Анатолий Азольский.

Рассказы

Мужчина и женщина

Номер в гостинице с видом на Невский, снег за окном, коньяк на подносе, дымящаяся сигарета, телефон, короткие и неутешительные перевыборы: все женщины из прошлых отпусков предательски повыходили замуж или не спешили на зов одичавшего капитан-лейтенанта из военно-морской глуши. Он высидел оперу, в фойе посматривал на скучных меломанок. Нужна была женщина — молодая, красивая, необременительная, с уютной квартиркой и знающая толк в мужчинах. Познакомился с блондинкой, но у той — ребенок. Подвернувшаяся брюнетка могла уделять ему только два вечера в неделю — мало, оскорбительно мало: в той базе, где он служил, прекрасный пол такая же редкость, как солнце в полярную ночь.

Судьба улыбнулась в день, когда уже думалось о Москве, более щедрой и гостеприимной.

Женщина — шатенка — нашлась в ресторане, сидела она в шумной компании, была — по виду — из тех скорых и смелых баб, что могут и отшить сразу, и номерок свой от гардероба украдкой передать. Он встретил ее взгляд и зажмурился, как от яркого света, и куда бы потом ни смотрел — видел только глаза ее, пылавшие вопросом. Когда заиграла музыка, он пошел приглашать ее — и она поднялась еще до того, как он приблизился к ее столику. Рука вспорхнула и легла на погон. Лицо удлиненное, подбородок острый, лоб высокий и умный, — да, молода, красива, изящна.

— Ждите меня в такси, — шепнула она, едва смолкла музыка, и сильно сжала его вспотевшую от желания руку.

Он расплатился немного погодя и вышел. Смотрел из такси на ресторанные двери, готовый сидеть до утра, и нежность переполняла его. Падал крупный снег, откуда-то прилетела обольстительная мелодия, а потом в нее вплелся запах тонких духов, женщина села рядом.

— Ради бога, — попросила она, — только без слов… Не надо романтики, я обожженная. Все просто: мне надо то, что и вам.

Ехали долго, к новым домам на Охте. Губы их встретились перед дверью, и в квартиру они вошли обнявшись. Она метнулась к холодильнику, достала что-то выпить и поесть. Быстро удлинила тахту, зашуршала простынями. Полезла под душ. А он неспешно разделся и лежал, радостно внимая плеску воды и лавандовому духу подушек.

Тишина, и свет на кухне погас. Женщина, теплая и ждущая, обнимала его, ласково теребя. Он же — с недоумением поначалу и ужасом затем — начинал понимать, что — бессилен, что ничего не сможет сделать. В учащенном дыхании женщины было предвестие катастрофы. Расцепив женские руки, он рывком поднялся, выпил вина, но и оно не вернуло мужской целенаправленной мощи. Такого позора ему еще не приходилось испытывать. Правда, несколько лет назад, штурманом на эсминце, он глупо, по-детски ошибся и едва не посадил корабль на мель. Тогда был громовой приказ командующего, сейчас же ожидался презрительный смех обманутой, оскорбленной женщины, рука которой уже убедилась в обмане.

Но смех так и не разорвал гнетущую тишину, уничтожающая усмешка же перестала чудиться, когда он услышал:

— Спи, милый, спи… — Утром все будет.

Он спал, пробуждаясь желанием, и смыкал веки, когда удостоверялся во все еще длящейся немощи. Женщина дышала ровно и безмятежно.

— Не паникуй, — сказала она утром. — И ни в чем не вини себя. Переутомился. Переждался. Переволновался. Это я во всем виновата. Я. Ты, наверное, запрограммирован на сопротивление женщины, на нежелание ее сразу отдаваться. А меня так страшно потянуло к тебе…Как глянула — так что-то в душе колыхнулось, я думала ведь, что никогда уже ничто во мне…— Она поцеловала его в лоб. — Умоляю: не страдай. Не сегодня — так завтра получится. Все у нас получится, и все у нас будет хорошо. Я потерплю. Я долго могу терпеть.

Стыд сошел с него. Он даже пошутил, вспомнил английский анекдот. Дама, не дождавшись в постели желаемого, лежа произносит коронную фразу: “Джентльмены! Если один из вас не встанет, то встану я!”

Пока он ходил в парикмахерскую за углом, она разузнала адреса врачей и после завтрака повезла его на Петроградскую. Сексолог принимал на дому. Расспрашивал, улыбался — с кем не бывает, мол, в этом виде истинно мужской деятельности нужна постоянная практика, та самая, какой лишены моряки. Врач натянул на руки тонкие резиновые перчатки и помассировал изнутри железу, захиревшую от безделья. При этой утомительной процедуре капитан-лейтенант посматривал на часы: в подъезде мерзла женщина, которую он полюбил.

Перчатки полетели в раковину, врач сказал, что теперь — к невропатологу, еще одно усилие — и пробудятся силы, не вовремя задремавшие.

Женщина неподвижно стояла под снегом. Капитан-лейтенант смотрел на нее, полный умиления. Приблизился, снял варежки с холодеющих рук, стал обцеловывать пальчики. Она прижалась к нему, вздохнула глубоко и счастливо, подняла голову — мокрые глаза ее искрились.

Решили так: она сейчас поедет на работу и возьмет недельный отпуск, а он, после невропатолога, заберет из гостиницы чемодан и — к ней.

Невропатолог усадил его в кресло и завел нудные речи — о скором потеплении, о том, что жизнь прекрасна и удивительна… Проверил заодно и коленный рефлекс. Слова звучали все тише и тише, погружая тело в провальный сон.

Капитан-лейтенант открыл глаза и тут же сомкнул веки, ему хотелось досмотреть сон, яркий и праздничный. А на улице — все тот же снег, напоминающий о женщине, готовой ждать его при всех непогодах.

В цветочном магазине предложили розы. Он взял бы их, но подумал, что изомнет их в дороге, уж лучше купит после гостиницы.

В номере пылесосила горничная, туго обтянутая коротким халатиком. Капитан-лейтенант уставился на ладную фигурку, догадываясь уже, что происходит с ним, и — для проверки — пошел к дежурной по этажу, чтобы та дала “добро” на выезд из гостиницы.

Дама эта была старше горничной, но к обеим женщинам он испытывал одинаково сильное влечение, наполнившее плоть неиссякаемой энергией созидательных движений.

Подхватив чемодан, воровато оглядываясь, он, выйдя из гостиницы, залез в такси, быстро захлопнув дверцу.

— В аэропорт, — сказал он шоферу.

Идеалисты

Решено было купить новый телевизор — с большим экраном и обязательно отечественный, чтоб из ателье приезжали, когда забарахлит. В семье — ни одного грамотного и крепкого мужчины, обзвонили поэтому знакомых, те прислали знатока, ведущего инженера телевизионной фирмы, быстроглазого парня. Тот глянул на семью, плотоядно изучавшую программу передач, и надолго задержал взгляд на открытых ножках внучки, десятиклассницы, которую отрядили ему в помощь. Эта рослая девчушка так и рвалась в бой, то есть в магазин.

Инженер приехал на своей машине. Внучка — школьница по-хозяйски расположилась на сиденье. Специалист по телевизорам поизучал ее коленки и горестно вздохнул — как при виде чего-то недоступного.

В первом же радиомагазине инженер уставился на “Рубин”, разработанный в его отделе, и поманил продавца:

— Покажи-ка мне экземпляр получше…

Тот безропотно поставил другой аппарат. Картинка, цвета и звук -на взгляд школьницы — семью восхитили бы. Инженер же переключился на канал с испытательной таблицей, вонзил в нее свой взор и решительно замотал головой.

— Баланса нет…Тащи еще!

Притащили. Десятикласснице стало радостно от яркости цветов и заклокотавшей в приемнике мелодии. Она пересчитала деньги и тронулась было к кассе, но продавец так и не выписал чек, потому что инженер брякнул:

— Дерьмо. Больше трехсот строк не вижу. Четкости нет и не будет!

В тихой злобе продавец привез еще один “Рубин”.

— Цвета закраснены, — поставил уничтожающий диагноз инженер и посмотрел на алые губки девушки.

Раскрывать другие коробки продавец отказался. Поехали дальше. По пути инженер выпытал у школьницы всю ее семейно-жилищную подноготную: кто где прописан, сколько метров, есть ли алчные родственники. Рука его часто поправляла на школьнице ремень безопасности, касаясь разных выпуклостей, что однако ее не смущало.

Десятки молчавших экранов мерцали в громадном зале, инженер обошел весь ряд любимых им “Рубинов”, проверяя каждый. Продавец учуял, кто покупатель, и даже не подходил. Нашелся наконец весьма приличный аппарат, школьница была в восторге.

— Режекторы не работают, — грустно промолвил инженер и пояснил: — Рябь скоро пойдет по экрану.

Школьница бурно запротестовала: какая еще рябь, никакой ряби нет, отличный телевизор! Ей все же пришлось согласиться с инженером после того, как он произнес:

— А представь — у тебя морщины вдруг появятся?..

Ничего лучшего этот магазин предложить не мог. В салоне другого царил деловой полумрак, телевизоров — уйма, у одного из них инженер застрял, так и сяк крутил все ручки, не сводя с испытательной таблицы бдительных глаз… Школьница начинала терять терпение: время идет, телевизора нет, надо еще учебники полистать, а вечером в программе — любимый ансамбль.

— Вроде бы в норме…— изрек инженер, а затем торжествующе ткнул пальцем. — Заводская пломба-то — нарушена! В гарантийном ремонте могут отказать!

Школьница сочла этот довод убедительным, а уязвленный продавец извлек из коробки последнюю модель, гордость фирмы. Этот аппарат отвечал, кажется, взыскательному вкусу дотошного специалиста. Школьница возрадовалась, продавец тоже.

— Стоп! — убито молвил инженер. — Синхронизация барахлит!

Карандаш продавца завис в воздухе, а разъяренная школьница вытащила инженера на улицу.

— Ты что — издеваешься?.. Зачем тебе нужен самый-самый хороший? Самый лучший?

— Как — зачем? Кто — издевается?.. Я хочу, чтоб у вас был нормально работающий телеприемник высшего класса, при длительной эксплуатации которого дефектов не будет!

— Они должны быть! — отрезала школьница. — Они и есть! Нормально работающих приборов не бывает! И вещей таких вообще нет! И людей тоже! Все — с изъяном. Все — с дефектами! Все! — Школьница перешла в атаку. — Я обожала учительницу математики — а она оказалась стервой и пьяницей! Физкультуру в восьмом классе вел один красавец, я в нем души не чаяла, а он Людку из шестого “б” чуть не изнасиловал, да еще в извращенной форме!

— Ну и что?.. Единичные явления. Некоторые педагоги плохо учились в институте, деканат недосмотрел. Сама видишь, в нашей радиопромышленности тоже плохо, ослаблен авторский надзор. Опытные экземпляры отличные, а в массовом производстве… Вот и приходится по испытательной таблице…

— Да врет она, эта таблица!.. Всё врет, и все врут! — Школьница отступила на шаг, чтоб инженер мог обозреть ее с головы до пят.

— Хороша, да?.. Все у девочки есть, мордашка дай бог, ноженьки точеные… — Она приподняла и без того не длинную юбку. — Ручки каковы, а? А плечи?.. С царственным наклоном, говорят. А это вот? — Ладошки приподняли выпирающие груди. — Загляденье!.. Да ты и сам втихую успел полапать меня, убедился в товаре высшего класса. Так вот, — глаза школьницы метали молнии, — обман это сплошной! Соврала испытательная таблица! Те самые ножки, на которые ты пялишься, чуть выворочены при входе в таз, при родах оно, говорят, полезно, на пляже, однако, думают иначе. И груди, которые ты прощупал, не такие уж большие и твердые, как тебе показалось, тут уж наши девичьи секреты. И не уверена я, что в процессе эксплуатации они станут лучше! Соски, выдам тебе секрет, ненормально крупные, аж до самых ключиц…И, главное, не девушка я уже, вот так-то. Сорвана с меня заводская пломба, гарантийному ремонту не подлежу!

— Не надо, — умоляюще произнес инженер, густо краснея. — Не надо…Ты только пойми: если все считать плохим, то ничего хорошего уже не создашь и в хорошее вообще не поверишь. Успокойся. Купим телевизор.

Десятиклассница уже не пылала гневом. Совсем по-детски ковыряла она землю носком туфли.

— Любой покупай. Тебе же лучше. Сломается — чинить приедешь, предлог будет. Может, и переспим когда-нибудь.

В глубоком впечатлении от этих слов инженер взял школьницу за руку и повел ее в магазин. Наконец-то нашелся идеальный аппарат. Продавец выписал чек и стал заполнять прочие бумажки, как вдруг инженер страдальчески глянул на школьницу и сдавленно выкрикнул:

— Нет!.. Не могу!.. Трубка-то — чешская и по корейской лицензии! Загнется — где такую найдешь?

— Пиши! — заорала продавцу школьница и швырнула деньги кассирше. — Эй, грузчик! Сюда! Скорей!

Коробку с телевизором она помогла вытащить на улицу. Замахала рукой и закричала, подзывая такси.

— Вот тебе за консультацию, — протянула она инженеру червонец. — Пропадешь ты, парень, не быть тебе главным инженером, директором тоже. И бобылем сдохнешь…

Высокая литература

Двадцать с чем-то лет назад узнал я о всесоюзном конкурсе на лучшее произведение о рабочем классе. В то время я считал себя умеющим писать: журнал “Новый мир”, весьма авторитетный при Твардовском, дважды пытался, превозмогая цензуру, опубликовать мой (первый в жизни!) роман, типографский набор дважды рассыпался, и тогда в пику властям журнал оповестил о скором появлении моей повести “Дежурный монтер”. Была она, кстати, в отделе прозы прочитана, и я услышал много лестных слов о себе. Претендуя по крайней мере на то, что в спорте называется утешительным призом, я почтою отправил повесть на конкурс.

Прошел почти год, близилось время присуждения, так сказать, призов, а от комиссии — ни слуху, ни духу. И однажды утром я отправился узнавать результаты. Располагалась комиссия в Колонном зале Дома союзов, занимая две комнатки на верхотуре, объявление гласило: конкурс продлен на шесть месяцев из-за обилия рукописей. Все шкафы были забиты ими, стелажи прогибались под тяжестью многотомных трудов, вдоль стен — штабели папок. Сидевший за столом гражданин громко чихнул и предложил мне зайти попозже, месяца через три.

Остолбенело взирая на шкафы, стелажи и штабеля, я не мог проронить ни слова. Стыд вошел в меня, душу объяло смирение. Не десять и не двадцать литераторов решили поучаствовать в конкурсе. Вся страна! Вся Россия и республики! Тысячи шахтеров, фрезеровщиков, слесарей и электромонтеров захотели отразить свой доблестный труд, все трудящиеся от Бреста до Чукотки зарились на первую премию, и где уж мне устоять перед миллионами пишущих, среди которых определенно сыщутся неведомые пока таланты, гении, тягаться с которыми мне не под силу! И надо забрать, немедленно забрать “Дежурного монтера”, дабы не осрамиться!

Через несколько минут я, однако, передумал. Взяв наугад одну из рукописей на полке и прочитав страничку, понял: это — не проза, а разжиженная корявыми диалогами статья из “Социалистической индустрии”. В еще большую радость привела меня другая папка, полная невообразимых ляпсусов. На фоне таких конкурсных произведений “Дежурный монтер” высился белоснежной вершиной, и захотелось узнать, читана ли моя повесть и какие замечания высказаны.

Искать мою рукопись гражданин за столом отказался. Но еще раньше внимание мое привлек молодой человек, сновавший по коридору и часто бросавший тусклый взор на часы. Суетливо-нервная походка его наводила на мысль о туалете, куда человеку надо срочно попасть, а тот либо на ремонте, либо занят. Понаблюдав еще немного над парнем, я догадался наконец, что тот страдает, что душа его горит и пламя в нутре его может загасить только водка, до которой аж сорок пять минут, поскольку лишь с одиннадцати утра Моссовет разрешал продажу спиртных напитков крепостью выше 30°, пива же в центре столицы и вечером не сыщешь.

А у меня в портфеле уютно полеживала бутылка водки, купленная еще вчера, перед ночной сменой, которая выдалась лихой, бурной, с коротким замыканием на подстанции, с остановкою завода, и мне, сменному энергетику, не до выпивки было. Пить же, даже на работе, заставлял инстинкт самосохранения. В ту пору многим, не только мне, власть надрезала судьбы, обрекая цензурными гонениями на уход в диссидентство со всеми каверзами его; люди, вытолкнутые из литературы, сбивались в сообщества, находили усладу в восхвалении друг друга и теряли понимание того, что называется жизнью. Алкоголь же, выпиваемый в количествах много выше среднедушевого потребления, сближал меня с сотнями людей, с тысячами правд и судеб, и стакан, пропущенный где-то на задах магазина, давал, помимо опохмеления, восхитительное ощущение нового знания.

Парень понял меня с полуслова, мы пошли по Пушкинской к мебельному магазину. Рядом с ним распространяла вкусные запахи столовая, в буфете нашлась дешевая закуска. Зубы парня позванивали о стакан, водку в себя он наливал натужно, сопротивляясь ей, а отведя стакан от губ, замер в позе мыслителя, который только что услышал нечто из ряду вон выходящее и не знает еще, как оценить глубокомысленную фразу. Уши мои готовы были втянуть в себя тривиальное наблюдение “кажется, прижилась…” или элегический вздох типа “Христос по душе босичком пробежал”.

Но я ошибся. Алкаш был из литературной элиты.

— Хорошая рифма, — произнес он и тыкнул вилкой в селедочный хвостик. Затем порасспрошал меня, чтобы убедиться: перед ним — работяга-наивняк, сочинитель, склонный к дезертирству с литературного фронта. О себе же выразился скромно:

— Коллежский секретарь. Временно исполняю обязанности коллежского асессора.

Пожаловался на судьбу: в их коллегию поступило — на высочайшее имя — более десяти тысяч прошений, удовлетворить их невозможно, поскольку все три вакантные должности уже заняты.

Если пьяный бубнеж перевести на нормальный трезвый язык, то означало это следующее: все три премии за лучшее произведение о рабочем классе — уже определены.

Пораженный этим известием, я немедленно смотался в Елисеевский за бутылкой.

Алкоголь возымел свое действие. Коллежский асессор (он же — консультант при Союзе писателей) заговорил посвободнее.

— Кому что достанется — это решено департаментом еще до объявления конкурса. Первая премия — за повести о рабочем Алтунине.

Стыдно признаться, но в то время я читал все журналы, полистал и эпопею о новаторе. Фальшь и вранье перли с каждой страницы этих повестей.

— Но ведь…

— Знаю. Зато автор… — Литконсультант замялся, поскольку никак не мог увязать современные реалии с петровским табелем о рангах. — Он, короче, чиновник особых поручений при летописцах. А точнее — уполномоченный партии при Московском отделении Союза писателей.

Что написал второй лауреат — спрашивать не стоило: был он членом секретариата Союза писателей РСФСР. А вот на нижнюю ступеньку пьедестала почета претендовали многие, третье место (иногда и второе) присуждалось нацменам, и теперь татары воевали с таджиками, узбеки с белорусами: барашки в бумажке уже не в моде, в ресторане ЦДЛ уже второй день надворные советники Юга пьют с действительными тайными советниками Белокаменной.

Родными братьями вернулись мы в Колонный зал Дома Союзов. “Дежурный монтер” нашелся в чулане под лестницей, крысы и сырость несколько подпортили рукопись, да ведь ни в какую редакцию ей уже не попасть, писать я решил “в стол” — еще до того, как печать громко оповестила об уже известном мне итоге конкурса. Когда же несколько лет спустя в Польше случилась какая-то заварушка, связанная с “недооценкой роли рабочего класса”, ко мне в панике обратились две редакции, выпрашивая “Дежурного монтера”. И не получили его: лень было искать куда-то запропастившуюся рукопись. Чуть позднее власть в Польше взяли военные, тем самым правильно оценив роль рабочего класса…

Content

Анатолий Азольский.
Рассказы

Мужчина и женщина

Идеалисты

Высокая литература