грядущим сражениям. Вся воздушная армия жила одним желанием: образцово подготовиться к боям, в совершенстве овладеть новыми самолетами, их вооружением, передовыми тактическими приемами и быстрее вступить в боевую работу.

Эта мысль в первую очередь занимала и замполита 306-й штурмовой авиадивизии Александра Филипповича Исупова, когда мы встретились с ним на аэродроме. Коротко, как положено, он доложил Проценко о проводимой в тот день партполитработе, после чего, лукаво улыбнувшись умными карими глазами, спросил;

— Когда же на фронт, товарищ полковник? Засиделись мы в резерве-то.

Николай Михайлович ответил не очень определенно: все, дескать, зависит от высокого начальства, а пока надо готовиться. И подготовка к боям продолжалась.

В числе многих задач, которые приходилось в ту пору решать партполитаппарату воздушной армии, корпусов и дивизий, партийным и комсомольским организациям, весьма насущным было воспитание авиаторов в духе ненависти к врагу. Как раз тогда в печати публиковались сообщения Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков в только что освобожденных Красной Армией городах Вязьме, Гжатске, Сычевке, Ржеве, Ростове-на-Дону, а также отчеты о судебных процессах над изменниками Родины.

Однажды мне вместе с полковником Проценко пришлось присутствовать на собрании авиаторов, где горячо обсуждались некоторые из этих документе". С гневом и ненавистью к врагу говорили воины о злодеяниях фашистских зах-ватчиков на временно оккупированной советской земле. Особенно убедительными, берущими за душу были выступления бойцов, призванных в ряды армии из областей и районов, недавно освобожденных от оккупантов. Они лично испытали, пережили тяготы "нового", фашистского "порядка", были очевидцами злодеяний гитлеровцев и в своих выступлениях дополняли, расширяли официальные сообщения Чрезвычайной государственной комиссии.

— Николай Михайлович, было бы неплохо опубликовать некоторые из таких выступлений в "Советском пилоте", — посоветовал я полковнику Проценко.

Он согласился с моим предложением, и уже на следующий день на страницах нашей газеты появились первые рассказы очевидцев вражеских злодеяний. Назывались разоренные фашистами села и города, приводились примеры массовых расстрелов оккупантами мирных жителей, в том числе женщин и детей. Заканчивались статьи и заметки неизменным призывом: "Еще беспощаднее бить врага, быстрее гнать его с нашей советской земли! Смерть фашистским захватчикам!" Целеустремленность, связь с повседневной боевой жизнью, думами и чаяниями личного состава делали партийно-политическую работу могучим средством мобилизации авиаторов на образцовое выполнение учебных и боевых задач.

Примерно за полмесяца до начала Курской битвы командующего нашей армией срочно вызвали в штаб округа. В тот же день Горюнов вернулся в армию и пригласил к себе командиров корпусов, своих заместителей, начальников ведущих отделов штаба. Когда все собрались, командарм объявил об учениях войск Степного округа. Далее генерал Горюнов пояснил, что по плану учений главный удар войска округа наносят в центре обороны "противника" силами двух общевойсковых армий и танковой армии. 5-й воздушной, осуществлявшей в ходе учения авиационное наступление, предстояло содействовать прорыву обороны, а затем развитию успеха наступления в тактической и оперативной глубине всеми силами бомбардировочной и штурмовой авиации под надежным прикрытием истребителей.

…Учения начались с восходом солнца. Мощная канонада нескольких сотен орудий, светящиеся трассы и характерный звук залпов "катюш", рев танковых и авиационных моторов, непрерывные взрывы снарядов, мин, авиабомб, тысячеголосое "ура" — все слилось в могучую, гигантскую по своей силе симфонию наступательного порыва.

Авиационная подготовка, поддержка атаки пехоты и танков, обеспечение ввода в сражение танковой армии проводились строго по плану, в высоком темпе и полном соответствии с опытом выигранных ранее боев, с тем опытом наступательных действий, который к середине сорок третьего года во многом обогатил нашу военную науку. С первой же минуты учений время для командующего армией генерала Горюнова, его заместителей, для штаба как бы спрессовалось в единый рабочий ритм — почти без сна и отдыха. вводные следовали одна за другой. И всякий раз надо было без промедления решать, что предпринять, какие новые задачи ставить тем или иным авиасоединениям, как лучше отреагировать на заявки наземных войск об оказании им действенной помощи с воздуха. Для этого требовалось быть постоянно в курсе происходивших событий. Мы в штабе многое планировали заблаговременно, но сплошь и рядом складывавшаяся непосредственно на полях "сражения" обстановка коренным образом меняла планы, и многое приходилось решать заново.

Мне, однако, четырехсуточные учения, больше всего запомнились не высоким накалом работы в штабе (к этому я привык в ходе боев), а личным знакомством с некоторыми видными, в ту пору уже широко известными в Красной Армии военачальниками, с их стилем и методами управления войсками. Несколько раз пришлось встречаться с руководителем учений генералом М. М. Поповым. Человек спокойный, уравновешенный, он, несмотря на высокое звание и должность, в общении с подчиненными был исключительно прост и обходителен, держался со всеми, как говорится, на равных. В этом я убедился и по собственным встречам с ним, и по рассказам многих товарищей, хорошо знавших Mapциана Михайловича по прежней совместной службе и боевой работе на разных фронтах. Убедился я и в его исключительно жесткой требовательности как военачальника, когда дело касалось выполнения приказов и распоряжений. Обладая отличной памятью, генерал Попов, казалось, никогда ничего не забывал и никому не прощал беспечности, нерадивого отношения к службе.

Довольно близко я познакомился тогда с начальником штаба Степного военного округа генералом М. В. Захаровым и с помощником командующего округом по кавалерии генералом И. А. Плиевым. Разные это были люди. Первый — несколько медлительный, второй — искрометный южанин. По встречам с генералом Захаровым я все больше убеждался: он умел так четко и ясно сформулировать каждое боевое задание, что не требовалось каких-либо дополнительных расспросов и разъяснений. О боевых делах конника Плиева я многое знал по газетным сообщениям — смелый, решительный, дерзкий командир. Именно таким он мне и запомнился, когда я впервые увидел его "в деле" на окружных учениях, где он еще раз проявил качества волевого, прекрасно знающего свое дело военачальника.

В ходе учений, как было отмечено на разборе, особенно отличились своим мастерством и согласованностью совместных ударов по "противнику" три армии: 5-я гвардейская общевойсковая, 5-я гвардейская танковая и 5-я воз- душная. Командовавшие ими генералы — несколько суховатый, волевой и решительный А. С. Жадов, веселый и остроумный П. А. Ротмистров и наш — скромный, но знающий себе цену С. К. Горюнов, выполняя поставленные за- дачи, как говорится, быстро нашли общий язык и действовали исключительно слаженно.

Помню, на одном из привалов Павел Алексеевич Ротмистров, приглаживая свои "почти буденновские" усы, полушутливо-полусерьезно сказал:

— Участие в учении трех пятерок — факт весьма примечательный. Значит, быть успеху. И это "предвидение" будущего маршала бронетанковых войск блестяще оправдалось. Успех был несомненный. Tecно взаимодействуя, войска трех пятерок отлично выполнили учебно-боевую задачу — окружили и разгромили оборонявшегося "противника".

Тогда в ходе учений мы впервые отрабатывали методы применения штурмовиками Ил-2 новых противотанковых авиабомб кумулятивного действия. Эта небольшая бомбочка весом всего лишь в полтора-два с половиной килограмма, сброшенная с самолета, при прямом попадании в танк или самоходную пушку насквозь прожигала их и выводила из строя. Испытание кумулятивной бомбы на учении показало, что она представляла собой очень мощное оружие. Хороший результат испытания несказанно обрадовал Павла Алексеевича. Он долго разглядывал бомбу и высказал свое мнение о ней, как обычно, в несколько шутливой форме.

— Теперь-то наши штурмовики смогут по-настоящему дергать за усы вражеских "тигров" да "пантер". Не придется им долго ползать по нашей земле, — весело произнес он, потом лукаво улыбнулся одними глазами под толстыми стеклами очков и добавил: — Только чур, товарищи летчики! Мои усы этими игрушками прошу не дергать…

Все присутствовавшие ответили на шутливую реплику танкового командарма дружным смехом, прекрасно понимая его намек на то, чтобы летчики по ошибке не бросали кумулятивные бомбы на наши танки.

Разговор об успехе трех пятерок шел и на разборе результатов учений. Генерал М. М. Попов отметил, что все три командарма принимали четкие, продуманные и обоснованные решения, а это во многом определило успешное выполнение учебно-боевой задачи. Долг каждого командарма, подчеркнул он, так же четко и организованно управлять войсками, так же умело использовать боевую технику в предстоящих сражениях с врагом, В числе лучших руководитель учений назвал ряд корпусов и дивизий, в том числе и авиационных.

С краткой, немногословной речью, целиком посвященной анализу и задачам партийно-политической работы, идейного воспитания войск, выступил на разборе учений член Военного совета округа генерал Л. 3. Мехлис, хорошо знакомый мне по Крымскому фронту. Слушая его в общем-то содержательную речь — вдохновлять людей словом он, бесспорно, умел! — его призывы к генералам и офицерам настойчиво совершенствовать партийно-политическую работу в войсках, я невольно вспомнил о некоторых его крымских приказаниях и распоряжениях. Теперь же мы видели другого Мехлиса — осторожного, уравновешенного. Печальный урок Крыма и понижение в воинском звании не прошли для него даром. Учения послужили важным стимулом для дальнейшего совершенствования летного и боевого мастерства авиаторов нашей армии. Вслед за ними были проведены летно-тактические учения во всех авиационных полках. Большое внимание на этих учениях уделялось отработке приемов борь- бы с новыми фашистскими истребителями ФВ-190А и модернизированными бомбардировщиками противника Хе-111. Изо дня в день совершенствовалась наша воздушная разведка. В работе штаба армии большое место занимало и еще важное событие: как раз в те дни наши истребительные и бомбардировочные полки переходили на новые штаты — на четырехэскадрильный состав вместо существовавшего до того двухэскадрильного.

Наконец напряженность спала.

После многосуточной непрерывной, почти без сна и отдыха, работы офицеры штаба армии и штабов авиасоединений получили возможность немного передохнуть. Не преминули воспользоваться этим и мы с Сергеем Павловичем.

— Все, что нужно, сделано, — сказал он мне вечером, за два дня до начала наступления. — Давайте сегодня просто посидим, побалуемся чайком, поговорим о чем-нибудь постороннем. Голове тоже нужна передышка.

Пили густо заваренный чай. Потом вместе поужинали. Пытались толковать о чем-нибудь постороннем, но вновь и вновь возвращались к плану авиационного наступления, подготовленному для командующего фронтом плану-графику. Сергей Павлович философствовал насчет быстрого развития и совершенствования военной авиации, а я слушал и думал о самом генерале Синякове, человеке добром и умном, вся жизнь которого была неразрывно связана с авиацией, с делом защиты Родины. От души радовался, что мне, тогда еще молодому штабному специалисту, в самую трудную пору войны посчастливилось служить под началом такого опытного командира. Расстались поздно, пожелав друг другу спокойной ночи. И ночь была действительно спокойной. Хорошо отдохнули после многосуточного бессонья. А утром случилось непредвиденное: на имя командарма Горюнова поступила телеграмма командующего ВВС Красной Армии маршала авиации А. А. Новикова, в которой предлагалось срочно откомандировать С. П. Синякова для продолжения службы в Ростов-на-Дону. Как ни жаль было расставаться с полюбившимся всем нам начальником, но приказ есть приказ. В тот же день Сергей Павлович вылетел к новому месту службы, а на должность начальника штаба армии прибыл генерал-майор авиации Н. Г. Селезнев. Раньше мне не доводилось встречаться с Николаем Георгиевичем лично, но я слышал о нем: в пору Сталинградской битвы он начальствовал в штабе 8-й воздушной армии, несколько позже — в 17-й воздушной.

Новый начальник штаба был лет на десять моложе генерала Синякова. Невысокого роста, с наголо бритой головой, зоркими и внимательными серыми глазами, живой, подвижный. В первые дни он словно летал по штабу, знакомился с людьми. Всюду можно было услышать его любимое выражение: "А ну-ка, батенька мой!" Словом, знакомство состоялось, после чего генерал Селезнев с головой ушел в работу. Несмотря на то что планирование боевой операции было завершено, для него, только что прибывшего в армию, нашлось много неотложных дел.

Рано утром 5 июля 1943 года я выехал в расположение 2-го истребительного авиакорпуса генерала Благовещенского, пока еще не зная о том, что именно в эти часы началась великая битва на Курской дуге.

В истребительном авиакорпусе мне предстояло проверить, как выполнялись указания Ставки об усилении руководства авиационной разведкой. Задание было важным. Дело в том, что некоторые командиры авиасоединений и частей относились к воздушной разведке как к чему-то второстепенному: есть-де разведывательный авиаполк, пусть он и занимается разведкой. Ставка же требовала, чтобы этому делу должное внимание уделяли все авиационные командиры. Проверка состояния разведывательной работы во 2-м авиакорпусе и последующее обсуждение данного вопроса на совещании у командующего имели целью быстро в решительно покончить с недооценкой воздушной разведки. Понимая, что поработать в авиакорпусе придется основательно, я попросил Николая Георгиевича не торопить меня с возвращением в штаб.

— Согласен, — кивнул начальник штаба армии. Однако в тот же день, когда я только что приступил к выполнению задания во 2-м истребительном авиакорпусе, генерал Селезнев вызвал меня телеграммой в Репное. Подумалось: "Вероятно, случилось что-то очень важное".

По возвращении сразу же направился к генералу Селезневу. У него уже собрались начальники основных отделов и служб штаба.

Николай Георгиевич объявил:

— Сегодня немецко-фашистские войска на северном и южном фасах Курской дуги крупными силами пехоты, танков и авиации перешли в наступление. Наша задача — всемерно усилить бдительность и боеготовность. Одновременно до решения Ставки, будем продолжать совершенствовать боевую выучку личного состава.

Затем начальник штаба уточнил каждому отделу конкретные задания в связи с изменением обстановки на Курской дуге, отменил запланированные ранее выезды начальников отделов и служб в части и соединения.

У себя в оперативном отделе мы, не дожидаясь приказания начальства, приступили к планированию возможных вариантов прикрытия с воздуха общевойсковых и танковой армий при выдвижении их к линии фронта. Вместе с подполковником Смирновым провели за этой работой всю ночь. Наутро следующего дня, сложив стопкой папки с вариантами плана, Николай Николаевич устало спросил:

— Куда все это?

— В сейф, куда же еще, — ответил я. — И чтобы никто ничего не знал, даже генерал Селезнев, Когда понадобится, откроем свой "секрет"…

Во второй половине дня 6 июля стали известны некоторые данные о первых результатах развернувшейся на Курском выступе битвы. Их упорно "выколачивали" у штабников 2-й и 16-й воздушных армий капитаны Б. Н. Волков и А. А. Гадзяцкий, наши штабные информаторы. Из их докладов явствовало, что за неполные два дня сражения наши войска подбили и уничтожили более 500 вражеских танков и самоходок, а советские летчики и зенитчики вывели из строя 200 с лишним фашистских бомбардировщиков и истребителей. Цифры ошеломляющие. Поначалу даже не верилось: уж очень много всего за столь короткий срок.

— Сведения об уничтоженных танках и самоходках противника, полагаю, точные. Их подтверждают воздушные разводчики второй и шестнадцатой армий, заметив мое сомнение, сказал капитан Волков.

Собственно, не доверять ему у меня не было оснований. Я знал, что он умел добывать необходимые данные из самых надежных источников, никогда не жалел времени на их перепроверку.

Капитан Гадзяцкий дополнил свой доклад о действиях советской авиации в сражении на Курском выступе сообщением о некоторых подробностях воздушных боев. От него, в частности, мы впервые узнали о выдающемся подвиге летчика 8-й гвардейской авиадивизии старшего лейтенанта Александра Горовца, который один атаковал большую группу вражеских бомбардировщиков и в неравном воздушном бою девять из них сбил. К глубокому сожалению, уже при возвращении на свой аэродром самолет Горовца был атакован четырьмя "мессерами" и подожжен. Отважный летчик-истребитель погиб смертью героя. Звание Героя Советского Союза ему было присвоено посмертно.

В Курской битве советские летчики-штурмовики, помогая наземным войскам в отражении вражеских танковых атак, впервые применили кумулятивные противотанковые авиабомбы. Штабники 16-й воздушной армии, по словам капитана Волкова, сообщили ему, что при прямом попадании "от кумулятивок, как свечки, вспыхивают и "тигры", и "пантеры", и "фердинанды".

Позже сведения о ходе великой Курской битвы стали регулярно публиковаться в сводках Советского информбюро и их уже не требовалось "добывать" в штабах действующих 2-й и 16-й воздушных армий. Тем не менее мы продолжали поддерживать с этими штабами связь. Все мы с часу на час ждали приказ о введении в сражение соединений и частей нашей воздушной армии. Но такого приказа пока не было. Приходилось продолжать учебные занятия. Так, в ожидании приказа, прошли первые пять суток.

К исходу пятого дня, покончив с неотложными учебными заботами, мы с Николаем Георгиевичем Селезневым вели разговор о тяжелых для войск Красной Армии оборонительных боях на подступах к Обояни. Тревожило хотя и медленное, но, казалось, неотвратимое продвижение немецко-фашистских войск от Орла и Белгорода к Курску.

— Если противнику удастся прорваться к Обояни, это очень опасно. От Обояни до Курска — рукой подать, — невесело заметил начальник штаба армии, о чем-то напряженно думая.

В этот момент в комнату вошел командарм Горюнов. Услашав последние слова Селезнева, сразу вступил в разговор и в нескольких словах высказал свою точку зрения. От Обояни до Курска действительно недалеко, но, если гитлеровцам и удастся захватить Обоянь, по мнению командарма, на оперативный простор им не выйти — не хватит силенок. Присаживаясь к столу, Горюнов продолжил:

— Я только что вернулся из штаба округа. С девятого июля наш округ реорганизуется в Степной фронт.

— Значит, закончились наши тыловые каникулы?! — радостно воскликнул Николай Георгиевич.

— Выходит, закончились.

Командарм сообщил далее, что командующим фронтом назначен генерал-полковник И. С. Конев. Он уже на месте. На днях прибывает член Военного совета генерал-лейтенант И. 3. Сусайков. Начальником штаба фронта остается генерал М. В. Захаров.

Сразу же после того, как командарм закончил свое сообщение, раздался телефонный звонок. Звонили сверху — по ВЧ. Трубку взял Горюнов. С минуту молча слушал. Ответил лишь одним словом: "Есть!" — затем положил трубку на место и с чуть заметным волнением объявил:

— Вот и первое боевое задание.

Оказалось, звонил генерал Захаров. Он сообщил, что командующим фронтом 5-й воздушной армии поставлена задача: прикрывать с воздуха выдвижение к фронту войск 5-й гвардейской общевойсковой армии генерала Л. С. Жадова и 5-и гвардейской танковой армии генерала Н. А. Ротмистрова.

— Ну что ж, время не ждет, — энергично поднявшись, сказал начальник штаба. — Немедленно приступаем к разработке плана прикрытия.

— Действуйте! — одобрительно кивнул командарм. — Я буду у себя.

Когда мы остались вдвоем, я попросил у генерала Селезнева разрешения на пять минут отлучиться, чтобы сходить к себе в отдел. Вернулся со взятой из сейфа папкой и положил на стол начальнику штаба готовый план прикрытия, разработанный нами заблаговременно. Николай Георгиевич придирчиво проверил все расчеты, поставил в положенном месте размашистую подпись. Без каких-либо оговорок подписал план и командарм.

Итак, две гвардейские пятерки первыми двинулись в направлении на Обоянь. С воздуха их выдвижение в течение трех суток надежно прикрывали летчики авиакорпуса генерала А. С. Благовещенского. Прикрытие велось по всем правилам тактики ВВС 1943 года: авиагруппы истребителей Л-5 и Як-7б по 6–8 самолетов в каждой непрерывно барражировали над продвигавшимися к фронту войсками, оберегая их от попыток обнаружения вражескими воздушными разведчиками и возможных налетов авиации противника. Особенно высокое мастерство прикрытия показали в те дни группы Г. А. Лобова, Г. Г. Власенко, А. И. Майорова, Ф. М. Косолапова.

Почти четырехсоткилометровый марш был осуществлен исключительно организованно и скрытно от врага. Гвардейцы 5-й общевойсковой и 5-й танковой армий под надежным прикрытием с воздуха своевременно вышли в район Прохоровки навстречу рвавшимся к Курску отборным немецко-фашистским танковым и пехотным дивизиям и утром 12 июля вступили в знаменитое Прохоровское сражение — одно из самых крупных и напряженных танковых сражений Великой Отечественной войны. Только в итоге первого дня этого сражения противник потерял до 400 "тигров", "пантер" и "фердинандов", более 10 тысяч солдат и офицеров, большое количество артиллерийского вооружения, автомашин и окончательно утратил свои наступательные возможности. Танковое сражение под Прохоровкой, ведущая роль в котором принадлежала войскам 5-й гвардейской танковой армии генерала П. А. Ротмистрова, свело на нет планы гитлеровского командования прорваться к Курску с юга. Поскольку все эти боевые события происходили в полосе Воронежского фронта, обе гвардейские пятерки — армии генералов А. С. Жадова и П. А. Ротмистрова, а также авиакорпуса генералов А. С. Благовещенского и Н. П. Каманина остались в составе этого фронта.

Когда танковое сражение под Прохоровкой подходило к концу, командующий фронтом генерал-полковник Конев вызвал к себе в городок Короча, в свою прифронтовую резиденцию, генералов Горюнова, Алексеева и Селезнева, Естественно полагая, что настал конец нашему пребыванию в тылу, я решил вместе с подполковником Смирновым и капитаном Гадзяцким подготовить необходимые расчеты на передислокацию управления и штаба армии к новому месту расположения, то есть ближе к переднему краю. Оказалось, однако, что такие расчеты были уже сделаны: мои подчиненные предвосхитили замысел начальника, заблаговременно подготовив все документы.

С возвращением командующего армией, его заместителя по политчасти и начальника штаба из Корочи в Репное началась спешная подготовка к перебазированию. Я выехал к начальнику оперативного управления фронта, чтобы уточнить детали передислокации и разузнать, какие новые соединения должны войти в состав воздушной армии. Владимир Иванович (теперь я знал его фамилию, имя и отчество) подробно ознакомил меня с боевой обстановкой на Курской дуге, в частности на белгородском направлении, подчеркнув при этом, что успех наших танковых сил в сражении под Прохоровкой окончательно сбил спесь с гитлеровцев.

Насчет новых авиасоединений генерал Костылев ничего определенного не сказал: узнаете, мол, завтра. И действительно, сутки спустя поступило распоряжение — командованию 5-й воздушной принять в оперативное подчинение 1-й штурмовой авиакорпус генерала В. Г. Рязанова, 1-й бомбардировочный авиакорпус полковника И. С. Полбина, 4-й истребительный авиакорпус генерала И. Д. Подгорного и 511-й разведывательный авиаполк. Авиационные соединения генерал И. С. Конев хорошо знал по предшествовавшим боевым операциям. Нам же только предстояло знакомиться с ними.

Первым к генералу С. К. Горюнову прибыл для знакомства и получения необходимых указаний командир штурмовиков генерал-лейтенант авиации Василий Георгиевич Рязанов. Мне было приказано подробно записывать все просьбы и претензии командиров авиакорпусов, с тем чтобы впоследствии обеспечить выполнение их требований и запросов.

Командир 1-го штурмового выглядел очень усталым и, казалось, даже не совсем здоровым, но как-то сразу стряхнул с себя усталость, предельно четко доложил командарму о состоянии авиакорпуса. Для доукомплектования 266-й и 292-й авиадивизий попросил не менее 60 самолетов Ил-2. Просьбу обосновал тем, что обе дивизии в последних боях действовали на главном направлении, понесли значительные потери. Не преминул добавить, что корпус действует, как правило, самостоятельно, независимо от соседних авиасоединений: штурмовики двух дивизий наносят удары по врагу, а 203-я истребительная дивизия своими силами прикрывает их. Щтурмовики и истребители вместе базируются на аэродромах, вместе готовятся к выполнению боевых задач, что позволяет им действовать особенно слаженно.

С большой душевной теплотой комкор охарактеризовал всех трех подчиненных ему командиров дивизий, начальников штабов и политотделов. Особо выделил комдива генерала Ф. А. Агальцова. Сказал, в частности, что комдив Агальцов в самый кризисный момент танковой битвы под Прохоровкой исключительно умело содействовал силами своей авиадивизии общевойсковой и танковой армиям в отражении вражеских атак и что его штурмовики крепко потрепали фашистские бронированные армады.

Назвал генерал Рязанов и лучших летчиков корпуса, отличившихся в боях на Курской дуге. У меня сохранилась фронтовая тетрадь, в которой значатся фамилии этих авиаторов: лейтенанты Б. В. Лопатин, Г. П. Александров, А. С. Бутко, командир 270-го истребительного авиаполка майор В. А. Меркушев, командир звена того же полка С. Д. Луганский, командир звена 247-го истребительного авиаполка И. Ф. Базаров.

В той же рабочей фронтовой тетради есть и такая запись, на первый взгляд не совсем обычная: "Договориться с тыловиками фронта об обеспечении рязанцев новым обмундированием. Они сильно обносились, их надо срочно одеть и обуть". Так записано в тетради. В действительности же все было несколько проще. Некоторая часть летного и технического состава корпуса не имела еще введенных в начале года новых знаков различия — погон. Был разнобой — одни в погонах, другие со старыми знаками различия. Вот и решили "кстати" попросить новое обмундирование. Просьба была удовлетворена.

Пока командарм и комкор разговаривали между собой, я вспоминал, где и когда видел генерала Рязанова, откуда знакома его манера как-то по-особенному наклонять голову и чуть-чуть сутулиться во время разговора. Вспомнил, что до войны, когда учился на первом и втором курсах Военно-воздушной инженерной академии имени Н. Е. Жуковского, не раз слушал его содержательные лекции по теории воздухоплавания. Нам, слушателям, безусловно, было известно, что В. Г. Рязанов — профессиональный военный летчик, академическое образование завершил в нашей же академии — на пять лет раньше меня, в 1935 году. По окончании академии был командиром и комиссаром авиабригады, а затем получил назначение на преподавательскую работу.

Вскоре после того как генерал Рязанов отбыл к себе, к командарму уверенно вошел плотный русоволосый полковник среднего роста, с поблескивавшей над левым нагрудным карманом кителя Золотой Звездой Героя Советского Союза. Громко отрекомендовался:

— Командир первого бомбардировочного авиакорпуса полковник Полбин!

Так вон он какой, прославленный бомбардир! Я уже кое-что знал о нем фамилия среди авиаторов известная. Командир бомбардировочного полка, отличившегося в боях на реке Халхин-Гол, активный участник боев в районе Смоленска и под Москвой, герой Сталинграда. Иван Семенович, известен как великолепный летчик, теоретик и практик, тактики группового бомбометания с пикирования, автор и первый исполнитель бомбардировочной "вертушки", обеспечивавшей высокую эффективность поражения малоразмерных целей при групповых ударах с пикирования. Таким, его. знали в воздушных войсках. И не только в воздушных.

С точки зрения авиационных стандартов И. С. Полбин уже не молод. Как-никак тридцать восемь лет, должность — комкор, но по-прежнему летчик не расстается с самолетом, лично водит группы бомбардировщиков на выполнение боевых заданий.

Пока я не без интереса разглядывал Ивана Семеновича Полбина, он по приглашению командарма присел к столу, стал докладывать о составе своего корпуса и его боевых возможностях. Доложил коротко, без лишних слов. Летчики обеих бомбардировочных дивизий — ими командуют Федор Иванович Добыш и Гурий Васильевич Грибакин — обучены наносить бомбовые удары с пикирования, в ходе боев продолжают совершенствовать свое мастерство. Многое сделано в этом направлении. Еще больше предстоит сделать. Имеются кое-какие соображения, но говорить о них рано. И тут же без перехода просьба: так как своих истребителей корпус не имеет, закрепить за ним 302-ю истребительную авиадивизию.

О недокомплекте боевых самолетов Иван Семенович доложил с заметной грустью в чуть прищуренных серых глазах: не хватает сорока бомбардировщиков Пе-2, в последних боях потеряли несколько отличных экипажей…

Командир 4-го истребительного авиакорпуса — молодой, высокий, по-мужски красивый и обаятельный — генерал Иван Дмитриевич Подгорный сразу начал с просьбы: корпус понес большие потери в людях и боевой технике, поэтому требуется его срочное пополнение. Нужно не менее 70 самолетов Ла-5 и 20 летчиков.

Когда зашла речь о закреплении истребительной дивизии за 1-м бомбардировочным авиакорпусом, Иван Дмитриевич сразу же согласился удовлетворить просьбу полковника Полбина. О летчиках-истребителях этой дивизии генерал Подгорный сказал, что они действительно отлично сработались с экипажами бомбардировщиков. Особенно умело, как он сказал, в последних боях действовали, прикрывая полбинцев, группы истребителей под командованием Кирилла Евстигнеева и Павла Брызгалова. Из молодых летчиков комкор похвалил Ивана Кожедуба. Бои на Курской дуге стали для выдающегося летчика-истребителя боевым крещением.

Конечно, в ту пору имя молодого воздушного бойца не произвело на командарма какого-то особого впечатления. Ну, смелый пилот, решительный. Пускай воюет. Для молодых и отважных дел на фронте хватает. Я тоже почти машинально записал; "Летчик И. Кожедуб. Проявил смелость и отвагу на Курской дуге". Записал на всякий случай. Никто из нас тогда не мог и предполагать, что за оставшееся время войны этот истребитель будет участником 120 воздушных боев, собьет 62 вражеских самолета, в том числе один реактивный, станет трижды Героем Советского Союза и его имя облетит весь мир.

Сразу же после первого знакомства с командирами новых авиакорпусов мы с генералом Селезневым приступили к отработке боевых заданий авиасоединениям. Ближайшая боевая задача, поставленная 5-й воздушной армии командованием фронта, заключалась в следующем: с 20 июля 1943 года прикрывать с воздуха перегруппировку войск Степного фронта; штурмовыми и бомбовыми ударами по отходящему, но сопротивляющемуся противнику содействовать вводу в бой в центре боевого порядка войск 69-й армии генерал-майора В. Д. Крюченкина, 7-й гвардейской армии генерал-лейтенанта М. С. Шумилова и части сил 53-й армии генерал-майора И. М. Манагарова. Нам в штабе предстояло за одну ночь четко определить боевые задачи каждому авиасоединению. И мы успели сделать это своевременно.

Утром войска трех армий при активной поддержке авиации перешли в контрнаступление. Противник упорно сопротивлялся, но, уже дезорганизованный, нес огромные потери. Только за два дня боев немцы потеряли на этом направлении более 80 танков и самоходных орудий, свыше 500 автомашин, до 1000 солдат и офицеров. Наши штурмовики и бомбардировщики во взаимодействии с наземной артиллерией подавили и частично разгромили до 50 артиллерийских и минометных батарей врага. Значительные потери понес противник и в авиации. Группы истребителей авиакорпуса генерала Подгорного и дивизии Баранчука из авиакорпуса Рязанова приняли участие в 30 воздушных боях, сбили 22 вражеских самолета.

14 исходу 23 июля немецко-фашистские войска на южном фасе Курского выступа полностью были отброшены на исходные позиции, откуда они 5 июля начали свое "третье летнее наступление". Штурмовая и бомбардировочная авиация нашей армии продолжала регулярно наносить удары по этим заранее укрепленным позициям, что лишало гитлеровцев возможности закрепиться на ряде участков.

К этому времени во всех авиакорпусах, в большинстве дивизий и полков воздушной армии успели побывать работники нашего политотдела. Как-то вечером, вернувшись из поездки на наиболее удаленные аэродромы, полковник Н. М. Проценко зашел к нам в штаб, чтобы поделиться впечатлениями о партийно-политической работе среди летного я технического состава. Начальник политотдела привез с собой несколько изданных политорганами соединений листовок, в которых рассказывалось о боевых успехах передовых летчиков бомбардировочной, штурмовой и истребительной авиации, об опыте использования штурмовиками и бомбардировщиками в борьбе с тяжелыми вражескими танками кумулятивных авиабомб. "Немец без танка что волк без зубов. Поэтому одна из важнейших задач авиаторов — уничтожать вражеские танки", — подчеркивалось в листовках. Они призывали, в частности, учиться мастерству применения кумулятивных авиабомб против тяжелых вражеских танков и самоходок у летчиков-штурмовиков М. П. Одинцова, И. X. Михайличенко, Н. Г. Столярова. Вопрос о всемерном усилении помощи наземным войскам в борьбе с танками противника широко обсуждался на партийных и комсомольских собраниях авиаторов, на служебных совещаниях летного состава.

Сразу же после оттеснения войск противника на исходный рубеж, то есть на позиции, занимаемые ими до 5 июля, в армиях Степного фронта началась работа по дальнейшему развитию наступления.

Где-то в конце июля генералы С. К. Горюнов, В. И. Алексеев и Н. Г. Селезнев снова были срочно вызваны к командующему фронтом генерал-полковнику И. С. Коневу. Перед отъездом Николай Георгиевич приказал мне вместе с начальником армейской разведки Ильей Васильевичем Орловым обмозговать детали предстоявшего авиационного наступления, подумать над тем, что следует предпринять для более тщательной разведки обороны и сил врага.

— Надо фотографировать с воздуха всю полосу вражеской обороны. И начать эту работу сегодня же! — заявил экспансивный, умевший быстро принимать ответственные решения Орлов.

Это было правильное решение. Позвонили командиру 511-го отдельного разведывательного авиаполка майору А. А. Бабанову, чтобы готовил экипажи на разведку, на аэрофотосъемки.

От Конева наши генералы вернулись в середине дня. Командарм дал "добро" на фотографирование. Уточняя задачу, распорядился провести не только плановые, но и перспективные съемки, особенно вдоль шоссейных и грунтовых дорог. И вот на проведение съемок со средних высот вылетели на самолетах Пе-2 наиболее опытные экипажи 511-го авиаполка, возглавляемые старшими лейтенантами В. Г. Завадским, Г. Г. Лядовым, лейтенантами С. И. Коханюком, Б. К. Опрокидневым и Н. К. Савенковым. К выполнению перспективных съемок с малых высот были привлечены экипажи штурмовиков Б. В. Лопатина, Г. Т. Красоты, В. М. Лыкова и В. Т. Веревкина. Все действовали безупречно.

Поступавшие от них готовые снимки у нас в штабе монтировались на планшеты, просматривались командармом и незамедлительно отправлялись в штаб фронта.

Дешифрирование фотоснимков показало, что тактическая оборона противника на белгородско-харьковском направлении состояла из двух полос общей глубиной до 18 километров. Первая, главная полоса представляла собой две позиции, оборудованные укрепленными пунктами и мощными узлами сопротивления, соединенными между собой траншеями полного профиля. Опорные пункты имели большое число дотов и дзотов. Вторая оборонительная полоса состояла из одной позиции глубиной до 3 километров. Между первой и второй полосами обороны пролегала промежуточная позиция. Почти все населенные пункты на пути к Белгороду противник подготовил к круговой обороне, а Белгород опоясал множеством оборонительных сооружений, насыщенных большим числом огневых точек, а также несколькими рядами колючей проволоки.

— Оборона крепкая. Для ее прорыва потребуется немало усилий. Вместо с наземными войсками придется основательно потрудиться нашим штурмовикам и бомбардировщикам, — заметил генерал Горюнов, просматривая снимки.

Тогда же были вскрыты места базирования и примерный количественный состав авиации 4-го воздушного флота противника. Разведданные о базировании авиации врага со всей очевидностью свидетельствовали о том, что на белгородско-харьковском направлении противник имел значительно меньше боевых самолетов, нежели в начале Курской битвы.

Времени на подготовку к продолжению наступательных действий войск, а следовательно, и на разработку плана авиационного наступления отводилось крайне мало. Надо было спешить. В штабе воздушной армии почти круглосуточно продолжалась напряженная работа. Возглавлял ее генерал Селезнев, и все товарищи, допущенные к планированию боевой операции по особому списку, выполняли его распоряжения и требования.

В ходе обмена мнениями по конкретным вопросам планирования на совещании выступили начальники штабов авиакорпусов. Начальник штаба 1-го штурмового авиакорпуса генерал А. А. Парвов доложил, что комкор В. Г. Рязанов вместе с командирами авиадивизий изыскивают но'вые формы взаимодействия с наземными войсками, чтобы штурмовку вражеских позиций с воздуха проводить по возможности одновременно с ударами артиллерии и минометных частей. В 4-м истребительном авиакорпусе, как сообщил начальник его штаба полковник И. О. Коробко, по решению комкора И. Д. Подгорного создали особую авиационную группу под кодовым названием "Меч". В нее включили 15 асов во главе с Матвеем Зотовым, Задача авиагруппе ставилась ответственная; включаться в воздушный бой в самые трудные моменты с целью вырывать у противника победу.

Наконец план был готов. Генерал Селезнев выехал в Корочу, чтобы представить его начальнику штаба фронта генералу М. В. Захарову. Планом, однако, заинтересовался командующий фронтом И. С. Конев и тоже принял генерала Селезнева.

Как потом рассказал Николай Георгиевич, командующий фронтом лишь бегло ознакомился с планом авиационного наступления и распорядился приобщить его "к другим бумагам для историков", для себя же потребовал составить точный план-график боевых вылетов авиационных групп армии на первый день наступления. "Я хочу своими глазами видеть боевые действия бомбардировщиков, штурмовиков и истребителей над полем боя. Причем строго по плану-графику…"

В соответствии с этим указанием нашему командарму пришлось пересмотреть замысел авиационного наступления в целях еще большего массирования сил авиации на поддержку главной группировки войск фронта с учетом удержания господства в воздухе. План-график был разработан под его личным наблюдением, по его личным советам и указаниям.

Предусматривалось два бомбовых удара по переднему краю обороны противника. Первый удар планировалось нанести силами 50 пикирующих бомбардировщиков Пе-2 по штабам, узлам связи, артиллерийским позициям и узлам сопротивления врага перед началом артиллерийской подготовки.

Возглавить эту группу поручалось командиру 1-й гвардейской бомбардировочной авиадивизии полковнику Федору Ивановичу Добышу.

С нанесения этого бомбового удара и "расчистки" воздуха истребителями корпуса генерала Подгорного согласно плану-графику начиналась, так сказать, "увертюра" прорыва обороны врага. Продолжить ее должна была фронтовая артиллерия.

Атаку пехоты и танков предусматривалось поддержать с воздуха силами 100 бомбардировщиков Пе-2, точнее, двумя группами — по 50 самолетов каждая. Возглавляемые командиром корпуса полковником И. С. Полбиным и командиром 293-й бомбардировочной авиадивизии полковником Г. В. Грибакиным, они в соответствии с планом-графиком должны будут наносить бомбовые удары по переднему краю вражеской обороны в течение 16 минут. Одновременно предусматривалось, что атаку пехоты и танков с самого начала будут поддерживать группы штурмовиков Ил-2 — до 20–25 самолетов в каждой. По указанию командующего фронтом впервые в боевой практике штурмовой авиации намечалось следование групп Ил-2 непрерывным потоком.

Затем согласно плану-графику истребителям 4-го авиакорпуса ставилась задача на прикрытие наземных войск с воздуха — группами по 10–14 самолетов, обязательно слетанными парами. Они должны были вылетать в зоны появления немецко-фашистской авиации, вступать в воздушные бои и уничтожать самолеты врага, отражая их попытки прорваться в район боевых действий наших наземных войск. И так непрерывно, на протяжении всего боевого дня.

Бомбардировочную авиацию при повторных вылетах мы планировали использовать составом авиаполков по 20–25 самолетов для дополнительных ударов по узлам сопротивления противника и по его резервам в районе Меловых гор, вблизи Белгорода. Однако в самый последний момент перед началом операции И. С. Конев внес в план-график поправку: потребовал вместо намеченных 10 ударов полковыми группами нанести два мощнейших бомбовых удара по двум наиболее важные узлам сопротивления врага непосредственно в районе Белгорода более крупными группами Пе-2 — не менее 70 бомбардировщиков в каждой. Уточняя этот вариант, Иван Степанович внес еще одно дополнение. По его идее, налеты крупных сил бомбардировщиков на сильные узлы сопротивления врага в районе Белгорода следовало осуществить в середине дня, а в предвечернюю пору силами 50 бомбардировщиков нанести еще один удар — "оглушить немецкую оборону на ночь", чтобы под покровом темноты наши наземные войска смогли без лишних потерь окончательно разгромить вражескую группировку на подступах к Белгороду.

Одновременно с разработкой плана-графика для командующего войсками фронта в армии непрерывно велась подготовка к предстоящему наступлению и по другим линиям.

Батальоны аэродромного обслуживания, тыловые части и инженерно-аэродромные подразделения под руководством начальника аэродромного отдела армии подполковника Г. Н. Абаева сумели в исключительно короткий срок, работая днем и ночью, подготовить прифронтовые аэродромы, на которые заблаговременно перебазировались части нашей истребительной и штурмовой авиации.

Напряженно трудились ремонтники, приводя в порядок материальную часть неисправных самолетов. Общее руководство ими осуществлял главный инженер армии А. Г. Руденко. Почти все время он находился на аэродромах, в ремонтных мастерских консультировал занимавшихся ремонтом бойцов, инженеров, техников, а когда считал необходимым, сам брал в руки инструмент и лично устранял те или иные повреждения. Именно благодаря его оперативности, настойчивости и высокой инженерной квалификации все неисправные боевые машины к началу операции были введены в строй.

Отдел главного штурмана армии, возглавляемый подполковником М. Н. Галимовым, несмотря на большой объем работы, сумел своевременно обеспечить соединения и части точными штурманскими расчетами на поражение узлов сопротивления врага не только на первый день боевой операции, но и на последующий период с учетом продвижения войск фронта вперед. Был также разработан четкий план перебазирования летных частей в ходе наступления на новые аэродромы, для чего заранее готовились необходимые средства и материалы.

В ходе подготовки к наступлению большую работу провели связисты. Незадолго до того на должность начальника связи армии вместо М. П. Коваля, отозванного фронтом на повышение, был назначен Иван Семенович Давыдов, в ту пору не то капитан, не то майор, теперь уже не помню. На долю новичка выпала огромная ответственность за обеспечение авиачастей и соединений всеми видами связи в условиях подготовки к наступлению, а затем и перебазирования авиации на новые, отбитые у врага аэродромы. Было немало трудностей, но ваш молодой начальник связи с честью выдержал экзамен.

Забегая вперед, скажу, что в ходе наступления не было случая, чтобы мы не могли быстро связаться как со своими авиационными частями, так и с наземными войсками.

По проведенным штабом армии расчетам, в первые сутки наступательной операции на каждый имевшийся в наличии бомбардировщик планировалось в среднем 2,5 вылета, на штурмовик — 3, на истребитель — 3,5. Не намного меньше было запланировано использование авиации и на последующие дни наступления.

Благодаря успешным действиям воздушных разведчиков в тактической и оперативной зонах обороны противника, к началу операции мы в штабе располагали достаточно полными данными о базировании немецкой авиации, о расположении танковых и пехотных группировок врага, о его железнодорожных и шоссейных коммуникациях. На период боев впервые в практике нашей воздушной армии перед авиаторами разведполка майора А. А. Бабанова была поставлена задача: непрерывно вести наблюдение за полом боя и радировать необходимые данные на командные пункты наземных войск и авиационных командиров о состоянии воздушной обстановки, своевременно предупреждать их о приближении групп вражеских бомбардировщиков, об обнаруженных скоплениях танков и пехоты, о перегруппировках немецко-фашистских войск.

Планируя в своем штабе непрерывное наблюдение за полем боя с воздуха и радирование разведданных на наземные командные пункты, мы имели в виду, что это нововведение будет способствовать более организованному наступлению сухопутных войск. Так и было в действительности. Впоследствии мне неоднократно доводилось быть свидетелем многочисленных примеров, когда наблюдавшие за полем боя с воздуха авиационные разведчики, вовремя сообщая на землю необходимые разведданные, упреждали намерения противника нанести по нашим наступавшим войскам неожиданные контрудары. Непрерывное наблюдение за воздушной обстановкой давало возможность своевременно поднимать группы истребителей навстречу фашистским бомбардировщикам, а штурмовиков — на разгром готовившихся к нанесению контрударов пехотных и танковых группировок врага.

До продолжения наступления оставались буквально считанные дни.

В эти дни командный пункт Степного фронта во главе с генералом И. С. Коневым переместился ближе к переднему краю, где сосредоточились войска главной группировки. Этого же Конев потребовал и от командования 5-й воздушной армии.

В связи с указанием командующего фронтом генерал С. К. Горюнов впервые за время войны решил разделить штаб армии на два эшелона. Второй эшелон во главе с начальником штаба генералом Н. Г. Селезневым разместился в городке Короча. Там же располагались армейские тылы, часть политотдела, многочисленные подразделения обеспечения. Первый эшелон штаба, возглавить который было поручено мне, вслед за генералами С. К. Горюновым, В. И. Алексеевым, В. И. Изотовым, полковником Н. М. Про-ценко, соответствующими группами офицеров управления и политотдела перебазировался в Петропавловку, находившуюся тогда в нескольких километрах от линии фронта.

На рассвете 3 августа, как и планировалось, по обороне врага мощный удар нанесли две группы бомбардировщиков Пе-2. Одновременно в работу вступила артиллерия. Началось контрнаступление на белгородско-харьковском направлении.

С командного пункта, где я находился вместе с генералами Горюновым и Алексеевым, в бинокль было отчетливо видно, как изрытый окопами и траншеями передний край обороны вражеских войск с каждой минутой все больше и больше превращался в перепаханное поле, над которым непроницаемой стеной висело серовато-бурое облако из дыма и пыли. Позже оставшиеся в живых и захваченные нашими войсками в плен гитлеровцы, продолжая дрожать от страха и ужаса, словно сговорившись, твердили, что наша артиллерийско-авиационная подготовка была для них настоящим адом. Наверное, они были правы…

Строго по плану-графику поднялись в воздух 100 наших бомбардировщиков Пе-2, 25 штурмовиков Ил-2. Под прикрытием 40 истребителей они нанесли мощные удар по основным очагам сопротивления врага, по его боевой технике, огневым средствам и живой силе в полосе прорыва вражеской обороны. Причем если первую нашу группу в 100 бомбардировщиков, возглавляемую комдивом Ф. И. Добышем, гитлеровцы встретили сильным противодействием "эрликонов", то в ходе второго бомбового и штурмового ударов, осуществленных под командованием комкора И. С, Полбина и комдива Г. В. Грибакина, противодействия зенитной артиллерии врага почти не было. Судя по всему, она в значительной мере была уничтожена.

В течение первой половины дня в воздухе безраздельно господствовала наша авиация. Истребители авиакорпуса генерала И. Д. Подгорного успешно отражали попытки вражеских "мессеров", "фоккеров" и "юнкерсов" прорваться в район развернувшейся на земле битвы. Во второй половине дня сопротивление врага в воздухе значительно усилилось. То и дело возникали воздушные бои. В них в основном участвовали истребители, но нередко, в целях самообороны, активно дрались и штурмовики. Мною было зафиксировано 33 воздушных боя, в которых противник потерял 39 самолетов. Особенно смело и вместе с тем расчетливо, обдуманно действовали летчики К. А. Евстигнеев, С. Д. Луганский, Ш. Н. Кирия, И. Ф. Базаров. Мало в чем уступали опытным бойцам и молодые истребители — оказываясь в трудном положении, дрались до последней возможности и если погибали, то как герои.

Наши бомбардировщики и штурмовики в течение первого боевого дня уничтожили и повредили до 90 фашистских танков, разбили около 300 автомашин, сожгли 5 автоцистерн, взорвали несколько складов боеприпасов и горючего.

Но были потери и у нас. 3 августа мы потеряли 12 летчиков — 12 боевых машин.

Командование армии хорошо понимало, что если не предпринять дополнительные меры с целью ослабления вражеской авиации, прежде всего истребительной, то и в последующие дни вряд ли удастся снизить потери в летном составе.

Еще до начала боев воздушные разведчики 511-го отдельного авиаполка установили, что большое число вражеских истребителей базировалось на аэродроме Микояновка, самом близком от места прорыва немецко-фащистской обороны. Противник, разумеется, располагал и другими аэродромами, но, взлетая с этого — самого близкого, — немецкие истребители неоднократно навязывали нашим летчикам невыгодные воздушные бои. Поэтому перед постановкой задачи на боевое использование авиации на 4 августа генерал С. К. Горюнов обратился к командующему фронтом с просьбой разрешить частью сил штурмовой авиации нанести удар по полевому аэродрому Микояновка, с тем чтобы по возможности ослабить сопротивление врага в воздухе. В определенной мере это нарушало составленный нами же план-график и генерал И. С. Конев не сразу согласился нa отвлечение штурмовиков с поля боя. Некоторое время раздумывал, потом все же позвонил, распорядился:

— Жгите "мессеры" и "фоккеры" на аэродроме. Попытайтесь выкурить фашистов из Микояновки, чтобы и духу их у нас под носом не было!..

Для удара по немецко-фашистскому аэродрому командарм приказал комкору В. Г. Рязанову выделить 12 экипажей штурмовиков и 8 истребителей — лучших из лучших. Строго предупредил Василия Георгиевича, чтобы командование корпуса сделало все необходимое для отличного выполнения задания. Мне командарм поручил постоянно держать его в курсе подготовки к налету на аэродром. Понять его озабоченность было нетрудно. Разрешение на выделение группы штурмовиков и истребителей для удара по аэродрому Микояновка, данное генералом И. С. Коневым не очень охотно, повышало чувство ответственности, обязывало нас добиваться особенно хороших результатов, чтобы не осрамиться перед командующим фронтом.

Налет на фашистский аэродром запланировали на вторую половину дня 4 августа — требовалось время на подготовку. В 16.38 Василий Георгиевич Рязанов доложил по телефону командарму:

— Взлетели!

Кто должен был взлететь, кто взлетел — нам было известно. Группу штурмовиков возглавлял лучший командир эскадрильи 673-го штурмового авиаполка капитан Геннадий Петрович Александров, группу сопровождавших их истребителей Як-1 — командир эскадрильи 270-го истребительного авиаполка капитан Николай Пантелеймонович Дунаев. Я немного знал их обоих.

День был по-летнему ясным, жарким и душным. В небе — ни облачка. Бои наземных войск шли теперь довольно далеко от Петропавловки, где продолжал оставаться командный пункт воздушной армии. Даже гул артиллерийской канонады слышался не очень явственно. Однако не было и тишины. Накаленный зноем воздух периодически взрывался мощным ревом авиационных моторов. Как и накануне, строго по плану-графику группы бомбардировщиков, штурмовиков и истребителей, сменяя друг друга, волнами пролетали в район боев.

Но с того момента, как было получено сообщение "Взлетели!", Сергей Кондратьевич, казалось, не слышал моторного рева пролетавших над Петропавловкой и в стороне от нее самолетов. Он стоял у раскрытого окна хаты, в которой работал расчет армейского КП, и непрерывно курил папи- росу за папиросой. Судя по всему, его мысли были сосредоточены лишь на одном: удачным ли будет налет на аэродром Микояновка? Несколько раз он обращался к дежурившему возле рации капитану Гадзяцкому: "Ну как там, что слышно?" Ответ был один: "Молчат". Иного и не могло быть, так как сам же генерал Горюнов через комкора Рязанова приказал командирам групп Александрову и Дунаеву соблюдать радиодисциплину, не раскрывать себя, до выполнения задания не пользоваться рацией.

Пятьдесят минут — столько времени было дано для нанесения штурмового удара по аэродрому Микояновка — тянулись долго, казались вечностью. Я тоже волновался, пожалуй не меньше командарма, поскольку именно мною первым была высказана идея о налете на фашистский аэродром. Ее поддержал генерал Горюнов, и таким образом она приобрела право на осуществление.

Чтобы отвлечься, не сидеть сложа руки в ожидании вестей из авиакорпуса Рязанова, а также быть в курсе хода наступления сухопутных войск, я связался по ВЧ с начальником штаба 53-й армии генералом К. Н. Деревянко, попросил его ознакомить меня с боевой обстановкой в полосе наступления. Он охотно сделал это. По его словам, наступление продолжало развиваться строго по плану, войска армии прорвали второй и третий оборонительные рубежи противника, прикрывавшие Белгород с севера.

Только я стал докладывать эти добрые вести Сергею Кондратьевичу, как зазуммерил один из полевых телефонов. Меня вызывал начальник штаба 1-го штурмового авиакорпуса А. А. Парвов. Узнал по голосу, кратко сообщил: "Вернулись. Сели все. Результаты доложу позже".

Парвов был очень хорошим штабистом — безукоризненно точным, исполнительным даже в мелочах, но я знал, что означало его "позже". Сначала он лично удостоверится в результате налета, потом позвонит на корпусной КП, доложит точные данные генералу Рязанову, тот выслушает доклад своего начальника штаба, что-то переспросит, что-то уточнит, и только после этого штаб сообщит итоговые данные армейскому начальству. Так было заведено в 1-м штурмовом авиакорпусе. Меня лично немного раздражала подобная педантичность, хотя вообще-то все было правильно: за точность сведений, получаемых из этого корпуса, можно было ручаться головой. В данном случае требовалось еще минут пятнадцать — двадцать ждать, между тем Сергей Кондратьевич уже теребил меня: "Что там? Какие результаты?".

Пришлось действовать окольным путем. Стоило только намекнуть помощнику начальника связи, как к телефону через минуту-две были вызваны начальники штабов 673-го и 270-го авиаполков. От них я узнал, что во время штурмовки группой Александрова аэродрома Микояновка на его стоянках было 30 "мессеров" и 25 "юнкерсов". В результате налета уничтожено не менее пятнадцати самолетов, повреждено летное поле, взорван склад боеприпасов.

— В общем-то неплохо, — удовлетворенно произнес генерал Горюнов. Налет, можно сказать, удался. Пятнадцать выведенных из строя боевых машин куш немалый, — добавил он, вытирая носовым платком вспотевшую шею. Затем спросил: — А наши все вернулись?

— Все.

— Ну что ж, лучшего, пожалуй, и не следовало ждать. Напомните, Степан Наумыч, генералу Рязанову, пусть представит командиров обеих авиагрупп, участвовавших в налете на аэродром, и особо отличившихся летчиков к награждению, — сказал в заключение командарм.

В тот день мне удалось поговорить по телефону с капитанами Александровым и Дунаевым. Оказалось, что Геннадий Петрович Александров знал полевой аэродром в Микояновке. Авиачасть, в которой он служил раньше, при отступлении наших войск на восток несколько дней базировалась на нем. Обстоятельство случайное, но оно в известной мере способствовало успешному выполнению боевого задания. К тому же истребители группы Дунаева надежно прикрывали штурмовиков.

Капитан Дунаев пояснил, как прикрывали. Когда ведомые им истребители подходили к аэродрому Микояновка, он, Дунаев, увидел, что навстречу нашим штурмовикам успели взлететь несколько "мессеров" и пытались с ходу атаковать их. "Яки" отсекли немцев от "илов" и держали их на почтительном расстоянии до тех пор, пока штурмовая группа выполняла боевое задание; из пушек и пулеметов обстреливала вражеские самолеты на стоянках. В общем, сработала дружная боевая взаимовыручка.

Во время телефонного разговора я, как бывший однополчанин Николая Пантелеймоновича (270-й авиаполк был тем самым полком, в формировании которого на границе с Турцией я незадолго до войны принимал непосредственное участие), поинтересовался, часто ли ему, командиру эскадрильи истребителей, приходится участвовать в воздушных боях. Прежде чем ответить на мой вопрос, он что-то уточнил у начальника штаба полка, после чего назвал цифры: принимал участие в 38 боях, лично сбил 13 и в группе 7 фашистских самолетов.

— Так вы же Герой! — не удержавшись, воскликнул я.

— Пока еще нет, но надеюсь, что от других не отстану, — скромно ответил на мое восклицание капитан Дунаев.

О своих боевых заслугах он говорил без бахвальства, как о чем-то обыденном и непременном. Вскоре после этого телефонного разговора мы получили Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Николаю Пантелеймо-новичу Дунаеву звания Героя Советского Союза. Геннадию Петровичу Александрову, командиру эскадрильи штурмовиков, такое же звание было присвоено немного позже — 4 февраля 1944 года.

Наступление продолжалось. В течение 4 августа войска 53-й армии и 1-го механизированного корпуса, поддерживаемые с воздуха бомбардировщиками и штурмовиками, успешно отразили все танковые и пехотные контратаки противника и снова продвинулись вперед в направлении Белгорода. Воспользовавшись тем, что удары бомбардировщиков и штурмовиков систематически подавляли наиболее сильные очаги сопротивления врага, саперы разминировали подступы к городу.

С утра 8 августа особенно упорные бои разгорелись на северном обводе обороны Белгорода, насыщенном густой сетью дотов, дзотов и других укреплений. И тут вновь на помощь наземным войскам пришли авиаторы. Генерал И. С. Конев приказал нашему командарму последовательными ударами штурмовых групп по 12–18 самолетов и массированными налетами двух бомбардировочных дивизий парализовать огневую систему вражеской обороны на окраине Белгорода.

Мы в штабной группе незамедлительно произвели необходимые расчеты. Задача заключалась в том, чтобы бомбардировщики и штурмовики непрестанно висели, над позициями противника, засыпали их бомбами, расстреливали из пушек и пулеметов, словом, смешали с землей большую часть долговременных укреплений врага и тем самым расчистили путь для продвижения вперед стрелковым войскам, артиллерии, танкам. Именно так и действовали бомбардировщики полковника Полбина и штурмовики генерала В. Г. Рязанова. Уже к 9 часам утра вражеская оборона в значительной мере была парализована. Немецко-фашистские войска вынуждены были начать отход к городу. Войска 53-й армии и 1-го механизированного корпуса, сломив сопротивление противника, стали обтекать Белгород с запада.

Одновременно войска 7-й гвардейской и 69-й армий вплотную подошли к Белгороду с северо-востока. Немецко-фашистский гарнизон оказался таким образом в полукольце, тем не менее гитлеровцы все еще продолжали цепляться за Белгород. Начались упорные уличные бои, в которых вместе с сухопутными войсками активно участвовали штурмовики и истребители. В течение боевого дня 5 августа мне много раз посчастливилось видеть собственными глазами, как умело, решительно, более того — ювелирно действовали штурмовики, помогая стрелковым частям выбивать гитлеровцев из укрепленных домов. Группы штурмовиков Ил-2, которыми командовали М. П. Одинцов, В. И. Андрианов, Т. Я. Бегельдинов, пушечным и пулеметным огнем прочесывали улицы, выкуривали продолжавших сопротивляться вражеских солдат и офицеров из приспособленных к долговременной обороне кирпичных строений, уничтожали пулеметные точки, подавляли огонь вражеской артиллерии.

— Молодцы твои штурмовики! Отлично воюют, хорошо помогают наземным войскам. Поблагодари их от моего имени, — сказал по телефону нашему командарму скупой на похвалу генерал И. С. Конев.

Но не менее удачно, смело и мужественно действовали в небе Белгорода и прикрывавшие штурмовиков истребители. В воздушных боях отличились, в частности, группы истребителей, возглавляемые капитанами И. М, Корниенко, И. Ф. Базаровым. Они сбили несколько "мессеров".

…Примерно часов в девятнадцать 5 августа из штаба фронта мне позвонил В. И. Костылев. Начальник оперативного управления сообщил, что Белгород полностью очищен от фашистских захватчиков и что остатки вражеской группировки спешно отходят на юг в направлении Харькова. Потом добавил, что, по мнению генерала Конева, командование 5-й воздушной армии должно сделать из этого необходимые выводы — помочь наземным войскам в преследовании отходящего противника.

О том, что Белгород освобожден и что гитлеровцы, бросив на окраине города значительную часть боевой техники спешно ретируются на юг, мы уже знали от летчиков-штурмовиков, наблюдавших за полем боя. Тем не менее я сердечно поблагодарил Владимира Ивановича и доложил о разговоре с ним командарму.

— Дело ясное, — сказал, выслушав мой доклад, Сергей Кондратьевич. Комфронтом официально не приказывает нанести удар с воздуха по бегущим к Харькову немцам, так, как понимает — летчикам после трехдневных непрерывных боев нужно хотя бы немного отдохнуть. Но намек очевидный: надо рубануть, пока светло.

Горюнов связался по телефону с командиром 1-го штурмового авиакорпуса и распорядился: срочно, до наступления темноты, направить группу "горбатых" под прикрытием эскадрильи истребителей для нанесения удара по отходящему врагу. Первый такой удар был нанесен по отступавшим гитлеровцам уже в сумерках, второй — на рассвете.

А вечером, чинно рассевшись вокруг единственного у нас, если мне не изменяет память, радиоприемника (рации не в счет), мы с затаенным дыханием слушали передававшийся из Москвы приказ Верховного Главнокомандующего. В нем объявлялась благодарность войскам, отличившимся в боях за освобождение Орла и Белгорода. В числе командующих была названа фамилия генерал-лейтенанта авиации С. К. Горюнова. Стало быть, Верховный объявлял благодарность и нам, авиаторам 5-й воздушной армии. Ниже в приказе говорилось, что в честь одержанной победы в столице нашей Родины Москве будет дан салют.

Первый за время войны артиллерийский салют! Кто бы мог подумать! Все мы радовались, как дети. Но салют салютом, а впереди ждали новые дела, новые заботы. Прослушав приказ, мы коротко обменялись радостные восклицаниями — и опять за работу.

Нa новых рубежах

Авиационная поддержка и господство в воздухе. — По формуле победы Александра Покрышкина. — Харьков наш! — Крах Мерефского бастиона. Освобождение Полтавы. — Над Днепром. — "Вертушка" Полбина. — "Восточный вал" не оправдал надежд врага

Сразу же после освобождения Белгорода наша 5-я воздушная начала интенсивно готовиться к осуществлению второго этапа Белгородско-Харьковской операции. Собственно говоря, перерыва в наступлении не было, Частью наземных сил фронт преследовал отходившего в район Харькова противника, а наши бомбардировщики и штурмовики вместе с авиаторами 2-й воздушной армии ежедневно наносили мощные удары с воздуха по его оперативным резервам танковым и пехотным соединениям, подтягиваемым к Харькову с целью нанесения контрудара.

В штабной группе первого эшелона мы обсуждали различные варианты близких боевых событий по освобождению Харькова, строили всевозможные предположения, прогнозы. Многое прояснилось после того, как ко решению Ставки 5-я гвардейская танковая армия из Воронежского фронта и 57-я общевойсковая армия из Юго-Западного были переданы в оперативное подчинение командующего Степным фронтом. Наша воздушная армия получила 210 боевых самолетов — совершенно новых, поступивших непосредственно с авиазаводов. В состав армии была включена и 312-я ночная бомбардировочная авиадивизия полковника В. П. Чанпалова, имевшая на своем вооружении 93 самолета У-2. Произошло и еще одно важное событие: к нам в армию в качестве представителя Ставки ВГК по авиации прибыл генерал С. А. Худяков.

Словом, теперь уже никто не сомневался в том, что в боях за освобождение Харькова Степному фронту будет принадлежать важнейшая, если не первостепенная роль. В этих условиях, естественно, многократно увеличивалась ответственность воздушной армии за исход операции. Дело, конечно, не в приоритете — об этом на фронте мало кто думал. Наступление на главном направлении, если говорить просто, требовало большей сосредоточенности мысли и действий. Поэтому меня и моих коллег по первому эшелону армейского штаба постоянно преследовало: как бы что не забыть при планировании, как бы в чем не ошибиться, не опростоволоситься — оправдать высокое доверие. И мы тщательно спланировали авиационное наступление, разработав исключительно плотный по своей насыщенности план-график использования в ходе боев всех без исключений боевых самолетов. Управление действиями штурмовой и истребительной авиации в ходе наступления было поручено генералам В. Г. Рязанову и И. Д. Подгорному. Свой, в этот раз объединенный, командный пункт они разместили рядом с наблюдательным пунктом командующего 53-й армией генерала И. М. Манагарова. Здесь были сосредоточены радиосредства, необходимые для вызова авиации и управления авиагруппами в бою. Планом-графиком предусматривались возможности быстрого наращивания ударов с воздуха в зависимости от боевой обстановки.

Представитель Ставки по авиации генерал С. А. Худяков внимательно изучил все наши разработки. Бывший начальник штаба и командующий ВВС Западного фронта, недавний командующий 1-й воздушной армией, Сергей Александрович с присущей ему дотошностью, с глубоким пониманием дела подробно расспрашивал меня о различных деталях плана авиационного наступления, сделал несколько существенных замечаний по поводу наблюдения за полем боя и слежения за базированием вражеской авиации, а также фотографирования оборонительных обводов противника вокруг Харькова. В целом он остался доволен нашим планом, даже похвалил меня за оперативность, после чего неожиданно спросил:

— А кто у вас занимается изучением и обобщением боевого опыта авиации в ходе Белгородско-Харьковской операции?

Я доложил, что эта работа поручена специальной группе офицеров оперативного отдела, которую возглавляет подполковник С. Гайворонский. По распоряжению начальника штаба армии генерала Селезнева группа оставлена во втором эшелоне.

Вот тут-то, как говорится, мне и досталось на орехи. Сергей Александрович сурово сдвинул густые брови, сердито сверкнул темными глазами и подчеркнуто сказал, что боевой опыт, новые тактические приемы боевого использования авиации рождаются над полем боя, а не за двести километров от линии фронта.

Пришлось срочно исправлять допущенную ошибку. Группа Гайворонского была вызвана в первый эшелон. Если во втором эшелоне она занималась главным образом общением опыта, накопленного в боях на Кубани, то теперь офицеры группы занялись изучением и обобщением конкретного, живого опыта боевых действий авиации в условиях широкого наступления советских войск, основанного на требованиях Полевого устава 1943 года, стали активно участвовать в планировании авиационных наступлений и нередко вносили полезные предложения о более аффективном использовании авиации на тех или иных участках фронта.

Ночь на 11 августа. Командующий фронтом распорядился, чтобы ночники перед решающими боями за Харьков "поморили немцев бессонницей". Требовалось выполнить его распоряжение, и выполнить хорошо. Между тем летный состав в 312-й авиадивизии был молодым, совсем не обстрелянным. Девятнадцати-двадцатилетние ребята только что прошли ускоренный курс обучения и сразу после непродолжительной летной практики в тылу были направлены на фронт. Многие из них еще слабо ориентировались в воздухе. Командиры полков, правда, уверяли, что, мол, пилоты не страшатся опасностей, рвутся в бой и готовы выполнить любое боевое задание. Но молодость и неопытность летного состава все же настораживала. Только выбора не было…

И вот, как только стемнело, небо огласилось шумом авиамоторов. Ночника вылетели на боевое задание. Это была первая в нашей армии за время войны ночная бомбежка. Генерал Горюнов и мы в штабной группе первого эшелона тревожились — получится ли? Получилось. Несмотря на определенные трудности, группы У-2 одна за другой выходили на цели. За короткую летнюю ночь они совершили более 300 самолето-вылетов и, по данным воздушных разведчиков 511-го авиаполка, накрыли до десятка немецко-фашистских артиллерийских и минометных батарей. Самый же главный успех обстоял в том, что они в течение всей ночи держали гитлеровцев в напряжении, не давали им ни минуты покоя "морили бессонницей".

На рассвете полковник В. П. Чанпалов по телефону доложил на аэродром с задания не вернулось 7 самолетов дивизии. Днем позвонил еще раз и голосом, полным радости, уточнил:

— Все вернулись! Потерь нет…

А произошло, как выяснилось, следующее. Из-за сильного огня фашистских "эрликонов" молодые летчики отбились от своих и не смогли правильно сориентироваться. Приземлялись, как могли, прямо в поле, лишь бы не на занятой немецко-фашистскими войсками территории. Когда рассвело, определили примерно, в какой стороне аэродром, ну и слетелись. Кое-кто еле дотянул до аэродрома, что называется — на последних литрах горючего да на энтузиазме.

— Молодые ребята, опыта у них мало, потому и не сориентировались в темноте, — как бы оправдываясь за своих питомцев, заключил свое сообщение командир дивизии.

На рассвете же командарм Горюнов, представитель Ставки по авиации генерал Худяков, а вместе с ними и я приехали на объединенный КП генералов Рязанова и Подгорного примерно за час до начала артиллерийско-авиационной подготовки. Мы уже знали, что рядом, всего в нескольких сотнях метров, располагался наблюдательный пункт командующего 53-й армией, куда чуть раньше приехал с небольшой группой генералов и старших офицеров командующий фронтом Конев.

Присутствие высокого начальства не радовало Сергея Кондратьевича. До появления в воздухе первых групп истребителей, бомбардировщиков и штурмовиков он заметно нервничал.

— Идут, Сергей Кондратьевич! Точно по графику, — доложил я.

Минуту спустя над вражескими позициями, встреченный сильным огнем "эрликонов", пошел с ходу в атаку авиаполк пикирующих бомбардировщиков. Возглавлял его полковник Полбин. Он пикировал первым, увлекая за собой остальных. Меткий удар с воздуха заставил замолчать "эрликоны". А со второго захода полбинцы сбросили серии бомб на другие оборонительные объекты врага и, отбомбившись, лихо пронеслись над самым командным пунктом.

— Здорово! — с удовлетворением воскликнул генерал Худяков.

Еще не исчезла за горизонтом группа Полбина, как над передним краем обороны немцев начала бомбить следующая полковая группа Пе-2 — под командованием Добыша. Ее сменила группа Грибакина. Затем в той же очередности по обороне противника были нанесены повторные бомбовые удары.

Не давая остыть горячей, вздыбленной земле, на уцелевшие огневые средства врага шквал снарядов и мин обрушили артиллерийские войска и "катюши". Одновременно с ними действовали сменявшие Друг друга группы штурмови- ков авиакорпуса генерала Рязанова, прикрываемые истребителями. Пока велась артиллерийско-авиационная подготовка, наши истребители успели дважды померяться силами с "мессерами", рассеяли большую группу фашистских "юнкерсов".

Точно в условленное время под прикрытием артиллерийского огня и при поддержке с воздуха штурмовой авиация дружно ринулись в атаку стрелковые соединения. Вступили в бой тридцатьчетверки мехкорпуса генерала М. Д. Соломатина.

Все вроде шло хорошо. Наши пехота и танки быстро достигли ближних подступов к селу Петровка. Здесь, как выяснилось несколько позже, противник сосредоточил две пехотные дивизии, танковую дивизию "Мертвая голова", большое количество артиллерии и минометов. Наши войска, встреченные заранее подготовленным мощным контрударом, оказались вынужденными перейти к обороне.

— Горюнов! — прогремел в установленном на КП громкоговорителе голос Конева. — Приказываю: ударом штурмовиков и бомбардировщиков сорвать контрудар противника!

— Задача понятна, — доложил по радио Сергей Кондратьевич. — На подходе группы штурмовиков Чернецова и бомбардировщиков Белянина.

— Группа Чернецова, говорите? — вновь послышался голос Конева. — Помню авиатора Чернецова по Калининскому фронту. Не тот ли самый творец "круга" в штурмовой авиации?

— Он самый, товарищ Первый, — подтвердил Горюнов.

— Хорошо, посмотрим.

Как раз в это время 18 бомбардировщиков группы Белянина с отвесного пикирования кучно положили серию бомб на западную и восточную окраины Петровки, накрыли артиллерийские и минометные подразделения врага. Одновременно 35 штурмовиков Чернецова построились в три круга и наносили удары по контратакующей пехоте и танкам. Контратака пехоты быстро захлебнулась. Танки продолжали движение.

И опять голос командующего фронтом:

— Рязанов! Применяйте ПТАБы. Жгите ими "тигров", "пантер" и "фердинандов"!..

Над танками врага вскоре появилась группа из 12 штурмовиков М. П. Одинцова. Она трижды по указанию генерала Рязанова заходила на головные танки противника, забрасывая их бомбами. Четыре "тигра", неуклюже повернувшись на месте, загорелись, остальные продолжали обстреливать из пушек наши войска и двигались вперед.

— Рязанов? Штурмуйте непрерывно! — приказывал: Конев.

Штурмовую группу Одинцова сменила группа И. X. Михайличенко, затем группа командира звена того же 667-го авиаполка В. И. Андрианова, группа Т. Я. Бегельдинова. Через каждые двадцать минут они подходили к цели запрашивали у генерала Рязанова "работу", становились в круг и забрасывали контратакующие танки противника мелкими по размеру, но грозными бомбами. Горели уже больше десятка танков. Вражеская контратака в конце концов была сорвана. Немалая заслуга в этом принадлежала конечно же летчикам-штурмовикам.

После отражения контратаки противника его танки вскоре оставили Петровку и поснешно отошли к гланому оборонительному обводу города Харькова. Этот обвод был укреплен гитлеровцами особенно сильно. Помимо танковой дивизии СС "Мертвая голова" и других соединений гитлеровское командование бросило на защиту оборонительног обвода в полосе наступления 53-й армии и 1-го моторизованного корпуса части танковых дивизий CС "Рейх", "Викинг", моторизованную дивизию "Великая Германия". Резко повысила боевую активность и немецко-фашистская авиация. По данным наземной и воздушной разведок, вам было известно, что в районе Харькова немцы сосредоточили соединения пикирующих бомбардировщиков Ю-87, переброшенные из Крыма и Южной Украины, а также знакомые нам по Кубани эскадры "Удет", "Мельдерс", "Зеленее сердце" и многие другие авиачасти.

О напряженности воздушной боевой обстановки в период подхода наших войск к внешнему харьковскому оборонительному обводу противника и в пору его преодоления очень хорошо рассказал на страницах армейской газеты "Советский пилот" неоднократный участник воздушных сражений над Харьковом командир эскадрильи истребителей капитан Н. П. Дунаев. Вот что он писал:

"Со своей восьмеркой Як-1, прикрывая штурмовиков, я подходил к КП генерала Рязанова. Вдруг на высоте 800 метров у селения Журавленка появилась группа до 30 Ю-87. Взглянул вверх. Там насчитал 18 "мессершмиттов". Не успел сообразить, что к чему, как немецкие истребители парами начали приближаться к моим подопечным — штурмовикам. Видимо, защищали не только "лапотников", но и "тигров" от удара наших "горбатых". "Нехорошо! — подумал я и крикнул по радио ведущим парам — Одинокову, Иванову, Французову: — В атаку!"

Я, как старший, показал пример: снял одного вражеского истребителя. Горящий фриц шлепнулся па окраине Андреевки. Слышу, мой ведомый по радио кричит: "Атакуют!" Оказывается, пара "худых" незаметно подкралась ко мне сo стороны солнца и… Но Иванов не оставим меня в беде. Короткая, но точная очередь из пушки прошила ведущего немецкой пары, и тот упал в районе Тополинка.

Глянул на своих… Восьмерка Ме-109 в районе Бродок зажала в клещи Одинокова и Французова. Пара за парой вражеские истребители шныряли сверху вниз и обратно, взмывали, насколько хватало мощности моторов. Но наши не подкачали. Одиноков, а за ним и Французов сняли по одному "худому"… Спасибо нашим подопечным-штурмовикам. Они помогли нам отбиться от истребителей да и сами уничтожили трех "лапотников" и "мессера".

Наше господство в воздухе было бесспорным. Но немало боевых самолетов имел и противник, поэтому окончательно сломить его сопротивление в воздухе долго не удавалось. Снова возникла идея нанести концентрированный удар по полевым аэродромам Сокольники, Померки и Основа, где базировались самолеты врага. Этот замысел поддержал генерал А. С. Худяков.

Командующий фронтом, когда командарм обратился к тому с просьбой разрешить несколькими группами штурмовиков под прикрытием истребителей нанести удар по немецко-фашистским аэродромам, с предложением согласился. Но в то же время Конев потребовал, чтобы план-график авиационной поддержки наступления наземных войск по-прежнему строго соблюдался. В связи с этим нам, штабникам, пришлось немало потрудиться, чтобы перегруппировать силы без ущерба для авиационной поддержки боевых действий танков и пехоты. В итоге решили ударитъ сначала не по трем, а по двум аэродромам.

Ведущими штурмовых групп — по 12 самолетов в каждой — были назначены летчики, которые хорошо знали аэродромы Сокольники и Померки, когда-то базировались на них: от 800-го штурмового авиаполка — капитан М. И. Степанов, от 673-го штурмового — командир звена старший лейтенант В. А. Богров. Старшим лейтенантом Богров стал лишь накануне. Это его группа "горбатых" помогла истребителям капитана Н. П. Дунаева одолеть "мес- серов" и "юнкерсов", пушечным огнем "илов" сбила трех "лапотников" и одного "худого". За этот бой командарм досрочно присвоил Богрову воинское звание "старший лейтенант".

Прикрывать группу штурмовиков при налете на аэродром Померки готовился командир эскадрильи 247-го истребительного авиаполка Н. В. Буряк. Николая Васильевича я знал еще по Крыму, много раз встречался с ним. В полку у майора Дзусова он сражался с фашистскими летчиками над Севастополем перед оставлением его нашими войсками. Воевал на Керченском полуострове, на Курской дуге. Мне вновь посчастливилось встретиться с отважным воздушным бойцом, побеседовать с ним, вспомнить общих знакомых по Крымскому фронту.

Группу штурмовиков капитана М. И. Степанова при налете на аэродром Сокольники предстояло сопровождать и прикрывать истребителям капитана Сергея Луганского, известного в нашей армии мастера воздушных боев. Родом он был из Алма-Аты. Там же вступил в комсомол. Потом уехал учиться в школу летчиков. Отличился он в воздушных боях на Курской дуге. Узнав об этом из газет, алма-атинские комсомольцы, работавшие в тылу, на собственные сбережения купили своему земляку истребитель Як-1. На аэродромной стоянке он занимал почетное место правофлангового. И Сергей очень дорожил доверием земляков. За короткое время на своем новом Як-1 сбил еще пять "мессеров".

Все четыре группы взлетели затемно, при ночных кострах, как говорили на фронте. Расчет был простой: нанести удар на утренней заре, застать фашистских летчиков спящими, чтобы они не успели взлететь на своих самолетах. Ровно в 5 утра на аэродромах Померки и Сокольники загрохали взрывы авиабомб. "Малютки" ПТАБы пригодились для сжигания не только танков, но и самолетов. Затем штурмовики обрушили на авиационную технику врага пушечный огонь.

В Померках базировались 20 "мессеров". Пять из них в результате налета штурмовиков сгорели, несколько машин были повреждены огнем из пушек. Штурмовой удар по аэродрому Сокольники оказался еще более удачным: в результате двух заходов группа капитана Степанова подожгла 22 бомбардировщика, сильно повредила 5 сборных ангаров, взорвала склад с боеприпасами.

Во время налета наших штурмовиков на Сокольники с аэродрома Основа поднялись в воздух 18 "мессеров", чтобы помочь соседям. С ними вступили в воздушный бой "яки" капитана Луганского. С первой же атаки Сергей сбил ведущего вражеской группы. Остальные 17 "мессеров" вскоре вышли из боя.

В начале сентября стало известно о присвоении летчику Сергею Даниловичу Луганскому звания Героя Советского Союза.

Через три дня после налета на Сокольники и Померки дошла очередь и до нанесения удара по аэродрому Основа. 12 штурмовиков во главе с капитаном М. А. Афанасьевым, сопровождаемые восьмеркой "яков" под командованием старшего лейтенанта Н. К. Шутта, уничтожили на стоянках 10 "мессеров", авиабомбами значительно повредили летное поло аэродрома. Как и в первом случае, все наши самолеты вернулись на свою базу без потерь.

Битва за Харьков на земле и в воздухе продолжалась со всевозрастающей силой. Особенно ожесточенные бои развернулись с 18 по 22 августа, когда гитлеровское командование бросило крупные силы своих войск против ударной группировки Воронежского фронта, нашего правого соседа, в районе Богодухова. Цель этого контрудара, предпринятого немцами, была вполне очевидной — попытаться хотя бы частично изменить ход сражения за Харьков в свою пользу. Гитлер требовал от своего ставленника, командующего группой армий "Юг" генерал-фельдмаршала Манштейна, удержать Харьков любой ценой, так как потеря его немецко-фашистскими войсками создавала для них угрозу потери Донбасса и Южной Украины. Манштейн в свою очередь требовал от подчиненных ему войск удержать Харьков тоже любой ценой. И хотя было ясно, что изменить ход событий, удержать Харьков вражеские войска не в состоянии, тем не менее они продолжали сопротивляться и на направлении главного удара Степного фронта, в частности в полосе наступления войск 53-й армии генерала Манагарова и 1-го механизированного корпуса генерала Соломатина.

На этом направлении советские войска имели наилучшие подступы к городу — лесные массивы позволяли им скрытно сосредоточиваться на важнейших участках для нанесения внезапных ударов по вражеским укреплениям. С командных высот Харьков хорошо просматривался. Правый фланг 53-й армии надежно прикрывался танковыми частями армии генерала Ротмистрова. И все же немецко-фашистское командование упорно стремилось задержать продвижение войск Манагарова и танков Соломатина. В связи с этим мне было приказано генералом Горюновым все силы имевшейся в нашем распоряжении авиации планировать только в интересах 53-й армии и 1-го механизированного корпуса.

Чтобы каждому подчиненному дать конкретное задание по планированию, я пригласил к себе на краткое совещание офицеров штаба, находившихся в первом эшелоне. Тогда один из моих давних помощников, капитан А. А. Гадзяцкий, не скрывая тревоги, сказал, что в некоторых авиачастях и соединениях мало горючего. В частности, в корпусе полковника Полбина была лишь одна резервная заправка.

Дело, таким образом, осложнялось. Требовалось немедленно ускорить подвоз топлива, и я приказал связисту соединить меня со штатом тыла армии. Как раз в этот момент в оперативную комнату, где мы вели разговор, вошел незнакомый генерал. Им оказался только что назначенный на должность заместителя командующего армией по тылу генерал-майор авиации Прокопий Михайлович Тараненко. Новый начальник тыла уже успел побывать в авиационных корпусах, в общих чертах знал положение с горючим и принял меры по ускорению его доставки в части.

— Цистерны с горючим на подходе, — сказал он. — Перебоев в снабжении им, полагаю, не будет.

Сказанное Тараненко дополнил сообщением о том, что утром лично разговаривал по телефону с начальником тыла фронта и получил твердое заверение: снабжение воздушной армии горючим по приказанию генерала Конева взято под особый контроль и будет осуществляться бесперебойно.

С первых же дней совместной службы в 5-й воздушной армии я убедился, что П. М. Тараненко не бросал слов на ветер. Став начальником тыла армии, он так. организовал материально-техническое обеспечение авиасоединений и частей всем необходимым, что лучшей организации, пожалуй, и не требовалось. Коммунист ленинского призыва, высокообразованный, прекрасно знающий и любящий свое дело, он пользовался непререкаемым авторитетом как в тыловых частях и подразделениях, так и среди летного и технического состава. Несмотря на предельную занятость выполнением служебных, функциональных обязанностей, генерал активно участвовал в партийно-политической работе, выступал перед летчиками, инженерами и техниками с лекциями, докладами.

Но вернемся к боевой обстановке на подступах к Харькову. На северо-западной окраине города противник сосредоточил такую массу танков, артиллерии и других боевых средств, что продвижение наших наземных войск, по существу, прекратилось. Все жарче становилось и в воздухе. На удержание Харькова Манштейн, видимо, бросил свой главный резерв. Одна воздушная карусель над городом сменялась другой. Соединения и части 53-й армии и 1-го механизированного корпуса непрерывно в течение всего светового времени суток прикрывали с воздуха летчики истребительных полков авиакорпуса генерала Подгорного, еще два полка выполняли задачи сопровождения и прикрытия бомбардировщиков. Только в течение 20 августа группы летчиков этого корпуса провели 16 воздушных боев и уничтожили 15 самолетов противника.

Для нанесения мощных штурмовых ударов по опорным пунктам обороны врага решением командующего армией были объединены 4 группы штурмовиков Ил-2 общим числом 60 самолетов. Под прикрытием 24 истребителей Як-1 объединенная группа "горбатых" разгромила крупное скопление танков и пехоты противника, подавила огонь нескольких артиллерийских и минометных батарей, сровняла с землей до десятка различных укреплений, нанесла оборонявшимся гитлеровским войскам существенные потери в живой силе и тем самым оказала хорошую помощь соединениям 53-й армии в продвижении вперед.

Успешные действия объединенной группы штурмовиков высоко оценил командующий 53-й армией. В одном из боевых донесений он сообщал:

"Во второй половине дня 20 августа 1943 года летчики неоднократными штурмовыми ударами с воздуха подавили сопротивление противника и наши войска наголову разбили врага, заняли опорные рубежи, прорвали полосу его обороны Наши солдаты кричали навстречу пролетающим летчикам: "Спасибо за помощь по разгрому врага под Харьковом!"

Прошу передать мою искреннюю благодарность летчикам.

Манагаров".

Почти весь день 20 августа на командном пункте воздушной армии в селе Высокая Яруга я оставался за старшего, так как генерала Горюнова командующий фронтом вызвал к себе на КП 53-й армии. В третьем часу дня Сергей Кондратьевич позвонил мне по ВЧ и коротко бросил:

— Есть задание! — Потом, слышу, что-то стал объяснять командующему фронтом.

Я не отходил от аппарата, ждал, чем закончится разговор. Примерно через полминуты в трубке послышался голос генерала Конева — властный, не допускающий возражений:

— Вот что, Гречко. Армия Гагена южнее Харькова уперлась в реку Уды в районе Покатиловки, сбавила темп наступления. Сейчас же пошлите туда от Полбина две девятки Пе-2. Пусть разделают упорствующих немцев под орех. Конев секунду помолчал, после чего добавил — А штурмовиков Рязанова не трогать. Они заняты важным делом у Манагарова. Об исполнении доложите.

Немедленно связавшись по телефону с Иваном Семеновичем Полбиным, я передал ему приказание Конева. Ответ командира корпуса на какое-то время обескуражил меня, вывел из равновесия. Иван Семенович готов лично вести группу пикирующих бомбардировщиков для нанесения удара по врагу с воздуха, но беда в том, что баки самолетов пусты. Цистерны с горючим только что прибыли на железнодорожную станцию. Чтобы подвезти горючее на аэродром и заполнить им самолетные баки, то есть заправиться, нужно время, так что помочь войскам Гагена пикировщики смогут лишь часа через два-три, не раньше.

Через два-три часа! Нет, это не выход из положения, Командующий фронтом приказал послать две девятки Пе-2 сейчас же, немедленно. Ждет результата. Не верить полковнику Полбину я не мог. Раз он говорит, что баки пусты, значит, так оно и есть. Он, правда, предложил послать в район Покатиловки группу истребителей Ла-5 из 240-го авиаполка — они заправлены горючим. Пусть, мол, нанесут по врагу первый удар. Истребители 240-го умеют это делать: когда надо, неплохо бомбят. Он, полковник Полбин, сам видел, как ловко на днях накрыл бомбами вражескую артбатарею Иван Кожедуб. А потом подоспеют и бомбардировщики.

Совет, конечно, неплохой. Однако, рассуждал я, истребители вряд ли смогут справиться с заданием. Если бы была возможность послать туда группу штурмовиков — совсем иное дело. Но комфронтом запретил их трогать. Что же делать? Не докладывать же Коневу, что его приказание выполнить невозможно. И не только в этом дело. Бомбардировщики или штурмовики очень нужны войскам 57-й армии, нужны сейчас, немедленно, а не через два-три часа…

Я вспомнил, что командир 1-го штурмового авиакорпуса генерал Рязанов всегда, даже в самые напряженные моменты боя, несколько штурмовиков держит в резерве, по его словам — на всякий случай. При планировании авиационного наступления мне даже пришлось основательно поспорить с ним из-за этого "незаконного" резерва. В ответ на все попытки включить в план-график боевых вылетов все без исключения Ил-2 он твердо заявил: "Как хотите планируйте, но одну группу я все-таки буду держать в резерве", пришлось согласиться.

И вот теперь я подумал: надо звонить Рязанову, пусть пошлет в район Покатиловки свой резерв, ведь держит он его на всякий случай, а тут случай — что ни на есть подходящий.

Василий Георгиевич с большим пониманием отнесся к моей просьбе. Это была именно просьба, поскольку дать комкору соответствующее приказание я не имел ни права, ни возможности. Во-первых, потому, что командующий фронтом запретил использовать штурмовики, а во-вторых, резервная группа могла в любой момент понадобиться самому генералу Рязанову.

Минут через десять группа в составе 12 самолетов Ил-2 во главе с командиром эскадрильи 735-го авиаполка В. М. Лыковым поднялась в воздух и взяла курс на Покатиловку. Без малого полчаса "горбатые" старательно утюжили позиции гитлеровцев на берегу Уды, засыпая их бомбами, обстреливая из пушек и пулеметов.

Таким образом, помощь войскам генерала Н. А. Гагена была оказана. Воспользовавшись результатами штурмовки, соединения 57-й армии оттеснили противника от реки и форсировали водную преграду.

Все время, пока группа "илов" выполняла боевую задачу, я думал, как лучше доложить командующему фронтом о том, что в район боевых действий армии генерала Гагена вылетели не девятки пикирующих бомбардировщиков, а штурмовики. Но так и не решился доложить. Зато командующий 57-й армией, довольный тем, что ему при поддержке авиации удалось наконец форсировать реку Уды, немедленно сообщил Коневу: помогли, дескать, штурмовики.

Как потом мне рассказал Сергей Кондратьевич Горюнов, разговор по ВЧ между двумя командующими — фронтом и 57-й армией — начался не совсем обычно. Услышав от генерала Гагена, что сломить сопротивление немцев на высоком берегу реки Уды его войскам помогли штурмовики, Конев не на шутку рассердился: "Вы что, командарм, не можете отличить бомбардировщики от штурмовиков?.."

Гаген между тем повторил: мол, прилетали не бомбардировщики, а штурмовика и напрасно, дескать, командующий фронтом обвиняет его в неспособности отличить одни самолеты от других.

Чуть позже пришел черед держать ответ перед генералом Коневым мне. Помню, на меня обрушился поток вопросов: "Почему самовольничаете?", "Кто разрешил посылать к Гагену штурмовики вместо бомбардировщиков?", "Почему не известили меня об этом?" и т. д. Отвечая на вопросы командующего фронтом, я подробно доложил о том, как все было. Иван Степанович выслушал меня не перебивая. Потом уже несколько мягче сделал внушение, смысл которого заключался в следующем: самовольничать он, командующий фронтом, никому не дозволяет, дисциплина на войне- превыше всего. Он не против проявления полезной инициативы подчиненными, но обо всем надо своевременно докладывать. И наконец, вывод:

— А сделали вы правильно. Только надо было доложить. Поняли? В таких случаях, когда время не терпит, звоните прямо мне…

Этот разговор с Коневым надолго остался в моей памяти. С самого начала Белгородско-Харьковской операции в душе я не переставал восхищаться полководческим талантом командующего фронтом. Но вместе с тем был наслышан о его суровости, мнимой недоступности.

Теперь и я убедился, что не такой уж командующий нашим фронтом грозный, каким характеризовали его отдельные работники фронтового штаба.

Во второй половине дня 22 августа напряженность боев на ряде участков полуокруженного Харькова постепенно начала ослабевать. В 14 часов ведущий одной из групп штурмовиков, командир эскадрильи 667-го авиаполка старший лейтенант Г. Г. Красота во весь голос радировал со своего самолета: "Немцы начали отходить из Харькова! По дорогам на запад движутся многочисленные колонны автомашин".

Тут же последовало распоряжение Конева: по отходящему противнику непрерывно наносить удары с воздуха. В дело вновь вступили штурмовики. При выполнении боевого задания особенно отличились группы под командованием майора А. М. Матикова, капитана Д. А. Нестеренко, старшего лейтенанта А. С. Бутко, младшего лейтенанта И. Т. Гулькина. Сменяя друг друга, они до наступления темноты настойчиво выискивали и решительно штурмовали отходившие в направлении Полтавы колонны автомашин, части и подразделения пехоты, отдельные танковые колонны. Гитлеровцы спешили, рассредоточивали войска и боевую технику, но это не спасало их от авиабомб, от меткого пушечного и пулеметного огня наших славных "илов". С неменьшей результативностью действовали группы бомбардировщиков. Девятка Пе-2 командира эскадрильи капитана П. Я. Гусенко и объединенные в одну группу две девятки бомбардировщиков во главе с ведущим капитаном П. А. Плотниковым в результате двух налетов на скопление противника у переправы на реке Мерчик разбили в щепки и сожгли до сотни автомашин.

К исходу дня для уточнения дальнейшего пути отхода вражеских колонн в сторону Полтавы был направлен разведывательный самолет Пе-2, экипаж которого возглавлял старший лейтенант С. Г. Завадский. Прикрывала разведчика группа истребителей под командованием И. Н. Кожедуба. Аэрофотосъемкой было зафиксировано: с 14 часов до наступления темноты из Харькова в сторону Полтавы выехали три с лишним тысячи грузовиков. Не менее шестисот из них наши штурмовики и бомбардировщики уничтожили. Тогда же радисты армейского штаба приняли следующее донесение старшего лейтенанта Завадского: "Во время аэрофотосъемок группа истребителей Кожедуба надежно оберегала наш самолет от нападения "мессершмиттов". В завязавшемся воздушном бою группа сбила четыре немецких самолета и потеряла один свой. Большое спасибо истребителям за хорошее прикрытие!"

С наступлением темноты войска Степного фронта начали ночной штурм города. В уличных боях наступавшим одновременно с нескольких направлений стрелковым частям и соединениям активно помогали уничтожать уцелевшие пункты и узлы сопротивления врага артиллеристы, боевые расчеты "катюш", ночные бомбардировщики 312-й авиадивизии полковника В. П. Чанпалова. По западной окраине Харькова и западному предместью, преграждая путь отступления гитлеровцам, мощные бомбовые удары наносили самолеты авиации дальнего действия, наведением которых управлял с земли по радио генерал Н. С. Скрипко.

23 августа Харьков был полностью очищен от немецко-фашистских оккупантов. Когда с Сергеем Кондратьевичем мы приехали на автомобиле в город, он все еще был охвачен пламенем пожаров, задернут тучами дыма, вздыблен руинами развалин. Перед бегством из Харькова фашистские разбойники пытались сровнять его с землей, сжечь все, что только могло гореть, взорвать и разрушить все, что могло быть взорвано и разрушено. Опасаясь пленения и возмездия, гитлеровские поджигатели не смогли полностью осуществить свой сатанинский замысел. И все-таки только что освобожденный от врага Харьков предстал перед нами в сплошных руинах.

— Вон там находился дом, в котором я жил с семьей до войны, — со вздохом произнес Сергей Кондратьевич, кивнув куда-то в сторону дымившегося пустыря.

И я увидел на глазах всегда спокойного, уравновешенного командующего армией слезы горечи. Он отвернулся, вынул из кармана пачку "Беломора", закурил, после чего несколько раз провел по глазам носовым платком, словно протирая их от дыма.

Вечером Москва торжественно салютовала воинам Степного фронта, освободившим Харьков. Это был второй московский салют в честь отличившихся в боях войск фронта, в том числе и нашей воздушной армии. Ее личный состав — летчики, инженеры, техники, аэродромщики и другие специалисты — по праву был удостоен благодарности Верховного Главнокомандующего. По нашим подсчетам, за 12 дней наступления авиаторы воздушной армии уничтожили 570 танков и 3675 автомашин противника, подавили в общей сложности огонь более 300 артиллерийских и минометных батарей, оказав тем самым существенную помощь наступлению наземных войск. За тот же период наши истребители и штурмовики уничтожили почти 500 вражеских самолетов. При этом около 100 "мессеров" и "юнкерсов" было уничтожено на стоянках немецких аэродромов, а 409 фашистских стервятников сбили в воздушных боях наши летчики-истребители, в том числе такие мастера своего дела, как К. Евстигнеев, И. Кожедуб, А. Амелин, Н. Буряк, С. Луганский, П. Базаров, Ф. Семенов, В. Меркушев, Н. Дунаев, И. Корниенко и другие. Все отличившиеся в воздушных боях авиаторы армии удостоились правительственных наград.

После освобождения Харькова войска 53-й и 5-й гвардейской танковой армий развернули бои за изгнание фашистских оккупантов из города Люботин. Мы получили сведения, что на восточной окраине города продвижению наших танковых и стрелковых частей мешали артиллерийские батареи противника. Боевое задание — подавить огонь вражеской артиллерии — было дано группе штурмовиков М. П. Одинцова и прикрывавшей ее группе "яков" капитана В. М. Шевчука. Сделать это было нелегко, так как артбатареи гитлеровцев прикрывались сильным огнем "эрли-конов". Но наши "илы" все же прорвались сквозь зенитный огонь и, обстреляв из пушек и пулеметов позиции вражеских артиллеристов, в конце концов заставили их замолчать. Одновременно они вывели из строя большую часть "эрликонов". Воспользовавшись этим, передовые стрелковые части и танкисты ворвались в город. При окончательном очищении Люботина от гитлеровцев две группы штурмовиков под командованием В. И. Андрианова и И. X. Михайличенко подавили огонь шести фашистских артбатарей и истребили до батальона вражеской пехоты.

Особенно упорно гитлеровцы оборонялись на подступах к Мерефе и в самом городе. По данным разведки, нам было известно, что противник, стремясь во что бы то ни стало удержать этот важный железнодорожный узел, сильно укрепил район Мерефы, создал на обрывистых берегах реки Мжа мощные оборонительные сооружения, хорошо продуманную систему огня. Наступление на Мерефу вели войска 7-й гвардейской армии генерала М. С. Шумилова, имевшие за плечами богатый опыт боев под Сталинградом и на Курской дуге, а также в Белгородско-Харьковской операции. На подступах к Мерефе гвардейцы с беззаветным мужеством атаковали вражеские укрепленные позиции, но все-таки поначалу не смогли их преодолеть и вынуждены были остановиться, на какое-то время перейти к обороне.

Командующий фронтом позвонил генералу Горюнову и предложил вместе с ним выехать к Шумилову, чтобы непосредственно в районе боев разобраться в обстановке, определить меры по организации взаимодействия наземных войск с авиацией.

Я не сомневался, что генерал Конев потребует массированных ударов с воздуха крупными силами авиации. Мне, конечно, были известны возможности авиационных корпусов и дивизий, однако требовалась полная точность, и я прежде всего связался по телефону с командиром 1-го бомбардировочного авиакорпуса полковником И. С. Полбиным. Сообщив ему о сложившейся боевой обстановке под Мерефой, от имени командарма поставил задачу: через три-четыре часа быть в готовности к нанесению бомбовых ударов по противнику полковыми группами пикирующих бомбардировщиков. Приняв боевую задачу как должное, Иван Семенович сказал, что к ее выполнению будут привлечены бомбардировщики авиаполков 293-й дивизии полковника Г. В. Грибакина и 1-й гвардейской дивизии полковника Ф. И. Добыша. Командиры этих дивизий сами и поведут первые девятки в район Мерефы.

Командир 4-го истребительного авиакорпуса генерал И. Д. Подгорный заявил, как всегда, без лишних слов, что его истребители в любой момент готовы сопровождать полбинцев. А немецких "мессеров" и "фокке-вулъфов" с каждым днем в воздухе становилось все больше, зачастую нашим летчикам приходилось вступать в неравные воздушные бои. В результате — потери. Об этом Подгорный напомнил мне и попросил, чтобы я непременно еще раз доложил командующему армией о необходимости пополнения его корпуса новыми самолетами.

С генералом В. Г. Рязановым переговорить мне тогда не удалось, но начальник штаба 1-го штурмового авиакорпуса генерал А. А. Парвов твердо заверил, что, мол, "горбатые" ни при каких обстоятельствах не оставят в беде наземные войска и помогут пехоте и танкистам.

Всю ночь мы с начальником штаба 7-й гвардейской армии занимались разработкой плана авиационной поддержки наземных войск, действовавших в районе Мерефы: уточняли цели нанесения бомбовых ударов, обсуждали различные варианты взаимодействия. Незадолга до рассвета было названо время "Ч"-точное время начала атаки.

"Значит, первая группа бомбардировщиков должна быть над полем боя ровно в 5 часов 50 минут, за девать минут до начала артиллерийской подготовки", — прикинул я в уме и не мешкая передал уточненные данные начальнику штаба 1-го бомбардировочного авиакорпуса.

На армейский КП вернулся как раз в то время, когда из-за горизонта неторопливо выплывал красноватый диск солнца. Только вошел в рабочую комнату — дежурный сообщил: "Вас вызывают с КП генерала Шумилова". В наушниках послышался голос радиста, который в последнее время постоянно сопровождал с портативной рацией генерала Горюнова, а в необходимых случаях информировал меня об обстановке в том районе, где находился вместе с командармом. Так было и в этот раз. Радист сообщил, что на командный пункт 7-й гвардейской армия приехал командующий фронтом Конев, там же находятся командарм 7-й гвардейской, начальник его штаба. Ждут начала авиационной и артиллерийской подготовки. Радист докладывая, разумеется не называя ни фамилий, ни должностей присутствовавших на КП. Он умел это делать так, что подслушивание немцами радиоразговора не раскрывало никаких военных тайн. Я же все понял отлично. Потом микрофон взял Горюнов, поинтересовался, все ли у нас готово. А готово было все.

До начала первого бомбового удара оставались считанные минуты. Я с волнением всматривался в чуть затянутое перистыми облаками небо: вовремя ли придут пикировщики? Удар огромной силы с воздуха по опорным узлам сопротивления гитлеровцев в районе Мерефы был обрушен точно без опоздания. Девятки бомбардировщиков под общим командованием полковника Г. В. Грибакина сбрасывали бомбы кучно, не оставляя врагу никакой надежды на то, что его опорные пункты сопротивления после бомбежки могут "ожить".

Бомбежка еще не закончилась, как в дело вступила артиллерия: была проведена кратковременная, но сокрушающая по силе артподготовка, Взвились сигнальные ранеты. Обходя город и железнодорожный узел Мерефа с флангов, войска генерала Шумилова, преодолевая сопротивление небольших по своему составу опорных пунктов противника, двинулись вперед.

А над полем боя в это время продолжали уверенно действовать бомбардировщики 780-го авиаполка во главе с ведущим — командиром эскадрильи капитаном Королевым. Серий за серией они прицельно сбрасывали стокилограммовые авиабомбы на немецкие артбатареи, располагавшиеся у железнодорожного моста, в трех километрах юго-западнее Мерефы.

В процессе выполнения боевого задания капитан Королев обнаружил на берегу реки Мжа у деревни Утковки большое скопление немецких автомашин. Тут же радировал командованию: в таком-то квадрате, у переправы через реку Мжа, скопилось до тысячи вражеских автомашин и мно-го боевой техники. Как только это сообщение стало известно генералу Коневу, он немедленно истребовал от Горюнова силами бомбардировочной авиации нанести удар по сосредоточению автомашин и боевой техники в районе Утковки.

На выполнение этого боевого задания командир 1-й гвардейской авиадивизии поднял две девятки бомбардировщиков. Гитлеровцы открыли по ним огонь из "эрликинов", но наши пикировщики не дрогнули — сбросили серию крупных авиабомб на переправу и скопившиеся возле нее автомашины. Меткость бомбометания оказалась вполне удовлетворительной. По уточненным показаниям жителей деревни Утковки, разрывами авиабомб было сожжено до сотни автомашин и убито до батальона гитлеровцев.

Прикрывавшие группы бомбардировщиков истребители авиакорпуса генерала Подгорного неоднократно вступали над Мерефой и окрестностями города в воздушные бои с "мессерами", блокировали попытки вражеских бомбардировщиков наносить удары по нашим войскам. В то же самое время штурмовики авиакорпуса генерала Рязанова энергично помогали войскам 53-й армии, поддерживая с воздуха их наступление в направлении Полтавы. Три группы "илов" — по 18 самолетов в каждой, — возглавляемые капитанами Д. А. Нестеренко, С. Д. Подшивальниковым и старшим лейтенантом М. И. Степановым, эшелонированно, одна за другой, наносили удары по немецкой танковой дивизии в районе местечка Коротич. Гитлеровцы упорно сопротивлялись, неоднократно предпринимали яростные контратаки против наших наступавших войск. В этих условиях систематические удары штурмовиков по танкам позволяли стрелковым соединениям 53-й армии не только срывать, локализовать контратаки врага, но и наносить ему ощутимые потери.

О том, насколько эффективной была помощь штурмовиков наземным войскам в боях у Местечка Коротич, командарм 53-й армии генерал Манагаров так писал в одном из своих боевых донесений: "…На моих глазах двумя группами штурмовиков Рязанова было сожжено 7 танков противника, и контратака дивизии CС была полностью сорвана. Третья группа штурмовиков наносила удар по штабу танковой дивизии в роще — в 1,5 км южнее Коротич… Разбито несколько десятков штабных машин…"

Управлявший боевыми действиями штурмовиков с командного пункта 53-й армии Рязанов постоянно следил и за воздушной обстановкой над полем боя, которая порой обострялась до предела, особенно когда немцы применяли свой излюбленный, а точнее, шаблонный тактический прием одновременной контратаки на земле и в воздухе.

Так случилось, например, на рассвете 29 августа, о чем несколько позже Рязанов доложил по телефону на КП воздушной армии. Неожиданно из рощи на полном газу выскочили полтора десятка танков и, ведя на ходу огонь, двинулись на позиции одной из наших стрелковых дивизий. В воздухе висела "рама", а через несколько минут над полем боя появились 20 фашистских бомбардировщиков. Одновременно на "втором этаже" начался воздушный бой между нашими и немецкими истребителями. Обстановка складывалась явно в пользу фашистов. Тогда командир авиакорпуса принял единственно верное решение: одной группе штурмовиков приказал разогнать "лапотников" и не дать им возможности прицельно сбросить бомбовый груз, другой — нанести удар по танкам. Боевая схватка продолжалась примерно минут двадцать пять и закончилась победой наших штурмовиков. Они разогнали "юнкерсы", заставили их сбросить бомбовый груз бесприцельно и во взаимодействии с артиллеристами сорвали танковую контратаку противника. Достигли успеха и наши истребители; они рассеяли, обратили в бегство большую группу "мессеров". А штурман 247-го истребительного авиаполка капитан С. А. Карнач, участвовавший в прикрытии штурмовиков, с первой атаки сбил фашистскую "раму".

Постоянное внимание, которое уделял командующий фронтом генерал Конев практике использования авиации в боях, ее взаимодействию с наземными войсками, в большой мере способствовало эффективности ударов по врагу с воздуха. Этим своим утверждением я отнюдь не хочу в чем-то принизить роль командующего воздушной армией. Сергей Кондратьевич Горюнов всегда оставался на высоте положения. К тому же командующий фронтом, несмотря на категоричность и твердость своих указаний, никогда не подменял командарма напротив, постоянно открывал перед ним безграничный простор для проявления творческой инициативы. И хотя иногда мнения, взгляды Конева и Горюнова в чем-то расходились, оба они глубоко уважали друг друга.

В пору многодневных сражений за освобождение Левобережной Украины мне довелось довольно часто работать с командующим фронтом. В первом эшелоне 5-й воздушной армии я тогда фактически выполнял обязанности начальника ее штаба и неоднократно получал различные указания, задания непосредственно от генерала Конева. По ВЧ он иногда звонил но нескольку раз в день. Обычно разговор начинал с вопроса: "Где Горюнов?" Получив ответ, сразу же переходил к делу, будто местонахождение командарма его уже не интересовало. В этом я видел доверие командующего фронтом, разумеется, не только ко мне лично, а ко всем подчиненным командирам, добросовестно выполнявшим свои обязанности. Говорил он, как правило, не очень громко, не любил, когда его переспрашивали, не сразу понимали. Бывал порой грубоват, но пределы дозволенного не переходил.

Хорошо помню такой случай. Поздно вечером 1 сентября 1943 года Иван Степанович позвонил к нам на КП. Командарма поблизости не было — трубку взял я и, конечно, сразу узнал голос Конева,

— Днем авиационная разведка докладывала о выдвижении немецких танков к линии фронта. Напомните, когда и где были обнаружены танки, — истребовал он.

Как раз в этот момент погас свет. Я стал докладывать разведданные по памяти. Сообщил, что ровно в 19 часов воздушные разведчики обнаружили до 30 танков между населенными пунктами Зеленое и Новая Водолага. Новую Вода-лагу генерал Конев нашел на карте быстро, а селение Зеленое отыскать не смог.

— Что вы там мелете? — раздраженно проговорил он, — На карте нет населенного пункта Зеленое. Есть деревня Зеленая. Ее вы имеете в виду?

В комнате вновь вспыхнул свет. Я посмотрел на карту и понял, что допустил ошибку. Извинился. В конце разговора Конев как бы между прочим заметил, что на войне неточность даже в мелочах непростительна. Этот случай помог мне еще раз убедиться, что самым главным для командующего фронтом было дело.

Войска Степного фронта продолжали успешно наступать, не оставляя противнику никакой надежды на длительное удержание Левобережной Украины. Учитывая это обстоятельство, Ставка Верховного Главнокомандования по мере необходимости усиливала фронт. В первых числах сентября из резерва Ставки фронту была передана 31-я армия генерала М. Н. Шарохина. Тогда же в состав фронта были включены еще две общевойсковые армии: из Воронежского фронта 5-я гвардейская генерала А. С. Жадова, из Юго-Западного фронта — 46-я генерала В. В. Глаголева. Число заявок из сухопутных войск на авиационную поддержку резко подскочило вверх. Принимать в эти дни заявки и решать вопрос об удовлетворении просьб общевойсковых командиров чаще всего приходилось мне, так как генерал Горюнов большую часть времени находился либо на КП фронта, либо на аэродромах. Удовлетворить же все заявки командиров на авиационную поддержку не представлялось возможности, поэтому я руководствовался в таких случаях простым соображением. С утра узнавал, в какой общевойсковой армия находился генерал Конев. Если туда же выезжал генерал Горюнов, нетрудно было сделать вывод: там в данный момент решалась судьба сражения, на это направление и следовало сосредоточить основные силы авиации.

5 сентября по данным воздушной разведки стало известно, что крупные автоколонны противника отходят от

Краснограда на Днепропетровск и через Полтаву на Кременчуг. Об этом немедленно было доложено командующему фронтом, а затем Ставке. Генерал Конев приказал наносить удары по отступавшим вражеским войскам с воздуха. В тот же день и из Ставки поступило распоряжение: "Силами авиации разрушить железнодорожные и автомобильные мосты через Днепр у Днепропетровска и Кременчуга". Таким образом, воздушной армии предстояло одновременно решать две важные задачи, требовавшие различного подхода к их выполнению.

На разгром и дезорганизацию отступавших войск врага были направлены крупные группы штурмовиков и истребителей, а вот чтобы разрушить мосты, нам пришлось разрабатывать специальный план. Дело в том, что для обеспечения более или менее безопасного пролета к ним бомбардировщиков и истребителей предварительно надо было блокировать вражескую авиацию на полевых аэродромах Карловка, Ланная, Красноград. Это боевое задание предстояло выполнять группам штурмовиков из авиакорпуса Рязанова и ночным бомбардировщикам из дивизии Чанпалова.

Первыми приступили к выполнению боевой задачи чанпаловцы. В течение всей ночи на 8 сентября, вылетая группами по 15 самолетов в каждой, они забрасывали вражеские аэродромы мелкими осколочными бомбами и ампулами с воспламеняющейся жидкостью. На всех трех аэродромах возникли пожары. С рассветом 8 сентября к штурмовке аэродромов приступили группы самолетов Ил-2. При наши летчики сразу же обнаружили, что на стоянках осталось всего лишь несколько "мессеров", основную же массу самолетов немцы успели перебазировать за Днепр.

Хотя открытие было не из приятных, тем не менее воздушный путь к днепровским мостам в районе Днепропетровска был расчищен. На выполнение задания по уничтожению вылетели две группы бомбардировщиков Пе-2, возглавляемые командиром полка Новиковым и командиром эскадрильи Скоробогатовым. Их сопровождали 28 истребителей под командованием старшего лейтенанта Кожедуба. На высоте 4000 метров бомбардировщики перешли в пикирование, почти одновременно сбросив 54 двухсоткилограммовые авиабомбы. Истребители Кожедуба обстреляли подходы к мостам из пулеметов и визуально зафиксировали пять прямых попаданий авиационных бомб по двум мостам в районе Днепропетровска. Этого было достаточно, чтобы на какое-то время прервать поток военных грузов противника через Днепр.

Бомбовые удары по днепровским мостам в районе Кременчуга наносились дважды — 21 и 24 сентября — в более трудных условиях, при противодействии 5 зенитных батарей и истребителей противника. Однако и здесь нашим бомбардировщикам (группы Пе-2 возглавляли командиры авиаполков подполковник Новиков и майор Тюриков) удалось достигнуть успеха. По данным авиаразведки, каждый из двух мостов — железнодорожный и автомобильный — был поражен двумя прямыми попаданиями авиабомб. Оба моста получили значительные повреждения и на несколько дней оказались выведенными из строя.

Так для 5-й воздушной армии началась борьба за Днепр. Удары с воздуха по мостам у Днепропетровска и Кременчуга и их частичное разрушение были, разумеется, лишь небольшим прологом будущего гигантского сражения на земле, на воде и в воздухе, но так или иначе, если иметь в виду, что переправы на Днепре бомбили летчики не только нашей, но и других воздушных армий, определенные основания утверждать, что битва за Днепр началась, уже имелись.

Знакомясь со сводками Совинформбюро, получая оперативные данные об успешном продвижении вперед войск Степного, Воронежского, Центрального и других фронтов, мы у себя в армейском штабе все чаще измеряли по карте расстояние от линии фронта до Днепра. Отдаленность базирования авиационных соединений в определенной мере отрицательно сказывалась на боевых действиях нашей авиации. Для устранения этих неудобств, для обеспечения непрерывной поддержки, прикрытия наземных войск с воздуха нам приходилось до предела уплотнять и без того перенасыщенный график вылетов групп. Настроение у летного состава, инженеров, техников, вооруженцев было по-настоящему боевое. Все трудились, как говорится, не покладая рук, никто не сетовал на перегруженность, усталость.

Такому боевому настрою способствовала непрерывно проводимая партийно-политическая работа. По мере освобождения территории Левобережной Украины и приближения советских войск к Днепру она приобретала все большую целеустремленность, предметность. На новые боевые подвиги весь состав нашей воздушной армии вдохновляли радостные сообщения об освобождении от фашистской тирании советских сел и городов, людей, переживших тяжелейшие годы и месяцы вражеской оккупации. А таких сообщений с каждым Днем поступало все больше и больше.

19 сентября войска Степного фронта освободили Красноград. В связи с этой победой ряду наиболее отличившихся соединений было присвоено почетное наименование Красноградских. Такой чести удостоилась и 292-я штурмовая авиадивизия генерала Ф. А. Агальцова. Этому знаменательному событию радовался весь личный состав воздушной армии.

Еще большую радость и вдохновение вызвал у всех воинов 5-й воздушной приказ Верховного Главнокомандующего в честь освобождения Полтавы. Город освободили 23 сентября, и в приказе в числе особо отличившихся в боях за освобождение Полтавы войск, которым объявлялась благодарность, были названы войска генерал-лейтенанта авиации С. К. Горюнова. Две наши авиационные дивизии — 266-я штурмовая полковника Ф. Г. Родякина и 294-я истребительная подполковника И. А. Тараненко — тем же приказом были удостоены почетного наименования Полтавских. Во всех авиачастях армии состоялись массовые митинги, на которых авиаторы клялись громить ненавистного врага еще более решительно, ответить на благодарность Верховного Главнокомандующего новыми боевыми успехами. Так и делали.

Вслед за Полтавой настала очередь освобождения от оккупантов Кременчуга, одного из важных пунктов обороны врага перед выходом войск Степного фронта непосредственно к Днепру. Для немецко-фашистской армии Кременчуг в те дни имел большое значение, как важный узел коммуникаций на левом берегу Днепра. Гитлеровское командование спешило эвакуировать основные силы своих войск на Правобережье, за водный рубеж, а для этого стремилось хотя бы на непродолжительное время удержать Кременчуг за собой. Перед советскими войсками в этих условиях стояла задача не только как можно быстрее сломить сопротивление врага на подступах к Днепру, но и не дать захватчикам возможности организованно переправиться через реку. Частично выполнении этой задачи было возложено командующим фронтом на авиацию.

Тесное взаимодействие групп авиаторов позволило наземным войскам успешно отразить в районе Кременчуга несколько яростных контратак противника. Бомбардировщики авиаполков Тюрикова и Новикова повторно вывели из строя в районе города железнодорожный мост через Днепр. Истребители авиаполков Обозникова и Золотова сбили в воздушных боях над Кременчугом 15 вражеских самолетов. Два "фокке-вульфа" уничтожил лейтенант В. М. Иванов. Тогда же, по существу в самом начале битвы за Днепр, группа штурмовиков Т. Бёгельдинова, действовавшая под прикры- тием восьмерки "яков" С. Карнача, разрушила автотранспортный мост, прервав тем самым организованный отход гитлеровцев и отвод боевой техники противника на западный берег реки.

Наступил октябрь сорок третьего года. Реже выдавались ясные, солнечные дни. Затяжные осенние дожди и сокращение светлого времени суток все больше ограничивали применение авиации в боях. Однако командование фронта не отказывалось от ее постоянного использования в ходе наступления для активной поддержки наземных войск, в неимоверно трудных условиях переправлявшихся на западный берег реки и занимавших там плацдармы, нацеленные на продолжение наступления.

Войска Степного фронта по-прежнему развивали успех. Ставка Верховного Главнокомандования уделяла Степному фронту огромное внимание, постоянно наращивала его силы. Так, в первых числах октября в его состав были включены еще две общевойсковые армии -52-я генерала К. А. Ко-ротеева и 4-я гвардейская генерала И. В. Галанина. В те же дни большое подкрепление получила и наша 5-я воздушная армия. Под командование генерал-лейтенанта авиации С. К. Горюнова в дополнение к имевшемся в армии авиасоединениям был передан из резерва ВГК 7-й истребительный авиакорпус генерала А. В. Утина. Корпус состоял из двух дивизий — 205-й и 304-й, в каждой из которых тогда было по 94 истребителя.

С новым комкором генерал-майором авиации А. В. Утиным и начальником политотдела 7-го истребительного авиакорпуса полковником В. И. Смирновым я познакомился в домике у командарма. Сергей Кондратьевич болел. Незадолго до того в результате автомобильной катастрофы он сломал ногу, поэтому принимал представителей истребительного авиакорпуса лежа на койке.

Я пришел с некоторым опозданием, уже после официального доклада генерала Утина о боевом составе корпуса. Теперь гости сидели за столом. Виктор Иванович Смирнов увлеченно рассказывал о лучших летчиках корпуса. С особой теплотой говорил о командире звена Герое Советского Союза старшем лейтенанте Н. Д. Гулаеве, о большом боевом опыте и мастерстве полковника М. Г. Мачина и других. Я на всякий случай записал эти фамилии в блокнот.

— Люди у нас очень хорошие, драться с врагом умеют. Одним словом, не подведут, — закончил свое сообщение полковник Смирнов.

Генерал Утин в основном согласился с характеристикой, которую дал летному составу корпуса полковник Смирнов, но в то же время отметил, что в частях корпуса есть и молодые летчики, не обладающие достаточным боевым опытом, — их надо учить.

Докладывая свое мнение о летном составе, комкор встал. Вслед за ним поднялся и полковник Смирнов. Я невольно залюбовался ими. Оба высокие, стройные — богатыри! У первого на груди был орден Ленина, у второго — два ордена Красного Знамени. Видно, обоим пришлось уже изрядно повоевать. Высокие боевые награды свидетельствовали, что воевали командир и политработник смело, отважно, от пуль и снарядов за чужие спины не прятались. На фронте такие качества ценились превыше всего.

Прежде чем попрощаться с командиром и начальником политотдела 7-го истребительного авиакорпуса, генерал С. К. Горюнов напомнил им, что устраиваться на аэродромах долго не придется. Командующий фронтом приказал всемерно усилить помощь с воздуха войскам 7-й гвардейской армии генерала М. С. Шумилова по удержанию плацдарма на правом берегу Днепра у населенного пункта Домоткань. Немцы там беснуются, стараются сбросить гвардейцев в реку, непрерывно контратакуют, поэтому не исключено, что помогать шумиловцам придется и истребителям 7-го авиакорпуса. В самом конце встречи командарм сообщил, что утром на НП Шумилова будут командиры корпусов Рязанов, Подгорный и Полбин. Приедут туда также заместитель командующего воздушной армией В. И. Изотов и начальник оперативного отдела штаба С. Н. Гречко.

Получил разрешение выехать на КП 7-й гвардейской армии для первого знакомства с обстановкой и генерал Утин.

Утром 8 октября, еще до рассвета, все были в сборе на КП 7-й гвардейской армии. С ее командующим Михаилом Степановичем Шумиловым я однажды уже встречался под Харьковом. Запомнились его мощная фигура, крупная, наголо побритая голова и строгий взгляд серо-голубых глаз. Прошло совсем немного времени, но тогда, под Харьковом, генерал, как мне показалось, выглядел гораздо моложе, живее и энергичнее. Теперь же его лицо было усталым, под глазами набухли синеватые мешки. Я знал, что войска 7-й гвардейской первыми из состава армий Степного фронта форсировали Днепр и заняли на его правом берегу плацдарм. Удержать этот тогда еще совсем небольшой участок правобережной земли было неимоверно трудно, но необходимо — любой ценой, как говорили на фронте. А цена — это жизни бойцов, командиров, политработников. И конечно же, генерал переживал.

Подумалось: "Первым всегда трудно". Вслух эту мысль продолжил сам Михаил Степанович. Знакомя авиаторов с обстановкой на плацдарме, он сказал, что, положение очень тяжелое, что 25-й гвардейский стрелковый корпус на западном берегу Днепра прямо-таки задыхается от непрерывных контратак врага. Десантникам на плацдарме крайне необходима помощь авиации. Такого адского огня, какой противник обрушивает на плацдарм, по словам Шумилова, ему не приходилось видеть даже под Сталинградом. Командарм знал, о чем говорил.

Накануне мы у себя в оперативной группе первого эшелона 5-й воздушной армии уже разработали план поддержки с воздуха стрелкового корпуса, сражавшегося на плацдарме. Так что, как только на КП 7-й гвардейской прилетел командующий фронтом Конев, в воздухе появились первые группы наших бомбардировщиков и штурмовиков под прикрытием истребителей. С восходом солнца плацдарм с каждой минутой все больше превращался в огромный кипящий котел. Ожесточенные бои шли на земле и в воздухе.

Генерал Конев вместе с командармом Шумиловым спустились к самому урезу днепровской воды. Я тоже пошел вслед за ними, чтобы в случае необходимости получить срочные указания. Отсюда, с левого берега, до плацдарма было примерно метров семьсот. Однако рассмотреть, что там происходило, практически не было возможности. Все кипело от тысяч авиабомб, снарядов и мин.

Когда генералы Конев и Шумилов вернулись от реки в расположение КП (это было совсем рядом, всего в нескольких десятках метров от берега), ведущий группы штурмовиков капитан Лыков, самолеты которого только что штурмовали вражеские артбатареи у населенного пункта Мишурин Рог, доложил по радио командиру корпуса Рязанову: "В двух километрах юго-западнее Бородаевка вижу колонну танков и автомашин. Держат курс к плацдарму. Разрешите штурмовать?"

Доклады Лыкова услышал генерал Конев и крикнул в сторону Рязанова:

— Штурмовать и сжечь немедленно! К плацдарму ни в коем случае не пропускать!..

Первой скопление вражеских танков и автомашин штурмовала группа "илов" капитана В. М. Лыкова, вслед за ней мощный удар нанесла группа Г. Т. Красоты, и завершила штурмовку группа Н. А. Евсюкова. В результате было сожжено 7 танков и больше десятка автомашин противника. Не менее интенсивный удар нанесли по двигавшейся в сторону плацдарма колонне немецко-фашистских танков и автомашин группы бомбардировщиков корпуса Полбина. плацдарму удалось прорваться лишь жалким остаткам колонны, да и те были разгромлены гвардейцами стрелкового корпуса при первой же попытке контратаковать позиции советских войск на правом берегу Днепра. Когда бомбардировщики выполняли это боевое задание, мне довелось стать свидетелем несколько необычного разговора между Коневым и Полбиным. Они стояли возле окопа, полуприкрытого кустарником. Полковник Полбин называл командующему фронтом фамилии ведущих групп бомбардировщиков Пе-2, или, как он говорил, "пешек", которые пикировали так низко, что казалось, вот-вот зацепятся за землю.

— Наши экипажи закончили работу, товарищ командующий, — доложил Иван Семенович, когда последняя группа пикировщиков направилась на свой аэродром.

— Вижу, полковник, вижу, — чуть задумчиво произнес Конев. — Действуют ваши бомберы смело. Это похвально, только…

Далее генерал Конев обратил внимание комкора на то, что бомбы, сброшенные серией с пикирующего бомбардировщика, как правило, взрываются на небольшой площади, по существу в одной точке. Таким способом хорошо разрушать мосты и переправы, а бить в одну точку на поле боя невыгодно.

— Или это вам нравится, полковник? — спросил Конев.

— Нет, товарищ командующий, не нравится, — быстро ответил Иван Семенович и стал рассказывать о том, что начальнику инженерной службы корпуса дано задание переоборудовать схему электросбрасывателя бомб на Пе-2. Работа по изменению схемы подходит к концу. Через два-три дня можно будет провести испытание. По расчетам инженеров, после изменения схемы сбрасывателя бомбы будут взрываться не в одной точке, а с интервалом в 200 метров одна от другой. Эффективность бомбометания при этом в несколько раз увеличится.

— Ну что ж, подождем результатов вашего эксперимента, — выслушав Полбина, сказал генерал Конев. — Только не затягивайте это дело надолго, война не ждет…

Через три дня здесь же, в районе плацдарма, новый способ бомбометания с пикирования был испытан и дал очень хороший результат: с изменением схемы электросбрасывателя поражаемая осколками авиабомб площадь значительно увеличилась.

Несколько дней спустя, поддерживая с воздуха войска 7-й гвардейской армии на днепровском плацдарме, боевые группы бомбардировщиков во главе с ведущими комдивами Грибакиным, Кобышем, командирами полков Новиковым и Тюриковым, а также самим комкором Полбиным впервые применили новый способ бомбометания с пикирования с повторным заходом Пе-2 на цель. Тактическая новинка оказалась неожиданной для гитлеровцев, дала высокий результат. Впоследствии этот метод бомбометания, названный "вертушкой" Полбина, получил широкое распространение в большинстве воздушных армий. Он давал возможность летчикам-бомбардировщикам не только дважды за один вылет наносить удары с пикирования, но и в необходимых случаях также вступать в бой с фашистскими истребителями, отражать их нападение.

Ко времени битвы за Днепр завершили отработку нового тактического приема и штурмовики генерала Рязанова, назвав его "замкнутый круг". При поддержке с воздуха войск 7-й гвардейской армии на плацдарме летчики в полной мере убедились, что штурмовка новым способом, то есть путем образования над наземными целями "замкнутого круга" из 8-10 самолетов, гораздо эффективнее и безопаснее, чем разрозненные удары по избираемым каждым летчиком целям. Построение в "замкнутый крут" позволяло штурмовикам в течение 25–30 минут наносить непрерывные удары по врагу и одновременно, когда было необходимо, успешно отражать атаки фашистских истребителей. Особенно умело применяли штурмовку "замкнутым кругом" группы ведущих Я. К. Минина, М. И. Степанова, И. К. Джинчарадзе и Г. П. Александрова. Помогая наземным войскам отражать танковую контратаку врага в районе Корнилова, они в течение часа сожгли 9 "тигров" и "пантер" и заставили противника отказаться от повторных контратак на этом направлении.

Там же, в районе плацдарма, впервые вступили в дело истребители типа "Аэрокобра" 7-го авиакорпуса генерала А. В. Утина. Сначала в воздухе появились две восьмерки, ведомые майором Гореглядом и капитаном Ефимовым. Убедившись, что вражеских самолетов поблизости нет, обе группы с ходу атаковали артиллерийские позиции противника, открыв по ним огонь из скорострельных пушек. Атака оказалась удачной, фашистские артбатареи замолчали, что позволило нашим наземным войскам улучшить свои позиции. Через несколько минут истребители Горегляда и Ефимова над Днепром сменила группа Героя Советского Союза Н. Д. Гулаева. Как раз в этот момент в район плацдарма прришла восьмерка "мессеров". Цель у "мессеров" была, видимо, такая: отвлечь на себя советские истребители и тем самым очистить небо для беспрепятственного прохода "юнкерсов".

Гулаев атаковал и сбил одного "мессершмитта". Вслед за ним в атаку на вражеские истребители ринулись было и ведомые лейтенанта, но он строго предупредил по радио:

В бой не вступать! Смотреть за бомберами — должны появиться…

И не ошибся. К плацдарму в самом деле подходила группа "юнкерсов". Ведомый Гулаева лейтенант Задирака стремительно со стороны солнца атаковал и сбил ведущего группы "юнкерсов". Фашистские бомбардировщики шарахнулись в стороны, строй их рассыпался. С КП 7-й гвардейской армии нам было видно, как первой же пулеметной очередью Гулаев зажег второй "юнкерс", а когда выходил из атаки, на него набросились сразу четыре "мессера". Выручил его ведущий второй пары Бучкин. Он выскочил вперед и закрыл самолет Гулаева. Командующий фронтом и командир 7-го истребительного авиакорпуса остались довольны действиями воздушных бойцов на "Аэрокобрах".

Отважно дрались в тот день с фашистскими стервятниками над плацдармом и группы истребителей 4-го авиакорпуса во главе с ведущими Н. И. Ольховским, Н. И. Леоновым, Н. С. Артамоновым, К. А. Евстигнеевым и В. М. Ивановым. Они смело ввязывались в воздушные бои с "мессерами" в "юнкерсами", оберегая наземные войска от бомбардировок, сбили несколько самолетов противника.

Объединенными усилиями артиллерии, стрелковых войск, и "катюш", авиации активность противника вокруг плацдарма была преодолена, танковые контратаки врага все чаще захлебывались и к исходу дня значительно ослабли. Плацдарм у Бородаевки был удержан нашими войсками. На следующий день началось его расширение.

В авиационной поддержке войск, действовавших на плацдарме, далеко не все обошлось без срывов и промахов — война есть война. Кто в этом был виноват больше, кто меньше, судить трудно, но впоследствии основная вина была воз- ложена на штаб 4-го истребительного авиакорпуса генерала Подгорного.

Попытаюсь последовательно рассказать о том, что произошло.

Где-то во второй половине боевого дня к плацдарму со стороны Александрии направились одновременно четыре группы "юнкерсов" по 18 самолетов в каждой. Бомбардировщики шли под прикрытием большого количества "мессеров".

Иван Дмитриевич Подгорный первый обнаружил приближение вражеской авиации. Стал вызывать на связь группу истребителей Кожедуба, которая согласно плану-графику должна была находиться в это время в воздухе.

— Я здесь, подхожу к плацдарму, — отозвался ведущий.

— А где ваша группа? Почему ее не видно?

— Я и сам ее не вижу, — послышалось в ответ. — Вероятно, ввязались в бой с "мессерами"…

У Ивана Кожедуба тогда еще не было достаточного командирского опыта, и по его голосу, прозвучавшему по радио, нетрудно было попять, что отважный летчик явно обескуражен случившимся.

— Немедленно атакуйте бомбардировщиков! — приказал Подгорный.

— Понял. Противника вижу, атакую, — ответил Кожедуб и один ринулся в атаку против "юнкерсов".

Пока командир корпуса связывался со своим штабом и требовал выслать по тревоге усиление, Кожедуб сбил одного "лапотника", но большего сделать не мог.

Армада фашистских бомбардировщиков приближалась к плацдарму. Воздушная обстановка с каждой секундой усложнялась. Казалось, уже ничто не спасет войска на плацдарме от прицельного бомбометания "юнкерсов". И тут показались штурмовики. Группа "илов" во главе с ведущим капитаном Д. А. Нестеренко по команде с земли, несмотря на то что "горбатых" было в два-три раза меньше, чем вражеских бомбардировщиков, с ходу вступила в бой и заставила немцев обороняться, отказавшись от прицельного бомбометания по наземным целям.

Воздушный бой между "илами" и "юнкерсами" продолжался недолго — минут пять. Восемь Ю-87 были сбиты и, объятые пламенем, упали в районе Бородаевки. Остальные, сбросив бомбовый груз как попало, поспешили убраться восвояси.

Пока "илы" дрались с "юнкерсами", командующий фронтом генерал Конев молчал, наблюдая за воздушной схваткой, а как только бой закончился, повернулся к Подгорному и строго предупредил его:

— Сегодня я недоволен вами, товарищ Подгорный. Так и передайте своему командующему Горюнову. И для себя сделайте вывод, иначе будем ссориться.

Пришлось Ивану Дмитриевичу проглотить эту горькую пилюлю. Ну а вслед за тем последовали необходимые выводы: начальник штаба корпуса полковник Коробко, не сумевший своевременно выслать усиление, в тот же день был от-странен от занимаемой должности. Его заменил полковник Простосердов, были приняты и другие организационные меры.

Как-то уже после форсирования нашими войсками Днепра я встретился с Иваном Дмитриевичем Подгорным, чтобы передать ему указание командарма Горюнова о подготовке авиачастей к перебазированию на Правобережную Украину.

— Ну что ж, самая пора перебираться на правый берег, — сказал комкор в ответ на переданное мною распоряжение. — А то моим бойцам стало далековато летать. Кстати, у меня есть кое-какие задумки…

Я попросил Ивана Дмитриевича рассказать о его задумках. Он взял чистый лист бумаги, привычно начертил на том занятые вражеской авиацией аэродромы, а несколько восточнее, тоже на правом берегу Днепра, наметил, где, по его мнению, должны располагаться наши аэродромы. Не отводя взгляда от чертежа, заметил, что немцы, как он предполагает, попытаются совершать налеты на наши наземные войска крупными силами бомбардировочной авиации, для чего и сосредоточили в полосе наступления войск нашего фронта большое количество "юнкерсов". Встречать же их целесообразней не восьмерками истребителей, а всякий раз целым полком, в некоторых случаях даже двумя полками.

Суть задумки генерала Подгорного сводилась к тому, чтобы в штабах точно рассчитать, с учетом педантичности немецких генералов, через какие промежутки времени вражеские бомбардировщики могут совершать массированные налеты. По подсчетам самого Ивана Дмитриевича, для подготовки каждого налета гитлеровцам требовалось примерно 2 часа 40 минут.

Я внимательно выслушал генерала и высказал свое опасение: при всей тщательности расчетов немецкая педантичность может не сработать, а поднимать напрасно целый полк истребителей — дело непростое. Однако Подгорный не отказался от своего замысла и вскоре после перебазирования на правобережный аэродром осуществил его. Умело наращивая силы истребителей в воздухе к моменту подхода вражеских бомбардировщиков, авиадивизии 4-го истребительного корпуса быстро добились такого положения, что немецко-фашистская авиация очень неохотно стала вступать в воздушные бои, при обнаружении в воздухе большого числа советских истребителей старалась побыстрее уйти от боевого соприкосновения с ними. Таким образом, моральный дух немецких летчиков был сломлен.

Немалую роль сыграл в этом отношении специальный резерв командира авиакорпуса — группа "яков" под кодовым названием "Меч", которой командовал майор Матвей Зотов. Группа поднималась в воздух в наиболее ответственные моменты воздушных схваток, неоднократно вступала в бои с численно превосходящими силами вражеской авиации и одерживала победы. За сравнительно короткий период боев на Правобережной Украине летчики-истребители группы "Меч", возглавляемые Матвеем Зотовым, незадолго до того ставшим Героем Советского Союза, сбили без малого около 50 немецко-фашистских самолетов.

В те же дни высоких боевых результатов достигли летчики 1-го бомбардировочного авиакорпуса и летчики-истребители 7-го авиакорпуса. Только за один вылет в район железнодорожной станции Александрия 20 октября 1943 года группы бомбардировщиков и прикрывавших их истребителей сбили в общей сложности 13 фашистских стервятников. Армейская газета "Советский пилот" писала тогда о "комбинированном бое" наших бомбардировщиков истребителей с "юнкерсами", назвав фамилии его главных героев — И. С. Полбина, С. П. Тюрикова, П. А. Плотникова и командира группы истребителей майора Носова. Командующий войсками фронта генерал И. С. Конев объявил всем летчикам-бомбардировщикам благодарность, а Ивану Семеновичу Полбину вскоре было присвоено воинское звание "генерал-майор авиации".

До самой границы

Кировоград — Корсунь-Шевченковский. — Окружение и разгром врага. — В честь 5-й воздушной. — Рассекающий удар. — Прыжок через Днестр. — Семь салютов за одну операцию. — Бои над границей. — Еще удары по аэродромам противника. — Севернее Ясс — Впереди Румыния

Отгремели бои за освобождение Александрии, Знаменки, Черкacc и многих других городов Правобережной Украины в полосе наступления нашего фронта, с 20 октября переименованного во 2-й Украинский. На ряде участков установилось затишье. Мы в штабе подводили итоги авиационного наступления. Они были довольно внушительными. Радовало, что боевые успехи авиаторов высоко оценены и командованием фронта, и Верховным Главнокомандованием. За смелость и отвагу, проявленные в боях с авиацией врага, за активную поддержку с воздуха наступавших наземных войск многие летчики, штурманы и другие члены экипажей боевых машин удостоились высоких правительственных наград. 294-я истребительная дивизия полковника И. А. Тараненко второй раз получила почетное наименование и стала назы- ваться Полтавско-Александрийской. За героизм летного состава, проявленный в боях над Днепром, наименование Черкасской было присвоено 304-й истребительной авиадивизии полковника И. К. Печенко. К прежнему названию 312-й ночной бомбардировочной авиадивизии прибавилось почетное наименование Знаменская. Несколько авиачастей армии, особо отличившихся в период боев за Днепр, стали орденоносными.

Накануне нового, 1944 года мне было приказано срочно прибыть к начальнику штаба фронта генералу М. В. Захарову. Сразу подумалось: "Наверное, затишье кончилось, снять будем наступать".

Матвей Васильевич принял меня без промедления. Внимательно выслушав доклад о боевом состоянии воздушной армии, и материально-технической обеспеченности ее частей в соединений, поинтересовался ходом работы по оборудованию новых аэродромов на правом берегу Днепра. В свою очередь сообщил о подготовке фронтом Кировоградской наступательной операции, ознакомил меня с некоторыми деталями плана ее проведения. Затем сразу же поставил задачу — немедленно приступить к разработке соответствующего плана авиационного наступления с учетом, как он выразился, дальнейшего продвижения войск на запад. Одновременно потребовал решительным образом улучшить воздушную разведку, не только следить за полем боя и тактической глубиной вражеской обороны, но и во избежание внезапных контрударов противника почаще заглядывать в его оперативную глубину. Из указаний начальника штаба фронта вытекало, что времени на подготовку наступательной операции дано немного, поэтому все должно выполняться в ускоренном, напряженном темпе.

Работать пришлось всю ночь. Часам к 6 утра план авиационного наступления и мероприятия по усилению воздушной разведки были в основном подготовлены. Для помощи наземным войскам при прорыве вражеской обороны намечалось привлечь до 200 боевых самолетов, а остальные — более 500 планировалось использовать для авиационной поддержки ввода в прорыв 5-й гвардейской танковой армии и для содействия развитию наступления общевойсковых армий на главном направлении, соединениям которых, по замыслу фронтового командования, предстояло наступать в обход Кировограда с севера и юга по сходящимся направлениям, с тем чтобы окружить и уничтожить кировоградскую группировку врага.

Не теряя времени, в седьмом часу утра мы доложили проекты подготовленных нами документов командующему воздушной армией.

Во второй половине дня план получил "добро" фронтового командования. И вскоре в авиационных частях и соединениях развернулась широкая подготовка к участию в Кировоградской операции. Большинство авиационных частей перебазировались на новые передовые аэродромы, подготовленные к тому времени инженерными подразделениями и батальонами аэродромного обслуживания. На них своевременно и в полном объеме были завезены горючее, боеприпасы, продовольствие. Начальник тыла армии генерал П. М. Тараненко в ходе подготовки к операции вновь проявил себя прекрасным знатоком дела и способным организатором. Были развернуты новые пункты управления авиацией. Несмотря на сжатые сроки подготовки, командиры и штабы авиасоединений сумели в полном объеме отработать вопросы взаимодействия с наземными войсками.

Как всегда, большое внимание было уделено политическому обеспечению авиационного наступления. Сформированные из офицеров-коммунистов управления, политотдела и штаба оперативные группы выехали в авиакорпуса и дивизии и непосредственно на местах оказывали командирам и политорганам деловую помощь в развертывании партийно-политической работы, особенно среди летного состава.

Кировоградская операция началась 5 января 1944 года. Стремясь во что бы то ни стало удержать город, немецкие войска упорно сопротивлялись. Ожесточенные бои велись на земле и в воздухе. Группы, а нередко целые полки наших бомбардировщиков, штурмовиков и истребителей непрестанно помогали наземным войскам отражать танковые и пехотные контратаки врага, громили артиллерию противника, уничтожали возведенные гитлеровцами вокруг города укрепления. На четвертый день боев Кировоград был освобожден. Личный состав 5-й воздушной армии в числе других объединений получил благодарность Верховного Главнокомандующего. Тем же приказом от 8 января за отличие в боях за освобождение Кировограда 1-му штурмовому авиакорпусу, 1-й гвардейской бомбардировочной авиадивизии, 205-й и 302-й истребительной авиадивизиям были присвоены наименования Кировоградских. За время Кировоградской операции в интересах наземных войск нашей воздушной армией было произведено без малого 6 тысяч самолето-вылетов, в воздушных боях сбито 242 вражеских самолета.

Отлично действовали воздушные разведчики, что позволяло своевременно вскрывать и уничтожать скопления танков, пехоты врага. В ходе боев командующий 7-й гвардейской армией генерал М. С. Шумилов своим приказом за образцовое выполнение боевых заданий наградил ведущего группы воздушных разведчиков лейтенанта Ю. М. Балабина наручными золотыми часами. Генерал Шумилов отметил и других участвовавших в воздушной разведке летчиков-штурмовиков. Среди них С. Е. Володин, Н. Т. Пушкин, II. Т. Елисеев, В. М Лыков, А. А. Фаткулин.

Такое внимание общевойскового командования к трудной и опасной работе воздушных разведчиков вдохновляло наших летчиков на еще лучшее выполнение боевых заданий.

Вскоре после освобождения Кировограда, еще до завершения Кировоградской наступательной операции, войскам 2-го Украинского фронта в директиве Ставки ВГК от 12 января было приказано готовиться к новой боевой операции, еще более крупной по своим масштабам, названной впоследствии Корсунь-Шевченковской. Это распоряжение, естественно, распространялось и на нашу воздушную армию, входившую в состав войск фронта.

Как я узнал в оперативном управлении фронтового штаба, срочность такого требования Ставки ВГК диктовалась насущной необходимостью.

Известно, что, форсировав Днестр, войска 1-го и 2-го Украинских фронтов в боях за освобождение Правобережной Украины к середине января продвинулись далеко на запад, но между фронтовыми флангами все еще оставалась у Днепра, в районе Канева, крупная группировка вражеских войск. Немецко-фашистское командование стремилось во что бы то ни стало удержать Корсунь-Шевченковский выступ и не дать возможности двум нашим фронтам сомкнуть свои смежные фланги, что мешало продвижению советских армий к реке Южный Буг. В связи с этим Ставка приказала: окружить и уничтожить группировку противника в Звенигородско-Мироновском выступе путем смыкания левофланговых частей 1-го Украинского фронта и правофланговых частей 2-го Украинского фронта в районе Шполы, чем создать возможность для развития удара и выхода на Южвый Буг.

В этой операции, по замыслу Ставки, наряду с общевойсковыми и танковыми армиями двух фронтов должны были участвовать две воздушные армии-5-я и 2-я.

Январь в том году на Украине выдался не по-зимнему теплым. От растаявшего снега и начавшихся затем дождей грунтовые дороги и полевые аэродромы раскисли. Несмотря на ненастье, нам, однако, удалось довольно быстро перебазировать части 1-го штурмового и 7-го истребительного авиакорпусов на отбитый у противника Кировоградский аэроузел, разместить по 3–4 полка на каждом аэродроме с улучшенными взлетными полосами.

— Тесновато, но ничего — в тесноте не в обиде, — заметил в связи с этим генерал Горюнов. — Главное — удобнее и ближе к фронту.

Немецко-фашистская авиация, по данным нашей воздушной разведки, базировалась теперь на аэродромах Умани, Первомайска, Вознесенска и Николаева.

Боевые действия 5-й воздушной армии в ходе предстоявшей Корсунь-Шевченковской операции, как обычно, планировались на основе директивных указаний командования 2-го Украинского фронта. А в директиве командующего говорилось: главный удар нанести севернее Кировограда смежными флангами 4-й гвардейской и 53-й армий, силами 14 стрелковых дивизий при поддержке авиации; 5-то гвардейскую танковую армию ввести в сражение в полосе 53-й армий с задачей завершить прорыв обороны противника и, стремительно развивая наступление, к исходу второго дня выйти в район Шполы, в дальнейшем овладеть Звенигородкой; соединившись с подвижными войсками 1-го Украинского фронта, замкнуть кольцо окружения и вместе с 53-й армией образовать внешний фронт.

Исходя из этого, планом авиационного наступления предусматривалось содействие прорыву вражеской обороны, обеспечение ввода в прорыв танковых армий, прикрытие боевых порядков наших войск, уничтожение авиации противника над полем боя, надежная воздушная разведка. Насчет последнего пункта плана командующий фронтом дал генералу Горюнову специальное указание, которое сводилось примерно к следующему: командующий фронтом должен в любой момент знать, когда и куда двинутся танки противника, неожиданностей не должно быть.

Подготовка к участию в Корсунь-Шевченковской операции в нашей воздушной армии велась, как всегда, быстро, организованно. В этот раз, однако, трудности намного усугублялись плохой погодой: почти постоянно лил дождь, ночью заморозки, днем оттепели. В связи с распутицей возникли серьезные трудности с подвозом боеприпасов, горючего, продовольствия.

В обеспечении армии всем необходимым для нового авиационного наступления большую помощь управлению и штабу оказал представитель Ставки по авиации генерал С. А. Худяков. Опытный авиационный военачальник, отличный знаток дела, в дни подготовки Корсунь-Шевчен-ковской операции он показал себя неутомимым организатором. Его энергии можно было позавидовать. Сосредоточив основное внимание на организации бесперебойного материально-технического обеспечения воздушной армии, Худяков вместе с тем успевал оказывать деловую помощь и нам, штабникам, в планировании наступления и боевого управления авиацией, в организации воздушной разведки.

Подготовка к крупнейшему авиационному наступлению активно велась и в войсках. Штурмовики усиленно учились действиям над полем боя "замкнутым крутом". Истребители авиакорпусов Подгорного и Утина отрабатывали бой парами с наращиванием сил в воздухе до полка, на опыте Сталинградской битвы воздушные бойцы учились вести борьбу с транспортной авиацией противника. Все эти вопросы ведущее место занимали и в партийно-политической работе. В беседах и докладах, на партийных и комсомольских собраниях красной нитью проводилась мысль о том, что предстоит трудная операция и готовность к ее осуществлению должна быть образцовой.

Войска фронта начали наступление рано утром 24 января без привычной и обязательной в подобных случаях авиационной подготовки. Распоряжение командующего фронтом генерала Конева об отмене авиационной подготовки поступило к нам часа за три до начала боевых действий и вызвало у командарма, у нас, оперативников, немалое удивление. Но приказ есть приказ, и мы выполнили его, внеся в график вылетов соответствующие изменения. Несколько позже все пошло по плану.

А я при первой же возможности связался по ВЧ с начальником оперативного управления штаба фронта генералом В. И. Костылевым и попросил его объяснить причину отмены авиационной подготовки. Оказалось все довольно просто. При изучении построения вражеской обороны и последних разведданных командующий фронтом понял, что противник на переднем крае оставил лишь части прикрытия, а основные силы отвел в глубь обороны. В связи с этим генерал Конев решил сберечь с большим трудом завезенные и предназначенные для артподготовки снаряды и поначалу ограничиться только коротким артналетом, после которого сразу же начать наступление передовыми батальонами. Атака эта была внезапной. Передовые части 4-й гвардейской и 53-й армий быстро опрокинули вражеское прикрытие на участке в 16 километров и продвинулись вглубь до 6 километров. Вслед за этим были введены в бой главные силы обеих армий.

Несколько позже на КП воздушной армии мне позвонил командир 1-го штурмового авиакорпуса генерал Рязанов и, как было заранее условлено, коротко сообщил: "Мы с Утиным пошли". Этот своеобразный код означал, что операция развивается успешно и 5-я гвардейская танковая армия, поддерживаемая штурмовой и истребительной авиацией, введена в прорыв. Вскоре такой же сигнал поступил от командира 4-го истребительного авиакорпуса генерала Подгорного, авиачасти которого вместе с 292-й штурмовой авиадивизией Ф. А. Агальцова поддерживали с воздуха наступление 4-й гвардейской армии.

Первые три дня нашей авиации приходилось действовать в условиях, по сути, нелетной погоды. Снег то и дело сменялся дождем. Дождь переходил в снег. Так же неожиданно возникали заморозки, приводившие к обледенению взлетных полос. В этих случаях бомбардировщики авиакорпуса генерала Полбина какое-то время не имели возможности подниматься в воздух, что мешало массированному использованию авиации.

Наиболее сильные бои на земле и в воздухе развернулись с 27 января, когда погода улучшилась. К этому времени немецко-фашистское командование, оценив серьезную угрозу своим войскам в районе Канев, Звенигородка, Шпола, Смела, стало спешно концентрировать силы для срыва наступления войск двух Украинских фронтов.

Попытка врага перегруппировать войска для контрудара своевременно была вскрыта нашими воздушными разведчиками. Так, 27 января разведчики-штурмовики капитаны Б. В. Лопатин и Д. А. Нестеренко обнаружили сосредоточение крупных сил пехоты и танков противника в районе Ново-Миргород, Лебедин, Толмач и Вязовка. Эти разведданные были незамедлительно доложены командованию фронта. Мы ознакомили с ними также начальников штабов 4-й гвардейской, 53-й армий и 5-й гвардейской танковой армии. Тогда же стало известно, что обе вражеские группировки перешли в контрнаступление. Было установлено, что с юга в направлении Писаревки действовали 3, 11 и 14-я немецкие танковые дивизии, а с севера на Оситняжку навстречу своей танковой группировке перешли в контрнаступление 72-я, 389-я пехотные дивизии, полк 57-й пехотной дивизии и части танковой дивизии СС "Викинг". Контрудары врага, как нетрудно было определить, направлялись под основание левого и правого флангов наступавших на Шполу войск 2-го Украинского фронта. Складывалась обстановка, явно неблагоприятная для наших наземных войск. Более того, создавалась угроза, что некоторые наши соединения могут быть отрезаны врагом от основных сил, окружены и разгромлены. Словом, требовалось принять самые решительные меры, чтобы остановить противника, сорвать его замысел.

Погода во второй половине дня установилась хорошая, летная. Основательно подморозило, проглянуло солнце. И генерал Конев не замедлил воспользоваться этим. Улетая на самолете У-2 к танкистам П. А. Ротмистрова, он оставил следующее распоряжение: "Все силы 5-й воздушной армии направить на уничтожение танковой группировки (врага) в районе Лебедин, Толмач, Искреннее. Работу начать с 8 часов 20 минут утра (с рассветом) без доразведки. Командиру корпуса Рязанову управление штурмовой авиацией вести с НП командующего 5-й гвардейской танковой армией".

Глубокой ночью на картах и схемах в рабочей комнате Горюнова в присутствии представителя Ставки по авиация генерала Худякова мы обменялись мнениями, трезво взвесив и оценив опасность каждой из вражеских группировок, наметили практические меры по оказанию помощи нашим армиям с воздуха. Успели также переговорить со всеми командирами авиакорпусов н дивизий, выяснить их наметки по тактике действий авиационных групп.

Проведенная работа позволила командующему воздушной армией уже к рассвету принять окончательное решение и поставить авиасоединениям боевые задачи. Четыре полка штурмовиков Ил-2 из корпуса генерала Рязанова и только что прибывший тогда к нам 611-й штурмовой авиаполк было решено направить на поддержку 5-й гвардейской танковой и 53-й армий. Решили на этом же направлении сосредоточить действия бомбардировщиков 1-го бомбардировочного авиакорпуса и ночных бомбардировщиков. Прикрытие наземных войск, сопровождение штурмовиков и бомбардировщиков, как и прежде, должны были осуществлять истребители 7-го авиакорпуса генерала Утина.

Для поддержки войск 4-й гвардейской армии в распоряжение комдива Агальцова дополнительно выделялись два полка штурмовиков. Боевые порядки гвардейской армии прикрывали и истребители 4-го авиакорпуса генерала Подгорного.

Практическое выполнение разработанного ночью плана началось, как и было приказано, без доразведки. Первыми для нанесения удара по врагу поднялись в воздух группы штурмовиков, возглавляемые капитанами Лопатиным и Нестеренко, которые накануне обнаружили скопления пехоты и танков противника. Под прикрытием группы истребителей они в течение 25 минут сбрасывали на вражеские танки и штурмовые орудия противотанковые авиабомбы, обстреливали гитлеровцев из пушек. Группы Лопатина и Нестеренко сменили над полем боя штурмовики во главе с ведущими Александровым и Одинцовым, их в свою очередь сменили группы Джинчарадзе и Бегельдинова. Так продолжалось в течение всего дня. Дважды за день бомбовые удары по врагу нанесли и пикировщики под командованием Добыша и Грибакина. Одновременно группы истребителей 7-го авиакорпуса вели жаркие воздушные бои с немецкими "мессерами" и "юнкерсами". Над районом Вязовки столь же частые и упорные воздушные бои с авиацией противника вели истребительные части 4-го авиакорпуса. Только в первый период боев, еще до создания внешнего фронта окружения вражеских войск, летчики-истребители 7-го и 4-го авиакорпусов сбили, по обобщенным данным, 75 самолетов противника, в том числе много бомбардировщиков.

Особенно отличилась в те горячие дни эскадрилья истребителей 69-го авиаполка 7-го авиакорпуса под командованием капитана П. И. Ефимова. Прикрывая наземные войска от налетов немецко-фашистской авиации, она за два дня уничтожила четыре вражеских бомбардировщика.

Боевые действия нашей авиации не прекращались и в темное время суток. Каждый раз с наступлением темноты вступали в дело группы самолетов 312-й ночной бомбардировочной авиадивизии. Планируя почти над самой землей, ночники, несмотря на плохую видимость, метко поражали намеченные днем цели.

По поступавшим к нам в штаб оперативным данным мы знали, что так же мужественно дрались с врагом и летчики 2-й воздушной армии и 10-го истребительного авиакорпуса ПВО, поддерживая наступление левофланговых армий 1-го Украинского фронта. Несмотря на различие конкретных боевых задач, цель у летчиков обоих фронтов была одна: как можно активнее помогать нашим войскам, действовавшим на земле, в быстрейшем завершении окружения группировки врага. При этом не менее важно было и защищать свои войска от налетов и бомбардировок фашистской авиации.

Тяжелые испытания выпали на долю наступавших войск 2-го Украинского фронта 27 января, когда противник нанес сильный контрудар по флангам ударной группировки нашего фронта тремя танковыми дивизиями с юга, частями танковой и пехотных дивизий с севера в общем направлении на Оситняжку. Фашистским войскам удалось на время закрыть образовавшуюся в их обороне брешь и отрезать от главных сил фронта прорвавшиеся вперед два танковых корпуса 5-й гвардейской танковой армии. Хотя оба корпуса, несмотря на усложнившуюся обстановку, продолжали выполнять поставленную задачу, создалось крайне тяжелое положение. Командующий фронтом потребовал от 5-й воздушной армии резко изменить разработанный ранее план авиационного наступления: не прекращая поддержки с воздуха продвигавшихся к Звенигородке танковых корпусов, основные силы штурмовой и бомбардировочной авиации перенацелить на помощь наземным войскам по ликвидации вражеского контрудара с флангов. Такое перенацеливание было осуществлено без промедления. На вражеские войска, главным образом на танковые части и соединения противника, действовавшие на флангах нашей ударной группировки, была обрушена серия бомбовых и штурмовых ударов. Сильные, периодически повторяемые бомбежки и штурмовки в значительной мере дезорганизовали немецко-фашистские танковые и пехотные дивизии, чем не замедлили воспользоваться наши наземные войска: под их напором гитлеровцы стали откатываться назад.

В отражении контрудара врага наземным войскам 2-го Украинского фронта по мере необходимости также помогали летчики 2-й воздушной армии. Было подсчитано, что только за пять дней — с 29 января по 3 февраля — авиаторы двух фронтов, оказывая помощь наземным войскам, совершили 2800 боевых самолето-вылетов и в 120 воздушных боях сбили 130 немецких самолетов.

28 января 1944 года войска 1-го и 2-го Украинских фронтов, в частности их танковые силы, почти одновременно вышли в район Звенигородки, и сомкнулось танковое кольцо. Это положило начало окружению многотысячной по своей численности корсунь-шевченковской группировки противника. Впереди предстояли упорные бои по ликвидации окруженной группировки, по отражению попыток немецко-фашистского командования деблокировать ее. Было известно, что вблизи фронта окружения противник располагал крупными силами танков и пехоты. Об этом, в частности, напомнил мне при разговоре по ВЧ начальник оперативного управления фронта генерал Костылев.

— Нет никакой гарантии в том, что немцы не попытаются деблокировать свои войска, — сказал Костылев. — Могут пойти и на большее: попытаться отрезать наши танковые части, прорвавшиеся в район Звенигородки…

Разговор закончился тем, что начальник оперативного управления рекомендовал мне немедленно приступить к разработке плана использования авиации для борьбы с "тиграми" и "пантерами" при отражении вражеских контратак. Мы, разумеется, и сами понимали, что такой план необходим, и уже делали различные прикидки.

Ждать начала контратак долго не пришлось. Утром 1 февраля противник силами четырех танковых дивизий и мотопехоты нанес сильнейший удар по левому флангу 53-й армии и частично по некоторым соединениям 5-й гвардейской танковой армии, стремясь прорваться к своим окруженным войскам со стороны Лисянки. Одновременно был предпринят и встречный удар со стороны окруженных войск: две пехотные дивизии при поддержке танкового полка атаковали соединения 4-й гвардейской армии.

Удар изнутри кольца yспexa не имел. Все атаки врага были отражены гвардейцами. С воздуха им хорошо помогали штурмовики генерала Агальцова и истребители генерала. Подгорного. Гитлеровская пехота понесла значительные потери и отошла на исходные позиции.

По-иному сложилась обстановка на внешнем фронте окружения В десятом часу утра, когда я позвонил начальнику штаба". 53-и армии генералу И. И. Воробьеву, чтобы уточнить, требуется ли соединениям армии помощь авиации, он попросил помощи, но вместе с тем сказала "Наши войска стоят насмерть, контратаки врага отбиваем". А некоторое время спустя стало известно: немецким танкам удалось потеснить части 53-й армии в районе Крымки на пять с лишним километров и даже захватить один важный в тактическом отношении населенный пункт. Под вечер узел связи нашей армии принял тревожную радиограмму генерала Воробьева, адресованную генералу Рязанову. В ней говорилось: "Бейте танки и бронетранспортеры в районе Крымки. Это войска противника. Артиллерию не трогать — она наша".

По тексту и тону радиограммы нетрудно было понять, что в районе боевых действий 53-й армии создалось исключительно тяжелое положение. Но судя по предыдущим сообщениям и по тому, что радиограмма была передана открытым текстом, она могла быть и провокационной, поэтому, прежде чем доложить ее содержание генералу Горюнову, я попытался связаться по телефону с самим генералом Воробьевым. Ничего не получилось-штаб 53-й армии на связь не вышел. Телефонистка узла связи штаба фронта не очень уверенно объяснила, что, по ее мнению, вызываемый мною штаб находится в пути, переезжает на новое место. Пообещала: как появится — соединит.

Быстро связался по телефону с командиром 1-го штурмового авиакорпуса генералом Рязановым, который был у Ротмистрова — на КП 5-й гвардейской танковой армии, — и попросил его высказать мнение по поводу радиограммы Воробьева. Василий Георгиевич сразу, не раздумывая, ответил: нет, это не провокация. Он тоже пытался связаться со штабом 53-й, но безрезультатно. Скорее всего, телефонная связь нарушена. Радио тоже молчит. Вероятно, войскам требуется срочная помощь. Если будет дано разрешение, он, генерал Рязанов, готов ночью перебазировать свой командный пункт в район прорыва вражеских танков, чтобы с утра наводить штурмовики на контратакующие войска противника и во взаимодействии с наземными войсками сорвать его эамысел прорвать кольцо окружения. Иного выхода из положения опытный авиационный генерал не видел.

Переговорив с Рязановым, я доложил текст радиограммы Воробьева генералу Горюнову. Напомнил — хотя командарму это было известно и без напоминания, — что штурмовики Рязанова и истребители Утина действуют в районе Звенигородки, перенацеливать их на другие участки внешнего фронта окружения немецкой группировки генерал Конев запретил и пока этот запрет не отменен.

Сергей Кондратьевич выслушал очень внимательно, как всегда, прежде чем принять решение, закурил, потом взял синий карандаш" обвел на карте район Крымки жирной чертой, рядом написал: "До 200 вражеских танков", а несколько выше, уже красным карандашом, дополнил запись такими словами: "127 штурмовиков Рязанова и 130 истребителей Утина, вооруженных 37-миллиметровыми пушками, способных поражать вражеские танки и самоходные орудия…" Затем командарм по ВЧ стал докладывать генералу Коневу свой замысел оказания помощи авиацией войскам 53-и армии.

Через несколько минут после разговора между Горюновым и Коневым на имя командира 1-го штурмового авиакорпуса была передана срочная радиограмма следующего содержания: "Не только организовать действия штурмовиков по вражеским танкам, но и помочь командованию 53-й армии в быстрейшем закрытии бреши, пробитой вражескими танками. Действуйте вместе с командующим артиллерией фронта генералом Н. С. Фоминым, которого туда направил генерал армии Конев".

Так генерал Рязанов, а вслед за ним и генерал Утин оказались на самом острие прорыва немецко-фашистских танков в районе Крымки. В течение ночи там был оборудован командный пункт авиаторов с необходимыми средствами управления.

Название Крымка мне почему-то особенно врезалось в намять, хотя ничего оригинального в нем нет. Кто не злнет на Украине, что крымка — это крымская ооль, обычиая, поваренная, которую в старину завозили в эти края из Крыма. Мне, украинцу, это тоже было хорошо известно. И все-таки название населенного пункта, через который гитлеровский генерал Брайт гнал 3-й немецкий танковый корпус, чтобы прорваться к своим окруженным дивизиям, запомнилось на долгие годы… Запомнилось, вероятно, по-тому, что все произошло слишком неожиданно: организовывать и осуществлять противоборство авиации с вражескими танками пришлось буквально в считанные часы и в совершенно неясной обстановке (штаб 53-й армии в течение ночи на вызовы по-прежнему не отвечал). Да и бои в районе Крымки оказались настолько своеобразными, что их нельзя было не запомнить.

Советские бронированные штурмовики Ид-2, прозванные гитлеровцами "черной смертью" за их разящие удары, имея на борту мощное пушечное, реактивное и бомбовое вооружение, схлестнулись с рвавшимися к окруженным войскам "тиграми", "пантерами" и "фердинандами" на рассвете. Группа за группой по 8-12 штурмовиков под прикрытием истребителей Як-1, поднимаясь в воздух с Кировоградского аэроузла, устремлялись в район Крымки. 127 штурмовиков в 130 истребителей в тесном взаимодействии с противотанковой артиллерией фронта двое суток подряд "утихомиривали" танковые части генерала Брайта. Более 50 танков противника было сожжено на поле боя. И в этом немалая заслуга принадлежала группам штурмовиков, возглавляемым Одинцовым, Бегельдиновым, Александровым, Красотой, Джинчарадзе и Нестеренко. Многие сотни кумулятивных авиабомб сбросили они на танки врага. Действуя вместе с прикрывавшими их истребителями, вели огонь по фашистской пехоте и бронетранспортерам, старались как можно быстрее обеспечить войскам 53-й армии возможность вновь занять прежнюю линию обороны на внешнем фронте окружения вражеских войск южнее Крымки.

В самый разгар боев меня вызвал к телефону начальник штаба этой армии генерал Воробьев и сообщил, что совместными массированными ударами артиллерии и авиации контрнаступление танков и пехоты врага остановлено. Штаб армии вновь обосновался на месте, установил связь как со своими войсками, так и с соседями. Словом, обстановка стабилизировалась. Уточнив некоторые важные цели, по которым требовалось нанести дополнительные удары с воздуха, генерал продиктовал в заключение короткую телефонограмму Сергею Кондратьевичу Горюнову. В ней говорилось:

"Радостно бьется сердце, наблюдая отличную работу нашей авиации. Меткими массированными ударами штурмовиков вместе с артиллерией наступление противника остановлено".

Генералу Горюнову и всем нам было приятно получить такое сообщение от товарищей по оружию, которым воздушная армия вовремя оказала столь необходимую помощь,

Сразу же после образования внешнего и внутреннего фронтов окружения группировки врага задачи воздушных армий, участвовавшие в Корсунь-Шевченковской операции, были четко разграничены: 2-я воздушная армия вместе с 10-м истребительным корпусом ПВО получали задачу осуществлять воздушную блокаду группировки, а авиации нашей армии было поручено поддерживать с воздуха войска, действовавшие на внешнем фронте окружения. Задача была не из легких, так как попытки врага прорваться к своей окруженной группировке день ото дня нарастали. Перед внешним фронтом окружения у немцев к 11 февраля число танковых дивизий возросло до восьми, а пехотных — до шести. Ожесточенные бои на земле и в воздухе продолжались почти непрерывно. К нам в оперативный отдел ежедневно поступали от командования наземных войск срочные и сверхсрочные заявки на оказание помощи с воздуха в отражении вражеских контратак. Нередко непосредственные указания о том, как эффективно использовать авиацию в интересах той или иной армии и даже отдельного соединения, давал лично командующий фронтом или по его поручению начальник штаба фронта.

Чтобы своевременно планировать, тщательно отрабатывать планы и графики боевых вылетов, вовремя доводить боевые задачи до авиакорпусов и дивизий, а главное — правильно оценивать обстановку и безошибочно наносить удары по врагу именно там, где они больше всего требовались, командарму, генералам и офицерам управления приходилось работать дни и ночи напролет. Но на усталость никто не жаловался. Все мы жили интересами дела. Боевые успехи летного состава, отличное выполнение боевых заданий командования безмерно радовали всех нас без исключения. Усталость напрочь забывалась, хотелось работать еще лучше, еще плодотворнее.

Февраль сорок четвертого года запомнился мне не только напряженными боями. Помню, сколько радости и ликования вызвал полученный нами Указ Президиума Верховного Совета СССР от 4 февраля о присвоении большой группе выдающихся летчиков армии звания Героя Советского Союза. Этого высокого звания одновременно удостоились 17 воздушных бойцов: И. Н. Кожедуб, М. П. Одинцов, Н. В. Буряк, С. А. Карнач, Г. П. Александров, Н. К. Шутт, Г. Т. Красота, И. К. Джинчарадзе, Д. А. Нестеренко, Я. К. Минин, А. С. Бутко, И. Т. Гулькин, П. А. Матиенко, А. В. Добродецкий, Н. И. Ольховский, Ф. Г. Семенов, В. М. Иванов. Сразу семнадцать! Такого еще не бывало.

В связи с этим во всех авиачастях и соединениях состоялись массовые митинги.

Или еще один памятный февральский день. Как обычно, под вечер я зашел к генералу Горюнову доложить последние данные о результатах боевой деятельности штурмовиков, помогавших наземным войскам в отражении танковых атак противника в районе Крымки. Это были очень хорошие данные: за день летчики-штурмовики уничтожили 33 вражеских танка, сожгли больше 100 автомашин с грузами, подавили огонь 5 артиллерийских батарей противника, огнем из пушек и пулеметов истребили до 300 вражеских солдат и офицеров.

Выслушав сообщение, Сергей Кондратьевич довольно улыбнулся и с подчеркнутым уважением сказал о своем фронтовом друге и соратнике по борьбе командире 1-го штурмового авиакорпуса генерале Рязанове:

— Василий Георгиевич отлично управляет действиями своих бойцов. "Тигры", "пантеры" и "фердинанды" от ударов штурмовиков горят, как тонкие церковные свечки. Ну что там дальше? Докладывайте…

Я положил на стол генералу листок с записью только что полученного сообщения: немецкие танки оставили наконец район Крымки, отошли на исходные позиции, а войска 53-й армии заняли прежний рубеж обороны. Сообщил, что, по нашим подсчетам, за последние четыре дня блокады окруженной группировки противника на посадочных площадках в районе Корсунь-Шевченковского и в воздухе уничтожено не менее 200 вражеских транспортных самолетов. При выполнении боевых заданий в борьбе с транспортной авиацией врага особенно отличились летчики Иван Кожедуб, Кирилл Евстигнеев, Павел Брызгалов, Федор Семенов и многие другие. Они вместе со своими ведомыми перехватывали нагруженные до отказа Ю-52 на подступах к кольцу окружения немецкой группировки, в упор расстреливали их, и самолеты взрывались в воздухе. Те же транспортные самолеты, которым удавалось прорываться через заслон истребителей или приземляться в котле ночью, на рассвете подвергались штурмовым ударам экипажей гвардейской авиадивизии генерала Ф. А. Агальцова.

Хотя многое из того, о чем я докладывал, генерал Горюнов уже знал по переговорам с командирами авиакорпусов и дивизий, я все же дополнил доклад конкретными фактами и примерами, разумеется наиболее яркими. Вот лишь некоторые из них.

Группа из восьми штурмовиков во главе с командиром эскадрильи Г. Т. Красотой с двух заходов сожгла на посадочной площадке в районе Городища 7 транспортных самолетов противника и до 60 автомашин с грузами. Другая группа летчиков, из братского штурмового авиаполка, с ведущим капитаном В. Т. Веревкиным на посадочной площадке у отметки 174,5 бомбовым, пушечным и пулеметным огнем на месте уничтожила 5 разгружавшихся Ю-52. Эскадрилья штурмовиков капитана Б В. Лопатина на посадочной площадке у Корсунь-Шевченковского с одного захода уничтожила 4 немецких транспортных самолета…

Во время доклада раздался телефонный звонок из штаба фронта командарму сообщали еще одну радостную весть:

1-й штурмовой авиакорпус преобразован в 1-й гвардейский.

— Спасибо за добрую весть, — сказал Горюнов и распорядился, чтобы телефонистка немедленно соединила его с генералом Рязановым.

Для выполнения этого распоряжения потребовалось несколько минут, так как Василий Георгиевич находился в это время в одной из стрелковых дивизий, на переднем крае, управляя боевыми действиями штурмовиков по отражению очередной танковой контратаки врага, — дозвониться было непросто.

В то время, когда командарм сердечно поздравлял комкора Рязанова с преобразованием его авиакорпуса в гвардейский, пришел начальник политотдела армии полковник Н. М. Проценко. Дождавшись конца телефонного разговора Сергея Кондратьевича с Рязановым, он достал из поле-вой сумки небольшой листок и положил на стол командарма.

— Что еще? — вопросительно посмотрел на начальника политотдела Горюнов.

— Читайте, товарищ командующий. Это вам лично, — ответил Проценко.

Сергей Кондратьевич углубился в чтение листка, написанного четким почерком нашего армейского телеграфиста. Сначала Горюнов прочитал про себя, потом вслух. Это был текст приветствия.

"Товарищам Горюнову С. К. и Рязанову В. Г.

От всей души поздравляю Вас и Ваших славных соколов с преобразованием штурмового корпуса в гвардейский. В наступательных боях 1943–1944 гг. под Белгородом, Харьковом, Пятихатками, Кировоградом сложились боевое взаимодействие и боевая дружба гордых соколов нашей Родины с танкистами. Благодарю за большую помощь, оказанную

Вашими частями танкистам в выполнении приказов. Желаю боевых успехов во славу советской гвардии! А. П. Ротмистров".

— Откуда у вас эта телеграмма? — спросил командарм Проценко.

— Полковник Шаров передал по телефону, мой коллега, начальник политотдела пятой гвардейской танковой, — ответил Николай Михайлович.

Тогда же, в феврале 1944 года, во 2-й гвардейский был: преобразован и 1-й бомбардировочный авиакорпус генерала И. С. Полбина.

Возвращаясь от командарма к себе в отдел, я думал о генерале Рязанове. Прошло всего лишь несколько месяцев с той поры, как мне посчастливилось более или менее близко познакомиться с этим чудесным человеком, но казалось, будто знал я его уже много-много лет. Такой была сила обаяния Василия Георгиевича, обаяния глубоко человечного. Мне приходилось встречаться с ним при различных обстоятельствах, слышать много добрых слов о нем от его подчиненных. В глазах всех, кто его знал, он был прежде всего неутомимым тружеником. В силу специфики боевых действий штурмовой авиации для управления ею он, как правило, свой командный пункт располагал наиболее близко к переднему краю, за что его глубоко ценили не только летчики, но и командиры наземных войск.

Василий Георгиевич был человеком широко эрудированным в самом лучшем понимании этого слова. Я знал, что он нечасто выступал перед летно-техническим составом корпуса как оратор, а уж если приходилось это делать, то стремился не повторять общеизвестных истин. Каждая его речь содержала непременно что-то новое, поэтому летчики, инженеры, техники и рядовые бойцы слушали его с огромным вниманием.

Регулярно бывая в пору подготовки к выполнению ответственных боевых заданий в авиадивизиях, полках, эскадрильях, контролируя практическую деятельность подчиненных командиров, генерал Рязанов при обнаружении тех или иных недостатков, недоделок и упущений никогда не кричал на подчиненных, не распекал людей, не доводил до горячего накала, не оскорблял их человеческого достоинства, а ровным, спокойным голосом просто давал указания: необходимо сделать то-то и то-то, сделать быстро, умело, без суеты и неряшливости. Со стороны эти указания выглядели как добрый совет старшего по званию командира, но выполнялись подчиненными с такой любовью, с таким усердием, что заранее можно было оказать: вое будет в норме, упущения не повторятся.

Начальник политотдела 1-го штурмового авиакорпуса полковник И. С. Беляков как-то сказал мне:

— Василий Георгиевич пришел в Красную Армию девятнадцатилетним пареньком в двадцатом году. Тогда жe, в двадцатом, стал членом партии. Культура, трудолюбие, человечность и высокая партийность слились в его характере в одно целое.

Наверное, это так. А то, что далось ему в юности, во многократ возросло с годами, с приобретением широких специальных знаний, с образованием и воспитанием, с жизненным опытом.

Давным-давно отгремели бои и сражения, прошло уже много лет, как ушел из жизни этот прекрасный человек, опытнейший авиационный военачальник, дважды Герой Советского Союза. Но добрая память о Василии Георгиевиче, уверен, навсегда осталась в сердце каждого, кто в суровые годы войны служил под его командованием…

В том же феврале 1944 года, но несколько позже преобразования 1-го штурмового авиакорпуса в гвардейский В. Г. Рязанову присвоили высокое звание Героя Советского Союза.

В феврале же произошло еще одно важное событие, о котором нельзя не вспомнить. Незадолго до полуночи к нам в дом, в котором размещался армейский КП и занимались почти никогда не прекращавшейся работой офицеры оперативного отдела штаба, пришел полковник Н. М. Проценко. Обычно в такую пору его можно было чаще всего встретить где-нибудь в политотделе корпуса, дивизии, в полку, на аэродроме, а тут пришел в наш отдел и сразу, не вдаваясь в объяснения, заявил.

— Нужны самолеты.

— Зачем? — не без удивления опросил я.

— Нужны, Степан Наумыч, для заброски в котел большого количества листовок. Да, — спохватился он, — вы, наверное, еще не знаете, что советское командование решило предъявить окруженным гитлеровцам ультиматум о сдаче в плен? Вот текст ультиматума. — Он достал напечатанную на русском и немецком языках листовку.

Я и в самом деле не знал об этом решении командования. Текст ультиматума и соответствующую просьбу выделить несколько самолетов для доставки листовок в котел Николай Михайлович получил от политуправления фронта. Теперь же, когда все выяснилось, надо было практически решать, кому поручить заброску листовок, какое количество машин выделить для выполнения задания. Выяснилось, что общий вес листовок около тонны и забросить их в котел необходимо в течение одной ночи. Все вроде бы просто: десять самолетов У-2 могут доставить на место и сбросить груз с одного захода. Но во-первых, листовки надо было не просто сбросить, а разбросать по всей территории котла. А во-вторых, как выкроить сразу десять машин, если каждый самолет в 312-й авиадивизии включен в строго определенный график боевых вылетов? Долго прикидывали, судили-рядили, кого послать. Наконец договорились; поручить выполнение задания двум наиболее смелым и опытным летчикам-ночникам Заевскому и Корнееву.

В пять часов утра я доложил свои соображения по этому вопросу генералу Горюнову. Сергей Кондратьевич дал, согласие на выполнение задания.

Прежде чем связаться по телефону с командиром 312-й авиадивизии и передать ему приказание командарма, я прочитал ультиматум (теперь для этого нашлось время). В его заключительной части говорилось: "Мы гарантируем всем офицерам и солдатам, прекратившим сопротивление, жизнь и безопасность, а после окончания войны возвращение в Германию или в какую-либо другую страну — по личному выбору военнопленных… Всем раненым и больным будет оказана медицинская помощь. Всем сдавшимся офицерам, унтер-офицерам и солдатам будет обеспечено питание…"

— Как думаете, Николай Михайлович, сдадутся окруженные гитлеровцы в плен? — поинтересовался я мнением Проценко.

— Должны бы сдаться, — ответил он неопределенно. Потом добавил: Надежды выбраться из котла у них нет.

В ночь на 9 февраля листовки с текстом ультиматума были доставлены нашими летчиками по назначению. На своей оперативной карте я отметил место, где предположительно немецкие солдаты и офицеры должны были сложить оружие. Но увы! Фашистские генералы и их главарь Штеммерман, командовавший окруженной группировкой, отклонили предложение советского командования о добровольной сдаче в плен, о прекращении сопротивления, предпочли продолжение кровопролития. Между тем положение окруженной группировки врага уже тогда, к концу первой декады февраля, фактически было безвыходным.

Отклонение Штеммерманом советского предложения о капитуляций и добровольной сдаче окруженной группировка в плен, вероятно, не было для нашего командования неожиданным. Не случайно в ту же ночь, когда летчики забрасывали в котел листовки с текстом ультиматума об условиях капитуляции, командование воздушной армии получило очередное указание — решительным образом усилить воздушную разведку, установить очаги скопления танков и пехоты врага на внешнем и внутреннем фронтах окружения. Вывод напрашивался сам собой: если окруженная группировка не капитулирует, значит, гитлеровцы еще на что-то надеются.

Как и было приказано, большинство офицеров оперативного отдела штаба, моих непосредственных подчиненных, выехали в неземные войска в качестве представителей авиации. На фронте ненадолго установилось относительное затишье, однако работы на армейском КП, как всегда, было невпроворот.

Требовалось, в частности, срочно подготовить боевое донесение в штаб ВВС Красной Армии. Уточняя со штабами авиасоединений наши боевые возможности, а также просьбы и требования об авиационной поддержке, изучая и сопоставляя данные воздушной разведки, я как бы интуитивно убеждался, что обстановка вновь резко осложнялась.

Хотя была глубокая ночь, генерал Горюнов не спал. Я прошел к Сергею Кондратьевичу, застав его задумчиво склонившимся над картой. Коротко доложил свое мнение о складывавшейся обстановке, о возможности нового вражеского удара.

— Да, да, все говорит о том, что немцы готовят новый удар, — сказал Сергей Кондратьевич. — Мне только что звонили по ВЧ от Конева, предупредили, что бои могут начаться в любой момент. Надо срочно переговорить с комкорами и комдивами о боевой готовности.

…И бои начались. На внешнем фронте окружения своих дивизий немецко-фашистские войска предприняли наступление из района Ерки на Лысянку. Одновременно окруженные войска Штеммермана с отчаянием обреченных рванулись в направлении Шендеровки.

Как стало известно позже, вражеское командование бросило против наших войск без малого 350 бомбардировщиков. Фашистские стервятники бомбили Лысянку, Звенигородку, Шендеровку. В сложившейся обстановке командарм Горюнов вынужден был срочно массировать силы истребительной авиации, иначе говоря, в считанные часы перенацелить всю истребительную авиацию 7-г" и 4-го авиакорпусов на те направления, где решалась судьба сражения.

Непосвященному человеку может показаться, что массировать силы авиации для боевых действий на ограниченном по фронту направлении — дело несложное: посылай, мол, группы истребителей туда, где чаще появляются вражеские бомбардировщики, — и вся недолга. В действительности все далеко не так. У противника свои планы, свои расчеты. Сейчас он бомбит одни пункты, затем может сосредоточить удары с воздуха по другим. Все это надо предвидеть, попытаться предугадать, спланировать наращивание сил так, чтобы удержать господство в воздухе по всей линии фронта. В противном случае массирование не принесет должных результатов.

В целях экономии времени в этот раз наша армейская оперативная группа привлекла к участию в разработке плана прикрытия группировки наземных войск от налетов вражеских бомбардировщиков командиров истребительных авиакорпусов генералов Подгорного и Утина, а также начальников их штабов Простосердова и Семенова. Планом были предусмотрены различные варианты боевых действий в воздухе в зависимости от изменения обстановки, от вылетов крупных полковых групп до "свободной охоты" истребителей парами. В воздушных боях с "мессерами" рекомендовалось полнее использовать тактический прием покрышкинской "этажерки". По мере поступления данных от воздушных разведчиков об обнаружении направлявшихся к линии фронта вражеских бомбардировщиков и истребителей командирам авиакорпусов Подгорному и Утину ставились боевые задачи, а они в свою очередь отдавали соответствующие приказания командирам частей и подразделений. Группы истребителей, вылетавшие на выполнение боевых заданий, в большинстве случаев возглавлялись Героями Советского Союза Николаем Гулаевым, Иваном Кожедубом, Николаем Ольховским, Федором Семеновым, Василием Ивановым, Анатолием Добродецким. Несмотря на то что самолетов врага часто в воздухе было больше, чем наших, господство в воздушном пространстве над полем боя все время оставалось за советской авиацией. Потеряв в боях более 70 самолетов, противник через день-два вынужден был резко снизить активность бомбардировок.

Бои, однако, продолжались. Фашистские генералы стремилась во что бы то ни стало пробить узкий коридор с юга на Лысянку, с севера — на Шендеровку Чтобы помочь наземным войскам остановить продвижение вражеских полчищ, по решению командарма Горюнова на борьбу с танками и пехотой противника были брошены 80 групп штурмовиков 1-го гвардейского авиакорпуса. Группы Героев Советского Союза Одинцова, Бегельдинова, Красоты, Нестеренко и их боевых друзей непрерывно наносили мощные удары по скоплениям гитлеровцев и боевой технике. Вместе с танкистами 5-й гвардейской танковой армии генерала П. А. Ротмистрова, с артиллеристами, возглавляемыми командующим артиллерией фронта генералом Н. С. Фоминым, они час от часу все надежнее сдерживали продвижение немецких танковых дивизий на внешнем фронте и окруженной группировки на внутреннем фронте, не давая им возможности соединиться. Только за три боевых дня противник потерял в этом районе 113 танков, из которых 52 были сожжены летчиками-штурмовиками. Кроме того, было уничтожено более 900 автомашин с грузами и живой силой, подавлен огонь нескольких артиллерийских батарей врага.

Несмотря на плохую, по существу нелетную, погоду — мела пурга, сильные удары с воздуха по войскам окруженной группировки наносили и бомбардировщики 2-го гвардейского авиакорпуса. Показывая личный пример храбрости, отваги и мастерства, группы бомбардировщиков возглавляли комкор генерал И. С. Полбин, командиры дивизий полковники Ф. И. Добыш и Г. В. Грибакин.

14 февраля советскими войсками был освобожден мощный узел вражеского сопротивления город Корсунь-Шевченковский. К этому времени силы деблокирующих немецко-фашистских войск явно истощились, и они фактически прекратили контрнаступление. Окруженные вражеские дивизии получили приказ самостоятельно пробиваться в южном направлении.

Загнанные в ограниченный район у населенного пункта Шендеровка, находившиеся в котле немецко-фашистские войска все еще не сдавались и, по данным воздушных разведчиков, видимо, готовились к последнему безнадежному рывку из кольца. 16 февраля наши воздушные разведчики наблюдали в районе Шендеровки большое скопление танков, автомашин и пехоты.

Близилась долгая февральская ночь на 17 февраля. В домике командарма Горюнова собралось руководство нашей армии. Присутствовал на летучке и генерал Селезнев, мой непосредственный начальник. Большую часть времени по заданию командарма он по-прежнему находился во втором эшелоне. Время от времени Николай Георгиевич приезжал или прилетал и к нам, в нашу оперативную группу, знакомился с разрабатываемыми наметками к тем или иным планам авиационных наступлений, давал мне необходимые указания и, получив разрешение командарма, снова отправлялся во второй эшелон. Такой несколько необычный порядок, видимо, устраивал и командующего армией, и самого Николая Георгиевича: дело от этого нисколько не страдало.

В этот раз начальник штаба и начальник тыла армии прибыли в первый эшелон, чтобы доложить свои соображения по поводу организации доставки горючего, боеприпасов и продовольствия авиасоединениям в условиях начинавшейся распутицы и февральских метелей: требовалось заручиться распоряжением командарма на мобилизацию всего имеющеюся в армии транспорта в интересах создания в авиасоединениях дополнительных фондов боеприпасов и горючего. Все эти вопросы были быстро решены, и собравшиеся в домике командующего обменивались мнениями о предстоящих боях. Неторопливый разговор шел и о нелетной погоде: за окнами свирепствовала снежная пурга, которой, казалось, конца не будет.

Зазвонил аппарат ВЧ. Командарм взял трубку, некоторое время слушал молча Перед тем как положить трубку на место, отчетливо произнес: "Сделаем все возможное, товарищ командующий!"

Обращаясь к находившимся в комнате начальникам и командирам, Сергей Кондратьевич сообщил, что генерал армии Конев просит (не приказывает, а просит!) послать группу летчиков-ночников в район Шендеровки: ночной бомбежкой надо попытаться выгнать гитлеровцев из домов — остальное довершит артиллерия.

— На дворе пурга, видимость почти нулевая, поэтому командующий фронтом выполнение боевого задания рекомендует поручить добровольцам. Что будем делать? Генерал Конев ждет ответа, — закончил сообщение Горюнов.

— Надо звонить начальнику политотдела триста двенадцатой подполковнику Гусеву. Пусть побеседует с людьми. Полагаю, добровольцы найдутся, отозвался первым полковник Проценко.

Сергей Кондратьевич приказал связисту соединить его с 312-й дивизией. Полковник Чанпалов и подполковник Гусев были на месте, словно ждали звонка. Каждого из них в отдельности Горюнов спросил: найдутся ли в дивизии летчики, способные добровольно пойти на риск? Тут же объяснял, какое задание предстоит выполнить, поскольку объект бомбежки из-за пурги придется отыскивать почти вслепую. Ответ был один: раз нужно, добровольцы найдутся.

Примерно полчаса все мы с напряжением ждали результатов. И вот звонок полковника Чанпалова. Комдив докладывает: первыми вызвались выполнить боевое задание коммунисты летчик Виктор Заевский и штурман Владимир Лакотош — их самолет уже в воздухе. На призыв командующего фронтом отозвались 18 экипажей!

Самая трудная часть задания выпала Заевскому и Лакотошу. В кромешной тьме и снежной метели они совершили почти неосуществимое: вышли на Шендеровку, сбросили серию осколочных, затем несколько зажигательных авиабомб и ампул с горючей жидкостью. Начавшийся пожар стал ориентиром для других экипажей и артиллерии. Разгром остатков окруженной в районе Шендеровки группировки врага, отклонившей ультиматум о капитуляции, продолжался в течение всей ночи. Под утро бой затих. Многие оккупанты были уничтожены массированным артогнем. Оставшиеся в живых сложили оружие и сдались в плен.

Впоследствии за мужество и отвагу, проявленные при выполнении боевых заданий, летчику В. А. Заевскому и штурману В. П. Лакотошу было присвоено звание Героя Советского Союза, а большинство других экипажей ночных бомбардировщиков, участвовавших в метельную ночь в бомбежке Шендеровки, удостоились орденов и медалей.

Так для 5-й воздушной армии завершилась Корсунь-Шевченковская операция.

Неизбывной остается память о беспримерном подвиге советских летчиков, который они совершили в ходе этой операции, прикрывая и поддерживая наши войска. К 25-летию освобождения города Корсунь-Шевченковский на одной из его площадей был воздвигнут мемориальный комплекс в честь победителей. В числе других высится там и обелиск, на котором золотыми буквами начертано: "Корсунь-Шевченковская битва 1944. 5-й воздушной армии 2-го Украинского фронта". Это — достойная память героям, погибшим и живым.

После многодневных баталий не успели мы толком оглядеться, подвести итоги, разместить части на отбитых у противника грунтовых аэродромах Шпола и Звенигородка, как меня срочно вызвал начальник оперативного управления штаба фронта генерал Костылев. Не вдаваясь в детали, он объявил, что необходимо готовить материалы по авиации к новому наступлению. К сказанному добавил, что в ближайшие день-два командующий фронтом вызовет к себе командарма 5-й воздушной и поставит авиаторам боевую задачу. Мне генерал Костылев тоже рекомендовал готовиться к возможной встрече с Коневым.

По возвращении из штаба фронта пришлось отложить все прочие дела и вплотную заняться подготовкой исходных данных по авиации на новый этап боев. В эту работу включились все офицеры оперативного и разведывательного отделов штаба. Одновременно я связался с генералом Селезневым и подробно доложил ему о полученном задании. Он распорядился готовить данные, обещал принять личное участие в разработке плана нового авиационного наступления. Свое обещание Николай Георгиевич выполнил: за время подготовки войск фронта к Уманско-Ботошанской наступательной операции дважды приезжал в первый эшелон, принимал самое непосредственное участие в работе над планом авиационного наступления, показав себя большим знатоком, отличным организатором и специалистом штабной работы.

Это было несколько позже. Пока же мы вместе с офицерами разведотдела уточняли данные о воздушном противнике в полосе фронта, о его обороне, о размещении тактических и оперативных резервов. Вырисовывалась такая картина. В целом на уманском направлении противник не имел еще сколько-нибудь прочной обороны, зато в районе Умани, по данным воздушной разведки, располагал крупными силами танков и пехоты. В авиации силы противоборствующих сторон к концу второй декады февраля были примерно равными: немцы имели на ближайших к линии фронта аэродромах до 500 боевых самолетов, мы — на полсотни больше, противник превосходил нас по числу бомбардировщиков, зато у нас было больше истребителей и штурмовиков.

Пока офицеры разведотдела проверяли и уточняли эти данные, работники оперативного отдела Гадзяцкий, Волков и Андрюшечкин готовили карты размещения авиаполков и дивизий на аэродромах, вместе с корпусными и дивизионными штурманами определяли боевые возможности каждого соединения, наносили на карты позиции войск.

Из беседы с генералом Костылевым мне было известно, что в состав 2-го Украинского фронта еще в ходе Корсунь-Шевченковской операции была включена 27-я общевойсковая армия. Теперь, по его словам, фронту придавались еще три армии: танковые и общевойсковые. 7 общевойсковых и 3 танковые армии — такой была по состоянию на 20 февраля 1944 года ударная сила 2-го Украинского фронта. Авиации после понесенных в боях потерь, по нашим подсчетам, явно не хватало. Генерал Горюнов приказал в связи с этим подготовить справку-доклад, в котором указывалось, что 5-я воздушная армия нуждается в усилении одним штурмовым авиакорпусом, одной бомбардировочной авиадивизией, корректировочным авиаполком для артиллерии фронта, авиационным полком связи для обеспечения более тесного взаимодействия авиации с танковыми армиями и двумя санитарными авиаполками для эвакуации раненых.

Больше всего генерала Горюнова и нас, штабников, беспокоил вопрос о размещении авиации в ходе наступления. Все явственнее близилась весна, а вместе с ней распутица, непролазная грязь на грунтовых аэродромах. Командарм поручил начальнику тыла генералу Тараненко и начальнику аэродромной службы подполковнику Абаеву создать поисковые группы, которые должны были определить возможность использования под аэродромы некоторых возвышенностей в надежде на то, что почва там может подсохнуть быстрее. Для уплотнения грунта на таких аэродромах проводилась заготовка соломы и камыша, а для укатки взлетных полос подтягивалась аэродромная техника. Однако замерзавший ночью и слегка таявший под лучами мартовского солнца украинский чернозем пока с большим трудом поддавался искусственному уплотнению. Единственным местом, откуда авиация могла действовать без ограничений, оставался Кировоградский аэроузел, находившийся, к сожалению, в стороне от планируемого командованием фронта главного удара, что нас, понятно, не устраивало.

С такими исходными данными по авиации мы втроем — Горюнов, заместитель командующего по политической части и я — выехали к фронтовому начальству. Сперва нас принял начальник штаба фронта генерал Захаров. Состоялся непродолжительный разговор о боевых возможностях воздушной армии, после чего Матвей Васильевич провел нас в домик командующего.

Здесь я впервые увидел Ивана Степановича Конева в звании Маршала Советского Союза. На командных пунктах армий, откуда Конев обычно управлял боевыми действиями войск фронта на главных направлениях, я видел его всегда глубоко сосредоточенным, непроницаемым, редко улыбавшимся. Теперь же улыбка то и дело озаряла его глаза, хотя лицо было усталым. Как в ходе встречи выяснилось, радовался он, что ему Ставка доверила осуществление новой наступательной операции.

Конев спросил у командарма Горюнова, насколько удачно сделана аэрофотосъемка оборонительной полосы противника на направлении Умани, затем кратко ознакомил нас с замыслом Уманско-Ботошанской операции.

Мощный удар по обороне врага в направлении Умани планировалось нанести силами трех общевойсковых и трех танковых армий. Основная цель операции разгром уманской группировки противника, рассечение войск группы армий "Юг" и освобождение юго-западных областей Украины. Замыслом операции предусматривалось разгромить 8-ю армию врага, отрезать пути отхода 1-й немецкой танковой армии в южном направлении, содействовать войскам 1-го Украинского фронта в ее разгроме. В дальнейшем — выход войск 2-го Украинского фронта на Днестр между Могилевом-Подольским и Ягорлыком.

— Это вам ясно, Горюнов? — спросил Конев командарма. — Если что непонятно, спрашивайте, отвечу. Выполнять эти задачи предстоит и вам.

Далее маршал Конев сообщил для сведения об основных задачах, которые предстояло решать в ближайший период соседним фронтам — 1-му и 3-му Украинским, сообщил, что, по данным разведки, противник, вероятно, не ждет нового наступления советских войск. По мнению гитлеровских генералов, в весеннюю распутицу наступать невозможно. Но Ставка отвела фронту на подготовку операции двадцать суток.

. — А вам, авиаторам, думаю, хватит шестнадцати суток. Как, Горюнов, успеете? — неожиданно повернулся Конев к Сергею Кондратьевичу.

— Попробуем успеть, — ответил наш командарм,

— Ну вот и хорошо. Иного ответа я не ожидал, — с явным удовлетворением произнес маршал.

Разговор о доукомплектовании воздушной армии, которого мы ждали с особым нетерпением, начался лишь после того, как командующий фронтом заслушал доклад генерала Горюнова о боевых возможностях наличных сил авиации фронта. Слушал Конев очень внимательно, что-то даже записывал на листе бумаги. Затем прошелся по комнате и, как помнится, объявил следующее: через день-два на фронт прилетит командующий ВВС Красной Армии главный маршал авиации А. А. Новиков, с ним и будет решен вопрос о доукомплектовании воздушной армии.

— Вашу просьбу об усилении воздушной армии еще одним штурмовым корпусом, одной бомбардировочной дивизией и спецчастями я целиком поддерживаю, — сказал в заключение командующий фронтом, но тут же сопроводил эти слова поговоркой: на дядю надейся, а сам не плошай. Дескать, командующий ВВС может пообещать журавля, а синицу в составе четырех авиакорпусов фронта уже имеет. На них, на эти корпуса, пока и следует рассчитывать.

В плане авиационного наступления наши конкретные боевые задачи формулировались следующим образом: массированными ударами групп бомбардировщиков авиакорпуса генерала Полбина по артиллерийским позициям, узлам сопротивления и резервам врага содействовать Прорыву вражеской обороны войсками 27, 52 и 4-й гвардейской армий; силами штурмового авиакорпуса генерала Рязанова в первый день операции содействовать войскам 27, 52 и 4-й гвардейской армий в прорыве обороны, с началом развития прорыва поддержать одной штурмовой авиадивизией 2-ю танковую армию, другой — 5-ю гвардейскую танковую армию; силами истребительных авиакорпусов генералов Подгорного и Утина прикрывать войска на поле боя и сопровождать группы бомбардировщиков.

Именно к этому сводились требования командования фронта к авиации, в частности на первом этапе Уманско-Ботошанской операции.

И сразу же после совещания у командующего фронтом мы Выехали в авиакорпуса и дивизии, чтобы непосредственно на местах еще и еще раз определить сильные и слабые стороны авиационных соединений, вместе с их командирами наметить практические меры по подготовке летного и технического состава к выполнению боевых задач в сложных условиях распутицы, частых перемен погоды.

Подготовка к операции развернулась широко, всесторонне. В работе с личным составом особое внимание обращалось на то, чтобы каждый летчик, инженер, техник, водитель автомобиля, снабженец готовился к боям в исключительно трудных условиях.

Командиры бомбардировочных дивизий полковники Г. В. Грибакин и Ф. И. Добыш вместе с командирами авиадивизий 7-го истребительного авиакорпуса полковниками М. Г. Мачиным и А. И. Грисенко тщательно отрабатывали вопросы взаимодействия в предстоявших боях. На это была особая причина. До Уманско-Ботошанской операции истребителям дивизии М. Г. Мачина редко приходилось сопровождать бомбардировщики, а что касается полковника А. И. Грисенко, то он тогда только что вступил в долж-ность комдива вместо погибшего в одном из боев полковника И. К. Печенко, и ему, по сути, приходилось заново осваивать вопросы взаимодействия между бомбардировщиками и истребителями, особенно практику прикрытия вертушки. Впрочем, боевой опыт у полковника Грисенко был немалый. Он прошел путь от рядового летчика до комдива. Был тяжело ранен, лишился ноги, но, продолжая летать, участвовал в воздушных боях и не раз выигрывал поединки в борьбе с "мессерами". Тем не менее личные встречи с комдивами бомбардировщиков для него были необходимы. Совместное обсуждение вопросов взаимодействия имело важное значение. Забегая вперед, скажу, что в Уманско-Ботошанской операции истребительная дивизия полковника А. И. Грисенко действовала великолепно, ее летный состав значительно пополнил счет сбитых вражеских самолетов.

Интенсивно готовились к трудной наступательной операции штабы авиасоединений. В связи с тем что боевые задания летному составу предстояло выполнять в сложных метеоусловиях, подниматься в воздух и садиться для дозаправки в большинстве случаев на вязкие от грязи взлетно-посадочные полосы, начальники ряда штабов поручили авиаспециалистам разработать специальные наставления-памятки по этому вопросу с учетом опыта прежних боевых операций, в частности опыта боев за удержание и расширение плацдарма на правом берегу Днепра в условиях дождливой осени 1943 года. Работники штабов авиакорпусов неоднократно выезжали в штабы общевойсковых и танковых армий, чтобы на месте согласовать с их ответственными представителями наиболее важные вопросы взаимодействия. Так, например, начальник штаба 4-го истребительного авиакорпуса полковник Простосердов, несмотря на большую занятость оперативной работой, сумел найти время, чтобы побывать в штабах трех общевойсковых и трех танковых армий, тщательно изучить на месте возможности истребителей по прикрытию наземных войск. В результате такого изучения был отработан оптимальный план-график вылета групп истребителей на прикрытие главной группировки войск фронта.

В политическом обеспечении подготовки к операции особое внимание было обращено на разъяснение личному составу большого значения быстрейшего освобождения от оккупантов Правобережной Украины для дальнейшего продвижения советских войск на запад. Одновременно велась работа по доведению до авиаторов обращения Военного совета фронта к войскам, в котором излагались основные задачи предстоявшего наступления.

Вносила свой вклад в подготовку к Уманско-Ботошанской операции и армейская газета "Советский пилот". Передовые летчики на ее страницах рассказывали о своем боевом опыте. Авиационные специалисты давали советы, как лучше летать и выполнять боевые задания в ненастную или переменную погоду. Так, главный штурман армии Галимов написал и опубликовал интересную статью о мерах по предотвращению случаев потери летчиками, ориентировки в переходный период от зимы к весне. Инспектор армии по технике пилотирования Концевой и командир эскадрильи Евстигнеев через газету поделились с молодыми пилотами опытом выполнения боевых вылетов при пониженной видимости. Другие опытные специалисты рассказывали в газете о том, как отличить с воздуха свои войска от войск противника, как наиболее целесообразно содействовать с воздуха наземным войскам в форсировании водных преград и т. п. Такие статьи с интересом и пользой для дела читали и изучали не только молодые, но и опытные летчики.

Незадолго до начала наступления у нас побывал командующий ВВС Красной Армии главный маршал авиации А. А. Новиков. Александр Александрович обещал передать в оперативное подчинение армии штурмовой авиакорпус генерала В. В. Степичева, но не указал точной даты передачи. Смысл его обещания можно было понять так: ждите, авиакорпус штурмовиков у вас будет, но пока постарайтесь умело и целесообразно использовать те силы авиации, которыми располагаете.

Ознакомившись с состоянием дел в воздушной армии, А. А. Новиков на следующий день отбыл в Москву. Штурмовой корпус нам пришлось ждать больше месяца, зато спецчасти мы получили быстро. Уже на второй день после отъезда Новикова стало известно, что в подчинение командования армии поступает отдельный авиаполк связи, возглавляемый майором Ф. Ф. Сушко. В период наступления его летчики поддерживали надежную связь между командованием танковых армий и танковыми соединениями, дей- ствовашими в отрыве от основных сил. Вслед за летчиками-связистами прибыл отдельный санитарный авиаполк под командованием К. Я. Швелидзе. Тогда же на одном из аэродромов разместился отдельный корректировочный авиаполк майора Н. П. Зубко.

Начало Уманско-Ботошанской операции намечалось на утро 6 марта. Но вечером 3 марта маршал Конев принял решение начать наступление на сутки раньше, чтобы не дать противнику лишнего времени для укрепления своей обороны.

В связи с неожиданным изменением времени "Ч" нам, оперативникам воздушной армии, пришлось провести большую работу, чтобы успеть оповестить всех, кого следовало, о переносе срока начала операции, разумеется строго соблюдая при этом военную тайну.

В тот же вечер 3 марта генерал Горюнов выехал на КП командующего 52-й армией генерала К. А. Коротеева. Туда же к началу наступления должны были прибыть со средствами управления боевыми действиями авиации по радио генералы Рязанов, Подгорный и Утин. На КП воздушной армии я остался за старшего, что хотя и почетно, но чрезвычайно ответственно.

Особую заботу представляла авиационная подготовка атаки. В ней должны были принять участие 145 самолетов: 45 бомбардировщиков, 60 штурмовиков и 40 истребителей. Боевым группам предстояло подняться в воздух почти одновременно. Ожидание этого момента беспокоило меня больше всего. Тревожило состояние взлетно-посадочных полос. Не радовала и погода. Армейские синоптики в один голос прочили морось, дымку, туман.

На авиационную поддержку наземных войск в первый день развития наступления планировалось 700 самолето-вылетов. Цифра не так уж большая, но в связи с неблагоприятными метеоусловиями выполнение даже такого задания представлялось нелегким делом.

Утром 5 марта погода выдалась на редкость теплой, с влажностью до 90 процентов. Все вокруг было покрыто густым туманом. Примерно за час до начала авиационной подготовки, до вылета первых групп самолетов, из всех авиакорпусов сообщили: "Густой туман. Вылет исключается".

Я связался с генералом Горюновым, доложил обстановку. Выслушав меня, Сергей Кондратьевич спокойно сказал:

— Не волнуйтесь. У вас тут тоже сплошное молоко. Ждите указаний…

Семь часов утра. Связисты только что приняли радиограмму командарма Горюнова. В ней говорилось: "В б часов 54 минуты началась артиллерийская подготовка на направлении главного удара. Авиация не вылетать. Находиться в готовности".

Мощная артподготовка продолжалась 56 минут. Она ошеломила врага. Гитлеровцы, вероятно, надеялись, что из-за густого тумана боевые действия невозможны, и чувствовали себя вольготно. Но вот под прикрытием тумана ринулись вперед стрелковые соединения и танки непосредственной поддержки пехоты. Была достигнута полная внезапностъ. Немцам ничего не оставалось, как отступить.

Над аэродромами наших бомбардировщиков пелена густого тумана неотступно висела в течение трех суток. У штурмовиков и истребителей, базировавшихся ближе к фронту, во второй половине дня 5 марта туман несколько уменьшился. К этому времени связисты приняли новую радиограмму генерала Горюнова, в которой командарм сообщал, что первая оборонительная позиция противника прорвана, в сражение вводятся танковые армия Богданова и Ротмистрова, над полем боя появились вражеские воздушные разведчики. В конце радиограммы — приказание: при первой же возможности организовать воздушную разведку.

Возможности, конечно, не самые благоприятные. Но надо так надо. Начальники корпусных штабов поняли меня с полуслова. Первым вылетел на разведку в район Умани парой командир штурмового авиаполка майор Г. У. Чернецов. Вслед за ним удалось выпустить еще 15 самолетов Ил-2 из корпуса Рязанова и 10 истребителей. На задание пролетали они над командным пунктом 52-й армия, где находились маршал Конев и генерал Горюнов"

Вскоре Сергей Кондратьевич позвонил мне и сказал, что маршал доволен оперативным выполнением его приказания об организации воздушной разведки, больше пока самолетов выпускать не следует.

К полудню 8 марта погода значительно улучшилась, в небе появились большие просветы между облаками, туман почти окончательно рассеялся. Создались более или менее нормальные условия для боевой работы авиации. Правда, мешала грязь на аэродромах, но к преодолению этой трудности авиаторы были готовы. В тот день наши воздушные разведчики засекли движение из района Умани по направлению к железнодорожной станции Поташ до 500 вражеских танков, их передовые отряды к вечеру уже вступили в бой с советскими ттанками.

Незамедлительно последовая приказ Конева: авиации с утра 9 марта приступить к активным боевым действиям против 11, 13 и 14-и танковых дивизий врага.

Передавая мне это распоряжение командующего фронтом, Сергей Кондратьевич предупредил: смотрите не подкачайте, чтобы все было строго по графику. Я авиаторы не подкачали, не подвели командарма — в течение всего светлого времени суток, тесно взаимодействуя со стрелковыми, артиллерийскими, танковыми частями и соединениями, громили в районе станции Поташ бронированного, контратакующего врага.

В боевых донесениях, посланных нами на исходе 9 марта в штабы ВВС Красной Армии и 2-го Украинского фронта, говорилось, что за день летчики армии произвели в интересах войск фронта 723 самолето-вылета, штурмовиками сожжено 40 вражеских танков и штурмовых самоходных орудий, в проведенных 36 воздушных боях сбито 18 немецких самолетов, не вернулись с боевых заданий 8 наших экипажей.

Утром следующего дня генерал Горюнов в присланной на мое имя радиограмме дополнил вечернее донесение такими фактами: в районе станции Поташ противник потерял всего более 500 танков. 200 танков оказались вполне исправными, только без горючего горючего, а их экипажи, по показаниям местных жителей, удрали со станции на лошадях…

Несмотря на непролазную грязь, темпы наступления войск фронта день ото дня нарастали. Главная группировка, наступавшая на уманском направлении, за пять дней продвинулась вперед и расширила фронт наступления до 170 километров. Вслед за ней перешли в наступление войска левого крыла фронта в составе 5-й и 7-й гвардейских армий в направлении на Новоукраинку.

Да, трудности наступления, связанные с весенней распутицей и бездорожьем, были огромными. Их неимоверную тяжесть испытывали на себе прежде всего пехотинцы, танкисты и артиллеристы. Из-за распутицы они не всегда вовремя получали даже самое необходимое для ведения боевых действий. Авиаторы прекрасно понимали это и старались делать все возможное для облегчения ратного труда полевых войск. Им приходилось нe только наносить бомбовые и штурмовые удары по врагу, но в доставлять по воздуху нужные войскам материалы- боеприпасы, горючее, продовольствие.

10 марта к нам на КП приехал начальник армейского тыла генерал Тараненко. Устало пожал мне руку — и сразу к делу:

— Начальнику тыла фронта генералу Вострухову нужны самолеты для доставки войскам боеприпасов и продовольствия.

— Но на тыл фронта, работает отдельный авиаполк ГВФ, — возразил я. Не на боевых же машинах доставлять грузы.

— Все равно надо что-то делать, — твердо заявил Тараненко. — Звоните командарму, пусть он решает.

Я связался с Горюновым. Он подсказал выход из положения: на доставку продовольствия и боеприпасов были брошены легкие бомбардировщики 312-й авиадивизии. Дни и ночи трудились отважные экипажи, доставляя к переднему краю патроны, снаряды, ящики с консервами, мешки с мукой и крупами, а также почту — газеты, журналы, письма. Возглавляли эту необычную для ночных бомбардировщиков работу лично комдив В. П. Чанпалов, командиры авиаполков С. В. Илларионов, А. И. Чернобуров, Н. М. Девятов. Более габаритные и тяжелые грузы доставляла войскам транспортные авиаполки Б. Л. Местона и Н. Т. Алушева. В транспортный был превращен на время авиаполк связи и частично санитарный авиаполк.

Вот лишь одна из множества записей в журнале боевых действий 5-й воздушной армии: "Авиация доставляла войскам все, что по габаритам вмещалось в самолеты: для автоматчиков — патроны, для противотанковых орудий — снаряды. По воздуху доставляли штабам средства связи, перебрасывали штабы дивизий и корпусов, которые в условиях непролазной грязи отставали от наступавших войск".

Но главной для нас оставалась, конечно, непосредственная борьба с врагом. Штурмовики-гвардейцы авиакорпуса генерала Рязанова, истребители генерала Подгорного почти непрестанно, в соответствии с графиком, наносили удары по позициям и укреплениям врага в полосе наступления 2-й танковой и 52-й общевойсковой армий, которые вели бои на ближних подступах к Умани. Вскоре у противника был отбит грунтовой аэродром с самолетами, оставшимися без горючего. Мы немедленно воспользовались этим и перебазировали на аэродром Умани 1-й гвардейский штурмовой авиакорпус.

. — Аэродром тесноват для нас, — заметил в связи с этим генерал Рязанов. Но все-таки отсюда штурмовикам было сподручнее поддерживать наступающие войска при форсировании Южного Буга.

Ни на один день не прекращалась и воздушная разведка. 11 марта летчик И. Ф. Якурнов, ведя разведку на самолете Ил-2 вместе со своим напарником, по дороге от Винницы на Немиров обнаружил сплошную колонну примерно в 2000 автомашин с грузами и живой силой. Якурнов атаковал колонну, сделав восемь заходов, и одновременно вызвал по радио группы штурмовиков. На вызов по команде генерала Рязанова вылетели группы Гулькина и Одинцова. Авиабомбами и огнем из пушек они уничтожили до 70 автомашин с грузами и солдатами противника.

Сильные воздушные бои развернулись над Южным Бугом во время форсирования реки нашими войсками. Отражая попытки врага воспрепятствовать с воздуха переправе наших наземных войск на западный берег Южного Буга, истребители корпусов Подгорного и Утина сбили 19 вражеских самолетов. В этих боях особенно отличился летчик-истребитель старший лейтенант Н. И. Леонов. Некоторое время спустя командиру эскадрильи Н. И. Леонову было присвоено звание Героя Советского Союза.

…Остались позади 120 километров весеннего наступления. Войска фронта разгромили десять пехотных, восемь танковых дивизий и продолжали продвигаться к Днестру. Из-за отсутствия промежуточных аэродромов и удаленности базирования поддерживать наступавшие войска нашей авиации становилось все труднее. Особенно отстал от наземных войск бомбардировочный авиакорпус генерала Полбина. Для самолетов Пе-2 требовались аэродромы с твердым покрытием, а их не было.

Первым высказал недовольство действиями авиации начальник штаба фронта генерал М. В. Захаров. Он потребовал быстрее приводить в порядок отбитые у врага аэродромы, базировать авиацию ближе к фронту, активнее помогать стрелковым, артиллерийским и танковым соединениям. 21 марта состоялся сердитый разговор по телефону между маршалом Коневым и генералом Горюновым. Смысл его сводился примерно к следующему; маршал самым решительным образом приказывал как можно быстрее привести в порядок отбитые у врага аэродромы Вапрянка, Новоукраинка, Могилев-Подольский и перебазировать на них отставшие от наземных войск авиационные соединения генералов Полбина и Утина.

Приказ командующего фронтом был выполнен. 25 марта бомбардировщики авиакорпуса Полбина и истребители Утина включились в активную поддержку с воздуха наступавших войск 52-й общевойсковой и 2-й танковой армий. Бомбардировщики, прикрываемые истребителями, группа за группой вылетали в район города Бельцы, наносили мощные удары по скоплениям техники и живой силы врага и тем самым содействовали наземным войскам в разгроме бельцевского гарнизона, освобождению города и выходу на государственную границу северо-западнее Унген. Произошло это 26 марта. А накануне, 25 марта, первыми во 2-м Украинском фронте достигли границы с Румынией по реке Прут войска 27-й армии генерала С. Г. Трофименко, поддерживаемые штурмовиками Рязанова и истребителями Подгорного. Оба комкора управляли действиями авиации с наблюдательного пункта общевойсковой армии. На этом направлении летчикам пришлось вести ожесточенные бои в воздухе с большим числом истребителей и бомбардировщиков противника.

Мы у себя в оперативном отделе наскоро подвели итоги боевых действий авиации за двадцать один день фронтовой операции. Оказалось, что, несмотря на весенние трудности, было произведено 6643 самолето-вылета. В многочисленных воздушных боях летчики 5-й воздушной армии сбили за этот период 231 немецкий самолет, в их число много бомбардировщиков Ю-87.

В эти дни во всех авиаполках состоялись митинги. На некоторых из них довелось побывать и мне. Летчики, инженеры, техники, авиаспециалисты в своих выступлениях выражали огромную радость по поводу того, что войска 2-го Украинского фронта первыми вышли на государственную границу и что в достижении этого успеха немалая роль принадлежала нашей воздушной армии. Много теплых слов авиаторы говорили о командующем фронтом маршале И. С. Коневе, командарме 5-й воздушной, теперь уже генерал-полковнике авиации, С. К. Горюнове и торжественно клялись, что и впредь будут достойно выполнять любые задания командования, сражаться до полной и окончательной победы. Многие интересовались: будут наши войска переходить государственную границу или нет? Официального ответа на этот вопрос пока не было.

И вот после недолгого ожидания из Москвы было получено указание наступление продолжать.

И наступление продолжалось. 8 апреля стало известно, что упорные бои с гитлеровцами на территории сопредельных государств вели уже не только войска 2-го, но и 1-го Украинского фронта. Авиация 5-й воздушной армии пока еще по-прежнему базировалась на аэродромах, расположенных на советской территории, но уже близился день, когда и нам, авиаторам, предстояло ступить на землю соседней Румынии. В связи с этим политотдел армии и политорганы авиасоединений, политработники полков, партийные и комсомольские организации развернули работу по подготовке личного состава к вступлению на румынскую территорию. В докладах, беседах, статьях и корреспонденциях, публиковавшихся на страницах газеты "Советский пилот", говорилось о многом — о взаимоотношениях с местным румынским населением, о соблюдении чести и достоинства советских воинов во время пребывания на территории Румынии, о боевых задачах авиации. При всем этом доводилась мысль, что Красная Армия на территории других государств ведет и будет вести не захватническую, а освободительную войну до полного избавления их от фашистского ига.

Южная теплая весна окончательно вступила в свои права. Мне, впервые в жизни оказавшемуся и этих краях, природа Молдавии казалась поистине сказочной. Но любоваться ею, хоть как-то воспользоваться ее благами не было времени. Ни на один день не прекращались бои. Неотложные штабные дела сутками, лишь с небольшими перерывами для приема пищи да кратковременного сна, заставляли весь коллектив оперативного отдела напряженно трудиться.

Полевые аэродромы 5-й воздушной армии располагались теперь близ городов Сороки, Ямполь. Взлетая с них, группы штурмовиков и истребителей наносили удары по очагам вражеского сопротивления, оберегали от налетов фашистских бомбардировщиков переправы при форсировании наземными войсками рек Серет, Сучава, Молдова. Вместе с тем усиленно проводилась воздушная разведка. По данным ее, немецкое авиационное командование перебросило из Западной Европы на аэродромы Хуши, Роман, Бакэу и Фокшаны дополнительно к имевшимся у немецких войск еще до 500 боевых самолетов. Сопротивление врага в воздухе заметно возрастало.

Сразу же, как стало известно, что на аэродроме Хуши появилось более 60 "юнкерсов" и "мессеров", генерал Горюнов принял решение нанести по ним штурмовой удар. Налет удался; 12 вражеских самолетов были сожжены на аэродромных стоянках, 5 сбиты в воздухе. Удача удачей, однако противник все чаще навязывал нам воздушные бои, все наглее действовали вражеские бомбардировщики.

Командарм Горюнов напомнил командующему ВВС о штурмовом корпусе, который он обещал нашей армии. Просьба была наконец удовлетворена. Во второй декаде апреля на площадках Липкан начали сосредоточиваться 7-я гвардейская и 231-я штурмовые авиадивизии, а затем и 279-я истребительная. Вскоре на доклад к Горюнову прибыл командир авиакорпуса генерал В. В. Степичев.

— В моем подчинении двести десять штурмовиков и сто истребителей, — не без гордости доложил рослый, широкоплечий генерал и добавил: — Этакой силой можно гору своротить.

Выслушав доклад комкора, генерал-полковник С. К. Горюнов напомнил, что сворачивать гору не требуется, а оценивать действия штурмовиков и истребителей авиакорпуса будут наземные войска. Так, мол, принято на 2-м Украинском фронте. Опытом может поделиться генерал Рязанов.

Когда формальности с приемом авиакорпуса были закончены, Горюнов определил его задачи на ближайшие дни: штурмовикам и истребителям Степичева сначала предстояло поработать на ботошанском направлении, потом часть его сил командующий предполагал бросить на помощь штурмовикам Рязанова — на ясское и кишиневское направления. На этих направлениях непрерывно шли упорные бои как на земле, так и в воздухе. Боевой работы для авиаторов там было более чем достаточно. Где-то в конце апреля мне довелось быть свидетелем того, как мужественно и самоотверженно штурмовики генерала Рязанова под прикрытием истребителей помогали наземным войскам отражать яростные контратаки врага.

На командном пункте комкора Рязанова в районе Таутошты под Дубоссарами, куда я приехал по поручению командарма, чтобы проследить за выполнением плана-графика вылетов авиационных групп, находился командующий фронтом Конев. Он завернул сюда по пути на НП действовавшей на этом направлении 7-й гвардейской армии.

Пехота и танки врага крупными силами контратаковали позиции наших войск. Генерал Рязанов, вызывая по радио одну за другой группы штурмовиков, давал им боевые задания и называл маршалу фамилии ведущих.

Помню, как в воздухе появилась очередная группа во главе с ведущимкомандиром 143-го гвардейского штурмового авиаполка С. Е. Володиным. Ее прикрывали истребители под командованием Героя Советского Союза С. А. Карнача. Генерал Рязанов дал Володину задание — авиабомбами и пулеметным огнем подавить огонь вражеского артполка, поддерживавшего контратакующие танки и пехоту. Володин трижды заводил свою группу на позиции фашистских артиллеристов. Три мощных удара — и результат налицо: наблюдавший за полем боя с воздуха в качестве разведчика капитан Д. А. Нестеренко доложил по радио, что огонь артиллерии противника подавлен, она прекратила обстрел позиций наших войск.

Очередной группе штурмовиков, которую возглавлял Бегельдинов, генерал Рязанов приказал наносить бомбовые и пушечные удары по контратакующим танкам и пехоте врага. Такие же задания получили командиры еще двух или трех групп штурмовиков, и вновь на КП послышался голос воздушного разведчика-наблюдателя: контратака отражена, огнем артиллерии и авиабомбами штурмовиков подожжено 16 танков и самоходок, противник понес значительный урон в живой силе и отвел свои войска на исходные позиции.

— Что и следовало доказать, — негромко произнес маршал Конев, внимательно следивший за ходом боевых действий.

Он сердечно поблагодарил генерала Рязанова за умелое управление действиями штурмовой авиации, приказал всем летчикам, участвовавшим в отражении контратак, объявить от его имени благодарность и уехал на НП 7-й гвардейской армии, на долю которой в тот день выпало немало испытаний.

Выйдя на рубеж Рэдэуци, Оргеев, Дубоссары, войска 2-го Украинского фронта прекратили наступление. После длительного и трудного боевого пути необходимо было привести их в порядок, пополнить, подтянуть отставшие тылы. Местные бои на земле хотя и продолжались, но накал их значительно снизился. Однако гитлеровская авиация продолжала совершать многочисленные налеты, часто массированные, на недавно освобожденные Красной Армией города, села, железнодорожные станции.

Нашей воздушной армии, понесшей в ходе Уманско-Ботошанской наступательной операции значительные потери, часто не удавалось вовремя предотвращать вражеские бомбардировки даже днем, не говоря уже о ночных: налетах. И хотя штурмовики и бомбардировщики под прикрытием истребителей систематически наносили удары по подходившим к фронту резервам противника, однако этого было недостаточно. Требавалось усилить борьбу с вражескими бомбардировщиками и истребителями в их собственном тылу. Наиболее сподручно это было делать с аэродромов, расположенных между реками Днестр и Прут, в районе Бельцы, Стефанешти. К сожалению, строительство полевых аэродромов в этом районе несколько задерживалось, и летчикам приходилось летать издалека.

В те дни, помнится, командарм вызвал к себе заместителя по тылу генерала Тараненко и потребовал от него решительно ускорить аэродромное строительство — полностью оборудовать в междуречье Днестр-Прут не менее сорока пяти действующих полевых аэродромов и такое же число лож-ных, чтобы ввести противника в заблуждение.

Прокопий Михайлович Тараненко и сам хорошо понимал, что новые полевые аэродромы нужны как воздух. Но задания командования армии не всегда удавалось выполнять в установленные жесткие сроки. В тот раз наш "тыловик" и пытался возражать командарму: дескать, сроки очень короткие, на строительство и оборудование в общей сложности девяноста аэродромов (вместе с ложными и запасными) требуется гораздо больше времени. И об обороне: какая, мол, это оборона, если истребители Подгорного и Утина продолжают ежедневно сжигать по 200–300 тонн горючего, а штурмовики Рязанова и Степичева еще больше. Люди заняты доставкой горючего, водители бензовозов часто целые сутки без отдыха проводят за рулем…

— Организовать доставку горючего обязаны вы, Прокопий Михайлович, и никто другой, — твердо объявил командарм. — То же и с аэродромами: сроки утверждены, менять их не будем.

Действительно, в снабжении горючим воздушная армия не получала отказа. Несколько хуже обстояло дело с бензином для "Аэрокобр" из корпуса генерала Утина. Эти истребители иностранного производства не могли летать на нашем, в ту пору еще в основном низкооктановом горючем. Бензин для них приходилось приобретать за океаном, как говорится — везти за тридевять земель, что порой и создавало непредвиденные задержки.

Получив от командарма завизированную карту развития аэродромной сети, начальник тыла генерал Тараненко ушел явно расстроенный и недовольный результатами состоявшегося разговора. Но Сергей Кондратьевич нисколько не сомневался, что тыловики выполнят задание, сделают для этого все возможное и невозможное. Так было всегда.

Я стал докладывать командарму обстановку за минувшую ночь. Он уже был осведомлен о ночной бомбежке противником эшелонов на железнодорожной станции Бельцы, о налетах вражеских бомбардировщиков на другие важные объекты, но выслушал меня внимательно, не перебивая. Затем прошелся из угла в угол по комнате, хмуро сказал:

— Едем к начальнику штаба фронта.

Генерал-полковник М. В. Захаров принял нас любезно. Охотно ответил на заданные Горюновым вопросы, поделился своими мыслями о положении на южном крыле советско-германского фронта. Рассказал, в частности, о том, что вступление советских войск в Румынию крайне обострило политическое положение в Странах Юго-Восточной Европы. Немецко-фашистская клика, боясь лишиться своих сателлитов и опасаясь народных восстаний, ввела дополнительные войска в Румынию и Болгарию, значительно увеличила воздушные силы. Об этом, разумеется, мы кое-что знали. Из донесений воздушных разведчиков было известно, что, в частности, на ближайших к линии фронта аэродромах противника теперь, с переходом советских войск к обороне, бомбардировщиков, например, базировалось в полтора-два раза больше, чем их было во время наступления войск 2-го Украинского фронта. В том, собственно говоря, мы и видели главную причину активности фашистской авиации.

Далее начальник штаба фронта поведал нам такое, о чем ни командарм, ни я даже не подозревали. По словам Матвея Васильевича, всего несколько дней назад Гитлер отстранил от командования группой армий "Юг" известного всем чуть ли не с первых дней войны фельдмаршала Манштейна и назначил вместо него генерал-полковника Шернера, да и сама группа фашистских армий называлась теперь по-иному: "Южная Украина".

— Как видите, немецко-фашистское командование все еще цепляется за название "Украина", — продолжал генерал-полковник Захаров. — Вероятно, фашисты мечтают вернуться на освобожденную от их оккупационных войск украинскую землю, потому и бесятся.

Начальник штаба фронта назвал как одну из причин активности вражеской авиации назначение на должность командующего группой армий "Южная Украина" фашистского генерала Шернера. Логика была простая: Манштейн снят за неудачи вверенных ему войск, за их отступление, а в ряде случаев за паническое бегство. Новому командующему надо каким-то образом отличиться перед фюрером, поэтому Шернер и гонит свои бомбардировщики в наш тыл бомбить освобожденные города и коммуникации, поскольку ничего большего сделать не может.

Разговор незаметно перешел на тему о необходимости срочного усиления 5-й воздушной армии. Горюнов доложил начальнику штаба фронта, что дважды обращался к Новикову с просьбой о пополнении. Командующий ВВС Красной Армии обещает дать 5-й воздушной армии еще две авиадивизии: одну бомбардировочную — для нанесения ударов по аэродромам и подходящим к фронту резервам противника, другую истребительную, состоящую, по словам Новикова, почти из одних героев во главе с Покрышкиным.

— Ну что ж, герои нам нужны, — одобрительно кивнул Матвей Васильевич.

В это время в комнату вошел Маршал Советского Союза Конев — и сразу к Горюнову:

— Почему ночью не прикрыли Бельцы, позволили врагу безнаказанно бомбить станцию? Гибнет боевая техника, горят цистерны с бензином, а комкоры воздушной армии Подгорный и Утин толкуют, что у них не хватает времени на освоение летчиками ночных полетов! Почему?..

Вопросы следовали один за другим. Генерал Горюнов старался по возможности отвечать на них, а я едва успевал записывать в свою рабочую тетрадь.

— Что вы там пишете? Нужно Бельцы прикрывать, а не портить зря бумагу. У нас написано и без того много! — бросил в мою сторону маршал.

Я встал, положил рабочую тетрадь на стол — приготовился слушать замечания командующего фронтом. Но он безразлично махнул рукой:

— Ну-ну, вам виднее…

Командующий фронтом не стал нас больше задерживать. Возвращаясь на армейский КП, по пути мы заехали в село Ушуры, что под Бельцами. Ознакомившись с селом, генерал Горюнов принял решение: в Ушурах разместиться всем, второму эшелону тоже, а штаб тыла перебазировать в соседнюю с Ушурами деревню.

Когда подъезжали к KII, в воздухе с оглушающим ревом пронеслись двенадцать штурмовиков под прикрытием группы истребителей.

— Повторный налет на аэродром Хуши? — спросил Горюнов.

Я заглянул в план-график, посмотрел на часы:

— Так точно, как решено. Штурмовиков возглавляет капитан Горбинский, истребителей — капитан Луганский. Через 22 минуты они должны были нанести удар по "юнкерсам" и "мессерам" на аэродроме Хуши. Так предусматривалось планом. Но удар по аэродрому не состоялся, о чем сообщалось в полученном часа через полтора боевом донесении начальника штаба 1-го гвардейского штурмового авиакорпуса генерала Парвова. Штурмовики Горбинского и истребители Луганского были атакованы немецкими истребителями. Атаку наши летчики отбили и продолжали курс на Хуши. В районе Дуда, километрах в сорока севернее Хуши, снова вражеская атака — уже 29 "мессеров". Штурмовикам пришлось срочно освобождаться от бомб, чтобы вместе с истребителями включиться в воздушный бой с противником. Бой был удачным: наши летчики сбили 10 вражеских самолетов, сами потерь не имели. Правда, некоторые штурмовики и истребители оказались поврежденными и вынуждены были приземлиться в поле, в расположении наших войск.

Ознакомившись с боевым донесением генерала Парвова, командарм решил в дальнейшем на выполнение подобных заданий небольшие группы штурмовиков и истребителей не посылать, а действовать только крупными силами и более тщательно готовиться к каждому боевому вылету.

Не выходило из головы и требование маршала Конева о воздушном прикрытии в ночное время города и железнодорожной станции Бельцы, других важных объектов. Было решено ночью для обнаружения вражеских бомбардировщиков и наведения на них советских истребителей использовать радиолокационную станцию "Редут", которая уже три с лишним месяца хранилась на армейском складе незадействованной. Получить-то ее мы получили, но специалистов по радиолокации не имели, потому она и оставалась не использованной. Решили провести эксперимент: развернули радиолокатор на южной окраине города Бельцы, подальше от кирпичных и других построек, чтобы избежать радиопомех. Опробовали "Редут", проверили его возможности — он быстро вошел в режим, квадрат за квадратом облучал небо в направлении фашистских аэродромов Роман и Хуши. Вскоре последовал доклад:

— Группа самолетов противника в воздухе! На осциллографе всплески!..

По номограмме определили: цель на удаленности 90 километров, высота 2500 метров. На этом этапе локатор сработал безупречно.

И вот первой с заднестровского аэродрома на перехват фашистских стервятников поднялась группа истребителей Ивана Кожедуба. Она встретилась с немецкими бомбардировщиками где-то в 30–35 километрах южнее Бельцев и, выполняя приказание комкора, несколько раз открывала пушечный и пулеметный огонь. Так же поступили и сменившие группу Кожедуба другие истребители. Это заставило вражеские бомбардировщики сбросить бомбы южнее города Бельцы. Вскоре, однако, выяснилось: истребители хотя и вели огонь, но самих бомбардировщиков противника не видели.

Примерно так я и доложил командарму о результатах эксперимента с использованием радиолокатора. И опять возник вопрос: что же делать для более надежного прикрытия города и железнодорожной станции Бельцы? Горюнов послал телеграмму в Москву командующему ПВО с просьбой, чтобы ночное прикрытие Белъцев и других важных прифронтовых объектов истребители ПВО взяли на себя.

На следующий день к нам прилетел начальник штаба истребительной авиации ПВО генерал С. А. Пестов, мой сокурсник по Военно-воздушной академии имени Н. Е. Жуковского, и вопрос о ночном прикрытии с воздуха важнейших прифронтовых объектов был решен.

Перед возвращением в Москву Серафим Александрович спросил, не слышал ли я что-нибудь об Александре Филипповиче Исупове?

По несколько устаревшим данным мне было известно, что наш однокашник был назначен командиром 306-й штурмовой дивизии 17-й воздушной армии. Так я и ответил на заданный генералом Постовым вопрос. Добавил при этом, что встречался с Исуповым лично, когда он был еще заместителем комдива по политчасти.

— Устарели твои данные, Степан, — с нескрываемой печалью сказал Пестов. Сбили Александра фашисты, когда дивизия штурмовала отходившие на Одессу их войска. Искали его потом — не нашли.

Много позже, уже после войны, стало известно, что гитлеровцы схватили тяжело раненного Александра Исупова. Пытали, допрашивали, склоняли к предательству, затем отправили в концлагерь Маутхаузен. Наш бывший курсовой парторг по академии не склонил головы перед фашистскими захватчиками — он погиб как герой.

Управление, штаб и весь второй эшелон нашей воздушной армии перебазировались в село Ушуры. Размещение отделов и служб взял на себя начальник штаба генерал Селезнев. Мне представилась возможность полностью заняться оперативной работой, и я чаще стал выезжать на аэродромы, в штабы соединений и авиачастей, по мере сил оказывая им помощь в организации боевой работы. С разрешения генерала Селезнева я отправился на аэродром Сороки, где собиралась 218-я бомбардировочная авиадивизия полковника Н. К. Романова, имевшая на вооружении американские самолеты А-20Ж.

Вместе со мной выехала группа специалистов — семь человек. Путь был не очень дальний, и, пока ехали, главный штурман армии Михаил Николаевич Галимов рассказывал о поступавших в армию технических новинках, значительно облегчавших штурманскую работу, — о новых приводных радиостанциях, различных радиомаяках, пиротехнических средствах. Рассказывал обо всем этом Михаил Николаевич с большим воодушевлением. И неудивительно. Новая штурманская радиотехника позволяла безошибочно выводить самолеты в любой заданный командованием район, наверняка знать, где проходит передний край своих сухопутных войск, что было крайне важно при нанесении штурмовых и бомбовых ударов по врагу, "избегать опасных блудежек", как выразился Галимов.

…Полевой аэродром Сороки ждал дивизию. Когда мы прибыли туда, нас встретили представители ее передовой команды: начальник штаба полковник И. Д. Хмыров, начальник политотдела полковник И. М. Велюханов, несколько других офицеров. Полковник Хмыров доложил, что летные эшелоны, возглавляемые командиром дивизии Романовым, начнут прибывать в одиннадцать ноль-ноль. И действительно, точно в назначенное время над аэродромом послышался гул самолетных моторов. По сравнению с нашими отечественными бомбардировщиками А-20Ж выглядели как-то непривычно. Галимов заметил:

— Каракатицы, а не бомбардировщики.

— Да, нам пришлось изрядно помучиться с ними, — подтвердил начальник политотдела дивизии полковник Велюханов. — Но об этом комдив доложит.

В течение часа мы наблюдали за посадкой девяти десятков боевых машин. Проведена она была организованно и умело. Потом к нашей группе стремительной походкой подошел командир дивизии Николай Константинович Романов, высокий, стройный красавец с вьющейся черной шевелюрой. Он спросил, кто среди нас старший, и со знанием дела стал докладывать о боевом состоянии соединения. Кратко охарактеризовал командиров авиаполков А. А. Паничкина, В. П. Копия, Я. П. Прокофьева.

— Дивизия к боям готова. Большинство летчиков и штурманов дивизии еще не обстрелянная молодежь, но дело знают. Примерно треть летного состава имеет боевой опыт: на машинах Р-5 и У-2 многие пилоты неоднократно летали в тылы врага. В личном составе, в мастерстве летчиков я уверен. Так и доложите командарму, — закончил Романов.

Об особенностях бомбардировщиков А-20Ж, о большой работе, проведенной инженерами и техниками дивизии по их переоборудованию, он рассказал в ходе осмотра боевой техники.

Самолеты выпускались в США как конвойные, для прикрытия и сопровождения морских судов на дальние расстояния. В первоначальном виде они имели мощное пушечно-пулеметное вооружение, но более чем наполовину его пришлось демонтировать и оставить только самое необходимое. Вместо американских установили советские бомбодержатели. Получился своеобразный бомбардировщик-гибрид. Если прежде он брал лишь 400 килограммов бомб, то теперь поднимал полторы тонны бомбового груза.

Михаил Николаевич Галимов и другие армейские авиаспециалисты остались на несколько дней в дивизии, чтобы помочь летному составу изучить район действия, принять от летчиков и штурманов зачеты по знанию техники, штурманскому делу, мастерству пилотирования, а мы с полковником Н. М. Проценко вернулись в Ушуры.

Решением командарма 218-я бомбардировочная авиадивизия была включена в состав 2-го гвардейского авиакорпуса генерала И. С. Полбина. Сделано это было отнюдь не случайно. Хотя самолеты в 218-й авиадивизии во многом отличались от наших отечественных Пе-2, по летчикам и штурманам новой дивизии предстояло многому поучиться у полбинцев. В частности, было необходимо, чтобы они быстро освоили схему нанесения боевых ударов с пикирования — полбинскую "вертушку", овладели способами бомбометания с бреющего полета и т. п. Для этого требовался совместный труд, совместное базирование, наконец, просто дружеские отношения между летчиками, штурманами, техниками. Ведь и полбинцы могли чему-то поучиться у экипажей новой авиадивизии.

А новички оказались прилежными и способными учениками. Уже через несколько дней после прибытия в нашу армию экипажи соединения нанесли ряд сильных ударов по вражеским резервам, успешно бомбардировали железнодорожные эшелоны противника на станции Граждурь. Первые группы водили на задание комдив полковник П. К. Романов, командиры авиаполков и эскадрилий. Прикрывали их истребители 205-й авиадивизии полковника М. Г. Мачина.

Вслед за бомбардировщиками для усиления 5-й воздушной армии прибыла 9-я гвардейская Мариупольская истребительная авиадивизия А. И. Покрышкина. У нас тогда мало кто был лично знаком с Александром Ивановичем. Разве только те немногие, кому довелось вместе с ним вести воздушные бои над Кубанью или вместе учиться в довоенные годы в Качинской военной школе летчиков. Но о боевых делах Покрышкина знали все. Летчики с огромным вдохновением изучали и применяли тактику ведения воздушного боя на вертикалях, знаменитую покрышкинскую "этажерку". Его формула боя высота-скорость-маневр-огонь к тому времени уже легла в основу боевой работы наших истребителей. Поэтому я нисколько но ошибусь, если скажу, что включение 9-й гвардейской истребительной авиадивизии, которой командовал дважды Герой Советского Союза Александр Покрышкин, было радостным для нас событием.

Знакомясь со списком боевого состава гвардейской дивизии, генерал Горюнов поинтересовался, на каком направлении советско-германского фронта покрышкинцы воевали до вывода авиасоединения в резерв Ставки Верховного Главнокомандования. У меня об атом имелись полные данные. Утром я разговаривал по ВЧ с начальником оперативного управления штаба ВВС Красной Армии генералом Г. А. Журавлевым, которого знал по Военно-воздушной академии имени Н. Е. Жуковского. Николай Акимович подробно информировал меня о боевом пути авиадивизии. А накануне я получил письмо от тетки из своего родного села Черниговки Запорожской области. По случайному совпадению в нем тоже шла речь о летчиках-покрышкинцах, в частности о самом Александре Ивановиче. Вскоре после освобождения Чер-ниговки, писала тетка, у нее в хате "квартировал знаменитый летчик, самый заслуженный, дважды Герой, его фамилия Покрышкин Александр".

Докладывая командарму о том, что 9-я гвардейская успешно громила врага в Приазовье, на Таврии и на Левобережной Украине, я, естественно, упомянул и об участии гвардейцев Покрышкина в очищении от гитлеровских оккупантов родных и дорогих мне просторов Запорожья.

— А вы что, родом из тех мест? — спросил Горюнов.

— Да, из тех, — ответил я и указал карандашом на разложенной перед генералом карте точку — село Черниговку.

— Помню, помню Черниговку. Большое село, на несколько километров тянется вдоль реки Молочной.

Сергей Кондратьевич рассказал, как в начале войны летчики 18-й армии, где он был комаадующим ВВС, с большим трудом, чаще всего безуспешно, но самоотверженно дрались на стареньких самолетах И-16 и И-153 с "мессерами" и "юнкерсами" над Черниговкой, Бердянском, Мариуполем, Токмаком.

— Трудное, тяжелое было время, — закончил командарм. — Ну а как там, в Черниговке, идут дела теперь? Что пишут родственники?

Вместо ответа я дал командующему прочесть письмо тетки. В нем, между прочим, говорилось, что многие парни и девушки села угнаны гитлеровцами на фашистскую каторгу в Германию, в их числе и моя сестренка Надя. Письмо заканчивалось такими словами: "Все оставшиеся в живых селяне радуются освобождению, но без радостных слез. Слезы при оккупантах выплакали…"

9-ю гвардейскую истребительную авиадивизию командарм решил включить в состав 7-го истребительного авиакорпуса генерала А. В. Утина. Она была принята на корпусные аэродромы и с ходу введена в битву на ясском направлении, где авиация противника действовала особенно активно, стремясь во что бы то ни стало овладеть господством в воздухе.

Командование и штаб воздушной армии внимательно следили за базированием и боевой деятельностью вражеской авиации. Начальник разведки С. Д. Абалакин вместе со своими ближайшими помощниками И. В. Орловым и А.Д. Феоктистовым внимательно анализировали происходившие на стороне противника события и докладывали командарму разведданные. Обстановка в полосе временной обороны войск 2-го Украинского фронта, а следовательно, и в районе действий авиации 5-й воздушной армии день ото дня накалялась.

Всеми видами разведки было установлено, что на 25 мая 1944 года противник имел в полосе нашего фронта около 800 боевых машин. Немало истребителей размещалось на посадочных площадках непосредственно у линии фронта. Они имели задачу перехватывать наши штурмовики и бомбардировщики, вылетавшие для нанесения ударов по вражеским резервам.

Судя по всему, назревало серьезное сражение. Гитлеровцы намеревались упорно защищать ворота в Румынию на земле и в воздухе.

Чтобы ослабить авиационные силы врага поблизости от переднего края обороны, генерал Горюнов решил нанести удар по аэродромам Роман и Хуши. Командование фронта одобрило это решение. Нам приказали провести подготовку к налету в строжайшей тайне от противника, а на выполнение боевого задания послать самых лучших летчиков. Был предложен такой вариант: выполнять эту боевую задачу без привлечения к разработке ее плана штабов авиакорпусов, дивизий и полков, а лучшие экипажи собрать на аэродроме Штефэнешти под легендой проведения обмена боевым опытом, где и ввести летчиков в курс дела.

К вечеру 28 мая на аэродром Штефэнешти слетелись все, кому было приказано, в том числе двадцать асов из 9-й гвардейской во главе с дважды Героем Советского Союза А. И. Покрышкиным. Был тут и Иван Кожедуб. Оп прилетел на врученном ему накануне именном самолете, приобретенном на личные сбережения колхозника Конева. Прибыли так же известные всей армии летчики Григорий Речкалов, Николай Гулаев, Сергей Луганский, Кирилл Евстигнеев, Талгат Бегельдинов, Николай Столяров, Михаил Одинцов и другие.

После ужина пилоты собрались в просторном учебном классе. В ожидании начальства рассматривали схемы, на которых были изображены объекты для нанесения удара, разработанный нами маршрут полета до целей и обратно, порядок блокирования вражеских аэродромов и фотографирования результатов выполнения боевой задачи. Вое были несколько возбуждены неожиданностью сбора на одном аэродроме. После объявления боевого приказа генерал Горюнов сказал:

— А теперь всем спать, товарищи!

…Еще до рассвета 29 мая над аэродромом Штефэнешти загудели моторы. Первыми поднялись в воздух группы бомбардировщиков, возглавляемые комдивами Ф. И. Добышем и Г. В. Грибакиным. Вслед за ними курс на Роман и Хуши взяли истребители сопровождения из авиадивизий А. И. Покрышкина и М. Г. Мачина. Минутой позже на взлет пошли две большие группы штурмовиков Ил-2. Когда взлетел последний "ил" Героя Советского Союза М. П. Одинцова, поднялись истребители из корпуса генерала И. Д. Подгорного. Они должны были оберегать штурмовиков — отсекать от них "мессеров", "фокке-вульфов" во время штурмовки вражеских аэродромов.

Зоркий глаз радиолокатора "Редут" внимательно следил за ушедшими на задание боевыми машинами, четко фиксируя их. местонахождение. Я смотрел на мерцающие "пики" на индикаторе, отражавшие полет к целям, и от души радовался успеху наших ученых, создавших совершеннейшую по тем временам аппаратуру техники дальнего видения.

Удар по аэродромам Роман и Хуши был для немцев неожиданным. Воздушные разведчики 511-го авиаполка радировали: "На обоих аэродромах бушует пламя, горят фашистские самолеты".

Разбуженные громом рвавшихся бомб, бешеный огонь по нашим бомбардировщикам и штурмовикам открыли расчеты немецких "эрликонов". Но было уже поздно. С южных аэродромов врага спешили к Роману и Хуши поднятые по тревоге "фоккеры". Они пытались наброситься на группу штурмовиков Одинцова и Столярова. Однако истребители из эскадрилий Луганского и Карнача перехватили их на полпути, навязали воздушный бой, сбили четыре вражеские машины, а остальных заставили ретироваться.

Боевая задача была выполнена успешно. По фотоснимкам и подсчетам воздушных разведчиков, на аэродромах Роман и Хуши 35 немецких самолетов оказались сожжены и 25 повреждены. От огня "эрликонов" наши самолеты получили пробоины, но все до одного перетянули за линию фронта.

— Сильны еще, гады! — сказал о вражеских зенитчиках главный инженер армии А. Г. Руденко, когда все дырки на самолетах были сосчитаны и определен срок ремонта поврежденных машин.

Эти слова Александра Григорьевича вспомнились мне ровно через сутки. После удара нашей авиации по аэродромам Роман и Хуши свыше 200 вражеских бомбардировщиков, прикрываемых "мессерами", совершили налет на позиции наших наземных войск севернее Ясс. Затем в течение часа продолжалась артиллерийская подготовка, вслед за которой немецко-фашистские пехотные и танковые соединения контратаковали наши войска.

Таким образом, обстановка на фронте обострилась. Уже по первым поступившим из района боев данным, в том числе по радиодонесениям воздушных разведчиков, можно было догадаться, что контрнаступление немцами тщательно подготовлено.

Первые удары контратаковавших гитлеровцев приняли на себя передовые соединения 52-й и 27-й армий генералов Коротеева и Трофименко. Им помогали отражать напор фашистских танков и пехоты полки и дивизии 6-й танковой армии генерала Кравченко. Естественно, требовалась срочная помощь авиации, и на наблюдательный пункт 52-й армии было приказано явиться командарму 5-й воздушной. Я получил распоряжение начальника штаба армии генерала Селезнева сопровождать командарма, чтобы на месте готовить исходные данные по использованию сил авиации. Вместе с нами выехали капитан Гадзяцкий и несколько офицеров связи.

В момент нашего прибытия на НП 52-й армии неподалеку от него заканчивалось развертывание пунктов управления авиацией авиакорпусов Рязанова, Подгорного, Утина, а чуть правее, в районе КП 27-й армии, два таких пункта — комкора Степичева и комдива Покрышкина — уже действовали.

Сражение на земле и в воздухе с каждой минутой нарастало. В бинокль хорошо просматривались горящие танки, непрерывные султаны взрывов авиабомб, снарядов. В небе один за другим закручивались воздушные бои наших истребителей с "мессерами", на малых высотах "фоккеры" гонялись за "илами", не позволяя им наносить прицельные удары по своим танкам и пехоте.

В первые два дня сражения воздушная обстановка сложилась явно не в нашу пользу. Помимо численного перевеса в авиации — в воздухе почти непрерывно действовали до 700 вражеских самолетов — гитлеровцы применили хотя и не новую, но все-таки иную по сравнению с предшествовавшими боями тактику воздушного нападения. Действуя двумя мощными эшелонами — верхним и нижним, они решали одновременно две задачи: бомбили наши наземные войска и старались во что бы то ни стало блокировать действия советских штурмовиков. Частично это им удавалось. Наша штурмовая авиация несла серьезные потери, особенно за счет молодых, недостаточно опытных экипажей. Из 30 групп штурмовиков, вылетавших в течение двух дней к район боев, 28 были атакованы "фоккерами" еще на подходе к линии фронта. Сопровождавшие их группы истребителей крупным силам "мессеров" часто удавалось увлекать на большие высоты и там навязывать неравные воздушные бои.

Поздно вечером 31 мая командарм пригласил к себе комкоров Рязанова, Подгорного, Утина, Степичева, комдива Покрышкина. Состоялся откровенный разговор. Прикидывали, обсуждали различные варианты боевых действий. Остановились на таком: в два-три раза увеличить состав групп истребителей, одним из них вести воздушные бои на высоте, другим — не сопровождать штурмовиков, как обычно, а появляться над полем боя на 3–5 минут раньше их, разгонять и уничтожать "фоккеров", действовавших на низких высотах, что позволит штурмовикам без особых помех громить вражеские танки.

Как только закончилась короткая июньская ночь, бои на участие фронта в районе Буртурул-Бахна возобновились с еще большим накалом. Судя по всему, командование немецко-фашистской группы войск "Южная Украина" стремилось любой ценой прорвать оборону наших войск, опрокинуть защитников оборонительного рубежа хотя бы на узком участке фронта. А мы с изменением тактики взаимодействия истребителей с бомбардировщиками и штурмовиками получили возможность бомбить и штурмовать вражеские войска с большей прицельной точностью: прилетавшие на несколько минут раньше, наши истребители успевали изгонять с малых высот фашистские "фокке-вульфы". И самолеты шли на врага эшелон за эшелоном. Небо практически ни на мгновение не оставалось свободным от боевых машин. Так что помощь авиации наземным войскам, отбивавшим яростные атаки вражеских танков и пехоты, заметно усилилась.

…Сменив очередную группу, над полем боя появилась эскадрилья Героя Советского Союза Николая Гулаева из 129-го гвардейского истребительного авиаполка. Ведущий радировал генералу Утину: "12 "Аэрокобр" готовы к бою, ждут работы". Ждать долго не пришлось. Неподалеку, над Скулянами, кружились 8 "фоккеров".

— Ваши. Атакуйте! — передал генерал Утин.

Гулаев и его ведомые атаковали смело, решительно. Комэск с ходу нанес пушечный удар по одному "фокке-вульфу". Объятый пламенем, он врезался в землю. Два других сбил ведомый комэска Задирака. Остальные пять "фоккеров" быстро развернулись и ушли назад.

В это время выше двумя группами ходили 14 истребителей 16-го гвардейского истребительного авиаполка — покрышкинцы во главе с ведущими Героями Советского Союза капитанами Речкаловым и Клубовым. С земли за их полетом внимательно следил командир авиадивизии Покрышкин, готовый в любой момент поставить им боевую задачу. Не прошло и минуты, как по радио он отдал первое приказание: "Будьте внимательны! С юга идет группа самолетов противника. Ведите наблюдение!.."

Летчики, вероятно, и сами уже обнаружили подходившую группу. Перестроились для встречи врага. С земли в бинокль было отчетливо видно 43 "юнкерса" под прикрытием 25 истребителей. Я быстро подсчитал: соотношение два с половиной к одному в пользу гитлеровцев. Подошел к ге- нералу Утину и попросил помочь гвардейцам. Он согласно кивнул — на подходе была группа капитана Ефимова.

Помню, как бесстрашно бросились в атаку истребители Клубова. Немцы сразу полезли вверх. Наступил удобный момент атаковать "юнкерсы". И Речкалов, группа которого успела набрать нужную высоту, обрушил свой удар на ведущий самолет врага. "Юнкерс" не успел ни отвалить в сторону, ни спикировать — взорвался в воздухе.

В этот момент вместе с покрышкинцами в бой вступили группы "Аэрокобр", возглавляемые капитанами Ефимовым и Ереминым. Атаковать врага им приказал генерал Утин. В небе образовался своеобразный, непрерывно движущийся клубок самолетов. С первого взгляда трудно даже было определить, где наши, где враги. Грохот пушечных выстрелов, пулеметные очереди, гул моторов — все, казалось, было уже неуправляемой стихией. Но Утин и Покрышкин видели главное и давали по радио четкие указания. Григория Речкалова пытались атаковать с хвоста два "мессера". Его ведомые, предупрежденные по радио, отразила атаку. Группа Еремина почти одновременно сбила два бомбардировщика Ю-87, Затем, оставляя за собой шлейфы дыма, упали на землю еще два самолета врага, сраженные пушечным огнем капитана Ефимова и его ведомых. Горящим факелом врезался в землю "мессер".

Несли потери и наши. Фашистам удалось сбить два истребителя. Как потом выяснилось, это были самолеты капитана Карпова (он выбросился с парашютом) и младшего лейтенанта Руденко. Потратив весь запас горючего, прямо в поле на нашей территории сели истребители младших лейтенантов Чистова, Петухова, Барышева. Бой в воздухе постепенно затихал. Фашистские бомбардировщики, предполагавшие нанести массированный бомбовый удар, вынуждены были освобождаться от своего смертоносного груза беспорядочно. Большая часть сброшенных ими бомб взорвалась вдали от наших оборонительных позиций.

Пока продолжался воздушный бой, группа штурмовиков, возглавляемая капитаном Лопатиным, у высоты 222 успела сжечь четыре фашистских танка, в районе Редиу — подавить огонь немецкой артиллерийской батареи. Но в тот момент, когда боевое задание было выполнено и командарм Горюнов уже объявил по радио благодарность за успешные действия летчикам-штурмовикам, в воздухе на высота 500 метров неожиданно появилась восьмерка "фоккеров", намереваясь атаковать "горбатых".

Тут же из громкоговорителя, установленного на НП 52-й армии, послышался голос генерала Подгорного:

— Идите на помощь штурмовикам…

— Вижу! Понял! Иду в атаку! — прозвучал в ответ знакомый голос Ивана Кожедуба.

Он первый ринулся в атаку и один за другим сбил два "фоккера", увлекшихся погоней за штурмовиками. Оба вражеских истребителя врезались в землю и взорвались неподалеку от НП 52-й армии. Еще один "фокке-вульф" был сбит кем-то из ведомых Кожедуба уже на преследовании удиравшей шестерки…

Сражение за плацдарм на территории Румынии продолжалось еще несколько суток. Днем и ночью противник непрерывно штурмовал и атаковал позиции войск 2-го Украинского фронта. Над полем сражения велись жаркие воздушные бои. Несмотря на бешеные атаки противника, наши войска не отошли с занимаемых позиций ни на шаг. Авиация 5-й воздушной армии активно помогала наземным частям и соединениям. За восемь дней штурмовики и бомбардировщики сожгли свыше 60 танков и самоходных орудий гитлеровцев, подавили огонь 20 вражеских батарей, уничтожили немало пехоты. Летчики-истребители провели более 200 воздушных боев, сбили около 100 самолетов.

Немецко-фашистское командование наконец отказалось от активных боевых действий севернее Ясс и начало перебрасывать свои войска и авиацию подо Львов и Сандомир, где Красная Армия готовила новую наступательную операцию. Вскоре и от нас в состав 2-й воздушной армии генерала С. А. Красовского были переданы отлично зарекомендовавшие себя во многих боевых операциях 1-й гвардейский штурмовой авиакорпус генерала В. Г. Рязанова, 2-й гвардейский бомбардировочный авиакорпус генерала И. С. Полбина, 7-й истребительный авиакорпус генерала А. В. Утина, а вместе с ним и 9-я гвардейская Мариупольская истребительная авиадивизия полковника А. И. Покрышкина.

В нашей армии после реорганизации остались авиакорпуса В. В. Степичева, И. Д. Подгорного, авиадивизии полковников Н. К. Романова, В. П. Чанпалова, а также спецчасти. Вскоре им предстояло участвовать в трудных боях на бухарестском направлении.

Последний год войны

В воздушных просторах Румынии. — Начало распада фашистского блока. Советские и румынские летчики в одном строю. — Бои над Сегедом, Дебреценом и Будапештом. — Ставка торопит. — Боевой опыт — на алтарь победы. — Сражение над Балатоном. — До скорой встречи в Вене! — "Руда Армада, на помощь!" — За освобождение Братиславы и Брно. — Бумеранг возвращается в логово метателя. — Последний удар с воздуха

Вместе с полковником Н. М. Проценко мы стоим во дворе дома, в котором располагается в Ушурах КП 5-й воздушной армии. Над нами волна за волной проходят самолеты. Николай Михайлович, запрокинув голову, смотрит на них и время от времени помахивает рукой, будто летчики могут видеть его прощальный жест.

— Улетают наши соколы во вторую воздушную, — с грустью в голосе говорит Проценко. — Их, конечно, ждут большие дела и на новом направлении, но все-таки жалко расставаться.

Стремительно проносится группа штурмовиков Ил-2.

— Последняя эскадрилья корпуса Рязанова, — негромко говорит начальник политотдела армии. — Бегельдиновская…

Я не спрашиваю Николая Михайловича о том, откуда ему известно, что эскадрилья "илов" последняя и что ведет ее Талгат Бегельдинов. Уж кто-кто, а Проценко точно осведомлен о сроках отлета каждой группы самолетов.

Хорошо знают в армии начальника политотдела, знают летчики, инженеры, техники, почти вое бойцы батальонов аэродромного обслуживания. А он многих знает не только пофамильно. Знает настроение и думы людей, в какой-то мере ему известны мирные и боевые биографии авиаторов. Такая уж служба у начальника политотдела армии-всемерно способствовать тому, чтобы каждый авиатор сознательно, с чувством высокой ответственности перед Родиной выполнял свой боевой долг.

Особенно много приходится работать офицерам политотдела армии, как, впрочем, и всему партийно-политическому аппарату, непосредственно в частях и на аэродромах в связи с выходом войск фронта на советско-румынскую границу. Вместе с командирами партийно-политические работники разъясняют авиаторам сущность интернациональной освободительной миссии Красной Армии, обращения Военного совета фронта к румынскому народу. Наступило время развертывать политическую работу и среди румынского населения, а это нелегко — знающих румынский язык в армии буквально единицы. Со вступлением на землю Румынии значительно повысилась ответственность командиров и политработников за дальнейшее укрепление воинской дисциплины среди личного состава, за обеспечение высокой бдительности: в связи с крупными боевыми успехами отдельные командиры стали проявлять беспечность, самодовольство. В борьбе с этим злом первостепенная роль, конечно же, принадлежит политработникам, партийным и комсомольским организациям. Словом, работы хватает.

Продолжая разговор о штурмовиках 1-го гвардейского авиакорпуса, решением Ставки переданного в состав 2-й воздушной армии, Николай Михайлович с особой душевной теплотой отзывается о генерале В. Г. Рязанове, командире корпуса. Такой теплый отзыв не случаен. По подсчетам нашего штаба, экипажи "илов" авиакорпуса генерала Рязанова на пути от Белгорода до румынской границы сожгли не менее полутора тысяч вражеских танков {8}. Об этом, разумеется, известно и начальнику политотдела.

— Большую помощь матушке-пехоте и артиллерии оказали рязановские "илы", — говорит он.

Над КП с характерным оглушающим ревом мощных моторов эскадрилья за эскадрильей проходят пикировщики. Николай Михайлович определяет — это грибакинцы.

Да, вслед за штурмовиками уводил на аэродромы 2-й воздушной армии своих питомцев — экипажи пикирующих бомбардировщиков — комдив полковник Гурий Васильевич Грибакин. Мне невольно вспомнились некоторые наиболее характерные черты его биографии, с которой я как-то случайно ознакомился в отделе кадров. Отца комдива, бывшего питерского рабочего с Нарвской заставы, в годы гражданской войны расстреляли колчаковцы за то, что он приехал на Алтай строить первую коммуну. Дядя полковника Грибакина — Петр был одним из активных членов петербургского "Союза борьбы за освобождение рабочего класса". И он тоже погиб как герой, замученный в тюрьме царскими сатрапами.

Провожая взглядом улетающие "пешки", как запросто называли на фронте пикирующие бомбардировщики, я мысленно пожелал комдиву Гурию Грибакину новых успехов в борьбе с фашистскими захватчиками и дальнейшего прославления грибакинского рода.

Когда мы с полковником Проценко собирались уже попрощаться — каждого из нас ждали неотложные дела, — о крыльца соседнего с командным пунктом дома, который мы, штабники, громко именовали между собой резиденцией командарма, непривычно быстро сбежал начальник штаба генерал Н. Г. Селезнев и с торжественной улыбкой на круглом лице направился к нам. С ходу объявил, что хотя гвардейские соединения забрали от нас во 2-ю воздушную армию, но мы, дескать, тоже не остались без гвардейцев. Проведя носовым платком по гладковыбритой голове и шее, добавил: только что получен приказ о преобразовании 4-го истребительного авиакорпуса генерала И. Д. Подгорного в 3-й гвардейский, а истребительных дивизий полковников И. А. Тараненко и А. П. Юдакова — соответственно в 13-ю и 14-ю гвардейские.

— Знаете, батенька, — обращаясь теперь уже непосредственно ко мне, сказал Николай Георгиевич. — Звонил генерал Павловский, начальник оперативного управления штаба фронта, просил вас подъехать к ному. Не задерживайтесь, езжайте, а я подумаю над планом совместного учения авиаторов и танкистов. Есть у командарма такой замысел.

Генерал-майор Николай Осипович Павловский оказался моим знакомым по Крымскому фронту. Правда, тогда, в сорок первом, он еще не был генералом, не имел прямого отношения к авиации, но так или иначе, будучи в одном фронтовом штабе, мы встречались, вместе пережили немало огорчений в период неудачных боев на Керченском полуострове.

И теперь, при новой встрече, перемолвились несколькими словами о прошлом, потом перешли к делу. Начальник оперативного управления предложил мне вместе поработать над выполнением срочного задания — разработкой плана жесткой обороны войск 2-го Украинского фронта. По словам Павловского, спланировать оборону требовалось таким образом, чтобы "подсунуть план немцам и заставить их поверить, будто войска фронта в ближайшие месяцы наступать не собираются". От меня требовалось, в частности, обдумать и предложить соответствующие мероприятия по авиации, чтобы дезориентировать воздушного противника. Часа три усердно работали. Лишь изредка, в порядке обмена мнениями, что-то уточняли или выясняли.

Я понимал свою задачу так: внешне оборонительные меры должны быть броскими, заметными, но отнюдь не рассчитанными на длительное время. Главное — перехитрить немецко-фашистское командование, ввести его в заблуждение. Этому в большой мере, безусловно, способствовал отлет из армии трех авиакорпусов в расположение 1-го Украинского фронта. Не было никакого сомнения в том, что гитлеровской военной разведкой он засечен. Чтобы создать видимость, будто воздушная армия, как и войска всего фронта, надолго обосновывается в обороне, я предложил производить время от времени демонстративную переброску самолетов с одних аэродромов на другие, соорудить дополнительно несколько ложных взлетно-посадочных площадок, изменить характер маскировки действовавших и ложных аэродромов в соответствии с требованиями обороны.

Только успел начисто переписать спои предложения, как в комнату, где мы с Павловским работали, вошел начальник штаба фронта М. В. Захаров и с ним широкоплечий, внешне очень добродушный, сероглазый генерал армии, которого я видел впервые. Мы, как полагается, быстро встали.

— Садитесь, товарищи, — мягко, чуть картавя, произнес генерал армии и первый присел к столу. — Давайте посмотрим, что вы там написали.

Я успел тихо спросить у Павловского:

— Кто это?

Николай Осипович тоже тихо ответил:

— Командующий 2-м Украинским фронтом Родион Яковлевич Малиновский.

Некоторое время генералы Малиновский и Захаров молча читали подготовленные нами предложения. Потом начальник штаба, подойдя к висевшей на стене оперативной карте, высказал свои соображения по поводу строительства оборонительных сооружений, отвода некоторой части войск с переднего края на север, практических мер по маскировке командных и наблюдательных пунктов, аэродромов, войск, занимавших оборону. Напомнил о целесообразности ввести запрет на какие-либо разговоры по средствам связи о подготовке к наступлению. В заключение сказал, что политорганам дано указание настроить на оборонительную тематику армейскую и дивизионную печать, массовую агитацию и пропаганду.

Командующий фронтом в нескольких словах одобрил намеченные штабом меры по дезинформации противника, внес свои комментарии. Уже под конец сказал, что ему звонил генерал С. К. Горюнов, просил разрешить провести в интересах отработки взаимодействия совместное учение авиации и танковых войск. Дело полезное, нужное, подчеркнул Родион Яковлевич, однако провести такое учение надо подальше от любопытных глаз противника, лучше всего за Днестром.

Сразу после утверждения "оборонительного" плана войска фронта, в том числе соединения и спецчасти 5-й воздушной армии, приступили к повседневной работе по введению противника в заблуждение: готовясь к наступлению, всячески стремились показать, что заботятся главным образом об укреплении долговременной обороны.

В плане подготовки к наступлению было проведено за Днестром авиационно-танковое учение, в котором приняли участие боевые и обслуживающие части всех видов авиации и соединения 6-й танковой армии. В условиях, максимально приближенных к боевой действительности, отрабатывалась тема: "Прорыв сильно укрепленной, многополосной обороны и разгром основных сил противостоящего противника". В предвидении наступления на ясском и кишиневском направлениях непрерывно велась воздушная разведка. Только в течение июля наши воздушные разведчики произвели фотографирование свыше двадцати тысяч квадратных километров площади, на которой базировались вражеские войска. В результате вся оборонительная система противника в полосе 2-го Украинского фронта была заблаговременно вскрыта, выявлены более 400 долговременных огневых точек, которые предстояло уничтожить силами авиации и артиллерии в самом начале предстоящего наступления.

Скрытно от противника проводилась также большая работа по совершенствованию аэродромной сети и приближению авиачастей к линии фронта. Все авиасоединения воздушной армии были пополнены самолетами и летным составом до штатной нормы. Наряду с этим 5 августа в оперативное подчинение армии была передана и спешно перебазировалась на прифронтовые аэродромы 10-я гвардейская Воронежско-Киевская штурмовая авиадивизия в составе 110 самолетов Ил-2 и 40 истребителей. Командовал дивизией Герой Советского Союза генерал-майор авиации А. Н. Витрук. С ее прибытием общее число боевых самолетов в 5-й воздушной армии достигло 832 единиц. Примерно таким же числом бомбардировщиков, штурмовиков и истребителей располагала тогда и входившая в состав 3-го Украинского фронта 17-я воздушная армия генерала В. А. Судеца, с которой в ожидаемом наступлении предстояло взаимодействовать авиасоединениям нашей армии. Все наиболее существенные вопросы взаимодействия были заранее обговорены и согласованы как между командармами, так и между штабами.

В штабе 2-го Украинского фронта подходила к концу разработка плана Ясско-Кишинесской операции. Об этом меня по-дружески информировал Николай Осипович Павловский, когда я приехал к нему с заданием генерала Н. Г. Селезнева согласовать перед представлением на подпись командующему фронтом уже окончательно отработанный нами план авиационного наступления.

Планом общевойсковой операции предусматривалось нанесение двух мощных ударов по врагу в общем направлении на Хуши. Набрасываемая на немецко-фашистские войска в районе Хуши петля, по замыслу нашего командования, должна была принести к разгрому главных сил группы вражеских армий "Южная Украина".

Важная роль в наступательной операции отводилась авиации. 5-й воздушной армии ставились задачи: активно содействовать сухопутным войскам в прорыве тактической обороны противника и при развитии наступления в оперативной глубине; воспрепятствовать подходу резервов противника и дезорганизовать планомерный отход немецких войск; вести воздушную разведку на всю глубину вражеской обороны до Фокшаны и Карпат.

Ответственность за "чистоту неба", иначе говоря, за охрану наземных войск от налетов вражеской авиации, за надежное прикрытие своих бомбардировщиков и штурмовиков командарм возложил на генерала И. Д. Подгорного. Пункты управления истребительной авиацией намечено было разместить на максимально близком расстоянии от переднего края обороны: комкора Подгорного — в расположении войск 27-й полевой армии, комдива Тараненко — на КП 52-й армии. Авиационную поддержку наступления войск обеих этих армий должны были осуществлять, согласно плану, штурмовики 2-го авиакорпуса генерала В. В. Степичева. 10-й гвардейской штурмовой дивизии генерала А. Н. Витрука ставилась задача содействовать вводу в прорыв 6-й танковой армии и выполнению ею боевых задач в оперативной глубине. Вести борьбу с резервами противника, воспрепятствовать переправе вражеских войск через Прут на участках Унгены, Фэлчиу должны были экипажи 218-и бомбардировочной и 312-й ночной легкобомбардировочной авиадивизий.

Словом, все, как говорится, было разложено по полочкам. Однако при окончательном рассмотрении плана авиационного наступления командующий фронтом генерал армии Р. Я. Малиновский внес в него существенные коррективы. Распорядился, в частности, начать прорыв не с авиационного удара по обороне врага, как это делалось ранее и предусматривалось Полевым уставом, а с полуторачасовой артиллерийской подготовки и лишь после этого ввести в дело авиацию.

Такое распоряжение было отдано буквально накануне операции. Оно потребовало большой дополнительной работы над планом авиационного наступления, переделки графика вылетов авиагрупп, но, несмотря на предельно короткий срок, к началу прорыва все было подготовлено.

Ясско-Кишиневекая операция началась 20 августа 1944 года. Мне хорошо запомнилось то августовское утро. Незадолго до рассвета на землю пала обильная роса, низины закрыл густой туман, извечный враг авиация.

С высоты, где располагался тщательно замаскированный наблюдательный пункт 2-го Украинского фронта и нашей армейской оперативной группы, лишь постепенно начинал просматриваться передний край обороны врага. Там царила почти ничем не "стреноженная предутренняя тишина. На нашей стороне тоже было тихо, будто все замерло. Находившиеся в большом, добротно построенном блиндаже фронтового НП генералы и старшие офицеры разговаривали между собой почему-то полушепотом, а некоторые откровенно похрапывали, воспользовавшись тем, что до начала артподготовки оставалось еще свободное время. Из всех присутствовавших на НП больше других, пожа- луй, тревожился наш командарм. Отмеряя шаг за шагом вокруг распластанного на полу спального мешка, Сергей Кондратьеввч, ни к кому не обращаясь, бурчал себе под нос: "Это проклятое молоко в низинах… Когда же оно наконец рассеется?" Туман, естественно, беспокоил и меня: отыщут ли в нем летчики долговременные огневые точки врага, чтобы нанести по ним удар? Оставалась надежда на артподготовку — от взрывов снарядов туман должен рассеяться. Подумалось: командующий фронтом Р. Я. Малиновский будто предвидел, что утро будет туманным, потому и приказал удары с воздуха по врагу навести после артиллерийской подготовки.

В пять тридцать Матвей Васильевич Захаров объявил приказ командующего фронтом о переходе войск в наступление. Располагавшиеся поблизости от НП артиллеристы стали снимать с орудий маскировочную мишуру, готовить боеприпасы к открытию огня. Где-то впереди НП заревели моторы танков непосредственной поддержки пехоты. Сразу после объявления приказа словно ожил и наблюдательный пункт, все генералы и офицеры приступили к исполнению своих обязанностей.

В шесть ноль пять стоявший на посту у входа в блиндаж сержант громко объявил: "В воздухе "рама"!"

Появление фашистского разведывательного самолета "Хеншель-126", конечно, ничего не могло изменить, так как до начала артподготовки оставалось всего 5 минут. Тем не менее в мозгу молнией промелькнула тревожная мысль: а что, если противник уже знает о нашем наступлении? Вдруг не удалось сохранить в тайне подготовку к нему, как было задумано? Ответ на этот вопрос можно было получить только в ходе операции,

Шесть часов десять минут. На землю только что упали первые лучи солнца. И вдруг громовой раскат расколол воздух. Четыре тысячи орудий разных калибров и десятки установок гвардейских минометов загрохотали разом.

Артиллерийская подготовка на участке прорыва продолжалась ровно полтора часа, а к моменту ее завершения над фронтовым НП прошли на малой высоте в сторону переднего края врага 200 советских штурмовиков. Вслед за ними, чуть выше, проследовали в том же направлении 75 пикирующих бомбардировщиков Пе-2. "Илы" в течение 25 минут утюжили вражеские траншеи и окопы, а "пешки" с пикирования забрасывали бомбами долговременные огневые точки противника, выводили их из строя. Штурмовиков и бомбардировщиков надежно прикрывали более сотни истребителей. Свой второй налет бомбардировщики 218-й авиадивизии, ведомые комдивом Н. К. Романовым и дивизионным штурманом К. И. Костенко, произвели на северную окраину Ясс и нанесли бомбовый удар по располагавшимся там пехотной и танковой дивизиям противника.

Еще до того как поднялись в атаку стрелковые части и соединения, поддерживаемые танковыми подразделениями непосредственного сопровождения пехоты, на НП была доставлена группа пленных гитлеровцев. Объятые ужасом, они уже в первые минуты артподготовки с поднятыми вверх руками перебежали к переднему краю нашей обороны. Среди сдавшихся в плен были как румынские, так и немецкие солдаты. Перебивая друг друга, они почти непрестанно долдонили: "Гитлер-капут!", "Антонеску-капут!". Те, которые немного знали русский язык, добавляли, что удар русских артиллеристов и летчиков был ошеломляющим.

Уже на первом этапе операции стало ясно, что немецко-фашистское командование не ожидало наступления советских войск на ясско-кишиневском направлении. Много времени спустя это было подтверждено и документально. В одном из докладов отдела по изучению армий Востока при немецком генеральном штабе утверждалось, что "наступательная операция крупного масштаба с широкими оперативными целями против группы армий "Южная Украина" продолжает оставаться маловероятной".

Неожиданность и огромная сила концентрированного удара с самого начала потрясли всю систему вражеской обороны. Примерно к полудню воздушные разведчики установили, что вражеские войска начали массовый отход с передовых оборонительных позиций. Получив эти данные, командующий фронтом решил незамедлительно ввести в прорыв 6-ю танковую армию генерала А. Г. Кравченко в качестве эшелона развития успеха. С воздуха приступила к боевым действиям в интересах танкистов 10-я гвардейская штурмовая авиадивизия генерала А. П. Витрука.

Комдив летчиков-гвардейцев, получив боевую задачу, сразу же выехал с фронтового НП на автомашине в 6-ю танковую армию. Провожая взглядом быстро уходившее вдаль пыльное облако, вздымаемое машиной А. Н. Витрука, я невольно вспомнил о той большой работе, которую провели комдив штурмовиков и начальник штаба 6-й танковой армии генерал Д. И. Заев при составлении плана взаимодействия штурмовиков с танкистами. Накануне операции, когда все вопросы взаимодействия были обсуждены и согласованы, командующий 6-й танковой армией сердечно поблагодарил участвовавших в разработке плана взаимодействия авиаторов 10-й гвардейской истребительной авиадивизии и 511-го разведывательного авиаполка за предоставленные в его распоряжение фотопланшеты с перспективной съемкой маршрутов наступления танковых соединений, за кодированную карту по рубежам движения, за готовность штурмовиков в любой момент оказать помощь танкистам в ходе наступления в оперативной глубине. Теперь настало время выполнять тщательно составленный план взаимодействия.

Авиационная разведка продолжала неустанно следить за резервами врага в Тыргу-Фрумосе, Васлуе и Войнешти. Как только резервы двинулись к району боев, генерал С. К. Горюнов перенацелил на них часть штурмовиков авиакорпуса В. В. Степичева. Несколько мощных ударов по немецко-фашистским резервам в оперативной глубине нанесли бомбардировщики полковника Н. К. Романова. На выполнение боевых заданий они вылетели крупными полковыми группами по 27–30 самолетов в каждой. Командиру 312-й ночной легкобомбардировочной авиадивизии была поставлена задача продолжать бомбежку вражеских резервов и в темное время суток, не давать им ни минуты покоя.

Во второй половине первого дня операции немецко-фашистское командование бросило против наших наступавших войск крупные силы авиации. Начались многочисленные, короткие по времени, но яростные воздушные бои с противником истребителей авиакорпуса Подгорного.

Хорошо запомнился один из первых таких боев, С помощью радиолокатора, развернутого вблизи пункта управления 3-го гвардейского истребительного авиакорпуса, было установлено, что к району наземного сражения подходят 60 "юнкерсов" под прикрытием большой группы "мессеров". Генерал Подгорный направил против них группу истребителей Як-9 во главе с ведущим командиром 150-го авиаполка подполковником А. А. Обозненко. Десять советских истребителей пара за нарой ринулись в атаку. Воздушный бой продолжался не больше 15 минут. За это время три вражеских самолета обил лично подполковник А. А. Обозненко. Еще четырех стервятников срезали молодые летчики полка Ефимов, Щеголютин и другие.

Тем временем ведущий группы штурмовиков — командир 165-го гвардейского полка дивизии генерала А. Н. Витрука доложил по радио:

— Вижу до шестидесяти немецких танков, заправляются горючим на северной окраине Тыргу-Фрумос. Разрешите штурмовать?

По скоплениям вражеских танков бомбовые удары нанесли почти одновременно несколько групп штурмовиков 10-й гвардейской авиадивизии. Потеряв до десятка машин, сожженных авиабомбами, немецкое танковое соединение уклонилось от боя с советскими танкистами и спешно отошло в южном направлении.

В эти дни вновь отличились наши именитые летчики-истребители Кирилл Евстигнеев и Никита Кононенко. Каждый из них уничтожил по три фашистских самолета. Смело, решительно действовали также многие молодые летчики, например Игорь Середа, Сергей Коновалов и другие. Помню, наши радисты приняли радиограмму за подписью командующего конно-механизированной группой генерала С. И. Горшкова, адресованную командующему 5-й воздушной армией. В ней говорилось: "С момента ввода в сражение подвижной группы, а также во время ее действий в оперативной глубине истребители генерала Подгорного надежно прикрывали боевые порядки подвижных войск, давая возможность свободно маневрировать соединениям конницы и танков".

Не прекращались боевые действия авиации и ночью. Только в ночь на 21 августа летчики 312-й авиадивизии полковника В. П. Чанпалова совершили 190 самолето-вылетов и нанесли значительные потери вражеским резервам в городах Яссы и Тыргу-Фрумос.

Массированные бомбежки вражеских войск, точные удары по ним штурмовиков, активные действия истребителей при полном господстве советской авиации в воздухе в большой мере способствовали тому, что уже на второй день Ясско-Кишиневской операции наземные армии 2-го Украинского фронта овладели городами Яссы, Тыргу-Фрумос и вышли на оперативный простор. За два дня сражения летчики 5-й и 17-й воздушных армий произвели 6350 самолето-вылетов, уничтожили до сотни вражеских танков, подавили огонь значительного числа артиллерийских и минометных батарей, вывели из строя много огневых средств противника. Как свидетельствовали пленные немецкие офицеры, войска группы армий "Южная Украина" (теперь ею командовал фашистский генерал Фриснер) несли от ударов советской авиации большие потери и в живой силе.

Вскоре авиаторам армии из приказа Верховного Главнокомандующего станет известно, что 3-му гвардейскому истребительному авиакорпусу генерала И. Д. Подгорного, 218-й бомбардировочной авиадивизии полковника Н. К. Романова и ряду авиаполков, отличившихся в боях за овладение городом Яссы, присвоено почетное наименование Ясских. На состоявшихся в связи с этим митингах летчики единодушно заявляли, что готовы драться с врагом еще более мужественно и самоотверженно. Свои обещания они подтверждали делом. Так, например, на митинге в 149-м истребительном авиаполку командир полка подполковник М. И. Зотов от имени всего личного состава заявил: "Мы обещаем родной партии и советскому народу удерживать господство в воздухе, беспощадно громить врага до полной нашей победы над ним". На следующий день Матвей Иванович Зотов в воздушном бою над городом Роман лично сбил три немецких самолета.

По мере развития Ясско-Кишиневской операции перед авиацией ставились новые, подчас неимоверно трудные боевые задачи. Так, в конце второго дня наступления начальник штаба фронта генерал М. В. Захаров сообщил генералу С. К. Горюнову, что Ставка потребовала объединенными усилиями 2-го и 3-го Украинских фронтов замкнуть кольцо окружения вокруг 6-й немецкой армии в районе Хуши и не позволить гитлеровцам вырваться на запад. Задачи авиации он сформулировал примерно так: стать еще более надежными глазами командования фронта и его мощным молотом.

Этим было сказано все. На авиацию возлагалась огромная ответственность — неустанно днем и ночью наблюдать с воздуха за поведением вражеских войск, еще активнее бомбить и штурмовать резервы противника, скопления его танков, пехоты и боевой техники, при этом, естественно, не ослабляя поддержку наступавших войск фронта с воздуха. Ссылки на недостаток боевых самолетов и ограниченные возможности воздушной армии, как обычно, не принимались во внимание. Поэтому требовалось предпринять такие действия, которые спутали бы карты врага, хотя бы на короткий срок нарушили управление его войсками. И генерал С. К. Горюнов решил нанести мощный бомбовый удар по штабу группы немецких армий "Южная Украина", который, по данным воздушной разведки, располагался в городе Васлуй.

— Планировать удар всей дивизией? — спросил я у командующего.

— Да, бить так бить, — кивнул в ответ Сергей Кондратьевич.

О принятом командармом решении я немедленно сообщил командиру 218-й бомбардировочной авиадивизии полковнику Н. К. Романову, а полчаса спустя в дивизию выехала группа офицеров политотдела армии во главе с Н. М. Про-ценко, чтобы вместе с дивизионным политсоставом мобилизовать экипажи на отличное выполнение боевого задания.

На рассвете 22 августа восемь девяток пикировщиков Пе-2 тремя полковыми группами, возглавляемыми комдивом, взяли курс на Васлуй. До цели дошли без особых помех и с ходу приступили к бомбометанию. По донесению полковника Романова, сопротивление вражеских истребителей было незначительным, зенитная артиллерия прекратила огонь в первые же минуты бомбежки. Южная часть города, где размещался штаб Фриснсра, плотно накрылась бомбовыми взрывами, начался сильный пожар,

Через четыре часа две полковые группы бомбардировщиков произвели повторный налет и бомбили переправы через Прут: группа подполковника А. А. Паничкина разбомбила переправу близ Решештия, а группа подполковника Я. П. Прокофьева сбросила серию бомб на почти готовый понтонный мост южнее Хуши.

Находившуюся в полукольце советских войск кишиневскую группировку противника в течение всего светлого времени суток подвергали штурмовке группы самолетов Ил-2 авиакорпусов генерала В. В. Степичева (5-я воздушная армия) и генерала О. В. Толстикова (17-я воздушная армия). Они громили врага и вместе, л поочередно, как было удобнее, а нередко взаимодействовали, выполняя боевые задания одновременно в интересах двух фронтов.

Хватало дел и истребителям. В воздухе почти постоянно гремели воздушные бои. Лишь за первые три дня наступления истребительные части нашей армии сбили 114 самолетов противника.

Предвидя неизбежность окружения и разгрома своей 6-й армии, оборонявшейся на кишиневском выступе, немецкое командование предприняло попытку переправить за Прут хотя бы часть ее соединений. Во второй половине дня 22 августа начальник разведотдела армии полковник С. Д. Абалакин доложил генералу С. К. Горюнову, что, по поступившим от воздушных разведчиков данным, войска противника начали отвод войск из кишиневского выступа к реке Прут и наводят через реку одновременно шесть понтонных переправ, возле которых размещены зенитные части.

Эти данные я передал по телефону в штаб фронта. Некоторое время спустя воздушной армии была поставлена еще одна боевая задача: уничтожить переправы, пресечь попытки врага через тылы фронта уйти в Карпаты.

С наступлением темноты 70 экипажей легких бомбардировщиков тремя группами, возглавляемыми командирами полков Илларионовым, Чернобуровым и Девятовым, приступили к нанесению бомбовых ударов по переправам. Три из них к двум часам ночи были разбиты. Переправа в районе Хуши не обнаружена, доложил по телефону командир 312-й ночной легкобомбардировочной дивизии полковник В. П. Чанпалов. — Там немцы переправляются через Прут вроде бы вброд. Выслал на доразведку капитана Гуткина и младшего лейтенанта Лакотоша.

Последняя фамилия показалась знакомой. Вспомнил: это он, молодой летчик Лакотош, зимой 1943 года в беспросветную пургу первый обнаружил село Шандеровку под Корсунью, сбросил на опорный пункт обороны врага зажигательные бомбы и тем самым помог артиллеристам нацелить огонь на вражеский гарнизон, разгромить его.

Блестяще выполнил задание Владимир Лакотош и в этот раз. Несмотря на ураганный зенитный огонь, сумел определить, что верхняя часть переправы опущена ниже уровня реки. Им же вместе с капитаном Гуткиным были обнаружены еще две "подводные" переправы. С рассветом на их уничтожение были брошены три восьмерки "илов", возглавляемые ведущими майором А. В. Матвеевым, капитаном В. М. Самоделкиным и старшим лейтенантом М. Е. Никитиным. Штурмовики уничтожили "подводные" переправы с первых же заходов.

23 августа войска 2-го и 3-го Украинских фронтов завершили оперативное окружение кишиневской группировки противника {9}. В тот же день в полосе наступления 46-й армии (3-й Украинский фронт) и Дунайской военной флотилии была окружена 3-я румынская армия. Ее личный состав — солдаты и офицеры на следующий же день после окружения сложил оружие, отказался от дальнейшего участия в войне на стороне фашистской Германии. 24 августа 5-я ударная армия генерала И. Э. Берзарина (3-й Украинский фронт) при поддержке поиск 4-й гвардейской армии 2-го Украинского фронта очистила от фашистских оккупантов столищу Молдавии — город Кишинев. Войска 7-й гвардейской и 40-й армий нашего фронта при участии танковых соединений и активной поддержке авиации овладели румынскими городами Роман и Бакэу. Произошло и еще одно чрезвычайно важное событие: в Румынии под руководством коммунистической партии началось общенародное антифашистское восстание.

Вести об этих и других подобных событиях незамедлительно поступали на КП воздушной армии в виде оперативных документов — телеграмм, радиограмм, телефонных сообщений генерала Горюнова, который координировал боевые действия авиации, находясь почти постоянно на КП и НП общевойсковых армий. Часто звонили ко мне на армейский командный пункт командиры авиакорпусов и дивизий, начальники штабов общевойсковых объединений и соединений. Каждый из них, прежде чем начать разговор по какому-либо конкретному вопросу, связанному с нанесением ударов авиации по войскам противника, сообщал самые последние фронтовые новости. О боевой обстановке на фронте в целом, о ходе развития событий внутри Румынии меня более или менее подробно информировал по телефону генерал Н. О. Павловский. Имея все эти данные, я в свою очередь знакомил с ними начальника штаба армии генерала Н. Г. Селезнева, получал от него соответствующие указания и конкретные задания.

Между тем наступление советских войск в Румынии продолжалось. В те горячие дни летчикам 5-й воздушной армии, как и летному составу 17-й воздушной армии 3-го Украинского фронта, приходилось действовать на двух направлениях: прикрывать и поддерживать наступавшие стрелковые и танковые соединения и непрестанно помогать наземным войскам в ликвидации окруженной кишиневской группировки врага.

Как только стало известно о налете бомбардировщиков 4-го немецкого воздушного флота на восставший против гитлеровцев Бухарест, командарм Горюнов, помню, продиктовал мне радиограмму: истребителям Подгорного ежедневно производить семь вылетов вместо пяти в расчете на каждый исправный самолет, чтобы иметь возможность прикрывать свои войска и защитить от бомбардировок восставший против фашистских оккупантов Бухарест. Было также приказано — бомбардировочным и штурмовым авиачастям максимально уплотнить график вылетов групп.

Этим приказанием командарма на штабы авиасоединений, а также на возглавляемый мною оперативный отдел армейского штаба возлагалась дополнительная, отнюдь не легкая задача, поскольку увеличить число вылетов на каждый самолет требовалось с учетом понесенных потерь и значительно возросшего расстояния от аэродромов до целей. Однако штабы в максимально короткий срок сделали все, что было необходимо.

В связи с уплотнением графика вылетов у летчиков, особенно у истребителей, почти по оставалось времени на межполетный отдых. Но и в этих чрезвычайно сложных условиях они, как правило, действовали безупречно, смело и решительно атаковали врага и в абсолютном большинстве случаев побеждали. Как указывалось в боевых донесениях генерала Подгорного, в период наступления на Бухарест особо отличились в воздушных боях летчики-истребители Герои Советского Союза В. М. Иванов, Н. И. Леонов, А. М. Милованов, И. Г. Скляров, Н. П. Белоусов.

К концу августа разгром окруженной советскими войсками кишиневской группировки врага был в основном завершен. При этом не обошлось без потерь и на стороне советских войск. Окруженные гитлеровцы упорно сопротивлялись, используя горно-лесистую местность, стремились прорваться в Карпаты и укрыться за перевалами. Уже после разгрома кишиневской группировки в районах городов Хуши и Васлуй, в окрестных лесах появились недобитые вооруженные группы немецко-фашистских солдат и офицеров, украинских буржуазных националистов, власовцев и другого антисоветского отребья. Для прочесывания местности, выявления и уничтожения подобных групп командование фронта вынуждено было выделить и перенацелить несколько соединений 52-й армии генерала К. А. Коротеева. В помощь им для ведения воздушной разведки и нанесения штурмовых ударов по пытавшимся удрать в Карпаты вооруженным группам противника была выделена одна штурмовая авиадивизия из корпуса генерала В. В. Степичева.

В те дни командующий фронтом генерал армии Р. Я. Малиновский решил лично проверить, сколь серьезную опасность представляли подобные группы, бродившие в тылах наших войск, и в случае необходимости скоординировать действия против них наземных и воздушных сил. С этой целью командующий фронтом вылетел в район Хуши. На другом самолете туда же одновременно вылетел генерал Горюнов. По прибытии на место сразу же приступили к обследованию местности с воздуха на самолетах У-2. Командарм вернулся из разведки несколько раньше, без каких-либо происшествий, а самолет, на котором летал командующий фронтом, попал в зону зенитно-артиллерийского огня противника, во многих местах был пробит осколками снарядов, крупнокалиберными пулями. Родион Яковлевич получил ранение. Как потом рассказал мне генерал Горюнов, Малиновский свою рану назвал "небольшой царапиной", хотя это было сквозное пулевое ранение в руку. К счастью, кость не задело. Несмотря на тяжелое состояние, Родион Яковлевич тут же отдал Горюнову распоряжение, куда, по его мнению, следовало немедленно обрушить удары бомбардировочной и штурмовой авиации. Что и было сделано.

В тот же день в районе города Васлуй погиб начальник тыла нашей воздушной армии генерал-майор авиации Прокопий Михайлович Тараненко. Случилось это так. Тараненко возвращался на У-2 из-под Бухареста. Самолет пролетал над, казалось бы, абсолютно безопасной местностью, но именно там, над лесом, подвергся обстрелу из малокалиберных зенитных пушек. По всей вероятности, вырвавшиеся из кишиневского котла группы гитлеровцев прихватили с собой и такое оружие. Но все-таки уйти в Карпаты им не удалось. В их уничтожении самое активное участие приняли авиаторы, уже после разгрома окруженной кишиневской группировки врага совершившие западнее района Хуши, Васлуй более двух тысяч самолето-вылетов и сбросившие на гитлеровцев около тысячи тонн авиабомб, главным образом осколочных. Трижды в то время пришлось вступать в ночные бои с блуждавшими но лесам группами гитлеровцев и оперативной группе управления 5-й воздушной армии.

…Не могу хотя бы коротко не сказать еще об одном событии тех дней, не столь важном, но надолго сохранившемся в моей памяти.

Очень рано, еще до восхода солнца, меня разбудил дежурный по оперативному отделу А. А. Гадзяцкий, деловито доложил:

— Через двадцать минут к нам нa КП под охраной доставят бывшего фашистского правителя Румынии Антонеску.

— Зачем? — спросил я.

— Вам приказано выделить самолет и отправить на нем Антонеску куда-то в тыл. Куда — не сказали. Об этом, наверное, знают те, кто его сопровождает и охраняет.

Действительно, некоторое время спустя к домику КП подъехала крытая автомашина. Из ее кабины быстро выскочил майор и, обращаясь ко мне, спросил; готов ли заказанный его начальником самолет? О самолете я уже договорился, можно было ехать на аэродром. Пришлось, однако, на несколько минут задержаться: по просьбе экс-диктатора охрана разрешила ему выйти из машины, чтобы размяться.

Примерно за месяц до того в какой-то румынской газете я видел портрет Аптоноску в форме со всеми регалиями: надменное лицо, строгий взгляд. Словом, диктатор во всем парадном величии. Тогда я почему-то подумал: "Вероятно, заслуженный генерал, сильный и решительный. Иного Гитлер не сделал бы своим ставленником-подручным". По портрету Антонеску представлялся мне рослым, солидным мужчиной. Действительность начисто опровергла мои прежние предположения. Теперь возле машины прохаживался грязный, обросший седой щетиной старик, в сильно помятом, словно изжеванном генеральском мундире, с синеватыми мешками под злыми глазами. Он зная, что его ждет суровая расплата за совершенные злодеяния, знал о той ненависти, которую питал к нему, фашистскому диктатору, румынский народ, и потому утратил свою генеральскую спесь, чем-то походил на побитую дворовую собаку.

"Разминка" экс-диктатора закончилась через несколько минут. Вместе с главным штурманом армии мы сели в "пикап" и выехали на аэродром: мне по долгу службы надлежало проследить за вылетом самолета в тыл, а мой давний сослуживец Михаил Галимов, тоже по долгу службы, обязан был перед полетом проинструктировать экипаж. Следом за нами тронулась крытая машина с необычным пассажиром.

Когда самолет с Антонеску и группой охраны поднялся в воздух, полковник Галимов сказал:

— Пусть посидит до справедливого суда в тюрьме, потом получит свое, а то ведь румыны могли устроить самосуд да прикончить его до суда.

В этом, наверное, была известная часть истины. К тому же ходили слухи, будто Гитлер приказал своим головорезам во что бы то ни стало освободить Антонеску. Оставлять гитлеровского ставленника в Румынии, где продолжались бои, вероятно, было нецелесообразно, потому его и вывезли в тыл. Финал фашистского главаря, разумеется, был уже предопределен. Ни на какую пощаду своего народа, которому принес неисчислимые беды, oн надеяться не мог. Суд над Антонеску состоялся через год после войны. По приговору Народного трибунала Бухареста он был казнен в 1946 году вместе с другими военными преступниками.

Успешное завершение Ясско-Кишиневской наступательной операции, а также уничтожение в районе Хуши, Васлуй разрозненных вооруженных групп гитлеровцев устранили многие опасности, подстерегавшие тыловые части и учреждения 2-го Украинского фронта и штабы нашей воздушной армии. Наступление продолжалось. В первой половине сентября 1944 года произошел ряд событий, имевших непосредственное отношение к победоносно завершенной Ясско-Кишиневской операции, которую газета "Правда" в передовой статье справедливо охарактеризовала как одну "из самых крупных и выдающихся но своему стратегическому и военно-политическому значению операций в нынешней войне".

Для нас, ее участников, выдающимся событием было то, что за полмесяца боев войска 2-го и 3-го Украинских фронтов во взаимодействии с Черноморским флотом уничтожили 22 немецко-фашистские дивизии, принудили сложить оружие почти все находившиеся на фронте румынские соединения; летчики 5-й и 17-й воздушных армий сожгли авиабомбами сотни танков, штурмовых орудий и автомашин противника, сбили в воздушных боях 298 вражеских самолетов.

За успешные боевые действия в интересах наземных войск, громивших противника на территории Румынии, наш 2-й штурмовой авиакорпус был преобразован в 3-й гвардейский. Несколько раньше начальник штаба 3-го гвардейского авиакорпуса А. С. Простосердов стал генерал-майором авиации, а командиру авиакорпуса И. Д. Подгорному было присвоено звание-"генерал-лейтенант авиации".

В Великую Отечественную войну Иван Дмитриевич вступил, как мне было известно, рано утром 22 июня 1941 года в звании майора, тогда он командовал 46-м истребительным авиаполком. В этой должности защищал небо Ленинграда, воевал под Москвой. В Сталинградском сражении участвовал, будучи командиром истребительной авиадивизии, а начиная с Курской битвы командовал истребительным авиакорпусом. Несмотря на занимаемые высокие командные должности, в душе он по-прежнему оставался боевым летчиком-истребителем, неоднократно участвовал в воздушных схватках с врагом, совершил 128 боевых вылетов. За время Ясско-Кишиневской операции летчики возглавляемого им авиакорпуса сбили 139 вражеских самолетов при потере только шести своих {10}. Таким был наш общий любимец Иван Дмитриевич Подгорный.

Вскоре после вступления войск 2-го Украинского фронта в город Плоешти в оперативное подчинение 5-й воздушной армии был передан 1-й румынский смешанный авиакорпус, состоявший из семи авиационных групп общей численностью 139 самолетов немецкого производства. Командовал им дивизионный румынский генерал Ионеску. Первым в Плоешти на встречу с ним С. К. Горюнов направил командира 14-й гвардейской истребительной авиадивизии полковника А. П. Юдакова. Способностями дипломата комдив, разумеется, не обладал, по опыт работы с людьми, безупречное знание авиации, наконец, личное обаяние помогли ему быстро установить деловые контакты с румынами. Было принято решение о совместном базировании на аэродроме Плоешти румынской авиации и одного советского авиаполка, имевшего на вооружении истребители Ла-5 и Ла-7.

Сразу же по возвращении полковника Юдакова командарм приказал вылететь в Плоешти мне. Предстояло решить множество конкретных вопросов о совместных действиях против немецко-фашистской авиации, о порядке материально-технического обеспечения румынских авиачастей, о практике управления авиацией, об охране аэродрома и летного состава от возможных провокаций.

Ионеску, высокий, стройный, уже немолодой генерал, принял меня весьма любезно, в то же время без, казалось бы, неизбежного в создавшейся ситуации заискивания. Поздоровались и сразу приступили к делу, к обсуждению вопросов предстоявшей боевой работы. На мои замечания и предложения генерал отвечал, не дожидаясь перевода (видимо, немного знал русский язык), однако говорил со мной от начала до конца на своем родном языке. Все обсуждавшиеся при встрече вопросы были решены без каких-либо проволочек.

После завершения переговоров генерал Ионеску пригласил меня вместе пообедать. За столом много говорил о последних военных и политических событиях. Закончил тем, что назвал Гитлера и Антонеску безумцами, политическими проститутками. О себе сказал так: не помещик и не фабрикант, никаким богатством не обладает, кроме жены и детей, у него ничего нет, служба в авиации для него обычная работа, нужная Румынии и ее народу. С минуту помолчал, поразмыслил и тоном, не лишенным торжественности, добавил, что, по его мнению, только теперь, когда немецкие оккупанты будут полностью изгнаны с румынской территории, трудовой народ страны заживет настоящей жизнью. Перед моим отлетом из Плоешти генерал Ионеску заверил меня, что он сам и подчиненные ему румынские авиаторы постараются оправдать доверие своего народа и новых союзников, будут мужественно драться с фашистами.

— Хочется верить, господин генерал, что так и будет, — ответил я.

Когда вернулся из Плоешти на армейский КП, товарищи обрадовали меня важной новостью: оказывается, пока я вел переговоры с генералом Ионеску и не мог слушать советские радиопередачи, в Болгарии завершилось победой всенародное антифашистское восстание и была установлена народно-демократическая власть.

Рассказывая мне о событиях в Болгарии, знакомя с подробностями, начальник политотдела армии Н. М. Проценко сиял, с его лица не сходила радостная улыбка. Было чему радоваться! Немецко-фашистский блок трещал по швам, и это приближало долгожданную победу над ненавистным врагом.

Вторая новость — местная, армейская, но и ей тоже нельзя было не порадоваться. По решению Ставки 5-я воздушная армия усиливалась еще одним штурмовым корпусом и истребительной авиадивизией.

— Слышал, опер, "челюскинец" к нам возвращается — комкор Каманин с тремя дивизиями! — сообщил мне генерал Горюнов, как только я вошел в занимаемый им домик, чтобы доложить о переговорах в Плоешти.

Да, авиакорпус генерала Н. П. Каманина именно возвращался в 5-ю воздушную армию, а не прикомандировывался заново.

Впервые я познакомился с одним из первых Героев Советского Союза Николаем Петровичем Каманиным еще в пору учебы в военно-воздушной инженерной академии в 1938 году, когда он учился на последнем курсе, а я был новичком-первокурсником. В то время Героев Советского Союза в армии и стране было совсем немного, единицы. Их фамилии знали все, от мала до велика. А тут — надо же так случиться! — живой Герой — слушатель той же академии, в которую принят и я, одесский провинциал. Захотелось непременно встретиться, поговорить со знаменитым летчиком. О чем поговорить, я толком не знал. Просто не терпелось посмотреть на Героя. Какой он?.. Помог случай. Как-то нас вместе назначили дежурить по академическому клубу: Николая Петровича дежурным, меня помощником. О чем мы тогда говорили, я, разумеется, не помню. Может, и не было долгого разговора. Каманин человек немногословный, не любитель болтать попусту. В этом я убедился сразу. Убеждался потом и на фронте. Навсегда запомнилось его лицо, тогда молодое, по-мужски красивое: крутой с залысинами лоб, зоркий взляд немного прижму-ренных глаз, причудливо изогнутые полудугой черные брови.

В 1943 году, когда 5-я воздушная армия была в резерве Ставки под Воронежем, а 8-й смешанный авиакорпус генерала Каманина входил в ее состав, я много раз встречался с Николаем Петровичем, Говорили о служебных делах, вспоминали общих знакомых по академии, главным образом преподавателей. Но, если говорить откровенно, эти встречи не очень нас сблизили. Нещедрый на слова генерал, казалось, всегда думал о чем-то своем, и разговор о прошлом мало его интересовал. Все его помыслы были подчинены делу, которому он служил верно и беззаветно.

Теперь, осенью 1944 года, авиакорпус, которым командовал Н. П. Каманин, назывался 5-м штурмовым. Я много слышал о его боевых делах, но, чтобы уточнить некоторые данные, с разрешения командарма связался по ВЧ с Главным штабом ВВС. Взявший трубку один из заместителей начальника Главного штаба кратко охарактеризовал боевой путь 5-го штурмового авиакорпуса. Его экипажи и группы отличились смелостью, отвагой и мастерством в боях на Курской дуге, умело и храбро дрались за освобождение сел и городов Украины. Начальника штаба авиакорпуса полковника Г. И. Яроцкого в Главном штабе ВВС охарактеризовали так: "Способный штабник, умеет быстро решать вопросы боевого применения авиации". Впоследствии он станет доктором военных наук, преподавателем кафедры оперативного искусства ВВС академии Генштаба.

Рано утром следующего дня, направляясь к генералу Горюнову с докладом о результатах боевых действий ночных бомбардировщиков, я неожиданно встретился с генералом Н. П. Каманиным. Задумчиво-сосредоточенный, он стоял возле крыльца. Заходить в дом к командующему явно не спешил. Сказал, что собирается с мыслями, как лучше доложить командарму о боевом составе корпуса. Словом, Николай Петрович Каманин был верен себе, ни в чем не отступал от своего кредо — продуманности и четкости действий.

Дивизии 5-го штурмового авиакорпуса разместились на аэродромах Бакэу, Бырлад и Фокшаны. Решением командарма они были введены в сражение на брашовском направлении с задачей обеспечить авиационную поддержку наступавшим войскам правого крыла фронта — 40-й и 7-й гвардейской армиям, которым была поставлена задача преодолеть горный перевал Ватра-Дорней, овладеть городами Тыргу-Муреш и Регин. При постановке задачи командарм предупредил генерала Каманина, что полевые войска ведут бои в условиях горно-лесистой местности, поэтому в ходе их поддержки с воздуха крайне важно постоянно держать связь с командирами и штабами стрелковых и танковых соединений. И еще напомнил, что авиагруппам корпуса, вероятно, придется действовать совместно с румынскими авиаторами.

В первые же дни боевых действий авиации 5-го штурмового авиакорпуса на брашовском направлении пример смелости, отваги и расчетливости показали группы штурмовиков во главе с ведущими — Т. С. Лядским и Г. Т. Береговым. Группа коммуниста Лядского, командира звена 90-го гвардейского полка, нанесла ряд эффективных ударов по танкам и пехоте противника в районе Бистрицы и тем самым помогла частям 40-й армии сломить их сопротивление. Захваченные при этом в плен гитлеровцы и венгерские солдаты заявили, что от ударов советских штурмовиков невозможно было укрыться даже в дотах и танках. За мужество и героизм, проявленные в боях, Тимофею Лядскому позже было присвоено звание Героя Советского Союза.

Группа "илов" под командованием Георгия Берегового активно содействовала наступлению частей 7-й гвардейской армии на Тыргу-Муреш. Умело используя удары штурмовиков, гвардейцы без серьезных потерь овладели городом Тыргу-Муреш и заняли выгодный плацдарм на западном берегу реки Мурешул.

Георгию Тимофеевичу Береговому, ныне генерал-лейтенанту, дважды Герою Советского Союза, в ту пору было всего 23 года. "Молодой летчик, молодой коммунист" — так неизменно называл его в политдонесениях начальник политотдела корпуса полковник Н. Я. Кувшинников. Да, он был тогда молодым, но отнюдь не новичком в боях. Воевал на Курской дуге, много раз наносил по гитлеровцам удары с воздуха при освобождении родной Украины, смело и решительно штурмовал фашистские танки и пехоту во время Львовско-Сандомирской наступателъной операции советских войск. Теперь он одним из первых отличился в боях на территории Румынии.

Действуя на брашовском направлении, отличились также многие другие экипажи и группы "илов" 5-го штурмового авиакорпуса. Под Регином, помогая наземным войскам отражать вражеские танковые контратаки, высокую отвагу показали летчики-штурмовики 451-го авиаполка. Эффективные действия штурмовых групп в значительной мере способствовали тому, что контратаки врага под Регином были успешно отражены, наши войска овладели городом Регин и продвинулись вперед.

Вместе с летчиками-штурмовиками 451-го авиаполка впервые тогда действовали две группы румынских летчиков на самолетах немецкого производства. В кратком боевом донесении генерал Н. П. Каманин назвал действия румынских летчиков успешными. В донесении подчеркивалось, что румынские пилоты вели себя смело, стремились ни в чем не отставать от советских летчиков, нанесли врагу немалые потери в живой силе и боевой технике. Но на второй день участия авиакорпуса в боях на брашовском направлении Николай Петрович позвонил генералу Горюнову и заявил, что одновременные совместные действия советских и румынских летчиков невозможны, так как в воздухе в ходе боя или штурмовки трудно отличать румынские "юнкерсы" и "мессеры" от немецких, а отсюда неизбежны ошибки, недоразумения. Он предложил разнести вылеты наших и румынских самолетов на выполнение боевых заданий по времени: к примеру, два-три часа в воздухе должны находиться только советские самолеты, а последующие два-три часа только румынские.

Предложение генерала Каманина было принято. Такой принцип был широко применен на клужском направлении, где наступление наземных войск поддерживали и прикрывали штурмовики генерала В. В. Степичева, истребители генерала И. Д. Подгорного вместе с основными силами румынского авиакорпуса генерала Ионеску.

6-я гвардейская истребительная дивизия полковника И. И. Гейбо поступила в подчинение 5-й воздушной армии несколько позже штурмового авиакорпуса генерала Н. П. Каманина, когда армейская оперативная группа управления и штаб располагались неподалеку от Плоешти. В то время войска 53-й армии генерала И. М. Манагарова вместе с частями 18-го танкового корпуса генерала П. Д. Говоруненко вели тяжелые бои за город Арад близ румыно-венгерской границы. Там же неподалеку сосредоточивалась конно-механизированная группа генерала И. А. Плиева, имея задачу развивать наступление на город Салонта — один из крупных опорных пунктов врага. Этим войскам требовались прикрытие и поддержка с воздуха.

Именно в это время полковник И. И. Гейбо и прибыл на армейский КП, чтобы доложить командующему о боевом составе дивизии. Высокий, худой, с обожженным лицом, со следами ожогов на обеих руках, он показался мне поначалу больным, еще не оправившимся от ран. Однако голос его звучал твердо, уверенно. Строго соблюдая воинский ритуал, доложил, что вверенная ему дивизия полностью готова к бою. Ничего не просил у командарма, ни на что не жаловался. Просто сказал, что он сам, командиры полков Куделя, Михалюк и Смоляков, все летчики дивизии ждут боевого приказа и готовы выполнить его.

— Не спешите, полковник. Давайте все по порядку, — заявил в ответ Горюнов. — Расскажите сначала о себе. Мне, командующему армией, это тоже необходимо знать. Садитесь и рассказывайте, Иосиф Иванович, — кивнул он на стул.

Рассказ полковника, помнится, был кратким. Родился в Луганске, в семье рабочего-железнодорожника. Мать рано умерла от тифа. Отец, преодолевая трудности и лишения, терпеливо растил шестерых детей. Иосиф был старшим. После окончания семилетки поступил в железнодорожный техникум, собирался стать машинистом. Стране нужны были военные летчики, и Иосиф Гепбо но спецнабору получил направление в летную школу. Успешно окончил ее, стал военным летчиком.

— Где воевали? — спросил Горюнов.

И опять лаконичное перечисление фронтов. В 1939 году дрался с японцами на Халхин-Голе. Потом принимал участие в воздушных боях с финнами над Карельским перешейком. В первый день Великой Отечественной войны участвовал в пяти воздушных боях с вражескими "мессерами" в районе Дубно, был сбит, ранен. Второе тяжелое ранение получил в воздушном бою под Ленинградом: самолет загорелся в воздухе, упал в районе Пулкова. Солдаты-пехотинцы вынесли сильно обожженного, почти полумертвого летчика с нейтральной зоны, и он был отправлен в госпиталь. Долго лечился, выжил. После излечения дрался с фашистскими стервятниками в районе Сталинграда, над Никополем, в Крыму, сначала в должности командира авиаполка, потом — дивизии.

Поставленную дивизии новую боевую задачу — прикрывать с воздуха войска, которые вели тяжелые бои за овладение городами Арад и Беюш, и одновременно не допустить проникновения вражеских бомбардировщиков в район сосредоточения конно-механизированной группы — полковник И. И. Гейбо воспринял как высокое доверии командования, оказанное ему лично и всем его подчиненным.

— Взаимодействовать с танкистами, тем более прикрывать их рейд по вражеским тылам мне до сих пор не приходилось, — сказал он, выходя вместе со мной от командарма. — Но задачу дивизия выполнит, не сомневайтесь. Садясь в машину, добавил: — Когда будете звонить к нам, если не застанете на месте меня, решайте все вопросы с начальником штаба Суяковым. Дмитрий Александрович — моя правая рука, дело знает отлично, не боится ответственности за самостоятельно принятые решения. У нас так заведено.

Все мы быстро убедились, что гвардейцы 6-й истребительной авиадивизии образцово выполняли обещание, данное их командиром полковником Гейбо. Много раз большие группы вражеских бомбардировщиков под прикрытием "мессеров" пытались прорываться в район действий войск армии генерала И, М. Манагарова, танкистов генерала П. Д. Говоруненко и взаимодействующих с ними пехотных соединений 1-й румынской армии, по неизменно встречали достойный отпор советских истребителей-гвардейцев. Они не только мужественно отражали налеты вражеской авиации, но нередко вместе с группами штурмовиков смело громили пушечным и пулеметным огнем контратакующие наземные силы врага По утверждению командарма Манагарова, далеко не щедрого на похвалы, летчики-истребители полковника И. И. Гейбо надежно прикрывали войска от налетов вражеской авиации и им, нашим славным соколам, принадлежала немалая заслуга в том, что сухопутные соединения без серьезных помех с воздуха овладели городами Арад, Веюш и одними из первых вышли на территорию Венгрии. Успешно выполнили гвардейцы и попутную задачу — не пропустили фашистские бомбардировщики в район сосредоточения конно-механизированной группы генерала И. А. Плиева.

В двадцатых числах сентября на KII 5-й воздушной армии неожиданно приехали представители Ставки Верховного Главнокомандования Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко и маршал авиации Г. А. Ворожейкин. Часа два или три они беседовали с нашим командармом и его заместителем по политчасти. Потом Семен Константинович уехал, а Ворожейкин остался в армии, почти все время проводил на КП, в необходимых cлyчaях координируя боевые действия авиации нашей и 17-й воздушных армий, большое внимание уделяя налаживанию тесного взаимодействия советских авиаторов с румынскими.

В связи с тем что представители Ставки не торопились с отъездом в Москву — маршал С. К. Тимошенко, как мне было известно от генерала П. О. Павловского, инспектировал общевойсковые армии, а маршал авиации Г. А. Ворожейкин находился у нас, — среди штабных офицеров, да и не только штабных, начались разговоры о том, что готовится новое мощное наступление советских войск. Предположения подтвердились. Вскоре стал частично известен предварительный замысел Ставки. Сводился он примерно к следующему: силами трех фронтов, включая 2-й Украинский, разгромить группировки врага в Карпатах, а также в районах Белграда, Дебрецена, очистить от немецко-фашистских войск Закарпатскую Украину, Трансильванию, Югославию и таким образом создать условия для наступления в глубь Венгрии. Отсюда в общем плане определялись предстоявшие задачи авиации 5-й воздушной армии: поддерживать наступление войск 2-го Украинского фронта на Сату-Маре и Клуж, всемерно противодействовать налетам вражеских бомбардировщиков на их боевые порядки, обеспечить вывод из строя важнейших тыловых коммуникаций противника на территории Венгрии.

Пока, правда, все это не обусловливалось ни конкретными сроками, ни соответствующей перегруппировкой сил. К тому же на ряде участков фронта, особенно близ румыно-венгерской границы, шли упорные бои, противник оказывал отчаянное сопротивление. Наряду с сухопутными войсками, естественно, была задействована и авиация. Ставка, по всей вероятности, все еще уточняла оптимальный план наступления.

Короче говоря, многое было еще не ясно. Тем не менее мы у себя в штабе воздушной армии в соответствии с полученными указаниями исподволь начали готовиться к предстоявшим событиям: готовили различные варианты планов авиационного наступления, делали предварительные прикидки на участие авиации в прорыве вражеской обороны, в поддержке и прикрытии наземных войск в оперативной глубине, на всякий случаи заранее согласовывали и уточняли планы взаимодействия со штабами общевойсковых армий, с командованием румынской авиации, ежедневно обновляли разведданные, материалы аэрофотосъемок.

Готовились и другие службы армейского штаба. Горячо взялся за дело прибывший к нам вместо погибшего начальника тыла генерала П. М. Тараненко полковник Н. Г. Ловцов. Под его руководством азродромщики в короткий срок оборудовали 16 новых взлетно-посадочных площадок, подготовили к эксплуатации в условиях осенней распутицы старые.

При этом все мы, естественно, исходили из имевшегося в армии наличия боевых самолетов. И вдруг представитель Ставки маршал Ворожейкин объявил: 10-ю гвардейскую штурмовую авиадивизию генерала Витрука в расчет не брать, готовить ее к передаче в 17-ю воздушную армию 3-го Украинского фронта. А мы между тем возлагали на эту дивизию большие надежды. Действуя в интересах 6-й танковой армии, ее боевые экипажи на территории Румынии делом доказали свое высокое боевое мастерство и мужество, совершили 2500 самолето-вылетов, сбросили на врага 8800 противотанковых и осколочных бомб, сожгли больше сотни танков, самоходок и автомашин противника,

Замена, конечно, нашлась: на поддержку танкистов была перенацелена часть штурмовиков авиакорпуса генерала Каманина. Но все же жалко было расставаться с таким слаженным авиасоединением. Кстати, добавлю, что в боях за Белград в составе 17-й воздушной армии 10-я гвардейская штурмовая авиадивизия удостоилась еще одного боевого ордена, а ее командир Герой Советского Союза Андрей Никифорович Витрук получил звание Народного Героя Югославии.

В связи с выбытием из состава нашей армии авиадивизии генерала Витрука нам, штабникам, пришлось немало потрудиться над перераспределением сил, коренным образом переделывать план авиационного наступления.

Подготовка к новой наступательной операции, впоследствии получившей название Дебреценской, велась в условиях почти непрерывно продолжавшихся боев, что мешало накоплению необходимых резервов горючего и боеприпасов.

— Прямо прорва какая-то, — жаловался начальник тыла армии полковник Н. Г. Ловцов. — Возим, возим горючее, а запасов почти никаких. Все с колес используется. То же и с боеприпасами.

Ему нельзя было не посочувствовать. С перебазированием авиации на румынские аэродромы ее материально-техническое обеспечение в самом деле стало как бы камнем преткновения. Хотя горючее стало частично поступать с румынских нефтеперерабатывающих заводов, но все равно его было в обрез, создать резерв поначалу никак не удавалось. Многое объяснялось непрекращающейся активностью боевых действий, главная же помеха заключалась в том, что доставлять боеприпасы и горючее в части и соединения приходилось от границы только на автомашинах. Колея румынских железнодорожных линий была несколько уже советской и не годилась для нашего подвижного состава. Поэтому цистерны с горючим, вагоны с боеприпасами и другими материалами доходили лишь до приграничных станций. С перешивкой железнодорожных рельсов дело шло почему-то медленно. Потому автотранспорт и стал основным средством доставки. А его всю войну не хватало не только сухопутным войскам, но и нам, авиаторам. Словом, тылам приходилось нелегко.

В начале октября генерала С. К. Горюнова вызвал к себе командующий фронтом маршал Р. Я. Малиновский. Вернулся командарм от маршала часа через три или четыре и сразу прошел в комнату оперативного отдела. Разложил на столе карту, испещренную многочисленными пометками. На ней — полная картина боевой обстановки в полосе действий войск фронта.

— Перенесите вес, что необходимо, на свою оперативку, потом поговорим, — сказал мне Сергей Кондратьевич.

Собственно говоря, на моей оперативной карте было то же самое, что и на карте командарма. Требовалось лишь внести изменения, происшедшие за последние сутки в расположении сухопутных войск, что я и сделал. Впрочем, на карте-оперативке командарма несколько красных стрел простирались далеко за линию фронта, в частности в полосе наступления 53-й армии генерала И. М. Манагарова и 18-го танкового корпуса генерала П. Д. Говоруненко. Сергей Кондратьевич пояснил, что, по мнению маршала Р. Я. Малиновского, успешное продвижение этих войск севернее Арада создает благоприятные возможности для наступления крупных сил фронта в направлении городов Орадя, Дебрецен с выходом в тылы основной вражеской группировки, расположенной в Трансильвашга.

— Планируйте, чтобы все было в ажуре, — коротко заключил Горюнов.

С момента этою разговора между командармом и мною до начала Дебреценской наступательной операции оставалось всего неполных четверо суток. Между тем за этот короткий срок требовалось выполнить огромную работу не только по окончательному планированию авиационного наступления, но и по практической подготовке авиасоединений к выполнению боевой задачи: пополнить людьми и техникой авиаполки, которым предстояло действовать на главном направлении, уточнить боевые расчеты эскадрилий и звеньев, завершить ремонт поврежденных самолетов, обеспечить четкое знание ведущими групп и летчиками боевых задач. Но, пожалуй, самое трудное заключалось в том, чтобы успеть создать резерв горючего и боеприпасов.

Водители автомашин, все автотранспортные подразделения и без того работали на пределе возможного. Теперь же необходимо было значительно перекрыть этот предел — обеспечить непрерывную, круглосуточную работу каждой занятой на подвозе боеприпасов, горючего и других материалов автомашины. Короче говоря, никакого отдыха водителям, никакой передышки. Но надо так надо. На войне практически не существовало понятия "невозможно". Политотдел армии, политорганы соединений направили в транспортные подразделения лучших своих работников, которым было поручено не просто усилить политическую работу среди водителей, а словом и делом, личным примером убедить каждого из них, несмотря на смертельную усталость, на осеннюю распутицу, трудиться вдвое, а то и втрое интенсивнее, чтобы не допускать ни минуты простоя автомашин. Сутками не отдыхали водители и их командиры, сутками вместе с ними не смыкали глаз политработники. Первыми, как всегда, были коммунисты и комсомольцы. Только таким безмерно тяжким трудовым напряжением в конце концов удалось создать в авиасоединениях необходимый для наступления запас авиабомб, снарядов, горюче-смазочных материалов.

Оказалось немало и других трудностей, которые во что бы то ни стало нужно было быстро преодолеть. Командарм приказал спланировать участие авиации в Дебреценской операции так, чтобы "все было в ажуре". А какой там ажур, если части 5-го штурмового авиакорпуса, выделяемые для поддержки танковой армии генерала А. Г. Кравченко, пока еще базировались, верное, вынуждены были базироваться на самых удаленных, пригодных для штурмовиков аэродромах и должны были вести боевые действия на пределе радиуса полета? Я напомнил об этом генералу Горюнову.

— Знаю, знаю, — досадливо отмахнулся Сергей Кондратьевнч.

С минуту поразмыслил, добавил: плохо, конечно, что каманинские аэродромы расположены так далеко от переднего края, но пару дней штурмовики "челюскинца" смогут поддерживать танкистов и с дальних аэродромов, потом перебазируются. И еще задание: передать генералу Каманину, пусть срочно выезжает в танковую армию, лично на месте согласует с ее командованием и штабом все вопросы взаимодействия и организует пункт управления штурмовиками непосредственно в районе полосы прорыва, как можно ближе к переднему краю.

Трудноразрешимых вопросов и в армии в целом, и в авиасоединениях, и непосредственно в авиачастях, в штабах, в тыловых частях и подразделениях было множество. Но четверо суток напряженнейшего, поистине титанического труда командного, политического, летного, инженерно-технического — всего личного состава дали прекрасные результаты: к началу операции воздушная армия подготовилась в полном соответствии с требованиями приказа командарма.

Дебреценская наступательная операция началась рано утром 6 октября 1944 года и сразу же набрала быстрый темп. За три дня боев ударная группировка фронта, прорвав тактическую оборону врага, продвинулась вперед до ста километров. Авиация 5-й воздушной армии, тесно взаимодействуя с наземными силами, за три коротких осенних дня осуществила в общей сложности 1313 самолето-вылетов, нанесла ряд мощных бомбовых и штурмовых ударов по опорным пунктам вражеской обороны, по скоплениям немецко-венгерских войск и по аэродромам противника, чем оказала большую помощь наземным войскам.

В результате успешного развития наступления юго-западнее Дебрецена нашими войсками было захвачено несколько немецко-венгерских аэродромов вместе с базировавшимися на них самолетами. Немалая заслуга в этом принадлежала 7-й гвардейской штурмовой авиадивизии подполковника Г. П. Шутеева и летчикам-истребителям 13-й гвардейской авиадивизии полковника И. А. Тараненко. Мне довелось своими глазами видеть 140 брошенных на аэродромах противника самолетов. Добрая половина из них была изрешечена огнем наших штурмовиков, которые только в точение 8 октября три раза утюжили вражеские аэродромы. Около 70 "мессеров", "юнкерсов" и "фоккеров" не получили повреждений и могли бы взлететь, но их плотно прижали к земле наши истребители. Командир 13-й гвардейской истребительной авиационной дивизии Герой Советского Союза Иван Андреевич Тараненко лично возглавлял группу истребителей, которые сбили на взлете три вражеских "мессера", а остальные самолеты не выпустили с аэродрома.

Не везде, однако, наступление развивалось так быстро, как юго-западнее Деброцена. На подступах к городу Орадя танкисты армии генерала Кравченко и механизированные части генерала Плиева встретили упорное сопротивление танков и пехоты противника. Их контратаки следовали одна за другой. Они поддерживались крупными силами артиллерии и авиации. Штурмовики авиакорпуса генерала Каманина активно помогали наземным войскам в отражении контратак, но, вынужденные действовать с дальних аэродромов (надежды на быстрый захват вражеских аэродромов не оправдались), не всегда достигали успеха. Город Орадя был взят штурмом только 12 октября.

Наша авиация здесь внесла немалый вклад в победу над противником. В борьбе с контратаковавшими вражескими танками и особенно с артиллерией, которая вела огонь по нашим войскам прямой наводкой, отличились штурмовики 4-й гвардейской авиадивизии полковника В. Ф. Сапрыкина, взаимодействовавшей с советскими и румынскими бомбардировщиками. Особенно отличились в этих боях летчики-штурмовики В. Н. Молодчиков и А. П. Пряженников. Позже оба они были удостоены звания Героя Советского Союза.

Героями Советского Союза стали в те дни также гвардейцы-истребители Шалва Нестерович Кирия, Алексей Степанович Амелин и Борис Васильевич Жигуленков. "В воздушных боях над Румынией, в частности над Трансвльва-нией, они втроем сбили 54 фашистских самолета", — писала тогда об этих мужественных летчиках армейская газета "Советский пилот".

На левом крыле 46-я армия генерала И. Т. Шлемина форсировала Тиссу. 11 октября ее войска овладели крупным венгерским городом Сегед и заняли плацдарм на правом берегу реки. Это была важная победа, достижению которой в значительной мере способствовала 6-я гвардейская истребительная авиадивизия полковника И. И. Гейбо. Ее полки и эскадрильи на протяжении всего периода боев за Сегед и за создание плацдарма смело и самоотверженно прикрывали с воздуха боевые порядки сухопутных войск от налетов вражеской авиации, неоднократно вступали в воздушные бои с "мессерами" и "юнкерсами", в жарких поединках сбивали фашистских стервятников или принуждали "юнкерсы" сбрасывать авиабомбы где попало, только не на боевые порядки наших войск. За героизм и отвагу, проявленные летчиками-истребителями в воздушных боях над восточными районами Венгрии, 6-я гвардейская истребительная авиадивизия помимо прежнего названия "Донская" получила еще одно почетное наименование — "Сегедская".

Хорошо запомнился мне случай, имеющий отношение к 85-му истребительному авиаполку. Поздно ночью на армейский КП позвонил начальник штаба 6-й истребительной авиадивизии полковник Д. А. Суяков и взволнованным голосом доложил:

— Хозяйство Смолякова затопило водой!

Мне было известно, что 85-й авиаполк подполковника П. Е. Смолякова лишь накануне перебазировался на новую взлетно-посадочную площадку, расположенную в 50 метрах от уреза воды Тиссы. Оттуда и вел боевую работу в течение дня. Командование полка надеялось в ближайшее время перебазировать самолеты на более подходящий аэродром, пока же довольствовалось тем, что было. В те дни на северо-востоке Венгрии, в верховьях Тиссы, шли сильные дожди. Об этом мне докладывал начальник метеослужбы армии подполковник В. М. Сперанский. Однако никто не предполагал, что река вдруг может вздыбиться, выйти из берегов, затопить взлетно-посадочную площадку.

Ночной звонок полковника Суякова заставил немедленно обратиться за помощью в штаб 46-й общевойсковой армии, поскольку своими силами авиаторы не могли перетащить самолеты из залитой водой прибрежной низины на возвышенность. Им помогли саперы, наводившие неподалеку переправу через Тиссу. Помогли не только спасти самолеты, но и оборудовать для них новую взлетно-посадочную площадку на более высоком месте. Утром авиаполк, не успев толком обсушиться, вновь приступил к боевой работе. Из донесения, поступившего на армейский КП к исходу дня, стало известно, что летчики попавшего ночью в беду авиаполка совершили за день 65 самолето-вылетов, провели 4 воздушных боя над Сегедом и переправой, сбили 6 немецких самолетов.

Очищенный от гитлеровцев и салашистов Сегед сразу стал одним из основных центров борьбы венгерских патриотов, прежде всего коммунистов, за создание демократической Венгрии. По этому поводу начальник политотдела 6-й гвардейской истребительной авиадивизии в политдонесении от 18 октября писал: "Коммунисты города провели митинг… В Сегеде ключом забила новая жизнь. Советские части, выполняя указания Военного совета фронта, всячески помогают новой администрации в налаживании разрушенного войной хозяйства, обеспечивают жителей питанием, работой на заводах и фабриках…"

Тем временем бои на дебреценском направлении продолжались. Подвижные соединения конно-механизированной группы генерала Плиева и танковой армии генерала Кравченко при активной поддержке с воздуха штурмовиков и истребителей авиакорпуса генерала Каманина и других частей воздушной армии устремились на север, к Дебрецеыу. В танковой армии находился в то время и наш командующий генерал Горюнов. Он часто звонил мне на КП, простуженным голосом давал указания, как в конкретных случаях целесообразнее использовать силы авиации для поддержки наступления наземных войск, в какой район боев направлять самолеты в первую очередь. Записывая его распоряжения, вслушиваясь в хриплый голос командарма, я несколько раз спрашивал, не болен ли Сергей Кондратьевич. Он сердито отвечал:

Не болен, не болен. И вам болеть не советую…

Как-то в конце дня, числа 14 или 15 октября, Сергей Кондратьевич позвонил мне по ВЧ и приказал половину всех сил авиации направить на разрушение тыловых коммуникаций б-й и 8-й немецких, 1-й и 2-й венгерских армий, связывавших их с Будапештом и западными районами Венгрии. Далее командарм пояснил, что 5-й воздушной армии вместе с авиацией дальнего действия А. Е. Голованова поставлена задача — в кратчайший срок лишить противника возможности свободного маневра резервами, в частности, организованного получения подкреплений его армиями, оборонявшимися в полосе боевых действий наших войск.

Мы в штабе быстро провели необходимые расчеты, составили график вылетов групп, в течение ночи довели поставленную командармом задачу до исполнителей. С рассветом экипажи бомбардировщиков и штурмовиков под прикрытием истребителей получили "добро" на вылет во вражеские тылы. Ударам с воздуха в первую очередь подверглись воинские железнодорожные эшелоны в районах городов Дебрецен, Мишкольц и Хатван, автоколонны противника, следовавшие в сторону фронта.

В нашей армии в первый день выполнения боевой задачи особенно удачно действовали летчики истребительной авиадивизия полковника А. П. Юдакова. За день они разбили три вражеских эшелона с живой силой и боевой техникой, сожгли несколько десятков автомашин, успешно провели ряд воздушных боев с вражеской авиацией. Определенных успехов достигли также группы бомбардировщиков и штурмовиков. В темное время суток по коммуникациям противника наносили удары 65 легкомоторных бомбардировщиков из 312-й авиадивизии полковника В.П.Чанпалова.

Когда через два дня мне позвонил начальник штаба фронта генерал М. В. Захаров и поинтересовался результатами авиационных ударов по коммуникациям противника, я доложил, что на железнодорожных линиях, связывающих обороняющиеся немецко-венгерские войска с Будапештом, уничтожено 18 воинских эшелонов, на шоссейных дорогах сожжено более 120 автомашин, во многих местах повреждены железнодорожные пути, пушечным, пулеметным огнем и авиабомбами истреблено до полка немецкой и венгерской пехоты. Все подтверждено аэрофотосъемкой.

— Ну что ж, молодцы авиаторы, — похвалил летчиков генерал Захаров и от имени командования фронта поставил перед авиацией новую боевую задачу: усилить налеты на войска противника при попытке отхода их из-под Клужа за Тиссу.

Поздно вечером из редакции "Советского пилота" принесли текст приказа Верховного Главнокомандующего в честь овладения войсками фронта городом Клуж. В боях за этот город в числе других войск отличился 179-й истребительный авиаполк нашей армии и удостоился почетного наименования Трансильванского.

Полком в ту пору командовал майор Степан Александрович Матвиенко. Под его командованием летчики полка сбили в небе Трапсильвании 16 фашистских самолетов, потеряв два своих. Исключительную смелость, отвагу и воинское мастерство проявил старший лейтенант А. А. Дьячков. В боевом донесении начальник штаба 3-го гвардейского истребительного авиакорпуса генерал А. С. Простосердов написал о нем: "Старший лейтенант Дьячков в воздушных боях над городом Клуж в течение двух дней сбил четыре Ю-87, вместе с другими летчиками надежно прикрывал войска генерала Трофименко при штурме города…" В этих боях Александр Алексеевич Дьячков довел счет лично сбитых самолетов до семнадцати и некоторое время спустя был удостоен звания Героя Советского Союза.

В начале второй половины октября ожесточеннейшие бои на земле и в воздухе развернулись на подступах к Дебрецену. Как показывали пленные, гитлеровское командование потребовало от своих войск оборонять важные железнодорожные узлы Дебрецен, Ньиредъхаза и Чоп до последнего солдата. И гитлеровцы сопротивлялись отчаянно. Сломить их упорство под Дебреценом удалось лишь после многократных штурмовок с воздуха 7-й гвардейской авиадивизии подполковника Г. П. Шутеева. Боевые экипажи действовали на новейших по тому времени штурмовиках Ил-10, имевших более мощные по сравнению с Ил-2 пушки и противотанковые авиабомбы. Их удары были настолько сильными и стремительными, что часто противник, не успевая развернуться для контратаки, неся потери, откатывался назад.

"Экипажи штурмовиков Шутеева показали не только безупречное знание материальной части нового самолета-штурмовика Ил-10 и высокую боевую выучку, но и большое мужество, выдержку, — писал в боевом донесении командир 3-го гвардейского штурмового авиакорпуса генерал В. В. Степичев. Исход боя (за Дебрецен) очень часто решали считанные секунды, бой часто выливался в поединок отважных конников Плиева с идущими на них с открытым забралом "тиграми" и "пантерами". Тут-то наши штурмовики и делали свое святое дело: меткая серия неотразимых ПТАБов и удары с коротких дистанций из пушек таких летчиков, как Никитин, Клевцов и других, открывали путь казакам для продвижения вперед".

А вот более подробные сообщения начальника штаба авиакорпуса полковника И. А. Трушина: "17 октября группа штурмовиков 131-го полка под командованием комска М. Е. Никитина в бою за село Тепе под Дебреценом шестью заходами сорвала крупную контратаку противника. ПТАБами и пушечным огнем группа уничтожила 3 танка, 4 бронетранспортера, рассеяла и истребила до батальона вражеской пехоты…" "18 октября группа штурмовиков М. Е. Никитина совместно с "илами" 2-й эскадрильи (ведущий И. В. Клевцов) под прикрытием истребителей Ла-5 комэска капитана А. И. Гирича не позволили противнику осуществить контратаку против наших танкистов в районе Каба". И наконец, отзыв командира 18-го танкового корпуса генерала П. Д. Говоруненко, части которого тогда были спешно переброшены для отражения контратак немецкой моторизованной дивизии "Фельдхернхалле": "Ваши штурмовики героически вели себя на поле боя. С их помощью танковому корпусу удалось в короткий срок выполнить приказ командующего фронтом — разделаться с гитлеровскими головорезами из дивизии "Фельдхернхалле" и восстановить коммуникации наших войск, действовавших южнее Дебрецена".

Вскоре Дебрецен был очищен от гитлеровцев и венгерских фашистов. Мне не довелось тогда побывать в этом городе. Зато начальник политотдела армии полковник Н. М. Проценко несколько дней находился в качестве представителя командарма в войсках конно-механизированной группы генерала И. А. Плиева. По возвращении он, как всегда это делал по моей просьбе, подробно информировал вас, штабистов, не только о действиях авиации, но и о земных делах. Вынужденные оставить город, гитлеровские разбойники взорвали вагоноремонтный завод, крупную мельницу, много жилых и административных зданий, облили керосином и сожгли все продовольственные запасы, оставили тысячи горожан без крова и хлеба. В связи с этим летчикам наших транспортных самолетов по распоряжению командующего фронтом пришлось сразу же приступить к доставке в Дебрецен по воздуху муки, мяса, разных круп и других продуктов питания, спасать жителей города от голодной смерти.

За мужество и отвагу, проявленные летчиками в боях за Дебрецен, и за самоотверженную помощь наземным войскам в преодолении сопротивления противника 7-й гвардейской штурмовой авиадивизии и 177-му истребительному авиаполку было присвоено наименование Дебреценских. Многие летчики удостоились высоких правительственных наград, а ведущие авиационных групп М. Е. Никитин, И. В. Клевцов и А. И. Гирич несколько позже были удостоены звания Героя Советского Союза.

После овладения Дебреценом генерал Плиев передал на имя нашего командарма такую радиограмму: "Уважаемый Сергей Кондратьевич! Летчики полковника Юдакова, в том числе 177-го полка, отважно дрались с вражеской авиацией в воздухе и контратакующей пехотой противника на земле, и я ими доволен. Они помогли моим войскам ворваться в Дебрецен и разгромить врага. Особо признателен я летчикам Мальцеву и Мухину, уничтожившим на моих глазах 5 самолетов противника".

Как ни крепился, как ни бодрился наш командарм, но простуда взяла свое: прямо с КП 6-й танковой армии его отправили в госпиталь. Исполнение обязанностей командующего пришлось временно принять на себя генералу В. И. Смирнову.

— Дожили мы с вами, Степан Наумыч, до критической черты: нет ни командарма, ни начальника штаба. Хоть волком вой, — с неизменной улыбкой на продолговатом лице не то в шутку, не то всерьез сказал Виктор Иванович, зайдя в конце дня к нам, в комнату оперативников. Зачем, как бы между прочим, сообщил, что завтра, на рассвете, поедет в 53-ю армию Манагарова, чтобы на месте проверить, как действуют в ее интересах бомбардировщики полковника Романова, узнать, удовлетворено ли их поддержкой командование армии.

Я знал, что генерал В. И. Смирнов не очень любил иметь дело с фронтовыми начальниками, и понял его отъезд к Манагарову как желание находиться подальше от них.

Как только генерал Смирнов вышел из нашей комнаты, зазвонил аппарат ВЧ. Я взял трубку, по голосу сразу узнал генерала Павловского. Мне было приказано немедленно прибыть к генералу Захарову.

Начальник штаба фронта, ответив на мое приветствие, без всякого вступления спросил;

— Будапешт знаете?

Я недоуменно пожал плечами — вопрос, дескать, не совсем понятен.

— Видно, не знаете, — заключил Захаров. — А еще авиатор, временно оставлен за начальника штаба воздушной армии, — не без иронии добавил он, обращаясь уже к Павловскому.

— Товарищ генерал, до Будапешта еще километров двести. В нем, понятно, я никогда не бывал. Откуда же мне знать город? — попытался я оправдаться.

— План Будапешта у вас есть? — спросил Захаров.

— Не знаю, не проверял.

— Ладно, вот возьмите мой, — сказал начальник штаба. — Срочное задание. Езжайте в госпиталь к своему хворому командарму, доложите, что завтра ровно в двенадцать ноль-ноль по местному времени в генштабе Венгрии, вот здесь, — остро заточенным карандашом поставил он точку на плане Будапешта, — намечается крупное совещание гитлеровских и салашистских главарей…

— Надо разбомбить? — высказал я предположение.

— Вот именно. Разбомбить так, чтобы пух полетел, пусть знают, что мы рядом. Пошлите полсотни бомбардировщиков с бомбами крупного калибра. Горюнову скажите, что это задание Ставки. Можете ехать.

Покидая штаб фронта, я подумал: стоит ли тревожить больного генерала Горюнова? Ведь можно все вопросы решить с его заместителем Виктором Ивановичем Смирновым, пока он не уехал в 53-ю армию. А главное — уж очень мало времени для подготовки операции; пока съездишь в госпиталь, его останется еще меньше. К Горюнову решил не ехать. Генерал Смирнов поддержал мое решение, приказал немедленно приступить к подготовке операции. Возглавить группу бомбардировщиков предложил полковнику Н. К. Романову, для выполнения задания выделить лучшие экипажи — 25 советских и 25 румынских.

Виктор Иванович срочно вызвал полковника Романова к себе, с моих слов объяснил ему основные задачи боевого налета на Будапешт, поручил связаться с румынским генералом Ионеску и лично договориться о выделении в бомбардировочную группу двадцати пяти экипажей. Ночью был решен вопрос о подготовке аэродромов подскока — в Араде и Тимишоаре. Больше всего беспокоили две проблемы: успеют ли транспортники завезти 250-килограммовые авиабомбы и 200 тонн горючего для одновременной заправки пятидесяти бомбардировщиков, сумеет ли главный штурман армии полковник Галимов обеспечить экипажи абсолютно точными штурманскими и бомбардировочными расчетами? Часам к семи утра и эти проблемы были решены. Полковник Романов по телефону сообщил: "Все готово".

Оставалось одно — поднять бомбардировочную группу на боевое задание. Однако все спутал густой туман, плотно закрывавший южную часть Трансильвании и, по данным воздушной разведки, весь Будапешт. С нетерпением ждали, пока туман рассеется, поддерживали непрерывную связь с находившимися в полете воздушными разведчиками, получали однотипный ответ: "Пока все затянуто туманом". В конце концов генерал Захаров вынужден был доложить в Москву:

"Вылет невозможен, туман".

Рассеялся туман поздно, где-то в середине короткого осеннего дня. Бомбовый удар по зданию венгерского генштаба так и не был нанесен. Выделенную для этого группу бомбардировщиков пришлось перенацелить на район города Ньиредьхаза, где развернулись особенно ожесточенные бои.

Ньиредьхаза — крупный узел железных и шоссейных дорог Венгрии. Для немецко-фашистских и салашистских войск, терпевших тогда одно поражение за другим, удержание этого узла в своих руках имело первоочередное значение. Поэтому для обороны города командование противника стянуло большое количество танков, пехоты, артиллерии, авиации. Группа советских и румынских бомбардировщиков под командованием полковника Романова нанесла ряд последовательных ударов по контратаковавшим войскам врага, но этого было недостаточно. Чтобы помочь танкистам генерала Кравченко и конно-механизированным войскам генерала Плиева сломить сопротивление противника, на острие его контрудара помимо бомбардировщиков командование воздушной армии бросило 12-ю штурмовую авиадивизию полковника Чижикова. "В боях за город (Ньиредьхаза) штурмовики подавили 6 артиллерийских батарей, сожгли 8 "пантер" и 3 "фердинанда", уничтожили свыше тысячи гитлеровцев", доносил командарму полковник Чижиков. В донесении особо отмечались мужество и высокое боевое мастерство летчиков группы старшего лейтенанта В. И. Знаменского. Только в результате налетов этой группы противник потерял два танка и три самоходки, а также прекратили огонь две артиллерийские батареи. Все, казалось бы, шло нормально.

Однако противник, стремясь во что бы то ни стало спасти свои войска от окружения и разгрома, бросал в сражение все новые и новые резервы. 23 октября он нанес два контрудара — с востока и запада — по флангам выдвинувшихся на север наших войск. Это вынудило соединения конно-механизированной группы генерала Плиева временно оставить Ньиредьхазу.

В течение двух суток в районе Ньиредьхазы, расположенном поблизости от знаменитых токайских виноградников, все буквально кипело от взрывов бомб, снарядов, мин, от пулеметной и автоматно-ружейной стрельбы. Сложившаяся здесь обстановка встревожила не только командование фронта, но и представителей Ставки. В район боев срочно выехали С. К. Тимошенко и Г. А. Ворожейкин. Следом за представителями Ставки туда те отправился генерал II. Г. Селезнев, тогда только что вернувшийся из двухмесячной бухарестской командировки.

— Поеду посмотрю, что к чему, — сказал он мне перед отъездом и потребовал, чтобы я внимательно относился к его указаниям, поскольку-де вполне возможно, что в район Ньиредьхазы придется вызвать начальников штабов соединений.

На первых порах существенную помощь войскам конно-механизированной группы могла оказать лишь авиация. И такая помощь с воздуха была значительно усилена. Трое суток подряд от командиров авиадивизий полковников Л. А. Чижикова и А. П. Юдакова регулярно поступали на КП воздушной армии боевые донесения об ударах штурмовиков по контратаковавшим войскам противника, о сбитых самолетах противника и… о наших авиационных потерях.

На третий день поступила первая радиограмма от генерала Н. Г. Селезнева — он потребовал немедленно направить к нему начальника штаба 3-го гвардейского истребительного авиакорпуса генерала А. С. Простосердова. Я известил Александра Степановича о приказании начальника штаба армии, и он вылетел в район боев под Ньиредьхазой на самолете По-2. Однако неподалеку от Дебрецена его самолет так зажали "мессеры", что пришлось уходить от них на бреющем полете, используя просеки в неубранной кукурузе.

В тот же день вместе с представителями Ставки вернулся из-под Ньиредьхззы в штаб и Николай Георгиевич Селезнев. О том, почему не было выполнено его распоряжение о прилете в район боев генерала А. С. Простосердова, он не спросил. Вероятно, сам догадался.

После нескольких дней яростных боев наступление наших войск в районе Ньиредьхазы было остановлено. В то же время на центральном — сольнокском направлении — войска 53-й и 7-й гвардейской армий к исходу 28 октября овладели несколькими плацдармами на противоположном берегу Тиссы. Южнее соединения 46-й армии вместе со 2-м гвардейским механизированным корпусом после овладения Сегедом продолжали успешно расширять плацдарм в междуречье Тиссы и Дуная. Отсюда, казалось, рукой подать до Будапешта.

И вот 28 октября к нам на КП позвонил по ВЧ генерал Н. О. Павловский. Он кратко охарактеризовал поставленную войскам фронта новую задачу — силами 46-й армии и 2-го гвардейского мехкорпуса с утра 29 августа продолжать наступление в междуречье Тиссы и Дуная, сломить сопротивление врага и таким образом обеспечить возможность всей 7-й гвардейской армии переправиться через Тиссу. В дальнейшем 46-я армия должна была принять в свой состав 4-й гвардейский мехкорпус и во взаимодействии с 7-й гвардейской армией разгромить группировку врага, оборонявшую Будапешт. Нашей 5-й воздушной соответственно ставилась задача — использовать основные силы авиации для поддержки и прикрытия войск 46-й и 7-й гвардейской армий. Таким образом, требовалось за неполные сутки переориентировать авиационные соединения с одного направления на другое.

Как раз в тот день вернулся из госпиталя, не долечившись до конца, генерал Горюнов. Узнав из доклада Селезнева о поставленной армии задаче, он сразу же помчался в штаб фронта, чтобы вымолить пару дней для налаживания взаимодействия с общевойсковыми армиями. Поездка оказалась безрезультатной. Переориентировку авиации необходимо было обеспечить к рассвету 29 октября таково требование Ставки.

Надо было буквально за считанные часы выполнить работу, на которую даже в условиях фронтовой действительности требовалось по крайней мере двое суток: подготовить аэродромы и перебазировать на них хотя бы часть самолетов для боевых действий на направлении главного удара, создать пункты управления авиацией, обеспечить их проводной и радиосвязью, успеть подвезти горючее и боеприпасы, довести до командиров и летного состава новые боевые задачи, а штабу армии разработать, по существу, новый план авиационного наступления. Ко всему этому для большинства летчиков район боев на центральном и левофланговом направлениях был незнакомый. Более или менее хорошо знали его лишь истребители 6-й гвардейской авиадивизии, некоторое время прикрывавшие от налетов вражеской авиации 46-ю армию. Однако времени для изучения района другими соединениями не было.

Подготовка к новому наступлению развернулась одновременно по всем линиям, велась непрерывно, без минуты отдыха в течение всего остатка дня и ночи. Великолепным организатором дела показал себя генерал Н. Г. Селезнев. До того я даже не подозревал, как много он знал, как быстро мог принимать ответственные решения, причем всесторонне продуманные и обоснованные. До наступления темноты мы при его активном участии завершили разработку плана авиационного наступления и составление графика вылетов групп. Потом Николай Георгиевич уехал в соединения, чтобы проследить за подготовкой пунктов управления авиацией. Незадолго до рассвета он позвонил из штаба авиакорпуса генерала И. Д. Подгорного командарму и доложил: "Все готово к боевой работе". Такие же сообщения поступили на армейский КП и из других авиасоединений.

Имелись, конечно, какие-то недоделки, недоработки — в бешеной спешке избежать их было почти невозможно, но они перекрывались высочайшим патриотическим настроем авиаторов. Политотдел армии, партийно-политические работники соединений и частей вместе с командирами сумела вовремя довести до летчиков, инженерно-технического состава и воинов тыла боевую задачу о наступлении на Будапешт. В то же время личному составy разъясняли, что Красная Армия вступило на территорию Венгрии не как завоевательница, а как освободительница венгерского народа от немецко-фашистского гнета, что у нее нет других целей, кроме разгрома немецко-фашистских армий и уничтожения господства гитлеровской Германии в порабощенных ею странах. Накануне наступления па Будапешт в армейской газете "Советский пилот" широко публиковались материалы, связанные с обращением Военного совета фронта к войскам по поводу освободительной миссии Красной Армии в Венгрии. Все эти факторы, вместе взятые, реально способствовали повышению чувства ответственности авиаторов за выполнение воинского долга.

…Рано утром 29 октября главные силы авиации армии в соответствии с планом операции нанесли первые удары по вражеским войскам и опорным пунктам их обороны на кечкеметско-будапештском направлении. На это направление было задействовано 685 боевых самолетов. Мощный удар по врагу нанесли и артиллеристы. Поддержка авиации и артиллерии позволила соединениям 46-й армии, 2-го и 4-го гвардейских механизированных корпусов сразу же с боями двинуться вперед. Два часа спустя воздушные разведчики радировали: "Противник отходит".

Это послужило сигналом для авиации — преследовать и уничтожать отступавшие войска противника. Погода, правда, испортилась, накрапывал мелкий дождь. Нависшие над землей темно-серые тучи мешали массированному применению всех видов боевых самолетов, но штурмовики 3-го гвардейского авиакорпуса генерала В. В. Степичева в течение всего дня не прекращали боевой работы. Прорываясь сквозь рвань свинцовых облаков, группы "илов", сменяя друг друге, настигали и громили пехоту и танки врага. Их удары были настолько действенными, что лишали гитлеровцев возможности даже в заранее подготовленных опорных пунктах вести организованную оборону.

Наступление войск 2-го Украинского фронта на кечкеметско-будапештском направлении оказалось неожиданным для немецко-фашистского командования. Что дело обстояло именно так, видно из приказа гитлеровского генерала Фриснера, перевод которого мне довелось прочитать несколько позже описываемых событий. В приказе говорилось:

"…Своим наступлением, ведущимся частично с ходу, противник опередил планы немецкого командования в Южной Венгрии на несколько дней. Вместо наступления немецких и венгерских войск на район Сегеда пришлось по всему фронту вести оборону".

В приказе Фриснера речь шла о наступлении советских наземных войск. Но его признание вольно или невольно подтверждало также, что огромный труд, затраченный нами на переориентирование авиации на направление главного удара в невиданно короткий срок, практически за несколько часов, тоже оказался не напрасным. В поддержке наступавших войск с воздуха не было допущено ни одного срыва. За два дня войска 40-й армии и 2-го гвардейского механизированного корпуса продвинулись вперед на 30–40 километров, а 7-я гвардейская армия вышла на западный берег Тиссы, захватила большой плацдарм и вскоре заняла крупный венгерский город Сольнок. Решению этих боевых задач непрерывно содействовала советская и румынская бомбардировочная авиация, крупные группы штурмовиков авиакорпуса генерала Каманина. В боях за Сольнок особенно отличились группы штурмовиков, возглавляемые лейтенантами В. Р. Воронковым и П. М. Потаповым: с двух заходов они подавили огонь трех немецких артбатарей и сожгли авиабомбами четыре "тигра".

Однако по мере приближения советских войск к Будапешту сопротивление врага непрестанно нарастало. В воздухе перевес сил нередко оказывался на стороне врага. Почти непрерывно велись воздушные бои, в которых несли потери не только гитлеровские, но и наши истребители. Иногда "юнкерсам" удавалось проникать в наши ближайшие тылы, бомбить советские танки и пехоту, пункты управления авиацией. Несколько раз вражеская авиация бомбила, в частности, пункт управления полковника И. И. Гейбо. В результате налетов "мессеров" от осколков авиабомб и пулеметного обстрела боевой расчет пункта, как доносил комдив, "был ополовинен".

Вновь, как уже не раз случалось прежде, в воздухе в районе Будапешта и на подступах к нему появилась немецкая авиагруппа "Удет", укомплектованная фашистскими асами. Командир 3-го гвардейского истребительного авиакорпуса генерал И. Д. Подгорный в своих боевых донесениях в армию все чаще подчеркивал, что "воздушные бои принимают ожесточенный характер" {11}.

Генерал Горюнов приказал усилить действия авиации до максимального предела. И это было сделано в первую очередь на важнейших направлениях. Так, в период боев с 26 по 30 ноября летчики 5-й воздушной армии вместе с румынскими авиаторами совершили 3500 самолето-вылетов, сожгли 40 вражеских танков, 450 автомашин с грузами, подавили огонь более десятка минометных установок и артиллерийских батарей. С беззаветной храбростью выполняли свой воинский долг летчики-истребители авиакорпуса генерала И. Д. Подгорного и оперативно подчиненной ему 6-й гвардейской истребительной авиадивизии полковника И. И. Гейбо. В трудных поединках они уничтожили 24 вражеских самолета. Вводя в бой свежие резервы, маневрируя войсками на подступах к Будапешту, гитлеровские генералы заметно нервничали, порой допускали серьезные промахи, ошибка. Вспоминается такой случай. Воздушные разведчики 5-го штурмового авиакорпуса обнаружили в районе города Асод крупную колонну танков и артиллерии противника. Танки и крытые автотягачи с крупнокалиберными орудиями на прицепах двигались в сторону фронта открыто, почти не маскируясь, с минимальным рассредоточением. По всей вероятности, немцы намеревались предпринять очередную контратаку. О всем увиденном воздушные разведчики немедленно доложили по радио. Комкор Каманин принял смелое решение — направил в район обнаруженной вражеской колонны одновременно шесть групп штурмовиков с ведущими капитаном Т. С. Лядским, старшими лейтенантами И, И. Ермаковым, А. П. Красиловым, А. М. Кучумовым, А. П. Логиновым и лейтенантом Г. К. Денисенко. Экипажи штурмовиков быстро вышли на немецкую колонну и нанесли по ней мощный удар. Почти одновременно вспыхнули 40 автотягачей, 22 танка, подожженные авиабомбами. Было также выведено из строя значительное число арторудий. Хотя сильно поредевшая колонна вскоре вышла на встречу с советскими войсками, но была отброшена силами уже знавших о ее подходе частей.

5 декабря наступление наших войск было возобновлено. Соединения 46-й армии генерала И. Т. Шлемина вышли на Дунай и с ходу приступили к его форсированию. Чтобы сорвать форсирование, немецко-фашистское командование бросило против 46-й армии крупные силы авиации. В ожесточенную борьбу с фашистскими "юнкерсами" и прикрывавшими их "мессерами" вступили все полки 6-й гвардейской истребительной авиадивизии. В наиболее критические моменты воздушных боев к гвардейцам подключалась группа "Меч" из состава 3-го истребительного авиакорпуса, укомплектованная наиболее опытными, не раз отличавшимися в боях летчиками.

"Враг шел напролом, — писал в одном из боевых донесений генерал И. Д. Подгорный, руководивший прикрытием войск на переправах у острова Чепель. Наши истребители в труднейших боях отбили трехдневный натиск вражеских бомбардировщиков. Потеряв два десятка самолетов, противник отказался от этой затеи (срыва переправы советских войск через Дунай)".

В конце первой декады декабря советские войска подошли к стенам Будапешта с трех сторон. Казалось, еще немного "дожать" — и кольцо замкнется. Однако противник продолжал оказывать бешеное сопротивление. Вражеские войска все еще удерживали в своих руках важные коммуникации, получали из тыла пополнение и необходимое для обороны материально-техническое обеспечение.

Нашей воздушной армии была поставлена задача принять все меры, чтобы вывести из строя наиболее важные вражеские коммуникации, причем выполнить данную задачу как можно быстрее. Разговор между генералами М. В. Захаровым и С. К. Горюновым по этому вопросу происходил под вечер, а ночью надо было уже выполнить задание. Вместе с начальником штаба 312-й легкобомбардировочной авиадивизии мы быстро разработали план ночных налетов, а с наступлением темноты группы самолетов По-2, возглавляемые командирами полков Сергеем Илларионовым, Александром Чернобуровым и Николаем Девятовым, приступили к боевой работе. Несмотря на слякотную осеннюю погоду, за ночь они произвели по 5-б вылетов, метким бомбометанием разрушили в ряде мест железнодорожные пути, нанесли серьезные повреждения некоторым железнодорожным станциям, подавили огонь ряда артиллерийских батарей, подвергли бомбежке четыре автоколонны врага с живой силой и боеприпасами. Это облегчило наземным войскам овладение городами Ноград и Вац. Но Будапешт все еще оставался в руках гитлеровских захватчиков.

Через два дня после получения директивы Ставки о новом наступлении, 14 декабря, командующий фронтом Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский и начальник штаба генерал-полковник М. В. Захаров в одном из сельских домов, расположенных в полосе направления главного удара, провели с командующими армиями и группами войск военную игру-тренировку на картах. Мне в качестве заместителя начальника штаба воздушной армии по оперативным вопросам довелось присутствовать на этом важном учении.

Хорошо помню, как один за другим поднимались командующие, подходили к карте, "вели" свои "войска" на штурм обороны врага, "прорывали" ее, "отражали" контратаки, "форсировали" реку Грон на территории Чехословакии и "двигались вперед" на встречу с войсками 3-го Украинского фронта. Многое вроде получалось неплохо, однако маршал Малиновский снова и снова возвращал "войска" на исходные рубежи.

Трижды "вырывался вперед" со своей конницей и механизированными частями в направлении города Шахи генерал Плиев и трижды, по определению командующего фронтом, "терпел неудачу". По два раза первыми "поднимали в атаку" пехоту генералы Шумилов и Манагаров и тоже откатывались на исходный рубеж. Шесть раз вставал и докладывал свои соображения по организации авиационного наступления генерал Горюнов. Со многими его предложениями фронтовое командование соглашалось, но находило и спорные моменты, отмечало неточности, промахи.

— Думайте, думайте за себя и за противника! — всякий раз, напоминал Р. Я, Малиновский.

Наконец поднялся во весь свой богатырский рост главный танкист фронта, командующий 6-й гвардейской танковой армией А. Г. Кравченко.

— Раз надо быстро выйти к Эстергому, замкнуть кольцо и не выпустить фашистов, прошу, товарищ маршал, разрешить наступать в первом эшелоне моим танкистам, — сказал он.

Предложение было не обычным, вернее, не шаблонным и сразу заинтересовало маршала.

— А сумеют танкисты без пехоты прорвать немецкую оборону? — окинул он взглядом генерала Кравченко.

— Прорвем, товарищ маршал. Только нужна будет крепкая помощь артиллеристов и авиаторов.

— Как, Горюнов? — бросил маршал пристальный взгляд в сторону Сергея Кондратьевича.

— За нами дело не станет, товарищ маршал, — кратко ответил тот.

— За нами тоже, — не дожидаясь вопроса, произнес командующий артиллерией фронта генерал Н. С. Фомин.

После непродолжительного обмена мнениями маршал Р. Я. Малиновский принял окончательное решение, приказал начальнику штаба подготовить директиву войскам, в которой предусмотреть такой порядок: начинают сражение артиллерия, авиация и танки, за танками наступают войска 7-й гвардейской и 53-й армий при поддержке авиации, последней вводится в прорыв для развития успеха конно-механизированная группа.

Уже сворачивая карту, Родион Яковлевич предупредил генералов Шумилова и Манагарова, что их войскам не придется спокойно шагать за танкистами. В районе Эстергома у противника три танковые дивизии — они не станут бездействовать. Их придется усмирять артиллеристам и пехоте.

Вернувшись после военной игры из штаба фронта в армию, мы втроем командарм, начальник штаба и я — еще раз тщательно обсудили задачи авиации в предстоявшей операции. Генерал Горюнов решил: ударную группировку войск фронта, которой предстояло завершить охват Будапешта с севера через Эстергом, поддерживать силами штурмовиков 5-го авиакорпуса генерала Н. П. Каманина, а также бомбардировщиков 218-й и 312-й авиадивизий; прикрытие танков с воздуха возложить на 13-ю и 14-ю гвардейские истребительные авиадивизии из корпуса генерала И. Д. Подгорного. Таким образом, на острие главного удара войск фронта нацеливались 600 самолетов. Группу войск генерала И. М. Афонина согласно принятому решению должны были поддерживать (и уже поддерживали) штурмовики 3-го гвардейского штурмового авиакорпуса, а прикрывать войска — 6-я гвардейская истребительная авиадивизия и 207-й авиаполк майора Н. П. Зубко, летчики которого корректировали огонь артиллерии большой мощности {12}.

Сражение на главном направлении началось на рассвете 20 декабря. После мощной артиллерийской и авиационной подготовки двинулись вперед танковые соединения армии генерала Кравченко. Прокладывая им путь, по очагам сопротивления противника наносили удары группы штурмовиков, возглавляемые ведущими командирами полков В. Н. Корняковым, М. А. Ищенко и Б. И, Ковшиковым. В результате умелого взаимодействия с авиацией и артиллерией танковым соединениям удалось с ходу прорвать обо-рону врага и к концу дня продвинуться вперед на 32 километра, выйти к реке Грон в районе Кальницы. Штурмовые группы другой дивизии авиакорпуса генерала Каманина эффективными ударами по узлам сопротивления противника помогли наземным войскам быстро опрокинуть оборонявшегося врага в полосе наступления 7-й гвардейской армии. Особенно удачно помогали гвардейцам генерала Шумилова штурмовые группы, которые водили на выполнение заданий командиры полков подполковники Н. М. Косевич, А. И. Киреев и майор А. В. Безденежных.

Успех был несомненным. Однако уже во второй половине дня от воздушного разведчика 122-го истребительного авиаполка старшего лейтенанта В. А. Кузнецова на имя Н. П. Каманина поступило тревожное сообщение: "До двухсот танков и самоходок противника выдвигаются в сторону наших наступающих войск". Своих сил для нанесения мощного удара по этим танкам и самоходкам врага в авиакорпусе недоставало, поэтому генерал Каманин передал по радио сообщение воздушного разведчика командарму. На фашистскую танковую колонну были брошены бомбардировщики 218-й авиадивизии и группа самолетов румынской авиации.

К тому времени три немецкие танковые дивизии уже вошли в боевое соприкосновение с танковыми соединениями армии генерала Кравченко и стрелковыми частями 7-й гвардейской армии. На узком участке фронта между реками Ипель и Грон развернулись жаркие бои, причем не только на земле, но и в воздухе. Бомбардировщики сделали, что могли, при отражении лишь первых танковых контратак противника. Между тем натиск армады вражеских танковых дивизий продолжался. По поступившим на КП воздушной армии разведданным, немецким танковым соединениям удалось потеснить некоторые части гвардейцев генерала Шумилова, Под угрозой прорыва оказался и фронт 6-й танковой армии генерала Кравченко к северо-востоку от Шаги. Свои танковые контратаки гитлеровцы поддерживали крупными силами авиации.

По приказанию командарма 5-й штурмовой авиакорпус генерала Каманина вместе с бомбардировочными и истребительными частями всю мощь своих ударов сосредоточили на помощи наземным войскам в отражении вражеских танковых контратак. Сопровождавшие и прикрывавшие действия штурмовиков и бомбардировщиков истребители то и дело вступали в ожесточенные воздушные бои. Обе стороны несли значительные потери. Только одна группа румынских бомбардировщиков, наносившая удары по немецким танкам, потеряла за день 7 самолетов и несколько экипажей.

Бои, однако, продолжались. Гитлеровцы теряли на поле боя много танков и самоходных орудий. Немалое их число было сожжено авиабомбами в результате воздушных штурмовок. Видимо не имея возможности восполнить потери, немцы 25 декабря прекратили контратаки. Сильно потрепанные танковые дивизии противника, по данным воздушной разведки, ретировались за Дунай. Этим незамедлительно воспользовались 6-я танковая и 7-я гвардейская армии. Не дав врагу опомниться, они осуществили удачный контрманевр и на следующий день вышли к Дунаю севернее Эстергома, где встретились с войсками 3-го Украинского фронта. Так было завершено к исходу 26 декабря 1944 года окружение будапештской группировки врага — одной из крупнейших за войну по численному составу войск и вооружению.

Декабрьские бои сорок четвертого года еще раз со всей очевидностью показали огромную роль штурмовой авиации.

За образцовое выполнение боевых заданий командования генерал Горюнов объявил всему личному составу 5-го штурмового авиакорпуса благодарность. Сердечное спасибо передали авиаторам корпуса командующие 6-й гвардейской танковой и 7-й гвардейской армий.

…Весь январь и почти половину февраля 1945 года авиация 5-й воздушной армии вместе с румынским авиакорпусом активно помогали войскам 2-го Украинского фронта в ликвидации окруженной будапештской группировки врага. Одновременно приходилось оказывать помощь войскам 3-го Украинского фронта, отражавшим. контрудары танков, пехоты и авиации противника на внешнем кольце окружения. Хорошо помню полные огневого накала воздушные бои наших истребителей с "мессерами" над Секешфехерваром. Город с этим трудным названием находился в полосе боевых действий войск 3-го Украинского фронта. Тем не менее генерал Горюнов неизменно требовал:

— Не забывайте о Секешфехерваре. Там тяжело. Судец просит помочь ему.

И мы с начальником штаба Н. Г. Селезневым ежедневно включали в график боевых вылетов несколько групп штурмовиков и бомбардировщиков в район Секешфехервара, в какой-то мере восполняя недостаток боевых самолетов в 17-й воздушной армии, оказывая посильную помощь стрелковым и танковым войскам 3-го Украинского фронта.

Над Будапештом и на подступах к нему истребители авиакорпуса генерала И. Д. Подгорного вели борьбу с фашистскими транспортными самолетами Ю-52, на которых немецкие летчики снабжали окруженную группировку боеприпасами и продовольствием. За короткий срок наши истребители сбили 36 таких машин с грузами, после чего число вылетов Ю-52 резко снизилось, а затем попытки прорваться к окруженным войскам по воздуху вообще прекратились.

Стремясь преградить путь советским штурмовикам и бомбардировщикам к узлам обороны и скопления войск внутри будапештского котла, окруженные гитлеровцы широко использовали аэростаты заграждения на высотах от 200 до 2000 метров. Однако от меткого огня истребителей и штурмовиков Т. А. Костикова, Б. С. Леднева, В. И. Афанасьева, М. Т. Пономарева и других аэростаты эти лопались как мыльные пузыри.

В период уличных боев в Будапеште и в крупных пригородных населенных пунктах взаимодействие авиации с наземными войсками приходилось организовывать путем личного общения командиров авиаполков с командирами в штабами стрелковых, артиллерийских и танковых частей, которые вели бои за овладение наиболее важными объектами. Площадки, на которых происходили подобные бои, как правило, были небольшими. С воздуха по вражеским пунктам сопротивления необходимо было наносить ювелирно точные удары на больших скоростях полета. Однако летчики не пасовали перед трудностями. Многие экипажи бомбардировщиков Пе-2, штурмовиков Ил-2 и Ил-10 быстро научились уничтожать цели без промаха. Особенно умело это делали, тесно взаимодействуя со стрелковыми, танковыми, артиллерийскими частями, летчики авиаполков полковников Н. Д. Хомутова, В. Г. Валенюка, подполковников М. 3. Гребеня, В. Ф. Герба, Н. Н. Быкова и И. П. Мельникова.

Окруженная в районе Будапешта вражеская группировка располагала большим количеством артиллерии и минометов. Их огонь зачастую сильно мешал продвижению наших войск, поэтому помощи авиации наземным войскам в подавлении минометного и артиллерийского огня противника придавалось первостепенное значение. И летчики прекрасно понимали это, делала все возможное для подавления очагов артогня.

Запомнился такой случай. С наблюдательного пункта воздушной армии маршал Р. Я. Малиновский, маршал С. К. Тимошенко, маршал авиации Г. А. Ворожейкин и генерал С. К. Горюнов, вооружившись биноклями, внимательно наблюдали за действиями штурмовиков авиакорпуса В. В. Степичева в районе озера Надь. Я тоже находился на НП армии и помню, как начался артиллерийский обстрел — снаряды рвались буквально рядом.

— В вас целятся, Горюнов, а вы почему-то молчите, не отвечаете гитлеровским артиллеристам, — опустив бинокль, не без иронии произнес Родион Яковлевич. — Вы что же, ждете особого приказа?

Сергей Кондратьевич взял трубку, по телефону приказал командиру 218-й бомбардировочной авиадивизии немедленно поднять в воздух боевые машины. Прошло несколько минут, артобстрел продолжался. Но вот над НП прошли три девятки бомбардировщиков. Вел их командир 48-го бомбардировочного полка подполковник В. П. Колий. Дойдя до цели, бомберы спикировали и с первого же захода разгромили три артбатареи врага. Об этом доложил по радио Колий.

— Давно бы так, — поведя широкими плечами, удовлетворенно сказал Малиновский.

13 февраля 1945 года многодневные, почти двухмесячные, бои по ликвидации окруженной в районе Будапешта 188-тысячной группировки противника были завершены.

По проведенным нами подсчетам, в период ликвидации будапештской группировки врага летчики 5-й воздушной армии произвели в интересах наземных войск 2-го и 3-гол Украинских фронтов 11 688 самолето-вылетов, сбили в воздушных боях около 300 немецких "мессеров" и "юнкерсов", сожгли большое количество танков, штурмовых орудий, автомашин с грузами и живой силой {13}. Словом, внесли достойный вклад в победу.

Советское правительство и командование высоко оценили боевые успехи авиаторов в Будапештской операции. Более двухсот летчиков, штурманов, инженеров, техников, командиров и бойцов тыла армии были награждены орденами и медалями, 452-й и 453-й бомбардировочные полки 218-й авиадивизии и 122-й истребительный авиаполк 331-й авиадивизии удостоились почетного наименования Будапештских.

Ликвидация будапештской группировки имела большое военное и политическое значение на завершающем этапе войны. Покончив с этой группировкой, войска 2-го и 3-го Украинских фронтов получили возможность начать активную подготовку к развитию наступления на венском направлении, продолжать борьбу за окончательное освобождение от оккупантов Венгрии и Чехословакии. Для венгерских патриотических сил открылся еще более широкий путь к строительству новой жизни.

Близилась последняя военная весна. С каждым днем становилось все теплее, даже в ненастье. Хотя шла вторая половина февраля, но по климатическим стандартам эту пору, пожалуй, безошибочно можно приравнять к концу марта в Подмосковье.

Частью сил 5-я воздушная армия содействовала выходу правого крыла войск фронта в Чехословакию, на рубеж Брезно, Зволен. Одновременно авиасоединеиия и части залечивали раны, полученные в боях за Будапешт, готовились к новым сражениям. Работы в армейском штабе, как всегда, было много, но все же появились некоторые просветы.

Теперь можно было гораздо обстоятельнее обдумывать вопросы боевой действительности. Появилось время и на то, чтобы обменяться мнениями об итогах только что закончившейся операции, проанализировать ошибки и промахи (а они, несомненно, были!), наметить пути использования накопленного опыта в будущих боях.

Как-то под вечер мы с генералом Н. Г. Селезневым сидели в его комнате, пили чай и говорили о последних событиях в районе Секешфехервара, где войскам 3-го Украинского фронта при содействии авиации 17-й воздушной армии удалось наконец утихомирить гитлеровцев, отразить их последние контратаки, обсуждали полученные в течение дня тревожные разведданные о повышении активности вражеских войск в районе озера Балатон. Увлекшись разговором, не услышали, как в комнату вошел высокий, моложавый генерал-майор. Закрывая за собой дверь, он запоздало спросил:

— Можно к вам? Не помешаю?

Подумалось: "Очень знакомый голос, где я слышал его?"

Как бы отвечая на мой немой вопрос, генерал прошел к столу, крепко пожал руку сначала Селезневу, потом мне, отрекомендовался:

— Фамилия моя Борман, Александр Владимирович. Назначен к вам заместителем командующего армией. Зашел к генералу Горюнову, а его нет. Сказали, что выехал в штаб фронта. Потому и решил заглянуть к вам. Надеюсь, не помешал беседе?

— Нет, нет, не помешали, присаживайтесь, — привычно проведя пятерней по гладковыбритой голове, сказал Селезнев.

"Тигр"!" — вспомнил я позывной Бормана, управлявшего по радио боевыми действиями истребительной авиации 5-й и 4-й воздушных армий на Северном Кавказе и Кубани. Да, это был тот самый комдив, управлявший с земли по радио многочисленными воздушными боями советских истребителей с немецкими "мессерами" и "фоккерами" в небе над "Голубой линией", бескомпромиссно требовавший от летчиков драться с фашистскими стервятниками слетанными парами, постоянно оберегать друг друга в бою.

В то время, помнится, я часто ловил себя на мысли: хорошо бы встретиться, познакомиться с загадочным "Тигром", запросто потолковать о секретах тогда только что введенного в практику управления истребителями по радио.

Фамилия комдива была мне, конечно, известна. Судя по его советам и рекомендациям летчикам, которые часто слышал по рации, я понимал, что он отличный знаток тактики воздушного боя, эрудированный авиационный командир, и мне, молодому тогда штабному специалисту, наверняка есть чему поучиться у "Тигра". Встретиться однако с ним в пору боев на Кубани так и не довелось: каждый из нас был по горло занят своими делами.

И вот теперь генерал-майор авиации А. В. Борман прибыл к нам на должность заместителя командарма.

Пока я восстанавливал в памяти боевые события на Северном Кавказе и Кубани, между Селезневым и Борманом завязался оживленный разговор о боевых действиях авиации при разгроме будапештской группировки врага. Из слов нового заместителя командарма нетрудно было понять, что о славных делах летчиков в боях за Будапешт он многое уже знал и теперь интересовался лишь некоторыми подробностями. Начальник штаба охотно отвечал на его вопросы.

— А с трубой-то вам, кажется, не повезло, — улучив момент, с легкой сочувственной усмешкой сказал Борман.

— С какой трубой?.. Ах да, с этой парламентской, — чуть насупившись, вспомнил Селезнев. — Не повезло, не повезло. Стыда не оберешься.

Труба на крыше венгерского парламентского здания в течение нескольких дней после овладения советскими войсками Будапештом была, как говорится, притчей во языцах. А случилось вот что. Во время боев генерал В. В. Сте-пнчев не то в шутку, не то всерьез сказал маршалу авиации Г. А. Ворожейкину, будто одному из летчиков-штурмовиков удалось влепить бомбу прямо в дымоход печной трубы на парламенте. В действительности же, как выяснилось, в здание парламента не попала ни одна авиабомба, оно осталось целехоньким.

Представитель Ставки по авиации поставил в связи с этим под сомнение правдивость и объективность также некоторых официальных боевых донесений. Повод для подобного сомнения был: отдельные командиры авиаполков и дивизий иногда преувеличивали боевые заслуги подчиненных им летчиков. А поскольку на конец февраля у нас планировалось проведение армейской военно-теоретической конференции, в ходе которой наверняка мог возникнуть вопрос и о "приписках", о неточностях некоторых боевых донесений, маршал Ворожейкин потребовал от командарма до начала конференции силами офицеров штаба проверить и сфотографировать в Будапеште и пригородах результаты авиационных ударов до врагу, иначе говоря — наглядно запечатлеть, какая помощь была оказана авиаторами наземным войскам в тех или иных конкретных случаях боев за Будапешт. Выполнение этой нелегкой и к тому же не очень благодарной миссии было возложено командованием на меня. О ней Николай Георгиевич напомнил мне в присутствии нового замкомандарма.

— Завтра утром, батенька, поезжайте в Будапешт, — распорядился он. Прихватите с собой одного-двух офицеров из разведотдела, хорошего фотографа и поезжайте.

— Если не возражаете, Николай Георгиевич, я, пожалуй, тоже поеду с товарищами. Кое в чем помогу им, а главное — собственными глазами посмотрю результаты действий штурмовиков и бомбардировщиков. Для меня, истребителя, думаю, это будет полезно, — неожиданно высказал свое пожелание генерал А. В. Борман.

Выехали рано утром вчетвером: Александр Владимирович, я, офицер разведотдела подполковник И. В. Орлов в старшина-фотограф. Работа оказалась сложной и кропотливой, выполнение задания маршала Ворожейкина потребовало почти трое суток довольно напряженного труда. И все-таки все мы остались довольны поездкой. Во-первых, посмотрели Будапешт. Несмотря на значительные разрушения, город поразил каждого из нас своей величественной красотой. Во-вторых, собрали богатый материал для главного доклада на военно-теоретической конференции. В-третьих, убедились, что в абсолютном своем большинстве боевые донесения, поступившие за время Будапештской операции в армию от командиров авиасоединений, были, безусловно, правдивыми.

На одной из будапештских улиц случайно повстречались с командиром 12-й штурмовой авиадивизии полковником Л. А. Чижиковым. Он рассказал много интересного о том, как умело использовали группы штурмовиков, возглавляемые ведущими В. Р. Воронковым, С. А. Феоктистовым, Н. Н. Стробыкиным, М. Е. Никитиным и другими, рожденные в ходе войны тактические приемы для разгрома вражеских штабов и опорных пунктов в условиях уличных боев за Будапешт. Они заранее изучали по плану города места расположения важнейших целей объектов штурмовки и, применяя различные тактические приемы, уничтожали их.

Особенно тепло говорил комдив Леонид Александрович Чижиков о летчике-штурмовике Герое Советского Союза И. Л. Могильчаке. Только за один вылет ведомая им группа илов", поддерживая наступление стрелковой дивизии, уничтожила на улицах Зена и Ворфок три немецкие пушки, два танка и до сотни гитлеровцев. Комдив охарактеризовал группу капитана Могильчака как самую результативную по уничтожению малых целей.

В Центральном и Южном парках города и в районе военных казарм мы обнаружили и сфотографировали много сожженных немецких танков. Нетрудно было установить, что сожжены они авиабомбами.

С большим интересом осмотрели мы сталактитовые пещеры под Будайскими горами, в которых в последний момент попытались было спрятаться остатки разбитых в Будапеште эсэсовских частей. Правда, укрывались они там недолго: моряки Дунайской флотилии и воины стрелковых частей в течение одного дня очистили пещеры от гитлеровских головорезов. Сталактитовые пещеры привлекли наше внимание, конечно, не сами по себе, хотя они во многом уникальны. В этот район мы приехали прежде всего потому, что именно здесь, над расположенной неподалеку венгерской военной академией, в январе — феврале чаще всего велись воздушные бои. По поступившим в штаб воздушной армии боевым донесениям, только в январе в этих местах было проведено 57 групповых воздушных боев и сбито более восьмидесяти фашистских стервятников {14}. Поскольку остатки сбитых и сгоревших вражеских самолетов еще не были убраны, старшина-фотограф и подполковник И. В. Орлов нащелкали здесь большое число фотоснимков, убедительно свидетельствовавших о мужестве и мастерстве летчиков-истребителей боевых групп, возглавляемых во время боев подполковником Д. А. Медведевым, капитаном А. З. Валеевым, лейтенантом С. В. Носовым и другими советскими летчиками.

После того как наша небольшая группа вернулась из Будапешта, начальник штаба армии генерал Н, Г. Селезнев пригласил к себе главного штурмана полковника М. Н. Галимова, начальника воздушно-стрелковой подготовки полковника С. Я. Макаренко, начальника связи полковника И. С. Давыдова, начальника разведки полковника С. Д. Абалакина, начальника тыла полковника Н. Г. Ловцова, меня и моего заместителя подполковника Гайворонского, чтобы посоветоваться насчет содержания основного доклада, с которым on должен был выступить на военно-теоретической конференции. Часам к десяти в комнате Николая Георгиевича собрались все, кого он предполагал послушать. Как только начался обмен мнениями, зазуммерил телефон. Генерал Селезнев взял трубку, с полминуты слушал спокойно, потом встал, торопливо начал переспрашивать:

— Где танки?.. Сколько, товарищ командующий?..

По тону разговора я понял-на фронте произошло что-то неожиданное. Надо было спешить на КП. По пути забежал в комнату оперативного отдела. Там мой помощник майор А. А. Гадзяцкий уже успел связаться с начальником штаба 7-й гвардейской армии генералом Г. С. Лукиным. Генерал Лукин сообщил, что два часа назад крупная группировка вражеских танков и штурмовых орудий — до 400 машин — из района Комарно нанесла неожиданный контрудар по боевым позициям войск 7-й гвардейской армии. Для отражения контрудара требовалась срочная помощь авиации.

Ближе других к месту вражеского контрудара базировались в ту пору 264-я штурмовая и 14-я гвардейская истребительная дивизии. Еще до принятия командармом окончательного решения об оказании авиационной помощи войскам левого крыла фронта я с разрешения начальника штаба генерала Н. Г. Селезнева позвонил комдивам полковникам Клобукову и Юдакову, распорядился немедленно приступить к штурмовке вражеских танков и обеспечить прикрытие наземных войск от возможных налетов фашистских бомбардировщиков. Чуть позже от генерала С. К. Горюнова последовало приказание бросить против контратаковавших танков и пехоты противника все силы 5-го штурмового авиакорпуса генерала Н. П. Каманина, бомбардировщики авиадивизии полковника Н. К. Романова и полковые группы румынского авиакорпуса в сопровождении необходимого количества истребителей. В тот же день в район боев выехал генерал А. В. Борман, а вместе с ним — офицер оперативного отдела армии майор Б. Н. Волков. От них вскоре поступила радиограмма с просьбой дополнительно ввести в бой 4-ю гвардейскую штурмовую авиадивизию полковника В. Ф. Сапрыкина, а в темное время суток — легкобомбардировочную авиадивизию полковника В. П. Чанпалова. Такие авиационные силы в помощь наземным войскам, отражавшим контрудар врага, были задействованы 18 февраля. Утром следующего дня к участию в боевых действиях была подключена еще одна дивизия штурмовиков — 7-я гвардейская полковника Г. П. Шутеева.

Бои длились восемь дней. Сначала гитлеровцам удалось несколько потеснить наши наземные войска, но, понеся большие потери в танках, немцы вынуждены были отказаться от продолжения контрудара. В немалой степени этому способствовала наша штурмовая авиация. За время боев штурмовики сожгли 48 танков, 19 самоходок. Наибольших успехов в уничтожении вражеских танков и самоходок достигли группы штурмовиков, возглавляемые ведущими П. М. Потаповым, Н. Н. Стробыкиным, Н. С. Алферьевым и С. А. Бесчастным. В воздушных боях в районе Комарно вновь отличились истребители 14-й гвардейской и 331-й авиадивизий.

Успех был достигнут. Контрудар немецкого танкового корпуса сорван. Но генерал С. К. Горюнов не радовался: был мрачен и неразговорчив, чувствовал нашу вину за то, что воздушные разведчики армии допустили непростительный зевок, не сумели вовремя обнаружить скопление танков в районе Комарно, ждал нагоняя от маршала Малиновского.

Обошлось, однако, без нагоняя. В том, что немецкие танки нанесли контрудар по советским войскам внезапно, что нам пришлось оставить плацдарм на правом берегу реки Грон, наверное, не меньше были виновны и соответствующие службы фронта…

В связи с 27-й годовщиной Красной Армии пяти вашим летчикам — Ивану Ивановичу Ермакову, Александру Григорьевичу Кузину, Аркадию Петровичу Логинову, Николаю Никитовичу Павленко и Алексею Федоровичу Рязанцеву за мужество и отвагу, проявленные в боях за овладение Плоешти, Дебреценом, Сегедом и Будапештом, было присвоено звание Героя Советского Союза, а наш прославленный ас летчик-истребитель гвардии капитан Кирилл Алексеевич Евстигнеев удостоился этого высокого звания дважды.

Золотые Звезды и ордена Ленина вручал Героям на летном поле, у стоянок самолетов, генерал С. К. Горюнов, которого я сопровождал. На аэродроме 14-й гвардейской истребительной авиадивизии мне довелось вновь встретиться и побеседовать с командиром эскадрильи 178-го гвардейского истребительного авиаполка, теперь уже дважды Героем Советского Союза Кириллом Евстигнеевым. Наша армейская газета в те дни поведала на своих страницах о пути, приведшем его в военную авиацию, о том, как в 1936 году Евстигнеев окончил в Челябинске школу ФЭУ, там же вступил в комсомол. Затем работал на ЧТЗ и без отрыва от производства учился в аэроклубе…

И вот я поздравлял Кирилла Алексеевича со второй Золотой Звездой Героя. Когда обменивались рукопожатием, увидел на запястьях летчика бледно-розоватые пятна.

— Отметины от ожогов, пустяки, — сказал он. — Главное — я снова летаю, воюю, дерусь с гитлеровцами и буду драться до победы. Война-то еще не кончилась…

Да, война продолжалась. Вскоре после отражения вражеского танкового контрудара из района Комарно поступили тревожные разведданные о концентрации крупных сил немецко-фашистских войск в районе озера Балатон противник готовился к новому наскоку на советские войска.

Поскольку обстановка оставалась сложной, командарм Горюнов обратился к представителю Ставки по авиации маршалу Г. А. Ворожейкину с предложением отложить проведение армейской военно-теоретической конференций до лучших времен. Однако тот категорически заявил, что конференцию необходимо провести и что он сам примет в ней активное участие. Опытнейший авиационный военачальник, маршал авиации Ворожейкин видел в военно-теоретической конференции непросто повод для обмена боевым опытом между авиаторами, а нечто большее. Победный конец войны был уже близок. В этих условиях требовалось во что бы то ни стало сохранить боевой дух авиаторов, не позволить им удовлетвориться достигнутым, расслабиться, ибо любое, даже самое малейшее, расслабление, настроение шапкозакидательства могли привести к снижению уровня воинской и летной дисциплины, к неоправданным потерям в людях и технике. Военно-теоретическая конференция, по мнению Ворожейкина, призвана была не только содействовать более эффективному, основанному на боевом опыте применению авиации в боях, но и в определенной мере способствовать дальнейшему укреплению летной дисциплины, еще большей слаженности всех звеньев авиационного хозяйства.

Открылась конференция, как и намечалось, 28 февраля. На нее были приглашены многие прославленные летчики армии, командиры корпусов и дивизий, начальники штабов соединений, руководящие политработники, отдельные командиры полков. С основным докладом выступил начальник штаба армии генерал Н. Г. Селезнев. Доклад был интересным как в теоретическом, так и в практическом аспектах, слушали его с большим вниманием. Не меньший интерес вызвали также выступления командиров авиасоединений, полностью основанные на опыте боев.

Первым выступил командир 3-го гвардейского истребительного авиакорпуса генерал-лейтенант авиации И. Д. Подгорный. Опираясь в основном на богатый личный опыт командования истребительной авиацией, он подробно рассказал о роли истребителей в завоевании господства в воздухе, удержании ими района прикрытия. Успех любого воздушного боя, по его мнению, во многом зависел от того, насколько смело и грамотно действовали ведущие групп. Ведущий центральная фигура в бою. Если он решительно идет на обострение воздушной обстановки, умело пользуется высотой, скоростью, солнцем, открывает огонь по врагу с коротких дистанций, его примеру, как правило, следуют все ведомые и добиваются успеха. В подтверждение этого вывода генерал Подгорный привел такой пример. Летчики 178-го истреби тельного полка подполковника Н. И. Ольховского сбили в боях над Яссами 90 вражеских самолетов, из них 30 были сбиты ведущими Иваном Кожедубом, Кириллом Евстигнеевым и Павлом Брыагаловым. Вот это и есть личный пример ведущих!

В ходе выступления генерала Подгорного маршал авиации Ворожейкин обратил внимание на то, что из 267 самолетов противника, сбитых летчиками авиакорпуса в последних наступательных боях, только 18 бомбардировщиков, а остальные истребители. Между тем обеспечение господства в воздухе предполагает не только бои с "мессерами", но и уничтожение ударной силы врага — его бомбардировщиков. По этому поводу разгорелся было спор: не все ли равно, какие самолеты сбивать? Ворожейкин разъяснил, что для прикрываемых авиацией наземных войск это далеко не все равно, и потребовал от командиров истребительных авиасоединений в предстоявших боях смелее, решительное нацеливать летчиков на уничтожение бомбардировочной авиации противника.

Не менее интересными были выступления и других участников конференции. Командиры штурмовых авиакорпусов генералы В. В. Степичев и Н. П. Каманин особое внимание обратили на необходимость тщательнейшего изучения и умелого использования в дальнейших боях опыта нанесения штурмовиками ударов по одиночным целям, накопленного ими в ходе сражения за Будапешт. Это важно было потому, что на заключительном этапе войны войскам 2-го Украинского фронта, как и других фронтов, предстояло гораздо чаще, чем прежде, вести уличные бои в крупных городах. Начальники политотделов авиационных корпусов Н. Я. Кувшинников, К. Е. Андреев, И. М. Велюханов, заместитель командарма по политчасти В. И. Смирнов высказали конкретные предложения о повышении уровня воспитательной работы с молодыми летчиками, о практической помощи командованию по быстрейшему вводу их в строй.

…Как обычно, ровно в пять утра 6 марта мне позвонил генерал Горюнов. На его вопрос: "Как дела?" — я сообщил, что в полосе нашего фронта все спокойно, а у соседей что-то уже началось.

— Знаю, — не дослушав меня, сказал командарм. — Ночью звонил Судец, информировал: противник предпринял наступление на южном, второстепенном участке Третьего Украинского. Теперь ждут главного удара. К его отражению должны быть готовы и мы. Судец просил, чтобы с рассветом наши воздушные разведчики заглянули в район озер Веленце и Балатон. Пошлите самых толковых разведчиков, о результатах воздушной разведки доложите по ВЧ лично командарму семнадцатой.

В девятом часу утра генерал Горюнов позвонил мне еще раз, сказал, чтобы я взял трубку аппарата ВЧ и согласовал все вопросы об участии авиации нашей армии в отражении вражеского танкового контрудара в районе озера Балатон лично с командующим 17-й воздушной армией генералом В. А. Судецом.

— Здравствуйте, товарищ Гречко. Судец говорит. Вам известно, о чем пойдет речь? — послышался в трубке бархатный баритон.

— Да, известно, товарищ генерал.

Владимир Александрович повторил то, о чем, вероятно, уже сообщил генералу С. К. Горюнову: после тридцатиминутной артиллерийской подготовки противник крупными силами танков, кавалерии и пехоты перешел в наступление, главный удар соединения 6-й танковой армии СС и 6-й пехотной немецкой армии при поддержке авиации наносят по боевым порядкам войск 26-й армии.

Я доложил, как было ранее сказано генералом Горюновым, что в интересах войск 3-го Украинского фронта от 5-й воздушной армии будут действовать штурмовой авиакорпус генерала Степичева и бомбардировочная дивизия полковника Романова. Генерал Судец уточнил цели для удара бомбардировщиков в районе Секешфехервара, попросил как можно быстрее направить командиров штурмовых дивизий полковников Шутеева и Чижикова на КП генерала Толстикова для обеспечения тесного взаимодействия боевой работы штурмовиков двух воздушных армий. Во избежание дезинформации со стороны противника мы договорились о формах связи между командными пунктами армий, о пароле и позывных. Генерал Судец взял себе позывной "Снежок".

О результатах разговора с командующим 17-й воздушной армией по ВЧ я доложил генералу С. К. Горюнову.

— Действуйте, — сказал Сергей Кондратьевич. — Направляйте группы штурмовиков и бомбардировщиков.

В десять пятнадцать утра к штурмовке вражеской пехоты и танков приступили группы штурмовиков из авиакорпуса генерала Степичева. Вылетали поочередно группами по 8-12 самолетов в каждой, с интервалами в 15–20 минут, получали по радио конкретные боевые задания от генерала О. В. Толстикова и до наступления темноты вместе со штурмовыми подразделениями 17-й воздушной армии почти непрестанно наносили удары по танкам и пехоте врага. Возглавляли штурмовые группы от 3-го гвардейского штурмового авиакорпуса наиболее опытные летчики: командиры эскадрилий В. М. Самоделкин, В. С. Палагин, командиры звеньев В. Р. Воронков, А. Т. Макаров, К, К. Латыпов и другие.

9 часов утра 8 марта. Очередной разговор по радиотелефону со "Снежком". Несмотря на сильные помехи и какое-то нудное жужжание в трубке, все же явно ощущалось, что генерал В. А. Судец взволнован, в каждом слове, которое он произносил, чувствовалась тревога. Из краткого его сообщения я узнал, что противнику удалось вклиниться в оборону войск 3-го Украинского фронта, что между озерами Веленце и Балатон отмечено еще не менее 250 танков и штурмовых орудий.

Спешу доложить эти данные генералу Горюнову, но он уже все знает. Ему звонил представитель Ставки по авиации маршал Г. А. Ворожейкин и потребовал дополнительно перенацелить на борьбу с вражескими танками и пехотой врага в районе озер Веленце и Балатон 5-й штурмовой авиакорпус генерала Н. П. Каманина. Необходимо было срочно, не медля ни минуты, осуществлять перенацеливание.

13 марта. Судец сообщил по радиотелефону, что сильные бои продолжаются южнее Веленце, что противник атакует ваши войска крупными силами пехоты и примерно 120 танками, и передал просьбу еще активнее штурмовой и бомбардировочной авиацией бить фашистские танки, помочь войскам во что бы то ни стало выстоять.

В тот день группы штурмовиков А. Ф. Канаева, А. С. Казакова, В. С. Зарубина, Д. М. Зайцева, Героя Советского Союза В. Н. Молодчикова и другие, взаимодействуя со стрелковыми соединениями, с артиллерией 27-й и 4-й гвардейской армий, дали достойный последний урок врагу. Противник был остановлен, так и не прорвавшись к Дунаю.

Потеряв много живой силы и техники, к концу дня 15 марта противник вынужден был перейти к обороне.

Сразу же после перехода гитлеровцев в районе озер Балатон и Веленце к обороне войска 2-го и 3-го Украинских фронтов приступили к осуществлению Венской наступательной операции. Наступление началось без какой-либо оперативной паузы, во всяком случае для летчиков 5-и воздушной армии. Еще 15 марта они наносили удары по врагу в интересах оборонявшихся войск соседнего фронта, а с утра 17 марта действовали уже на новом направлении. План авиационного наступления на это направление был разработан штабом армии и одобрен командованием еще в начале марта. Накануне он был окончательно утвержден. Теперь основная задача наших авиаторов заключалась в поддержке наступления войск 46-й армии и 2-го гвардейского механизированного корпуса в полосе к югу от Дуная — в общем направлении на Дьер. Одновременно войска фронта частью сил при поддержке авиации должны были выйти в район Комарома, отрезать противнику пути отхода из района юго-западнее Эстергома, прижать вражеские войска к Дунаю и во взаимодействии с Дунайской военной флотилией контр-адмирала Г. Н. Холо-стякова уничтожить их.

Как обычно, все началось с авиационной и артиллерийской подготовки. Первыми рано утром 17 марта нанесли массированный бомбовый удар по опорным пунктам немецкой обороны группы бомбардировщиков, возглавляемые командирами полков В. П. Колием, А. А. Паничкиным и Я. П. Прокофьевым. Ровно час оборону врага "размягчали" артиллерия и знаменитые "катюши". Завершили авиационно-артиллерийскую подготовку мощным ударом по оставшимся в живых гитлеровцам группы штурмовиков, ведомые полковниками Н. Д. Хомутовым и Е. Г. Валенюком под прикрытием истребителей 92-го авиаполка майора А. У. Балабана. 60 самолетов Ил-10 своей штурмовкой вражеских позиций возвестили о переходе в наступление соединений 46-й армии.

Группы штурмовиков под командованием младшего лейтенанта Д. И. Коркоценко, старших лейтенантов П. М. Потапова, А. Т. Макарова и других приступили к авиационной поддержке наступавшей пехоты, в большинстве случаев метко и уверенно подавляли очаги сопротивления врага.

Если между "землей" и "воздухом", то есть между командирами и штабами наземных войск и авиации, это было обговорено и согласовано заранее, то с Дунайской военной флотилией, располагавшей морской пехотой, береговыми отрядами сопровождения, бронекатерами, катерами-тральщиками, минометными катерами и имевшей свою авиацию — 78 самолетов-истребителей, — требовалось устанавливать взаимодействие, по существу, заново и непременно быстро. Эту нелегкую миссию взял на себя генерал Н. Г. Селезнев.

Выехал он к морякам в сопровождении офицера оперативного отдела В. Мясоедова, молодого, но опытного штабиста. Менее суток спустя Мясоедов по поручению генерала Селезнева сообщал в штаб воздушной армии: "План сверстан. Общий язык найден. Совместные действия начинаются". На следующий день корабли флотилии, активно поддержанные штурмовой авиацией 5-й воздушной армии и прикрываемые своими истребителями, осуществили западнее Товароша высадку десанта на правый берег Дуная. Николай Георгиевич Селезнев показал себя отличным организатором взаимодействия.

В воздушных боях с немецко-фашистскими истребителями и бомбардировщиками на венском направлении много раз отличались летчики ведущей группы "Меч" из авиакорпуса генерала И. Д. Подгорного в составе Героев Советского Союза М. И. Зотова, Ш. Н. Кирия, В. М. Иванова и других. Вместе с ними часто взаимодействовали группы истребителей 17-й воздушной армии, в частности эскадрилья известного мастера воздушных боев капитана А. И. Колдунова, ныне маршала авиации, дважды Героя Советского Союза. Только в одном из боев над венгеро-австрийской границей 24 марта советские асы, перехватив на подходе к боевым порядкам 6-й танковой армии 26 фашистских бомбардировщиков под прикрытием "фоккеров", в течение пятнадцати минут сбили 10 вражеских стервятников, в том числе ведущего, а остальных принудили повернуть назад.

Наряду с поддержкой войск 46-й армии, 2-го гвардейского механизированного и 23-го танкового корпусов, наступавших по правому берегу Дуная на венском направлении, воздушной армии пришлось срочно готовиться к боевым действиям на другом направлении — братиславском. Сначала по указанию командарма мы в оперативном отделе (начальник штаба генерал Н. Г. Селезнев находился в это время в конно-механизированной группе) сделали предварительные прикидки. По нашим подсчетам выходило, что наличными силами армия вряд ли сможет обеспечить по-настоящему надежную поддержку наземным войскам одновременно на двух важных направлениях.

Утром в штаб армии позвонил начальник оперативного управления фронта генерал Н. О. Павловский, попросил к телефону генерала Селезнева, но, узнав, что его нет на месте, приказал срочно прибыть в штаб фронта мне.

Разложив на столе свою оперативную карту, испещренную стрелами, Николай Осипович, чуть прищурив глаза, сказал:

— Вот смотрите, какие предстоят дела, дорогой мой. Слушая Павловского, я мысленно прикидывал, что предстояло сделать в первую очередь. Вслух сказал:

— Некоторые штурмовые и истребительные дивизии придется перебазировать на новые аэродромы, ближе к Братиславе и Брно, а на это потребуется время. Когда начинать?

На мой вопрос ответил вошедший в комнату генерал-полковник М. В. Захаров:

— Через три дня быть готовыми. Устраивает это авиацию?

Я молча пожал плечами: раз надо, так надо. Несмотря на предельно сжатый срок, назначенный начальником штаба фронта для подготовки авиационного наступления на новом направлении все отделы и службы воздушной армии сумели вовремя справиться с заданием. Авиаторы без промедления приступили к активной поддержке наземных войск, развернувших наступление на столицу Словакии-Братиславу. 4 апреля соединения 7-й гвардейской армии генерала М. С. Шумилова во взаимодействии с моряками Дунайской военной флотилии штурмом овладели городом Братислава.

В период с 5 по 8 апреля 46-й армии, действовавшей на венском направлении, для обхода Вены с севера по указанию Ставки пришлось переправляться на левый берег Дуная.

Хотя при этом соблюдалась определенная секретность, немецко-фашистская разведка вскрыла маневр, в связи с чем вражеская авиация несколько раз пыталась бомбить корабли Дунайской флотилии, переправлявшие через реку войска и боевую технику, а также скопления пехоты и танков на берегах. Группы бомбардировщиков обычно сопровождали крупные силы "мессеров" и "фоккеров", которые, стремились отвлечь наших летчиков-истребителей только на себя, чтобы во время воздушных боев "юнкерсы" могли осуществлять прицельную бомбежку. Однако истребители с самого начала разгадали уловку врага и одни группы направляли для ведения воздушных боев с "мессерами" и "фоккерами", другие-для борьбы с бомбардировщиками. Этот нехитрый, на первый взгляд, тактический прием полностью оправдал себя. Фашистским стервятникам не удалось помешать переправе войск через Дунай.

Бои были жаркими, ожесточенными. Надежда гитлеровского генерала сохранить Вену для Германии таяла на глазах. К 14 часам 13 апреля 1945 года советские войска полностью очистили столицу Австрии от немецко-фашистских захватчиков, открыв тем самым путь для наступления на южные районы Германии.

За окнами небольшого кирпичного дома-коттеджа в местечке Цифер, в котором разместился два дня назад штаб 5-й воздушной армии, буйствовала весна. Здесь, на юго-востоке Европы, она многими своими проявлениями напоминала весну южноукраинскую. Уже вовсю цвели сады. Радовала глаз яркая молодая зелень. Окна дома были настежь распахнуты, и собравшиеся в его гостиной старшие офицеры — начальники отделов и служб воздушной армии со скрытой тоской в глазах вглядывались в подступавшую к самым окнам бело-розовую кипень цветущих яблонь и груш. Вся эта прелесть пока не для них. Весна весной, а главными по-прежнему остаются военные заботы.

Командарм созвал начальников отделов и служб, своих непосредственных помощников для того, чтобы лично услышать от них, в достаточной ли мере армия обеспечена всем необходимым для бесперебойного участия в предстоявших, возможно, заключительных, победных боях Великой Отечественной войны, и поставить каждому новые конкретные задачи.

Вскоре после совещания начальников отделов и служб генералу С. К. Горюнову позвонил по ВЧ начальник штаба фронта генерал М. В. Захаров, спросил, сколько самолетов могут принять участие в боях за овладение городом Брно, какое число самолето-вылетов воздушная армия может осуществить в интересах наземных войск в первый день штурма, при прорыве вражеской обороны. Горюнов ответил:

— Для участия в операции выделено шестьсот пятьдесят боевых самолетов. В первый день предположительно можно осуществить не менее тысячи самолето-вылетов.

Вопросы и ответы обычные, но за ними стояла огромная работа, которую необходимо было провести быстро, организованно, в полном соответствии с требованиями военной науки и боевой практики. Матвей Васильевич сообщил, что штурм города назначен на 23 апреля, потребовал еще и еще раз все трезво проанализировать, готовиться к боям непрерывно. Положив трубку на рычаг аппарата ВЧ, Сергей Коадратьевич объявил, что всю ответственность за подготовку к предстоящим боям возлагает на своих заместителей, а сам выезжает на КП 53-й армии для встречи с командующим фронтом Р. Я. Малиновским, представителями Ставки С. К. Тимошенко и Г. А. Ворожейкиным. Вместе с ним выехал и я.

В расположение войск 53-й армии прибыли во второй половине дня. Командующий фронтом маршал Р. Я. Малиновский сразу же пригласил Г. А. Ворожейкина, С. К. Горюнова и меня к себе, чтобы обсудить и принять окончательное решение об использовании авиация в боях по освобождению Брно. План авиационного наступления у нас уже имелся, мы у себя в штабе разработали его еще два дня тому назад. Я положил его на стол перед маршалом Малиновским. Он быстро просмотрел план, подписал, отложил в сторону и, помнится, сказал так:

— План планом — прошу передать его потом Павловскому, а действовать будем в соответствии с обстановкой.

С рассветом три пары штурмовиков из 12-й гвардейской авиадивизии произвели на подступах к Брно своеобразную разведку боем. Ведущий первой пары капитан С. А. Феоктистов доложил по радио: "Обнаружено до 100 немецких танков".

— Маловато обнаружено. Танков у них гораздо больше, — заметил по этому поводу маршал Малиновский.

Вскоре на перепроверку первых данных вылетели три бомбардировщика Пе-2 из 511-го отдельного разведывательного авиаполка. Они довольно продолжительное время чертили небо над Брно и его окрестностями. Ведущий тройки воздушных разведчиков уточнил — в районе города и его окрестностях противник имеет до 400 танков и штурмовых орудий.

— Вот это, пожалуй, ближе к истине, — прокомментировал сообщение воздушного разведчика Родион Яковлевич.

Когда бомбардировщики-разведчики завершали свой последний круг над Брно, один из Пе-2 задымил и минуту спустя, объятый пламенем, пошел вниз. Это отчетливо было видно в бинокль с НП 53-й армии, — Узнайте фамилию летчика, — распорядился маршал Малиновский.

Из штаба воздушной армии по телефону сообщили — не вернулся на свою базу самолет командира звена старшего лейтенанта Савенкова, экипаж, вероятно, погиб. Да, экипаж и его командир Николай Константинович Савенков погибли. Это был 133-й вылет Савенкова и его боевых друзей на разведку. Все члены экипажа разведывательного самолета были посмертно награждены орденами, а отважный летчик Н. К. Савенков представлен к званию Героя Советского Союза.

Тогда же, утром 20 апреля, развернулись ожесточенные бои в районе Славкова и Вишкова. Несмотря на отчаянное сопротивление врага, танковые частя армии генерала А. Г. Кравченко при поддержке с воздуха сначала бомбардировщиков 218-й авиадивизии, а затем штурмовиков генерала Н. П. Каманина неудержимо теснили гитлеровцев. Бои продолжались трое суток подряд. Наряду с танкистами мощные удары по врагу в светлое время суток наносили бомбардировщики и штурмовики, а ночью — экипажи 312-й легкобомбардировочной авиадивизии. Только силами авиации на этом участке было сожжено несколько десятков фашистских танков и бронетранспортеров, что в значительной мере облегчило танкистам выход на заданный рубеж для блокирования гарнизона Брно с востока.

Основные бои за овладение городом, как и планировалось, развернулись с утра 23 апреля. 80 бомбардировщиков и 40 штурмовиков нанесли тогда удар по 30 немецким артиллерийским батареям, заблаговременно вскрытым воздушными разведчиками. Не следует, разумеется, полагать, что все 30 артбатарей противника были разбиты, разгромлены, — не так все просто. Тем не менее в результате этих воздушных налетов вражеская артиллерия понесла существенные потери. Точно в час "Ч", то есть в самом начале авиационно-артиллерийской подготовки, над вражескими позициями появились три крупные группы штурмовиков Ил-2 и Ил-10 до 16 самолетов в каждой. Возглавляли их командиры авиаполков Б. И. Ковшиков, М. А. Ищенко и И. П. Мельников. В этот раз бомбовые и пушечно-пулеметные удары были нанесены по переднему краю обороны врага — по живой силе, оборонительным укреплениям, зарытым в землю и превращенным в долговременные огневые точки штурмовым орудиям. Завершила подготовку к атаке фронтовая артиллерия, в течение часа обрушившая на врага тысячи снарядов.

По требованию командующего фронтом на поддержку наступавших войск были брошены почти все силы авиации 5-й воздушной армии. Над полем сражения непрерывно кружились, уничтожая опорные пункты сопротивления врага, выводя из строя танки, подавляя огонь артиллерии, группы штурмовиков из авиакорпусов генералов Н. П. Каманина и В. В. Степичева. Одновременно воздушные бои с вражеской авиацией вели истребители из авиакорпуса генерала И. Д. Подгорного, летчики 6-й гвардейской истребительной авиадивизии полковника И. И. Гейбо.

Как ни сопротивлялись гитлеровцы, но части и соединения ударной группы войск фронта, отбивая с помощью авиации и артиллерии вражеские контратаки, настойчиво продвигались вперед. К исходу следующего дня сражения были очищены от немецко-фашистских войск Праценские высоты, а к вечеру 26 апреля — полностью освобожден от оккупантов и город Брно.

Советское правительство, командование высоко оценили беззаветную отвагу многих авиаторов нашей армии, проявивших мужество, боевое мастерство и самоотверженность в боях за освобождение Брно. Золотой Звезды Героя Советского Союза был удостоен командир 6-й гвардейской истребительной авиадивизии гвардии полковник И. И. Гейбо. Иосиф Иванович совершил не одну сотню боевых вылетов, лично сбил около двух десятков вражеских самолетов.

Через день после освобождения Брно, 28 апреля 1945 года, из Москвы было получено сообщение о присвоении звания Героя Советского Союза и командующему нашей воздушной армией генерал-полковнику авиации Сергею Кондратьевичу Горюнову, как говорилось в Указе, "за умелое руководство авиацией в борьбе с немецкими захватчиками".

Скромная, почти лаконичная фраза — "за умелое руководство авиацией". Смысл ее, пожалуй, лучше всего был понятен нам, авиаторам, тем, кто бок о бок с генералом Горюновым прошел в составе 5-й воздушной армии славный боевой путь от Кавказа до Чехословакии.

Боевые дела, однако, не ждали. Во второй половине того же дня Сергей Кондратьевич, пригласив меня, как обычно, сопровождать его, выехал на КП 6-й гвардейской танковой армии, к генералу А. Г. Кравченко. Танкисты этой армии, соединения 40-й и 53-й армий, 4-й и 1-й румынских армий, преодолевая сопротивление врага, с боями продвигались на север, в район Оломоуца, навстречу войскам 4-го Украинского фронта. Бои по-прежнему были трудны-мы, ожесточенными. Наземным войскам требовалась помощь авиации. Оставаясь верным выработанному за время войны незыблемому правилу — управлять действиями авиации, находясь как можно ближе к району боев, генерал Горюнов и в этот раз блестяще координировал бомбовые и штурмовые удары по войскам противника в соответствии с конкретными потребностями, запросами танковых и стрелковых соединений.

Почти четверо суток я находился вместе с командармом на КП и НП у танкистов. Авиационной поддержкой наступавших войск были довольны все. Андрей Григорьевич Кравченко после удачных бомбежек и штурмовок в интересах танкистов с чисто украинским добродушием и сердечной откровенностью говорил, обращаясь к генералу Горюнову:

— Молодцы твои соколы, Сергей Кондратьевич, настоящие асы, или как там их еще называют. Передай им при случае мою благодарность за помощь танкистам.

На исходе 2 мая Сергею Кондратьевичу позвонил по ВЧ генерал-полковник М. В. Захаров. Разговор продолжался минуты полторы, не больше. Положив переговорную трубку на рычаг аппарата ВЧ, генерал Горюнов как бы про себя негромко произнес:

— Ну что ж, будем готовиться к последней операции. Что это значило, я узнал со слов командарма уже в автомашине, на которой оба мы срочно возвращались в местечко Цифер — в расположение штаба воздушной армии. Ставка решила срочно развернуть главные силы войск 2-го Украинского фронта на запад и вести наступление в общем направлении на Прагу. Одновременно частью сил фронт должен был продолжать наступление на Оломоуц. 5-й воздушной армии соответственно ставилась задача — сконцен-трировать основные силы для авиационного обеспечения наступления наземных войск на новом направлении. В разговоре с Горюновым по ВЧ начальник штаба фронта предположительно назвал Пражскую наступательную операцию последней в Великой Отечественной войне, и Сергей Кондратьевич, закончив разговор, просто повторил его слова.

Пражское наступление началось 7 мая. Первыми, как обычно, нанесли удар по обороне противника бомбардировщики. Бомбовый удар был нанесен по заранее разведанным и сфотографированным воздушными разведчиками позициям артиллерийских и минометно-ракетных подразделений. Вслед за сильной и продолжительной артподготовкой приступили к боевой работе многочисленные группы штурмовиков из авиакорпусов Н. П. Каманина и В. В. Степичева. Судя по всему, начало наступления было неожиданным для противника, поэтому нашим войскам удалось довольно быстро преодолеть его оборону на переднем крае. Однако с продвижением в оперативную глубину сопротивление гитлеровцев заметно возросло не только на земле, но и в воздухе. Уже в первый день операции было отмечено 760 самолето-пролетов врага — бомбардировщиков и истребителей. Но наши летчики, в частности истребители из авиакорпуса генерала И. Д. Подгорного, были начеку. Только 6 летчиков-истребителей — Д. А. Медведев, А. П. Бритиков, Н. С. Егоров, С. И. Коновалов, К. А. Красавин и И. Е. Череда-сбили за день 14 фашистских стервятников.

Не менее ожесточенные бои продолжались на земле и в воздухе также 8 мая.

9 мая к полудню стало известно, что в поверженном Берлине Маршал Советского Союза Г. К. Жуков вместе с представителями главнокомандования вооруженных сил союзников подписали Акт о безоговорочной капитуляции фашистской Германии. А на чехословацкой земле битва продолжалась. В ней участвовали войска трех фронтов — 1, 2 и 4-го Украинских. В наступлении им активно содействовали мощные силы авиации 2, 5, 8 и частично 17-й воздушных армий. Только в нашей 5-й воздушной армии в те дни было 1100 боевых самолетов.

Советским летчикам и в эти заключительные дни войны приходилось не только бомбить и штурмовать врага на земле, но и временами вступать в воздушные бои.

8 мая авиаторы нашей армии забросили в расположение вражеских войск тысячи листовок, в которых Военный совет фронта обращался к немецким солдатам и офицерам с призывом прекратить военные действия, сложить оружие, сдаться в плен. С требованием безоговорочной капитуляции обратились к продолжавшим сопротивление гитлеровцам также командования соседних советских фронтов. Но ни генерал-фельдмаршал Ф. Шёрнер, командовавший группой армий "Центр", ни генерал-полковник Л. Рендулич, командовавший группой "Австрия", не ответили на этот призыв. Они все еще надеялись как можно быстрее отвести подчиненные им войска на запад и капитулировать не перед Красной Армией, а перед командованием американских войск, якобы для того. чтобы "спасти немецких солдат", иначе говоря — спасти хотя бы часть фашистского вермахта от разгрома.

Эта надежда фашистских генералов не оправдалась. Продолжая наступление, советские войска делали все необходимое, чтобы быстрее замкнуть кольцо вокруг немецко-фашистской группировки, действовавшей в Чехословакии, принудить ее безоговорочно капитулировать. 9 мая, когда командующий 2-м Украинским фронтом Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский отдал приказ командующему 6-й гвардейской танковой армией генералу А. Г. Кравченко к концу дня выйти в район Прага, Бенешов, Костелец и вместе с войсками 1-го Украинского фронта замкнуть кольцо окружения, не дать врагу прорваться на запад, командующий 5-й воздушной армией генерал С. К. Горюнов находился на своем КП, откуда управлял боевыми действиями авиации в интересах всех наступавших армий фронта. По его приказанию я непрерывно поддерживал связь со штабом фронта, с командующими и штабами общевойсковых и танковой армий. По их заявкам в районы боев одна за другой вылетали группы бомбардировщиков, штурмовиков и истребителей на выполнение боевых заданий.

С самого утра в тот день от воздушных разведчиков стали поступать на КП сведения о том, что гитлеровцы ускорили отход на запад — бросают технику, пытаются уйти в расположение войск союзников. В связи с этим последовало категорическое распоряжение представителя Ставки по авиации маршала Г. А. Ворожейкина решительно усилить бомбовые и штурмовые удары по отходившим вражеским войскам, не дать им возможности ускользнуть на запад. Было также приказано усилить с воздуха помощь 6-й гвардейской танковой армий и тем самым содействовать ее быстрейшему продвижению в район Бенешова на соединение с танковыми войсками 1-го Украинского фронта.

По заданию генерала Горюнова я передал это распоряжение командирам авиакорпусов генералам Н. П. Каманину, В. В. Степичеву и командиру 218-й бомбардировочной авиадивизии полковнику Н. К. Романову. Пришлось на ходу вносить коррективы в составленный накануне график вылетов групп, но это не помешало летчикам образцово выполнить боевые задания.

Находившийся в одной из наступавших полевых армий генерал А. В. Борман сообщил, что первыми с ходу ворвались в Прагу в ночь на 9 мая передовые танковые соединения 1-го Украинского фронта, а на рассвете подошли передовые части общевойсковых армий. При активной поддержке восставших пражан они сразу же приступили к очищению города от фашистской скверны. В тот же день в Прагу вступили подвижные группы войск 2-го и 4-го Украинских фронтов.

На следующий день в восьмом часу утра, когда первые группы штурмовиков, действовавшие в интересах танкистов, только-только вернулись на свои аэродромы, мне по обычному полевому телефону позвонил начальник оперативного управления штаба фронта генерал Н. О. Павловский и открыто, не опасаясь подслушивания разговора противником, сказал, что части 6-й гвардейской танковой армии нашего фронта и 4-й гвардейской танковой армии 1-го Украинского соединились в районе Бенешова, завершив тем самым окружение группы немецких армий "Центр" и части дивизий группы "Австрия". Окруженные гитлеровцы прекратили сопротивление, сдаются в плен. Николай Осипович напомнил также, что частью сил фронт продолжает наступление на запад, преследует оказавшиеся за пределами кольца окружения остатки вражеских войск.

В течение 10 и 11 мая основные силы немецко-фашистских войск были пленены. Но все это время летчики нашей воздушной армии наносили удары с воздуха по тем, кто не хотел сдаваться, рвался на запад.

Когда закончились бои, мы с Сергеем Кондратьевичем Горюновым побывали в Праге. Самобытная красота и великолепие столицы Чехословакии произвели на нас неизгладимое впечатление. Через день, возвращаясь на автомашине в местечко Цифер под Трнавой, где располагался штаб воздушной армии, генерал Горюнов, как бы подводя итоги пройденному пути, помнится, сказал:

— Фашистский бумеранг вернулся в логово метателя. Иначе не могло быть. Гитлер и его клика просчитались — не на тех напали. Будем надеяться, это станет предметным уроком для всех будущих фюреров, не только немецких.

Комментарии

1

30 декабря 1941 года решением Ставки Верховного Главнокомандования Закавказский фронт был переименован в Кавказский. — Прим. авт.

2

Директивой Ставки Верховного Главнокомандования от 19 мая 1942 года Северо-Кавказское направление было прообразовано в Северо-Кавказский фронт, а Крымский фронт расформирован.

3

ЦАМО, ф. 236 ИАД, оп. 601964, д. 1, л. 38, а также ф. 327, oп. 4999, д. 12, л, 1–5, д. 13, л. 1–4.

4

ЦАМО, ф. 327, оп. 4999, д. 14, л. 32.

5

ЦАМО, ф. 6598, oп. 725167, д. 848, л. 180

6

ЦАМО, ф. 371, oп. 13995, д. 2, л. 180.

7

ЦАМО, ф. 327, oп. 4999, д. 31, л. 5.

8

ЦАМО, ф. 1 гв. ШАК, оп. 532229с, д. 1, л. 7-14.

9

ЦАМО, ф. 240, oп. 2769, д. 1, л. 219.

10

ЦАМО, ф. 327, oп, 4999, д. 31, л. 352–354.

11

ЦАМО, ф. 327, oп. 4999, д. 21, л. 356.

12

ЦАМО, ф. 327, oп. 4999, д. 83, л. 39–40.

13

ЦАМО. ф. 327, оп. 4999, д. 83, л. 42.

14

ЦАМО, ф. 327, oп. 4999, д. 83, л. 89.

Content

Гречко Степан Наумович
Решения принимались на земле

Гречко Степан Наумович Решения принимались на земле

В преддверии грозных событий

В боях за Крым

Кавказский заслон

Над горными кручами

Борьба продолжается

Нa новых рубежах

До самой границы

Последний год войны

Комментарии