Антонина Клименкова

Русалки — оборотни

ПРОЛОГ

В некотором царстве, в некотором государстве, недалеко от деревни Малые Мухоморы…

Колеса делали полный оборот — и оси тихонько поскрипывали, словно сетуя на тяжелый груз. Запряженная в телегу лошадь ступала почти бесшумно, копыта утопали в мягкой дорожной пыли, при каждом шаге поднимая легкое золотистое облачко. Задремавший было Фома Лукич очнулся от назойливого писка. С трудом подняв отяжелевшую, будто свинцом налитую руку, прихлопнул широкой ладонью усевшегося на потную шею комара. Осоловевшим, безрадостным взглядом проводил медленно уплывающий в солнечное марево цветущих лугов, слепящий бликами изгиб реки. Осталась позади темная дуга мостика, подпертого шаткими бревнами, на локоть от зеленой воды облепленными тиной. Телега въехала под сень леса. Раскаленные добела небеса над поникшими от зноя полями наконец-то снова сменил изумрудный шатер густо сплетенных ветвей.

Почуяв блаженную прохладу, повеявшую от пока еще невидимых, но уже близких озер, лошадь повеселела — тряхнула ушами, шумно всхрапнула, точно вздохнула с облегчением. Фома Лукич тоже втянул носом сыроватый воздух, не удержался, сладко зевнул. Уставший от солнцепека, заслушался звонкого птичьего пения и совсем сомлел. Отпустил вожжи, покачиваясь на своем сиденье из мешка с мукой, незаметно для самого себя снова стал клевать носом. И очень скоро голова его вовсе упала на грудь, борода, будто жабо, легла в распахнутый ворот рубахи. Нос принялся выдувать замысловатые, хотя и однообразные трели.

Убаюканный мерной поступью «скакуна» и собственным аккомпанементом, Фома Лукич, разумеется, не замечал происходящего вокруг. Потому появление русалок для него оказалось вещью совершенно неожиданной.

Вздрогнув от оглушившего вдруг задорного клича и открыв глаза, Фома Лукич, к удивлению, обнаружил свою неспешно катящуюся телегу окруженной хороводом веселых, беззаботных девушек.

Все как одна были они в пышных венках, сплетенных из веток ивы и болотных цветов — купальниц да кувшинок. У всех волосы не в косах, как положено, а распущенные, вольно по ветру развеваются. И одеты все одинаково — в рубашки длинные, не подпоясанные, простые, но из полотна такого тонкого, что аж просвечивает. Как есть русалки!..

Фома Лукич поначалу растерялся, глядя на хохочущих и подмигивающих ему безобразниц. Потом опомнился, перекрестился, плюнул и торопливо подстегнул лошадь. А девицы-русалки, держась за руки, смеясь и распевая развеселую песенку с неприличным припевом, танцующей цепочкой обежали вокруг прибавившей ходу телеги и, помахав на прощанье, унеслись прочь своей дорогой.

— Тьфу ты!.. Обнаглела совсем нечистая сила! — пробормотал Фома Лукич, неотрывно глядя вслед исчезнувшему видению, меж тем не переставая подгонять кобылу. — Чего только не примерещится…

Когда ж он наконец-то повернул голову и вперед посмотрел — ничего уж поделать не мог. Успел только охнуть — и получил дубиной по лбу. От удара из глаз искры полетели, а сам Фома Лукич кубарем свалился с телеги. Испугавшись, лошадь пустилась вскачь, отчего вслед за ним скатились еще бочонок с маслом да два мешка муки.

Однако разбитым лбом несчастья Фомы Лукича не ограничились. Сверзшись с облучка, он угодил в колючие кусты малины, после чего, будто яйцо по пасхальной горке, изрядно прокатившись по склону, по кочкам, сучкам и разному хворосту, оказался на дне глубокого оврага. Остановился, пребольно стукнувшись хребтом о ствол сухой корявой осины.

Поднялся на четвереньки — и увяз по локоть в тухлой болотной жиже.

Сплюнув прошлогодний багряный лист, замер, прислушиваясь, не бегут ли за ним эти неожиданно напавшие разбойники… Так и есть — сверху, с откоса слышался приближающийся шум. Фома Лукич заспешил, заторопился, но встать не сумел — руки-ноги разъезжались на склизких кочках. А разбойники уж близко… Вдруг кусты раздвинулись — Фома Лукич в ужасе распластался на земле, прикрыл голову руками. Прямо над ним со страшным грохотом что-то врезалось в дерево, с треском раскололось и обрушилось на него сверху, на ушибленный хребет…

Часть первая

ЦВЕТОЧКИ

Глава 1

Заиграйте, струны тонкие,

Ой. да спойте, гусли звонкие,

О делах старинных,

О событьях дивных.

То ли быль, а то ли небыль —

Я не знаю, сам там не был…[1]

Василий напружинился, подобрался… Но вдруг замер, прислушиваясь. До заветной цели оставалось всего каких-то два прыжка — но за забором послышались шаги. Это еще кого несет? Все нормальные люди сейчас либо в поле, либо на огородах… На всякий случай Василий юркнул в кусты. Может, это староста вернулся? Если узнает, что его хотели обокрасть — уши надерет. А Василию ушки дороги, они ему еще понадобятся. Сейчас вот, схоронившись в крыжовнике, он их навострил — походка явно немолодая, шаги шаркающие. Приближаются к калитке… Василий повел носом — пахнуло жареными семечками. Все ясно, это не староста. Это одна из тех-кто-сидит-на-лавочке. Василий расслабился. Их он не боялся, они не опасны — если и заметят, ни за что не догонят.

Сквозь щели в досках было видно цветастую юбку, прошествовавшую мимо калитки, стоптанные войлочные тапки. Проводив их взглядом, Василий подождал еще чуток. И лишь убедившись, что снова стало тихо, покинул убежище. Осторожно, неслышной легкой тенью устремился к крыльцу. Конуру Гектора — хоть тот сладко спал, зажав в зубах кость и пуская слюни, — благоразумно обошел стороной. На кур внимания не обратил, не до них сейчас.

На крыльцо взлетел одним прыжком — точно на перила. Удержал равновесие, встал прямо. Поднял голову, щурясь от бьющего в глаза яркого солнца, оценил расстояние.

Веревка оказалась натянута выше, чем он думал. Зато развешанная на ней рыба вблизи выглядела намного крупней и привлекательней. И засохнуть, одеревенеть окончательно кажется, еще не успела…

Василий поднялся, вытянулся во весь рост, обняв столб — но веревку привязали почти под самым козырьком крыши, отсюда не достанешь. Он попробовал подтянуться, но тоже не получилось. Неудобно, не уцепишься как следует, столб гладкий, без всяких зарубок, резьбы, не то что у соседей…

Тут надо подумать, решил Василий. И уселся размышлять.

Меж тем желтые глаза его по привычке зорко следили за курами и цыплятами, гуляющими по двору, за сопящим Гектором, залетающими без толку бабочками. Жаркое летнее солнце припекло бок, захотелось спать. Василий улегся поудобней, покрепче вцепился в дерево, свесил с перил одну ногу. Глубоко вздохнул. Пахло липой, смородиновым листом, петрушкой с грядок, хозяйкиными цветами. Со стороны речки тянуло сыростью, стиркой, лягушками и мокрыми гусями. К вечеру гроза, пожалуй, соберется…

Но лучшие ароматы веяли свыше.

Василий снова поднял голову, посмотрел пристально и внимательно. Самая большая, самая вкусная рыбина висела посредине. Чуть покачивалась от ветерка, будто хвостом дразнит. От тяжести улова веревка к середине провисла дугой… Так-так. А если встать не у столба, а здесь?.. Только б не свалиться.

Тапки и юбка, заставившие поволноваться Василия, действительно принадлежали безобидной старушке — на вид сущему божьему одуванчику. Также облик «одуванчика» дополняли аккуратный передник и косынка, кокетливо повязанная поверх седой косы, замысловатым кренделем уложенной на макушке. Степенно шествуя по дорожке меж изб и огородов, обходя сторонкой непомерно разросшиеся под заборами кусты крапивы и вполголоса грозя вредному растению зелеными щами, старушка не забывала заодно внимательно оглядывать соседские огороды, сквозь щербатые плетни пересчитывать чужие грядки и оценивать, ладно ль хозяйки простирали развешанные сушиться скатерти-полотенца.

Велись данные наблюдения не любопытства ради, а чисто для порядку. Ведь кто-то же должен знать, что происходит в деревне. Чтоб в случае надобности дать кому-нибудь верный совет. Пусть даже если не спросят. А дабы, не приведи боже, не ошибиться, собранные сведения и новости тщательнейшим образом нужно было обсудить и взвесить…

— Кажись, дождь собирается, — вместо приветствия сказала старушка, усевшись на лавочку возле второго, точно такого же божьего одуванчика.

— Нет, не будет, — сказала соседка, одолжив подруге горсть подсолнечных семечек — прошлогоднего урожая, нынешние еще не поспели.

— Благодарствую, — кивнула та. — Да как же не будет? С вечера поясницу ломит…

— Ой, девоньки, а мне в ногу как вступило — не отпускает!.. — сообщила еще одна, третья старушка. И в самом деле, подошла прихрамывая. Села по другую руку и тоже угостилась жареным лакомством, зачерпнув горсть из полного передника средней.

— Вот и я говорю! — обрадовалась поддержке первая, сплевывая шелуху, — К вечеру непременно хлынет.

— Нет, дождя не будет, — сказала средняя, прищурившись на ясное безоблачное небо. Подумав, весомо добавила: — Гроза собирается.

— Тьфу ты! — в сердцах хлопнула себя по больной коленке третья соседка и тут же болезненно охнула.

Исчерпав тему, подруги в задумчивости сосредоточили внимание на семечках. Занятию сему они, по всей видимости, предавались регулярно — чему свидетельствовала трава вокруг лавочки, прораставшая будто не из почвы, а из толстого слоя шелухи.

Сама лавочка имела чрезвычайно выгодное расположение — возле колодца, сооруженного точнехонько на середине единственной улицы деревни. Улица эта походила на большое коромысло, очерченное двумя ровными рядами домиков: одни стояли как положено, задворками к лесу, окошками к речке; другие — наоборот, смотрели на соседей напротив, повернувшись задами к берегу, на склоне которого примостились баньки и сараюшки. Близ колодца, украшенного двускатной кровелькой с фигурным коньком, избушки расступались, заборчиками палисадников окаймляя широкий спуск к воде. В общем, идеальное место с замечательным обзором — оба конца селения будто на ладони. Лучшего места для посиделок и не найти. Старушки грели на солнышке косточки, делились семечками и свежими слухами, а заодно, обладая прекрасным для своих лет зрением, не упускали из виду ни единого происшествия из жизни односельчан.

— Ой, гляньте-ка, девоньки! Староста куда-то поспешает, — заметила одна.

— И правда — Петрович! Куда это он торопится? — спросила вторая.

— Так за почтой, не иначе.

— Зачем?

— За почтой, говорю!

— Не кричи, не глухая! Зачем ему за почтой-то? Недавно ведь бегал.

— Так он письмо ждет. Давно уж приятелю своему, игумену, в монастырь отписал про все здешние безобразия. Поди, просил войско попов прислать.

— Это еще зачем?

— Зачем да зачем! Нечисть выводить, по углам святой водой кропить, крутом околицы крестным ходом ходить… Здравствуйте, Иван Петрович!

— Доброго здоровья, Иван Петрович!

— Куда это вы торопитесь, Иван Петрович?

— И вам не хворать, бабки! — буркнул на ходу староста, поспешно переходя с тенистой стороны улицы на солнечную — но подальше от колодца.

— С ним по-людски, а он… Тьфу! — дружно сплюнули ему вслед шелухой старушки.

— Нашел «бабок»! — надулась первая. — На себя бы поглядел.

— Теперь-то вот! А в свое время нос не загибал, свататься приходил. Старей себя не посчитал… — припомнила вторая, да прикусила язык: две другие переглянулись меж собой, явно слыша о таком деле впервые.

Малое время спустя староста проделал обратный путь тем же маршрутом. В руке он крепко сжимал помятый конверт. Однако на сей раз подруги не удостоили его разговором, нарочито громко принявшись обсуждать проблему мужской плешивости.

Но Ивану Петровичу Потапову нынче было не до вредных старушек. Он торопился домой. Читать такое важное письмо посреди улицы просто нельзя. Мимо бабок он постарался пройти чинным, спокойным шагом — но дальше не утерпел. К себе во двор почти вбежал, распинав квохчущих, путающихся под ногами кур, был облаян собственным сторожевым псом и, забыв шугануть кота, подбиравшегося к вывешенной на крыльцо вялиться рыбе, буквально ворвался в дом.

В сенях Иван Петрович столкнулся со своей внучкой Глашей, которая, подоткнув подол и встав на четвереньки, намывала полы. Резко распахнувшаяся дверь пришлась девушке точно по макушке, и, опрокинув ведро, она отлетела к лестнице.

— Ну опять, дедушка!.. — жалобно воскликнула Глаша.

— Эх, что ж ты какая непутевая, — вздохнул Иван Петрович, поднимая внучку из лужи. И добавил загадочно: — Ну ничего, и с этой бедой после разберемся.

В горнице даже не присел — варварски разорвал конверт. Пробежал глазами по строчкам, шевеля губами и бородой. Дошел до конца — принялся читать сначала, еще раз, только теперь медленнее. Отложил листок, задумался.

— Глаша! — позвал староста, складывая письмо.

Из сеней приглушенно доносился голос, тихонько мурлыкающий песенку.

— Глафира, глухая тетеря! — крикнул Иван Петрович неожиданно зычно.

— А-а?! — послышалось из сеней. А следом раздался грохот — как будто что-то тяжелое уронили на что-то стеклянное. — Чего шумите, дедушка?

— Какой сегодня день, Глаша? — спросил Иван Петрович, морща лоб и насупив седые брови.

— Хороший, солнечный, — отозвалась Глаша, сметая невидимой метлой невидимые осколки.

— Да нет! Что сегодня?

— Пятница, кажется. Точно, пятница! Позавчера же у Тишки были именины.

— Какого еще Тишки?.. Ох, да не про то я! Число нынче какое?

— Да вроде двадцать восьмое…

Иван Петрович охнул, шлепнул себя ладонью по лбу, суматошно всплеснул руками и выбежал из дому, крича на ходу:

— Телегу мне! Телегу!..

— Да где ж взять, дедушка? Все ж лошади в поле…

Когда хлопнула дверь, дремавший Василий от неожиданности чуть не свалился. Хотел спрыгнуть и по привычке удрать в кусты — да только старосты уж и след простыл. Василий покосился на оставшуюся не притворенной, качающуюся на петлях калитку: не почудилось ли спросонок?..

На крыльцо вышла Глафира. На нее Василий и ухом не повел. Только замурлыкал негромко, с достоинством, почувствовав ее руку на своей спине.

— К чему бы это, интересно? — задумчиво спросила Глаша.

Василий не ответил, хотя хозяйкино любопытство разделял. И был вознагражден за молчаливое согласие — рыбкой из той самой, желанной связки. Не самой маленькой, нужно признать, но и не особо крупной. Да и очень уж скоро куда-то пропавшей.

Закопав под крыльцом рыбий хвост — на черный день, — Василий, облизываясь, вернулся обратно на перила. Все-таки отказываться от поставленной цели он не собирался. Стоит проверить столь долго обдумываемый способ. Да и оставшиеся хвосты свисали так заманчиво…

Иван Петрович очень торопился. Бережно спрятав за пазуху так взволновавшее его письмо, староста поспешил к кузнецу — только он один мог помочь, у него была единственная свободная лошадь.

Кузница располагалась на другом конце селения. Иван Петрович предпочел бы пройти огородами, лишь бы снова не попасться на глаза бабкам — кабы не срочное дело. На маневры времени ну совсем не было, письмо и так сильно задержалось в пути. Малейшее промедление — и староста окажется в пренеприятнейшем, чудовищно неловком положении!..

Еще издали Иван Петрович заслышал стук тяжелого молота, звонкий гул наковальни и сиплый скрип горна. О том, что кузнец на месте и занят работой, говорил и столб сизого дыма над крышей. Это хорошо. Иван Петрович вздохнул, правда, не слишком свободно — оставалось еще уговорить его дать лошадь, а это было совсем не просто. Всем в деревне известно, с каким уважением и даже трепетом относится кузнец к своему коню. Односельчане в толк не могли взять, почему, купив здорового жеребца, он не пускает его работать в поле, верхом не ездит и в телегу запрягает лишь в случае крайней нужды. Зато холит и лелеет пуще молодой жены (которой, впрочем, у него покамест не имелось). Иван Петрович это тоже знал, но иного выхода для себя не видел. Потому решительно направился к распахнутым дверям кузницы…

— Рыжего одолжить? — переспросил кузнец, нахмуря белесые брови и почесав веснушчатый нос.

Иван Петрович в очередной раз подивился — даже на раскрасневшемся от печного жара лице собеседника конопушки проявлялись отчетливо и ярко. Как же они, должно быть, засияют, если кузнец вдруг перестанет ежедневно обжигать физиономию?..

— Понимаешь, Егорушка, — снова принялся объяснять староста, — срочно надо. Только до города и обратно. Не для себя ж одного стараюсь — для всех как лучше хочу…

— Двоих, говорите, забрать? — снова переспросил Егор, скосив глаза на предмет разговора, пасшийся здесь же неподалеку — за огородом.

Конь игреневой масти, тяжеловозной породы, трех аршин в холке, ничего не подозревая, мирно пощипывал травку, жуя за обе щеки, налитые будто дыньки, да обмахивал рыжие бока длинным хвостом льняного цвета.

— Двоих, — поспешно закивал староста. — Я сам не сяду, рядом пойду, не тревожься.

— Нет, — покачал кудрявой головой кузнец, — Не потянет. Надорвется.

— Надорвется? Этот?.. — опешил Иван Петрович и еще раз оглянулся на жеребца — словно там вдруг по волшебству могла появиться совсем другая лошадь.

— Что хотите просите, дядя Вань, но коня не дам, — уперся кузнец. — Видал я этих монахов — один за пятерых сойдет. Толстые, как бочки, прости господи…

— Да что ж мне тогда делать? — растерялся Иван Петрович.

Но было уж ясно, что кузнеца не переубедят никакие доводы и резоны не разжалобят.

Однако долго предаваться отчаянью старосте не пришлось. Спасение явилось неожиданно — в клубах пыли, по дороге со стороны озера.

Из лесной просеки на опушку, поскрипывая мягкими рессорами, выехала бричка, запряженная упитанной каурой кобылой, чьи лоснящиеся крутые бока дорогим атласом отливали на солнце. Управлял повозкой человек средних лет, в шляпе и с усами, одетый по-городскому — в светлый клетчатый костюм-тройку и с шелковым галстуком на шее. Сзади, привязанная за поводья, нехотя плелась вторая лошадь, серая с подпалинами.

Повозка остановилась возле кузницы. Каурая всхрапнула и меланхолично повесила голову, не обратив внимания на то, что вызвала горячий интерес со стороны рыжего жеребца. Тот, завидев гостей, бросил пастись и подошел поближе, перекинул лебединую шею через ограду и уставился на лошадок, торопливо дожевывая торчащий изо рта пучок травы.

— Здравствуйте, дорогой Игорь Сидорович! — раскланялся с приезжим староста.

То был давний знакомый — господин Антипов, управляющий в расположенном неподалеку поместье барона фон Бреннхольца.

— День добрый, Иван Петрович, — приподнял шляпу и управляющий. — Вот, еду в город. Дай, думаю, и к вам загляну. Кобылу бы подковать надо, — кивнул он на привязанную лошадь.

— Подковать? Это можно, — кивнул кузнец.

— В город едете? — встрепенулся Иван Петрович.

— Да, незапланированные расходы, — развел руками господин Антипов. — Молодой баронет наш, понимаете ли, на летние каникулы прибыл…

— Он всё в гимназии состоит? — спросил староста.

— Все учится, точно так. Да в прошлом году б кончил, кабы охота была. Да и не ученье у них в городе-то, а все баловство одно, Иван Петрович! Когда дома жил, при гувернантках, не наглядишься — чудо, а не чадо! Нынче ж, после всех этих гимназий, ни отца, ни мать слушать не желают.

— Безобразничают? — сочувственно покачал головой староста.

— Не то слово! — тяжко вздохнул управляющий, наблюдая, как кузнец уводит расковавшуюся лошадь. — И ладно б один куролесил. Силушка-то у него вправду молодецкая, девать некуда. Да разума только маловато, много бед не наделает, ежели присматривать хорошенько. Ну окошки побьет или там изгородь разломает… Так намедни приехал погостить приятель их. Совсем покоя не стало!

— Тоже гимназист?

— Черт его знает! — пожал плечами Игорь Сидорович. — По возрасту уж студент, должно быть. Итальянец.

— Итальянец?! — ужаснулся староста. (Дело в том, что недавно Глаша раздобыла где-то книжку под таким названием — только пролистав начало, дедушка полночи проворочался от кошмаров.)

— Так точно-с. Синьор Винченце. Да сам-то он тихий, воспитанный. С барыней ласковый, точно кот, с бароном в шахматы играет. Но фантазией богат, что и говорить! Выдумает какую-нибудь шутку — и Артуру Генриховичу подскажет. А тот только и рад со скуки каверзу устроить…Вот на днях, — продолжил он, воодушевленный вниманием слушателя, — придумали стрелять из ружей по целям. И вместо того чтоб в лес пойти, на охоту, как все приличные люди, принялись палить по дровам.

— Это как же? — подивился Иван Петрович.

— А вот так. Мальчишки поленья вверх подкидывали, а Артур Генрихович с приятелем поленья-то подстреливали. Вот скажите, что за охота? То бишь чего ради? И пороху впустую извели, и поленница на ветер — в буквальном смысле слова. Весь двор в щепках, а печи топить нечем!

— М-да, непорядок…

— Какой уж тут порядок! Вся усадьба вверх дном… Позавчера заявляют: что это, батюшка, у нас все лошади жирные такие? Надо бы их в форму привести. И что вы думаете, Иван Петрович? Скачки устроили! С препятствиями. Вывели всех коней, выбрали себе самых дородных, на остальных посадили дворовых мальчишек — и вперед! По саду, через забор — в огород по грядкам, опять через забор, через овраг, мимо домов через баньки, через пруд… И так пять кругов. Вот, извольте видеть, подкову потеряли.

— Немудрено, — согласился староста.

— И странно, что одну только. Нет, уж если за что возьмутся, — продолжал управляющий, — пиши пропало! Теперь у нас так заведено: бузить и грохотать всю ночь напролет, к рассвету угомониться, завтрак проспать, встать дай боже к обеду — обед нынче у нас подают, когда б уж ужинать пора, — а после опять всю ночь куролесить. Такая катавасия начинается, хоть под печку прячься.

— Сказывают, в столицах такой обычай.

— То в столицах. А у нас в поместье от такого обычая все как полоумные стали. Барыня с головной болью совсем слегла. Я, хоть и в отдельном флигеле квартирую, и то без сна маюсь. А этим двум все как с гуся вода!.. Вчера на чердаке ревизию наводили, — господин Антипов уж не мог остановиться. — Полдня всякий хлам из окон во двор выбрасывали. Веселились — точно на ярмарке. Ближе к вечеру нашли мольберт барыни, старый — она про него уж и забыла. И тюбики при нем. Так до ночи сидели тихо, разводили краски всякими маслами и скипидарами. Сами все перемазались, и в гостиной скатерти и салфетки стали — только брось и выкинь. Да не в том беда. Как стемнело, решили они стену флигеля, где я проживаю, расписать фреской под окружающий пейзаж. Понимаете ли, чтоб иллюзия возникла общей прозрачности строения. Вот как будто смотрите вы на дом — а лицезреете вид природы, что он взору собою загораживает. Взялись, стало быть, основательно: привели мужиков, притащили досок. Стучали без остановок — глаз не сомкнуть. Костер развели большущий, потому как ночь уж наступила, ни зги не видно. И от огня-то скипидар в ихних красках возьми да полыхни. По банкам-склянкам во все стороны — угол каретного сарая загорелся! Еле потушили… Ладно, дальше опять тихо художествовали, до самых петухов. За полночь у них краски кончились, и они почивать отправились. Только прежде подсчитали, сколько чего еще надобно, чтоб фреску дописать — и записочку составили. Бумажкой камешек обернули, да мне в окошко спальни закинули. Благо ставни по жаре открытыми оставил, не то б стекла побили. Я тогда только задремал, и камушек этот мне угодил ровнехонько по уху… Вот, Иван Петрович, стало быть, еду за красками, — закончил наконец Игорь Сидорович.

— Не поздно ль отправились? — усомнился староста. — Поспеете ли?

— Да что торопиться, — усмехнулся управляющий. — Раньше вечера и не вспомнят.

Облегчив душу беседой и оставив кобылу на попечении кузнеца, Игорь Сидорович отправился-таки в город, захватив с собой попутчиком и Ивана Петровича. Милое дело — скрасить дорогу приятным разговором, благо поговорить, как всегда, нашлось о чем. Посетовали на дождливый сенокос, на наступившую теперь так не ко времени засуху, поделились опасениями касательно будущего урожая. И снова перешли на тему молодого поколения. Иван Петрович всласть пожаловался на неугомонную внучку, у которой вечный сквозняк в голове, и не уродись она девчонкой, отдал бы кому-нибудь в учение, а так только и знает, что книжки читать да по лесу бегать с пустой корзинкой. Да ведь и книжки читает пустяковые! Все переводные с французского да английского романы, где никакой пользы и душеспасительности, одни глупости да легкомыслие.

— Уж я-то знаю, — сетовал староста. — Зряшное утомление глаз и трата времени. Я, когда книжки с ярмарки-то привожу, наперед лично обстоятельно всё пролистаю.

— Ничему хорошему эти иностранцы нашу молодежь не научат! — подытожил господин Антипов. И для пущего доказательства поведал еще о нескольких эпизодах из жизни хозяйского семейства — за неимением собственного.

Глава 2

Ой, пойду я во лесок,

Нарублю осинок.

Ой, достали упыри!

Будет поединок.

Господин Антипов был неточен, сказав, что молодой фон Бреннхольц с приятелем утихомирились за полночь. На самом деле случилось это уже под утро, когда заря нежной акварелью расцветила горизонт…

Правда, прежде баронет (так его называли домашние на светский манер) тайком наведался на кухню, где из буфета похитил початую бутылку вишневой наливки и половину жареного цыпленка.

А вот друг его, синьор Винченце, похоже, вовсе не собирался ложиться спать. Вместо этого он решил совершить прогулку, подышать свежим воздухом. Ну или сделал вид, что гуляет…

Он усмехнулся, но оглядываться не стал. Пристальный взгляд на себе он ощутил, едва покинув дом. Потому планы пришлось сразу изменить — раскрывать истинные цели своей «прогулки» он не собирался никому. Тем более внезапно отросшему «хвосту».

И с чего бы это вдруг им заинтересовались местные стражники? Кажется, ничего особенного он себе не позволял. Так, просто погостить приехал, приникнуть к благодатному лону матери-природы, набраться свежих сил…

Стражник неотступно следовал за ним через все поместье: покрутился, будто привязанный, по саду, вокруг пруда, где плещутся отличные окуньки — не забыть бы, кстати, завтра пригласить барона на рыбалку… Не отстал и на окраине села. А в перелеске возле озера так вообще чуть в затылок не дышал — боялся упустить, видно.

Ох, не любит он это делать, неохота. Больно заря красивая по небу разлилась, жалко настроение себе с утра портить… Да видно, придется.

У берега, покачиваясь на воде, были привязаны к колышку две рыбацкие лодки. Весла нашлись тут же, лежали сложенные на днищах. Винченце не хотелось еще и сапоги промочить, потому он подтащил поближе к сухой песчаной бровке ту, в которую за ночь натекло меньше сырости. Притворившись, будто собирается отвязать веревку, наклонился, вынул крепкое весло из-под лавки и, резко развернувшись, с размаху огрел не в меру любопытного стражника. Неожиданно, однако не слишком сильно, дабы оглушить, но не прикончить ненароком на месте.

Стражник, как и следовало ожидать, упал на влажную от росы траву, успев лишь удивленно охнуть. Проявившись, он оказался коренастым, широкоплечим мужиком. Пожалуй, в честном бою Винченце с таким бы не справился. Хотя, чего уж тут скромничать, встречались противники помощней— и ничего, жив пока. В отличие от них.

Оттащив бессознательного стражника в ближайшие кусты, Винченце тщательно обследовал его карманы, пояс и за пазухой. В карманах нашелся лишь полупустой кисет с махоркой — брезгливо сморщив нос, выкинул эту вонючую гадость подальше в колючки. За пазухой ничего не обнаружилось, кроме выжженного на волосатой груди клейма, удостоверяющего личность дозорного стража Северо-Восточного округа.

— Che bellezza![2] — мурлыкнул он довольно. — Какой же я у себя умный…

От пояса отстегнул симпатичный ухватистый топорик. И приличный охотничий нож с широким лезвием, в плетеных кожаных ножнах.

От обыскивания в области живота-поясницы задержанный страж очнулся:

— Не трожь, Маруська… — простонал он, вернее, прогудел сиплым басом. Но, открыв глаза, вскинулся, будто ужаленный, рванулся назад, врезавшись спиной в ствол березы: — Ты кто?! Ты чего это меня?..

Тот усмехнулся, беспечно играя с ножом — вертел его, надев петлю ножен на палец, со свистом описывая круги.

— Спросить тебя хотел, amicone[3]. Зачем ты следить за мной вздумал, а? Чем тебе моя персона не приглянулась? Вроде и фигурой, и физиономией вышел вполне себе ничего, ни одна ваша столичная княжна не в претензии. Cosa vuoi?[4]

Страж с великим трудом пытался осмыслить сложившееся положение. И было видно, сколь тяжко дается ему мыслительная деятельность. Чтоб подстегнуть процесс, итальянец перестал ласково улыбаться. Подавшись вперед, молниеносным движением обнажив клинок, приставил добросовестно отточенное лезвие к горлу собеседника. А для пущей убедительности слегка наступил носком сапога сидящему на шов между штанинами.

— Говори! — приказал он свистящим шепотом. — Один за мной следил?

Тот закивал — мелко тряся головой, опасливо косясь то на нож, то на сапог.

— Не врешь?!

— Вот те крест, барин! — запаниковал стражник и вскинул было руку, да вовремя опомнившись, плюнул.

— Кто еще знает? — продолжал наседать. — Кому обо мне говорил? Начальнику своему? Жене?

— Никому, холостой я… — прохрипел тот в ответ.

— Ладно, — смилостивился наконец итальянец. — Отпущу. Только дай слово, что оставишь меня в покое и впредь досаждать, ходить по пятам не станешь. И никому про меня не скажешь. Ну поклянись! Могилой матери.

— Клянусь! — охотно закивал стражник.

Он его отпустил. Отступил на шаг. Засовывая клинок в непривычный чехол, вдруг пошатнулся, будто оступившись — но не упал, а вскинув руку, бросил нож назад через плечо. Прокрутившись дважды в воздухе, клинок вонзился в горло выпучившему глаза стражу. Только после того, как стражник вновь упал наземь — трава под ним покрылась алой росой, — только сейчас оглянулся назад, на ствол сосны за спиной. В красноватой коре, на уровне глаз торчал воткнутый на пол-лезвия другой нож. На клинке повис, зацепившись за гарду, золотистый, срезанный в полете волос.

— М-да, что-то я расслабился в последнее время, — сдунув волосок, с сожалением констатировал он. — Так и без головы остаться недолго… — А повернувшись к телу, спросил — опять-таки самого себя: — Подкидыш, что ли, сирота оказался?.. Эх, guarda caso[5], что с людьми делается — и на слово чести нынче положиться невозможно…

Вздохнув, он принялся за дело. На всякий случай искромсал вкривь и вкось клеймо стража и прицепил обратно оружие. Только трофей — нож, срезавший с макушки волос, — оставил себе. На память. И скатил тело, точно бревно, с берега в воду. С трудом, надо признать, и сожалением — не хотелось портить хрустальную чистоту озера. Но от местных аборигенов он слышал, что как раз в этом месте большая глубина и здесь никто не купается, боясь угодить в ледяные струи омута…

Закончив, отошел подальше, вымыл руки, зачерпнув горсть ускользающей сквозь пальцы прохладной синевы неба… Эх, такой день испорчен с самого начала! Досадно. Но ведь не он же искал неприятностей. Надо поскорей выбросить случившееся из головы…

Итальянец, поглядывая на стремительно светлеющий небосвод, быстрым шагом направился прочь.

Умудренному жизненным опытом Игорю Сидоровичу не составило большого труда в короткое время объехать лавки и закупить все необходимое согласно списку и даже сверх того. Приказчики с первого взгляда распознавали в нем серьезного человека, торговаться с которым себе дороже, и не теряли зря сил. Так что в условленное место Иван Петрович поспел даже раньше оговоренного срока.

Встреча была назначена в трактире на окраине городка — местность малознакомая и для Ивана Петровича, и для Игоря Сидоровича. Первый по кабакам в принципе не имел привычки гулять. Второй же при случае предпочитал посещать заведения пробой повыше, располагавшиеся ближе к центру.

Найти нужный дом в лабиринте незнакомых узких улочек оказалось не так уж просто. И дорогу спросить было не у кого — будний день и полуденный зной не располагали к прогулкам. Лишь единожды им встретился прохожий, в буквальном смысле праздно шатающийся. На вопрос о трактире горожанин в разодранной на вороте рубахе что-то невнятно, но громко промычал и помахал рукой в сторону. В результате чего потерял равновесие, оступился, едва не упав, развернулся вокруг себя и отправился на заплетающихся ногах дальше — хоть и в направлении, обратном прежнему.

— Верная примета. Значит, мы уже близки к цели, — сказал Игорь Сидорович, понукая лошадь.

Когда бричка въехала на площадь, в поле зрения попался более вменяемый прохожий, коим оказался молодой человек, на вид студент, вышедший из дверей церковной лавки. Услышав обращенный к нему вопрос, студент вздрогнул и, обернувшись, пристальным взглядом окинул коляску.

У Ивана Петровича отчего-то холодок по спине пробежал, и, несмотря на жару, ощущение это было не из приятных.

Оказалось, что трактир у них ровно за спиной, на дальнем конце площади, на что студент вежливо обратил их внимание. Не замеченным ранее заведение осталось лишь по причине сильно выцветшей вывески.

Игорь Сидорович круто развернул лошадь. А в душу старосты закралось смутное, нехорошее предчувствие, которое более его уж не оставляло.

Перед дверьми трактира, под вывеской, украшенной изображением жизнерадостного жареного поросенка и пивной кружки, увенчанной пышной шапкой пены, маялись две молоденькие служанки. С кувшинами воды в руках, очевидно, посланные за делом, они даже не оглянулись на новых посетителей, взволнованно перешептываясь между собой:

— Ну что, ты его видишь?

— Нет… Ах вот он! Идет сюда.

— Точно он?

— А то будто я спутаю?

— Ну давай тогда…

Далее Иван Петрович не слышал. Переступив порог, они окунулись в прохладу, чрезвычайно приятную после раскаленного летним зноем воздуха. Их обдало волной аппетитных ароматов кухни, свежего пива, мягкого хлеба, холодного кваса… Иван Петрович вдруг вспомнил, что сегодня плохо позавтракал и еще совсем не обедал. Нет, прежде дело! — одернул он себя. И внимательно огляделся.

Посетителей было немного. Точнее — трое. Бородатый мужик мирно похрапывал, уронив голову на стол, обнимая но сне горшочек недоеденных щей и бутыль со стопкой. Другой, судя по мундиру — квартальный полицейский, сосредоточенно поглощал окрошку. Третьего скрывал развернутый лист газеты «Губернские ведомости». На сердце Ивана Петровича делалось все тревожней.

Он подошел к любителю прессы, кашлянул в ладошку:

— Прошенья прошу, позвольте поинтересоваться…

— Да? Чем могу быть полезен? — из-за газеты выглянул благообразный старичок в черном монашеском одеянии, с окладистой седой бородкой.

Сердце Иван Петровича так и екнуло.

У входа раздался какой-то шум, возгласы:

— Ах, извините ради бога! — затараторили служанки наперебой, — Мы вас не заметили. Но мы сейчас все исправим! Пойдемте наверх, мы вас быстро высушим!

Оставив теперь уж пустые кувшины у порога, девушки с обеих сторон подхватили под руки студента — того самого, который посещал церковную лавку, — и увели его, в насквозь мокром сюртуке, не успевшего сказать ни слова, к лестнице, ведущей в верхние гостевые комнаты. Студент лишь бросил растерянный взгляд в сторону старичка-монаха.

Ивану Петровичу все стало ясно. Обуревавшее его нехорошее предчувствие сменилось ощущением полной безнадежности, захлестнувшей его с головой и бросившей в пучину всепожирающего отчаянья. В общем, расстроился Иван Петрович сильно.

Помощь, на которую он уповал, которую ждал столь долго и нетерпеливо, которая ему так нужна — наконец здесь. Но уж лучше б и не появлялась вовсе!..

Однако Иван Петрович собрался с силами и, сурово сдвинув брови, взял себя в руки. Присел за стол, заказал трактирщику кружку холодного кваса. Представился.

— Серафим Степанович, — назвался в ответ старец.

— А фамилия? — уточнил дотошливый Антипов.

— А фамилии нам, монахам, не положены. Это все суета мирская, — сказал старец.

Да, старичок-монах оказался действительно тем, с кем была назначена встреча. Отец настоятель вызвал их из дальних владений обители, куда они ездили по делам. Но в письме изложил лишь общие факты. Иван Петрович обещал обрисовать ситуацию попозже, на месте событий. Ему не хотелось вдаваться в подробности при посторонних, а тем более в присутствии Антипова.

— Вы приехали не один? — со смутной надеждой поинтересовался староста. Уж очень сомнительным борцом с нечистью показался ему седобородый старец.

— Как же, с помощником, — кивнул монах. — А вот, кстати, и он.

С громким грохотом по лестнице сбежал студент. Растрепанный, смущенный и бледный, застегивая на ходу по-прежнему сырой сюртук. Приведя в порядок (относительный) одежду и пригладив волосы, он подошел к подозвавшему его жестом старцу. Впрочем, не забыл вежливо поклониться собравшимся за столом.

— Мой друг и коллега, Феликс Тимофеевич Вратов, — представил монах молодого человека. — Несмотря на юные лета, отменный специалист по суевериям и поиску пропаж. — И добавил, обратившись к юноше с мягким укором: — Что же вы, брат Феликс, так неосторожны? И девушек подвели.

На сие замечание молодой человек не нашел что ответить, стушевался и покраснел, не смея поднять глаза. Старичок же, прищурившись, улыбнулся в седые усы. От его цепкого взгляда не ускользнуло оскорбленное и обиженное выражение на лицах спустившихся следом служанок.

Иван Петрович был разбит и подавлен, обманут в своих надеждах самым жестоким образом. Как, скажите на милость, эти двое смогут остановить разгул бесчинства нечистой силы, творящийся в его селении?! Кто из них двоих обещанный «бесстрашный и опытный боец с бесовщиной»? Или же они призваны дополнять друг друга — один опытный, а второй, стало быть, бесстрашный? Но при всем желании Иван Петрович не мог заставить себя поверить, что седобородому монаху пришлось на своем веку сразиться с легионом бесов. Ну не может человек, столкнувшийся с чертовщиной, остаться таким благодушным и жизнерадостным. А его помощник, этот юноша, которого Иван Петрович принял вначале за простого застенчивого студента, — разве на такого можно положиться в серьезном, ответственном деле? Да и на монаха или послушника он вовсе не похож — ни усов, ни бороды, и одет не в долгополую рясу, а по-мирски, хоть и во все черное, будто ворона. Но ведь так одеваются какие-нибудь приказчики и семинаристы…

Ну игумен, ну друг любезный! Неужели вправду прислал недоучившегося мальчишку и немощного старика затем только, чтоб он, староста, отвязался наконец со своей нечистой силою? Вот, значит, чем обернулась дружба многолетняя, с младых ногтей до седин дожившая!..

Иван Петрович в очередной раз окинул тоскливым взором покачивавшихся на кожаном сиденье коляски «борцов с нечистью». Кузнец напрасно тревожился за своего коня — ни тот, ни другой благодатной полнотой настоящего церковного служителя не отличались. Седобородый Серафим Степанович оживленно расспрашивал Антипова о местной топографии, вертел головой, разглядывая окрестности. Помощник же его едва ли проронил два слова, погрузившись в созерцание пыльной обочины дороги. Пред равнодушным взглядом проносились лишь подорожники, лопухи да репейники. И что это былье разглядывать? — недоумевал сердитый Иван Петрович. (Кстати, длиннополый сюртук, бессовестно вымоченный девицами, послеполуденное летнее солнце высушило за считаные минуты.)

Серафим Степанович говорил без умолку, засыпал попутчиков вопросами, нравом своим и черно-седой расцветкой до крайности напоминая непоседливо-говорливую птицу сороку.

Феликс Тимофеевич предпочитал хранить молчание. Только спросил невпопад, давно ли здесь был дождь. Иван Петрович странности вопроса не удивился. Теперь-то он был готов ожидать какой угодно нелепости.

— Да, — ответил, — уж вторую неделю ни капли не пролилось. Клевер сохнет, пшеница колос не наливает…

Но Феликса Тимофеевича аграрные проблемы мало волновали: не поддержав разговора, он снова погрузился в свои мысли.

В другой раз встрепенулся, услышав название деревни, куда они, собственно и направлялись:

— Малые Мухоморы? — переспросил он с недоумением. — А что, разве существуют и Большие Мухоморы?

— А как же, имеются и большие, — усмехнулся Иван Петрович.

— И где? Далеко?

— Зачем, тут близехонько. Вон, за лесочком болотце будет — так там они и растут, большие-то мухоморы.

Игорь Сидорович, не в первый уж раз слыхавший эту шуточку, усмехнулся. Серафим Степанович от души посмеялся. Феликс же Тимофеевич только рассеянно кивнул и вновь принялся изучать придорожную флору.

Однако ничего интересного или сколь-нибудь подозрительного он не заметил.

Меж тем некто очень подозрительным взглядом проводил саму коляску, едва она показалась близ речки. Некто, невидимый в густой листве дуба, растущего у перекрестка дорог, не спускал с пожаловавших гостей пронзительных желтых глаз — до тех пор, пока коляска не миновала шаткий мостик и не скрылась за стеной цветущих садов и покосившихся заборов. Лишь тогда черная тень скользнула вниз по стволу, юркнула в высокую траву, чуть задев ветку репейника, и исчезла. Словно растворилась. Только на колючках остался клочок шерсти да едва качнулся потревоженный лист лопуха.

Глава 3

Засажу крапивой

Сада территорию —

Будут знать русалки,

Как таскать викторию!

Глафира потуже заплела косу, набила карманы фартука кислыми зелеными яблочками, сунула под мышку книги и вышла из дому.

На крылечке сидел Иван Петрович, уныло опустив плечи, подперев челюсть кулаком. Борода выставилась вперед хлебной лопатой.

Глафира, попридержав подол, обошла дедушку. Спустившись с крыльца, обернулась сказать, что идет в лес по ягоды. Сказала из вежливости, исключительно для порядку, а могла бы и не говорить — все равно дед не слышал ее слов, уставившись пустыми глазами в одну точку, и только машинально покивал ей в ответ.

У калитки Глаша помедлила в сомнении, не взять ли с собой на всякий случай корзинку иль туесок, но махнула рукой и отправилась налегке.

Выйдя за околицу, прошла с десяток шагов по наезженной колее, потом свернула на неприметную тропку, взобралась на пригорок и направилась через лужок к опушке леса.

На лужке, украшенном пучками лазоревых колокольчиков и россыпями ромашек, щипали травку козы: три беленькие, пять черненьких да еще полдюжины ни то ни се, в пятнышко. За пастуха был дед Федот, такой дряхлый старик, что деревенских коров ему пасти уже не доверяли. Вот и сейчас над лугом разносился переливистый с трелями храп, означавший, что пастух где-то рядом, на посту. Правда, не видный в высокой траве.

Зато настороже был его пегий пес, такой же старый, как хозяин. Еще издалека заметив девушку, глухо заворчал, но, потянув носом воздух, признал в ней свою, помотал хвостом и гавкнул тихонько, вполголоса.

— И тебе привет, — помахала она рукой.

Войдя под сень дубравы, Глафира снова услышала лай пса — теперь громкий, серьезно предупреждающий.

Девушка ускорила шаг. Подобрала с земли сухую ветку, бросила ее на тропинку, а сама поспешила вперед.

Дальше тропинка обрывалась — путь преграждал овраг. Узкая, но глубокая канава, буйно заросшая колючим малинником. Пройти дальше можно было лишь по мостку, сложенному из двух срубленных сосен.

Позади раздался сухой треск.

Глафира замерла, балансируя на неотесанных круглых бревнах, ровно посреди оврага, в семи аршинах над землей. Определенно кто-то идет за ней следом. Кто, интересно? Пытаясь разглядеть, Глаша привстала на цыпочки. Но из-за куста ольхи ничего не видать… Тихо. Шагов не слышно. Остановился? Но почему? Следит за ней, что ли? Глафира чуть наклонилась, пытаясь заглянуть за…

— Ой, мамочки! — пискнула она.

Нога соскользнула с иссохшей коры. Глафира замахала руками, но не удержала равновесие и свалилась вниз.

Падая, она все-таки успела ухватиться за нависавшие над оврагом ветки. И теперь повисла, прижимаясь к обрывистому земляному откосу, поросшему редкой травой, а кое-где земляникой. Кстати, прямо перед глазами ехидно покачивалась крупная спелая ягода.

Глафира стиснула зубы. Если она отпустит ветку — а в ладонь немилосердно впилась какая-то колючка, — то сверзится вниз, прямо в крапиву. Положение значительно осложнялось тем, что в другой руке были книги, бросить которые никак не возможно.

— Ты чего тут?

Глафира задрала голову — на мостике стоял и с удивлением ее разглядывал Егор-кузнец.

— А то не видишь? — фыркнула Глафира. — Землянику собираю!

— А-а, — протянул кузнец, кивнув рыжей и кудрявой, как у соседского быка, головой.

Больше ничего не сказал, сел на бревна, оседлал, будто коня, наклонился, хотел было Глафиру взять за руку, вытащить…

— Погоди-ка, — велела Глафира, — на вот, подержи!

И сунула ему книжки. Освободившейся рукой ухватила наконец ехидную ягоду и отправила ее в рот. После чего, держась за те же ветки, самостоятельно выкарабкалась наверх и принялась отряхивать сарафан.

— Эх, из-за тебя вся испачкалась!..

— Из-за меня? — не понял кузнец.

— Из-за тебя, Егор Кузьмич, из-за кого же! Ты зачем за мной ходишь? Следишь, что ли?

— Я? — переспросил Егор. — Нет. То есть да. Я это…

— Ну? — поторопила его Глафира и отобрала книжки назад.

— Ну в общем, да. Я это, спросить хотел. То есть сказать…

— Ну и говори!

— Помнишь, ты книжку показывала, с картинкой? Так я сделал.

Глафира терпеливо слушала. Она знала — как, впрочем, и все в деревне, что кузнец парень дельный, соображает хорошо и руки у него золотые. А вот мысль свою выразить на словах, без помощи молотка, у него получается туго.

— Что сделал-то?

— Так качели! Ты же показывала, помнишь?

— Правда, сделал?

— Ага. И цепи сковал, и спинку, точно как там, из витого прутка. Куда вешать-то, Глаш?

Глафира улыбнулась, мечтательно зажмурилась, принялась рассуждать:

— Надо у речки, где бережок повыше. Чтобы — ух! Раскачаться и за горизонт заглянуть. И чтоб никто не прознал, чтоб только мы с тобой… — От этих слов кузнец шмыгнул носом и с надеждой поглядел на Глашу. Та вроде бы не заметила, занятая размышлениями: — Только ведь Аришка быстро проведает, покачаться не даст, да еще дразнилками замучает. Знаешь что, Егор Кузьмич, повесь-ка ты их…

Нет. Это все обдумать надо хорошенько. Иди, Егор Кузьмич, я к тебе попозже зайду.

— Когда?

— После. Как придумаю, так и приду. Хорошо?

— Ладно, — огорчившись, кивнул кузнец. — Только ты это, хватит меня Кузьмичом звать, а? Вместе ж на козах катались.

— Вспомнил! — засмеялась Глафира. — Когда ж это было! Ты теперь вон, вдвое меня выше стал, кулачище с голову. Дяденька.

Кузнец засопел, не нашел, что ответить, и неохотно поплелся восвояси.

Глафира же, продолжая рассуждать сама с собой, прикидывать, отправилась дальше. На условленной полянке ее уже заждались.

— Ну наконец-то! — воскликнула Наташа, завидев подругу. — Я думала, уж вовсе не придешь, ма шер.

Девушка служила горничной в усадьбе купца Перинина (она располагалась недалеко от Малых Мухоморов, на другом берегу озера) и от барышни своей, большой любительницы иностранной культуры, нахваталась разных непонятных словечек.

— О, мон дье! Ты вся в грязище! — ужаснулась девушка слегка потрепанному виду визави. — Что случилось?

— Пустяки, — махнула рукой Глаша, — В овраг свалилась. Но книжки целы, вот.

— Нонсенс! В овраг свалиться — это не пустяк. Наверняка ты себе что-нибудь сломала. А не сломала, так вывихнула!

— Глупости, — сказала Глафира, усаживаясь рядышком на ствол поваленной березы, очень удобно застрявшей в вилке соседней, У-образно растущей липы.

Внимательно оглядев подругу и спереди, и со спины заглянув, Глаша разочарованно спросила:

— А ты что же, новых книжек мне не принесла?

— Ой, слава богу, барышня уж все шкафы перечитала! — поделилась радостной новостью Наташа. — Теперича в город просится, а батюшка не пущает. Говорит, много читать вредно, и так худая — замуж никто не берет. Говорит — лето, гуляй больше, в городе здорового воздуха не сыщешь. А она ему: воздух везде одинаков, что в городе, что в деревне. Этак я, говорит, от скуки быстрей зачахну. Вот такой казус.

— Да, казус, — уныло согласилась Глаша. И угостила подругу кислым яблочком.

Та, аппетитно захрумкав, продолжила воодушевленно описывать душевные муки и страдания своей госпожи.

А барышня Наташина была и впрямь серьезно больна — хандрою, тоскою и зеленым сплином. Зеленым — потому как напасть эта случалась с ней исключительно летом, когда батюшка, купец Перинин, привозил дочурку в деревенскую усадьбу — в жуткую глушь, на свежий воздух и молоко, поближе к природе, дабы, напитавшись зелеными соками, с новыми силами встретить осенью светский сезон в столицах, а то и в Париже с Лондоном. Дочь философию отца не разделяла и не одобряла. И вообще деревню не любила. Но против воли родительской ничего поделать не могла. Потому придумывала себе всяческие развлечения сама. А воображение у барышни было весьма развито. Недаром столько книжек перечитала — полки ломятся.

Нынешним летом барышня Перинина вздумала воспитать в своих горничных широту взглядов и смелость суждений. Для чего избрала довольно простой способ: прочитав какую-либо книгу сама, давала по очереди прочесть ее горничным. А после проводились дискуссии со спорами и аргументацией — в общем все, как велели древние греки.

Однако Наташе греки не указ. Свободомыслие бурлило у нее в крови от рождения, и тратить драгоценные часы досуга, погибая над толстыми томами, ей очень не хотелось. Тут и пришла на помощь Глафира. Подруга с удовольствием поглощала роман за романом, а потом в подробностях пересказывала Наташе. Иногда (если очередное сочинение уже имелось в Глашиной библиотеке) Наташа даже удостаивалась особой похвалы от хозяйки за расторопность.

И вот нынче, когда у барышни наконец-то иссякли запасы литературы — к радости Наташи и искреннему огорчению Глафиры, девушки в последний раз завели беседу на тему изящной словесности:

— …А после того, как чудовище придушило его жену, доктор преследовал свое ужасное создание, пока сам не умер. Ну и в конце чудище тоже помирает, — закончила рассказ Глафира.

Наташа, поднесшая было ко рту надкушенное яблоко, так и сидела, застыв с открытым ртом и широко распахнутыми глазами. Вот уж с четверть часа.

— Ой, — сказала наконец горничная, опустив руку, лишившись аппетита от переживаний. — И этакую страсть мадама написала? Кошмар! Куда только ее муж смотрел! Нет, вот зачем, скажи, пожалуйста, мне читать такую пакость?! Мертвяки, чудища, доктора сумасшедшие! Фу! То-то барышня теперь по ночам не спит, все на озеро ходит луной любоваться. Заснешь тут, с таких ужасов!

— А по-моему, Наташ, это очень душещипательная история.

— Да уж! Зубостучательная.

— Нет, правда! Только представь, что бы ты чувствовала на месте чудища, если б после смерти тебя снова кто-то оживил, заново сшив из разных кусков протухшего мяса?

— Ой, мне худо! — запричитала Наташа, обмахиваясь передником и закатывая глаза. — Ничего б не чувствовала! И вообще сейчас чувств лишусь! Замолчи, пожалуйста! Дай лучше яблочко укушу…

Кислые плоды быстро помогли прийти в себя. Девушки, думая каждая о своем, помолчали. Тишину на цветущей поляне, испещренной мозаикой солнечных бликов, нарушали лишь гудение шмеля, однообразная песня кукушки, едва слышная за шелестом листвы, да дружный хруст жестких яблок.

Устав считать «ку-ку», Глафира сплюнула семечку и решительно поднялась:

— Ладно, мне пора. Нужно еще помочь дедушке с монахами разобраться.

— Ну-ка стой, ма шер! Ты мне не говорила — какие такие монахи?

— Да так, — уклончиво ответила Глаша, отряхивая подол, будто не замечая зажегшихся любопытством глаз Наташи. — По делам приехали.

— Чего это они у вас в Мухоморах потеряли? — прищурилась горничная.

— Ничего интересного. Дедушка хочет часовенку нашу подновить, а то развалилась совсем.

— Понятненько, — кивнула Наташа.

Но Глафира покосилась на нее с подозрением — что ей понятно? Поверила объяснению, или до усадьбы Перининых уже дошли нехорошие слухи?

— А сильно старые монахи-то?

— Один старый, с бородой. На лесовика похож, только без шерсти в ушах. А второй молодой, без бороды.

— Да-а? — протянула Наташа. — Симпатишный?

— Не знаю. Я их еще не успела разглядеть, — сказала Глаша и нахмурилась.

— Толстый, поди, как бочка, — решила горничная.

— Ну все, некогда мне. Прощай!

— Счастливо, — помахала ей Наташа. — Смотри, поосторожней там, в овраг опять не свались.

— Постараюсь!

Овраг Глафира миновала благополучно. Только на опушке наступила ужу на хвост.

Еще на крыльце, взбежав по скрипучим ступенькам и взявшись за дверную ручку, Глафира обнаружила, что дедушка уже вышел из своего задумчивого окаменения. И даже более того — принялся изображать из себя бога Перуна, меча во все стороны гром и молнии, отчего в окошках дрожали и дребезжали стекла, а в поленнице чуть дрова не подпрыгивали. Удивленная столь разительной переменой, внучка неслышно проскользнула в сени и подкралась к приоткрытой двери.

В щелку открывался отличный обзор на печку. По глянцу изразцов метались тени, невозмутимый Василий, бессовестно устроившийся на шестке между горшков и сковородок, подобрав лапки и прикрывшись пушистым хвостом, водил глазами, как ходики маятником: туда-сюда, туда-сюда.

— Скажите на милость! — вскричал Иван Петрович, шагая взад-вперед по горнице и в нервном возбуждении размахивая руками. — Вы разберетесь? Вы разрешите все вопросы? Да что вы говорите! Неужели? Как, скажите на милость?! Нет, ничего не говорите! Слышать ничего не хочу!

— Но позвольте… — попытался возразить старый монах.

— Не позволю! И не просите! — отрезал Иван Петрович. — У нас тут люди пропадают, грабят средь бела дня — а вы про обман зрения толкуете! Про безграмотное и суеверное население! Не такие мы тут уж темные, чтоб с перепою черти мерещились! — Иван Петрович схватил с подоконника первую попавшуюся под руку книжку — Глашин любимый томик Анны Радклиф — и потряс им перед носом Серафима Степановича:

— Нас волчьим воем и болотными огнями не напугать, мы тоже, поди, не лыком шиты!

— Но никто и не утверждает, что все произошедшее есть плод вашей фантазии, — негромко сказал помощник монаха. — Вполне возможно, что вам пришлось столкнуться с явлениями труднообъяснимыми, однако вовсе не обязательно сверхъестественными. С другой стороны, вероятно и чье-то умышленное вмешательство.

— Вы хотите сказать, будто кто-то специально морочит всем головы? — усомнился староста.

— Такое может иметь место.

— Чушь! — воскликнул Иван Петрович. — Полная глупость! Здесь не какой-то вам город, мы соседей как облупленных знаем. Да кому это нужно и зачем?!

— Вот это мы и должны выяснить, — уверенно заявил молодой человек. — Если причина ваших неприятностей в чьем-то злом умысле либо имело место недоразумение или редкое природное явление — мы сумеем вам помочь.

— А ежели… — скептически перебил гостя староста. Но тот не дал продолжить:

— А если ваши беды от происков дьявола — так и быть, придется организовать вокруг селения крестный ход. — И, спрятав улыбку, оглянулся на Серафима Степановича.

— Совершенно согласен, — незамедлительно закивал тот. — Феликс Тимофеевич абсолютно правильно излагает. Мы так и поступим.

— Хорошо, — смиряясь с неизбежным, тяжко вздохнул Иван Петрович. — В таком разе боюсь, вам придется задержаться у нас надолго. Поживете недельку-другую с Яминой, терем там просторный… Но коли эти необъяснимые природные явления начнут вас дубиной по голове охаживать али защекочут и в омут утащат — помните, я вас предупреждал.

Сказав это, Иван Петрович развернулся и вышел из горницы, резко распахнув дверь. Глаша вовремя успела отскочить в сторону, оставшись незамеченной в полумраке сеней.

Оба гостя следом поднялись с мест, но старик задержался, чтоб получше разглядеть книги, сложенные стопками по всей комнате: на подоконнике, на лавке, под лавкой, на печке…

— Посмотри-ка, Феликс, да тут целая библиотека! Ну-ка, ну-ка! Поэмы лорда Байрона, «Удольфские тайны» Анны Радклиф… «Пират», «Ренегат», «Мельмот Скиталец», «Вампир» Полидори, «Монах», «Итальянец»[6] какой-то — занятные всё личности!.. Ну и собрание. При таком чтении немудрено и среди дня привидения увидать.

— Тут у них не призраки, тут наяды бедокурят, нимфы кровожадные, — возразил Феликс, почесав Василия за ухом, отчего тот принялся ковырять лапой бортик сковородки.

— Это мои книги! — с порога объявила Глафира, решившись наконец показаться. — И в привидения я не верю.

— Очень хорошо, — улыбнулся Серафим Степанович, слегка поклонившись. — Зато мне не доводилось встречать русалок. Поделимся жизненным опытом.

Глафира нахмурилась и надула губы. Дедушка прав. Эти монахи вблизи кажутся еще подозрительней, чем издалека. Особенно этот, который помоложе. Пожалуй, за ними нужен глаз да глаз.

— Вас Глафира зовут? — скорее предположил, чем спросил Феликс.

— Откуда вы знаете? А, от дедушки…

— Можно и так сказать, — пожал плечами он. — Выходит, Иван Петрович сейчас вас ищет.

Тут и Глафира услышала — вернее, обратила внимание на доносившийся со двора нетерпеливый зов.

— Я тут, деда! — пронзительно-громко крикнула она в ответ, не сходя с порога.

От неожиданности Серафим Степанович вздрогнул, а задремавший было Василий свалился с печки и, удрав в угол, забился под лавку.

Глава 4

Леший по болоту шел,

Застрял в трясине и расцвел.

— По первому времени, я полагаю, нечего и рассчитывать, чтоб нечисть себя как-то проявила. Затаится, будет к нам присматриваться, — рассуждал Серафим Степанович, глядя на мерцающие тусклым светом окошки изб.

На землю опустилась прозрачная летняя ночь. Деревушка постепенно затихала, готовясь ко сну. Последними угомонились молодые. Шумная компания, горланя частушки, разбилась на парочки. Проводив девушек домой, разбрелись по дворам и парни. Вдалеке умолкли последние звуки гармошки, облаянной собаками и обруганной соседями.

Феликс и Серафим Степанович вышли прогуляться перед сном, полюбоваться на серебристую в лунном свете речку и заодно обсудить минувший день. Очень кстати на высоком берегу нашлась скамеечка — Серафим Степанович был ей весьма рад.

Местечко оказалось довольно милым, уютным. Ветви густого ивняка шатром смыкались над головой. Впереди открывалась панорамой улица, подмигивая окошками, за спиной начинался пологий спуск к воде, к мосткам, на которые бабы ходят полоскать белье. Рядом тихо покачивалась на волнах привязанная к опоре рыбацкая лодка. Две других сушились на песке кверху днищем.

— Пока шибко суетиться не стоит, — продолжал Серафим Степанович, глядя в синее небо, запрокинув голову, будто целясь бородой в звезды. — Пусть к нам попривыкнут, там за разговорами все и узнаем.

Он уже принялся потихоньку за дело: прошелся по деревне, познакомился с некоторыми местными обитателями, успел исподволь выспросить их мнение касательно происходящих безобразий. Кто-то сделал вид, будто ничего не знает, до некоторых не дошел смысл вопросов, но большинство отвечало одинаково, почти слово в слово:

«Какие еще русалки? Бог с вами! Нешто мы нехристи, чтоб в этакую пакость верить!»

«Иван Петрович, конечно, мужик хороший, с головой. Староста из него дельный, ничего плохого сказать не могу. Да единственно вот русалки эти за каждым кустом ему мерещатся. Только не подумайте худого — он не пьющий, нет! Хворь, видно, такая напала. А так он мужик разумный!»

«Разве ж мы не люди, разве ж понимания не имеем? Я вон сызмальства быков боюсь да филинов. А Иван Петрович вон русалок опасается. Каждому своя ужасть…»

— Ты, Феликс Тимофеевич, пока обстановку изучи, местность разведай. Только любопытство сильно не выказывай, на всякий случай. Хорошо все-таки староста придумал про часовню, молодец. Надо будет туда наведаться.

— Я уже был, — сказал Феликс, отмахиваясь от назойливого комариного писка. — Вон она там, на пригорке стоит. Маленькая, деревянная, купол шатром. Маковка как шишка еловая, покосилась в сторону леса. В позапрошлом году но время бури крест упал — так его внутрь затащили, у дверей поставили, к стенке прислонив. Кровля протекает, под крышей воробьи с синицами живут. Полы прогнили, кое-где доски совсем провалились.

— А образа как же?

— Глафира говорит, по домам разобрали на хранение. А по праздникам народ в соседнее село ходит, там и церковь построили, и поп имеется, правда, сильно пьющий.

— Немудрено тогда, прости господи, что тут черти завелись, — вздохнул Серафим Степанович, перекрестясь. — А куда еще тебя Глаша водила? — спросил старичок, хитро прищурившись — благо в сумраке не видно.

Но Феликс подвох в словах старого наставника и так легко распознал.

— Не девица, а репейник. Прилипла и ходит хвостом. И не замолчит ведь ни на минуту!

— Ну ничего, — поспешил успокоить помощника Серафим Степанович. — Девушки — они все такие. Ты бы с ней поласковей, она девчонка неглупая, шустрая. Может многое рассказать, ежели подход правильный найти. А коли помогать согласится — совсем хорошо! Нам тут без помощи, пожалуй, не обойтись… Ну так где вы еще были?

— На том самом месте, где, по словам потерпевшего, монастырского снабженца, на него напали разбойники.

— Я так и думал, что ты не утерпишь и сразу пойдешь искать улики. И что ты там обнаружил, позволь спросить?

— Ничего.

— Совсем ничего? — удивился Серафим Степанович.

— Если верить этому Фоме Лукичу, на него сначала напали русалки, которые предприняли попытки защекотать его до смерти, но это им не удалось. Сразу же после русалок потерпевшего бросились убивать разбойники. Они его жестоко избили и ограбили. Разбили притом бочку лампадного масла и порезали мешки, развеяв по ветру добрых три пуда муки.

— Четыре, — поправил старец, покивав.

— Пусть четыре, — согласился Феликс. — Что удивительно, я не нашел там ни кусочка мешковины. В траве ни следа якобы просыпанной муки. Остатки бочки имеются, однако обнаружил я ее на дне оврага, куда она скатилась с дороги. Вполне вероятно, бочка могла просто упасть с телеги по недосмотру. А разбилась от удара о дерево — о ствол засохшей осины, если быть точным.

— И все? — недоверчиво спросил старец.

— Все, — кивнул Феликс. — Так что версию с разбойным нападением я отметаю категорически. Кроме слов снабженца тому нет никаких подтверждений.

— А с нападением русалок как быть?

— Здесь, как ни странно, кое-что есть…

Похлопав себя по карманам, молодой человек достал аккуратно сложенный носовой платок, призрачной белизной засветившийся в синем сумраке. В платке оказался завернут маленький клочок полупрозрачной материи.

— Кто-то зацепился за колючку и оставил, — пояснил Феликс, демонстрируя находку, — Тут очень кстати кругом растет малина с шиповником.

— Тонкая тряпочка, приятная, — констатировал Серафим Степанович, пощупав лоскуток. — Похоже, дорогая, заморская.

— Возможно, даже не христианского происхождения, — усмехнулся Феликс.

— Ты думаешь, что… — усомнился Серафим Степанович.

— Я думаю, что в рассказе этого Фомы не придуманы единственно русалки.

— Разбойников не было, а русалки были?

— Отряд всадников с саблями, как утверждал снабженец? На дороге остались отпечатки подков одной-единственной лошади — запряженной в тяжело груженную телегу. И множество маленьких следов босых ног. Конечно, может быть, разбойники нам попались низкого роста, субтильной комплекции, с девичьим весом. И вся банда бегает без сапог — во главе с атаманом. Или летают по воздуху?

— Да, что-то подозрительно, — вынужден был признать старец. — Брат Феликс, а ты уверен, что осмотрел именно то самое место?

— Более чем. Даже прошли по версте в ту и другую сторону, на всякий случай.

— Вместе с Глашей?

— Куда же без нее, — буркнул Феликс. — К тому же по дороге сюда я тоже не увидел признаков проходившего отряда всадников. Сами понимаете — лошади, в таком количестве, как расписывал Фома Лукич…

— Может, пешком? — не сдавался Серафим Степанович.

— Они понесли бы на себе два пуда церковных свечей?

— Согласен, здесь места глухие. Но не люди же!

Серафим Степанович пожевал седой ус, почесал бороду.

— По-твоему выходит, русалки были, а разбойников не было.

— Скорее всего, — пожал плечами Феликс.

— Занятно…

Посидев еще минутку, подумав и сказав самому себе «М-да-а…», Серафим Степанович отправился спать.

Феликс же, невзирая на невидимых комаров, в объятия Морфея не торопился.

Толстенький молодой месяц, коромыслом висящий в вышине, отраженный мириадами бликов в водной глади, делал синеву летней ночи совершенно прозрачной. По берегу, во всяком случае, можно было свободно гулять, как днем.

Феликс решил пройтись, развеяться. Тем более русалок он не боялся. Хоть народ и считает, будто речными духами становятся девушки-утопленницы, но ведь призраки не оставляют на колючих кустах лоскутки одежды. Пусть и тончайшей, как лунный свет на песке мелководья… Обычных же девиц мужчине опасаться тем паче негоже.

К тому же за сегодняшний день он, кажется, набрался опыта общения с противоположным полом больше, чем за все предыдущие годы жизни, проведенные в мужском монастыре…

— …Я бы не хотел вас затруднять.

— Что вы, мне ничуть не трудно.

— Но если позволите…

— Конечно-конечно! Я с удовольствием вам помогу.

— Это вовсе не обязательно. Наверняка у вас найдутся другие заботы.

— Пустяки! Я нынче совершенно свободна.

Ну что тут скажешь? Спорить Феликс не привык, да не очень-то и умел. Пришлось смириться и запастись терпением — похоже, оное ему еще очень пригодится.

Глафира была чрезвычайно любезна. Она не только объяснила, где и когда произошел инцидент, но лично проводила гостя на место происшествия. И этим не ограничилась — изо всех сил принялась помогать, замечая малейшие подозрительные приметы и указывая на них Феликсу. А заодно, ведя учтивую беседу, ненавязчиво постаралась разузнать побольше о личности самих приезжих.

— Феликс Тимофеевич, а вам Серафим Степанович кем приходится? Дедушкой?

— Нет, мы не родственники.

— Да? Гм. И правда, совсем не похожи. Ой, смотрите, Феликс Тимофеевич, вон веточка сломана! А тут траву примяли. А здесь лопух с корнем вырвали. Наверное, медведь проходил. Нет, корова. Фу… Феликс Тимофеевич, а у вас братья-сестры есть?

— Нет.

— А где вы живете? В городе?

— Нет, при монастыре.

— Это котором? Мужском или женском?.. Ой, что я говорю! А вы женаты?

— Нет.

— Ой, а вы монах, значит?

— Нет, но собираюсь им стать.

— Послушник, получается? — блеснула эрудицией Глаша.

— Тоже нет. Пока еще не благословили…

— А чем вы занимаетесь в монастыре?

— Секретарем служу.

— Кем? — ужаснулась девушка.

— Письмоводителем.

— А, ясно. А Серафим Степанович монах? А он может жениха с невестой повенчать? А грехи отпустить? Даже самые пустяковые? Самые-самые малюсенькие? А ребенка окрестить? Хоть младенчика? А воду освящать он умеет? Ну хотя бы ручеек? Или хоть полведерка?..

— Может, вам стоит обо всем этом спросить самого Серафима Степановича? — не выдержал Феликс.

— Да? Ладно, спрошу, — надулась Глаша. — Я-то думала, вы должны знать…

Феликс покосился на настырную девицу, но ничего не сказал.

— У нас дождей недели две уж не случалось, — припомнила Глаша. — Вон видите, земля какая твердая стала, — и потопала ногой для убедительности, — Вот если б дожди лили, а потом вдруг перестали — другое бы дело. Тогда б в грязи все следы отпечатались, а потом засохли б как есть. Вот тогда б все было видно — и кто куда ехал, и кто куда шел… Ой, а тут следы какие-то непонятные. Косолапые какие-то. Феликс Тимофеевич, идите сюда, гляньте!.. Ах, это мои, оказывается. Феликс Тимофеевич, не ходите! Нет тут ничего интересного.

Болтовня Глафиры Феликса крайне раздражала, а главное, не давала сосредоточиться. Следов здесь хватало и без дождей (правда, не тех, которые он ожидал найти), земля и так была мягкая, лесная. Это в поле и на берегу стояла душная жара, здесь же из глубокого оврага, по краю которого шла дорога, тянуло холодом. Скорей всего, в низине начиналось болото. А сырости, как слышал Феликс, в этих местах в каждой канаве предостаточно. Речки, озера, болота — идеальный край для русалок…

— Феликс Тимофеевич, ау-у! Вы где? — спохватилась Глаша, оторвавшись от распутывания цепочки своих же следов — притом совершенно запутавшись, — Вот так всегда, — сказала она, оглядывая пейзаж, — Был человек — и нету. Интересно, заблудился или уже кикиморы увели? Ау-у!! — позвала она погромче, впрочем, без особой надежды на ответ.

— Я здесь, — отозвался Феликс из-за глухой стены рябиновых кустов.

— Ой, напугать так можно! Нашли там что-то?

— Нет, не нашел.

— Это плохо, — вздохнула девушка.

— Наоборот, хорошо, — возразил Феликс, вылезая из зарослей и обирая с плеча прилипшую паутину.

— Почему это? — удивилась Глаша, сняв с его волос зацепившийся сухой листок.

— Спасибо. Потому что, если нет следов ограбления, это значит, что его не было. Понятно?

— Ага! — кивнула Глаша и помотала головой. — Потом разберемся. Феликс Тимофеевич, а вы в русалок верите?

— Нет.

— А почему?

— Потому что нельзя верить в то, чего не существует.

Нет, так он ничего никогда не найдет. Просто невозможно что-либо отыскать, когда кто-то ходит по пятам и задает глупые вопросы. А поискать нужно хорошенько — не может быть, чтоб не осталось никаких…

— Как это не существует, если их видели? — вскинула брови Глаша.

— Те, кто их якобы видел, ошиблись, — терпеливо объяснил Феликс. Что-то важное, какая-то деталь попалась на глаза, но из-за этой настырной девицы ничего не успеешь понять. — За русалок обычно принимают большую рыбу, сома или щуку. В сумерки или ночью их легко спутать…

— Кого спутать? Рыбу с девушкой? — не поверила Глаша. — Скажете тоже. У рыб волос нет, они не поют и по лесу бегать не умеют.

— За волосы можно принять водоросли, например. А кто тут по лесу бегает, мы еще посмотрим.

Глафира пожала плечами, явно усомнившись в его словах. И отошла в сторонку, к кусту малины — чтоб и ягоды пощипать, и новые вопросы позаковыристей придумать.

Феликс вздохнул с облегчением. И сразу понял, что тут показалось ему подозрительным: нависший над дорогой высохший сук кривоватого тополя, еще и раздвоенного в макушке. Мощная ветка толщиной с руку, украшенная увядшими листьями, протянулась на аршин горизонтально над землей. Достаточно высоко, чтоб пройти и не стукнуться головой, но и вполне низко, чтоб можно было дотянуться рукой. Человеку на лошади пришлось бы на уровне плеч. Но сук короткий, а по обочинам всадники обычно галопом не скачут, так что опасаться нечего… Ах да, в том-то и дело! Ветка была обломана. И на сломе дерево светлое. О чем это говорит? Феликс нахмурился и почесал нос.

Кажется, надвигалась гроза. Поднявшийся ветерок окреп и предостерегающе зашумел в густых кронах.

Вторая половина ветки обнаружилась недалеко, в нескольких шагах. Длиной примерно в три аршина. В том, что это именно та ветка, Феликс не сомневался. Но на всякий случай все равно приставил ее к обломанному суку — сошлось идеально. Оказалось, что ветка перегораживала поперек всю дорогу. Что из этого следует? Чтобы скакать галопом, нужно иметь крепкую черепушку…

— Чего это тут, интересненько? — донесся голос девушки.

— Нашли что-то? — спросил Феликс, продолжая созерцать обломок ветки.

А что, если человек был не пеший, не верхом на коне, а ехал бы на телеге? Каким бы местом ему пришлось…

— Да вот узелок кто-то оставил. Обронили, видать, и не заметили.

— Пожалуйста, не трогайте! Это может оказаться важной уликой.

— Пожалуйста! И не собиралась, — повела плечом Глаша и продолжила общипывать малину. Правда, то и дело натыкалась на колючки, потому как в любопытстве отвернула голову в совсем другую сторону.

Замеченный Глафирой сверток прятался в густой траве, под развесистыми лопухами. Развернув тряпицу (которой оказалось застиранное, вышитое некогда красными петухами полотенце), Феликс в недоумении сдвинул брови. Смятый листок папоротника, огрызок сальной свечи и берестяная коробочка. Странный набор предметов.

— Непонятно, — пробормотала Глаша, бросив ягоды и сунув нос в линялое полотенце.

— Что, простите? — не расслышал Феликс.

— Непонятно, говорю, кому все это понадобилось и куда он это нес.

Действительно. Свечной огрызок со следами мышиных зубов, заплывший сальными слезами. И гербарий какой-то. Уж чего-чего, а папоротников кругом росло предостаточно — в любую ложбинку загляни…

Глаша попыталась открыть берестяной коробок, но ничего не вышло. Вертела в руках и так и сяк, пыталась подцепить ногтями крышечку — не получалось, только стружку с бересты соскребла. А внутри меж тем что-то таинственно шуршало, постукивало. Посопев и смахнув прядь волос со лба, девушка выудила из кармашка передника складной ножик и аккуратно подцепила клапан крышечки. Осталось отогнуть квадратик…

Без всякого предупреждения из коробка вскочил бурый комок, стрелой взвился в воздух и хлопнулся Глафире на макушку. — Ой-ей-ей-ей! — завопила Глаша, замахала руками. Ножик и коробок полетели в траву. Вопя во все горло, она отшатнулась, споткнулась. Падая, ухватилась за стебель крапивы, заорала еще громче — и кубарем, ломая сучки и ветки, покатилась по крутому склону оврага, будто специально притаившегося коварной ловушкой у нее за спиной.

Оглушенный воплями Феликс пытался удержать девушку, но потная от жары ладошка выскользнула из его руки. Тогда он бросился за ней, запнулся о невидимую под обманчивым ковром все того же папоротника корягу и, чтоб удержать равновесие, чуть не вскачь помчался следом вниз. На середине склона сумел-таки нагнать чудо-ком из прицепившихся по пути валежника и прошлогодней листвы — подхватив под мышки, остановил безумный полет за мгновение до того, как девушка со всей скорости врезалась бы в ставший на пути ствол старой ободранной ели.

— Вы целы? — задыхаясь, спросил Феликс.

— Не знаю! — простонала Глаша, отплевываясь от прилипшего к носу бурого дубового листка. — Что это было?

— Обычная жаба, — сказал Феликс и, рывком подняв, поставил девушку на ноги.

Но после «катания с горки» верх с низом так и норовили снова перепутаться, потому ей пришлось крепко обнять ближайшее дерево.

— Жаба? Тьфу, какая гадость! — сплюнула Глафира сосновую иголку.

— Сколько времени она, интересно, там просидела? — подумал вслух Феликс, собирая с девушки хворост.

— Вот уж не жалко! Терпеть их не могу!.. Все мне теперь понятно — это мальчишки забыли. Опять какую-нибудь каверзу затеяли, вечно у них одни пакости на уме.

— Вполне возможно, — согласился Феликс.

Набралась целая кучка сушняка — впору для костра. Добавив еще немного от себя, отряхнувшись и пригладив волосы, Феликс огляделся вокруг.

До дна оврага отсюда было еще далеко — катиться бы да катиться. Правда, дальше склон становился более пологим, заросли колючих кустарников значительно редели. А в самом низу раскинулась чистая лужайка, ярко-зеленая, украшенная пучками сочной осоки. Но как-то подозрительно выглядела эта веселая зелень в глубокой низине.

Посреди пышного изумрудного ковра, на невысоком бугорке, одиноко торчала, раскинув корявые руки-ветви, засохшая на корню осина. Ствол окутывала шаль мха, издалека похожего на морозный серебристый иней. Но в паре аршин над землей мох был содран. Будто зияющая рана открыла черную сырую кору.

— Куда вы? Осторожней, там мокро! — воскликнула Глаша вслед поспешившему вниз Феликсу.

Действительно, вокруг бугорка с осиной и ниже раскинулось настоящее болото. И лягушки квакали. Под ногами захлюпало и зачавкало. Яркая зелень податливо уходила под ногой в глубину, а на поверхности выступала, поблескивая, мутная вода. Хорошо, что до дерева было рукой подать, какой-нибудь десяток шагов. Но даже прыгая с кочки на кочку, Феликс уже на полпути совершенно промочил ноги. Однако ничуть этому не расстроился и вообще едва ли заметил.

У корней осины на мягкой болотной подстилке покоились разбросанные в беспорядке узкие дощечки — некоторые целые, а чаще поломанные на щепки. Чуть поодаль лежал расколотый на две половинки деревянный круг, рядом нашелся железный обруч подходящего размера, почти не тронутый ржавчиной. Второй, такой же обруч висел на ветке осины, лениво покачиваясь от поднявшегося ветерка.

— Занятно, — пробормотал Феликс.

Потрогал мох на стволе, оторвал кусочек, помял в пальцах, понюхал.

— Ну что там? — крикнула сгорающая от любопытства Глаша.

— Лампадное масло.

— Что?! — переспросила девушка, не решаясь подойти ближе. Ей показалось, она ослышалась из-за шумящего в листве ветра — внизу он едва ощущался, а верхушки деревьев раскачивались от резких порывов. Погода определенно собиралась наконец-то испортиться. — Я вас не слышу! — заволновалась Глаша. — Пойдемте скорей назад, дождь собирается!

Феликс кивнул, решив, что видел на сегодня достаточно.

— Это бочка с лампадным маслом, — пояснил он девушке, когда поднимались по склону. — Точнее, то, что от нее осталось. Упав с телеги, она скатилась в овраг, набрав по дороге скорость, врезалась в сухую осину и разбилась. Теперь там все маслом пропитано. Мох впитал как губка. Не хотел бы я оказаться под этим деревом во время грозы. Если туда ударит молния, что, впрочем, вряд ли случится, дерево вспыхнет как факел.

— Точно, — сказала Глаша. — Туда молния не ударит. Они, молнии, два раза в одно место не лупят.

— То есть? — удивился Феликс.

— А то и есть, — пропыхтела девушка, изнемогая от предгрозовой духоты и крутого подъема. — Разве не заметили, что осина обгоревшая вся вверху?

— Как это? Молнии же бьют в высокие деревья, одиночные. А эта вон где стоит…

Глафира промычала в ответ что-то невнятное.

Феликс, подав ей руку, помог преодолеть особо крутое место, опасное из-за уже известных своим коварством, вымахавших до пояса папоротников. Но вместо того, чтоб смотреть под ноги, Глаша, конечно же, обозревала окрестности.

— Ой, что это там? — Едва выбравшись на ровное место, она снова позабыла об осторожности и бегом помчалась к заинтересовавшему ее предмету.

— Ой, гляньте, Феликс Тимофеевич, тряпочка какая-то. Тонкая. — Глаша осторожно сняла лоскуток, узеньким флажком повисший на колючей ветке шиповника. — Рубашку кто-то порвал. Дорогую — вот обидно, наверно, — вздохнула девушка.

— Позвольте. — Феликс взял из ее рук находку, осмотрел рваный край с неровной бахромой ниток, зачем-то понюхал. Задумчиво кивнул головой и сказал: — Понятно.

— Что понятно? — спросила Глаша, внимательно за ним наблюдавшая.

И тоже понюхала лоскуток — едва уловимый, тонкий цветочный аромат. Так иногда пахнет от Наташки, когда та украдкой побрызгается хозяйкиной французской водой.

— Кто-то пробежал через кусты и зацепился одеждой.

— А, — сказала Глаша и тоже кивнула: она ведь пришла к тому же выводу. И как только Феликс отвернулся, показала ему язык.

Феликс сделал вид, что не заметил.

Глава 5

Лунной ночью на кладбище.

Разверзается земля.

И горят во тьме глазища.

Светят пуще фонаря.

Высоко в темном небе ветер гнал прозрачные растрепанные облака, они то и дело окутывали полумесяц серебристой вуалью.

Долгожданной грозы так и не случилось. Тучи, грозно сверкая всполохами зарниц и пугая далекими раскатами грома, прошли над горизонтом, минуя истосковавшиеся по дождю поля и обмелевшую речку. Освободившееся от туч солнце пылало на закате раскаленным малиновым шаром. Лишь только когда алое зарево за дальней грядой леса, что чернел на том берегу, потускнело и смешалось с сумерками, отступила постылая дневная духота. Обрадовались даже деревенские собаки, стряхнули дремоту, вылезли из своих будок и принялись с воодушевлением облаивать всякого встречного-поперечного, не исключая родных хозяев…

Сейчас, глубокой ночью, когда до рассветного петушиного крика оставалось всего ничего, воздух был напоен удивительной свежестью, каким-то весенним ароматом, как будто сама земля дышала — каждым своим листочком, каждой травинкой…

Скинув обувь, Феликс бездумно брел по песчаному приплеску, по кромке воды, еще теплой от впитанного за день солнца. Штаны он предусмотрительно закатал до колена.

Ветви склоненных к реке деревьев сплетались в сложный узор, расчертивший синий бархат неба тонкими трещинками, сетью, в которой запутались колючие искорки звезд. От легкого ветерка ветки трепетали, покачивались. Казалось, они тянулись к плывущему в прозрачной дымке облаков месяцу, дрожа от желания его ухватить. Но тот плавно скользил сквозь темную листву, с недосягаемой высоты любуясь на свое отражение в реке, собранное из мириад мерцающих, переливающихся бликов. Упавшие сквозь сеть ветвей к ногам Феликса лунные зайчики скользили по песчаному дну, разбиваясь на кусочки живой мозаики, изменчивой по прихоти речного течения и ряби волн, устроенных незвано вторгшимся гостем.

Куртинки осоки, росшей на мелководье, казалось, трепетали, потревоженные не поднятой им рябью, — а от сотрясавшего ночной воздух пения сверчков, столь громогласного, что могло бы посостязаться с целым табором цыганок, танцующих под звон своих кастаньет и бубнов. Да что трава — листва на деревьях трепетала от звуков этого дружного хора. Насекомые музыканты заглушали и шелест леса, и нежное воркование реки, раздававшееся при каждом шаге. Почти неслышно было уханье сыча, на мягких крыльях серой тенью пронесшегося над деревьями.

Из густых зарослей мяты вспорхнула разбуженная стрекоза. Шурша слюдяными крыльями, спросонья мечась зигзагами, пронеслась над головой, как стрелой чиркнув по волосам.

Далеко позади, в деревне, скрипнув, захлопнулась калитка. Загавкала собака, но сразу же угомонилась. Снова наступила тишина, монотонно разрываемая, будто старый пергамент, треском сверчков.

Феликс, очнувшись от поглотивших его раздумий, остановился. Оглянувшись назад, тихонько присвистнул. Однако далеко же могут завести мысли. Даже непонятно, что случится быстрее — он вернется в деревню или наступит утро. Уж на востоке, за частоколом ельника, ночь побледнела, разлив на небесный купол бледное бирюзовое сияние.

А домики отсюда казались вовсе игрушечными, меньше табакерки. Ни огонька в окошках не мелькнет, дымок над крышами не вьется. Как есть кукольные…

Впереди берег становился топким, гладкое полотно реки раздваивалось — узким рукавом отделялась заводь. Видимо, старица, пересохшая протока. Выйдя на высокое место, Феликс окинул взглядом пейзаж. Судя по потянувшему запаху застоялой сырости, дальше старое русло совсем превращалось в болото, зарастая зеленью, на радость крикливым лягушкам. Может быть, давным-давно эта протока соединяла реку с озером.

Феликс уже мог достаточно четко п'редставить себе план местности. Дорога от городка (точнее — утоптанная ухабистая колея с пышным окаймлением из лопухов и репейника) шла (точнее — виляла) средь полей, лугов и перелесков, пересекала по шаткому мостику речку, после чего раздваивалась. Одна колея поворачивала и вела вдоль берега к деревне. Другая продолжала прямую траекторию, взбиралась на кручу и углублялась в лес. По одну ее сторону тянулся овраг с высохшей, заболоченной старицей на дне, по другую — гряда леса, скрывавшая подступы к озеру. Дорога озеро огибала, далее проходила мимо усадьбы какого-то барона-немца и выходила к большому селу. Еще дальше располагался монастырский скит, куда и ехал с поклажей из самого монастыря злополучный Фома Лукич.

Выходит, он нашел устье этой самой старицы, на берегу которой одиноко торчала сухая осина, облитая лампадным маслом, и где он давеча промочил сапоги.

Феликс хотел было уже повернуть назад. Широко зевнул, потянувшись, махнул над головой сапогами… Но захлопнул рот на полувдохе, сунул сапоги под мышку, торопливо протер глаза. Нет, не примерещилось. Морок не думал исчезать — как сияли во мраке два голубоватых огонька, так и сияют. Блестят, подмигивают из лесной глубины, но пропадать не думают. Наваждение? Нежить болотная? Кажется, они совсем близко — добежать, поймать… Как, голыми руками? Даже бабочек сачками ловят или шляпами. А тут болотные огоньки! Будут с кочки на кочку скакать, в трясину заведут да бросят. И все, завязнешь, утонешь, толком ничего не поняв.

Феликс быстро оглянулся на спящую деревню. Как быть? Уж не русалки ли это дразнят, подзадоривают?..

Стараясь не шуметь в попытках на ходу натянуть сапоги, Феликс стал подниматься от берега к лесу, не спуская с огоньков глаз.

Те же, помигав на одном месте, медленно двинулись вперед, тихонько покачиваясь в воздухе, будто осенний листок на ветру, уводя все дальше от селения.

В лесу оказалось гораздо темнее, чем возле речки. Лунный свет лишь неровными мазками выбелил стволы деревьев, ложился на листву, издалека напоминая нежданно выпавший снег. Найти в окружившей темноте путь, не шуметь и не упустить из виду огоньки, порхающие впереди будто два светлячка, было задачей не из легких. Однако внезапно проснувшийся в Феликсе азарт охотника настолько его захватил, что он перестал замечать такие мелочи, как стегнувшая по лицу ветка или уцепившаяся за одежду колючка, — теперь он видел только свою цель, то пропадающую на миг, то вновь выныривающую из темноты.

К счастью, огоньки все-таки двигались не напрямик через бурелом, а по натоптанной тропинке. Конечно, засветло Феликс еще не успел здесь побывать, но от Глафиры уже знал, что где-то в этой стороне есть старое кладбище. Видимо, к нему-то огоньки и направлялись. Сделав такой вывод, Феликс решил не пытаться их поймать, а лучше проследить; что эти светлячки задумали. Скорость их полета была невелика, он нагнал их без труда и теперь преследовал на почтительном расстоянии.

Присмотревшись повнимательней к манере движения огоньков, к тому, как они подскакивают на ходу, Феликс понял, что «светлячки» — это не что иное, как свечки в руках несущих их людей. Вот откуда и «подмигивание», и регулярные исчезновения — они просто скрывались за спинами. А синее пламя наверняка получалось от специальной пропитки фитиля — он читал, что такое возможно. И нет здесь никакого колдовства, и нечистая сила тоже ни при чем. Вот только кому и зачем понадобилось встречать рассвет на погосте? Одно ясно — приличному человеку в такое время, в таком месте со свечой столь подозрительной окраски делать нечего.

Вскоре меж чернеющих стволов на фоне синих промежутков неба показались кресты и треугольная арка ворот. Приблизившись к ограде, огоньки чуть помедлили… И тут произошло непредвиденное — они разделились и стали двигаться вдоль забора в разные стороны! Феликсу почему-то не приходила в голову такая возможность. Он растерялся, но колебался лишь секунду — и бросился вдогонку за тем «светлячком», который показался ближе.

Он слишком поспешил, боясь потерять огонек среди буйных зарослей, слишком близко подошел к таинственному невидимке. Подвернувшийся сучок предательски затрещал под ногой — и «блуждающий огонек» услышал, дернулся, затрепетал. Повернулся на месте, описав в темноте круг, — но Феликс, как ни вглядывался, не сумел рассмотреть в тусклом свете того, кто свечу нес. Впрочем, невидимка его тоже не подметил.

Феликс затаил дыхание, замер.

Помедлив, прислушавшись, огонек стал осторожно двигаться вперед, чертя во мраке зигзаги согласно неровностям местности. Феликс перевел дух и продолжил красться следом.

Но снова наступил на сухую ветку. Громкий треск — и огонек, высоко подпрыгнув, кинулся вдоль кладбищенской ограды, на бегу издавая странные звуки, крайне похожие на недовольное кваканье. Таиться больше не было смысла, и Феликс погнался за трепещущим огоньком, ломая на пути ветки, будто разбуженный среди зимы медведь.

Откуда-то со стороны раздался протяжный свист, вспугнувший дремавшую на дереве птицу. Огонек остановился, невидимка тихонько хихикнул. Феликс услышал, как тот набрал побольше воздуху и дунул со всей силы. Свечка погасла, и невидимка растворился в темноте.

Феликс бросился вперед, но на том месте, где только что мерцал огонек, конечно, уже никого не было. Только шорох в кустах и приглушенное кваканье донеслись издалека, со стороны кладбища. Феликс поспешил на звук, но сразу за зарослями наткнулся на забор. Буквально на ощупь, скользя рукой по струганым доскам, пробежал десяток шагов — и в ограде обнаружилась дыра. Одна доска наполовину сломана, а вторая отведена в сторону. Впопыхах перекрестясь — все-таки кладбище, — Феликс полез в щель. Не преминул зацепиться локтем за торчащий ржавый гвоздь и порвал рукав.

На погосте было тихо. Вообще-то как и должно было быть. Чуть покачивались ветви высоких деревьев, негромко шелестела листва. Благоухал куст шиповника, посаженный у чьей-то могилы. Покрытые двускатными кровельками массивные деревянные кресты, вырастающие из земли стрелами, отбрасывали в белом свете клонящегося к горизонту месяца косые тени на ровные ряды могильных холмиков.

Вслушиваясь в тишину — и впрямь мертвую, — настороженно оглядываясь, Феликс нерешительно двинулся вдоль ограды. Он рассчитывал обойти кладбище кругом и выйти к воротам. По пути, конечно, не мешало бы обнаружить проникшего сюда невидимку.

Свежевырытую могилу, зияющую в земле черным прямоугольным провалом, Феликс благоразумно обошел стороной.

За спиной что-то хрустнуло.

— Ау? — тихо позвал он. — Здесь есть кто-нибудь? Живой?..

Его голос отчетливо прозвучал в гробовом безмолвии. И ни звука в ответ…

Феликс вздрогнул и обернулся. Краем глаза он заметил фигуру, бесшумно метнувшуюся позади него между кустов и нырнувшую в густую тень за поросшим травой холмиком.

— Кто здесь?

Словно ружейный выстрел, тишину разорвало утробное насмешливое карканье. С перекладины высокого креста снялась разбуженная ворона. Надсадно каркая, лоскутом ночной тьмы пронеслась над рядами могил, едва не задев широко раскинутыми крыльями Феликса по голове. Отпрянув от неожиданности, он сделал несколько шагов назад и почувствовал, что теряет землю под ногами. Осыпаясь комьями, она уходила куда-то вниз, влекла, тянула за собой. Беспомощно взмахнув руками, он понял, что проваливается в могилу.

Он упал, ударившись плечом, что-то острое больно воткнулось в ребра. Прерывисто дыша, пытаясь сдержаться, Феликс быстро перевернулся, поднялся на четвереньки и понял… Он провалился не в пустую яму. Под ним лежал мертвец. От него ужасно воняло гнилью и кислятиной. Это его согнутые костлявые локти ткнулись ему в грудь. Это его зловонное дыхание… Покойник страшно захрипел и открыл глаза.

— Вот черт!.. — одними губами выдохнул Феликс и заметался в панике, не зная, куда деться, как выбраться из могилы, которая отсюда, снизу, оказалась невероятно глубокой.

Мертвец сипло закашлялся и замахал руками. Негнущиеся, окоченевшие пальцы потянулись к Феликсу, пытаясь вцепиться в одежду, в волосы, вырвать глаза. Восставший из преисподней захохотал, и смех его, визгливый, режущий слух, разнесся до небес, зазвучал со всех сторон!..

Феликс сумел подняться, ноги дрожали, предательски подгибаясь в коленях. Стараясь не поворачиваться к мертвецу спиной, он попытался выкарабкаться, дотянуться до края могилы, откуда свешивались, покачиваясь и дразня, пучки густой травы. Но земля осыпалась под руками, забивалась за шиворот, слепила глаза.

— Эй, эй!.. — просипел мертвец.

Он сел, прислоняясь к стенке, подтянул тощие коленки руками к покрытому щетиной и грязью подбородку. Феликс обернулся, вжавшись во влажную, пахнущую грибами землю. Нахмурился. Прошептал сквозь стиснутые зубы:

— Мир твоему праху! — И, сам не ожидая от себя такой прыти, бросился на покойника.

Мертвец сжался, съежился, прикрыв голову руками — а Феликс, оттолкнувшись от невольно подставленного плеча, как от ступеньки, вылетел из могилы. И побежал не разбирая дороги — лишь бы подальше от чертова кладбища.

Вслед ему грохотал, надрывался сатанинский хохот, взвизгивая и вторя самому себе.

Глава 6

У соседей за амбаром

Привидение живет.

Днем он тихо водку глушит,

Ночью песенки орет.

С утра пораньше Глафира спешила разделаться с домашними хлопотами: подоила корову и выгнала ее к стаду, задала корм поросятам и птице, покормила Гектора и Василия. Споткнулась о последнего дважды, в результате чего не удержала в руках подойник — и слой сливок выплеснулся на голову Гектору, чему обрадовался Василий и принялся с нежностью облизывать старого недруга.

Сегодня Глафира торопилась не просто так: ее ждало важное дело, не терпящее отлагательств. Она так рвалась поскорей с ним разобраться, что едва не убежала со двора, оставив дома главную улику, но вовремя спохватилась, вернулась — и даже не забыла посмотреться в зеркало и убрать выбившуюся прядку волос под новую атласную ленту.

Вообще-то девушка еще толком не представляла, что означает ее находка. Но зато точно знала, кто сможет помочь ей во всем разобраться. И с этой уверенностью отправилась к колодцу, что стоял в центре селения.

День снова обещал выдаться жарким. На безоблачном синем небе ярко сияло солнце — и не наблюдалось ни малейшего намека на долгожданный дождь.

По дороге Глаше встретилось стадо гусей и уток. Пришлось подождать, пока радостно гогочущая и крякающая ватага вразвалочку прошествует через улицу к реке. Заглядевшись на птиц, девушка тоже ужасно захотела искупаться. Правда, было совершенно некогда. Но она все равно спустилась к воде и пошла дальше вдоль берега, заодно зорко поглядывая по сторонам.

Как нарочно, на любимом местечке обосновался рыбачить соседский мальчишка. Его лохматую, выбеленную солнцем голову на обгоревших до красноты плечах и тонкой шее Глаша заметила еще издалека.

— Эй, Прошка! Рыбак — с печки бряк! — крикнула она, проходя мимо. — Ты чего спишь? У тебя рыба скоро крючок вместе с удочкой слопает!

Парнишка, и вправду клевавший носом, вскинулся и схватился за удочку обеими руками. Глаша присвистнула, увидев нацепившуюся на крючок матерую щуку.

— Гляди-ка, повезло мальцу! — раздался поблизости густой мужской бас.

Глаша кошкой подкралась к пышной иве и осторожно выглянула из-за плакучих ветвей.

Голос она узнала сразу — бас принадлежал кузнецу. Рядом с Егором топтался, любуясь на Прошкин улов, щуплый костлявый мужичок, который в Малых Мухоморах отвечал за рытье могил в частности и за кладбище вообще — потому как изба его стояла с краю, то есть ближе всех к погосту.

— Да, знатная рыбина, — вздохнул могильщик. — Дык, я че говорю, — продолжил он прерванную мысль, — я вчерась-то черта видал.

— Да ну? — поднял бровь Егор Кузьмич, впрочем, не особо удивленно. — Зеленого аль новой окраски?

— Не смейся, я серьезно говорю! Вот те крест! — побожился мужичок. — Ко мне вчерась, как стемнело, дед Федот пришел. И прямо так с порога заявляет: худо мне, я, мол, помирать собрался. Ну делать нечего, выпили с ним по маленькой с горя, огурчиком закусили — все как положено. Потом-то я вспомнил, что мне к свояченице идти, дочка у ней замуж выходит, а я, значится, как кум, обязан просто…

— Ну? — поторопил рассказчика кузнец.

— Ну и, значит, выпили мы с дедом и за дочку, и за свадьбу дочкину… И по стопочке за все остальное. А потом я фонарь взял и пошел могилу рыть. Чтоб, значит, на всякий случай имелась. Только, устамши, не рассчитал малость да шибко глубоко выкопал. Я и так, и этак — а вылезти не могу. Фонарь наверху выгорел весь, погас, значится…

— Ну и чего? — прервал Егор вошедшего во вкус повествователя.

— Лег я отдохнуть, — продолжал расписывать могильщик, не обращая внимания на недовольство слушателя. — Земля сырая, холодная — но не шибко, конечно, терпимо. Приятно даже после жары да работы. В общем, только я дух перевел, как вдруг на меня сверху… — эффектная пауза, — черт прыгает! Ка-ак выскочит из-под земли…

— Ты ж сказал, сверху? — не понял кузнец.

— Ну да, — кивнул мужичок. — Могилка-то глубокая получилась. Ты дослушай, не перебивай! Так, значится, выпрыгнул и давай на мне скакать! Весь живот отдавил, чуть дух вон не вышиб! Смотри, весь в синяках… Сам страшенный, жуть! Весь черный, как сажа. Рожа синяя, глазищи — во! Горят, как бешеные уголья в темноте. Волосья дыбом, рога острые. Скачет и приговаривает: кончай пить, кончай пить! А не бросишь, говорит, прокляну — и водка у тебя в горле будет подобна мертвому праху! Так и сказал, не поверишь, мертвому праху…

Могильщик размашисто осенил чело крестным знамением и еще для верности поплевал через левое плечо. (Слева от него как раз рос куст тальника, и Глаша поспешила отскочить подальше.)

— А потом ка-а-ак набросится на меня и давай душить! — со слезой в голосе добавил мужичок, — Едва вырвался, чуть плечо не вывихнул… И что тут делать прикажешь? — с тоской глянул снизу вверх на кузнеца, — Ведь «мертвому праху»!

— Не пей, — коротко сказал кузнец, пожав богатырскими плечами.

— А свадьба как же? — горестно вздохнул тот.

— Тогда пей, — как отрезал Егор Кузьмич. — Но… — поднял он палец перед носом могильщика, — …маленькими глотками и по чуть-чуть. Дабы не подавиться.

Глафира прыснула и зажала рот ладошкой.

— …И хохочет, как сумасшедший. Ржет-заливается, аж прихрюкивает от радости. И чего смешного нашел?.. — пробормотал мужичок напоследок.

И ушел, а кузнец остался стоять в задумчивости. Глаша, сделав вид, что ничего не слышала и вообще собиралась пройти мимо, обогнула тальник.

— Глаш, ты куда? — окликнул ее кузнец.

— По делам! — важно вздернув нос, ответила девица.

— По каким еще делам? Постой! — и ухватил своей лапищей за запястье.

— По важным! Пусти, недосуг мне. К Полине Кондратьевне спешу.

— К Яминой? Да спит она еще, поди.

— Как же спит, если гости у нее.

— Гости? — нахмурился кузнец. — Уж не ваши ли монахи?

— Они самые, — кивнула Глаша, поразившись догадливости друга.

— А ты там на что? — продолжал тот допытываться.

— Как же, — растерялась чуток девица, — помогать! Дедушка вон уехал, а мне присматривать за ними велел.

— Иван Петрович? Куда уехал? Когда?

— С утра пораньше, в монастырь. Сказал только — очень с игуменом повидаться надо.

— Ясно, — вздохнул Егор.

— Чего это тебе ясно? — прищурилась Глафира.

— Ничего, — повесил голову кузнец. — Прийти обещалась, я ждал-ждал… Надумала, куда качели-то вешать?

— Не-а, не успела еще. Не до качелей пока, после, — отмахнулась Глаша. — Прощай!

— Красивая ты сегодня. Ленту новую вон заплела.

— Ты заметил? — засияла девушка. — Смотри какая — атласная!

Кузнец кивнул и снова уставился на свои лапти.

— Ты только это, того… Хоть они и ученые, да одно монахи. В попадьях, стало быть, не нуждаются. Негоже на грех наводить…

— Да ты чего?.. — Глафира даже лицом потемнела. — Да я от тебя таких слов… Дурак ты! Вот!

Развернулась резко — аж коса змеей взлетела — и ушла, почти убежала прочь.

Правда, тут же вернулась и, не глядя в глаза, выпалила:

— И вообще! Готова поспорить, ты эту фразу все утро придумывал! — больше ничего не сказала.

Глядя ей вслед, Егор задумчиво потер лоб. Снова вздохнул.

Видать, у Глафиры день с утра не заладился.

Старушки у колодца были уже в сборе, все трое что-то горячо обсуждали. Едва завидев спешащую к ним девушку, притихли, поджав губы, и дружно занялись кто рукоделием, кто семечками.

— Доброго утра, бабушки! — вежливо поклонилась Глаша.

— Доброе, милая, — кивнула одна.

— Коль не шутишь, — добавила другая.

— А я к вам за советом…

— Да чего ж мы, старые, знаем? — перебила третья.

— Чего и знали, уж забыли, — покивала другая.

— Вот, нашла я тут, случайно, — пропустив ехидные колкости мимо ушей, продолжила Глафира и представила старушкам полотенце: — Обронил кто, думаю. Или ветер со двора унес, или собаки утащили…

— О, моя пропажа! — воскликнула одна бабка, развернув находку. — Самолично петухов ентих вышивала, как сейчас помню!..

— Давно это было, — заметила другая, пощупав рушник, — Пообтрепался весь уж.

— Ничего! — возразила та, поспешно складывая полотенце. — На что-то да сгодится. Я им сейчас горшки в погребе покрываю. И не собаки его стащили, а внучок мой, Прошка. Ему ведь все, что на дороге валяется, за сокровище сходит. По карманам рассует всякую дрянь и радуется. А карманы от ентакой тяжести рвутся, я штопать не успеваю. Так теперича придумал в узелки все завязывать. Побегает с узелком, побегает, насобирает «сокровищ», а потом за печку спрячет. Сверчок у нас там жил, да теперь не слышно. Видать, придавило чем.

— Так это ты Прошке котомку-то шьешь? — догадалась третья, кивнув на лежащее на коленях рукоделие.

— Ему, басурманину. А то ходит, как голь перекатная. Тьфу ты, господи, позорище. Благодарствую, милая, за заботу!

Глафира опечалилась. Никакого толку от ее находки не получилось. А она ведь так надеялась разузнать что-нибудь дельное.

— Так, бишь, про сокровища, — щелкая семечки, вспомнила одна из бабушек, когда Глафира покинула их общество. — Твой Тишка нынче тоже всю ночь пропадал?

— Угу, явился вместе с солнышком, — кивнула та. — Загодя свечку стянул. Думал, никто не заметит.

— И когда они свой клад найдут! Неделю уж напролет по ночам шастают туды-сюды. Сами не спят и другим не дают, — проворчала несчастная бабка непутевого внука.

— А поутру на завтрак носами в каше спят, — поддакнула третья.

Упомянутый Прошка и сейчас сладко посапывал, растянувшись на теплом песочке под раскидистой вербой. Причем не ведая, что удочка давным-давно уползла из рук и теперь плыла в воде вольной хворостиной, на самой середине речки.

Глава 7

Нам вампиры не страшны:

Водятся в округе

Комары что кабаны —

Нет страшней зверюги!

…Даже перелезая через кладбищенский забор, не могли сдержать смех. Хохотать уже сил не было, да и ребра болели от катания по земле. В результате хихиканья Прошка застрял на заборе — болтая ногами в воздухе с одной стороны и стуча кулаком по столбу с другой.

— Ой, не могу! — всхлипнул он, совершенно обессилев. — Как он из могилы-то вылетел! Стрелой прям!

— Как ошпаренный, — подтвердил приятель, изображавший второй «блуждающий огонек».

— Будет знать, как за честными людями следить.

— Ага, в жисть не забудет. Ну долго ты там висеть собираешься? Ну давай уже руку!

В синей предутренней полутьме послышались шорохи, раздался треск раздираемой ткани — и звук падающего тела.

— Эй! Тишка, ты меня в крапиву уронил! И штаны порвал.

— Ты сам упал! Мог бы, как я, в дыру пролезть — нет, надо по верхам скакать. Петух щипаный!

— Чего?! Сам ты цыпленок!..

Выбирались из зарослей можжевельника на четвереньках.

— Я тебе дам цыпленок, — пыхтел ползущий следом Тишка.

Тот ничего не ответил. Не встав с колен, даже голову поднять не успев, Прохор замер, затаив дыхание. По ковру из заячьей капустки к нему подползла косая клякса тени.

— Ой! — пискнул Тишка, выглянув из колючих веток.

Свет закатной луны серебристым контуром четко обрисовал черный силуэт огромного зверя. Он стоял на тропинке прямо перед ребятами, навострив острые уши, внимательно рассматривал, переминался с лапы на лапу, готовый в любой миг на них наброситься.

Еще одна черная тень отделилась от лесной темноты и приблизилась к зверю:

— Ну чего вы там застряли? — спросил этот второй силуэт.

А первый замотал хвостом и, гавкнув, бросился к ребятам и облизал обоим носы.

— Фу! Откормили волкодава! — брезгливо, но с облегчением заворчал Прошка.

— Ага, напугались! — торжествующе воскликнула крошечная девчушка, показавшаяся из-за спины паренька.

— Э, ты зачем сестру привел? — возмутился Прошка, и Тишка его поддержал активным киванием головы. — Ты б еще бабку прихватил! А может, ты ей и рассказал уже все?

— Я Аришке ничего не говорил! — поспешно отступил тот.

— Я, по-вашему, глупая, что ли? — обиделась бойкая крошка и встала в позу, уперев руки в бока. — Совсем ничего не визу, да? Вы тут клады ищете, а я смотлеть долзна?

Ребята фыркнули — вполне самостоятельная особа все еще не научилась выговаривать некоторые звуки.

— Ну чего встали? — насупилась девчушка. — Совсем опоздать хотите? Утло уз не за голами!

Мальчишки снова не могли сдержаться.

По дороге они рассказали о случившемся с ними происшествии:

— … и я слышу, он за нами пошел!

— Кто? Кузнец?! — испугалась Ариша, мигом позабыв дуться.

— Нет, слава богу! Монах Глашкин.

— И решили мы его проучить…

— Это я первый предложил!

— …завели его на кладбище!

Ариша охнула и продолжение слушала, крепко вцепившись обеими руками в пушистый загривок своего волкодава.

— Вот, а кабы я не свистнул вовремя, ты б не догадался свечку задуть! — завершив рассказ, заявил Прошка.

— Ничего подобного! — возразил Тишка. — Я просто слегка запыхался и не мог дунуть как следует. А свиста я твоего и не слышал.

— Ладно врать-то.

— Это ты врешь!

— Эй, чул не длаться! — урезонила спорщиков Ариша, — Вы свечки-то не потеляли?

— Не потеляли, не боись. И лягушек наловили.

— Заб не надо влоде?

— И их тоже. Полную корзинку в огороде припрятал под смородиной. И лопухами прикрыл.

— Отец с матерью не заметили?

— Не-а! А твои?

— А у меня бабка все храпела, точно медведь в берлоге. А как уходить собрался, с полатей слез и на цыпочках — так она глаз один открыла и бурчит: дверь, мол, за собой закрой, а то вчера сквознячище устроил.

— А родителям не скажет?

— Не скажет. Я у ней вот давеча рушник стянул да потерял. Думал, уши надерет, ан нет, обошлося.

— Прош, а как ты думаешь, какой там горшок зарыт? Как тот, в котором картошку варим, или как в подполе с грибами солеными стоит?

— А который больше?

— Эх, мужики, как зажмурюся — так перед глазами и встает! Большой, глубокий — и доверху набит червонцами! Так сияют, аж глазам больно…

Между тем тропинка привела их к пологому холму. С одной стороны его чернела полоса леса, с другой огибала блестящая лента речки. На макушке холма играл всполохами, взлетал в синее небо яркими искрами костер.

— О, уже все в сборе, — сказал Прошка, посчитав слоняющиеся вокруг огня тени.

— Ага, и новых привели, — заметил Тишка без особой радости.

— Ничего, все равно горшок мы первые найдем! — уверенно заявил Прошка.

— Вы чего так припозднились? — встретили собравшиеся у костра подошедших товарищей.

— Следы запутывали! — гордо объявил Тишка. — Вы б нас видели, как…

— Так немец еще не пришел? — перебил его брат Ариши.

— Опаздывает, — вздохнул паренек, уныло ковырявший палкой выпавшую из костра тлеющую хворостину.

— Если только кое-кто его не выдумал, — буркнул сидевший поодаль мальчишка.

— Какой он вам немец! — возмутился, не услышав замечания, Прошка. — Европеец он, неучи!

— Какая разница!

— Ничего себе! Немцы-то, они в городах живут, в столицах, в Петербурге. А европейцы — за границей!

Паренек пожал плечами, потер слипающиеся глаза кулаком.

Прошка уселся на траву, огляделся. Многие ребята — а собралось их ровно дюжина и Ариша, единственная девочка, — отчаянно зевали. Остальные дремали, положив головы друг дружке на плечо. Прошка тоже не удержался — распахнул рот, чуть челюсть не свернув. От нечего делать принялся играть со своим новым складным ножиком — подкидывал и так, и эдак и с удовольствием глядел, как он ладно разворачивается в воздухе и неизменно втыкается по черенок в мягкую землю.

В кронах подступавших к макушке холма деревьев завозились, захлопали крыльями просыпающиеся птицы. Некоторые уже стали пробовать голоса, резко вскрикивая из темноты. Мотыльки перестали крутиться у огня, улетели кто куда прятаться на день…

— Едет! — встрепенулась вдруг Ариша.

И впрямь, прислушавшись к предрассветным звукам, ребята повеселели, заулыбались, принялись расталкивать спящих товарищей.

Через минуту на поляну, отбивая барабанную дробь копытами, точно смерч пронесясь сквозь лесной мрак, вылетел конь с наездником на спине. Резко натянувшиеся поводья заставили разгоряченного скакуна перед костром встать надыбы. Развернувшись на месте, не в силах остановиться вдруг, конь сердито всхрапнул.

Всадник легко спрыгнул на землю — мелодично звякнули шпоры на высоких, начищенных до блеска сапогах, похлопал коня по лебяжьей шее затянутой в белую замшу перчатки рукой, бросил поводья подбежавшему пареньку:

— Привяжи его неподалеку!

Поймав на лету монету, мальчишка с готовностью кинулся исполнять поручение.

В очерченный светом костра круг новоприбывший войти не спешил. Помедлил мгновение, окинув внимательным взглядом собравшуюся компанию. Ребята, настороженно притихнув, также не спускали с него глаз.

И только у Ариши мнение о таинственном незнакомце уже совершенно сложилось.

— Какой класивый!.. — в восторге прошептала крошка, не отводя зачарованного взора от статной фигуры.

С первого взгляда, одним только своим видом таинственный незнакомец покорил ее сердечко навеки, завладел воображением и пленил фантазию. Никогда еще за все немногие годы жизни ей не приходилось видеть такой красоты. Точь-в-точь принц с картинки! На голове треуголка с золотым позументом по кромке, с пышным плюмажем из белых страусиных перьев. С плеч до земли струился синий, как зимняя ночь, бархатный плащ, подбитый лиловым муаром, заколотый у ворота сверкающей каменьями брошью. Лаковые ботфорты до колена, белые перчатки, утопающие в драгоценной пене кружевных манжет шелковой рубашки, поверх которой был надет расшитый длинный жилет, подхваченный широким ремнем, перевязь со шпагой…

Только лицо его оставалось неразличимым в густой тени широкополой шляпы. Хотя нет, то была не просто тень — лицо его скрывала узкая черная маска с прорезями для глаз, оставляющая на виду лишь самый кончик носа, гладкий подбородок и загадочно улыбающиеся губы…

Ему оказалось достаточно всего лишь мгновения, чтоб оценить, насколько серьезная публика ожидала его здесь. Над поляной буквально осязаемо витал дух кладоискательства, столь хорошо ему знакомый, — главное, если не единственное условие в поиске сокровищ. Любопытство, жажда богатства, целеустремленность, горячее желание попытать счастье и, что самое важное, надежда. И все это нашлось здесь в избытке — в горящих напряжением глазах, в глубине которых золотыми искрами мерцали не отсветы костра, а золото, ждущее в своих тайниках и подземельях. Что ж, эти ребята ему подходят.

— Прошу прощения, господа, я опоздал, — сказал он, шагнув к огню, и сдержанно поклонился. — Меня задержали непредвиденные обстоятельства. Удивительно, но в деревне, оказывается, остаться незамеченным гораздо сложнее, нежели в городе.

Ребята от такого обращения нисколько не расслабились, а даже наоборот, буквально остолбенели. И только Прошка с видом опытного человека гордо задрал нос к бледным предрассветным небесам.

— Я вижу, Прохор, вы выполнили мою просьбу. — Будто клюв огромной птицы, шляпа наклонилась в сторону мальчишки, барашками облаков заколыхались, заволновались перья.

— Как видите, — важно кивнул Прошка, возгордясь еще пуще. — Как вы просили, собрал надежных людей. Мы с ними вам тут щас быстренько все перекопаем.

— Отлично, — кивнул незнакомец. — Конечно же любезный мой Прохор, вы посвятили наших друзей в суть проблемы?

— А? — смешался тот, не сразу вникнув в смысл фразы, — Я всем сказал только то, что вы велели.

— Очень хорошо, премного благодарен, — и повысил голос, обращаясь уже ко всем собравшимся: — Итак, для начала, господа… и дамы? Какая приятная неожиданность, — улыбнулся он, а смущенная, обнаруженная Ариша зарделась ярче зорьки и спряталась за спиной брата. — Для начала я хотел бы убедиться, что все, что вы здесь услышите, останется только между нами. Прошу вас поклясться в том, что вы сохраните этот разговор в тайне, не расскажете о нашей встрече никому, даже своим родителям. Готовы ли вы друзья мои, дать такую клятву? Если кто-то сомневается, можете покинуть нас сейчас.

— Готовы-готовы! — заверил его Прошка и подпихнул локтями в бока соседей, те тоже спохватились и закивали.

— Раз так, пожалуйста, повторите за мной слова самой ужасной клятвы на свете. Предупреждаю — тех, кто ее нарушал, настигала самая ужасная кара, какую только можно себе представить. Самые ужасные несчастья обрушивались на их головы.

Ребята вновь притихли, в широко распахнутых глазах застыл страх, но и засветилось страшное любопытство. Но никто не двинулся с места, не захотел сбежать.

Ночной гость снова обвел всех тяжелым, испытующим взглядом. В гробовой тишине голос его, медленно роняющий слова клятвы, будто куски льда в прорубь сгустившихся теней, зазвучал низким, утробным звериным рыком, от звуков которого у слушателей пробежали по спинам холодные, колкие мурашки.

— Клянитесь, что никому, никогда, ни под какими пытками не откроете вы доверенной вам тайны. Пусть станут мучить вас калеными марципанами…

— Чем? — в ужасе переспросил Тишка приятеля. Тот пожал плечами — точнее, поежился.

— …шипящими от жаркого огня трюфелями, набивать рот антрекотами и кальмарами — вы сохраните секрет! Даже если на вас натравят неукротимых сурикатов[7] и хищных топинамбуров, рвущихся растерзать вас на части. Даже если бросят вас в яму, где полно диких баобабов и саблезубых кенгуру!.. Но если же не сдержите слово и раскроете тайну, на дом ваш обрушится нашествие гигантских колибри, нападут злобные сталактиты, многорукие блокноты и одноглазые пюпитры. Все исчадия зловонной алгебры придут терзать ваш разум! На головы ваши падет проклятье великого дециметра, из тьмы цивилизации явятся истязать ваши души ужаснейшие демоны, имена коим Виолончель, Акварель и Шифоньер. Клянитесь!

— К-к-к-кля-клянемся! — пролепетал Прошка.

У остальных же вовсе зуб на зуб не попал и даже такого клацанья не получилось.

— Вот и отлично! — потер ладони гость. — Вот теперь можно и о деле потолковать.

Он снял шляпу, а следом в мокрую от росы траву полетела и маска. Откинув со лба золотистый локон, выбившийся из стягивающей сзади волосы черной ленты, расстегнул свой великолепный плащ и, небрежно бросив его на землю, уселся у костра напротив ребят.

— Итак, господа партнеры, позвольте представиться — маркиз Винченце ди Ронанни. Вы можете звать меня просто синьор Винченце. Я приехал в ваши края из Италии — это такая страна, много верст отсюда к югу…

— А там очень залко? — перебила Ариша, выглядывая из-за пушистого загривка своего пса.

Маркиз приподнял бровь, но понял вопрос верно:

— Да, там бывает гораздо теплее, чем в ваших местах, особенно зимой. Так вот, я проделал далекое путешествие по морю и по суше, чтоб оказаться здесь. Здесь я должен найти крайне необходимую для меня вещь…

— Да уж за пустяками в такую даль не ездиют, — согласился Прошка, но итальянец взглянул на него холодными синими глазами, и охота перебивать у всех снова пропала.

Синьор Винченце продолжил свой рассказ. Выяснилось, что пустился он в столь дальний путь, чтоб разыскать старинный ларец, некогда принадлежавший искусному алхимику…

— Это профессия такая, вроде аптекаря, — пояснил он.

… Много лет назад ларец был похищен. Маркизу удалось узнать, что, пережив череду приключений, ларец попал в руки атамана разбойничьей шайки, промышлявшей в этих краях. Вместе с другими неправедно нажитыми сокровищами его спрятали в тайнике.

— Клад этот зарыт на берегу вашей речки, — подвел к главному маркиз, — как раз недалеко от селения. Вот потому мне нужна ваша помощь.

Итальянец сделал многозначительную паузу и обвел взглядом лица слушателей. Ребята уже оправились от ужасной клятвы, пришли в себя и со все возрастающим интересом внимали его словам.

— Кроме ларца, если верить старым летописцам, в том же тайнике разбойники закопали большой горшок, доверху наполненный золотыми монетами. И шкатулку с драгоценностями. Ну с богатыми украшениями с самоцветными камнями: смарагдами, яхонтами, ладами всякими…

— И жемчужный кокошник там тоже есть? — мечтательно спросила Ариша.

— Не знаю, — честно ответил Винченце. — Вполне вероятно. Но даже если в кладе ничего, кроме ларца, не будет — я сам насыплю любой горшок, котелок или бочонок, какой вы предложите, чистым золотом. Или же представлю столько же ассигнациями, даю слово чести.

Ребята одобрительно зашумели, окончательно ожив от представленной заманчивой перспективы.

— Мне нужен только ларец, — продолжал маркиз. — Остальные сокровища вы поделите поровну между собой, независимо от того, кто первым найдет и откопает клад… Нет-нет! — мановением руки остановил он недовольные восклицания. — Счастливчик получит от меня, конечно же, отдельную благодарность. Но искать вы должны сообща, иначе ничего не получится. Территория поиска слишком велика, чтоб ссориться из-за корысти.

— Господин… э-э… Викентий, — снова осмелился подать голос Прошка. — Я хотел спросить, как же нам могут помочь найти клад свечка, жаба и пучок травы?

— Да-да! Лассказите! — за всех потребовала Ариша.

Она уже не пряталась за спиной брата, а наоборот даже, подсаживалась все ближе и ближе.

— Все просто, — принялся объяснять маркиз. — Свеча, растение и земноводное служат естественными индикаторами. Своей ярко выраженной реакцией они укажут месторасположение… — тут он осекся, поглядел на ребят и продолжил уже человеческими словами: — Наверно, вы все слышали истории о чудесных свойствах цветка папоротника? Говорят, если пойти в лес ночью на Ивана Купалу, можно разыскать этот цветок, и он укажет, где сокрыт клад.

— Знаем, — вставил Прошка. — Разрыв-трава его кличут. И еще спрыг-трава есть — от нее замки и запоры сами с места спрыгивают.

— А недавно, — поддакнул Тишка, — молва была, будто одного отставного солдата под суд отдали за то, что он всем старинные монеты показывал, заявлял, что ему клад особая травка указала, — и траву эту какую-то всем за большие деньги продавал.

— Полагаю, это все о том же нашем папоротнике, — кивнул итальянец. — Но папоротник цветет — если, конечно, вправду цветет, — только одну-единственную ночь в году. Поэтому нам придется действовать особым методом.

Тут очень кстати оказалось, что Тишка предусмотрительно захватил с собой все необходимое. В холщовой тряпице у него были завернуты: изрядный пучок вырванных с корнем зеленых перьев, пара слегка поломанных кривоватых свечек и берестяная коробочка, внутри которой что-то подозрительно квакало, прыгало и толкалось, отчего поставленная на траву коробочка принялась тихонько подскакивать и двигаться в разных направлениях.

Объяснения много времени не потребовали. Тем более Винченце еще при прошлой встрече посвятил Прошку в секреты данной технологии, а тот, в свою очередь, разболтал друзьям. Так что итальянскому гостю пришлось лишь уточнить кое-какие детали.

— Но вы обязательно должны соблюдать два условия, — добавил он в конце. — Первое: поиски можно вести только по ночам, до третьего крика петуха. Второе: чтоб никто не видел, куда вы ходите по ночам. И третье: с одной и той же ranella-raganella[8] две ночи подряд не гуляйте, каждое утро отпускайте их на волю, а свежих ловите к вечеру, лучше даже в сумерки. Если жаба испортится по вашей вине — считайте, ночь пропала зря. Понятно?

Ребята пригорюнились, так как по примеру Тишки и Прошки, уже наловили квакушек про запас по корзинке и припрятали за огородами. От пронзительного взгляда итальянца не укрылось их уныние, но он лишь усмехнулся.

Вынув короткую ветку из угасающего костра, маркиз подул на тлеющий конец.

— У кого-нибудь найдется при себе нож? — поинтересовался он.

Прошка немедленно предложил свой, выдернул из земли и даже, прежде чем подать, вытер о штанину. Ему и так не терпелось похвастать обновкой перед товарищами, а тут еще удобный случай.

— Хм, интересно, — пробормотал маркиз, взвесив вещицу на ладони. — Это не твой нож? — спросил он Прошку, затачивая хворостину, будто карандаш. — Где ты его взял?

— Мой он, — буркнул мальчишка, вмиг насупившись, — Я его нашел.

— Что упало, то пропало? — улыбнулся Винченце, обжигая острый конец палочки в огне. — Но ведь тебе известно, кто его потерял?

— Известно, — вздохнул мрачный Прохор.

— В таком случае, ты не будешь против, если я сам верну его владелице? — спросил Винченце, и Прошке ничего не оставалось, как только молча согласиться.

— Итак, продолжим наше совещание, — сказал громко маркиз. — А ни один военный совет, насколько мне известно, не обходится без карты… Кстати, господа, надеюсь, все согласятся, если генералом нашего маленького штаба я назначу Прохора. В дальнейшем со всеми вопросами прошу обращаться к нему.

Между делом маркиз достал кисейный носовой платок, окаймленный рюшами из тончайшего кружева, расстелил его на траве, придавив кстати подвернувшимися камешками по углам. И принялся что-то чертить на белоснежной материи обугленным концом хворостины.

— Вот примерный план местности, — пояснил он ребятам. Всем не терпелось рассмотреть получше, они сгрудились плотным кольцом, обступив «карту» и склонившись, чуть не стукаясь лбами. — Вот эта линия — ваш берег реки. Вот тут деревня, тут стоит мост, а здесь бред…

— Брод, — поправил, шмыгнув носом, Прошка.

— …Тут начинается этот лес. Крестик — данная поляна. Здесь дорога, берег озера, край болота. Как видите, нам предстоит охватить обширную территорию. Предлагаю разбиться на пары и разделить берег на квадраты. Итак… — маркиз пересчитал взглядом склонившиеся к плану головы —…получается пять пар. Значит, делим территорию поиска на пять частей, вот таким образом.

— А как зе я? — спросила Ариша.

— Вас, моя дорогая, я назначаю координатором проекта, — совершенно серьезно ответил итальянец.

— Ух ты! — обрадованно захлопала в ладоши Ариша и попыталась повторить красивое слово: — Коолдинатолом!..

— Совершенно верно. Ваша задача — следить за ходом работ на всех участках и о результатах докладывать генералу. Справитесь?

Ариша истово закивала, запрыгали косички. А Прохор от своей ответственной должности вновь воспрянул духом.

— Вопросы есть? — спросил маркиз, когда участки были распределены, план четко усвоен каждым участником проекта, а секретная «карта» отправилась в огонь.

Вопросов уже не было.

— Господин Викентий, — снова застеснялась Ариша, — а ласказите легенду? Про стлашного лазбойника Муху и замолского лыцаля…

Винченце уже поднял с земли плащ и шляпу, отряхнул с перьев золотые сосновые хвоинки. Просьба не показалась ему неожиданной, наверняка Прохор уже своими словами всем пересказал историю о том, как ларец попал из далекой Венеции в здешние места, в руки атамана разбойников. И конечно, ребятам захотелось услышать эту захватывающую повесть со всеми подробностями. Вон как сразу притихли, ждут ответа, затаив дыхание. Но нет, пожалуй, сейчас не время.

— Сожалею, господа, — ответил синьор Винченце, надев треуголку и эффектно запахнув плащ на плечо. — Это длинная история. Скоро рассвет, и я не могу задержаться долее. Но в следующий раз вы ее обязательно услышите, обещаю. Да, не забудьте хорошенько погасить костер, — добавил он, вскочив в седло.

Рассвет действительно был уже близок. На горизонте, над безмятежной гладью озера разлилась заря цвета сочного южного персика. Чтоб успеть, Винченце пустил коня галопом, что на узких лесных тропинках было довольно рискованно.

Арише пришлось первой покинуть поляну. Ребята со всей ответственностью отнеслись к роручению синьора Винченце и, встав дружной стеной, что было мочи принялись тушить и без того едва тлевший костер. Дым с клубами пепла и золы столбом поднялся к куполу бирюзового неба.

Задерживаться было никак нельзя. Недосуг сказки у костра рассказывать, когда забот полон рот, а солнце, пусть пока еще не показавшись, неумолимо расцвечивает горизонт яркими красками…

Возвращения Винченце ждали, буквально умирая от нетерпения.

— Извиняюсь за вынужденную отлучку! — воскликнул маркиз, подпрыгивая в седле.

С глухим топотом взмыленный конь галопом влетел на поляну. Здесь, на жестком ковре брусники, за плотной стеной мрачного ельника Винченце оставил дожидаться себя некое странное существо, привязанное к стволу поваленной сосны. Запястья рук, просунутых сквозь переплетение колючих ветвей, стягивал добротный кожаный ремень с бриллиантовой пряжкой — снятый с самого же пленника. Одето существо было в дорогой костюм, более уместный в каком-нибудь столичном театре, чем посреди глухой чащи. Но несмотря на одежду, статное телосложение и благообразное лицо, существо это человеком назвать было сложно — из-за торчавших за спиной сероватых кожистых крыльев, изукрашенных синеватыми прожилками вздувшихся от напряжения вен. Дело в том, что, пока Винченце, будто вихрь внесся на поляну, пленник из всех сил пытался освободиться. Разорвать ремень не удалось, переломить большинство смолистых сучьев тоже, и, казалось, единственное решение этой природной головоломки — постараться продеть кольцо сцепленных рук через все перепутанные между собой ветви…

— Надо же! — усмехнулся Винченце. — Да ты тут времени даром не теряешь. Вон сколько хвороста наломал! Не правда ли, занимательный аттракцион? Ни на одной ярмарке такого не сыщешь.

— Вы правы, — хрипло согласился пленник, без сил опустившись на брусничный ковер (так, что руки оказались подняты над головой, будто он собирался нырнуть в зеленое море листвы, но ненароком зацепился). Ответил он с сильным французским акцентом, и Винченце с легкостью продолжил беседу на этом же языке:

— Времени у нас маловато, скоро взойдет солнце. Так что в ваших же интересах, синьор вампир, отвечать на мои вопросы коротко и чистосердечно.

Вампир кивнул. Сложно было не согласиться, когда собеседник достал из седельной сумки револьвер и неторопливо принялся его заряжать.

— Отлично, — щелкнув барабаном, сказал Винченце. — Итак, зачем вы сюда явились?

— За сокровищем.

— Каким? — насторожился маркиз.

— Вам лучше знать, — без тени улыбки заявил пленник.

— Вы следили за мной?

— От Парижа до Гельсингфорса. Потом я упустил вас из вида, но ненадолго.

— Кто знает, что вы здесь?

Вампир покачал головой:

— Вы же знаете, мы одиночки.

— Эх, не всегда и не все, — вздохнул Винченце. — Кто вам сказал о кладе?

— Вы сами, — усмехнулся вампир, показав клыки.

— Что, простите? — поднял бровь Винченце. — Как-то не припомню.

— Неудивительно. На той пирушке вы славно погуляли, едва на ногах держались. Ну я помог вам добраться до дома. Там вы упали на диван и даже оказались не в состоянии снять сапоги. Приняв меня за одного из своих собутыльников, принялись толковать о бесценном сокровище. Довольно бессвязно, надо сказать.

— Этого пьяного бреда оказалось достаточно, чтоб вы примчались сюда. Надеюсь, вы тогда не воспользовались моим, э-э, беспомощным состоянием? — поинтересовался он, причем вовсе не из-за беспокойства за свое здоровье, как могло показаться вампиру.

— Нет, от пьяной крови меня мутит, — заявил тот. — Но клад… Он ведь действительно существует? — как-то напружинившись, спросил пленник.

— Возможно, — жестко улыбнулся Винченце. — Только тебе этого никогда не узнать.

Зарядив, он отложил в сторону револьвер. Достал нож — не игрушечный, а тот самый, что вчера просвистел у него над головой, — и метнул в вампира. Тот дернулся и с недоумением обнаружил, что стягивавший руки ремень разрезан, точно бритвой.

— Свободен! — объявил маркиз пленнику и запустил в него каким-то маленьким предметом: — Держи подарок!

Тот машинально поймал брошенное — и, взвыв от боли, с яростью швырнул обратно. Хлопнув сильными крыльями, взмыл в небо.

— Эй, погоди минутку, amichetto! — крикнул вслед Винченце.

Тот, взмахивая крыльями, как огромный нетопырь, на миг тяжело завис над его головой.

— Ты не горячись, я пошутил… — миролюбиво начал было Винченце.

Рыкнув по-звериному, вампир дернулся выше в небо.

Тут из-за горизонта наконец-то показалось солнце. Яркие золотистые лучи брызнули сквозь верхушки деревьев. Застигнутый врасплох, вампир оглушительно взревел. Лучи, прикасаясь к его серой коже, превращались в языки пламени. Огонь вмиг охватил его целиком — и он исчез, оставив после себя лишь облако пепла.

— Вот и погорячился… Ну надо же! — присвистнул Винченце, наблюдавший за происходящим, прищурив глаза из-под ладони. — Там уже рассвет, утро наступило, а здесь еще совсем темно.

Подняв с земли маленькую луковку чеснока, поднес к носу, принюхался:

— Фу! — поморщился. — И правда гадость! — и спрятал ее обратно в карман жилета, к золотой луковице часов.

Глава 8

Ведьма на базар летала,

Привезла подарки:

Домовым два самовара

Да русалкам прялки.

Когда Иван Петрович обронил, что намерен их поселить «в тереме с яминой», в воображении Феликса нарисовалась довольно унылая картинка: заболоченная канава, заросшая камышами и осокой, на окраине деревни, на склоне брошенная изба с покосившейся крышей и заколоченными слепыми окошками, с огромной зияющей ямой в полу. После бурных объяснений со старостой иного нельзя было ожидать. И он ничуть не удивился, когда Глафира привела гостей на самый конец селения, к лесной опушке. Однако, когда взобрались по довольно-таки крутому склону (что Серафиму Степановичу далось не так-то легко), глазам предстал уютный дом (даже, можно сказать, терем), в три яруса, с широким крыльцом, верандой, резными наличниками и лихим коньком на остроугольной крыше. Окружал теремок цветущий сад, где за низеньким ажурным заборчиком на ровных грядках распускались пышные герани и гортензии, а чуть дальше ковром стелилась клубника. Со стороны веранды тяжелыми от наливающихся ягод ветвями в окна стучались черешни и сливы.

— А там есть ямина? — спросил в недоумении Феликс.

— Да вон! — указала Глафира. — На крыльце стоит, нам рукой машет. Она гостям завсегда рада. — И помахала в ответ.

Полина Кондратьевна Ямина — так звали хозяйку чудесного терема. Оказалась она женщиной молодой, собою видной: и пышная коса, и формы, приятные мужскому глазу, и стать, и скромные манеры — все достоинства, обязательные для настоящей красавицы, имелись у нее в избытке. К тому же была она владелицей приличного капитала (не считая дома) и мельницы — единственной на всю округу. С доходов от этой мельницы, отданной в аренду старосте, Полина Кондратьевна и жила. Причем совсем не бедно. Хотя много ль ей нужно, одной-то? Муж ее, мельник, подаривший ей свою смешную фамилию, помер во цвете лет, раздавленный сорвавшимися с высоты мешками с мукой, оставил молодую вдову, горемычную, одну-одинешеньку на всем белом свете. Даже детишек завести не успели…

Все это радушная Полина Кондратьевна поведала гостям за роскошным ужином.

За завтраком же Серафим Степанович услышал от нее полную историю ее скромной жизни и жестокой судьбы.

Они сидели на широкой веранде, хоть и расположенной на солнечной стороне, утопающей в приятной тени буйно разросшегося по перилам и забравшегося на крышу вьюна.

С цветка на цветок порхали белые и лимонно-желтые бабочки, степенно перебирались полосатые шмели.

Накрытый вышитой скатертью стол был сплошь заставлен блюдами и вазочками — с крендельками, пирожками, пышками и ватрушками, с бубликами и пряниками, с медом, колотым сахаром, пастилой и мармеладом. А уж какого тут только варенья не было — и вишневое, и малиновое, черничное, клубничное, смородиновое, брусничное, ежевичное… Серафим Степанович всего и не попробовал, не осилил, а уж наелся и чаю напился. И над всем этим разнообразием обманчиво-ледяными боками поблескивал серебряный ведерный самовар.

Феликс на затянувшемся завтраке не присутствовал — с утра пораньше отправился изучать окрестности.

— Ничего, — утешил Серафим Степанович огорчившуюся хозяйку. — Он же не знал, какие расстегайчики его здесь ждут! — И отважно попросил налить еще чашечку чая.

Итак, под уютный шум закипающего самовара, под мелодичный звон фарфора, под мирное жужжание шмелей рассказала Полина Кондратьевна о своем житье-бытье:

— Вы, должно быть, увидев все это, — она обвела рукой вокруг, — решили, будто я одна из этих благородных городских барышень, что одержимы модой на патриотизм: бросила семью, уехала в глушь просвещать деревенских. Ах, не спорьте! Наверное, так и подумали… И в чем-то вы будете правы, я действительно по мере сил стараюсь помогать соседям, обучаю ребятишек грамоте — но и только. Никого и никогда я не пыталась учить жизни, как говорят, уму-разуму. Я ведь и сама из простых. А все, что у меня есть, честным трудом заработал мой покойный супруг. И дом построил своими собственными руками…

Серафим Степанович машинально кивал, размешивая ложечкой сахар в остывающем чае. Сквозь листву склоненных ветвей вишен посверкивало слепящими искрами солнце. Далеко, за деревенскими сараями зычно прокричал петух. Благодать портила лишь муха, назойливо носившаяся над столом.

Судьба в общем, как считала хозяйка терема, не сложилась. В раннем возрасте оставшуюся круглой сиротой дочку дворовой девушки из милости взяли на воспитание в помещичий дом. Росла она названой сестренкой ровесницы-барышни, ни в чем отказа не знала. Но когда пришла пора и стала она невестой на выданье, названый батюшка внезапно скончался, не отказав пригретой сироте никакого приданого. Без гроша за душой, безродная, кому она нужна? В обществе не примут, приличные женихи не посмотрят даже в ее сторону. А красота, хорошие манеры, привычка к изящным занятиям совсем не подходят крестьянской жене. Да и не смогла б она вернуться к такой жизни, давно ставшей ей совершенно чуждой. Идти в приживалки, гувернантки гордость не позволила. Оставалось либо в монастырь, либо в омут. Но тут фортуна вновь повернула свое колесо, и бесприданница встретила своего суженого, человека простого, но с душой и с достатком. А главное, полюбил он ее безмерно, весь мир был готов кинуть к ее ногам.

— Ведь встретились-то случайно! — предавалась воспоминаниям Полина Кондратьевна. — Как сейчас помню — пошли мы на ярмарку, на медведя ученого смотреть. Сестра едва уговорила меня из дома выйти, жарко было очень, почти как нынче…

Серафим Степанович изо всех сил боролся с подступившей зевотой. После плотной трапезы не грех бы и соснуть где-нибудь на холодке. А тут, как назло, эта муха привязалась… Вон, на изумрудном от листвы столбе бабочка крылышки сложила, забилась в цветок вьюнка, розовый раструб закачался на тоненьком стебельке — да вылезать обратно не спешит, видать, тоже отдохнуть решила. И то верно, под полуденным солнцем только сумасшедшие…

Серафим Степанович усмехнулся в седую бороду — взгляд его скользнул от цветов дальше, к стелющемуся вольным ковром зеленому лугу, покрывающему пологие горбы холмов и неглубокие ложбинки. Чуждым черным пятном маячила на нем появившаяся из леса долговязая фигурка. Серафим Степанович проводил своего помощника глазами, пока тот не пропал из виду, спустившись в невидимую отсюда ложбинку. Более поэтическая натура, чем старый черноризец, подумала б, будто высокие травы расступились и он сошел под землю. Хотя отчасти оно так и было. Неожиданно, спустя короткое время, помощник старца объявился совсем с другой стороны, неподалеку от самой веранды.

— Феликс Тимофеевич! — завидев его, воскликнула хозяйка. — Ну где ж вы все пропадаете? Самовар вот уж скоро простынет! Подите к себе, освежитесь и пожалуйте к столу.

Молодой человек молча поклонился и вновь скрылся с глаз.

— Наверно, из меня получилась бы строгая мать, — чуть смущенно сказала она, посчитав необходимым объяснить свой строгий тон. — Я не сторонница модного либерального воспитания. Молодежь всегда готова найти себе развлечение, а о деле забыть. Вот Игорь Сидорович считает, что главная задача родителей привить детям уважение к порядку…

— Вы знакомы с господином Антиповым? — перебил Серафим Степанович, улыбнувшись подобным рассуждениям — мадам Ямина была ненамного старше Феликса и сгодилась бы тому разве что в сестры, но никак не в воспитатели.

— Да, — кивнула хозяйка, и отчего-то щеки ее порозовели. — Он часто заходит по-соседски на чай. Поместье, где он служит управляющим, недалеко отсюда. Коли не по дороге, а напрямик по берегу озера, всего с четверть часа ходьбы будет. Я гостям рада, Игорь Сидорович — человек образованный, с ним любому поговорить приятно.

Серафим Степанович неопределенно покачал головой. Ему что-то соседский управляющий не показался особенно приятной в общении персоной. Впрочем, то дело вкуса.

— Он ведь не женат? — поинтересовался старец.

— Холост… Ах, вон Глаша идет! — обрадовалась Ямина возможности сменить тему.

Действительно, стукнула садовая калитка, и на аллейке среди цветочных грядок появилась Глафира, звонкая, как весенняя птичка. Издали завидев хозяйку терема, направилась по дорожке к веранде, да от нетерпения то и дело срывалась с шага на бег.

— Такой казус, Полиночка Кондратьевна! — объявила она, хохоча еще от калитки. — Вы себе не представляете!

А подбежав к веранде, с разбега вскарабкалась по бревнам и повисла на перилах, обхватив в обнимку столб, подпирающий козырек крыши.

— Ах, Полиночка, такой курьез!.. — воскликнула она. Серафим Степанович залюбовался на пышущее румянцем личико, на вьющуюся своенравной змеей косу с распустившейся алой лентой. — Ой, вы тоже здесь? — выглянув из-за вьюнка, заметила Глаша монаха. — Добрый день!

— Глаша, как можно? — ужаснулась ее поведению Полина Кондратьевна. — Ты ведешь себя словно мальчишка! Немедленно слезай и будь добра войти в дверь, как положено.

— Ага, — кивнула Глафира. — Серафим Степанович, я вот чего спросить хотела… Даже не знаю, как сказать. Всю ночь думала-думала…

Подтянувшись, сунула ступню в сквозную резьбу балясин, как по лесенке, взобралась верхом на перила и, свесив ноги, уселась. Причем длинный подол сарафана ничуть не помешал этим упражнениям и ни за что не зацепился.

— Нет, это совершенно немыслимо! — всплеснула руками Полина Кондратьевна и отправилась за дополнительными чашками.

— А что Фелйкс Тимофеевич? — полюбопытствовала Глаша. — Он уже ушел куда-то?

— Скоро будет, — ответил Серафим Степанович.

— А-а, — сказала девушка, машинально разглаживая ладонями складки юбки на коленях. — А я как раз спросить у вас хотела…

— О чем? — благожелательно осведомился старичок.

— Ну про него. Он ведь не как вы, не монах?

— Нет, — кивнул Серафим Степанович. — Но он собирается избрать сию стезю. Феликс ведь вырос в нашей обители, там для него вся жизнь. Его младенцем подкинули к воротам монастыря, аккурат у порога домика садовника, ночью, в страшную грозу. Какая тогда разразилась буря!

— Бедняжка, — покачала головой уж вернувшаяся с чашками хозяйка. — Тоже сирота, значит.

— Вообще-то в подобных случаях мы отправляем находку в приют при женском монастыре, у сестер лучше получается ладить с детьми. Но в тот раз в происшедшем брат садовник увидел знамение и решил оставить мальчика у себя. Отец игумен разрешил и даже стал крестным Феликсу.

— А почему его так назвали? — спросила Глаша, шмыгнув носом.

Ее эта история ужас так растрогала, аж слезы на глазах заблестели.

— Редкое имя-то какое! — подхватила и Полина Кондратьевна, которая сидела, облокотясь о стол, подперев ладонью щеку.

— А это оттого, — с готовностью принялся объяснять монах, — что на пеленках, в коих младенец завернут был, вензель вышитый имелся, буквы — «Фе», «Те» и «Ве». Вот братья и решили игумена в крестные отцы звать, он один у нас на «Те» начинается. А уж имя игумен сам придумал. Сказал — Феликс на латинском значит «счастливый». Раз малец в бурю, на холоде и ветру выжил, знать, счастливым ему в жизни быть суждено. Ну и фамилию придумал тоже он — Вратов, в том смысле, что у врат монастырских был найден.

Честно признаться, Глаша расстроилась. Все оказалось совсем не так, как она себе представляла, все гораздо проще и прозаичней. А она-то уже решила, будто он от несчастной любви в монастырь подался. Что полюбил он девицу-красавицу и та отдала ему свое сердце — да и как такому не отдать? Но родители ее воспротивились, заточили дочку под замок в высокой башне да сосватали за другого, постылого — нелюбимого, но богатого. А девица решила лучше удавиться да бросилась из окошка и разбилась об острые скалы. А Феликс дал клятву вечно ее помнить, не забывать и ушел в монастырь горевать… А по правде совсем неромантично получается. Хотя, если подумать хорошенько…

Тут Глафира встрепенулась — из глубины дома послышались быстрые шаги.

— Ой, Полина Кондратьевна! — заговорила она на всякий случай излишне громко. — Я ведь чего пришла рассказать-то. Вы только представьте, какой нынешней ночью казус случился! Благодарствую, — кивнула она, принимая из рук хозяйки дымящуюся парком, источающую аромат смородинового листа чашку чая и присаживаясь к столу, как воспитанная барышня, — На кладбище вчера ужас-то какой случился! Бр-р! Как представлю — аж мурашки бегают по мне по всей.

И она подробно пересказала подслушанную на берегу речки историю.

— Во как! — заключила она, украдкой покосившись на появившегося в дверях Феликса, остановившегося в нерешительности, — Все ведь думают, будто мертвецы лежат себе спокойненько, померши, а они по ночам гуляют. — И шумно отхлебнула из блюдца, закусив сладкой ватрушкой.

— Слыхал ли, брат Феликс? — усмехаясь, спросил помощника старик. — Чего только людям не привидится!

— Слышал, — кивнул молодой человек, садясь к столу.

Уплетая пирожки, Глаша неприметно окинула его цепким взглядом, от которого не укрылись ни покрасневшие от бессонной ночи глаза, ни большая, чем обычно, бледность, ни слегка растерянный вид.

— Чего-то вы, Феликс Тимофеевич, нездорово выглядите, — заметила она. — Спали, видать, плохо? Ночью-то душно было.

— С набитым ртом разговаривать неприлично, — пожурила ее хозяйка. — Я вот из твоей речи ни слова не разобрала.

Феликс, похоже, все понял, ожег девушку быстрым взглядом. Но Глаша не смутилась, чуть поперхнулась и в ответ поглядела гордо, с вызовом.

Побарабанив пальцами по столу, Серафим Степанович сказал:

— Вот вы, Глаша, смеетесь, а ведь многие верят в живых мертвецов.

— Это как? — удивилась девушка, вовремя спохватившись и проглотив кусок пряника. — Если ж уже нокойник, то никак живым не может быть!

— Так-то оно так, — согласился Серафим Степанович, — да только о мертвецах, выходящих из могил по ночам, рассказывают люди в разных землях, и истории эти во многом сходятся. Будто бы оживают некоторые покойники в ясные лунные ночи, встают из гроба и отправляются бродить…

— Страхи-то какие, господи! — суеверно перекрестилась Ямина, — Хоть бы ночью не приснилось.

— …И коли им человек живой встретится на пути, — продолжал старец, понизив голос, — будто бы нападут и кровь всю до капельки высосут. А могут и специально какого человека разыскать, коли отомстить за что-то хотят или просто приглянулся. Тогда они его выслеживают, точно охотник зверя, пробираются в дом и подкрадываются к нему тихо-тихо. Говорят, еще морок сонный наводят на свою жертву. И лежит человек, будто сам мертвый, пошевелиться не может. А наутро думает, что ему все привиделось. Только на шее у него, вот здесь, — он постучал пальцем пониже уха, — отметина остается от клыков упыриных. И начинает человек хворать, сохнуть, свет белый ему не мил больше, от людей прячется, от солнышка. И невдомек никому, отчего беда с ним такая, никто не ведает, что упырь к бедняге повадился, каждую ночь кровушку пить является. Да чем сильнее человек этот был, тем дольше ему мучиться, больше ночей придется упырю из могилы вставать. А тому и любо лишнюю ночку погулять. Когда ж помрет жертва, тоже в упыря превратится и тоже станет к живым людям хаживать, чтоб жажду свою сатанинскую утолить.

Глаша бросила вторую надкушенную ватрушку и во все глаза уставилась на монаха. И хоть солнце ярко светило и птицы громко пели, по спине пробежал холодок… И как только Феликс может продолжать так невозмутимо пить чай?

— А кровь-то сосать зачем? — шепотом спросила Глафира.

— Так у них положено, — пояснил Феликс. — Иначе не могут.

— Каждый народ беспокойным покойникам свое название придумал, — продолжал Серафим Степанович. — В Румынии живых мертвецов зовут носферату, на Балканах вукодлаками, в Европе вампирами. Русалок тоже, кстати, многие принимают за духов утопленниц. У татар есть убыр, у белорусов вупор, у украинцев навы, а по-нашему упыри это. Считается, что при жизни люди эти были колдунами либо их прокляли. Еще говорят, будто могут они превращаться в разных зверей, птиц, в летучих мышей. Могут даже обернуться туманом или надеть личину другого человека.

— Батюшки! Да с таким чудищем, поди, ничем не совладать! — испугалась Полина Кондратьевна.

— Ну почему же не совладать, — пожал плачами Феликс. — Есть средства и против упырей. Например, они как огня боятся чеснока и святой воды. Огня, кстати, тоже не любят. И солнечного света не выносят, сгорают от него дотла. Еще петушиного крика пугаются. А чтоб окончательно избавиться от упыря, можно днем, когда он совершенно не опасен и ничем не отличается от других покойников, пойти на кладбище, разыскать могилу, открыть гроб и вбить упырю в сердце осиновый кол. Бывают, конечно, особенности в каждом конкретном случае, но выбор оружия широк, как видите, что-то да подойдет.

Тут сию увлекательную лекцию пришлось прервать, так как хозяйке сделалось дурно. Со стула она не упала, но глаза закатила. Пришлось Глафире, до того внимательно слушавшей, тихонько охая и ойкая, бежать за холодной водой, а Серафим Степанович принялся обмахивать впечатлительную даму салфеткой.

— Что-то мы с тобой, брат Феликс, увлеклись шибко, — покачал головой старец. — Нехорошо так женщину путать. Она к нам со всей душой, пирогов напекла, а мы на нее страху нагнали.

— Ничего-ничего, все обойдется, — бодро откликнулась Глаша, внеся полный кувшин ледяной колодезной водицы, — Я вот на нее сейчас плесну холодненькой…

Серафим Степанович упредил ее порыв, тихонько побрызгал в лицо Полине Кондратьевне, отчего та вскинулась, хватая ртом воздух, замахав руками, будто и вправду ведром воды ее окатили.

— Ох, что это со мной? — пролепетала она, нервными пальцами принявшись поправлять прическу, воротничок платья.

— Прошу прощения, — повинился Феликс. — Я заставил вас переволноваться, рассказав о…

— Нет-нет! Достаточно! — замотала головой Ямина. — Ни слова больше, с меня на сегодня достаточно. Потом, может быть, как-нибудь через недельку я еще с удовольствием послушаю о всяких ужасах. А пока не надо… — вздохнула она. Вдруг замерла, повела носом: — Ах, батюшки! У меня ж гусь в печи подгорает!..

— Значит, голубушка, ты говоришь, будто кроме русалок у вас тут и домовые, и ведьмы, и привидения пошаливают? — подвел Серафим Степанович итог довольно сумбурному рассказу Глафиры.

— Ага, бывает, — кивнула девушка, обмахиваясь передником и смешно надувая щеки, чтоб остыть после прогулки по солнечному зною.

После завтрака Серафим Степанович выразил желание пройтись, а для компании позвал с собой Феликса и Глафиру. По пути неторопливо расспросил девушку, известны ли ей какие-либо подозрительные происшествия, случавшиеся в деревне и не имеющие рационального, разумного объяснения. Глафира припомнила подобных случаев предостаточно. Правда, изложить все достоверные сведения и слухи связно оказалось делом нелегким. Особенно в такую жару, когда, казалось, с неба лился не свет, не золотые лучи, а ручьи расплавленного золота — солнце недвижно повисло в лазури небесного купола на середине своего пути…

— Ну хорошо, — сказал Серафим Степанович, в задумчивости поглаживая седую бороду и, прищурившись наблюдая за прыгающими в траве кузнечиками.

— Что ж хорошего? — переспросила Глаша, тоже внимательно поглядев на подрагивающие от зеленых акробатов травинки.

Монах присел отдохнуть на пенек, что весьма кстати обнаружился на опушке. Тенистый сосновый лес ровной линией подступал к лугу, засеянному клевером — ярко-рубиновыми искрами шарики цветков горели среди темных трилистников.

— Думаю, каждую загадку придется разгадывать особливо, — молвил старец. — А там, глядишь, и мозаика сложится. Перспективное у вас селение, однако! — неожиданно весело добавил он, подмигнув девушке. — Пожалуй, загостимся!

— Серафим Степанович, к вам посетитель пожаловал, — сообщил Феликс.

Глаша поглядела на него с завистью — жара, казалось, на него вовсе не действовала. Ничуть не боясь полуденного зноя, он не прятался, как они, в тенечке, а без устали бродил по самому солнцепеку. Точно волк следы какие выискивал…

— Вот глазастый, — усмехнулся старец. — Ну говори, брат, кто там?

Феликс вернулся с пригорка — из потревоженной травы из-под ног брызгами в разные стороны разлетались кузнечики.

— К калитке Ямины… — начал было он, но Глафира не удержалась, прыснула, прикрыв рот ладошкой.

— К калитке госпожи Яминой, — нахмурившись, продолжил он, — подошла старушка небольшого роста, согбенная, с клюкой. Она что-то спросила, Полина Кондратьевна с крыльца ей что-то ответила и указала рукой в нашу сторону. Старушка направляется сюда.

Глаша тоже сбегала на пригорок и оттуда сообщила:

— Это баба Нюра! Здрасьте, баба Нюра!

Помахав старушке, девушка бегом вернулась под сень растопыренных сосновых лап:

— Вот вам жертва нечистой силы. Русалки ей всю жизнь испортили.

— Это из-за них ее так скрючило? — уточнил Феликс.

— Не, — отмахнулась она, — скрючило-то ее уж давно, от старости. Ей лет сто, наверно, не меньше. А русалки ее в прошлом году сиротой оставили. Одна-одинешенька теперь из-за них, вредных, бабулька.

— Как же сиротой, раз ей сто лет? — не понял Феликс. — Сколько же ее родителям…

— Да нет, — стала втолковывать непонятливому Глаша. — В прошлом мае единственная правнучка, которую она одна воспитывала, в лес убежала. Ее русалки туда увели, заманили, а потом в омуте утопили. В озере.

— Тело нашли? — уточнил Феликс.

— Найдешь ли, коли они ей камень на шею, а там травой оплели и…

— Кто-то это видел?

— Это же ночью было. Кто ж по лесу по ночам шастает!

— А сама бабулька что говорит? — спросил Серафим Степанович.

— Ничего, — пожала плечами Глаша. — Молчит, охает да плачет.

Меж тем старушка, бойко семеня в траве по пояс, добралась до пригорка и, завидев их, обрадованно завсхлипывала. Вскочив с места, Глаша довела бабку под руку до своего пенька и усадила напротив Серафима Степановича.

Поохав с минуту, а после высморкавшись, старушка сразу перешла к делу, ради которого проделала такой путь. Удивительно, но речь пошла совсем не о русалках.

— Бесы меня измучили, — понизив голос, доверительно сообщила бабка Нюра старцу.

— Хм, — сказал тот, — и давно?

— А с осени, уж год без малого.

— В чем это проявляется? — спросил Феликс.

Старушка покосилась на него с опаской, снизу вверх.

— Ну как это… — затруднилась она с ответом, не уразумев вопроса. — Воют, собаки, спать не дают.

— Собаки? — Феликс покосился на Серафима Степановича.

— Бесы, — поправил тот помощника.

Старушка закивала:

— Так выводят, поганые, на все лады! Вот ежели днем — их не слыхать. А как спать лягу, так тут как тут!

— Больше ничем не досаждают?

— Ну разве что вещи часто теряться стали… Но после находятся.

— Вспомните, постарайтесь, пожалуйста, — попросил Феликс, — что происходило до того, как демоны поселились в вашем доме? Может быть, вы с кем-то поссорились? Или кто-то на вас обиделся?

— Бог с тобой, сынок, — отмахнулась старушка. — Я никому худа не делала. Не ругаюсь, живу тихо и помру — никто не заметит. — Бабка в доказательство готова была уж слезу пустить.

— Что ж, матушка, — остановил ее вовремя Серафим Степанович, — зовите в гости. Поглядим на ваших бесов.

— Дык я за тем и пришла! — обрадовалась старушка. — Милости прошу! Только вот бесы-то по ночам просыпаются, а щас-то тихо.

— Ничего, — обнадежил ее монах, — вот мы их спросонья и застанем, днем-то всяко виднее.

Избушка бабы Нюры была небольшая, в два окошка, стояла почти у самой реки, слегка покосившись на сторону. На крылечке их встретили три толстые кошки. (Своего Василия Глафира приметила еще раньше — явно желая остаться незамеченным, он поспешно трусил прочь по стежке в сторону огородов.)

Сказав, что нужно-де помолиться, авось ангелы и надоумят, как навести порядок, Серафим Степанович вошел в избу один, попросив остальных обождать снаружи. Баба Нюра перечить не стала, затянув платок на дряхлом подбородке, уселась на завалинку и приготовилась ждать, сколько понадобится. Глафира поглядела на нее с жалостью — немудрено после всех потрясений с ума спятить.

Из-за притворенных оконных ставен послышались скрипы, стуки, звяканье котелков с горшками.

— Ответственно молится, — прислушавшись, шепнула Глаша Феликсу.

Тот кивнул, даже краешком губ не улыбнувшись.

Через минуту раздался грохот.

— Ой, батюшки! Вот бесы проклятые! — подскочила старушка. Вжав голову в плечи, принялась мелко креститься.

В сенях послышались шаги, отворилась дверь, на пороге появился старец — ряса на животе и груди испачкана чем-то белым, похожим на мел, правый рукав по плечо в золе.

— Брат Феликс, поди-ка сюда, — тяжко вздохнув, позвал Серафим Степанович, оглядывая замаранную, покрытую пятнами одежду. — Подсоби маленько. Стар я стал с бесами в одиночку сражаться.

Против ожидания грохота вдвое не прибавилось. Наоборот, в избе стало тихо. Глаша встала под окошком, хотела чуток подслушать — но ничего. Оба обходились без лишних слов, лишь короткие «туда?», «давай так!» и «понял». А она вот не понимала!

Решила тогда подсмотреть. Опять незадача! Все окошки с нижних половинок занавешены, а поверху заглянуть ей роста недоставало. Даже если подпрыгнуть. Вытягивая шею и через шаг приподнимаясь на цыпочки, она отошла подальше… Некстати на пути возник плетень, и Глаша стукнулась затылком о повешенную на жердь кверху донцем сушиться крынку.

— Ну и чего они там делают? — раздался голосок над ухом.

— Бесов ловят, — ответила Глаша, коротко оглянувшись — на продольных прутьях, держась за верхний, стояла маленькая Ариша, раскачиваясь на одной ножке, другой пиная высокий крапивный стебель.

— Взаплавду? — вытаращила глаза крошка. — Настоясих, о котолых ты мне сказку читала?

— Наверное, — сказала Глаша. — Тебе оттуда ничего не видно?

— Нет… Да они уз кончили! А почему с пустыми луками идут? Где з бесы? — огорчилась девочка.

Глаша поспешила к крыльцу, а ее подружка юркнула обратно за забор, пуще крапивы боясь оказаться на виду.

— Изгнали мы твоих бесов, матушка, — важно возвестил Серафим Степанович, — Будешь отныне почивать в тиши, никто тебя более не потревожит. А бесов наслал на тебя печник.

— Ах, и впрямь он! Вот ведь запамятовала! — обрадовалась бабка.

— Чем прогневила мастера? — поинтересовался старец.

— Да трубу стал перебирать — покосилась вся, собака, — и оплату вдвое потребовал, против прежде уговоренной. Я ему — побойся Бога, мол, где ж мне деньги такие взять? Он зубами поскрипел, но работу доделал. А потом бесы выть и начали. Кто ж знал, что он колдун? Я-то его искала, да он уж в город подался.

Старушка не знала, как и благодарить спасителей.

— Правда выгнали? — недоверчиво спросила Глафира у Феликса, на одежде которого теперь тоже красовалась пара белесых пятен.

— Разумеется, — сказал он, отряхивая манжеты от золы.

А поправив воротник и пригладив волосы, которые, впрочем, немедленно вновь приняли своевольное положение, покосился на девушку и загадочно усмехнулся. Она не сводила с него умоляющих глаз.

Сжалившись, он отвел ее подальше от старушки и тихо признался:

— Не было там бесов. Это печник со злости в дымоход специальные свистульки вставил — они и завывали по ночам. Я сам всех тонкостей не знаю, но у Серафима Степановича большой опыт в экзорцизме, в том числе и таком. Он и призраков с чердаков частенько шугает, и чертей из подвалов. Однажды даже из самовара демона изгонять пришлось.

— А как он понял, что тут печка виновата? — допытывалась девушка.

— Ну сама посуди: бабка явно туга на ухо. Посмотри, как она одета — даже в такую жару ходит в душегрейке. Можно предположить, что и спать ей нравится поближе к печке. К тому же она сама сказала, что слышит бесов исключительно по ночам — то есть когда ее уши находятся в непосредственной близости к печи. Что и подтвердилось, когда осмотрели дом.

— Феноменально, — сказала Глаша.

И поймала на себе его взгляд — уже не столь холодно-равнодушный, как вчера. Только теперь она заметила, какого необычайного цвета его глаза — вроде бы светло-серебристые, но изменчивые, как вода. В них отразилось глубокое синее небо, золотые искры солнца… и она сама.

— Ой, что-то я заболталась с вами, Феликс Тимофеевич, — проговорила Глаша. — Домой пойду, надо еще корову подоить…

И она убежала. Лишь на мгновение ослепил алый взвившийся колокольчик сарафана и молнией рассекшая огонь голубая ленточка.

— Ух, здолово вы это!

Феликс обернулся: поверх изгороди, возле которой они разговаривали, показалась голова с двумя косичками — до Глафириных им еще расти и расти.

— Это з получается, что у тети Маши тозе не домовой виноват? — вопросила голова, украшенная кроме косичек еще конопатым носом и смышлеными глазками. Подтянулась повыше и, упершись локтями о жердь, подперла щеки ладошками.

— Вполне вероятно, — предположил Феликс. — Расскажешь мне об этом?

— Мозет быть, — сказала крошка и хитро на него посмотрела, смерив взглядом с головы до пят.

— Как тебя зовут? Меня…

— Знаю! Финист — как в сказке про ясна Сокола. А я — Алина.

— Приятно познакомиться, Алина. Но меня…

— Да не Алина, а Алина!

— Ладно, Алина, — согласился Феликс, сбитый с толку.

— Ну нет зе! — закричала крошка и топнула ногой по перекладине ограды, отчего та затряслась, будто пружина. — Не так! Алина, Алина я!

— Хорошо-хорошо, будь по-твоему!

— Да ничего ты не понимаешь, — вздохнула девочка. — Эх, пусть будет Алина…

— Так ты мне скажешь, что произошло у тети Маши?

— Вот плистал! — с досадой попрыгала на жердях Ариша. — Сказу! Только ты сначала достань мою лосадь с делева! Я не доплыгну, а ты, дылда, подходящей длины.

Лошадь оказалась плетеной из пучков золотистой соломы. Мальчишки из вредности повесили ее на ветку яблони — ровно на такой высоте, чтоб девочка чуть-чуть не дотягивалась. В благодарность за возвращение любимой игрушки Ариша поведала и о домовом тети Маши, и о привидении на крыше у дяди Вени, и про банника-деда, что хозяйничал во дворе бабы Любы. Так что грядущая ночь, которую Феликс решил посвятить всецело этой веселой компании, обещала быть нескучной.

Глава 9

Ведьма как комета

Пронеслась чрез небосвод,

Рухнула в крапиву,

В чей-то огород.

Помело сломалось —

Все село сбежалось!

Но Феликсу довелось увидеть несколько занятных явлений прежде, чем наступила ночь.

До того как отполыхал закат и на землю опустились сумерки, в калитку поскребся еще один деревенский житель, жаждущий помощи почтенного старца.

— Черти меня по ночам носят, спасу нет! — всхлипнув, сообщил мужичок, по одному свекольному носу которого можно было смело предположить, что если не с нечистой силой, то с зеленым змием он общается регулярно.

— Так-так, — покивал Серафим Степанович. — Опишите-ка мне, дружок, этих чертей. Как они выглядят? Какого размерчика, окрасочки?

Совершенно очевидно — снова «сверхъестественные» явления. Но на сей раз, похоже, в них не только бесы, но и печники не виноваты.

— Видать, жена меня сглазила, — доверительно поведал посетитель. — Как домой прихожу, всегда скажет: и где тебя черти носили? Вот, договорилась. Теперь каждое утро просыпаюсь черт знает где — то в канаве, то в хлеву, то под крыльцом…

В подобных делах помощи Серафиму Степановичу не требовалось. Чтоб не мешать, Феликс снова отправился исследовать местность.

Проходя мимо дома Глаши, он с сожалением отметил, что хозяйки не видно ни во дворе, ни в цветущем палисаднике. Только на краю крыши сидел толстый кот, с сосредоточенной мордой следивший за разгуливающими перед домом гусями и курами.

Бесцельно околачивающегося вокруг да около субъекта кот проводил надменно-подозрительным взглядом желтых глаз.

Заглядевшись на высокомерного (во всех отношениях) зверя, Феликс едва не налетел на появившуюся из-за куста сирени тетушку, спешившую по делам с тяжелой корзиной в руках. Извинившись, он предложил помочь, но та наотрез отказалась, почему-то испуганно спрятав корзину за спину, и поспешила прочь. Феликс пожал плечами. Но, обернувшись, посмотрев ей вслед, заметил, что у полотенца, которым была прикрыта корзина, отогнулся уголок, и оттуда выглядывает круглая, ярко-алая в белую крапинку… Шляпка мухомора? Феликс не поверил своим глазам. Еще ведь не пришла пора собирать грибы? Тем более зачем могла понадобиться целая корзинка мухоморов?..

Чуть позже, совершенно случайно Феликс подслушал не менее странный разговор, состоявшийся между двумя деревенскими кумушками. Одна из них шла полоскать белье на речку, другая гнала хворостиной свою корову. Оказавшийся неподалеку Феликс остался не замечен никем, кроме коровы. Меланхолично жуя, она молча скосила на незнакомца вишневый глаз, мерно взмахивая пушистыми рыжими ресницами.

— Я слышала, твой опять? — после обмена приветствиями спросила одна.

— Ой, не говори! Всю душу вымотал, ирод, — вздохнула вторая. — Никакого с ним сладу не стало…

— Приходи вечерком, — велела первая. — Я тебе верное средство дам. Помнишь моеш-то?

— Еще бы! Земля ему пухом. Такой был изверг, прости господи.

— Я ему в питье подливала по капле, так на второй уж день подействовало. Вчера, кстати, на могилку ходила проведать…

Поздно вечером Феликс уже нарочно проследил за повторной встречей приятельниц. В условленное время несчастная жена мужа-ирода постучалась в дверь скромной избушки, сиротливо стоявшей на окраине селения, будто на отшибе. Сторожевой пес, до того рычавший на каждый шорох, никак на женщину не среагировал — видимо, привык к поздним гостям. Хозяйка открыла сразу, словно только и ждала, пригласила войти.

Феликс выбрал место для наблюдения если не удобное, то вполне сносное. Не учел лишь одного — проговорили кумушки больше часа. За это время комары не только обнаружили местоположение своей жертвы, но, кажется, и подмогу привели из леса.

Правда, совсем уж потерянным этот час посчитать было нельзя. Отсюда прекрасно просматривались и берега реки — Феликс сразу заметил, как заблестели, замигали в сгустившейся ночной мгле вдали, будто светлячки, голубоватые огоньки. Пока вновь не скрипнула дверь избушки, он на них вдоволь налюбовался, на их неспешное блуждание взад-вперед и вверх-вниз по чернеющей полосе крутого берега. Будто ищут там что-то…

Жена ирода еще долго на крыльце благодарила куму. Наконец ушла, бережно прижимая к груди завернутую в тряпицу бутыль. Феликс прикинул на глаз — ее мужу предстояло выпить с четверть ведра наговоренного зелья.

Невидимый в темноте, Феликс проводил отравительницу до дома. Завтра же он расскажет обо всем Серафиму Степановичу, у старца большой опыт, он разберется. А Феликс ломать голову над семейными заговорами не стал — еще предстояло выяснить природу явлений, о которых ему поведала маленькая Арина.

Для начала можно было присмотреться к проделкам «домового» тети Маши. Проявлял себя сей беспокойный дух, в основном пачкая белье — постиранное и вывешенное на ночь для просушки на дворе, на натянутой через двор веревке.

Наведавшись к указанному дому и внимательно оглядев двор (для чего пришлось вспомнить детство и забраться на растущую возле забора яблоню), Феликс обнаружил — очень кстати — будто специально выстиранные простыни и полотенца, в лунном свете отливающие прозрачным голубоватым сиянием и едва колышущиеся от легкого дуновения ветерка. Кажется, все в порядке, не считая того, что намокшая веревка растянулась, провисла дугой, и в середине сорочка опущенными вниз рукавами едва не касалась земли, будто поклонившийся в пояс призрак. А по двору за день проходили и коровы, и лошади, и козы, про птиц и говорить нечего. В общем, хозяйство большое, за каждой скотиной с лопатою не набегаешься. Вот и выходит, что если ночью придет туман с речки, выпадет роса, а после утреннее солнце все высушит, и веревка натянется струной…

На яблони Феликса заставил задержаться глухой звук, донесшийся от крыши сарая. Звук повторился, похожий на тяжкий, сиплый вздох, на сетование. Феликс замер. Неужели все-таки домовой?.. В проеме чердачного оконца показался округлый силуэт, как будто чья-то голова… Серая тень, раскинув широкие мягкие крылья, бесшумно сорвалась с высоты и опустилась на веревку. От лишней тяжести та еще больше провисла, закачалась, и злосчастное белье на десяток вершков от низа проехалось туда-обратно по дворовой грязи.

Белесое круглое лицо, огромные черные глаза, нос крючком — такое существо, неожиданно моргнувшее тебе из ночной тьмы, могло показаться и домовым, и навью, и призраком. Да какой угодно нечистью, подсказанной услужливым воображением!

Феликс усмехнулся — так вот он каков, домовой-то. И не сычик какой-нибудь, а приличных размеров сова-сипуха. Поди, мышей в хозяйстве вдосталь развели. Не ругаться — благодарить должны своего домового за службу! Пожалуй, этот секрет он никому не раскроет, лучше ограничится советом перенести или хотя бы натянуть веревку получше.

Рядом опустились еще три тени, все разного размера, много меньше первой. Птенцов вывела на прогулку заботливая мамаша? Нет, на учение. Почистив перья, повертев головой, старшая птица заметила промелькнувшую в тени поленницы мышь и стремительно бросилась в атаку. Вернулась, держа добычу в клюве.

Феликс принялся за арифметику. Ну сколько тяжести в одной птице? Перьев только на целую подушку, да сколько в них весу-то! Но если помножить на четыре? Да ежели каждая поймает за ночь по паре-тройке мышей? Хм, коли хозяева не придумают для своего «домового» насест покрепче, рискуют остаться и без белья, и без зерна, и остальных запасов не досчитаются.

Итак, одна тайна разгадана. Оставалось узнать, что за привидение бродит по крыше дяди Вени и какой такой банник мешает спокойно жить бабе Любе.

В темноте все избы казались совершенно одинаковыми. Окончательно заблудившись на одной-единственной улице и чтоб не поднять всех собак — еще, чего доброго, за грабителя примут. — Феликс решил пройти задворками и подняться к опушке леса. Оттуда открывался великолепный вид, можно спокойно посидеть, подумать, пересчитать крыши.

Выяснилось, что у Ариши, по всей видимости, проблемы с устным счетом. Вот почему он запутался. Но сам тоже хорош — положился на слова ребенка, хотя взрослому человеку не мешает своей головой думать иногда.

Деревня спала крепким сном. Ни над одной трубой не вился дымок, ни в одном окошке не горел свет. Даже сверчки в траве притихли. Только тихий шелест листвы нарушал сонное безмолвие да редкий всплеск, отчетливо доносившийся с реки.

Мрачный час — час волка.

Феликс почувствовал, как против воли его охватывает глухое отчаяние. Это глупо — потакать крестьянским выдумкам, которыми от скуки развлекают друг друга в этом дремучем, богом забытом месте. Ведь просто не существует ни домовых, ни русалок — но ему приходится это еще доказывать! А этот Фома Лукич, из-за которого они здесь, — он наверняка решил не мудрствуя лукаво присвоить все якобы украденное монастырское добро и сейчас спит себе спокойно дома, довольный, что столь удачно заморочил всем головы…

Стукнула дверь — Феликс вздрогнул, будто выстрел услышал. На крыльце крайней, ближней к реке избы появился тусклый огонек. Не синий, как те, что блуждают по берегу, а обычный, желтоватый. Скорее всего, от масляной лампы. Медленно спустившись с крыльца, огонек потух. Ах нет, его чем-то прикрыли, какой-то темной тряпицей, сквозь которую он едва просвечивал. Так, не торопясь, выбирая окольные тропки, он добрался до леса, где снова замерцал меж темных стволов медовой искоркой.

Феликс последовал за ним. Интересно, что бабке Нюре — а это было ее крыльцо и ее избушка — понадобилось в такое время в лесу?

Оставалось надеяться, что на сей раз его не заведут на кладбище. Хотя кто ее знает…

Но нет, старушка выбрала другую дорогу. На удивление, бабка шустро семенила лаптями, так что Феликсу оказалась весьма кстати ее глухота — бесшумно передвигаться по незнакомому лесу в темноте он еще пока не научился.

Однако «погоня» закончилась неожиданно. Деревья расступились, и Феликс вдруг оказался перед озером. Дорога — две колеи в густой траве — свернула и потянулась дальше вдоль берега. А бабка пропала неизвестно где. Как он ни вглядывался — сквозь сомкнувшиеся плотной стеной стволы не промелькнуло ни искорки, ни отблеска. Даже ни один шорох не выдал тайны исчезновения старушки. От воды поднимался молочный туман. Вдалеке квакали лягушки.

Феликс понял, что он вовсе не умнее мотылька, что несется сломя голову сам не зная куда. Он вернулся назад, пошел, не поднимая головы, внимательно глядя под ноги. Лишь снова оказавшись на краю леса, окинул угрюмым взглядом расстилающийся внизу пейзаж. В неверном предрассветном мареве очерчивались острые коньки крыш, полоски заборов, клубящаяся зелень садов, мерцающая сквозь заросли ивняка серебряная гладь реки…

Будто опомнившись, глаза его метнулись обратно к крышам. На мгновение брови удивленно поднялись, потом нахмурились. И Феликс бросился вниз, едва разбирая дорогу.

То, что он сперва принял за белесый столб тумана, оказалось человеческой фигурой в белых просторных одеждах. Силуэт неподвижно стоял на самом конце шелома — этого узкого бруса, венчающего два крутых ската кровли, — потом раскинул руки и, будто во сне, пошагал по этому гребню крыши вперед, к резному коньку.

Хорошо хоть через забор не пришлось лезть — ворота во двор были не заперты.

Фигура, маячащая на фоне синевато-бирюзового неба, оказалась не призраком и не видением. Запрокинув голову, Феликс разглядел молодого парня в длинной рубахе до пят, точно только что вылезшего из постели. Несмотря на то что сейчас он медленно шел по узкому брусу, лицо его было совершенно спокойно, а глаза не мигая смотрели куда-то вдаль. До конца пути оставалось несколько шагов, впереди был конек, крыша кончалась, и под ногами сомнамбулы скоро окажется пропасть. На первый взгляд, конечно, не слишком глубокая, но все-таки: подклеть, светлица, горница, чердак… — у Феликса не осталось времени на расчеты. И как только этого лунатика туда занесло?! А главное — каким образом теперь до него самого добраться? Вокруг нет ни лестницы, ничего! Лишь неподалеку от крыльца росла старая береза, ветви которой — вполне, кстати, толстые и прочные на вид — низко склонялись над крышей, словно собирались ее обнять, защитить от непогоды. К стволу ее весьма кстати была приставлена пустая бочка.

Раздумывать некогда — парень медленно, но верно приближался к краю. Стараясь не шуметь, зная, что если лунатик очнется, то непременно испугается, и тогда точно падения не миновать, Феликс, настороженно поглядывая на сумасшедшего любителя прогулок при луне, забрался сначала на бочку, потом на березу. Выбрал самую крепкую, низко нависающую ветку и, уцепившись, будто гороховый ус, обхватив ее руками и ногами, подполз как мог близко — пока ветка не закачалась, угрожающе поскрипывая. Теперь хотя бы можно будет дотянуться и ухватить лунатика за шиворот.

А тот между тем дошагал до конька, с минуту постоял, словно погруженный в раздумья, после чего резво подпрыгнул и уселся на декоративное украшение верхом, спустив ноги вниз. Пришпорил голыми пятками резные бока и принялся изображать скачки, понукая деревянную лошадь воображаемыми поводьями.

Феликс несколько раз порывался подхватить парня, но лунатик и не думал падать. Он с увлечением, причем в полнейшей тишине, размахивал в предутренних сумерках всеми четырьмя конечностями, чудом не сваливаясь. После внезапно устал, обмяк и прикорнул, где сидел — одной рукой обняв конька за длинную шею и подперев щеку ладонью другой. Мирно засопел. Феликс подождал, но лунатик не шевелился. Тогда он сполз чуть вниз, в развилку ствола, огляделся.

Сквозь трепещущие листочки синело стремительно выцветающее небо, по которому свежий ветерок гнал барашки пушистых облачков. Над рекой дымкой таял туман. Ярким румянцем разливалась заря над черными верхушками соседнего леса.

По двору гордо прошествовал черный кот. Задрав голову, поглядел на свисающие ноги лунатика, и, махнув хвостом, отправился дальше.

По соседству с березой росла вишня. Кроны двух деревьев смыкались, сплетаясь ветвями. Протянув руку, Феликс без труда собрал горсть пунцовых, горящих в полумраке ягод. Сочных, но совсем не сладких…

Мягко распахнулась дверь дома. Феликс напряженно замер, вглядываясь в черноту проема. На крыльцо вышел жилистый, дочерна загорелый мужик с всклокоченной бородой, в одних залатанных подштанниках. Зевнул во весь рот, сошел вниз и, лениво глянув по сторонам, пристроился прямо к березе. Феликс отвел глаза. Оправившись, мужик отправился обратно спать, так и не подняв ни разу голову. А то вот бы удивился…

Черный кот вновь появился в поле зрения — теперь уже на крыше стоявшего за забором сарая. Деловито обежав по кромке кровли, аккуратно переступая лапами, спустился по балкам, прошелся по выступающей дверной притолоке. Потянувшись во всю длину гибкого тела, нащупал лапой засов, наступив на который, оттолкнулся и легко спрыгнул вниз. Засов из горизонтального принял вертикальное положение, кот скрылся из виду, а дверь сарая, чуть скрипнув, плавно отворилась. Из темноты появилась узкая рогатая голова, покосилась по сторонам, тряхнула развесистыми ушами. Не заметив поблизости хозяев, семейка из четырех коз смело потрусила в огород…

Подремав немного, лунатик зашевелился, неспешно поднялся, как будто вполне осознанно подобрав рубаху, съехал по скату, точно с горки, до козырька крыльца. Взявшись за край, перекувырнулся — и оказался на перилах, откуда спрыгнул на землю и, уже как все нормальные люди, поднялся по ступеням и вошел в избу через дверь, тихо ее за собой закрыв и даже не хлопнув.

Феликс вздохнул с облегчением и тоже засобирался вниз. Но вздрогнул, вскинув голову, впился глазами в небесную даль. Приглушенный женский крик пронзил синеву, будто пущенная стрела. Прочь от растекающегося пламени зари пронеслась черная тень — не птицы, значительно крупнее, со шлейфом развевающихся волос и чего-то странно знакомого, — и резко спикировав вниз, влетела в дымоход одной избы, подняв из трубы серое облако золы.

В тот же миг в отдалении прокричал петух. Торжественный клич подхватили на соседнем дворе — и наперебой принялись вторить со всех сторон остальные.

Кажется, этой ночью он увидел более чем достаточно…

Однако до восхода солнца Феликса ждал еще сюрприз. Он невольно стал случайным свидетелем весьма деликатной тайны, которая смутила его более всех остальных, ныне раскрытых.

К терему Яминой он возвращался обходным путем, по краю неглубокого овражка, с одной стороны к которому подступала роща, по-утреннему бодро звеневшая птичьими голосами, а с другой стороны начинался сад, пестрый от любимых Полиной Кондратьевной колокольчиков, маргариток и прочей ароматной флоры. Поднявшись по заросшему земляникой откосу, нужно было обойти вокруг беседки, густо обвитой ярко-изумрудными плетьми дикого винограда, — и до терема оставалась буквально пара шагов.

Итак, когда он проходил мимо беседки, чьи вообще-то ажурно-прорезные стенки стали совершенно непрозрачны из-за плотного ковра резных листьев, слуха его коснулся тихий всхрап. Оглянувшись, Феликс увидел возвышающуюся над смородиновыми кустами спину лошади. Услышав шаги, лошадь тоже подняла голову и поглядела на него поверх зарослей. Повела ухом в сторону беседки — точно пальцем указала. И правда — оттуда послышался смех и приглушенные голоса. Два голоса, мужской и женский.

Это неправильно, это аморально — но он подслушал. Нет сомнений: то было тайно назначенное свидание. Чтоб в этом точно увериться, он задержался, пожалуй, на полминуты. С каждым словом все больше лицо его заливалось краской, а глаза не знали, на чем остановиться. Встретившись наконец взглядом с меланхолично жующей лошадью, словно опомнился — и поспешил покинуть сей укромный уголок сада, уединение которого он непреднамеренно нарушил.

В окне комнаты, предоставленной хозяйкой Серафиму Степановичу, мерцали тусклые отблески огня. Ставни были приоткрыты, внутри виднелась прозрачно колышущаяся кисея занавески. Феликс негромко позвал, а для верности закинул камешек, звонко стукнувший по стеклу. Так и есть, воспользовавшись привычной бессонницей, монах занялся изучением обширной хозяйкиной библиотеки — что наметил еще с вечера.

— Ты что хулиганишь? — выглянул Серафим Степанович. — Полину Кондратьевну ведь разбудишь!

— Не разбужу, будьте покойны.

— Чего? Не слышу, что ты говоришь, — перегнувшись через подоконник, помахал в первых лучах восходящего солнца бородой старец. — Погоди, лучше спущусь к тебе, там и расскажешь.

Ожидая старца, Феликс прислонился спиной к бревнам сруба, потом устало сполз, сел на узкую завалинку. В голове какая-то чехарда — что он все-таки узнал полезного, а что примерещилось?

— Ну и где, брат Феликс, ты всю ночь бродил?

Феликс попытался собраться с мыслями. Взгляд его уперся в окладистую бороду собеседника… Так вот что это было! Тень, пронесшаяся у него над головой — развевающиеся волосы и обыкновенное помело, которым убирают дворы!

— Серафим Степанович, я кое-то видел, — начал он, потерев переносицу пальцами, привычным жестом пригладив пятерней волосы.

— Не волнуйся, говори как есть, — похлопал его по плечу монах. — Ты же сам любишь повторять — каждому явлению можно найти разумное объяснение, если хорошенько поразмыслить. Ну давай подумаем на пару, авось да разберемся.

Солнце окрасило ярким золотом верхушки деревьев. По реке разлилась, расстелилась парчовая, в искру, дорожка бликов. Над пучками мокрой осоки зигзагами заметались, взвились шумные стрекозы. Над лугом разнесся звучный рожок пастуха, усиленный эхом.

Глава 10

Всю ночь по небу ведьмы

Летали хохоча —

А только два кувшина

Нагнали первача!

По поводу многих увиденных ночью явлений Феликс еще не решил, что думать, как их расценивать. Только вот насчет одного был полностью уверен — на сарае с козами нужно повесить замок. Но так как из хозяев дома застал лишь древнюю старуху да сопливого младенца, которым что-либо объяснить представлялось делом затруднительным (а при упоминании домового бабка, мелко закрестившись, вовсе поспешила прогнать странного парня со двора), Феликс отправился к одному из самых авторитетных местных жителей, к мнению которого прислушаются однозначно. Тем более в замках и запорах он должен был разбираться лучше всех в деревне.

Специалист этот нашелся там, где ему и положено быть, — за кузницей. Правда, занимался он не своим громоподобным ремеслом, а просто чистил коня, крутые бока которого сверкали ярче новенького медного таза, а блестящая грива была уже заплетена в косы — краше, чем у иной девицы, разве что без лент обошлось.

И снова Феликс не собирался подслушивать, просто опять его подвела выработанная в монастырской тишине привычка к бесшумности. Но достигшие его слуха слова не то что заставили повременить с приветствиями — назад попятиться.

— Стой, брат, я покуда еще не кончил. — Кузнец похлопал коня по крупу. Феликс раньше не видел никого, кто с такой бы заботой, пожалуй, даже с любовью ухаживал за своей лошадью. Хотя зверь и вправду хорош, как с картинки, — Эх, Прокоп, так ты никогда снова человеком не станешь. Плохо ль, коли тебя кормят, ходят за тобой, работать не заставляют… Помнишь, как ты мне говорил все время — я не лошадь, мол, чтоб с утра до ночи пахать? Договорился. Нет, запрягу я тебя, дождешься, и в поле отправлю. Думаешь, легко с хозяйством одному-то управляться? Ты тут без дела стоишь, хвостом машешь да овес хрумкаешь, а я как проклятый… Нет, брат, это не тебя цыган тот сглазил, это мне кара вышла за то, что вовремя тебя не образумил, жить по-человечески не научил…

Феликс счел за лучшее вернуться немного назад — и издалека, сделав вид, будто только что подошел, громко поздоровался с кузнецом. Завидев гостя, тот нахмурился, отвечал, скупо отмеряя слова, поглядывал угрюмо. Но Феликс на такое явное недружелюбие постарался не обращать внимания. Ясно, что от человека, у которого стряслось такое несчастье (нервическое расстройство, либо он оказался жертвой злого розыгрыша — это еще предстояло выяснить), нечего ждать приветливости. Потому он просто, как мог доходчиво постарался объяснить, зачем, собственно, пришел, и предложил кузнецу подтвердить его слова хозяину коз с точки зрения мастера, дабы последний свою недальновидность на домовых больше не сваливал.

Кузнец внимательно выслушал, потер на подбородке рыжую, в масть коню, щетину, кивнул.

— Посмотрим, — добавил еще. И только.

Феликс отправился восвояси, не слишком обнадеженный, сомневаясь, поняли ли его вообще.

А вот после Феликсу внимали буквально с открытым ртом. Не зря Серафим Степанович доверил своему помощнику самому побеседовать с тем парнем, что давеча лунатиком бродил по крышам.

При дневном освещении юноша сей оказался довольно смышленым, понятливым, но до чрезвычайности впечатлительным. От известия, что все собственнолично ночи напролет гуляет, да еще по крышам, парень пришел в крайнее изумление. Он даже представить себе такого не мог! Он ведь и голубей никогда не гонял — от боязни высоты! Да, снилось ему, бывало, и небо звездное, и луна яркая… И лестница на чердак. И конек на крыше. И труба печная, где в верхнем камне такая выбоина и трещина…

Младший брат сомнамбулы — а в доме в то время только они и были — не утерпел и сорвался с места, побежал во двор. Они за ним — да где поспеть за пострелом! С верхотуры он им сообщил, что да, щербат кирпич и расколот.

Когда Феликс снял второго в семье верхолаза, первый не знал, что и делать. В ужасе запросился спать в подполе. Но потом позволил себя уговорить оставить эту идею на крайний случай, а пока согласился, что лучше просто запирать на ночь дверь. На том и порешили.

Нынешней ночью Феликс снова не рассчитывал выспаться. Да и как можно спать, если тут действительно черт-те что творится! Зря вот не поверил Глашиному деду, а староста оказался прав — без вмешательства нечистой силы здесь явно не обошлось. Не могут же люди ни с того ни с сего помешаться? В массовом порядке.

Когда стемнело, когда, казалось, последняя собака заснула в своей конуре, посвистывая мокрым носом, и задремала последняя букашка в садах, качаясь на травинке, Феликс продолжил исследовать тайную сторону жизни деревенских обитателей.

Первыми объявились огоньки — заиграли, рассыпались парами по темнеющему вдалеке берегу.

От дома, где жила маленькая Арина, вдоль забора, прячась в полосатой тени, проследовали к лесу три невысокие тени — две узенькие и одна длинная, с хвостом.

Чуть позже, кутаясь в темных платках, прикрывая лица, с разных концов деревни к одной неприметной баньке, что располагалась среди себе подобных сооружений позади домов на склоне берега, стали стекаться бабы. Феликс насчитал дюжину кумушек. Кто-то шагал уверенно, иные пугливо крестились на каждый шорох. Озираясь, вглядываясь в чернеющие тени, женщины подходили поодиночке, без стука отворяли дверь и, отвесив поклон низкой притолоке, скрывались внутри, на миг выпустив в ночь желтоватые отблески огня и облачко пара, развеяв в охладевшем воздухе странные ароматы. И хоть потянуло смолистым дымком, было мало похоже, что сие «тайное общество» собралось просто помыться. Правда, Феликс так же сильно сомневался, что кумушки хотят устроить шабаш и будут призывать дьявола.

Когда стало ясно, что все явились, и в баньке послышалось некоторое оживление: потеряв страх, громче зазвучали голоса, порой раздавался смех, уж не всегда тонувший в строгом шиканье, — Феликс решил, что уже можно подобраться поближе. Так как со стороны деревни окон в банях не имелось, пришлось спуститься по склону к реке. Пройдя неприметной тропинкой по крутому берегу, угодив в заросли пышной крапивы, Феликс подобрался к гудящему от голосов срубу. Окошко предбанника, смотревшее на реку, было распахнуто. Ему даже удалось заглянуть внутрь: ничего особенного, раскрасневшиеся от жара бабы сидели кружком, трещали без умолку и, утирая пот платками и рукавами, по очереди помешивали в кипящем большом ведерном котле бурлящую жижу. Орудуя половником на аршинном черенке, они время от времени подкидывали в подозрительное варево разнообразные ингредиенты: то скрюченную куриную лапку, то дохлую мышь, то какую-нибудь траву. Но, несмотря на это, запахи витали если не аппетитные, то во всяком случае не противные, даже интригующие, загадочные.

— Бабоньки, а у нас мухоморы кончились! — воскликнула кумушка, чья очередь подошла добавлять «приправы». — Как же мы про мухоморы-то запамятовали?

— Нечего причитать, — повысила голос самая старшая из собравшихся. — У Федоры спросить надо.

— Точно! — поддержала другая. — Она нынче — я сама видела — целую корзинку насобирала. Пускай делится.

— Не дам! — возразила, по всей видимости, сама Федора, сидевшая здесь же. — Мне они самой ох как нужны! Я их знаешь как искала? Все болота облазила! Без дождей-то большие не выросли, так вот такусенькие брать приходилось. А шиш их таких в траве увидишь! Листочком прикроются, и молчок. А все равно полнехоньку корзиночку набрала!

— Да зачем тебе столько?

— Примочку настоять хочу. Я и самогона бутыль для того припрятала. Знаете, как поясницу ломит — ни встать ни сесть по вечерам-то!

— Не жадничай, Федора, тут всего двух грибочков не хватает.

— Да и коли не поделишься, так не видеть тебе твоей примочки, как ушей!

— Это еще почему? — насторожилась Федора.

— Да потому, что твой же мужик без ентова вот зелья бутыль найдет и пояснице твоей ни капельки не оставит. Вот так-то!

— Эх, ваша правда, — вздохнув, признала та и, тяжело поднявшись с лавки, побрела домой за мухоморами.

Феликс отшатнулся в тень, кстати и куст калины, обняв ветвями, прикрыл.

Ну конечно, он снова оказался прав — никаких тайн и мистики, одно суеверие. Собрались почтенные кумушки, жены и матери семейств, и сообща варят зелье. Уж наверняка не для того, чтоб отравить, отправить на тот свет своих благоверных. Это ж полдеревни будет…

Уныло глядя под ноги, Феликс поднялся по склону к домам.

— Аты все подглядываешь? Ай-яй-яй, какой плохой мальчик! — промурлыкал мелодичный голос.

Феликс поднял голову — словно из-под земли у него на пути возникла белая фигура в ночной сорочке. Ведьма — та самая, что вчера носилась на помеле, чуть раньше дала жене «ирода» бутыль зелья, а сейчас грозила тонким пальчиком.

— Я… Не ради праздного любопытства, — коротко ответил Феликс.

— Ну разумеется. Это твоя святая обязанность: все разузнать, всех расспросить и сделать выводы. Ну и как? Что надумали?

— Простите?

— Когда будем строить?

— Что строить?

— Вам лучше знать. Часовню, церковь. А может, собор? Ведь вы за этим здесь?

— Да… Но я не знаю, это не от меня зависит.

Услышав это, ведьма надула губы.

— Мое дело — собрать сведения, Серафим Степанович отошлет отчет в епархию, — отчего-то пытался оправдаться Феликс. — Не мне решать, быть здесь часовне или…

— Ясно, — кивнула она, — Вот ты и стараешься, выведываешь. Вот досада, я тебя отвлекаю, а ты ведь торопишься к своему деду доложить о бесовских обрядах. Чтоб по утречку дедушка призвал провинившихся к покаянию.

— Вовсе нет, — ответил Феликс, стараясь не слишком разглядывать полуночное видение, закутанное поверх почти прозрачной сорочки в узорчатую шаль с кистями до пят, овеянное облаком струящихся, сияющих, будто лунный ореол, невесомых локонов. — Я не сомневаюсь, что все эти женщины не злоумышляют ничего дурного против своих мужей.

— Ну как же нет? — засмеялась ведьма. Она тоже не спускала с Феликса глаз, даже обошла вокруг, чтоб рассмотреть получше. — Они их радости лишить хотят. Не навсегда, правда, пока только на время, чтоб в страду было кому в полях и огородах работать. Сам посуди, в такую пору на горькую время тратить никак нельзя.

— Понимаю, — кивнул Феликс.

— Вот и умница, — улыбнулась ведьма и собралась дальше идти своей дорогой, но тропка узкая — он удержал ее за тонкое запястье:

— Постойте! Должно быть, вам лучше всех известно, что происходит в деревне…

— Мне? — Соболиные брови удивленно взлетели. — Ах нет, вовсе нет, есть и поболе сведущие.

— Но что-то вы знаете? О русалках?..

— Ты все еще веришь в сказки? — перебила, смеясь, она. — В домовых-леших? А такой большой!

— И вам не кажется, что со всеми этими странностями нужно разобраться?

— Коли кажется, креститься надо, — освободив руку, заявила ведьма, — А то, чему быть, того не миновать. Слыхал такую мудрость? Уж ежели захочет девчонка в русалки податься, то и к печке привязывать бесполезно. А коль кому на роду написано по крышам лазить — того никакие запоры не удержат.

И кивнула куда-то в сторону. Феликс обернулся: на знакомой крыше, обнимая резного конька, опять восседал лунатик, бесстрашный в своем беспамятстве.

— Как же… — заикнулся Феликс, но собеседницы уже рядом не было, она исчезла, точно растворилась в синей темноте.

Глава 11

Склонялась ива над рекой,

На ней русалки отдыхали

И в воду камешки бросали…

Так был утоплен водяной.

Как и договаривались, лунатик на ночь дверь запер. Но это не помешало ему вылезти из дома через окно. Подойдя к настежь распахнутым ставням, Феликс услышал доносящийся изнутри дружный храп семейства. Честно натрудившись от зари до зари, родные и не подозревали, им и во сне не могло присниться, что кому-то из домочадцев взбредет в голову погулять при свете месяца.

Меж тем сомнамбула проделал все то же самое, что и обычно: взобрался на крышу, оседлал конька, «покатался» на нем несколько минут, потом затих, посапывая и причмокивая во сне.

Феликс решил на этот раз не лазить по деревьям. Похоже, каждую ночь повторяется одно и то же. Вряд ли стоит особенно беспокоиться — привычный маршрут лунатик проходит буквально с закрытыми глазами. Другое дело, если б его тянуло побродить по округе, вот тогда б он кого только не встретил…

Феликс огляделся: блуждающие огоньки по-прежнему перемигивались среди деревьев. Над рекой, из дымохода невидимой отсюда баньки, поднимался столб седого дыма. На пригорке перед лесной опушкой мелькнул тонкий силуэт. Даже за столь короткий миг Феликс угадал знакомую порывистую походку, змеей струящуюся до пят косу… Ну вот, теперь и у Глафиры появились неотложные ночные дела.

Еще раз взглянув наверх, Феликс решил, что с лунатиком на крыше родного дома и без присмотра ничего плохого не случится — каждую ночь все-таки тренируется.

— Ага, попался!! Ох и напугали же вы меня! А я уж думала, за мной волки крадутся. Ну-ка, признавайтесь, сделайте одолжение, зачем за мной следили? Хотя ладно, можете не говорить. Знаю я вас, все мужики одинаковые. Сейчас будете бубнить, как мой дед, мол, девушкам в одиночку по лесу гулять не полагается, опасно, видите ли. Тем более в ночную пору, волки съедят, медведи загрызут, ежики затопчут… Ах, дайте же руку! Чего вы все спотыкаетесь, ровная тропинка-то! Идите за мной.

— И куда мы идем?

— К озеру. Люблю, понимаете ли, ясными ночами любоваться на дорожку лунного света.

— А река для этих целей не подходит?

— Нет, никак не подходит. Не такая там дорожка, неправильная.

И вот сквозь деревья впереди заблестело холодными бликами озеро. Но Глафира почему-то не вышла на берег и Феликса тоже не пустила, предпочтя остаться в густой тени зарослей.

— Еще не пришли, — заявила она, свернув на тропинку, что вела извилистым путем по бровке вдоль песчаного приплеска. Феликс с некоторой опаской поглядывал на неподвижно лежащие на поверхности воды, почти у них под ногами, круглые глянцевые листья кувшинок и плотный покров ряски, между которыми редкими пятнами проглядывала чернота.

— Глафира, а здесь глубоко? — поинтересовался Феликс.

— Как-то раз палкой мерили, — сообщила беззаботная девица, — до дна не достали. Я еще удочку утопила — за кончик держала, так руку по плечо в воду засунула. Ну она и выскользнула. Жалко, хорошая была, ровная, длинная. Дед еще говорит, здесь берег какой-то особенный, подмыло его подводными ключами. Теперь вот это все, — она с силой топнула по тропинке, — похоже на гриб лисичку. Вроде как тут шляпка, а внизу тоненькая ножка. Так что тут прыгать не надо. Ну чего встали? Пошли, а то опоздаем.

Феликс представил себе огромный земляной гриб лисичку, по волнистую шляпку скрытый в воде, и понял, что лучше поразмыслить о чем-то другом. Спросил о брате кузнеца.

— Конечно, его все знают. Они с Егором близнецы, только не похожи совсем. Разве что рыжие оба. Он, говорят, в город на заработки подался. Уж год где-то пропадает. А зачем он вам?

— Так просто, интересно.

Они уже прошли значительное расстояние. Оглянувшись назад, Феликс увидел то место, где они вышли к воде, чуть не на другой стороне озера. Ну может, и не на другой, но далековато.

Тропинка вильнула и взобралась по пригорку наверх. Берег разделился на два яруса — они пошли по верху крутого склона, а внизу у воды тянулась узкая полоса песка, редко поросшая пучками травы.

Сосны высоко над головой протягивали пушистые ветви. Сладко пахло смолистой хвоей и грибами. Лисичками, усмехнулся про себя Феликс.

Из глубины леса, из чащи послышался странный звук — сперва едва уловимо, но с каждой минутой все отчетливей, будто приближался.

— Слышишь? — шепотом спросил Феликс. — Что это? Как будто плачет кто-то.

— Птица, — отмахнулась Глафира. — Или волки воют.

— Непохоже. Волки так не всхлипывают.

— А, тогда это утопленница.

— Какая утопленница?

— Да бабы Нюры внучка! Я же рассказывала. Странно, вообще-то она воет там подальше, в березовой роще. Эк ее, совсем разрыдалась, бедная. Сейчас икать станет. Не вздумайте только, Феликс Тимофеевич, на голос идти! Она же тоже русалкой стала — защекочет и в омут утащит! Они все такие, с ними можно только издалека…

— Выходит, мы к русалкам идем? — догадался он.

— А вам будто не интересно? Али испугались?

— А ты сама-то не боишься?

— Они не страшные! Песни попоют, венков наплетут, вокруг костра попрыгают — и обратно с рассветом в свой омут уберутся. Главное, самой спрятаться хорошенько, чтоб им на глаза не попасться. А девчонки они веселые…

— Тсс!.. — Феликс остановил ее, взял за руку. — Кажется, не одни мы собрались к русалкам в гости, — шепнул он, кивнув на тропинку внизу.

Крепко обняв накренившуюся к воде ольху, Глафира заглянула вниз, свесившись и изо всех сил вытянув шею. И вправду, теперь и она услышала мягкий перестук копыт по влажному песку и приглушенные голоса. Двое мужчин негромко переговаривались, и каждое слово ясно звучало в тишине над озером. А вскоре показались и сами всадники.

— Я их знаю, — сказала Глафира, поспешно отступая за кустарник. — Они с усадьбы барона Бреннхольца, это недалеко отсюда. Один, который покоренастей, ихний сынок — гимназист. А второй, стало быть, его приятель — иностранец. Полине Кондратьевне их управляющий про него рассказывал, говорил, забавный такой.

Всадники ехали шагом, явно никуда не торопясь, их прекрасно можно было рассмотреть еще до того, как они поравнялись с притаившейся парочкой.

Наследник Бреннхольцев даже на коне казался низкорослым и коренастым, однако в плечах был широк и на вид для гимназиста малость староват. Наверное, родители долго не решались отдать чадо учиться, а потом и сам он не спешил гнаться за знаниями.

Приятель его держался в седле с ленивой грацией опытного наездника, с горделивой осанкой не помещика, но аристократа. Его белокурые локоны, схваченные сзади черной бархатной лентой (шляпу он держал в руке и отмахивался ею от назойливых комаров), при лунном свете отливали чистым серебром.

Младший Бреннхольц все порывался пуститься галопом, уговаривал спутника поторопиться, но тот отмахивался от него шляпой, смешно коверкал слова:

— Саго amico[9], куда вам все торопиться? Такой чудный ночь — ах, проклятый москито!

Ci sono miriadi di zanzare qui![10] Зачем спешить? Нужно наслаждаться чистый зефир, парфюм… тьфу, аромат флоры…

— Винченце, слово чести, ты не пожалеешь! — горячился, подпрыгивал на стременах гимназист. — Ну пожалуйста, поехали! Такого чуда ты больше нигде не увидишь.

— Хорошо-хорошо! Мы уже ехать, если ты не заметить, — миролюбиво отозвался тот. Перегнувшись с лошади, дотянулся и сорвал с откоса какую-то неприметную травку. — Артур, ты не понимать меня, — добавил он, разглядывая находку. — Я интересоваться наука, любить мой гербарий, я хочу собирать растений, траву. Я не заниматься суеверия и мифология. Я не верю в сказки про нимфы, наяды…

— Это не сказки! — возразил Артур Бреннхольц. — И ты скоро в том самолично убедишься.

— Нет, ё impossible[11], на свете не есть никакие русалки, — упорствовал иностранец, меж делом выискав следующее растеньице. Оторвав листочек, помял его в пальцах, понюхал, попробовал на вкус. Поморщился, плюнул, с досадой отшвырнул в кусты. — Готов поспорить, что если ты, мой друг, кого-то и видеть, то это наверняка забавляться местный деревенский девушки.

— Премного благодарен, но пари держать с тобой ни за какие коврижки не буду! — хохотнул баронет. — Тебе черт ворожит. Будто я давеча не видел, как ты с папашей на петушиных боях двадцать раз кряду об заклад бился да не продул ни однажды. Но ты все равно не прав — никакие это не крестьянки. Где этим дояркам взять такую волшебную красоту, неземную легкость, такую… такую…

— Bene, ты меня все-таки интриговать, — согласился наконец тот, — Muovetevi, ё tardi![12] Если у вас тут все такой крестьянский девушки, как ты говоришь, то зачем же драгоценный время терять!

Обрадованный, Бреннхольц-младший пришпорил лошадь и понесся вперед. А друг его даже к поводьям не прикоснулся. Покачиваясь в седле, потянулся и зевнул. Не подозревая, что за ним наблюдают.

В прозрачной тьме, где синева неба сливалась с синевой озера, а звезды мерцали и сверху, и снизу, едва можно было разглядеть, что дальше берег делал крутой изгиб, образовывая уютную, защищенную от посторонних глаз заводь. Там, на широком песчаном пляже, под сенью раскидистых дубов и высоких елей, мерцал красноватый огонек костра, вокруг которого то появлялись, то исчезали в темноте белесые призрачные тени.

— А, вон они где, твои кикиморы, — протянул итальянец, нагнав друга.

Баронет уже спешился и, держа лошадь под уздцы, терял остатки терпения.

— Ну хорошо, se vi piace[13]. Давай подъехать и посмотреть. Но если они есть уж очень страшный, я лучше возвращаться на вилла и репетировать всю ночь на ваш неправильный поперечный арфа новый романс для удовольствия ваш маман. Если вы не забыть, у нее через завтра есть именинство.

— Именины. Ну, во-первых, это вовсе не неправильная арфа, а очень даже правильные гусли. А во-вторых, зачем тебе вдруг вся ночь понадобилась? В прошлый раз и получаса оказалось предостаточно, чтоб наизусть выучить песню про «удалого разбойника» — все пятьдесят куплетов с припевом. Марфушка-кухарка до сих пор от удивления только охает.

— Ничего. Пускай лучше другой фольклор вспоминать, — усмехнулся Винченце. — Я собираться крайне удивлять всех на свой родной страна, когда возвращаться.

Друзья пошли своей дорогой, а Глафира меж тем, без лишних слов потянув Феликса за рукав, одним ей известным путем добралась до дальнего конца заводи, где берег земляным козырьком возвышался над пляжем и примыкающим к нему лужком. Там их ждала прекрасная смотровая площадка.

— Милости прошу! — поклонилась Глаша и юркнула под зеленую арку из склоненной рябины. Отсюда и впрямь открывался великолепный обзор, нужно было лишь чуть раздвинуть ветви. Зато они же совершенно скрывали наблюдателя со стороны озера.

Глафира смотрела на происходящее внизу затаив дыхание, — видимо, в совершеннейшей убежденности, что с минуты на минуту русалки обнаружат безрассудных приятелей, поймают и, защекотав до смерти, утащат в подводное царство, где будут миловаться с пленниками до второго пришествия на перине из тины, под илистым одеялом. Но все случилось не совсем так, как она ожидала. Отнюдь.

Русалки, не подозревая за собой слежки, беспечно резвились вокруг костра, играли в салочки, будто самые обычные девчонки. Длинные волосы их были вольно распущены, на головах красовались пышные венки из трав и цветов, коротенькие белые сарафаны, надетые на голое тело, едва прикрывали колени.

— И часто ты за ними подсматриваешь? — шепотом спросил Феликс, кивнув на веселую компанию. Глаша опустила глаза:

— Да не то чтобы… Они ведь сюда не каждый день приходят. А у меня когда охоты нет, когда недосуг, когда от дедушки не уйдешь.

— Понятно, — кивнул Феликс. Ну да, будет она дедушку слушаться, как же.

От темнеющих стволов отделилась высокая фигура и неторопливо, будто на прогулке, направилась в сторону костра, языками пламени дразнящего ночную мглу. Завидев пришельца, русалки — а Феликс насчитал их семь: четырех полненьких, двух небольшого роста и одну высокую, стройную, — отпрянули назад, к самой воде, точно готовые немедленно броситься в озеро. От испуга они все словно лишились голоса, лишь беззвучно раскрывали рты, взирая на непрошеного визитера, в то время как их товарка, высокая белокурая дева с поступью и горделивой осанкой королевы, водившая в игре, осталась с завязанными платком глазами. Ни о чем не догадываясь, русалка, вытянув перед собой руки, смеясь и поддразнивая разбежавшихся подруг, услышала шорох шагов и бросилась вперед.

— Поймала-поймала! — радостно вскрикнула она.

Ладони ее наткнулись на грудь, плечи, мало похожие на девичьи.

— Девчонки, чего это вы… — начала было дева, но, сорвав с глаз платок, замерла в изумлении. Рука ее лежала на лацкане куртки, подняв голову, она с мгновение изучала «пойманного». После, отступив назад, ласково улыбнулась: — Исполать тебе, добрый молодец! Я уж решила, подруженьки мои шутку надо мной шутить вздумал и, чучело с огорода приволокли. Ан нет, ты это… Как зовут тебя? Откуда путь держишь? Дела пытаешь аль от дела лытаешь?

— Buona notte[14], синьорина! — по-гусарски щелкнув каблуками, легко поклонился итальянец. — Разрешите представиться, Винченце ди Ронанни, маркиз, к вашим услугам. Имею честь гостить в недалекий усадьба, у барон фон Бреннхольц.

Сзади прошел шепоток, русалки заулыбались и уже без страха, заинтересованно (а большинство и вполне благосклонно) разглядывали маркиза. Теперь они и в толк не могли взять, чем их так испугал столь приличного вида и даже, можно сказать, симпатичный кавалер.

— А позвольте спросить, — продолжала русалка. Она, легко ступая, обошла пришельца кругом и, оглядев со всех сторон, осталась увиденным вполне довольна. — Отчего вы здесь в столь поздний час? Неужто собрались на охоту, стрелять бедных зайчиков, уточек? Но где же ружье?

— Я не любить охотиться, — повел плечом Винченце. Он тоже не спускал с белокурой девы глаз, и в ответ улыбка его сияла не менее лучезарно. — Я здесь потому, что мой друг обещал мне показать настоящее чудо.

— Ну и как, увидели? — поинтересовалась русалка, уже заранее догадываясь, каким будет ответ.

— О да, вполне, — кивнул маркиз. — Secondo me lui ha ragione[15],— истинное чудо.

— Но где же ваш друг?

— А, он, должно быть, в кустах, — оглянувшись, сказал Винченце.

Повинуясь мановению руки своей белокурой госпожи, русалки с визгом и хохотом кинулись к темным зарослям.

— Девчонки, он нас боится! — веселились русалки.

— И правильно делает! Сейчас как защекочем!

— Ага, идет коза рогатая!..

— Да стой ты! Погоди!

— Ой, какой молоденький, какой хорошенький!

— Какой вкусненький студентик!..

Совсем стушевавшийся было от девчачьих шуточек, баронет приосанился — от того, что его, гимназиста-второгодника, за студента приняли. И даже больше — ущипнул первую попавшуюся наяду за мягкое место. Та взвизгнула:

— Ах, шалун!.. Девчонки, пошли его топить! Немедленно!

И они действительно увлекли его к воде, затолкали как есть в одежде в озеро и принялись самозабвенно и чрезвычайно шумно плескаться.

Белокурая ж дева, не обращая внимания на разрезвившихся подружек, отвела своего гостя за руку к костру, усадила на удобное толстое бревнышко рядом с собой. Не сводя с него сияющих, уже совершенно влюбленных глаз, принялась с нетерпением расспрашивать:

— Так откуда вы, синьор, из каких земель к нам пожаловали?

— Из Италии.

— Ах, как интересно! Бессмертный город Рим, овеянное славой великих побед прошлое… — выдохнула русалка, приложив руку к томно вздымающейся груди, точно стараясь умерить забившееся сердце.

Глаза гостя скользнули вниз, наткнувшись на пышные округлости под тонким муслином, чуть прищурились. Но немедля взгляд вернулся к широко распахнутым сверкающим очам красавицы русалки.

— Вообще-то я родиться и жить в Венеция, — добавил маркиз.

— Ах, расскажите, пожалуйста! — взмолилась русалка и даже в ладони захлопала. — Я так мечтала туда попасть! Это, должно быть, просто сказочное место!..

— О да, — улыбнулся Винченце. — И для русалок там полное приволье. Хорошо, как вы пожелать. Но позвольте узнать ваш имя, прекрасный синьорина?

— Ах, простите, — зарделась, потупившись, девица. — Меня зовут… — беспокойный взгляд ее наткнулся на белоснежный цветок, свесившийся из венка надо лбом. — Меня зовут Лилия.

— Лилия? Che bel fiore![16]— кивнул маркиз. — Знаете, синьорина, если б русалки могли путешествовать, лучше Венеции во всем свете найти невозможно. Вместо улиц там широкий каналы, по который чинно плавать такой длинный-длинный лодки, гондолы. Ими управлять сильный юноши в красивый костюмы. Когда в лодки садиться плыть влюбленный пара, гондольер обязательно петь им старинный итальянский баллады…

Мало знакомый с грамматикой, не по-русски коверкая слова, незваный ночной гость так повел свой рассказ, что не только белокурая дева заслушалась, подперев ладошкой фарфоровую щеку, но и все остальные оставили свои водные забавы. Усевшись поближе к огню, подбросив в костер хвороста, жадно ловя каждое слово итальянского маркиза, русалки принялись отжимать мокрые волосы. Артур, с которого вода стекала ручьями, сломал пару веток и, воткнув их в песок, повесил сушиться куртку, от которой вскоре повалил пар. Остальное, не менее промокшее, при дамах снять постеснялся.

Через некоторое время изъяны в речи итальянца никто уже не замечал. Никто не смел перебивать, встревать с вопросами. Русалки сидели обнявшись, мечтательно глядя в небо, на постепенно бледнеющие звезды. Безумно далекая, незнакомая Венеция сейчас стала им столь же родной, как ненавязчивое пение сверчков в траве…

— Ух, мне б туда, — поежившись от ночной прохлады, вздохнула одна из русалок. — Уж я б там поплавала, в этих канавах.

— Каналах, дура! — пихнула ее в бок подружка.

— Потрясающе… — окончательно сомлела старшая наяда, — Спасибо вам, синьор! Я как будто сама только что вернулась из вояжа. Ах, эти яркие краски маскарадов! Так и стоят перед глазами те дворцы…

— А раз с дороги, то первым делом надо бы чего-нибудь перекусить! — заявила пухленькая русалочка, перебив госпожу.

— Верно говоришь! — поддержали ее остальные.

Компания заметно оживилась, и, будто по волшебству, в ближайших зарослях тростника обнаружились крынка с молоком и пара пышных ржаных караваев, завернутых в полотенце.

Кувшин, как на заправской пирушке, пошел по кругу, хлеб ломали ломтями, так что только корочка хрустела.

— Угощайтесь, гости дорогие, — потчевала толстушка. — Молочко свежее, парное, сама своими ручками на закате надоила.

— Корову от стада увели, — быстро пояснила другая, — в чащу заманили да подоили. Пускай пастухи в другой раз лучше за скотиной смотрят.

— А карафай, мофно скафать, чуть не из печки свистнула, — в свою очередь с набитым ртом похвалилась худенькая девица. — Гляжу, хозяйка хлеб печься поставила, а сама к соседке болтать убежала. Ну я и заглянула к ней. Вон еще тепленький, не остыл…

— Позвольте, у вас усы из сливочек, — проворковала белокурая дева и уголком платка — того, с которым водила в салках, а после теребила в руках, — нежно коснулась губ маркиза.

— Grazie, синьорина, — ответил тот и, перехватив ее руку, поцеловал в запястье, ощутив пряный цветочный аромат. Русалка захихикала, смущенно стрельнула глазками и зарделась, будто маков цвет. — Разрешите, — Винченце забрал платок и, приняв таинственный вид фокусника, накрыл тканью сжатую в кулак правую руку. Поводил ладонью левой поверху, будто совершая волшебные пассы, приговаривая:

— …Бужоле-каберне-шардоне-амаретто! — и быстро отдернул платок.

Изумленным взорам предстал букетик колокольчиков. Правда, по большей части по ночному времени пронзительно-синие бутоны были плотно свернуты. Но все равно белокурая дева с восхищением приняла презент и с удовольствием уткнулась носом в цветы. Притом совершенно не заметив, что полной грудью вдохнула горький запах полыни, чья веточка коварно притаилась в сердце букета.

— Ух ты!!. Здорово!.. Брависсимо! — взорвалась возгласами тишина.

— Молодец! — даже Артур был готов аплодировать.

— Потрясающе! — сказала старшая русалка. — С такими трюками, синьор, вам можно выступать в цирке.

— Пустяки, — с невозмутимым видом отмахнулся Винченце. — Я уже был выступать, мне не понравилось.

— Почему? — удивленно спросила девица. — Ведь это, должно быть, так увлекательно, служить волшебником…

— Мне было не до фокусов, я тогда был гладиатором.

В глазах большинства наяд отразилось недоумение — видимо, это слово не вызвало в их разуме никаких ассоциаций, кроме цветка гладиолус.

— Кем? Ну ты хватил! — переспросил Артур. — Это ж когда было-то? В библейские времена!

— Синьор шутит? — неуверенно предположила русалка, тиская букетик. — Ну конечно же, эти жестокие развлечения ведь остались в далеком прошлом. А синьор маркиз так молодо выглядит…

— Да, слишком ты молод, братец, для такой работы!

— Хорошо сохранился, — хмыкнул маркиз.

Ему ничего не оставалось, как развести руками и обратить все в шутку.

— Откуда вы быть столь прекрасно осведомлена об древний история? — поинтересовался он у девицы.

Та снова — в который раз за сегодняшнюю ночь — смутилась.

— Мы, русалки, — начала она, тщательно подбирая слова, — существа столь же старые, как это озеро…

— Ого! — развеселился Артур. — Еще нашлись долгожители!

— Многие века, пока оно существует на свете, мы из года в год, пробуждаясь весной и уходя на глубину поздней осенью, пока воды не скует лед, бродим по этим берегам, оставаясь сами невидимыми для людских глаз — кроме немногих дней в году, то есть ночей. Мы многое видим и многое слышим. А долгими зимами, когда воды скованы льдом и, высунувшись из полыньи, рискуешь превратиться в сосульку, мы через донные реки и ключи плаваем друг к другу в гости. По секрету вам скажу, синьор, на самом деле все-все озера, и реки, и даже моря связаны между собой…

— Davvero?[17] — старательно удивился Винченце.

— Да-да! И благодаря этому, мы, духи вод, можем путешествовать! — воскликнула, все больше воодушевляясь от своих же слов, дева. Остальные слушали ее очень внимательно — кажется, узнав о большом секрете русалок только сейчас.

— То есть, — подвел итог Винченце, — вы хотеть сказать, что однажды сможете отправиться и в Венеция?

— Да? — Такая мысль, похоже, еще не приходила ей в голову. — Ну разумеется! Синьор, я вам обещаю — однажды, зимним вечером или ночью, вы непременно услышите, как вас позовут. И оглянувшись, вы увидите в темной воде девушку…

— Вот будет неожиданность, — пробормотал Винченце, незаметно передернувшись от представившейся картины.

— Возможно, она передаст вам весточку от нас, — задумчиво закончила русалка, — а возможно…

— Ну нет! — остановил ее маркиз. — Уж вас вот я не хотел бы увидеть ночью под мостом в холодной грязной воде! Тем более домой я пока не собираться и надеяться встречаться с вами здесь еще хоть несколько свиданий.

— О да! Мы будем очень рады вашему визиту! — горячо заверила его девица. — Прошу вас, обязательно, непременно приходите! Мы будем ждать. Дорогой Артур! — обернулась она к баронету столь порывисто, что тот даже вздрогнул, — Пожалуйста, пообещайте мне, что, пока синьор Винченце гостит у вас, вы будете заходить к нам на огонек!

— Ну хорошо, — пожал тот плечами.

— И непременно приходите завтра! — уже потребовала русалка. — Я… мы будем очень, очень ждать… — повторила она, почти умоляюще глядя на итальянца.

Близился рассвет, и русалкам, к общему сожалению, пришлось возвращаться, как они выразились — в тину родного омута. До омута же, располагавшегося в неопределенно-дальнем конце озера, девушки отправились не вплавь, как можно было бы предположить, а на уведенной у рыбаков лодке. Стоявшая на корме высокая фигура старшей девы еще долго виднелась белым столбиком в легком синеватом предутреннем тумане.

— Ты проиграл, друг мой, — проводив лодку взглядом, пока та окончательно не скрылась за ширмой молочной дымки, сказал Винченце.

— А? — зевая, переспросил Артур.

— Ты есть проиграть, саго amico, — повторил маркиз. — Ты, помнится, говорить мне, что это не есть люди?

— А, ну… — затруднился с ответом тот.

— Ты раньше видеть, чтоб нимфы плавать на лодках? Есть хлеб? Мерзнуть и делать гусиный пупырышки на кожа от мокрый холодный одежда? И никак не реагировать на ветка полынь — той травы, что все ваши колдуны и ведьмы используют для отпугивания нечистой силы. И от русалок в особенности.

— Ну может, ты и прав… — вынужден был признать Артур. — Наверное, и впрямь деревенские девчонки развлекаются.

— О нет! — покачал головой Винченце. — Для contadina[18] она слишком хорошо знать история и география. Скорее эта русалка быть барышня из одной окрестный усадьба…

— Не исключено, — без интереса, как-то вяло согласился баронет.

Он уже мечтал побыстрей оказаться дома, в своей постели. Только итальянец не спешил уходить с берега.

— Артур! — окликнул он приятеля. — Здесь где-нибудь поблизости есть действующая церковь? Где-то на берегу?

— Нет, что-то не припомню такой… Тут леса да болота на десяток верст оттуда досюда. Откуда церкви бы взяться?

— Отчего-то потянуло ладаном и свечным воском, — задумчиво отметил Винченце.

И внимательно, даже как-то настороженно всмотрелся в темноту леса.

Нагнав взбиравшегося в седло Артура, Винченце вскочил на лошадь и рысью направился через луг к верхней тропинке — той, по которой прошли Феликс и Глафира.

— Ну давай здесь поедем, — зевая во весь рот, согласился Артур. — Эй, ты только не в ту сторону скачешь! Разверни лошадь-то! А то так до дома и к вечеру не доберемся.

Насмешка приятеля заставила Винченце резко натянуть поводья. Конь недовольно всхрапнул и последовал за вторым всадником, уж скрывшимся среди деревьев.

Но итальянец еще не раз оглянулся назад, словно пытаясь прожечь насквозь темную массу леса взглядом прищуренных глаз.

Обратную дорогу в деревню освещала уже румяная утренняя зорька.

Глафира шла впереди молча, сурово хмуря тонкие брови, крепко о чем-то задумавшись.

Феликс полагал бесполезным размышлять о чем-либо в столь ранний час, но нависшему тучей молчанию не мешал. Просто шагал следом, вдыхая запахи напитанных росой луговых трав.

У звенящего птичьими трелями перелеска Глаша вдруг встала, растерянно заозиралась по сторонам.

— Что случилось? — спросил Феликс, догнав девушку.

— Чего-то не пойму, — проговорила она. — Тут вот у тропки развилка была. А нынче нету…

Феликс тоже огляделся, прошел немного вперед — так и есть, тропинка обрывалась под деревьями и дальше не вела.

— Куда делась? — недоумевала Глаша.

А потом рассерженно топнула ножкой по земле и крикнула, обращаясь к заливающимся свистом и чириканьем деревьям:

— Овечья морда, овечья шерсть! Дедка Леший, а ну верни стежку-дорожку на место!

В изумлении воззрившемуся на нее спутнику невозмутимо пояснила:

— Знаю, звучит глупо. Но зато помогает. Ах, вот и тропка! Пошли, Феликс Тимофеевич, мне буренку давно доить пора, заждалась, поди…

Действительно, утоптанная стежка-дорожка нашлась всего в двух шагах от места, где они стояли, — не заметить было невозможно.

Зажмурившись на миг, потерев переносицу, Феликс тряхнул головой:

— Овечья морда?

Глава 12

Дедка Леший на полянке

Грядку прополол поганок —

Сорняки-боровики

На делянке не с руки.

На следующий день… Хотя нет, в тот же, но попозже, когда уж миновал полдень и в огороде на прополотых грядках хозяек заменили гордо вышагивающие куры и гуси. В этот жаркий час, когда так сладко лениться на веранде, наблюдая за надувающимися от сквозняка складками занавесок на окнах, или на сеновале, выбирая из пучка самую длинную соломинку и жмурясь от подглядывающего сквозь щели в крыше солнца…

В этот час Феликс вновь отправился исследовать окрестности. Спал он нынче немного — хотя вообще полагал, что вряд ли сможет заснуть, обдумывая увиденное. Но как только вспомнил рассказ о Венеции, размеренный голос итальянца — глаза закрылись сами собой. Однако, спустившись к обеду, чувствовал себя бодрым и бог знает почему даже чуть взбудораженным. И почему-то не стал, повременил рассказывать Серафиму Степановичу, где пропадал всю ночь. Тот же, внимательно посмотрев на помощника, в расспросах не настаивал. На всякий случай, правда, напомнил, чтоб в одиночку за нечистой силой гоняться не вздумал, и ежели набредет на что-то серьезное… Феликс, конечно, поспешил заверить наставника в своем благоразумии.

— Ох, не уверен, — проворчал тот, провожая глазами удаляющийся в золотистое марево темный силуэт. — Видать, коли голову напечет, мыслям просторнее.

Первым делом Феликс наметил посетить заветный русалочий бережок — уже при ярком свете дня все там тщательно осмотреть, поискать следы, какие-нибудь улики, послужившие бы подсказкой. Нет, он ни в коем случае не считал, что задорные девицы ему привиделись: во-первых, слишком четко увиденное врезалось в память, до малейшей черточки. А во-вторых, сон не может присниться двоим одновременно — ведь Глафира была там вместе с ним и утром вовсе не собиралась этого отрицать.

— Нет уж, нынче вечером я туда не пойду, — покачала она головой и принялась с крайне озабоченным видом шелушить вареные яйца для окрошки.

— Почему? — поинтересовался Феликс, гадая о причине внезапно нашедшего на собеседницу скверного расположения духа.

— Некогда! — отрезала она. — Дед на днях возвратится, а у меня и конь не валялся. Есть тут когда глупостями заниматься да по лесам бегать. За всякими дурами подглядывать, — последнее она добавила сквозь зубы, крайне неразборчиво.

— Но ты точно не узнала никого из девушек? Не приводилось даже мельком встречаться? — продолжал допытываться Феликс, хоть уже понимал, что толку не будет.

— Нет, не знаю, нету у меня таких знакомых! — заявила Глаша, от всей души треснув особо крепким яйцом по столешнице.

Феликс прикрылся лукошком от полетевшей в разные сторон ы скорлупы:

— И предположить не можешь, откуда они появились?

— Ума не приложу! — Покидав яйца в миску, она взялась за нож с широким, кровожадно щербатым лезвием.

Так ничего и не добившись, Феликс решил, что пора и честь знать, извинился за беспокойство.

— Феликс Тимофеевич! — окликнула его Глафира на пороге. — Они, может, и не настоящие русалки, да вы б все одно поостереглись бы…

В том-то и вопрос: могут ли настоящие русалки оставить следы босых ног на песке? Свежая зола на месте кострища также наличествовала. Крошки хлеба давно склевали птицы, чьи лапки оставили кругом строчки стрелок. На влажной полосе у кромки воды еще виднелась размытая цепочка подков. Чуть дальше, в густых зарослях тростника, берег прочертила глубокая борозда — здесь они прятали лодку.

А вот здесь, на этом месте, сидела их белокурая госпожа — на ветке повис отливающий на солнце золотом волос, длинный, как паутинка…

Перед глазами точно сверкнула молния. До дрожи отчетливо вспомнилось нежное лицо, освещенное всполохами огня, обласканное мягким сиянием луны. Тонкие руки, мраморные плечи, стыдливо полуприкрытые живым потоком рассыпающихся от каждого движения прядей. Листья папоротника и осоки в венке от легчайшего кивка покачивались изящней самых дорогих и пышных перьев королевских уборов. Стройный стан — его не скрывала, лишь подчеркивала развевающаяся от ветерка ткань, словно сотканная из рассветного тумана и облаков весенней зори. Ее ноги… Ее шаги были невесомы, она шла, не касаясь земли, ступая по кончикам непримятой травы. Ее голос и заливистый смех…

Он тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Нельзя, не к добру эти мысли…

Едва колеблясь, пронизанная солнечными зайчиками, вода лениво наползала на берег, заливала следы. На радость любопытным малькам — играя в догонялки, резвые рыбешки прятались в этих крошечных прудиках. На самой грани стихий, небрежно выроненный, втоптанный в песок, увядал колокольчик. Поблекший бутон сморщился и посинел. Феликс помнил — она последней взошла на лодку. Не заметила выпавший из рук цветок. Этот маленький, отчетливый след, перечеркнутый переломленным стебельком, от ее ноги. Не понимая, что делает, не желая отдавать себе отчета, Феликс опустился на одно колено и осторожно вложил в след свою ладонь. Почти одной длины.

Он уже знал, что никакие силы ему не смогут помешать, и следующей ночью он снова придет сюда в надежде на встречу, на свидание, назначенное не ему…

Нет, она не может оказаться обычной девушкой из плоти и крови. Она — русалка, она существо, сотканное из волшебства… И она очаровала, околдовала его — сама того не зная, не подозревая, что он есть на свете. Только магией — древним дыханием природных стихий мог он объяснить нынешнее свое состояние. Он околдован, но, кажется, ничуть не сожалеет об этом. Напротив, едва ли не впервые в жизни смог почувствовать благодаря этой поселившейся где-то глубоко внутри жгучей печали, ярко осознать, ощутить тепло солнечных лучей на коже, порыв ветра, взъерошивший волосы, колючий укус крапивы на руке, бьющую в глаза силу зелени, бездонную синеву неба и белую нежность плывущих над головой облаков…

Прислонившись спиной к стволу березы, через сплетение плакучих, низко опущенных ветвей, сквозь мозаику листвы, ослепительно разнообразной в оттенках под солнечными лучами, он наблюдал за прихотливым полетом двух белых бабочек над поляной. Они танцевали замысловатый сложный танец, то скрываясь друг от дружки в траве, на цветке, распластав крылья, прижимаясь к коре деревьев, — то бросаясь одна к другой, не боясь расстояния и птиц.

Он смотрел, но видел перед собой совсем другое. Он понял, что действительно околдован. Он даже умудрился потеряться в лесу — заблудиться на этом клочке земли между дорогой, рекой и озером. Сбившись с направления и не заметив, начал бродить кругами. Будто леший водил, насмехаясь…

Бабочки куда-то скрылись. Почувствовав безмерную усталость, безразличие ко всему на свете, он без сил сполз по могучему стволу вниз. Бело-розовая кора тихо прошуршала, невольно напомнив строгий шелест пергамента, слышанный как будто вечность назад. Обхватив колени руками, запрокинул голову, прижавшись затылком к жесткому, но будто теплому дереву. Феликс принял решение…

— Эй, ты живой тут?

Феликс вздрогнул. Задумавшись, он не услышал, как на поляну вышел сухонький старичок с лукошком, полным ягод. Одет он был в полосатые портки, несоразмерно большого размера лапти и, несмотря на жару, в шапку-ушанку и меховую душегрейку поверх алой рубахи. Даже уши старика — видимо, тоже для тепла — поросли пегим мехом.

— А то гляжу, сидишь, не шелохнешься, да сам бледный, аки покойник, тьфу-тьфу…

Старичок и вправду передвигался совершенно бесшумно, даже траву не беспокоил — кузнечики не сигали из-под ног, не покачнулись цветы, не вспорхнули бабочки.

— Городской, поди? — спросил он, усаживаясь рядом на кочку меж корней березы.

— Угадал, дедушка, — кивнул Феликс.

Странно, но и душегрейка, и рубаха застегнуты по-женски.

— Угощайся, мил-человек, — подвинул лукошко старичок. — Ягода сладкая нынче, доброе варенье выйдет, славное. Да не робей, этого добра у меня в достатке. Еще поспеет, глазом не успеешь моргнуть.

— Спасибо.

— На здоровье! — расплылся в улыбке дед. — То-то же. А то все только и знают кричать: дедка ле… Нуда ладно. — И спохватившись, принялся суетливо выбирать, вытаскивать из бороды хвоинки, еловые веточки.

Ягоды действительно оказались сказочно вкусными. И от нескольких взятых горстей — хозяин тоже за компанию причмокивал, — казалось, будто в лукошке только прибавилось. И лежали они красивее, чем камни самоцветные, рассыпавшись вперемешку — янтарная морошка, черника густым аметистом, корунды малины, сердоликовая земляника, черно-ониксовая ежевика. Странно, что они все созрели в одно время…

— Что, красота? — подмигнул старичок. — Богатство знатное, век бы любовался.

Феликс кивнул.

— А ты тут, поди, русалок караулишь? — прищурившись, поинтересовался дед. — И то дело, они у нас девки такие — ух! Ладные, одним словом. Только они все больше ночью гулять-то выходят, долго тебе их еще поджидать. Аль рано пришел, день с ночью перепутал? С ними немудрено!.. Но ты того-этого — держи ухо по ветру, а то хлопот с хохотушками не оберешься! — предостерег он.

— Благодарю за совет, — ответил Феликс.

В высоте, словно прямо над головой, принялась кричать кукушка.

— Ох, пора мне, — услышав, заторопился дед. Но сперва, не вставая с кочки, протянув руку, сорвал большущий листок лопуха, куда щедро отсыпал из лукошка: — На-ко, угостись, — протянув широкое лесное «блюдо», приговорил он. — Силы набирайся, они тебе еще ох как пригодятся, чай побегаешь еще за водяницами-то. Или ж от них, это как повезет.

Сунув в руки гостинец, подхватил кладь и исчез, юркнул в густой калинник. Даже ветка не качнулась.

— Но подождите… — растерялся Феликс.

— А коли ты, мил-человек, заплутать задумаешь, — донеслось насмешливо издалека, но совсем не со стороны калинового куста, а как бы и напротив, — тогда держи путь к старому дубу! Он хоть и трухлявый, но на тропинку завсегда выведет!..

Отлично, теперь осталась самая малость — отыскать этот самый дуб. Благо не степь кругом, недостатка в деревьях не наблюдается.

Точно поторапливая, над головой снова принялась отсчитывать время кукушка. Издалека, словно в ответ ей, раздалась частая дробь дятла.

— Трухлявый, говоришь? — подумал вслух Феликс и отправился на звук лесного барабанщика.

Вместе с дятлом отыскался и дуб. Сквозь еще кучерявые ветви старое дерево поглядывало на округу чернеющим глазом дупла. Не обращая внимания на случайного зрителя, дятел, повиснув на шершавой коре вниз головой, увлеченно делал еще одно.

Чуть поодаль, на краю солнечной полянки, среди елочек и рябинок, прятался маленький домик. Почерневший сруб наполовину врос в землю, низкая крыша сплошь седая с зеленью от пушистого мха. Вероятно, зимой избушкой пользовались охотники, однако сейчас в это было трудно поверить — уж больно заброшенный, нежилой вид у пристанища. Дверь из рассохшихся досок на ржавых петлях оказалась незапертой. Но Феликс заходить не стал, только заглянул в холодную сырость темноты:

— Эй, есть тут кто?

Не откликнулось даже эхо.

В это время кто-то, завидев незнакомца, неслышной тенью метнулся с земляничной поляны за ширму молодых елочек — и притаился, замерев, наблюдая сквозь густую хвою.

Удивившись на пустившую корни во мху на крыше березку, Феликс обошел домик вокруг.

Когда он скрылся за углом, кто-то с ужасом вспомнил о бельишке, сушившемся позади домика. Выскочил из укрытия, сорвал тряпки с веревки и бросился обратно в заросли.

Феликс оглянулся — краем глаза он заметил какое-то движение… Нет, показалось. Просто ветка качается, наверное, птица вспорхнула. Обогнув домик, Феликс обнаружил между крышей и растущей неподалеку сосной натянутую веревку. Вернее, провисшую дугой, утопающую в высоком иван-чае. Странно, не туго скрученные нити пеньки были кое-где влажные, хотя роса на траве давно высохла, да и дождя, чтоб под веревкой листья промокли, давно не было.

Но больше ничего подозрительного в глаза не бросилось.

От порога домика через поляну вилась едва приметная тропинка. Кивнув на прощанье продолжавшему долбить дятлу, Феликс покинул сей укромный уголок.

Кто-то за елками, прижимая к груди постиранную сорочку, с облегчением перевел дух.

Тропка вывела к опушке. Оттуда, петляя между овражками и огородами, спустилась к деревне — прямо к избе бабки Нюры. Похоже, именно этой дорожкой старушка намеревалась в прошлый раз прогуляться, если б он ее не вспугнул. Но что могло ей понадобиться среди ночи в заброшенной хижине? Отметив для себя данный вопрос — и отложив его на потом, — Феликс отправился к терему госпожи Яминой. Давно пора отдохнуть, перекусить… В общем, собраться с силами для предстоящей ночи.

И снова тихая летняя ночь обещала выдаться отнюдь не сонной.

Русалки появились на берегу вовремя и даже чуть раньше условленного срока. По всей видимости, белокурая их госпожа не позволила нигде задержаться для игр и веселых проказ. За что сама же поплатилась долгим ожиданием, проявляя при этом все признаки нетерпения. Сочувствуя беспокойству хозяйки, русалки скрашивали медленно тянущееся время унылыми хороводами да песнями про несчастную любовь.

Итальянец обещанья не сдержал, на свидание не явился. На берег озера резвый конь принес лишь юного баронского сына.

— А где же ваш друг? — задала логичный вопрос русалка и опечалилась.

— Не смог! — спрыгнув с лошади, ответил тот. — Просил передать ужасные извинения и молить о прощении у вас на коленях, — и с горящей в глазах надеждой взглянул на нее.

Девицы-водяницы прыснули в ладошки:

— Прям у вас на коленях!! Удержите ль молодца?!

— А я б удержала! — заявила самая пухленькая.

Молодец услышал и смутился.

— Милая Лилия! — горячо воскликнул он, бросаясь перед девушкой на колени, — Быть может, я не столь блистательный оратор, как синьор Винченце, но позвольте…

— Что? — спросила она, потому как, засмотревшись в ясные русалочьи очи, юноша замолк на полуслове, напрочь позабыв выстраданный за день монолог.

— Я… Я мог бы, я готов… — запутался он, пытаясь припомнить блестяще сочиненную речь для немедленного покорения сердца красавицы.

— Ах, бросьте… — промолвила та.

— Что бросить? — переспросил он, оглянувшись.

— Оставьте все это, — повела она плечом. — Вставайте, не то набьете полные сапоги песку.

— Уже набил, — кивнул он, послушно поднимаясь.

Что поделать. С плохо скрытой досадой русалка завела беседу.

— Милый Артур, может, вы расскажете, что же все-таки помешало синьору Винченце нас навестить?

— Эх, его гербарий, сударыня.

— Что?

— Ну эта, всякая сушеная трава в толстой книжке. Он с ней как с писаной торбой носится. Представляете, я его все звал, звал к нам на лето в поместье, в гости к папеньке с маменькой. Уж говорю, так все рады будут! А он согласился приехать, только когда выведал в доскональности, в каких местах усадьба, да какие вокруг леса, да что в них растет. Сумасшедший, право. Говорит, он у нас гостит в этой, как ее — в экспедиции! Представляете, милая Лилия, каждое почти утро встаю, спрашиваю лакея, а он говорит, синьора нет дома, он еще до рассвета на променад отправился. Это в такую-то рань! За крапивой! За чертополохом, колючками всякими.

— Зачем ему это? — удивилась русалка, слушавшая с лестным для юноши вниманием.

— Говорит, для научных знаний.

— Может, аптекарем пойдет служить? — предположила одна из девушек.

— Да что ты! — отмахнулся Артур. — У его дяди в Шотландии знаешь какой замок! Он мне фотографическую карточку показывал. И Винченце — единственный наследник.

— Выходит, и вправду только из любви к науке, — обратив мечтательный взгляд к звездам, вздохнула красавица. — Ради блага человечества.

— Вот-вот, — согласно закивал Артур и, воспользовавшись моментом, подсел поближе.

— Ну а вы чем занимаетесь? — благосклонно поинтересовалась русалка.

— Я-то? Учусь.

— Студент, стало быть, — протянула девица.

— Ага! — смело соврал он, не моргнув глазом, прибавив себе несколько отсутствующих лет прилежания.

— А после кем будете?

— Ну пока не знаю. Папа говорит — банкиром, мама — дипломатическим послом.

— А вы сами бы что выбрали?

— А я б в гусары пошел, — признался будущий барон.

— Ах, гусары! — хором восхитились русалки. — Это так романтично!..

Белокурая Лилия лишь улыбнулась.

Феликс больше не мог вынести этих разговоров, ни слова. Все получалось совсем не так, как он представлял днем. Но как должно было быть — он не мог бы сказать, сам не знал. Ее улыбки почему-то раздражали, звонкий голос резал слух. Он уже жалел, что пришел сюда, — но уйти не мог, как не мог оторвать глаз от силуэта в мерцающем ореоле золотистых кудрей. В эту минуту он презирал себя как никогда в жизни.

Ветви гибкой вербы скрывали его каскадом острых листьев, будто какого-то бессловесного лесного духа. У самых корней, переплетенных клубком скользких змей, недвижно стояла вода озера, невидимая под гобеленом зеленой ряски и круглыми листьями кувшинок.

Отсюда была прекрасно видна и лодка русалок. Они привязали ее к коряге в тростнике — с другой стороны песчаной гряды. Развернутая течением, покачиваясь, лодка выглядывала кормой из зарослей, мерцающим ореолом распускала круги по глянцево-черной поверхности. Возле нее из воды показалось что-то округлое — и сразу же нырнуло обратно с тихим плеском. У костра никто не оглянулся, заняты беседой… Наверное, выдра или бобер вздумал порезвиться, решил Феликс.

Но тут же из воды высунулись две белые руки — почти светящиеся во мраке на фоне борта — и, ухватившись, принялись толкать, раскачивать лодку.

Феликс перевел взгляд — как и вчера, все семь девушек сидели вокруг костра.

Почти бесшумно новая русалка принялась играть с лодкой, рискуя ее перевернуть. Похоже, она ее уже отвязала и теперь раскачивала, будто качалась на качелях, то всем весом напирая на низкую корму, утопляя, то вместе с ней выскакивая из воды почти по пояс. К спине гребнем прилипли темные волосы, блестели мокрые голые груди…

Ему это не мерещится. Феликс шагнул назад, но скользкие корни ушли из-под ног, ветка, за которую он попытался удержаться, с треском обломилась. Он оказался в воде. К лицу прилепились жесткие, как чешуя, листочки, между пальцев струились волоски тины. Темная в бликах гладь сомкнулась над головой, холод влился в рот, горло. Хоть мгновение назад он видел сквозь низко нависающие ветви небо, и берег был… Он погружался в темноту все глубже, но дна под ногами все не было. Течение тянуло вниз, одежда сковывала движения. Он слышал тяжелый гул и удары — кажется, собственного сердца…

Но вдруг сзади кто-то потянул его за ворот. Стремительный взлет вверх сквозь глухую темноту — и он смог вдохнуть. Плеск, шорохи, синева обрушились на него. Он вновь оказался у самой кромки берега, нужно было только протянуть руку и ухватиться за корни.

Он выполз — на твердую землю, покрытую травой и прошлогодними листьями, которая не уходила податливо вниз. Отдышавшись, стерев ладонью с лица зеленую муть, Феликс оглянулся. Сквозь темные отчерки деревьев виднелось танцующее пламя. Одна из девушек, услышав шум, отошла из освещенного круга и стояла, вглядываясь в ночь. Подруги, сидя на прежних местах, с интересом и со смешками ее расспрашивали.

— Наверное, сом плещется, — донесся до него уверенный голос.

Вода под вербами вновь была спокойна. Потревоженная, порванная на лоскутки зелень медленно растекалась, затягивая дыры омута.

— Дурак… — хрипло выдохнул Феликс, стаскивая с плеча длинные стебли кувшинок.

Он встал и побрел прочь, стараясь не оглядываться на блестящее лунной дорожкой озеро.

Глава 13

Девицы ночью темной надумали гадать,

И стали воск топленый на воду выливать.

Из этой их затеи не вышло ничего —

Все замуж собирались за парня одного!

И девки передрались,

И свечек не осталось…

Синьор Винченце, по которому так соскучилась красавица русалка, вовсе не собирался сидеть ночь напролет в библиотеке усадьбы. С превеликим трудом отбившись от порой не в меру услужливого приятеля, велел и слугам его не беспокоить. Запер изнутри массивные дубовые двери, погасил все свечи. В хорошо заправленной маслом лампе прикрутил фитиль и поставил ее в пасть камина — пустующего по летнему времени. Это для создания полоски приглушенного света в щели под дверью, и книги будут в безопасности. А на случай, вдруг кому-то вздумается заглянуть в окна снаружи, он развернул кресло к камину так, чтоб высокая спинка оставила простор фантазии наблюдателя. И на сиденье еще бросил плед, наполовину свесившийся на пол — между гнутыми ножками образовалась занятная тень.

Вскочив на широкий подоконник, обернулся и задернул легкие шторы. После распахнул окно и спрыгнул в темный сад. Спохватившись, потянулся обратно за шляпой и заодно тихонько прикрыл створку.

Вдохнул сладостный воздух, напоенный ароматами цветов, звенящий песнями сверчков, надел шляпу и отправился по делам — важным и не терпящим отлагательств.

Недосуг Глафире было к русалкам на посиделки ходить. Нынешней ночью она наметила разобраться с одним очень серьезным вопросом. Крайне насущным. Настолько важным, что разрешить его можно было исключительно при помощи гадания. Конечно, время нынче неурочное, но до будущих святок откладывать никак нельзя.

Днем, пока все соседи были на грядках-пахотах, она украдкой, никем не замеченная, отнесла в баньку два зеркала — большое квадратное и поменьше овальное, — еще пару подсвечников, вышитую красными оленями скатерть да каравай хлеба с солонкой.

Пожалуй, было бы проще спросить совета у карт. Но сама Глаша раскладывать не умела, единственно твердо зная, что червовый туз — к любовному письму. А посвящать в свои сомнения подружек не хотелось — еще, чего доброго, на смех поднимут, задразнят, уж она-то их знает, сама такая же…

Как ночь настала, пошла Глаша в баньку. Закрыла дверь, завесила окошки. Зажгла две свечи, постелила на лавку праздничную скатерть. Расставила зеркала — то, которое побольше, прислонила к обшитой свежими смолистыми досками стене, а которое поменьше пристроила напротив первого. Между поставила подсвечники. Рядом положила, развернув полотенце, каравай с солонкой. Вообще-то положено было накрыть стол на двоих, с тарелками-ложками. Но Глаша посчитала, что и этого достаточно. Хлеб свежий, прям дышит, только из печки. Вон какой аромат поплыл, ажно слюнки потекли. Отщипнув глянцевую хрустящую корочку, запихнула в рот, даже не посолив. Принялась стягивать с себя сарафан. Расплела косу, аккуратно свернув ленту рулончиком, сняла крестик, браслет с перстеньком. Подумав, оставила сережки — дедуля недавно подарил, налюбоваться еще не успела… Еще подумав, вздохнула и взялась за подол рубашки. Но прежде оглянулась — не подглядывает ли кто? Так и есть — на пороге сидел Василий, сверкая желтыми глазами, с интересом поглядывал на хозяйку.

— Тьфу на тебя! — вздрогнув, воскликнула Глаша. — Чего пугаешь, ирод окаянный?! Иди-ка давай отсюда!

Но кот уходить не пожелал. Вместо этого запрыгнул на полку, тянувшуюся через весь потолок, и спрятался за стоявшими там ушатами да ведрами с вениками. На протянутую руку с игривой мордой замахал лапами, правда, без когтей.

— Ладно, сиди себе. Только тихо и не мешай! — пригрозила ему Глаша.

Высунувшись наружу, поглядев-прислушавшись, Глафира снова закрыла отворенную зверем дверь. Вернувшись, сняла сорочку и уселась перед зеркалами на перевернутое кверху днищем корыто.

Пока она наводила зеркала друг на дружку да поправляла свечки, Василий у себя наверху, виртуозно обойдя все препятствия, подобрался поближе. Покрутившись, улегся прямо над зеркалами, свесив лапу, спустив хвост, положив ушастую голову на край доски.

— Суженый мой, ряженый… — шептала Глаша.

Вообще-то она уже определила для себя несколько кандидатов в ряженые, но пока колебалась, терзалась сомнениями. Гадание должно было вселить в нее уверенность, помочь определиться в выборе: по сути, ни много ни мало решить все ее дальнейшее будущее!

— Суженый-ряженый, — бормотала она, тревожно вглядываясь в мерцающий коридор зазеркалья, — приходи ко мне ужинать…

Через полчаса от усилий в глазах заплясали искорки. Но Глафира сдаваться не собиралась. Она продолжала упорно высматривать в зеркалах грядущее, сидела, покрываясь гусиной кожей, подперев щеку кулаком и отколупывая кусочками корочку у каравая, жуя уже без особого аппетита.

Еще через полчаса взгляд ее сам собой все чаще соскальзывал чуть выше бесконечного коридора — туда, где в золотистом сиянии оплывающих слезами свечей красненькими камушками поблескивали новые хорошенькие серьги. Впрочем, ежели приглядеться, глаза у нее тоже блестят не хуже яхонтов лазоревых. И тоже вполне неплохо смотрятся на курносом личике с пухлыми губами бантиком. Только почему-то становятся все уже и уже…

Давно уж бросив сладко зевать, кот посапывал наверху, изредка подергивая лапами, рискуя свалиться хозяйке на голову.

Немудрено, что самое главное оба едва не пропустили.

Снаружи послышались шаги, раздался вежливый стук. Приятный мужской голос поинтересовался:

— Ау? Тут есть кто-нибудь?

Василий продолжал спать, даже ухом не повел.

Глафира замерла, боясь не то что пошевелиться — дышать. Кот не проснулся, значит, ничего не слышал. Значит, это слышит только она. Выходит, это и есть то самое? Ради чего она это вот?..

Не дождавшись ответа, пришелец отворил дверь и переступил порог.

— Простите, если помешал, — продолжал он громко, обращаясь к предполагаемым хозяевам. — Смотрю, у вас тут свет горит. Думаю, может не спят, может, дорогу подскажут — я тут заблудился немно… Ого! — воскликнул он, заметив наконец девушку. Но немедля закрыл себе глаза ладонью, развернулся и ретировался. И уже из-за двери торопливо добавил:

— Извините, я вовсе не хотел вторгаться. Но вы промолчали, и я… Scusami, perfavore![19]

Глафира успела рассмотреть своего неожиданного, но не нежданного гостя в большом зеркале: высокого роста, со светлыми вьющимися волосами, одет так, будто собрался на королевскую охоту… Неужели это вот он — ее судьба?! Неужели этот заморский маркиз, этот синьор Винченце, которого она видела вчера впервые в жизни, — послан ей провидением?..

А кстати, куда это пропал его смешной нерусский выговор?..

Не дождавшись никакой ответной реакции, Винченце был вынужден вновь заглянуть:

— Синьорина, вы вообще-то в порядке?

Девушка не шелохнулась.

— Синьорина, что с вами? — уже не на шутку встревожившись, он подошел поближе. — Вам плохо? Вы вся дрожите.

Но она, даже не моргая, неотрывно смотрела в зеркало.

Винченце помахал рукой у нее перед глазами. Не помогло.

— Наверное, это какой-нибудь местный ритуал? — предположил он, растерянно оглянувшись на необычную обстановку. — Однако странный… Ну ладно, пойду, не буду мешать. Извините.

Глафира открыла было рот — у явившегося на свидание призрака непременно нужно потребовать подарок!

Но тот вдруг сам вернулся, старательно отводя взгляд на темнеющую в углу бадью:

— Ах да, mi b proprio sfuggito…[20] Собственно, вас-то я и искал, синьорина. Хотел вернуть одну потерянную вами вещицу.

И положил на скатерть складной ножик, который вчера она все утро разыскивала, перевернув вверх дном всю избу вместе с двором и амбаром.

— Спасибо, — шепнула она пересохшими губами, быстро схватила ножик и, вскочив с места, пронзительно закричала: — Чур меня, нечистая сила! Чур-чур!!

Отскочив к порогу, Винченце ошеломленно воззрился на машущую на него березовым веником девицу.

Вдобавок вдруг раздался ужасный грохот — откуда-то сверху ему под ноги бросилась черная длинная тень и, едва не сбив, метнулась за дверь. Одновременно, опять-таки сверху, с лязгом упало на зеркала пустое ведро, отчего во все стороны со звоном брызнули осколки. Свечи опрокинулись на скатерть, пламя резво бросилось на ткань, на полотенце под общипанным караваем.

— Чур меня, нечистая сила! — вопила девица. — Почему ты не исчезаешь-то?! Убирайся прочь! Не трогай меня! Кыш!!

— Да почему ж нечистая? — мимоходом удивился Винченце.

Не теряя времени попусту, он зачерпнул упавшим ведром воду из бадьи и плеснул на занимающуюся лавку. Все зашипело, поднялся клуб белого пара.

И стало темно. Только едва серела распахнутая котом дверь предбанника.

— Чур меня!! Кыш отсюда!! Брысь, нечистая!!

— Ухожу, уже ухожу! Пожалуйста, синьорина, только не волнуйтесь так!

И вправду стоило поспешить. Едва оказавшись за порогом, пришлось прятаться за косяк — следом пролетела тяжелая фаянсовая солонка и разбилась о ствол яблони, что росла напротив.

— На счастье, — пожал плечами Винченце.

Когда миг спустя на двор выбежала Глафира — в сорочке задом наперед, с всклокоченными волосами и с тяжелым ковшиком в руках, — таинственного гостя уж и след простыл.

Только испорченная праздничная скатерть да обуглившийся каравай свидетельствовали о том, что все это ей не привиделось.

Внезапно разбуженный, напуганный и ничего не понимающий Василий, вылетев из бани, несся без остановки до самой околицы. И опомнился, обнаружив себя сидящим на высоком клене, вцепившись всеми когтями в толстую ветку. Только тогда Василий позволил себе отдышаться. И осмыслить сложившуюся ситуацию.

Приятно обдувал вздыбленную на спине шерсть прохладный ветерок. Уютно шелестели листья…

Что его разбудило, он все равно не понял. Но то, что сейчас в беспамятстве он забрался на такую высоту, с которой самому, кажется, никак не слезть, — он осознал, едва взглянув вниз, на шевелящиеся в полумраке верхушки кустов.

Делать нечего, хоть это и противно чести и достоинству — придется громко звать на помощь.

И добрые люди откликнулись. Не сразу, правда, но пришли на выручку.

Душераздирающее мяуканье вытащило из постели хозяйку стоявшей неподалеку избы. Зевая и бурча благословения всему кошачьему роду, тетка определила источник воплей, высмотрев свисающий из зелени черный хвост.

— Ах, мать твоя кошка, кой черт тебя туда понес? Застрял, что ль, али защемил чего? Орешь-то так, хоть мертвого поднимешь… Ладно, сиди, потаскун, — сказала добрая женщина. — Сейчас вернусь, только за метлой схожу.

Василий забеспокоился и подумал, не стоит ли забраться еще повыше и подальше. Тут, на его счастье, кусты снова раздвинулись — но теперь с другой стороны. Из ветвей показалась пятнистая морда коровы с печальными глазами и обломанным рогом. Видимо, услышала голос бабы и пришла. Василий ее сразу узнал — еще утром эта самая буренка отправилась искать, где клевер слаще, и отбилась от деревенского стада. Пастух, как обычно, заметил пропажу только к вечеру и всю ночь ее аукал по лесу. А она вон, оказывается, обошла вокруг по краю болота и явилась домой с другого конца селения.

Подождав, когда корова приблизится, Василий напружинился, помахал хвостом и низвергнулся на черно-белую пятнистую спину. И когтями попридержался за шкуру, чтоб сразу не свалиться в крапиву. Обиженно замычав, буренка бросилась напролом сквозь заросли — только колокольчик глухо забренчал, — и выскочила в огороды, топча грядки.

Василий, спрыгнув по дороге, потрусил в другую сторону. Уж больно охота было поглядеть, как баба станет маршировать туда-обратно с метлой наперевес.

А тетка спросонья спуталась, отправилась к другому клену, по пути недоумевая, почему чертов кот вдруг притих. Перед изгородью, сложенной из длинных жердей, она остановилась, поняв свою ошибку. Однако без наводящего мяуканья найти нужное дерево представлялось непростой задачей…

Пока она стояла, обуреваемая раздумьями и комарами, Василий обежал вокруг нее дважды. Побывав за оградой второй раз, кот увидал в лесу нечто, очень ему не понравившееся. И счел за лучшее немедленно отправиться домой.

Ничего не подозревающая женщина, зевая, хлопала кровососов и сожалела о том, что вредное животное подняло ее раньше времени и что обратно под одеяльце уже не лечь, потому как все одно скоро коров доить…

Тут до нее донесся подозрительный шум. Вытянув шею и даже поднявшись на цыпочки, опершись о метлу, она попыталась заглянуть поверх кустарника. Но тот вдруг будто расступился, и прямо перед ней появился кто-то страшный, огромного роста, черный, в стальных доспехах, с головой несуразно маленькой, напоминающей чугунный утюг. И с жутко горящими, будто докрасна раскаленные уголья, злыми глазами.

Но баба не стала его долго разглядывать — сразу заголосила и, бросив метлу, кинулась прочь.

Чудище медленно, словно во сне, двинулось следом — к тихой, беззащитной деревне… Только изгородь не приметило и споткнулось. Пара верхних жердей переломилась под тяжестью одетого в сталь колена. Чудище с трудом удержалось от падения, стукнувшись бронированным лбом о дерево. Над опушкой разнесся глухой низкий гул.

Глава 14

Накануне сват Микула

Отломал спинку у стула —

Получился табурет,

Вот и весь вам винегрет.

В позапрошлую недельку

Сделал лавку из скамейки…

Промаявшись до утра, Глаша все ж решилась. И позавтракав, отправилась к Серафиму Степановичу за советом.

Тот как раз в одиночестве чаевничал на веранде.

— Серафим Степанович, вот вы давеча про вурдалаков рассказывали, — потупившись, начала Глаша, чертя пальцем невидимую загогулину на перилах, где сидела, по обыкновению болтая ногами.

— Про кровососов-то? Как же, помню.

— Расскажите, как их можно от людей отличить? От живых?

— Как? Ох, трудное это дело. Особенно ежели ночью, в темноте… Одни из них, говорят, вылитые мертвецы и есть — морда синяя, глаза красные, одеты в лохмотья, и воняет от них тлением.

— А другие? — спросила Глаша с живым интересом.

— Вот с другими хуже.

— Как, совсем, что ли, сгнившие? — поморщилась девушка.

— Да нет, совсем даже наоборот. По виду от людей те упыри ничем не отличаются, разве что повадками. Ну еще в зеркале от них отражения нет, тень отбрасывают какую-то странную, необычную. От огня прячутся. Лица, говорят, у них белые, будто мелом обсыпанные, зубы острые, клыки как у волков, ногти на руках точно когти стеклянные — вот и вся разница. Да только разглядишь ли такие приметы в сумерках? Так что эти мертвецы самые опасные и получаются. А тебе, голубушка, зачем это знать-то? — прихлебывая из чашки, спросил Серафим Степанович.

— Да вот, — замялась девушка, смутилась. — Вчера кое-что видела. Даже не знаю, как сказать…

Но кое-что кое-как, запинаясь и поминутно краснея, она-таки смогла рассказать.

— Вот! — Старец важно поднял вверх костлявый палец. — Говорят же вам, непослушным, что гадание вредное дело, ибо богопротивное! Не положено человеку знать наперед свою судьбу. Да ладно бы картишки раскинула…

— Я не умею, — пролепетала Глаша.

— Или воск на воду лила, — продолжал ругаться старец, — Так нет же! Самое страшное выбрала — от которого иная барышня и с ума сдвинется! И ради чего? Ради озорства!.. Вот скажи на милость, чего узнать-то желала?

— Я? Ну ничего особенного, как все…

Но договорить не сумела — на веранду в спешке вбежал Феликс:

— Серафим Степанович! Там!.. В общем, вам лучше самому на это посмотреть.

Старец редко видел своего помощника столь взволнованным. Потому без лишних расспросов поставил чашку и, покряхтывая, выбрался из-за стола.

— Ну да, вижу, согласен, изгородь действительно сломана, — покивал старец, оглядев место происшествия. — И что из этого следует? А? — спросил он, обернувшись к присутствующим. И сам же торжественно сделал вывод: — Что придется ее чинить!

— И что ее кто-то сломал, — не поддержал шутки Феликс. Он даже присел на корточки и тщательно осмотрел траву вокруг криво упавших разломанных жердей. А поднявшись, добавил: — Вчера еще изгородь была в порядке, я сам видел.

— Да чудище все поломало! Я ж о том и говорю! — всплеснула руками тетка, по инициативе которой сейчас здесь собралось едва ли не полдеревни. — Уж как меня испужало, проклятущее! Я цельную ночь за печкой просидела, икаючи! Из дому выйти боязно, все энто страшилище перед глазами мерещится!..

— Ну полно, — успокоил ее Серафим Степанович. — Объясните толком и по порядку, что же вы вчера увидели.

— Да я уж все Феликсу Тимофеевичу рассказала, — возразила очевидица, но тут же обстоятельно и с удовольствием повторила свою историю: — Вчера-то поздно легла, все по хозяйству хлопотала. А как легла, то глаз не сомкнула — всю ночь ее вон кот на дереве орал, будто угорелый…

— Да что вы, тетя Дуся! — возмущенно перебила Глафира. — Не может такого быть! Васька при мне всю ночь был, до самой зорьки.

— Знать не знаю, кто при тебе был, — отмахнулась «героиня», коей внимали сейчас все соседи. — А только оглоед твой сидел на этом самом дереве и вопил, как ошпаренный. Уж я не слепая, отличу как-нибудь — твой-то чернущий да жирный один такой на всю округу, второго поискать.

С ее слов выходило, будто из-за Глашиного кота, который всю ночь не давал спать своим мяуканьем, поднялась она ни свет ни заря. Пошла сюда, дабы снять несчастную беспризорную скотинку с дерева. Тут-то на нее и напало страшное, нечеловеческого вида чудовище. Ни много ни мало набросилось на бедную женщину и принялось душить. Судя по описанию потерпевшей, монстр был исполинского роста, кажется, выше дома, а пожалуй, и часовни. Рук у него было целых четыре, клыки железные. А самое страшное, что поразило потерпевшую до самой глубины души, — это глаза чудища. Большие, круглые, горят адским огнем и вращаются в разные стороны.

— Это чудище доктора Франкенштейна, — прошептала Глаша, ухватившись за рукав Феликса. — Я про него недавно читала. Оно не погибло! Оно ходит по ночам и ищет своего создателя. Ведь в книжке так и сказано, что доктор гнался за ним через всю Россию и Азию… Надо пойти на кладбище и посмотреть, сколько могил разрыто. Наверное, деда Сеню сожрал первого — он ведь хорошо сохранился к своим девяноста годам…

Однако с каждой минутой таинственное чудище становилось все больше и вскоре грозило превратиться в совершенно сказочного великана. Виной тому было прибавляющееся число слушателей и польщенная всеобщим вниманием фантазия сказительницы.

— Да брешешь ты все! — не выдержал в конце концов один из последних присоединившихся к толпе — невысокий мужичок со свернутым кольцом пастушеским хлыстом через плечо. — Не было у него четырех рук! И ростом он был чуть повыше — вон Егора! — и показал на стоявшего поодаль кузнеца.

— Да ты-то почем знаешь? — презрительно спросила тетка.

— Дык, — запнулся пастух, опасливо покосившись на Серафима Степановича. — Я ж его тоже вчера видал.

— А чего молчишь? — зашумели вокруг.

— А чего говорить? Еще скажете, примерещилось, пьяный был.

— Скажем! — хохотнул кто-то.

— Вот-вот, — покачал головой пастух. — А я, между прочим, уже который день…

— Рассказывайте, где, когда и что вы видели, — велел Серафим Степанович.

— Ну это, — стушевался новый герой под множеством взглядов. — То под утро уж было, после первых петухов. Солнце еще не поднялось, но уж видать хорошо… Я корову вот ейную искал, — показал он на стоявшую тут же соседку, — Отбилась от стада вчера да заплутала…

— Как же, искал он! — воскликнула предыдущая ораторша, недовольная отнятыми лаврами. — Пеструшка сама дорогу домой нашла, без провожатых. И как только такому скотину доверяем!..

— Ничего ж не случилось, — вяло пытался оправдаться тот. — Погуляла и пришла.

— Погуляла?! — теперь настал черед повысить голос владелице мятежной Пеструшки. — А ты ее нынче видал? Вся шкура в бороздах, точно ее звери драли! И молоко пропало!

— Неужто волки? Давно уж их не слыхать было… Вот беда-то! — зашепталась встревоженно толпа. Появившаяся в округе волчья стая казалась пострашнее любого чудовища.

— Да какие волки? — неуверенно возразил пастух. — Никаких волков не слыхал. Об кусты она ободралась, видно. А что молоко пропало — так это с испугу или ведьма наворожила, сглазил кто-нибудь…

— Точно! — закричали мужики. — Пошли к ведьме! У нее и спросим.

Женщины благоразумно промолчали. Но к избушке ведьмы отправились всей толпой.

— Ох, вот неожиданность!.. — удивилась ведунья, выйдя на крыльцо и увидав почти все селение в сборе. — Здравствуйте, люди добрые!

— Здравствуй, Марьяна. — Вперед вышла — вернее, выдвинули всеми уважаемую пожилую жену столяра. — Мы к тебе за советом пришли…

— Да за каким советом! — грубо перебила хозяйка коровы. — У буренки моей молоко пропало. Уж не твоих ли рук дело?

— У Пеструшки? Так нашли ее, значит? — участливо переспросила Марьяна.

— У нее самой, — важно кивнул пастух, — Ты, Марьяша, лучше скажи, где ты нынче под утро была да что делала?

— Я-то? — переспросила ведунья, обведя народ взглядом, — Дома была, спала. Вот его можете спросить, пусть подтвердит! — и указала на всему миру известного местного пьяницу, сразу попытавшегося спрятаться за спинами соседей.

Но народ зашумел, расступился и вытолкал мужика к крыльцу.

— Я ж чего? Я ничего, — бессвязно бормотал он, вжав голову в плечи.

— Прибежал ко мне ни свет ни заря, — объявила ведьма, поправив шелковый платок на плечах, — Дверь чуть не вышиб, так барабанил. Кричит: спаси-помоги! На меня, мол, упыри напали! Покусали всего. Было ведь?

— Было, — кивнул выпивоха.

— Теперь еще и упыри, — тихо сказал Феликс.

Глафира улыбнулась, но, честно говоря, была встревожена происходящим не меньше остальных.

Серафиму Степановичу снова пришлось брать дело в свои руки. С превеликим трудом выдавливая из новоявленной упыриной жертвы слово за словом, выяснил, что покусало его на рассвете все то же красноглазое чудовище. Случилось это так: мужичок лежал в канаве, отдыхал от бурно и весело проведенного вечера, на рассвете вдруг очнулся, увидал склонившегося над ним монстра и, почувствовав пронзительную боль в шее, лишился чувств. Когда же снова пришел в себя, со всех ног побежал к единственно понимающему в таких вещах человеку, то бишь к ведунье. В доказательство рассказа готов предъявить следы укусов.

Серафим Степанович лично расстегнул у потерпевшего ворот рубахи и обнародовал тощую шею и впалую грудь.

— Вот вижу, — ткнул старец пальцем под ухо, — действительно, укус.

Народ хором ахнул.

— Пчела ужалила, — продолжил Серафим Степанович, — И похоже, давненько уж. А вот тут, — растянул пошире ворот, пониже выпирающих ключиц. — Тут имеются маленькие красные точки. По всей видимости, следы ожогов от отлетевших из печки либо от костра искр. Тем более, сами посудите, люди добрые, за что тут зубами ухватиться-то? Кости одни да кожа. Нет, никакой упырь, пусть самый доходящий, на такого кощея не позарится.

Народ с облегчением выдохнул.

Не теряя времени даром, Серафим Степанович завершил стихийное собрание короткой, но убедительной проповедью о суевериях и о том, что у страха глаза велики.

— С чего ты взяла, что он вампир? — строго спросил Феликс.

После того как народ понемногу успокоился и, поручив во всем разобраться Серафиму Степановичу с помощником, разошелся, вспомнив о заботах насущных, они снова вернулись на веранду к Яминой. Хозяйка терема и слышать ничего не захотела ни о каких чудовищах и, подав квас с расстегаями, удалилась, оставив их втроем разбираться в странных происшествиях.

— Ну что ж я, по-вашему, Феликс Тимофеевич, совсем неграмотная? — обиделась Глаша, — Вампира не отличу? Зря столько книжек прочитала?

Феликс хмыкнул — он уже видел эту ее библиотеку, и что он думает о подобных опусах, не сложно было прочесть на его лице.

— Погоди, голубушка, — остановил зарождавшуюся ссору старец. — Ты его толком-то разглядеть успела, упыря твоего?

— Да! — подхватил Феликс. — Ты же говоришь, что спиной к двери сидела?

— Ну! — кивнула Глаша. — Но он после вот так ко мне сзади подошел, и я в зеркале…

— Вот! — перебил Феликс, — В зеркале! А вампиры, как всем известно, в зеркалах не отражаются.

— Это еще не доказано! — горячо возразила Глаша. — В полнолуние, может, и не отражаются. А нынче не полнолуние. И вообще, он мне еще у русалок показался очень подозрительным.

— Глупости! У русалок он вел себя как совершенно обычный человек.

— Ах, глупости?! — вспыхнула девушка. — Да что ты тогда мог заметить? Ты глаз не отрывал от этой белобрысой кикиморы!

— Она не кикимора! И они совсем не русалки! Русалки на лодках не плавают.

— А он совсем не иностранец! Он со мной говорил по-русски, как нормальный человек! Чисто и понятно.

— Вот видишь — сама сказала!

— Что я сказала?!

— Что он нормальный человек!

— Ребятушки!..

Серафим Степанович давно пытался вмешаться, стукнул пару раз кулаком по столу, но никто его не замечал.

— Ребятушки, потише! Не то снова сбежится вся деревня, народ тут у них любопытный.

От такого напоминания оба опомнились, поняли, что погорячились, но извиниться друг перед другом не подумали. Глаша гордо вздернула нос и отвернулась. Феликс с хмурым видом налил в кружки кваса из запотевшего кувшина.

— У меня почему-то такое чувство, — начал Серафим Степанович, с кивком приняв пододвинутую ему кружку, — что кое-кто кое-что мне забыл рассказать. Ну я тогда, пожалуй, пойду подремлю перед обедом. А вы сами уж, видно, как-нибудь справитесь…

И окунул усы в холодный квас, хитро поглядывая то на одного, то на другую.

Полина Кондратьевна с малых лет уже никого не подслушивала. Тем более в собственном доме в такой привычке вовсе надобности не имелось. Тем более что эти ужасные суеверия с фольклором, расцветшие нынче в деревне буйным цветом, ее совершенно не интересовали.

Но так уж получилось. Окно, где на подоконнике нужно было срочно полить цветы, находилось ровно над верандой, так что было отлично слышно каждое слово гостей. Поливая из изящной фарфоровой леечки горшочки с разноцветными фиалками, выбирая отцветшие засохшие бутончики, Полина Кондратьевна, хотя обе створки были распахнуты, оставалась невидимой снаружи — все окно было затянуто плотной белой занавеской, так как ее любимые фиалки не выносят ярких лучей солнца. Потому, занятая цветами, не решаясь как-то обозначить свое присутствие, хозяйка вынуждена была стать невольной слушательницей этого разговора.

— …Согласен, теперь и мне этот итальянец кажется странным.

— Подозрительным, Серафим Степанович.

— Но я все-таки сомневаюсь, Глаша, что он непременно должен оказаться вампиром.

— А я не сомневаюсь! Господин Антипов, управляющий у барона, говорил же Полине Кондратьевне, что он всю их семью буквально околдовал, и слуг в придачу. Они с ним как с писаной торбой носятся, каждую прихоть выполняют. А вы бы слышали, как он у русалок о своем городе рассказывал, об этой…

— Венеции.

— Ага, о ней. Голос прям такой — заслушаешься, сладкий, месмеритический.

— Какой? — с усмешкой переспросил Феликс.

— Месмеритический, — уверенно повторила Глаша. — Таким голосом фокусники в столице барышень заговаривают, чтоб те привидения собой изображали. Вы что, Феликс Тимофеевич, газет не читаете?

— Неважно, вампир это, фокусник аль аферист какой-нибудь окажется, — подытожил Серафим Степанович, — надо бы за ним присмотреть. Дабы какой неприятности не получилось. Интересно, зачем он сюда приехал?

— Флору изучать.

— Вот еще! — фыркнула Глаша. — Так я и поверила. Разве что отравить кого собрался.

— Волчьими ягодами? В городе, тем более в столицах, чего-чего, а уж отрава какая хочешь найдется.

— А может, он тут клад ищет? — озарило Глашу.

— Какой еще клад? Откуда тут у вас сокровищам взяться?

— Как откуда? — Девушка даже чуть обиделась. — У нас их тут полно. Раньше ведь в здешних местах банда разбойников промышляла. И у них обычай был: награбят побольше — и в землю зароют, в виде клада. — Она, правда, не стала говорить, что и сама про легендарных разбойников узнала только недавно от Ариши. — А вампиры-то долго живут…

— Они вообще-то мертвецы.

— Не важно. Может, он один и помнит, где клады зарыты? Вот, явился забрать.

— Сомнительно, — покачал головой Серафим Степанович. — Но чего на свете не случается.

— А блуждающие огоньки сюда же припишешь? Они ведь, говорят, клады охраняют.

— А почему нет? Огоньки-то тоже недавно появились. Может, он их и наколдовал. Вампиры это умеют.

— Ну хорошо, с одним разобрались, — усмехнулся в усы старец. — Но как быть с чудищем красноглазым? Что думаешь, брат Феликс?

— Я более склонен верить словам пастуха. А четырехрукое, ростом с дом — это уж перебор. Кстати, Серафим Степанович, вы ведь обратили внимание на ожоги на груди «жертвы упыря»? В траве возле сломанной изгороди я нашел очень похожие следы искр. Как будто кто-то пронес там сковороду с вынутыми из печки угольями, а горящий пепел просыпал по дороге.

— М-да, интересно, — сказал старец. — И кому же среди ночи понадобилась сковородка угольев?

— Да что тут думать! — снова вмешалась Глаша, — Это наверняка он же и был! Ну вампир этот. Смотрите, все сходится! Васька был при мне всю ночь. А когда его вампир напугал — убежал и залез на дерево. Там его нашла тетя Дуся и увидела чудище — того же самого итальянца, который побежал за котом и принял свой истинный облик.

— А зачем вампиру кот? — поинтересовался Серафим Степанович.

— Ну как же, он черный, — за Глашу ответил Феликс. — Нечисть очень любит и уважает такой окрас.

— Вот-вот, — подтвердила девушка, не расслышав ехидства. — Значит, в свете луны вампир утратил свой колдовской образ прекрасного юноши и явил истинную сущность…

— Ага, — подхватил Феликс. — Значит, напугав тебя, догнал и напугал твоего кота, потом несчастную корову с тетей Дусей, перелетел на другой конец деревни, где примерещился пастуху…

— А еще раньше меня его увидел косой баклушник! — снова перебила Глаша. — Тот самый, который в канаве ночевал. Его он, наверное, укусил — уж не знаю, за какое место, это надо в бане мужикам смотреть…

— А потом принялся летать с полным брюхом, — опять урезонил ее Феликс, — из конца в конец, всех пугая от нечего делать. Так, по-твоему, выходит?

— Так! — с вызовом заявила Глафира.

Полина Кондратьевна только посмеялась. Хотел староста деревню от мракобесия избавить, да эти, с позволения сказать, «монахи» только еще больше тени на плетень наведут. А внучка его в том им с радостью поможет. Не забыть бы вечерком за чаем с плюшками пересказать эту шутку Игорю Сидоровичу, то-то смеху будет…

Глава 15

Счастья нет у вурдалака —

Воет на луну, собака…

А Игорю Сидоровичу нынче было не до смеха. И на чай с плюшками пришлось изрядно опоздать — ведь близились именины баронессы. Забот был полон рот и без плюшек.

Да только еще утром он и не представлял, насколько суматошный предстоит день…

Утро в усадьбе барона фон Бреннхольца начиналось теперь обычно после полудня. Господа собирались в столовой завтракать, когда в соседних поместьях давно отобедали.

— Артур Генрихович еще почивают, — сообщила баронессе кухарка, подавая на стол блюдо со стопкой только что испеченных оладушек.

— Понятненько, — кивнул Генрих Иванович, подцепив вилкой несколько румяных оладий, переложив к себе на тарелку и полив из соусника сметаной. — Они вчера с синьором маркизом до первых петухов в саду в крокет играли.

— Не в крокет, а в кегли, — поправил барона Винченце, не отрываясь от газетного листка.

По беспокойной своей натуре итальянец поднялся спозаранку, задолго раньше остальных. Не обращая внимания на ворчание кухарки, вторгся на ее территорию, где вместо бутерброда получил от нее горяченькие, только из печки, оладушки — со сметаной, с медом, с творогом, с ежевичным соусом. Потом, вооружившись букетом нежных, собранных по росе полевых цветов, явился в будуар к баронессе, практически первым поздравил ее с именинами. А сейчас допивал очередную чашку горячего шоколада, дочитывая губернский еженедельник:

— И не до первый петухи, а чуть за полночь. После чего я отправляться в библиотека и тихо заниматься с мой коллекция растений.

— А сын ваш, Генрих Иванович, пошел на село гулять, с пасторальными девушками, — вздохнула Виолетта Германовна, с тоской берясь за салфетку. Уже которую неделю домашнее меню состояло исключительно из блюд русской кухни, при всей своей вкусности и полезности крайне вредно влияющих на объем талии. Но чего только не сделаешь во имя гостеприимства. И баронесса, отринув прочь сомнения, взялась за нож с вилкою.

— Дорогая, — покосившись на маркиза, завел барон, макая оладушек в сметану. — Я, кажется, тебе еще не успел сказать, что Никифор Андреич с семейством приехали из столицы. Не послать ли им приглашение на твои именины?

— Отчего же не пригласить, сделай милость, отправь кого-нибудь. Да только весело ли им покажется у нас после столицы? — предположила хозяйка, также отчего-то бросив взгляд на итальянца.

— Тогда уж и к Петру Петровичу с Елисаветой Никитичной, а то обидятся.

Газетный лист скрыл усмешку. Винченце забавляли эти взгляды, что бросали друг другу хозяева усадьбы, их осторожный тон беседы. Смешно было вдвойне, потому что каждый подразумевал за недомолвками и красноречивой мимикой совсем не то, что думал другой супруг. Баронесса, конечно, знала, что барон еще неделю назад разослал приглашения на именины. Но она не подозревала, что по просьбе Винченце число гостей было увеличено, и значительно, очень значительно.

А желания самой именинницы, как всякой особы прекрасного пола, честно сказать, были противоречивы. С одной стороны, дата получалась не круглая и, на женский взгляд, даже не красивая. Виолетта Германовна собиралась отметить ее в узком кругу семьи, друзей и соседей. Скромный список подарков составился заблаговременно и через горничную, как бы ненароком, попал в руки супруга. Презенты уже были привезены из города и некоторые даже вручены. Сверх этого никаких сюрпризов она в общем-то не ждала.

Однако, с другой стороны, ей очень хотелось представить всем знакомым своего иностранного гостя, который к общей известности вовсе не стремился, даже всячески ее избегал, и хозяйка уже и не знала, как его уговорить на это.

Но вот синьора Винченце ожидаемое скромное застолье «по-семейному», где единственным развлечением предполагалось обильное угощение и сплетни-разговоры, вовсе не радовало. Более того, он справедливо подозревал, что в таком случае все внимание гостей достанется не имениннице, а ему. В этих глухих местах настоящий, живой иностранец сойдет за диковинку, и разговоры о нем не утихнут, пожалуй, до осени. А это совсем не прельщало его скромную персону.

Потому-то он и решил взять организацию праздника в свои руки. Званый ужин бесповоротно принимал размеры бала — что, как ни странно, Винченце вполне устраивало. И об этом-то сюрпризе и не подозревала баронесса. Узнать о нем она должна в последнюю очередь — единственная во всем поместье, кто не посвящен в секрет грядущего торжества.

Формально, конечно, за сюрприз ответственность лежала на баронете. Винченце всего лишь подбросил ему пару гениально оригинальных идей. Затею любящий сын принял с восторгом и, разумеется, попросил помочь осуществить. При этом совсем не думал, не представлял, что поздравлением в смешных маскарадных костюмах сюрприз не ограничится, а с пугающей быстротой развернется в настоящее театральное представление.

Маркиз принялся за дело со всей серьезностью. Для начала привлек в предприятие самого барона, сделал его своим тайным союзником. После этого с полной свободой принялся распоряжаться в доме всем и всеми.

Еще накануне он тайком наведался на кухню, где совершенно не согласился с заранее составленным хозяйкой списком угощений и продиктовал кухарке да поварятам дюжину рецептов итальянских блюд, уточнив притом, что и чем можно заменить при нехватке экзотических компонентов.

Лакеям он приказал к вечеру приготовить в саду площадку для костюмированного театрального представления. То есть позаимствовать из крыши строящегося во дворе сарая доски и сколотить из них помост для сцены. Снять в задней, никем не занятой спальне с кровати старинный балдахин и, вытряхнув столетнюю пыль, приладить в качестве занавеса. Из всех дальних комнат и с чердаков собрать стулья, снять покрытые паутиной чехлы и установить перед сценой в строгом геометрическом порядке.

Хозяйку, буде она вдруг покусится зайти в тот уголок сада, было велено не пускать под любым предлогом и отвлекать каким угодно вопросом. (Впрочем, забегая вперед, скажем, что исполнять сей приказ не пришлось. То ли Виолетта Германовна была слишком занята личными делами, то ли делала вид, что занята, а сама все-таки догадывалась о сюрпризе и из деликатности не хотела никого огорчать, но обходила то место стороной.)

Горничным, что помоложе, тоже занятие нашлось. С обычной работой им было приказано управляться поскорей и пораньше, а вместо досужих разговоров и прочих глупостей внести свою лепту в устроительство праздника. В лучших традициях древнегреческой драматургии Винченце задумал превратить девиц в хор-балет русалок. То есть всего лишь повелел надеть длинные рубашки до пят да наплести пышных венков на головы. Чтоб ничего долго не заучивать, песню им все вместе придумали без слов — «ля-ля» да «ой, лю-лю» всякие. И танец навроде хоровода с маханием рук и букетов. Посмотрев на короткую — первую и последнюю — репетицию, барон пришел в восхищение. Синьор же Винченце, скромно потупившись, сказал, что его вдохновляла сказочная местная природа.

Далее, когда все занялись порученными делами и секретничали по углам, прячась от виновницы торжества, пришел черед приступить к самому главному.

Пьесу для представления Винченце выбрал попроще, из знакомого всем репертуара — сочинение господина Шекспира «Отелло». Конечно, действие пришлось значительно сократить, выкинуть кое-какие сцены и лишних героев. В общем, играть решено было с середины, сразу приступив к основному. Многие страницы томика были безжалостно перечеркнуты крест-накрест острым карандашом, а оставшиеся покрылись многочисленными стрелочками и заметками, набросанными быстрым мелким почерком со скупыми завитушками.

Накануне поздним вечером, едва дождавшись, когда баронесса отправится в свою спальню, в саду, как будто ради игры в кегли, было созвано всеобщее собрание домашних заговорщиков, где маркиз объявил о том, каким образом он распределил роли пьесы.

Позже, почти уж ночью, Винченце отдал томик классика кухарке для чтения вслух на кухне — ради общего ознакомления с материалом. А сам, вздохнув наконец свободно, уединился в библиотеке. Что он в ней делал, нам уже известно.

Итак, злодей-обманщик Яго достался камердинеру барона, длинному худому старику. Винченце счел подходящими его бакенбарды, крючковатый нос и высокомерную манеру держаться со всеми, включая собственного хозяина. С костюмом для него обошлись просто — взяли его же старомодный мундир темного сукна с медными пуговицами, начищенными до червонного блеска, присовокупив вместо плаща приколотое к плечам огромными булавками покрывало с золотыми кистями — с дивана из кабинета барона. Правда, прежде оное пришлось выбить на заднем дворе и отчистить щеткой.

Партию его супруги Эмили, добродушной подруги Дездемоны, поручили бывшей кормилице Артура Генриховича. Ей очень подошел огромный чепец, одолженный у кухарки из выходного гардероба.

Персонажей Кассио и Родриго, как ни пытался, Винченце вычеркнуть не сумел. Пришлось первого — наивного офицера, несостоявшегося любовника героини, — поручить шестнадцатилетнему смуглому сыну садовника, имевшему очень кстати черные как смоль цыганские кудри и карие глаза, выражением напоминающие взгляд теленка. Второй персонаж — противник первого и сообщник вероломного Яго, — достался сыну кухарки, закадычному приятелю первого. Узнав, что на сцене им двоим предстоит изобразить поединок, оба страшно обрадовались и немедля отправились репетировать на задний двор, даже толком не дослушав, кто кого согласно пьесе победит. Об усердии, с коим они готовились к представлению, вечером на премьере ясно свидетельствовали симметричные синяки на их физиономиях.

Исполнять Отелло доверили самому Артуру Генриховичу, отчего тот сделался несказанно горд. И даже не стал возражать, когда Винченце тщательно измазал ему физиономию, шею и руки жирной ваксой. При этом итальянец не пожалел для представления карнавальный костюм из личного багажа, сшитый специально для столичных маскарадов. (Кстати сказать, именно он послужил прекрасным эффектом при знакомстве с деревенскими ребятишками.) И хотя курточка оказалась новоявленному кипрскому генералу узковата в плечах, а штаны длинны — получившийся мавр больше походил на сильно загорелого флибустьера, чем на горячего южного военачальника, — вид у главного героя вышел впечатляющий.

Разобравшись со всеми персонажами, синьор Винченце занялся несчастной Дездемоной. Сославшись на то, что венецианец свою соотечественницу, венецианку, никому другому доверить не может, эту роль он оставил себе.

Винченце заранее выменял у приглянувшейся дворовой девки за колечко ее девичью гордость — толстую косу цвета спелой пшеницы. Перед самым представлением, когда стали сгущаться сумерки и съезжаться гости, а празднично одетая Виолетта Германовна вышла на белокаменное крыльцо с колоннами при полном параде — он на пару с баронессиной горничной заперся в будуаре хозяйки. Там они вдвоем справились с косой, пришпилив ее к собственным золотым кудрям маркиза и обвив ниткой жемчужных бус. У баронессы же позаимствовали косметические средства для грима. А также пышное платье, которое бережно хранилось в глубине гардероба в память о балах далекой юности вот уж без малого двадцать лет. Они не сомневались, что баронесса им пожертвует ради искусства. На удивление, наряд пришелся почти впору, разве чуть короток. Но образ требовал исключительно осиной талии. И чтоб потуже затянуть корсет, понадобилась грубая мужская сила. Горничная свесилась из окна и кликнула кстати пробегавшего мимо конюха. Втроем они порвали два шелковых шнура, но в конце концов своего добились.

Встав перед высоким зеркалом, уперев руки в бока и сдунув с носа выбившуюся от усердия прядь, Винченце придирчиво оглядел получившуюся Дездемону. По ту сторону стекла на него смотрела не робкого вида девица, готовая пройтись по падающим к ее ногам кавалерам, будто по дворцовой лестнице…

Все гости, кого звали, а некоторых и не звали, явились. В парадной зале пробили часы. Наступило условленное время.

Само приглашение на представление уже стало сюрпризом — не только для гостей, но и для Виолетты Германовны. Никто не ожидал, что в разгар приветствий, поздравлений и обмена поцелуями двери на веранду вдруг распахнутся и из сада в гостиную ворвется вереница одетых русалками девушек. Под собственное громкое пение «лесные нимфы» окружили кольцом именинницу и осыпали ее охапками полевых цветов, закружились вокруг нее хороводом. После чего одна из девиц вышла вперед и с поясным поклоном просила хозяйку и дорогих гостей выйти в сад.

В саду уж все было готово.

Зрители расселись по местам, шум голосов, смех утих, все затаили дыхание — в том числе столпившиеся позади стульев слуги и прочие обитатели поместья. Заиграли — скорее, задребезжали — клавикорды, вытащенные из гостиной под деревья в последнюю очередь, чтоб не намокли от вечерней влаги. Импровизировала на них (пусть не слишком искусно, но что ж поделать) бывшая гувернантка баронета, после отъезда подопечного на учебу ставшая компаньонкой при баронессе. Занавес (то бишь балдахин) раздвинулся, на помосте (то бишь сцене) на фоне увитой живыми розами стены беседки построились цепочкой нимфы (они же горничные с венками на головах)…

Игорь Сидорович раскрыл книгу и приготовился читать реплики персонажей громко и с выражением — как и было ему поручено лично Генрихом Ивановичем. (Разумеется, это синьору Винченце пришло на ум столь оригинальное решение. Чтобы не заучивать роли, на что ушло бы не менее недели, а также чтобы главная героиня не терзала слух зрителей своим ужасным акцентом, весь текст пьесы будет продекламирован суфлером, коим единодушно избрали управляющего, в то время как актеры на сцене сыграют безмолвную пантомиму.)

Глядя на открывающий представление хоровод русалок, Игорь Сидорович торопливо утер платком пот со лба. Признаться честно, он очень волновался. Обычно безупречно сдержанный и хладнокровный, он, пожалуй, так не переживал даже при сборе урожая или сидя над бухгалтерской книгой со счетами и не сходящимися суммами…

— Ну как? Все гости приехали? — Управляющий обернулся — его тихо окликнула спрятавшаяся в тени за кулисами дама в пышном бальном платье.

— Все-с, сударыня, — кивнул он и снова полез за платком в карман. — Только купец Перинин в одиночестве прибыл-с.

— Что так? — спросила дама, поправляя прическу — и без того идеально уложенную кренделем косу.

— Дочка его вроде больной сказалась, — сказал Антипов, пытаясь понять, где он раньше видел эту даму.

— Ясненько, — кивнула та и поспешила на сцену, бросив со ступенек: — Давайте же, берите книгу! Сейчас начинаем.

Спектакль возымел оглушительный успех. С первых же минут сад наполнился рукоплесканиями и криками «браво!». Классика драматургии, как всегда, не оставила никого равнодушным. Зрители рыдали — правда, от смеха.

Старика Яго, закутанного в покрывало с кистями, хору русалок приходилось едва ли не силком всякий раз выталкивать на сцену, где он стоял зловещим столбом, а уходил только после многократного подмигивания красавицы Дездемоны. Дородная Эмилия чрезвычайно натурально всплескивала руками и охала — к месту и не к месту. Сам Отелло был весьма забавен в узкой курточке с золотыми галунами, с измазанным лицом, от жары и усердия пошедшим пятнами.

Но Дездемона была просто бесподобна. Она столь наивно хлопала наклеенными из перышек ресницами, столь искренне трепетала от гнева неуклюжего супруга, бывшего на две головы ниже ростом. Словом, она совершенно очаровала публику.

Когда Отелло грозно потребовал платок, топнув ногой для пущей убедительности, Дездемона машинально подала, вынув из выреза глубокого декольте. А мавр взял и утер физиономию, совсем позабыв о гриме. Опомнившись, смущенно протянул обратно ставшую черной тряпицу — под яростную и негодующую собственную речь. Дездемона, брезгливо сморщив нос, двумя пальчиками забрала возвращенное и недолго думая выбросила за кулисы. «Театр» взорвался овациями и криками бис.

Но и дальше актеров ждал не меньший успех. В апофеозе, где Дездемону, томно возлежащую на канапе вместо кровати, обманутый муж бросается душить.

— Осторожно! — шепотом напомнил партнеру Винченце. — Прическу не поминать!

— Ладно, — кивнул баронет, нерешительно примериваясь, не зная, как бы сподручней начать. Догадался подойти к улегшейся с готовностью супруге спереди, заслонив зрителям самое интересное.

— «Молись скорее. Я не помешаю… Избави бог убить тебя, души не подготовив…» — не поспевал за действием Игорь Сидорович, меж тем как к удушению — медленному и, на взгляд зрителей, мучительному — на сцене уже приступили.

— О, кстати! — вспомнил Артур, держась за ожерелье на шее Дездемоны. — Ты не пришел вчера на берег, а русалочка о тебе спрашивала!

— Мне быть не до она вчера, — пропыхтел Винченце. Он усиленно дрыгал ногами и руками, изображая конвульсии жертвы ревности.

— А зря, миленькая кикимора, — хихикнул Отелло. — Вчера было весело. Их лодка почему-то отвязалась и уплыла от берега. Девчонкам пришлось лезть в воду и гнать ее обратно. Не поверишь, чуть не перевернули, едва совладали. Все замерзли. Столько визгу было! А на песок выбежали — стыдоба прям! Сорочки намокли, прилипли… Я вот собираюсь еще наведаться к ним на бережок. Я подумал, что ты не станешь возражать, и намекнул красотке Лилии, что девушки тебя не интересуют. Ну чтобы не обижались, что ты не пришел…

— «…Похолодела. Холодна как лед… О горе! Дездемона! Дездемона! Мертва! О! О!..» — согласно пометкам пролистнув вперед двадцать страничек, прочел дальше текст Антипов. Предполагалось, что Отелло наконец удовлетворил свою ярость и теперь отшатнется от тела убиенной супруги в горьком раскаянии.

Не тут-то было. Дездемона вдруг схватила мужа за шиворот и в один рывок поменялась с ним местами.

— Я имел в виду, что ты предпочитаешь, — прохрипел Отелло, — женскому обществу научные занятия…

— Если ты собираешься воспользоваться наивностью девушки, — прошипел Винченце, по-настоящему сжав горло мавра и буквально вдавив его в канапе, — а потом бросишь, сделав из нее посмешище, я тебя удавлю. Понял?

Отелло в растерянности захлопал глазами.

Дездемона опомнилась, обернувшись к зрителям, сделала трагическую мину, прижала руки к тяжко вздымающейся груди. Потом схватилась за шею и, будто задыхаясь, рухнула на диванчик возле опешившего супруга.

Игорь Сидорович уж по собственному усмотрению пропустил факт дополнительного убиения супруги — еще и закалывать Дездемону было бы излишне.

— «О я глупец!» — посетовал за мавра Антипов, и на сей раз выражение лица актера идеально совпало с репликой.

Поднялась буря аплодисментов. И, хотя дальше оставалось еще монологов на две страницы, явление Эмилии и трагическая развязка, представление окончили.

Дездемона поднялась, улыбаясь как ни в чем не бывало, чтоб вместе с женоубийцей и остальными персонажами откланяться и получить свою долю рукоплесканий.

— Ты это серьезно? — кланяясь, спросил Артур.

— Абсолютно, — сияя улыбкой, ответил Винченце.

— Mi dispiace molto, amicone[21], я несколько разгорячиться, — добавил он за кулисами. — Но твой слова напоминать мне трагедий, который случаться с мой знакомый графиня. Ее возлюбленный опозорить ее перед весь город, и она отравляться. Ее брат вызывать на дуэль несчастного и застреливать, потом сам отправляться в тюрьма. Родители долго лить lacrime amare[22] и умирать от горя.

— Да ты меня не так понял! — пошел тот на попятный. — У меня и в мыслях такого не было! Слово чести!

Винченце, разумеется, принял заверения. Совсем недавно он, помнится, имел глупость положиться на подобную клятву.

Приглашенные пребывали в полном восторге — и от увиденной пьесы, и от еще предстоящего торжественного ужина, обещанного в традициях заманчивой итальянской кухни. В искренности сих уверений Винченце имел возможность убедиться лично, ненадолго задержавшись среди гостей. Перед тем как вернуться в дом, к накрытому столу, барон велел принести в сад возбуждающие аппетит аперитивы, домашние наливки и легкие закуски. Винченце не торопился расстаться со столь удачным образом и продолжал удивлять гостей, разгуливая среди них с видом настоящей придворной дамы.

— Ах, синьор Винченце! — воскликнул хозяин, завидев подошедшую Дездемону. — Вы подарили нам поистине восхитительный вечер! Нынешнее лето — самое чудесное во всей моей жизни!

— Просто незабываемое! — подхватила баронесса. — Мы слышали о традициях карнавалов у вас на родине. Если один человек устроил такой праздник, то не могу себе даже представить, что же происходит в Венеции!

— Ну что вы, non d'ё di che[23],— скромно потупилась «примадонна». — Я просто хотеть сделать сюрприз к ангельский день и чуть-чуть отблагодарить за ваш гостеприимство. Accetti i miei piu sentiti auguri![24] — и сделал реверанс, качнув юбками.

— Эх, дочка-то моя не приехала! — посетовал поспешивший присоединиться к беседе бородатый помещик, от избытка чувств размахивая бокалом пунша. — Вчера за обедом говорю ей — поедем, мол, а она как поперхнулась, будто нарочно. И сразу занедужила, мигрень приключилась, экая досада!

— Господин Перинин, наш сосед, — представил его хозяин. — Его усадьба на противном от нашего берегу озера.

— Да какая усадьба, — как бы конфузливо вставил помещик, — так, домишко в три этажика. Милости прошу заглядывать!

Винченце снова склонился в коротком реверансе. Восхищенный гость, поклонившись в ответ, поймал руку Дездемоны и хотел было поднести к губам, но та, смутившись, вовремя ее отняла. Барон аж покраснел, чтоб не хохотнуть, Виолетта Германовна же поспешила договорить:

— А это приятель нашего милого Артура, а отныне и наш дорогой друг — синьор Винченце ди Ронанни, маркиз. Он итальянец и большой выдумщик!

Поняв свою оплошность, Перинин расхохотался густым басом.

— Синьор Винченце каждый день удивляет нас каким-нибудь новым фокусом, — продолжала хозяйка.

— Да уж! — снова захохотал сосед. — А как вы с арапчонком обошлись-то! — утирая слезу, вспомнил он.

— Хорошо, что коса не отстегиваться в неподходящий момент, — заметил Винченце.

— За это надо выпить! — прогремел восторженный помещик и подозвал одного из лакеев, сновавших туда-сюда с подносами, на коих возвышались пирамиды закусок и звенели фужеры с рюмками.

Подбежавший юноша в парадной ливрее (длинной ему в рукавах и узкой в плечах) услужливо подал бокалы. И пока помещик нескладно, но воодушевленно произносил тост, лакей, вытаращив глаза, уставился на Дездемону, а поймав на себе ее взгляд, усиленно принялся мимикой изображать какие-то знаки, страшно косясь на бокалы, что смотрелось весьма подозрительно и забавно. «Актриса» не смогла сдержать улыбку, в ответ едва заметно кивнула, опустив пушистые ресницы. И сделала вид, что отпила вино. Конечно, хозяин с хозяйкой ничего этого не заметили — не в обычае было вглядываться в лица прислуги…

Успевшего уж надоесть помещика-поклонника оттеснил не умывшийся еще Отелло. Он тоже горел желанием представить итальянца своим приятелям. Прежде чем скрыться в толпе гостей, увлекаемый — нет, почти утащенный за руку — Винченце оглянулся на лакея и еще раз выразительно указал ему глазами на столик с напитками. Тот заговорщицки подмигнул и важно отвернулся.

К счастью, долго терпеть шутки будущих гусар и хихиканье барышень не пришлось. Когда же барон позвал всех к столу, Винченце улучил момент и, подойдя к хозяйке, извинился, что не сможет присоединиться к обществу:

— Mi sento finire![25] Кажется, ваш платье отомстить мне, что я брать его без переспрос, — грустно заметил он.

— Право, оно вам очень к лицу! — засмеялась именинница. — Если хотите, я с удовольствием подарю вам его на память!

— Non occorre, не стоит. Detto tra noi[26], оно превращать меня в кисейный барышень. Ах, как я теперь понимать несчастный синьорины!

Стоявшие с баронессой дамы сочувственно закивали, готовые искренне пожалеть очаровательного иностранца.

— Как жаль! А с вами так хотели познакомиться!.. Но, может быть, вы все же присоединитесь к нам попозже, хотя бы за десертом? В своем обычном костюме? — попыталась соблазнить его хозяйка.

— Ho paura di no, signora. Non posso presentarmi cosi come sono[27], боюсь испортить праздник кислый зеленый физиономия…

Отвертевшись таким образом от обязанности развлекать гостей, снабженный вдобавок множеством добрых пожеланий и полезных для здоровья советов, Винченце наконец обрел свободу.

Глава 16

Полюбил вампир вампирку —

От лобзаний оба в дырках,

Стали точно решето.

Но жениться решено!

Пожелав баронессе доброй ночи, Винченце не поспешил уйти в дом. Наоборот, он углубился в темноту сада. Туда, где тускло светили редкие фонари, точно грибы-гнилушки выросшие на тонких ножках под густыми, сомкнувшимися кронами деревьев.

Винченце остановился недалеко от одного такого, нещадно коптящего, светильника. Зашел в густую тень раскидистой акации, вдохнул освежающий аромат. Подтянул корсет, поправил прическу, отряхнул юбку. Прислушался.

Да уж, в таком наряде, как говорится, его б родная мать не узнала — а эти определили, нюхом учуяли. Ночь, толпа народа, праздник — они это обожают, такой шанс ни за что б не упустили.

Сквозь доносящиеся гулким эхом звуки веселья отчетливо, как стук сердца, слышались приближающиеся быстрые шаги. Шуршание травы, шелка, глухой перестук каблучков — кто-то не захотел оставлять следов на посыпанных белым песком дорожках.

Винченце замер, нахмурился. Из темноты появилась девушка в скромном бирюзовом платье. Еще со «сцены» он заметил ее внимательные темные глаза, нежный овал белого лица.

Она стремительно вышла из-за кустов и, точно испугавшись открывшейся лужайки с перекрестьем дорожек, неуверенно шагнула было назад. Не входя в круг света, очерченный фонарем, ступая по кромке полумрака, девушка сделала несколько шагов, но остановилась, настороженно прислушалась к молчанию ночного сада.

Винченце увидел достаточно. Именно то, что он ожидал. Существо это вовсе не столь слабо и беззащитно, каким желало бы казаться. Да и чертов корсет с кринолином будет мешать…

— Доброй ночи, синьорина. Не меня ищете? — спросил он на французском.

Девушка ответила в тон, легкомысленно-игриво:

— Восхитительно выглядите, месье, превосходный маскарад. Вам очень идет этот наряд. И представление было великолепно, такого и в цирке не увидишь.

— Благодарю, синьорина, рад, что вам понравились наши семейные забавы. Итак, чем обязан, позвольте спросить?

— Я потеряла своего друга. Остаться одной, в чужой стране — это так грустно… Может, вы знаете, куда он пропал?

— Да, печально. К сожалению, ничем не могу помочь.

— Жаль, я так на вас надеялась.

— Напрасно, синьорина. Мне тоже очень жаль. Примите мои соболезнования.

Не успел он это произнести, как услышал:

— Мерзавец! Не делай из меня идиотку!! Ты убил его!.. — Девица вцепилась ему в ворот, пытаясь дотянуться клыками до горла.

— Милочка, если ты порвешь мне платье, я очень разозлюсь, — освобождая вырез декольте, сжав тонкие, но точно стальные запястья, он оттолкнул от себя разъяренную противницу.

— …!..!! Ты мне за все ответишь! — Та, отлетая назад, падая в колючки шиповника и ломая кусты, визжала, точно гарпия.

— Успокойтесь, синьорина. Кажется, вы не в себе, — заметил Винченце, поправляя разъехавшуюся ватную грудь.

…Продравшись сквозь шипы, она взмыла вверх ворохом развевающихся тряпок, но, не рассчитав размаха, не заметив могучую ветвь дуба, стукнулась об нее хребтом. С криком, рычанием и скрежеща зубами бросилась коршуном на спокойно ожидающего внизу врага.

— Ох, синьорина, вы сами на себя не похожи! — крикнул Винченце, отбегая в сторону.

В сажени от земли нападающая круто развернулась, на скорости не успевая резко свернуть, и врезалась в фонарь. Стекла разлетелись в осколки, посыпались искры. Не рассчитанный на такие испытания, вывернутый из земли столб упал. Ее волосы и одежда, облитые маслом, ярко вспыхнули. Взвыв, сдирая с себя горящее платье, она рухнула на землю.

Подбежав, Винченце с головой накрыл катающуюся по траве куском ее же разорванной юбки. Огонь удалось сбить, и через пару секунд дымящаяся, обожженная девица жадно глотала воздух.

Винченце не отпускал ее, крепко держал за плечи, прижимая к земле.

— Ты убил его… — всхлипнула она.

— Ну да, — кивнул Винченце. — Только потому, что он хотел убить меня. Как ты сейчас.

— Я не хотела! — замотала она головой, отчего обгоревшие, свалявшиеся локоны взвились и опали змеиными шкурками. — Мы ведь просто хотели снова стать людьми. Увидеть солнце…

— Так я и поверил, — хмыкнул Винченце. — Дневными упырями собирались стать. Абсолютное бессмертие вам понадобилось.

— Ты же за этим сюда приехал? — глубоко и часто задышала девица. — Ты ведь знаешь рецепт? Знаешь, как приготовить зелье?

— О, я много чего знаю, — улыбнулся Винченце. — Только с вами, кровососы, делиться секретами не намерен.

Девица обиделась, зарычала, забрыкалась. Изогнувшись, дотянулась-таки, вцепилась длинными зубами в грудь противника. Винченце пытался отодрать ее от себя, но она держала мертвой хваткой, с придавленным хрипом вгрызаясь все глубже. Схватившись, они покатились по земле, будто клубок сплетшихся тканей — бело-розовой и черно-бирюзовой.

Оказавшись сверху, он ударил ее коленом в живот. Рыкнув, она еще больше стиснула челюсти. Задрав грязно-розовый подол, он не глядя нащупал рукоять прицепленного к подвязке чулка стилета. С тонким звоном клинок покинул ножны — и немедля вонзился по гарду в грудь, в небьющееся сердце вампира. Девица всхлипнула, разжала пальцы. Взгляд остекленел, из раскрытых губ пролилась струйка крови.

Винченце наконец перевел дух. Смахнул упавшие на глаза волосы, поднялся с земли, подтянул декольте, болтавшееся теперь пустым мешком — девица угодила клыками в изображавшую бюст ватную подушечку, ее-то от ярости всю и изгрызла, пока дрались. Вторую, за ненадобностью, он сам теперь вынул и выкинул…

Винченце вздрогнул. Пригнувшись, подобрался поближе, бесшумно раздвинул ветки.

С той стороны кустов, на садовой дорожке, лицом к такой же «живой изгороди», стоял мужчина. Узнать, кто это, со спины и в темноте Винченце не сумел. Но человек был занят очень важной насущной надобностью. Покачивался, точно сопротивляясь порывам штормового ветра, и насвистывал себе под нос веселенький мотивчик, ужасно фальшивя. Винченце вполне справедливо рассудил, что в подобном состоянии вряд ли возможно за кем-то подсматривать или вообще что-либо заметить. Но все равно подождал, пока мужчина закончит, застегнется и отправится веселиться дальше походкой «бравого матроса».

Однако он не увидел, как, едва скрывшись за деревьями, нетрезвый господин перестал шататься и, перейдя на рысь, бросился прочь…

Винченце вернулся к распластанному телу. Он разбил еще один стоявший неподалеку фонарь, принес склянку с маслом и, облив труп, бросил тлеющий фитиль.

Сухая от жары трава легко занялась. Весело побежали язычки пламени, лишенное жизни тело вспыхнуло, как старый пергамент.

Он задумчиво смотрел на огонь. За сад можно было не беспокоиться — лужайка, ставшая могилой, была очерчена широкими песчаными дорожками. Пламя не могло перекинуться на деревья, лишь тщательно вылизало предоставленный ему клочок земли.

Огонь поглотил все, не сумел справиться только с фонарным столбом.

Винченце вернулся в дом через черный ход. Ему повезло, на пути встретился один сын кухарки — столкнулись у лестницы, тот нес из подвала бутыли с вином. Увидев изрядно потрепанного итальянца, парень хрюкнул и ничего не сказал, только залихватски подмигнул: мол уж он заметил, какими глазами провожали барышни заморского кавалера, объяснять, что к чему, не надо, не дураки-с!..

Поняв, за кого его приняли, Винченце немного даже удивился. Но, честно признаться, настроение заметно улучшилось.

Поднявшись в свои комнаты, итальянец немедля освободился от опостылевшего уже платья и смыл с лица грим и кровь. Подмигнув себе в зеркале, поздравил с чрезвычайно удачной — и удавшейся! — задумкой.

Во-первых, он расправился с очередным врагом, хоть это для него совершеннейший пустяк. Зато не пришлось гадать, кем этот враг может оказаться, в любую минуту ждать его нападения, неожиданного удара в спину.

Во-вторых, он угодил радушным хозяевам. Да и свои интересы соблюсти сумел. Его занимательную импортную особу любопытствующие соседи имели возможность рассмотреть со всех сторон, так что ни о каких визитах больше речи быть не может. Но и опасности быть некстати кем-то узнанным он ловко избежал. Даже наперед, если приведется встретиться с кем-то из нынешних гостей в столицах или за границей, — сомнительно, конечно, но мало ли что, — он может совершенно не беспокоиться.

А в-третьих… Впрочем, это третье предпринятое дело, хоть и было уже осуществлено, еще нуждается в проверке на эффективность…

За сообразительность следовало себя непременно вознаградить. Дернув шнур звонка, Винченце велел принести себе чаю. Желание его было исполнено незамедлительно и даже, пожалуй, избыточно. Кухарка прислала не только самоварчик-эгоист, но и бутыль сладкой вишневой наливки с огромным блюдом всевозможных сладостей. Видимо, согласно распоряжению огорченной Виолетты Германовны.

Винченце с любопытством откупорил бутылку и поднес горлышко к носу. Нюхнул, сморщился, заткнул пробку обратно и, удовлетворенно хмыкнув, поставил на поднос:

— Молодец, расторопный мальчик. Даже сюда подсыпал. Интересно, а в шампанское тоже додумался добавить?..

Отдохнув часик в тишине и одиночестве, насладившись изысканным ароматом чая, Винченце немного заскучал. Вынул из жилетного кармашка луковку золотых часов, щелкнув гравированной крышечкой, взглянул на стрелки, вздохнул.

Близилось назначенное время. Пора выходить на связь, но для этого нужна вода, хотя бы стакан. А вставать с кресла ужасно лень… Маркиз в задумчивости посмотрел на чашку остывающего чая.

— А почему бы и нет? — вполголоса спросил он самого себя. — Та же вода, только коричневая.

И он смело вылил остатки чая в тонкое фарфоровое блюдечко. После чего, наклонясь над столом, тихо прошептал несколько слов и подул на золотистый ароматный напиток. Содержимое блюдца на миг подернулось мелкой рябью и вдруг застыло, покрывшись гладкой зеркальной пленкой, став похожим на меленькую лужицу ртути. В получившемся кругленьком зеркальце появилось отражение комнаты — однако вовсе не похожей на ту, где сейчас находился Винченце. И уж точно не его лицо возникло в обрамлении рисованных незабудок. Мужчина, который смотрел на маркиза из глубины блюдечка, несомненно был гораздо старше, щеки его украшали внушительные рыжие бакенбарды, плавно переходящие под носом в пышные усы. Огненную шевелюру покрывала изумрудного бархата турецкая феска с золотой кисточкой. В общем, господин этот даже приблизительно за отражение Винченце сойти бы не сумел.

— Ronan, is it you? — спросил рыжий субъект из блюдца глубоким баритоном.

— Я тут Винченце, милорд, — поправил его маркиз, отправляя в рот взятую из вазочки конфету.

— No matter, — отмахнулось видение. — Ты все еще торчишь в России? Why?

— Пришлось задержаться, сэр. К сожалению, пока ogni ricerca riusci vana[28]. Эликсир до сих пор не найден. Точными приметами местоположения клада не располагаю, потому приходится обыскивать огромные площади. Это вам, милорд, не Европа.

— Так задействуй аборигенов! — нетерпеливо велел рыжий господин.

— Уже задействовал, милорд. Работа осложняется тем, что поиски приходится вести в темное время суток, а в это время года ночи здесь значительно короче…

— Вик Ронан! — рявкнул господин в феске. — Слушать не желаю твоих отговорок!

— Винченце, сэр.

— Неважно. Чтоб к сроку эликсир был в Петербурге, ясно?

— Ясно, милорд. Сделаю все, что смогу.

— То-то же… — проворчал рыжий субъект. — Как насчет слежки? Была?

— Ну что вы, сэр! Никто ничего! Как тут говорят — тишь да гладь.

— А местная стража тебя заметила?

— Конечно нет! Они здесь совершенно нелюбопытные. Да и я не мальчик, знаю, как себя вести.

— I don't doubt it[29],— хмыкнул собеседник. — Что-то тебя сегодня плохо видно, — добавил он придирчиво. — Коричневое все какое-то, черные пятна плавают…

— Технические сложности, сэр, исправлю.

— Все, Ронан, прощай. Учти — больше никаких отсрочек!

— До свидания, милорд, — кисло улыбнулся маркиз.

Изображение застлалось дымкой и растаяло. Только по расписанному синенькими цветочками донцу плавали чаинки.

— Значит, с шоколадом фокус тоже не пройдет, — вздохнул Винченце и принялся за виноградную кисть.

Но вдруг положил ее обратно. Прислушался. Бесшумно, точно кошка, поднялся с кресла и на цыпочках подошел к двери.

Так и есть. Рывком распахнув дверь, недалеко за порогом обнаружил удаляющуюся по темному коридору сгорбившуюся фигуру.

— Игорь Сидорович! — удивленно воскликнул Винценче. — Вы все еще здесь, в такой поздний время?

Тот вздрогнул всем телом и резво развернулся.

— А, синьор Винченце… — произнес он любезным до слащавости голосом. — Я вот шел мимо, вижу у вас свет, хотел с грандиозным успехом поздравить. И Виолетта Германовна велела о здоровье вашем справиться. Но услышал, вы с кем-то беседуете, и постеснялся помешать.

— Ах, пустяки! — улыбнулся Винченце. — Я просто от скука приниматься читать книга и, наверно, немного увлечься и читать вслух. Так я учиться говорить правильно с ваш язык. Передайте синьора баронесса, что я совсем в порядок. Прошу заходить, я быть рад с вами поразговаривать!

— Передам, обязательно. Да уж поздно, не смею отвлекать, отдыхайте. Спокойной ночи!

Вот еще любопытный на его голову. Интересно, что он слышал?..

Маркиз снова вызвал прислугу, приказал убрать со стола — любовь к сладкому вдруг совершенно его покинула. И строго велел больше его не беспокоить ни под каким предлогом.

Оставшись один, запер дверь спальни. На всякий случай на разобранной кровати из покрывал и подушек организовал нечто, придав этому нечто очертания лежащего под одеялом человека. После затушил огонь. И покинул комнату через окно, согласно полюбившемуся обыкновению, ставшему почти традицией.

Глава 17

А в колодце за оградой

Черт-те кто живет рогатый.

Ночью близко не ходи —

Плюнет харя из воды.

Только далеко за полночь, когда разъехались по домам припозднившиеся гости, а господа удалились отдыхать, Игорь Сидорович смог вздохнуть свободно и заняться личными делами. Захватив с кухни едва початую бутылку доброй мадеры, он отправился на конюшню. Помощника конюха, громко храпевшего тут же в углу на охапке сена, управляющий будить не стал, бедняга тоже нынче умаялся. Антипов сам оседлал своего конька, вывел под уздцы со двора, под купол звездного неба.

Ночь стояла ясная, почти сказочная, трава звенела сверчками, в зарослях подмигивали, мерцали светлячки. Конь быстро нашел знакомую тропку, уверенно потрусил вперед.

Когда обогнули спящее село, направились по краю поля, через перелесок, Антипов заметил увязавшуюся следом собаку. Пес бежал сзади, соблюдая почтительное расстояние. Но поняв, что его заметили, приветственно замахал хвостом и, припустив, поравнялся с всадником.

Антипов присвистнул — такой собаки он раньше не видал ни при усадьбе, ни на селе. Пес оказался здоровым, размером с матерого волка, с пушистой шубой светло-песочного цвета. Может, и волкодав, предположил Игорь Сидорович, который, впрочем, в породах особо не разбирался.

Собака будто по собственному усмотрению решила сопровождать всадника, не отставая, трусила рядом, ни разу больше не оглянувшись на человека.

Впереди блеснула река. Не нуждаясь в указаниях, конь свернул с тропы и пошел вдоль берега. Из-за деревьев показались дома, крыши сараев, заборы. А через луг от деревни навстречу ему шла она…

Антипов улыбнулся — он не чувствовал себя таким влюбленным, как нынче, пожалуй, даже в годы юности. Да что тут думать — впервые в жизни он готов спешить на свидание в любой час дня и ночи, мается, мечтает сбежать со службы, будто школяр с уроков, чтоб разделить с ней краткие мгновения счастья. А она — она не сетует на долгие часы ожидания. Утомившись нетерпением, вышла встречать, зная, что он непременно будет.

Антипов подстегнул коня, подлетел вихрем, закружился вокруг залившейся смехом подруги, спрыгнул в высокую некошеную траву, заключил желанную в объятия.

— Ах, Игорь Сидорович! Что вы делаете? Полно, поставьте меня на землю! — засмеялась Полина Кондратьевна, меж тем сама обвив руками шею. — Право, вы как мальчик!..

— Ничего не могу с собой поделать! — ответил тот, не отпуская. — Уж извините, соскучился! Думал, вовсе вырваться не удастся…

— Ох, а что это с вами за зверь ужасный? — спросила она, обернувшись и с полупритворным испугом указав на пса.

Тот уселся у ног лошади и внимательно разглядывал пару.

— Ах этот. — Игорь Сидорович выпустил подругу и тоже повернулся к состроившему кислую мину зверю. — Вот, увязался за мной, точно хвост. Думаю, его кто-нибудь из гостей оставил, привез зачем-то с собой и забыл. Ничего, завтра разыщу растяпу… Эй, псина! — окликнул Антипов пса, тотчас навострившего треугольные меховые уши. — Как тебя — Полкан, Тузик? Ну-ка, стоять! — Пес послушно поднял пушистый зад из травы, помотал хвостом. — Ишь ты, видать, ученый. А теперь сядь! — Пес сел. — А будь любезен, голос?

Пес наклонил голову набок и, не раскрывая пасти, издал вопросительно-невнятное «мм».

— Вот видите, Полина Кондратьевна, совершенно безобидный зверек.

Идти до дома Яминой было далеко, да и не хотелось. Она с улыбкой потянула его за руку к стоявшему на отшибе сараю. Хозяева очень кстати забыли его запереть. Правда, прятать там было особенно нечего — разве что свежее душистое сено, разваленное досушиваться на чердаке под крышей.

Привязав лошадь внизу, забрались наверх по приставной лесенке. Разворошили шуршащую «перину», зашептались, захихикали.

Пес улегся прямо на пороге. Положил голову на лапы, не спуская глаз с щербатых досок настила.

— Так, говоришь, у вас был сегодня бал? — приглушенно донеслось сверху.

— Званый ужин с театральным представлением.

— Даже так?

— Угу-с. Все итальянец затеял. Господа, как обычно, остались в полнейшем восторге.

— Любопытный он у вас тип.

— Да-с, занятный, — согласился Антипов. — Ну что такое?

— Милый, я не могу. Он на нас смотрит.

— Кто?!

— Да Тузик твой!

Послышалось усиленное шебуршание. В полумгле над лестницей показалась растрепанная голова.

— Эй, собака! — громким шепотом позвал Игорь Сидорович. — Ты чего тут разлегся? Иди-ка погуляй! — и в пса полетел сапог. — Давай-давай! Иди отсюда.

Пес проследил взглядом за полетом обуви, рухнувшей на пыльный земляной пол в аршине от него. Неспешно поднялся на мускулистые лапы, подошел, понюхал и, презрительно развернувшись, задрал заднюю конечность. После шаркнул лапами в сторону расплывшейся лужицы — и вышел из сарая, гордо подняв голову.

Полина Кондратьевна прыснула в ладошку и увлекла хмурого друга в глубь сеновала.

Через некоторое время, глотнув терпкого вина из горлышка уж вполовину опустевшей бутылки, задумчиво разглядывая перекрестья балок, Антипов спросил подругу, теребившую в пальцах головку клевера, найденную среди сухой травы и ничуть не увядшую:

— Тебе когда-нибудь было так хорошо?

— Никогда.

— Даже в молодости?

— Моя молодость началась только сейчас, с тобой. А те годы я с радостью вычеркнула из памяти. Ах, кабы можно было повернуть время вспять. Если б можно было навсегда остаться такой, как нынче…

— Это невозможно.

— Я знаю… Но скажи, ты будешь любить меня также горячо, когда я превращусь в старушку?

— Конечно же нет!

— Что?!

— Все силы молодецкие я растрачу здесь и сейчас — и помру во цвете лет! А ты будешь меня оплакивать, пойдешь в монастырь?

— Вот еще! Найду себе другого — помоложе да покрасивей. Вон как ваш итальянец. Он, говорят, у вас вампир — знать, бессмертный, как Кощей, вдовой не оставит.

— Что за глупости? Что ты имеешь в виду?

Между тем на другом конце деревни тоже не спали.

Сомневаясь в Глашиной догадке, Серафим Степанович все ж решил, что береженого бог бережет, и на всякий случай назначил Глафире нынче ночевать у Яминой. А Феликс отправился караулить ее избушку — чем черт не шутит, вдруг упырь опять нагрянет в гости да станет искать приглянувшуюся девицу.

Едва он успел дважды обойти с дозором вокруг двора, глядит — а на крылечке в темноте уж чья-то фигура маячит.

— Что вы здесь делаете, Глафира? Вам же сказано оставаться у госпожи Яминой.

— Ой, напугали, Феликс Тимофеевич! А вы где, что-то я вас не вижу? — И любопытная девица перегнулась через перила крыльца, вглядываясь во мрак меж кустами крыжовника.

С другой стороны, от тени забора отделился темный силуэт:

— Глафира, вы же взрослый человек, должны понимать, что если действительно встретили вампира, то находиться вам здесь очень и очень опасно.

— Ой, да знаю! — легкомысленно отмахнулась девица, — Серафим Степанович мне уж все подробненько разъяснил. Только я уж лучше тут посижу тихонечко, мне тут спокойней будет. Серафим Степанович говорит — спать ложитесь, а как уснешь, когда вы тут, может, один на один с таким чудовищем? — продолжала она, усаживаясь на верхнюю ступеньку крылечка. — Тут уж чего только перед глазами не примерещится, каких только ужасов не представится. Я уж пять чашек чаю выпила, да все без толку, все беспокойно на душе. И словом перемолвиться не с кем — Полина Кондратьевна давно ушла спать, а Серафим Степанович в книги уткнулся да дремлет над ними. А здесь, если что, я и помощь кликнуть успею. И упырю в обиду вы ж меня не дадите.

— Думаю, до этого дело не дойдет, — усмехнулся Феликс.

Вообще-то ему и в голову не пришло бы вступить в единоборство с упырем. Самое большее, присмотреться к «загробному» гостю, проследить за ним — и то если свидетельство девушки окажется правдивым.

— Признайтесь честно, вам просто стало скучно? — сказал он, подойдя к крыльцу сбоку и, взявшись за точеные балясины, взглянул на девушку снизу вверх.

— А коли и так? Что ж теперь, прогоните от родимого дома?

— В таком случае — если, конечно, поверю в существование вампиров, — быть вам запертой в родимом подполе. Для сохранности.

— Ну это мы еще посмотрим! — заявила бесстрашная девица. — Ах! — воскликнула она вдруг, устремив взгляд в темноту. — Там кто-то есть! Я слышала шорох… Нет, не надо! Не ходите туда, Феликс! Это может быть он…

За стеной кустарника его встретила большая собака. Пес приветливо замотал хвостом, подошел, обнюхал руку, ткнувшись влажным носом в ладонь. Феликс потрепал лохматый загривок, мягкая шелковистая шерсть отливала в полутьме золотистой парчой. Хвост замотался еще пуще.

— Вот он, ваш кровожадный призрак, — представил Феликс последовавшего за ним зверя.

Тот уселся перед крыльцом спелым снопиком соломы, внимательно поглядывая то на одного, то на другую.

— Не знаю, чей такой, — сказала Глаша, опасливо подобрав ноги и прикрыв носки башмачков подолом сарафана, — Первый раз вижу. Надо будет у Аришки спросить, она каждую собаку в округе в морду знает.

Пес оглянулся на Феликса, фыркнул, потер нос лапой и, поднявшись, потрусил прочь, по своим собачьим делам.

Примерно через час, донельзя утомленный пустыми разговорами, Феликс решил еще раз пройтись вокруг. Глафиру покинул в одиночестве, уверенный, что при малейшем намеке на опасность она поднимет такой крик, от которого сбежится вся деревня, а сам упырь, чего доброго, еще раз околеет.

По небосводу разлилась прозрачная бирюза, звезды потускнели. Освежающий ветерок с реки, влажная прохлада навевали не летние мысли о чем-нибудь теплом или даже горячем…

Идя вдоль берега, Феликс с досадой отпихнул попавшийся под ноги камушек. Все это время, проведенное здесь, его не оставляло странное чувство, что кто-то водит его за нос, пытается заморочить, точно мальчишку на посылках, заставляет гоняться за пустыми химерами. Сейчас он был готов поспорить, что гадание свое Глафира просто выдумала, не видела она никакого вампира, а на иностранца указала без причины. Но как же тогда красноглазое чудовище? Тоже плод фантазии? Кто-то из жителей развлекается? Пугает соседей, чтоб отвести след от русалок? Какой-то заговор получается…

Глафира на крылечке спала — обхватив колени руками, уронив голову на скрещенные локти. Мирно посапывала. Длинная косалежала на ступеньке, завернувшись кольцом.

Даже не проснулась, когда Феликс взял ее на руки, чтоб внести в дом. Только положила голову ему на плечо и почмокала губами.

Оставив девушку в сладких объятиях Морфея, Феликс вышел и запер дверь снаружи.

Столь бесполезно проведенную ночь он хотел потратить на блуждающие огоньки. Нужно было наконец выяснить природу этого загадочного явления, попробовать подобраться к ним как можно ближе.

Феликс вновь вышел к реке, с кручи оглядел горизонт, поискал их глазами, вглядываясь в темную линию берега поверх стелющейся над водой белесой дымки тумана. Огоньков уже нигде не было. Конечно, как им и положено, заслышав первых петухов, поспешили убраться в свое болото, растворились, исчезли…

— Ухты! — восхитилась Ариша и в порыве любопытства склонилась так низко, точно собиралась нырнуть в яму. — Так вот ты какой, клад!

— Ага, сокровища, — гордо кивнули Прошка с Тишкой. — Всю ночь откапывали.

— Клад, да не тот, — хмуро ответил Винченце.

Он спрыгнул в яму и легко вытащил наверх сундук, казавшийся юным кладоискателям вовсе неподъемным. Вылез обратно, отряхнулся.

— Как это не тот? — опешил Прохор, а Тихон от удивления вытаращил глаза.

Винченце не ответил. Вытащил нож, поддел лезвием крышку. Замок не поддался, а вот петли вырвались из прогнившего дерева. Сундук открылся — правда, задом наперед.

Пахнуло тлением, сыростью, но ребята все равно поспешили сунуть внутрь носы.

— А-а!! Челвяк! — завопила Ариша, отскочив назад и тыча пальцем в чернеющее нутро ящика.

— Оглушила, — хмыкнул Прошка. — Скажи спасибо, что не «мелтвяк» какой-нибудь.

Винченце меж тем быстро осмотрел содержимое клада. Пара собольих полушубков, превратившихся в труху, три такие же шапки, женское платье, богато расшитое бисером и жемчугами, прогрызенное насекомыми, два кожаных мешочка с потемневшими от времени золотыми украшениями и поставок с серебряными монетами. Ребята взирали на добытые сокровища раскрыв рты, боясь даже прикоснуться.

Пустое дно сундука подверглось тщательному осмотру, его даже простучали, проверяя, не скрывается ли под двойной доской тайник.

— Как договаривались, все ценное поделите между собой, — сказал Винченце, запихнув вещи назад. — Но поиски вы должны продолжать. Найдите мне мой ларец, и тогда получите гораздо больше, чем это старье.

— А чего с сундуком делать? — спросил Прошка, сглотнув.

— Предлагаю пока спрятать в надежном месте, а там сами решите, — пожал плечами Винченце.

Подумав, все пришли к выводу, что самым укромным местом в деревне является старая часовня. Туда и так никто не заходит, а уж в подвал лезть подавно никому в голову не придет. Сундук взгромоздили на лошадь итальянца, приторочив к седлу, рядом для равновесия взобралась Ариша. Так и отправились: впереди Винченце вел под уздцы коня, Ариша, сидя на крупе, приглядывала за качающейся поклажей, Прошка с Тишкой, взвалив лопаты на плечо, точно часовые ружья, шагали следом.

Начинало светать, следовало поторопиться.

— Синьол Викентий, а плавда, что вы вампил? — спросила Ариша, отпинываясь босыми ногами от проплывающих мимо высоких соцветий иван-чая.

— Кто я? — переспросил Винченце.

— Ну вампил, упыль. Говолят, вы по ночам плиходите к нам в делевню кловь сосать.

— А-а, — усмехнулся итальянец. — Ну да, правда. Особенно я люблю кусать маленьких детишек, которые капризничают и не слушаются старших. Разве не похоже?

— Не-а, — подумав, ответила малышка. — Не похоз. У того вампила глазищи огнем голят, зубы зелезные, зуткие. А вы не стлашный совсем.

— А ты сама-то его видела?

— Я — нет. Но говолят, вчела плиходил. Колову покусал. И еще дядьку одного, только его не залко.

Между прочим, любопытные сведения. Но Винченце слушал девочку вполуха — еще у реки, издали что-то приметил и по пути часто оглядывался в ту сторону. Когда окольными тропками наконец добрались до часовенки, велел ребятам поспешить. Помог спустить сундук к дыре полстеной, ведущей прямиком в подвал, но больше задерживаться не стал. Сказал только, чтоб отвели лошадь к колодцу, что за околицей стоит.

После полудня, как обычно, к центральному колодцу пришли три старушки, на лавочке посидеть, посудачить.

— О-хо-хонюшки! — зевнула одна из старушек.

Следом принялась зевать другая. Третья же, с трудом подавив зевок, ехидно осведомилась:

— Опять бессонница замучила?

— Да где ж тут уснешь, — посетовала первая, вновь принимаясь за штопку, — коли народ вовсе чумным сделался. Всю ночь ходют и бродют. Туды-сюды, туды-сюды…

— Ой, не говори! — вздохнула вторая, починяя внучкину рубашонку. — А то им все дня мало. Никакой помощи по хозяйству — только дрыхнут целыми днями. А только стемнеет — шмыг со двора, и до зари!

— Какая тут помощь! — махнула рукой другая. — Убытки одни! Прошка мой все свечки из подпола по одной растащил. Да вечно по уши в грязи, точно по болотам шастал. А спрашиваешь — где ты, мил-человек, одежу всю по лоскутику рвешь? Так отвечает — я, ба, сказывать права не имею, я клятву страшную дал.

— Придумали ведь забаву! Соберутся всей гурьбой и бродят в потемках с лопатами. Вон, весь берег ямами изрыли, кроты.

— Да мне-то что, мне не жалко. Пускай себе играются. Только не спокойно все ж, чудища какие-то вот объявились…

— Не боись, будто не знаем мы этих чудищ! — хихикнула другая. — Его поймают скоро, изверга. Недолго ему гулять, людей пугать. Слыхали, может? Глашенька вчера ловить того чудо-юду собралась, решила силушкой богатырской помериться с супостатом. А монашек-то ее взял да запер. А отпереть забыл — так и пришлось ей по утречку из окошка на волю выбираться.

— Не забыл, — поправила соседку первая. — Чудище его ночью самого поймало, да в колодец засунуло.

— Батюшки светы! Утонул?

— Живехонек. Колодец же высох давно.

— Это который у околицы, что ль?

— Он самый.

— Гляньте, девоньки, легок на помине, сокол ясный.

— И старый сыч с ним, проветриться вышел.

— Ох ты, бедняга! Фонарь-то какой под глазом, аж синий…

Этого никто не видел. Деревня еще крепко спала. Над горизонтом едва засветлел полоской нежный, золотистый румянец зари.

Вампир возник перед ним вдруг, будто ниоткуда, словно проявившись из серебристых теней.

— Ну здравствуй! — сказал он приветливо.

Но с ласковым голосом не вязался холодный взгляд прищуренных глаз.

От неожиданности Феликс отпрянул, отступил на узкой тропинке на шаг назад. Но Винченце приблизился на два, остановился на расстоянии вытянутой руки:

— Кто вы такой? Опять дозорный на мою голову? Сколько же вас здесь?

— А вы? — в ответ спросил Феликс, выдержав колючий взгляд. — Иностранец или все-таки упырь?

Винченце усмехнулся:

— О, да вы шутить изволите, синьор? Жаль, пора мне, спешу, не то б поболтали…

И молниеносным, почти неуловимым для глаза рубящим движением выбросил вперед руку, намереваясь попасть в ключицу. Но Феликс успел отшатнуться, отведя удар локтем.

— Даже так? — удивился маркиз. — Отлично!

И удары посыпались градом — руками, ногами, справа, слева, — Феликс едва успевал уворачиваться, защищаться и то вскоре почувствовал себя тараканом, угодившим меж шестеренок часового механизма. Оступившись, упал, ломая высокие перья папоротника.

— Реакция хорошая, — отметил Винченце, кажется, ничуть не утомившись и даже не сбив дыхание. — Но школа ужасная, скажу больше, никакая.

Он выхватил противника из зарослей и почти за шиворот вытолкал за деревья, из перелеска на луг.

— Эй, ну что ты, как барышня! — воскликнул Винченце, поманив к себе, приглашая к нападению. — Вас в дозоре совсем ничему не учат, что ли? Как же вы границы свои охраняете?

— В каком дозоре? — выдохнул Феликс, рванувшись вперед, чтоб наградить наконец наглого упыря ответным ударом — которого тот, впрочем, легко избежал.

— Э-э, синьор, вы, гляжу, совсем и не в курсе дела, — произнес Винченце.

Шаг назад, пропустил мимо, будто танцуя, поймал втесные объятия. Обхватив шею, крепко зажав локтем, развернул к себе спиной. Не обращая внимания на попытки вырваться, рванул ворот, так что пуговицы брызнули в траву. Никакого клейма на груди противника не оказалось.

— Что ж я, ошибся? — пробормотал Винченце, чуть ослабив хватку. — Прошу прощения, синьор, видимо, я обознался. Ладно, живи пока, а там посмотрим…

Феликс ощутил короткий тычок. Будто горячие искры пробежали по телу, ноги подогнулись, в глазах разлилась темнота. Больше он ничего не помнил.

Очнулся на дне колодца. Из далекого квадрата наверху лился яркий утренний свет. Над головой на ржавой цепи висело ведро с пробитым дном, покачивалось.

Он не стал звать на помощь. Рискуя сорваться, оборвать ненадежную цепь, крошащуюся в руках рыжим песком, Феликс полез вверх, карабкаясь по закаменевшему, черному от древнего ила срубу. Хоть в голове гудел целый полковой оркестр.

Часть вторая

ЯГОДКИ

Глава 1

А б холодной кладовой

Завелося привидение.

По ночам он, гад такой.

Жрет соленья и варенья.

Чтоб как-то скоротать послеобеденное время и дать отдых ногам, Винченце устроился в уединенном местечке сада, на широкой скамейке под тенистым кленом, закинув эти самые гудящие конечности на бортик мраморной вазы, торчащей из клумбы незабудок и маргариток. От скуки прихватил с собой из душной библиотеки томик Гете, собираясь в тиши и прохладе поразмыслить часик-другой над сложной судьбой средневекового алхимика. Корешок с позеленевшим, некогда золоченым вензелем покрывала толстым слоем пыль, а страницы где не разрезаны, где вовсе слиплись. Похоже, в доме барона фон Бреннхольпа не в обычае читать по-немецки.

Заложив первую страницу пальцем, Винченце, закинув голову и прищурив глаза, любовался игрой солнечных зайчиков в кленовой кроне, множеством оттенков мозаики, складывающейся из трепещущих, просвечивающих резных листьев…

Листва зашуршала, пышные ветви сирени и черемухи раздвинулись, перед клумбой появился сын кухарки — тот самый, что прислуживал на вчерашнем приеме. Ныне он был уж не при параде, но в руках снова держал поднос — с кружкой и тарелочкой, накрытой салфеткой, из-под которой виднелись румяные пирожки.

— Зачем кусты ломать? — не меняя позы, лениво спросил Винченце. — Дорожки же есть, чем не нравится?

— Так напрямик быстрее, — замялся парень, — Вон, остыть не успел… Мамка вам велела отнести — только из печки вынула. До чая, говорит, еще долго…

— С крольчатиной? — потянув носом, поморщился Винченце. Парень кивнул, в очередной раз подивившись чуткости иноземца. — Терпеть не люблю. А там что, квас?

— Не, морс. Клюквенный. — И шагнул с подносом вперед, от порывистости едва все не выплеснув на голову маркизу.

Тот проворно отодвинулся и отстранил ладонью угрожающе нависший перед ним поднос подальше от себя. Однако кружку взял, отхлебнул.

— Фу, кислый. Отравить меня хотеть?.. Ах да, кстати! Постой-ка, дорогой мой, dal momento che sei qui. Dica un po', per favore[30], как ты вчера выполнить мой просьба?

— Ну как? Как вы велели, господин синьор, так все и сделал.

— Конкретней, amicone.

— Чего? — не понял парень.

Винченце вздохнул, поставил кружку на подлокотник скамьи:

— Порошок весь высыпал?

— Так точно, весь, что был.

— Куда высыпал?

— Везде понемножку! — и принялся перечислять, загибая пальцы на свободной руке: — В подливку, в суп, в соус, в компот…

— В пунш, — поправил Винченце.

— И туда тоже, — махнул парень.

— Никто не заметил?

— Не-а! — гордо заявил тот.

— А что гости?

— Да что они — все умяли за милую душу! А потом давай танцевать да в фанты играть. Аж фонари в саду побили. Еле угомонились. Давно такого веселья не было…

— Флакон куда выкинул?

— Господин синьор, а можно, я эту скляночку себе оставлю? На память, больно симпатишная.

— Хорошо, только вымой хорошенько, — кивнул Винченце, задумчиво потягивая морс.

— Не беспокойтеся, я ее еще вчера прямо там же, в супчике прополоскал!.. А вы это, не забудете… — переминаясь с ноги на ногу начал он, да постеснялся закончить.

— Не переживать, я присылать тебе к Рождество твой переваренный книга. С золотой обрез, в красный бархатный переплет.

— С полстола шириной? — засиял парень. И обрадовался еще больше, на лету поймав пятерней подброшенную монету. — Только вы не забудьте уж, ладно?

Винченце, кивнув, махнул рукою, чтоб шел, не мешал читать. Тот, поклонившись, рванул в кусты. Сквозь треск ломаемых веток еще можно было расслышать чавканье, прерываемое мечтательным бормотанием: «…вот выучусь поваром, уеду в столицу… нет, в Париж!.. куплю трактир… нет, ресторацию!»

Винченце хмыкнул. Смахнул с кружки накрывший ее спланировавший сверху кленовый лист. Раскрыл книгу…

— Ага, вот ты где спрятался! — закричал Артур Генрихович, коего леший пронес по липовой аллейке — откуда меж сиреневых кустов только и была видна скамейка. — А я-то тебя везде ищу, всю усадьбу обегал! А ты тут книжечку почитываешь. Чего тут? — заглянул на корешок. — Гоетхе? Древний грек, что ли? Ну да черт с ним!..

— Вы, Полина Кондратьевна, не беспокойтесь, — с твердой уверенностью заявила Глаша. — Вампиры, они днем безвредные. Уж я-то знаю. Я про них знаете сколько книжек прочитала.

— Знаю, — вздохнула Ямина, склонившись над корзиной с бельем.

— Да Серафим Степанович намедни кое-чего рассказал, — продолжала девушка, пытаясь поймать уплывающую от нее по течению белым призраком ночную рубашку. — Так что я у нас, получается, главный знаток по упырям. Даже в лицо одного видела…

— Ну и как, симпатичный? — поинтересовалась Ямина, опуская в чистые воды речки очередную простыню.

— Ага, ничего так! — Глаше удалось-таки поймать рубашку за колышущийся подол. И в отместку, хорошенько выполоскав, изо всех сил принялась отжимать-выкручивать, — Ох, это они все нарочно, чтоб людей смущать, нечисть такая, это они любят. Прикинется этаким красавцем: глаза синие, — вота какие! — кудри золотые, росту гусарского, стати царской; голос ласковый, что кот мурлычет… А сам только и ждет, когда в горло вцепиться!

— Складно говоришь! — засмеялась Ямина.

— Да вы б сами видели… — смутилась девица.

И снова упустила стирку! Подхватив подол, бросилась догонять. Сбежала с мостков, спрыгнула — по пояс в воде, в брызгах по уши. Вымокла насквозь — и все равно не успела, быстрое течение опередило.

— Ничего, сейчас к той коряге прибьет, — сказала Глаша, провожая глазами беглое белье.

Полина Кондратьевна уже видела, что коряга не поможет. С сожалением бросила прощальный взгляд на уплывающую вещь, еще хорошую, почти совсем не штопанную…

Но вдруг, когда белеющее пятно пересекало рябую полосу брода, из прибрежных зарослей выскочила большая, золотистой масти собака и кинулась в воду. В два прыжка она настигла пропажу. Ухватив мокрую тряпку зубами, подняла голову, стоя по брюхо в реке, оглянулась по сторонам.

— Вот молодец! — захлопала в ладоши Глафира, отпустив подол сарафана, даже подпрыгнула, обдав Ямину дождем брызг, — Эй, Цербер! Росинант! Иди сюда! Неси ее нам! Ах, умница!..

Пес, увидев прыгающую в воде девицу, вильнул хвостом и, прижав уши, но не бросая добычу, поплыл к мосткам.

— Ах ты мой хороший! — Глаша принялась обнимать мокрую псину за шею, ероша густую шерсть на загривке. — Ах ты наш спаситель!

Выплюнутая тряпка была передана хозяйке. Развернув, Полина Кондратьевна вздохнула с облегчением — оборчатые панталончики при плавании ничуть не пострадали.

— Ну и чей ты такой умненький? — вопрошала Глафира, тиская пса.

Зверь молчал, но не возражал и выглядел довольным. Не вылезая из воды, отряхнулся — Ямину вновь окатил холодный фонтан.

— Охотничий, наверное, — предположила она, — от хозяина сбежал…

Словно в ответ на это, с другого берега донесся пронзительный свист, неразборчивый возглас, конское ржание.

Пес навострил уши. Оглянувшись на девушку, махнул хвостом, лизнул в щеку — и снова пустился вплавь. Впрыгнув на берег, еще разок оглянулся и скрылся в высоком тростнике, будто и не был…

— Ой, здласте! — звонко раздалось позади.

Обе обернулись — Полина Кондратьевна спешно спрятала за спину злосчастные панталоны, а Глаша стала выбираться из воды, путаясь в мокрой юбке.

— Здравствуй, Ариша, — ответила Ямина, выжимая оставшиеся вещи.

Тем же самым занялась и Глафира — но со своей одеждой и косой.

— А вы тут случайно собачку одну не видели? — спросила девочка, с любопытством разглядывая старших. — На волка похоза, только шкула не селая, а как солома.

— Видели, — кивнула Глаша. — Он на тот берег уплыл. А ты знаешь, откуда он тут взялся?

— Не, не знаю, — огорчилась крошка. — Залко…

— Ох, уж вечер скоро! — спохватилась Ямина, собрав белье в корзину. — Того гляди, вампиры налетят. А мне еще варенье варить надо…

— Ой, а мозно, я помогать буду? — оживилась Ариша. — Я могу ягоды собилать. И мешать, чтоб не подголело.

— А маме твоей разве не нужно тоже чем-нибудь помогать? — строго спросила Полина Кондратьевна.

— Ну, — сказала девочка. — Сегодня я узе помогала. И в оголоде у нас скучно — только лепа да ледиска. А валенье мы валим из лесных ягод — а там земляника совсем не такая, как ваша. Ту голстями есть надо, а вашу по одной еле в лот запихаешь.

Варенье варили на открытом воздухе — в летней кухне под навесом. Над глубоким медным тазиком на очаге вился парок, по саду разливался сладкий клубничный аромат. За лениво побулькивающей вкуснятиной приглядывала, разумеется, Полина Кондратьевна, помешивая томящиеся в рубиновом сиропе ягоды большой деревянной ложкой. Арина, забыв об обещании помогать, в сторонке самозабвенно уничтожала оставшиеся в лукошке ягоды — по ее мнению, совсем не подходящие для варенья: слишком крупные или чересчур красные. А Глафира, честно расправившаяся со своей долей забот об урожае, но тоже вся вымазавшись в липком соке, сидела на лавочке, пинала ногой пустую корзину и молола всякую чепуху.

— Так вот я чего не договорила, — трещала сорокой девица. — Вампиры-то разные бывают: одни днем в гробах, значит, спят, а другие света не боятся. Но кусаться силы не имеют. Может, даже не помнят, что они по ночам на людей бросаются. В этом, значит, неправильные вампиры похожи на оборотней…

Госпоже Яминой данная тема была малоинтересна, однако она не прерывала сии рассуждения, понимая, что девушке нужно просто выговориться, иначе вампиры будут ей мерещиться уж не только по ночам…

— А живут они чуть ли не вечность! Если, конечно, кто-нибудь не убьет. И совсем не старятся, представляете! У меня это, честно говоря, в голове не укладывается. Значит, если б тот красавец страшный укусил бы меня, я б, как есть, сначала померла, а потом, совсем такая же, как сейчас, вылезла из могилы и пошла б по ночам шататься, народ пугать. Старухой никогда б не стала, а даже совсем наоборот — чем больше пила б кровь, тем больше молодела и хорошела. Интересно, а если полдеревни перекусать за раз, можно в младенца превратиться?..

А еще, знаете, в книжках пишут, будто деньги у них никогда не переводятся. Ну а то — за вечную жизнь сколько можно сокровищ скопить! И жить они, говорят, любят на широкую ногу. Это чтоб их за приличных людей принимали и на балы-приемы разные приглашали. А ведь удобно — балы-то все ночью устраивают.

— Танцы, рауты, приемы, — вздохнула Полина Кондратьевна. — Совсем неплохо. Не стареть и развлекаться целую вечность — я б, пожалуй, от такой жизни тоже не отказалась.

— Бог с вами, Полиночка Кондратьевна! Что вы такое говорите? — распахнула глаза Глафира. — Мало того что для этого каждую ночь людей за горло грызть придется, так и света белого тоже ввек не увидите!

— Да шучу я, глупая! — засмеялась Ямина, снимая пенки с закипающего варенья.

Нарушив покой в уединенном романтическом уголке сада, баронет чуть не силой увез приятеля развеивать скуку. Бороться с меланхолией предполагалось на очаровательном речном островке, где нежные сиреневые сумерки тревожило высокое пламя костра, в компании удалых, задорных молодцев — сыновей соседского помещика, с которыми познакомились вчера на именинах баронессы. Пирушку на свежем воздухе, на речном просторе молодые люди упорно называли звучным иностранным словом «пикник», с умопомрачительной скоростью опустошали корзины со съестным и напитками, разрывали тишь подступавшего вечера взрывами дружного хохота, пугавшими даже лошадей, и приставали с непристойностями к красным, смущенно и радостно хихикающим девкам, прихваченным с собою для пущего веселья.

Не забыли про цыган. Какой же праздник без песен и плясок? Пригласили табор. Правда, в таборе насчитывалось всего трое членов — косматый чернявый гитарист да две голосистые танцовщицы в ярких юбках и сверкающих звенящих монистах. Гитарист, исполнив с душой, но фальшиво два романса, упился коньяку и распластался под ракитой. Полногрудые девицы при ближайшем рассмотрении оказались вовсе не девицами, а удрученными богатым жизненным опытом особами и тоже весьма скоропостижно утратили пыл и задор. В общем, цыгане предоставили заказчикам веселья развлекаться по своему собственному усмотрению.

Баронет с товарищем припозднились: присоединились к обществу, когда молодцы уж порядком окосели, а девушки заметно осмелели. Гостям, как водится, налили по штрафной стопке — роль коей в данном случае выполняли вазочки для десерта. Артур Генрихович с готовностью подчинился требованию компании и немедля захмелел. Винченце же счел за лучшее незаметно вылить коньяк под елочку — конечно, деревце было жалко, но здоровье дороже.

В общем, данное празднество мало чем отличалось от многих прочих подобных увеселений. Обойдя островок кругом, продегустировав предложенные гостям вина (и найдя все сорта по очереди мало пригодными: либо кислыми, либо чересчур сладкими, горьковатыми, перестоявшими, безвкусными и прочее), Винченце заскучал. И задумался о том, как бы еще до восхода луны незаметно улизнуть. То есть покинуть пикник.

Общество разбилось на пары, пары разбрелись по островку. Костер без внимания приуныл, языки огня оставили попытки дотянуться до потемневшего звездного неба.

Артур увлек приглянувшуюся девицу на бережок, уютно окруженный с трех сторон кустами бузины.

— Ах, Наташа, — жарко шептал юноша, — ну будь же со мной поласковей…

— Ах, барин, — конфузливо шептана девица, — я уж и так мила с вами до неприличия, совсем же этак не комильфо…

Конечно, оба не замечали устремленных на них из темноты насмешливых глаз. Островок оказался слишком мал, пришлось бы. очень постараться, чтоб никого не увидеть и не услышать. А Винченце и не старался. Он просто решил со вкусом допить… нет — додегустировать последнюю на сегодня рюмку кислой вишневой наливки — на живописном пригорке, утесом возвышавшемся над рекой, удобно прислонясь спиной к стволу могучей сосны. И он уже собирался уходить, чтоб не помешать амурному тет-а-тет, когда…

Из-под куртины осоки, росшей на кромке воды, высунулась длинная лапа, чешуйчатая, с перепонками меж костлявых пальцев. Вслепую похлопав растопыренной пятерней по траве, по земле, лапа угодила под каблук Артурова сапога — парочка смело обнималась, самозабвенно тискалась и при этом не могла устоять на месте. Лапа с писком отдернулась обратно под кочку. Однако вскоре из высокой осоки показалась лохматая голова с торчащими острыми, обросшими клочковатым мехом ушами. С поросячьим рылом вместо носа. Винченце не спускал с нее пристального взгляда — такой образины ему еще в жизни видеть не приходилось. Чудище подтянулось на тощих руках и вытащило свое не менее тощее тело из зарослей. Настороженно поглядывая на занятую друг дружкой парочку, странное существо, пригибаясь к земле, быстро шмыгнуло в кустарник. Насколько Винченце успел рассмотреть, росточка образина невысокого, спину покрывал широкий гребень иголок, напоминающих ежиные, на животе болтались четыре отвислых соска — согласно чему можно было сделать вывод, что данное существо самка…

— Ох ты, нежить, мать твою растудыть!.. А ну стой! Брось бутылку, куда поволокла?! Вот же ж зараза!.. — послышался от костра рассерженный голос конюха Потапа.

Кусты зашевелились, затрещали — на бережок выскочила образина, бережно прижимая к себе большую бутылку шампанского. Ей оставалось сделать два шага и скользнуть под родную кочку… Но тут чудище приметила-таки девица:

— А-а!! Кикимора!!! Мамочки!.. — завопила она, оглушив своего поклонника. И подхватив юбки, ломанулась в кусты.

Артур ошеломленно обернулся и невидящими глазами уставился на замершую в обнимку с бутылью нежить.

— Где? Ты чего, ополоумела? Примерещилось, что ли? — и поплелся, запинаясь, за подругой.

Отмерев, кикимора, радостно пританцовывая, затолкала в норку под кочкой сначала добычу, а потом протиснулась сама, поболтав на прощанье в воздухе своими лягушачьими задними лапами.

Винченце довольно усмехнулся: приятель был не настолько пьян, чтоб списать сию «избирательную слепоту» на действие вина. Следовательно, случайный этот эксперимент лишь подтвердил эффективность эликсира. Того самого, что на именинах подсыпал в угощение сын кухарки. Ну что ж, этого он и добивался. В ближайшие полгода всему «высшему обществу» округи не суждено на личном опыте удостовериться в существовании нежити, нечисти и прочих существ, оставаясь в твердой убежденности, что все это сказки необразованных деревенских жителей. Даже если в отсутствие дозорного (чему виной, помнится, был сам Винченце) оная совершенно распояшется…

Вскоре спокойствие на островке совершенно восстановилось. Перепуганную девицу успокоил Артур, уверив, что в темноте за кикимору она приняла ветку дерева. А конюх просто промолчал, справедливо опасаясь, как бы пропажу шампанского не списали на его счет. Благоразумный человек. К нему Винченце и направился.

Нашелся конюх, как и положено, возле лошадей, недалеко от вновь разгоревшегося костра.

— О, Потап, ты сегодня есть трезвый, как рюмочка? — улыбнулся Винченце.

Тот, увидав внезапно вынырнувшего из темноты итальянца, ухнул, точно филин, да, признав, рассмеялся баском.

— Как стеклышко! — заявил он весело. — Так точно, господин синьор! Разве ж можно иначе, коли господа нынче гулять изволили? Кто ж, окромя меня, приглядывать-то за ними будет? Вот уж, когда обратно доставлю, там и вознаградюсь.

— Верно мыслишь! — похлопал мужика по плечу Винченце. И добавил: — Если Артур Генрихович быть про меня спрашивать, скажешь, что я уехать. Находить редкий растений и срочно возвращаться в усадьба, выгонять эссенция.

— Ась? Кого выгонять? — вытаращился конюх.

— Делать экстракт, — пояснил итальянец.

— Ох, слово-то какое мудреное! — еще больше напугался мужик. — Не запомню, помилуйте, господин синьор!

— Ну как это по-вашему? Траву нашел полезную, редкую — и покамест не завяла, поеду из нее делать настойку. Теперь понял?

— Понял, чего не понять? Про настойку-то мы завсегда понятливые. Коня вашего отвязывать?..

Глава 2

Ночью выхожу во двор —

По нужде приспичило…

Там меня встречает черт,

Косым рылом лично!

Стали тут на мне портки

Шибко неприличные…

Феликс стал привыкать к бессонным ночам. И к службе своей сторожем тоже. Нынче он уж три раза обошел кругом спящее селение: изучил все тропки, пробирался задворками, тише мечтающей залезть в курятник лисицы. И ничего.

Близился рассвет, тишины ничто не нарушало. Нечисть не показывалась, точно затаилась нарочно.

Чернели в темноте дома, без единого огонька дворы. Все двери предусмотрительно заперты — чего раньше в деревне никогда не делали, но окна распахнуты настежь, откуда на вольный простор вырывался дружный, в унисон, храп обитателей.

Как-то само собой Феликс оказался у дома старосты. Ни за чем, так просто.

Здесь тоже все было спокойно, тихо. И темно. Высокая изба стояла, точно замерев, настороженно уставившись в ночь чернеющими окошками, удивленно распахнутыми наличниками-ресницами. Только в верхнем окне, из глубины горницы мерцал золотистый отсвет свечи.

Феликс толкнул калитку, ступил во двор. Не пройдя и двух шагов, наткнулся на какой-то тонкий ремешок, натянутый на уровне груди. В кустах у забора тихонько звякнуло… Поднырнув под подозрительную «струну», Феликс двинулся было дальше и задел ногой еще один ремешок — в трех вершках от земли. Послышалось глухое треньканье, будто вдалеке в один миг промчалась тройка. Феликс отступил назад, ощутив, что толкнул пяткой нечто мягкое. Раздался душераздирающий, нечеловеческий вопль. От неожиданности взмахнув рукой, задел еще пару таинственных ремешков, наступил на что-то длинное, скользкое, — потерял равновесие и упал. Шумно и со звоном. Дверь распахнулась, с громким топотом с крыльца сбежала Глафира — в ночной рубашке, с распущенной косой. В одной руке она держала лампу, в другой сжимала ружье.

— Стой, убью!! — крикнула она, с трудом поднимая клонящийся к земле тяжелый ствол.

— Кажется, я уже убился, — простонал Феликс.

— Ой, это что, это ты?.. — Девушка отвела от его носа дуло, вместо него сунула в глаза тускло горящий светильник, — Какого лешего тебя сюда понесло?! Ты мне весь прожект сорвал! Я два часа в темноте все это развешивала, а ты!.. Зачем явился?

— Проведать, как ты тут. А тут… — проворчал Феликс.

Поднявшись и выпутавшись из ремешков, ранее служивших конской сбруей и помочами, а ныне ставших ловушкой на вампиров, он потребовал объяснений.

— Да чего объяснять, непонятно, что ли? — удивилась Глаша. — Упырь приходит, за ремешок дергает — звенят бубенцы, я просыпаюсь и стреляю! Скажи спасибо, что тебя не пристрелила, — сверху-то из горницы не видать.

Феликс сказал «спасибо».

Обернувшись, он увидел, как сзади с дорожки в кусты смородины Василий утаскивает за хвост большую рыбину, за которой на протянутой через жабры веревочке волочились две рыбки поменьше. Выходит, его угораздило наступить сначала на кота, потом на кошачий ужин…

— Спер-таки! — всплеснула руками Глаша, едва не выронив ружье. — Вот дедушка тебе хвост-то открутит! — пригрозила в темноту.

— Ты им хоть пользоваться умеешь? — спросил Феликс, вновь осторожно отводя ствол в сторону от себя.

— А как же! — гордо кивнула Глаша. — Дедушка меня давным-давно научил. Вот только дробь не нашла, так что зарядила солью. Но в книжках пишут, для упырей это самое оно…

От дома старосты Феликс побрел наверх по склону, к часовне.

Черной тенью его нагнал Глафирин кот, пристроился сопровождать — то плетясь, как хвост, по пятам, то рысью забегая далеко вперед. Поднимая из высокой травы голову, прислушивался, всматривался в невидимые шорохи. В общем, всячески изображал занятой вид, якобы не замечая присутствия человека. Но и отставая, не оставлял без своего присмотра.

Вдруг Василий заволновался. Перегородил узкую тропинку, встав боком и выгнув спину дугой. Поняв, что кот что-то услышал, Феликс остановился, тоже прислушался.

Как был — коромыслом — Василий вдруг вскочил на росшую возле березу. Подрыгнул он, однако, невысоко, едва ль на аршин, а дальше, с трудом подтянув упитанную тушку на когтях, забрался в развилку ствола. Вытянув шею, всмотрелся вдаль. Подойдя ближе и проследив за взглядом желтых, круглых, как медяки, глаз, Феликс заметил на фоне бледнеющего неба, возле темного контура часовни, чей-то силуэт…

Сзади раздалось тихое, но требовательное «мя!». Феликс обернулся: Василий смотрел то на него, то вниз и нерешительно крутил пушистым задом, явно намекая, что помощь ему бы не помешала. Спущенный на землю, Василий торопливо пригладил языком взъерошенную человеческой рукой шерсть. И тут же бросился наутек, назад в деревню, к родной хозяйской избе.

Феликс направился в другую сторону, к часовне.

Днем — то есть уже вчера — он побывал здесь, осмотрел все еще раз тщательнейшим образом, вплоть до подвала, куда можно было проникнуть через любую из дыр провалившегося пола. Ничего подозрительно, только кучи трухлявых досок по углам да следы детских ног — позже выяснилось, что деревенские мальчишки облюбовали подполье для игры в Дениса Давыдова и Наполеона…

Но вот что здесь понадобилось этому итальянцу? Стоит перед часовенкой, запрокинув голову, заложив руки за спину, будто любуясь освещенным луной ветхим строением.

Феликс замедлил шаг. Что он здесь делает? Среди ночи заинтересовался старинной архитектурой, деревянным зодчеством?

Одет итальянец был странновато — в английский костюм. Клетчатый жакет нараспашку, с кожаными плечами и заплатами на локтях, под ним заправленный в ворот сорочки шейный платок, на руках черные перчатки, на голове — не менее английское кепи, из-под которого сзади серебристым инеем поблескивали собранные в хвост кудри. Феликс почему-то передернулся, думал увидеть на экстравагантном иностранце еще и штиблеты — но, слава богу, тот был в сапогах.

Постояв перед часовней, итальянец не спеша, будто прогуливаясь, двинулся к лесу. Едва приметной тропинкой спустился в овраг, тенью проскользнул в густой малинник; в плотном мраке деревьев поднялся по крутому склону, пересек луг, едва не по пояс утопая в высоком клевере, изредка останавливаясь, чтоб, наклонившись над особо крупным цветком, вдохнуть сладкий аромат…

Феликс следовал за ним. Не замечая, что в перелеске ожег руку хлесткой крапивой, в малиннике оцарапал щеку, — все его внимание сосредоточилось на маячившей впереди фигуре.

Миновав луг, вновь углубились во мрак леса. Свет луны скупыми пятнами проникал под кроны, и Феликс забеспокоился. Итальянец двигался бесшумно и быстро, точно рысь, словно не замечая царящей вокруг ночи…

В один миг Феликс потерял его из вида. Оглядываясь по сторонам, всматриваясь в синюю темноту, прошел еще немного вперед.

Среди чернеющих стволов заблестело озеро — не русалочье, другое, поменьше, но еще глубже. С высокого берега открывалась чудесная панорама на круглое, точно чашка, зеркало воды, обрамленное лесистыми холмами. В вышине, запутавшись в ветвях вековых сосен, сияла снежно-сахарная краюшка луны. А с другого края, над кучерявыми шапками могучих дубов, занималась заря — пока еще тонкой золотистой полоской разлившись по горизонту.

Но итальянца не видно, как сквозь землю…

— Заблудились? — раздалось над ухом.

Феликс сдержался, чтоб не отскочить назад, только дернулся, развернулся.

Перед ним стоял итальянец — сложив руки на груди, глаза из-под козырька искрятся весельем, в уголках губ затаилась насмешливая ухмылка.

— О, scusami![31] Я, кажется, вам помешал? — сказал нахальный тип, приветливо склонив голову и тронув затянутыми в перчатку пальцами козырек кепки. — Доброе утро! Хотя еще ночь, но «спокойной ночи» желать при встрече как-то нелепо. Вы, кажется, за мной следили? Весьма польщен оказанной честью. Еще раз прошу прощения, просто не смог сдержать любопытства. Позвольте спросить, чем обязан подобным вниманием?

— Тоже прошу извинить… Но куда пропал ваш акцент? — спросил Феликс первое, что пришло на ум, — лишь бы не стоять молча столбом.

— Акцент? — удивился маркиз, — Знаете ли, синьор, иногда он нужен, иногда мешает. Многим может показаться подозрительным иностранец с безупречным произношением. И вправду, вряд ли возможно хорошо изучить чужой язык, вращаясь в обществе, где все стараются изъясняться на любых наречиях Европы, только не на своем родном. Но скажу без ложной скромности, лично мне хватило полугода — сложность вашего русского языка преувеличивают, не слишком-то сильно он отличается от прежнего, славянского… Но ваше лицо кажется мне знакомым. Нам раньше не доводилось встречаться?

Рассуждая, Винченце постепенно надвигался на Феликса, оттесняя того назад — пока буквально не прижал спиной к толстому стволу сосны. Приблизившись вплотную, встал, положив ладонь на шершавую кору — клетчатый манжет вскользь коснулся шеи. Феликс почувствовал себя неуютно.

— Mi dica, per favore[32], это не вас ли я вчера принял за стражника? — прищурился он, точно с такого ничтожного расстояния с трудом мог его узнать. — Ну надо же, так обознаться!.. Или в вашем округе особые порядки и в ночное дежурство выпускают недоучившихся школяров?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — произнес Феликс, готовый сам удивиться, как спокойно прозвучал его голос.

— Ну да, у вас тут странные обычаи, но не настолько, чтоб отправлять в дозор мальчиков-хористов, — проворчал Винченце, вцепившись взглядом в зрачки собеседника. — Зачем же вы преследуете меня, синьор монах? Что вам от меня нужно, чтоб ходить по пятам каждую ночь? Сегодня, вчера, третьего дня на берегу у русалок!.. Не удивляйтесь, ваше присутствие невозможно не заметить. От вас за версту ладаном несет, как от свежеотпетого покойника… Cosa vuole da me?[33]

Зачем я вам сдался? Никаких законов не нарушал, никого не потревожил своим присутствием. Ничего себе не позволяю, соблюдаю все правила поведения и даже приличия. Non ho nulla da rimproverarmi, ho la coscienza pulita![34]

Так чего вам от меня всем понадобилось?! — воскликнул он в сердцах, стукнув кулаком о дерево.

Отступил наконец от сосны, нервно прошелся взад-вперед, разглядывая свои перчатки. Не заметив, он всей ладонью размазал по коре струйки свежей, прозрачной как слезы, душистой смолы. Тонкая замша была погублена безвозвратно…

— Своим появлением вы испугали… — осторожно начал Феликс, поспешно отойдя от сосны на открытое, более безопасное место. Но маркиз перебил:

— Кого напугал? Ту девицу? Куда как загадочная особа! Я всего лишь хотел вернуть потерянную ею безделицу — и вовсе не собирался вмешиваться в ваши странные обряды!

— Что вы делали у часовни?

— Наслаждался видом достопримечательности! — заявил Винченце. Стянув с рук перчатки, похлопывал ими по бедру в раздражении, не спуская горящих глаз с Феликса. — Люблю, понимаете, посмотреть на работу старых мастеров. Подумать только — вот уж два века стоит, и время над ней не властно! Все вокруг изменилось: люди другие, селение переместилось с берега на берег, леса поредели. Да что говорить — даже река изменила русло! А часовня на прежнем месте, как была. Удивительно, dico bene?[35]

Умели раньше строить.

— Но почему ночью?

— Perche no?[36]

Вы зануда, синьор монах! — вздохнул он. — Днем палит солнце, а я не выношу жары. И просто обожаю северные летние ночи. Нуда, вы понятия не имеете, как вам повезло. Вам кажутся слишком обыденными эта прохладная синева, этот серебристый воздух, хрустальная роса на травах… А где-нибудь в джунглях ночью вот так не погуляешь — тут же лбом налетишь на баобаб. Нынче ночи так коротки, что небеса даже почернеть толком не успевают. В этом вся и прелесть… И все неудобство, — добавил он уж совсем не мечтательным тоном.

— Позвольте, но что…

— Chiuso![37] Довольно на сегодня вопросов! — остановил его Винченце раскрытой ладонью. Феликсу этот жест показался несколько театральным. Подняв руку, Винченце, склонив голову, застыл на миг, точно задумавшись или прислушиваясь к предрассветной тишине… Но неожиданно звонко щелкнул пальцами — ровно у него перед носом. Феликс отпрянул — глаза ослепила внезапная вспышка нестерпимого света, в ушах зазвенело. Он невольно заслонил лицо руками…

Через мгновение, привыкнув к сиянию, смог осмотреться и понять… что слепящая вспышка — это неожиданно выскочившее на небосвод солнце, а оглушительный гомон вокруг — всего лишь пение пробудившихся птиц и шум листвы. Оторопело моргая глазами, Феликс уставился на сияющее светило, по-утреннему чистое, словно умытое в водах озера, играющее золотистыми, переливающимися радугой лучами.

Итальянца, разумеется, и след простыл.

Винченце наскучил этот разговор. И этот настырный юноша, чьему упорству следовало бы найти лучшее, более полезное применение.

Он щелкнул пальцами, и взгляд собеседника застыл. Он разом точно окаменел, замер. Винченце подошел, помахал рукой перед остановившимся взглядом, вздохнул, поглядел на зарю. И, насвистывая сентиментальный мотивчик из модной оперетты, отправился изучать окрестную флору. Больше часа он бродил по пробуждающемуся, окутанному легкой дымкой тумана лесу, насобирал целый букет напоенных росой, неведомых, одному ему нужных трав. Когда же берег осветило поднявшееся над горизонтом солнце, а высоко в ветвях, во всю силу звонких голосов приветствовали наступивший день птицы, Винченце вернулся. Близко подходить к по-прежнему стоявшему статуей Феликсу он не стал, остановился шагах в двадцати, под тенью раскидистого дуба. Сунув разнотравный букет под мышку, громко хлопнул в ладони. Удостоверился, что парень очнулся, шарахнувшись от света, едва не упав, — и ушел, скрылся в прячущихся от света за деревьями сиреневых тенях.

Меж тем в деревне в эту же ночь до рассвета тоже кое-что произошло…

Дверь одного из домов тихонько отворилась, и на двор вышел высокий бородатый мужик в исподнем. Нужда заставила отца семейства подняться спозаранку, раньше обычного. Выскочив в освежающую прохладу сумерек, первый пахарь деревни, живой пример и невольный укор остальным мужьям, подтянул подштанники и, сопя в пшеничные усы, торопливо убежал в известное место.

Минуту спустя, степенной проходкой возвращаясь обратно, любуясь по пути на славно поднявшуюся рассаду, на увешанные блестящими от росы ягодными гроздьями смородиновые кусты, глянул поверх забора… и замер. Потому что оттуда, из-за оной смородины, не мигая, на него уставились огнем пылающие глаза.

Хлебопашец, кулаком по лбу усмирявший разъяренного быка, стоял теперь вытаращившись и только беззвучно открывал и закрывал рот, шевеля бородой.

Чудище тоже промолчало. Лишь качнуло похожей на обгорелый утюг головой — и убралось восвояси.

После полудня, как заведено, на лавочке у колодца собрались три бабки.

— Матюшка-то заикаться стал, — поведала первая старушка. — Напасть-то какая, надо ж было приключиться. Разумом, слава те господи, не повредился. Все понимает, работать — работает, кушать — кушает. А сказать что — слова не дождешься. Начнет говорить, рот раззявит — да на первой букве и застрянет. А такой мужик дельный был, хозяйственный.

— Ну даст бог, еще поправится, — сказала вторая, перекрестившись, — Здоровьем не обижен, крепкий, тьфу-тьфу.

— Да чего охаете? — шикнула третья. — А то будто раньше болтуном был? Как же! Спросишь чего — ответ хоть клещами тяни! Есть из-за чего причитать.

— Да это, конечно, ты-то у нас от страха язык не прикусишь, хоть чертом лысым пугай! — съязвила первая, приходившаяся оному пострадавшему родней.

— А чего пугаться? У меня свой дед сколько лет плешивый. И ничего, не страшный.

— Хе, сравнила чего, нашла! Будто не видала?

— Чего не видала?

— Ой, квашней не прикидывайся! Кто нынче чудище по чугунной башке тыном огрел? Я, что ли?

— А кто? — вытаращила глаза третья, ничего не понимая.

— А она! — ткнула сухим пальцем в соседку первая. — Под утро, темно еще было, значится, за курятником увидала чудище енто, выдрала из ограды здоровущий тын и побежала догонять!

— Да ты что? Неужто правда аль приснилось? — не поверила третья.

— Чего молчишь, богатырша? — пихнула легонько в бок героиню.

— Правда, — буркнула та, насупившись.

— Да ты что! — еще пуще изумилась третья и платок под отвисшей челюстью покрепче затянула. — И чего?

— А ничаво! — отрезала бесстрашная воительница, — Увидала ирода — так треснуть его захотелось! Да не разобрала, что под руку попалось. Догнала, доковыляла, размахнулася…

— Ну? — в нетерпении поторопили подруги.

— Да жердина ента гнилая оказалась, — хлопнула в расстройстве себя по коленке бабка. — Вот как назло. Пополам сломалась — и все тут! Один звон. А образина в кусты… Только ты откуда про то проведала, ась?

— Буренку доить пошла пораньше. Тут и слышу — несется кто-то, палка какая-то скачет, машет над заборами-кустами. Вот руку на сердце положа, скажу — на тебя первую подумала. Гляжу — и точно ты!

— Вы, сороки-балаболки, не вздумайте только кому рассказать, — пригрозила пальцем героиня. — Народ ежели узнает — на старости лет позору не оберешься. А Прошка-внучек, тот ведь вообще покою не даст. Так и знайте — коль проболтаетесь, не тын возьму, а ухват. Он у меня крепкий, не обломится!

— Ох, боевая стала! Я ж говорю — как есть богатырша!..

— Простите, что вмешиваюсь…

Старушки подскочили, будто ужаленные. Они и не заметили, как к колодцу подошел седобородый старец. Стоял, опершись о клюку, слушал, наклонив голову, — и видать, давно уж слушал!

— Простите, — повторил Серафим Степанович, — вы сказали про звон. А что звенело?

— Ну уж не у меня в голове! — обиженно поджала губы бабка.

Глава 3

Ночью как-то вурдалак

К нам забрался на чердак.

Утром обернулся кошкой —

Сиганул через окошко.

Утром Глафира собрала развешенную по двору сбрую. Звеня бубенцами, спустилась в подпол. Чудеса чудесами, но про домашние хлопоты забывать негоже. Тем более что чудище они ловят только по ночам, так что, пока светит солнышко, надо бы сделать что-нибудь полезное. Например, побелить печку. Все равно стоит холодная — кухарить она бегает к Полине Кондратьевне. А дедушка вернется, увидит белую-красивую — то-то обрадуется! И известку он уж давно припас, все руки не доходили.

В подполе Глафира нашла-таки и ведро с известкой, и вместо кисти старый остриженный веник, который бы давно выбросить, да жалко…

Еле держа тяжелое ведро, Глаша осторожно поднималась по крутой узкой лесенке. Только б не уронить…

— Доброе утро! — закрыл проем черный силуэт.

— А-а! — вскрикнула Глаша и от неожиданности отпустила перекладину. В следующий миг она почувствовала, будто в страшном замедленном сне, как ноша потянула ее назад, она стала падать, пытаясь сохранить равновесие, устоять на кончиках башмачков… Но, схватив ее вскинутую руку, кто-то быстро вытащил ее наверх вместе с ведром.

«Кто-то», конечно, оказался Феликсом. Почему-то Глафира никого другого и не ожидала увидеть.

— Я не помешал? — спросил он. — Ты чем-то занята? Может, я помогу?

В общем-то Глафира была не против. И в итоге ей пришлось сесть на лавку и, подперев кулачком щеку, просто наблюдать и слушать.

Ей не показалось, Феликс действительно был чем-то сильно взволнован. Неумело, но добросовестно размазывая белила по кирпичам, он торопливо принялся рассказывать — о двух минувших ночах, о встречах с итальянцем, о том, как очнулся в колодце и как застал того возле часовни… О чем Глаша и не подозревала. Почти обо всем — кроме разве что нескольких моментов, которых он пока сам себе объяснить не мог…

Выслушав сбивчивое повествование, покивав с серьезным видом и сосредоточенно поддакнув, Глафира в конце спросила:

— Почему ты говоришь об этом мне? Может, тебе стоит рассказать все Серафиму Степановичу? Он старый, умный, наверное, сможет все понять.

— Знаешь, я… — произнес Феликс, остановившись, в задумчивости перекручивая в руках и без того переломанный, перевязанный веревкой черенок веника, — Я думаю, ему это врядли понравится. За несколько дней столько всего странного случилось… Я должен сам понять, что происходит, понимаешь?

— Да я понимаю, — с сомнением протянула Глаша. — Мне и самой интересно.

— Теперь мне уже кажется, следующей ночью может случиться все что угодно, — продолжал Феликс. Выломав несколько прутьев, бросил снежно-белый веник в ведро. — Но если что-то пойдет не так — ты ему обо всем расскажешь, хорошо?

— Ладненько, — пожала плечами Глафира. — Только при условии, что нынче сторожить упыря пойдем вместе. — И не дав возразить хоть словом, прибавила: — Вон там плохо промазал. Открой, пожалуйста, заслонку…

Едва щиток убрали, из недр печи, из сажевой тьмы, выскочило нечто еще более темное и, оттолкнувшись задними ногами, спрыгнуло молнией на пол и унеслось прочь.

— Пробрался все-таки! — воскликнула Глаша. И хлопнув себя по лбу ладонью, вспомнила: — Я ж там пирог рыбный оставила…

На чистой белой стенке остались отчетливые черные следы лап. А на половике посреди комнаты отпечаталась ровная цепочка белых пятнышек.

— Значит, так-с… — вздохнул Серафим Степанович.

На закате старец решил прогуляться по бережку, и Феликс составил ему компанию. Увлекшись разговором, они и не думали обратить внимания на сочные краски, полыхающие на небосводе, на алый шар солнца, прозрачной перезрелой ягодой смородины осторожно опускающийся на чернеющую щетку горизонта.

Серафим Степанович был огорчен — скорее не словами, а настроением, охватившим его помощника. Со вздохом старец опустился на траву, зеленым ковром выстилавшую крутой склон берега. Подобрав длинную тростинку, принялся чертить на тянувшемся у ног песчаном приплеске круги, крестики и стрелки:

— Выходит, разгадать нам надобно четыре, загадки, — рассуждал он, и Феликс, скрестив руки на груди, склонив голову, молча слушал. — Первая загадка… — Он очертил тут же мягко осыпавшийся кружочек. — Про русалок. Откуда они взялись? Зачем людей пугают? Кто сами такие? Вторая задачка… — На песке появился плюсик и еще кружочек. — Что тут за огоньки бродят вокруг да около. У них физическая природа аль нематериальная? По каким причинам появились, чего жаждут для упокоения?

Феликс молча кивал.

— И последние загадки, — продолжал Серафим Степанович, искоса взглянув на помощника, будто воды в рот набравшего. — Про чудище и упыря. Раз ты уверен, что это не один и тот же бес…

— Уверен, — сказал Феликс, — Слишком не похожи следы, большая разница в повадках.

— Тебе виднее, — проговорил старец, стерев ногой и без того осыпавшийся план. — По мне, так в первую очередь надо бы ими заняться, вывести на чистую воду. Огоньки безвредные, сами к людям близко подходить боятся. Русалки— девки, конечно, взбалмошные, но убивать иль калечить, полагаю, никого не станут. Опасности что от тех, что от других столько же, сколь и толку, — пшик один. Ну попугают, поморочат. Тех же нужно приструнить, и побыстрее, пока кто-нибудь не убился по их милости. Выследить для начала, присмотреться — авось и видно станет, как управу найти… А ты что думаешь? Имеешь какие соображения?

Феликс вновь нахмурился:

— У меня были кое-какие мысли. Но вчера я понял, что ошибаюсь. Поэтому, позвольте, я оставлю свое мнение при себе, пока не найду подтверждения.

— Как знаешь, — крякнув, поднялся Серафим Степанович. — Эх, Феликс Тимофеевич, не забыл, поди, как на Рождество всю обитель взбаламутил, вверх дном поднял? А пропажа-то просто в темный уголок завалилась. Только и нужно было сесть и подумать хорошенько. Тогда б истина из кусочков сложилась, будто чашка разбитая, и рисуночек проявился — суть то бишь.

Феликс опустил глаза. Серафим Степанович ворчал не без оснований. Он напомнил ему о том, как полгода назад в монастыре посчитали за кражу обычное недоразумение и поручили со всем разобраться ему, Феликсу. И он взялся за расследование со всей ответственностью, запутав и запугав всех подряд. Но когда из города вернулся Серафим Степанович, то, поговорив со своим горячим, но неопытным помощником, объявил, что пропажа потерялась сама по себе, и утром доказал это у всех на глазах. После братья частенько посмеивались над тем случаем…

Но здесь другое, напомнил себе Феликс. Здесь с видом фокусника ничего из рукава не вытащишь.

— А почему вас, Феликс Тимофеевич, вдруг мальчишки дразнить стали? — прищурился с улыбкой старец, — Да странно так: «синьор-монах насквозь ладаном пропах!» Откуда они слово-то такое взяли — синьор! — подивился он, — Разве в книжках Полины Кондратьевны вычитали? Ух, молодежь грамотная пошла, страх!..

День клонился к закату. Баронесса фон Бреннхольц в волнении ходила по двору — взад-вперед, меряя шагами расстояние от крыльца до угла флигеля. Шелковая шаль сползла с плеч, кисти вместе с подолом платья подметали землю. Мужчины с утра отправились на охоту — недалеко, на болота, пострелять куликов — и должны были возвратиться с минуты на минуту. Только тревожная весть на быстрых мальчишеских ногах их опередила — Артур случайным выстрелом попал в синьора Винченце, пробив плечо. Потому-то Виолетта Германовна и не находила себе места, от беспокойства ожидание тянулось будто вечность…

— Едут! Едут!.. — закричали наконец-то сторожившие на крыше мальчишки.

Баронесса кинулась к воротам.

Вскоре во двор шумной кавалькадой въехали охотники — господа, слуги, егеря, лесничие, — все на конях, с притороченными к седлам трофеями… К слову, дичи настреляли не слишком много: за весь день подбили каких-то пять бекасов да двух тетерок. Но мужчины все равно были счастливы, двор наполнился громким смехом, удалым посвистом, конским ржанием и собачьим лаем.

В общей кутерьме баронесса отыскала глазами итальянца. Он во весь опор пронесся на своем вороном скакуне, у самого крыльца круто осадил, развернулся — и лихо спрыгнул на ступени. Следом потрусила каурая кобыла, с которой мешком сполз Артур. Виолетта Германовна бросилась к ним:

— Синьор Винченце! Вы здоровы? Что произошло?

— Ох, синьора, — покачал он головой. И хлопнул ладонью по крупу лошади, отчего та резво побежала к конюшне. — Право, лучше б я не ехать на эта uccellagione. Вот посмотрите, — сказал он, сняв широкополую шляпу, — весь обгорать, правда? Кожа жечься, лицо красный, si?

— Ах, пустяки, — заверила его баронесса. — Только нос чуток загорел. Я вас потом сметанкой помажу… Но мне сказали, вас ранили?

Винченце как раз облокотился о перила — рукой, перевязанной платком прямо поверх рукава куртки. На белой ткани проступали бурые пятна.

— Да… Ahi, che male!..[38] — вспомнив о ранении, схватился здоровой рукой за плечо, прикрыв ладонью платок. — State tranquilli, non si muore per cosi poco[39]. Пустяки, синьора, не стоит беспокойство из-за простой царапина.

— Матушка, я не нарочно! — подскочил Артур Генрихович. — Ружье из рук само вывернулось!..

— Еще бы ты нарочно! — прикрикнула на сына Виолетта Германовна. — Хорош охотник… Идемте скорее в дом, синьор Винченце, нужно немедля осмотреть рану. Я вас сама перевяжу…

— In nessun caso! Grazie[40], синьора, но нет. Я сам справиться, не тревожьтесь, — вежливо, но твердо отрезал итальянец.

Виолетта Германовна поохала, но уже знала, что настаивать бесполезно. Итальянец ушел в дом, а за его спиной хозяйка наградила наследника материнским подзатыльником.

Винчение чувствовал себя совершенно измотанным. Будто малое него бессонной ночи, целого дня бессмысленного хождения по болоту, тряски в седле и порции дроби в руку — так еще и от хозяйкиных забот теперь отбивайся. Все тело ныло, кажется, он насквозь пропах болотной тиной и лошадиным потом… Позвав лакея, он потребовал себе ванну. Горячую.

Где-то через час он ее получил — слуги приволокли и поставили посреди спальни, прямо на ковер, громадную овальную бадью. Горничная поверх досок постелила простыню и стала таскать воду — кипяток с кухни и ледяные ведра из колодца. Винченце наблюдал за приготовлениями, тоскливо уперев подбородок в сцепленные ладони, сидя на подоконнике между горшком с отвратительно вонючей геранью и вазой с оранжерейными розами. Ему положительно не нравилась деревенская жизнь — и эта, с позволения сказать, «ванна» в особенности. Но выбора не было: от воспоминания о местной бане Винченце передернуло.

Ужин был готов. И баронесса попросила господина Антипова подняться наверх, проведать итальянца и позвать к столу. Управляющий, конечно, не мог отказать хозяйке в подобной малости, хотя бегать вверх-вниз по лестницам не входило в его обязанности, то была скорее участь дворни…

Под дверью Игорь Сидорович застал молоденькую горничную. Застиг он девицу в согбенной позе — отставив обтянутую юбкой филейную часть в коридор, нос сунув в приотворенную щель.

— Позволь-ка! — сказал управляющий — и девица мигом разогнулась, прижав к пышной груди кувшин с остывающей водой.

— Что тебе здесь? — строго осведомился Игорь Сидорович.

— Вота, — сказала девица. — Синьору несу, тепленькой добавить.

— Давай сюда. И иди, займись делом! — Антипов забрал кувшин, невзирая на попытки горничной оказать сопротивление.

Полагая себя окончательно униженным, с кувшином в руках, управляющий вошел в комнату и тихо притворил за собой дверь.

В темноте коридора горничная показала ему вслед длинный язык и, резко развернувшись, удалилась. Правда, недалеко.

Игорь Сидорович неслышной лисьей походкой пересек комнату, встал перед ванной, не зная, куда б пристроить злополучный кувшин.

Синьор Винченце спал, уронив голову на покрытый углом простыни бортик. После утомительного дня теплая вода его совершенно сморила.

В комнате было сумрачно. Из окон лилась синева вечера. Опасаясь потревожить покой гостя, слуги еще не зажигали здесь свечей.

Антипов криво усмехнулся — несколько косых взглядов, и ему стало ясно, почему горничная была готова дежурить под замочной скважиной. Что тут превозносимые мраморные Аполлоны, эти коренастые коротышки с их короткими ногами, широкими спинами и орлиными носами… О подобном рельефе на животе он не мечтал даже во времена юности, не то что теперь. А густые локоны даже в мыслях сравнивать обидно. И как он только сумел с такими плечами влезть в старое платье хозяйки?..

Руки итальянца, в сумраке отливающие мертвенно бледной синевой, свободно лежали на бортике. Повязка из платка намокла и с раненого плеча съехала на локоть… Игорь Сидорович нахмурился: на коже не было и следа случившегося — ни раны, ни царапины, ни шрама. Совершенно гладко. Но ведь он сам, собственными глазами видел, как добрый заряд дроби угодил в это самое место. Видел дыру на рукаве и расползшееся алое пятно.

Антипов невольно протянул руку… Но запястье перехватили холодные, будто каменные, пальцы.

— Che vuole?[41]— спросил итальянец, сверкнув глазами из-под спутанных прядей волос.

Антипов вздрогнул. Но вновь мгновенно принял невозмутимый вид.

— Кажется, вы задремали, — сказал он, поставив наконец кувшин на пол. — Видно, охота вас слишком утомила.

Винченце смотрел на него, не пошевельнувшись.

— Ужин готов, — продолжал управляющий, отойдя к окну. — Виолетта Германовна спрашивает, спуститесь ли вы к столу, или же рана не позволит и вы предпочтете лечь в постель? Тогда я сделаю распоряжение…

— Подайте полотенце, — сказал Винченце. — И передайте баронессе, я буду через минуту.

Взяв протянутое полотенце, он не двинулся, не шелохнулся, не спуская холодных, точно голубой лед, глаз со стоявшего перед ним управляющего. Тот замешкался, чувствуя себя будто пригвожденным этим взглядом к полу.

— Через две минуты, — уронил Винченце.

— Простите, — опомнившись, кивнул Антипов и поспешно вышел.

Только хлопнула дверь, портьеры на входе в смежную комнату чуть раздвинулись, показалось заинтересованное личико горничной. Винченце, устало закрыв глаза ладонью, сказал:

— Поди сюда, ragazza! — Проведя мокрой рукой по взлохмаченным волосам, сладко зевнул. Заметив на локте завязанный и уже забытый платок, добавил: — И приготовь свежую рубашку…

Глава 4

Домовой напек блинов,

Со сметаной, с медом —

Пригласил лесовиков

Обсудить погоду.

Нынешней ночью было решено выследить чудище. Видели его чаще всего на западном конце деревни, а коли с той стороны он появлялся, то там и нужно сторожить. Глафиру, которая заявила о своем желании непременно участвовать в поимке супостата и которую переубедить было невозможно, определили в помощь Серафиму Степановичу, присматривать за восточной частью селения. Туда чудище пока что еще не добиралось, но девушке на это указывать не стали.

С самого края стояла кузница с примыкавшим домом, амбаром и прочим хозяйством. Дальше тянулся неухоженный, почти сплошь заросший бурьяном огород. И уж совсем на отшибе, через луговину поставлен сарай с сеновалом на чердаке. Между кузницей и сараем пролегал неглубокий овражек, поросший молодым ельником, откуда просматривались и околица, и тропка, идущая в деревню через лес от соседнего села. Феликс еще засветло наметил здесь удобную засаду, чтоб потом в сгустившихся сумерках долго не плутать, не пересчитывать в ельничке шишки…

Ожидание грозило растянуться на всю ночь. Феликс, хоть заранее запасся терпением и плотно поужинал, начал было думать, что все зря. Похоже, чудище утомилось и, именно в эту ночь решив отоспаться, завалилось в свою берлогу. И вообще, возможно, не захочет показываться на свет божий еще неделю.

Несмотря на позднее время, вокруг было видно хорошо, даже четко: синие луга, синие деревья, синее небо и черные ели. Только изредка набегала легкая тень — заметно пополневший месяц затуманивала прозрачная жемчужная дымка, клочками, призраками облаков стелющаяся по небу. С вышины поблескивали алмазной россыпью звезды.

Феликс вздрогнул — в ветвях над головой вдруг зашуршала, завозилась ворона, сорвалась, надсадно каркая, рассекла синеву. Глядя вслед птице, Феликс не сразу заметил на тропинке человека. Он приближался неторопливо, как будто прогуливаясь. Однако и моргнуть не успел — а тот уж совсем рядом, тоже провожает взглядом ворону. Феликс впился глазами в итальянца, шагающего с беспечным видом дачника. Вот как — ждал чудовище, а явился этот красавец? Направляется в деревню. Что ему опять там надо?

Пока подозрительный итальянец не скрылся из виду, Феликс едва ль не просверлил взглядом ему дыру меж лопаток. Он собирался пропустить его, выждать немного и незаметно двинуться следом. Но не успел.

— Che notte magnifica![42] — приветствовал его Винченце, пробираясь меж пушистых елочек, — Рад вас снова видеть!

— Не может быть! — сложив на груди руки, сказал Феликс, — Это вы? Какая неожиданная встреча!

— Неожиданная? Niente affatto[43]. Почему-то нас с вами по ночам тянет оказаться в одном и том же месте. Вы не заметили? И мне кажется, что виной тому не простая случайность, а какая-то таинственная закономерность.

— Интересно какая?

— Почем мне знать? — пожал он плечами. — Кстати, мы еще с вами толокном не познакомились.

— Толком.

— Угу. Синьор Феникс, если не ошибаюсь?

— Феликс.

— Неважно. Маркиз Винченце ди Ронанни, к вашим услугам, — представился он, по-гусарски щелкнув каблуками и кивнув. — Sono lieto di fare la sua conoscenza[44].

Феликс задумался — что он должен на это ответить? Сердечно рад знакомству? Впрочем, маркизу не требовалось никакого ответа.

— Позвольте полюбопытствовать, — продолжал он, — что вы здесь делаете в столь непросвещенный час?

— Жду кое-кого.

— А, романтическое свидание?

— Нет, что вы. Но уже подозреваю, что вряд ли увижу сегодня эту особу.

— В таком случае разрешите составить вам компанию? Я, собственно, просто гулял. Чудесная ночь, не правда ли? В воздухе такая свежесть, травы буквенно кровоточат медом! — мечтательно произнес он.

— Сочатся, — поежившись, поправил Феликс.

— Простите, видимо я все-таки еще не вполне переварил ваш язык.

— Усвоил.

— Вы видели, вечером был бесподобный закат! Какие окраски, какие оттенки! Если б я был живописцем, то непременно отправился на пленэр писать этюды. Жаль, что скоро начнутся грозы.

— Но вы ведь не любите жару? — заметил Феликс.

— Да, но когда поливают сверху, мне тоже не нравится.

Феликс откровенно подозрительно поглядывал на странного собеседника. Учтивая беседа о погоде? Что дальше идет по правилам этикета — разговор про здоровье, детей и домашних животных?

— Я слышал, в ваших краях чудовище завелось? — поинтересовался маркиз таким тоном, будто речь шла о все той же погоде. — Уж не ему ли вы назначили здесь рандеву?

— Признаться, да, — насторожился Феликс — куда он клонит?

— Как интересно! — восхитился Винченце, и даже глаза заблестели во мраке. — А в вашей провинции оказалось не так скучно, как можно было бы ожидать. Таких оригинальных развлечений во всей Европе не сыскать. Русалки, а теперь еще и чудовища!.. Fra le altre cose[45], это не оно сейчас там идет?

— Где? — встрепенулся Феликс.

— Да вон там, у тех милых березок.

Феликс не поверил собственным глазам: действительно, возле светящихся в темноте стволов стройных берез шел кто-то, чей весьма своеобразный облик, известный со слов очевидцев, не узнать было трудно даже ночью. Почему-то появление долгожданного чудища Феликса очень удивило. Он посмотрел на маркиза, снова перевел взгляд на маячившего вдалеке монстра…

— Ну что, будем ловить? — азартно спросил Винченце, — Benissimo! Тогда вы, Феникс, заходите справа, а я постараюсь отрезать ему путь к деревне.

Не дожидаясь согласия, маркиз исчез. Когда Феликс оказался у березок, чудовища там, разумеется, уже не было. Куда оно делось, он не видел…

— Не стойте телеграфом! — прошипел, появившись у него за спиной, Винченце, — Вас за версту видно, пригнитесь! Оно нас заметило и ушло к реке, — продолжил он. — Последуем за ним?

Феликс кивнул.

— Погодите! — остановил его Винченце. — Один вопрос! У вас есть оружие?

— Нет…

— Понятно. Будем брать живьем. Аркан, лассо? Веревка? Заманим в ловушку?

— Нужно узнать, где оно прячется, откуда приходит…

— Tutto, chiaro[46],— протянул маркиз. — Тогда тихо!

Винченце пошел впереди. Как всегда, двигался уверенно и бесшумно, словно не один год провел в этих местах. Феликс едва поспевал за ним, торопясь и, конечно, то и дело спотыкаясь.

— Да что с вами такое? — остановился наконец недовольный Винченце. — Идите за мной, здесь же тартинка! А лучше дайте руку…

Однако тропинка, которую итальянец не нарочно перекрестил в закуску, скоро пропала среди высокой травы. Чудище, по словам маркиза, свернуло в перелесок. Как нарочно.

Самооценка Феликса была растоптана. Холодная рука крепко сжимала его ладонь. Но двигались они слишком быстро, почти бежали — а в одиночку преследовать с подобной скоростью неуловимого монстра по ночному лесу он бы не смог. Только в глубине души шевелилось смутное сомнение — не очнется ли он утром в еще одном колодце, но уже где-нибудь в глухой чаще и без возможности выбраться…

После сумрачной рощи широкий луг показался точно дневным светом залитым. И месяц из дымки выплыл.

Легонько толкнув плечом, Винченце указал на черневшую на другом краю луга низкую постройку.

— Оно там, — шепнул он.

Феликс и сам уже заметил длинную неуклюжую фигурку, юркнувшую куда-то между домом и пристройкой. Приблизившись, поспешили укрыться в тени; крадучись подобрались к проему, где скрылся монстр.

— Здесь кто-то живет, — шепотом сообщил Винченце, — Спят.

Вот только за соблюдение тишины беспокоиться не пришлось — из пристройки разнесся жуткий грохот, словно из-под крыши посыпались пустые ведра и горшки. Истерически закудахтали куры, залаяла собака.

В доме тоже послышался шум, и через секунду на двор выбежал полуодетый человек с ружьем. И с криком, матерным и недвусмысленно угрожающим.

— Ой, что-то мне здесь не нравится, — сказал Винченце и потянул за собой Феликса.

Чудище, похоже, затаилось в курятнике. А злой разбуженный мужик, услыхав шорох, выскочил на луг — и заругался еще пуще прежнего. А вспомнив про ружье, еще и палить начал.

— Разбегаемся! — крикнул Винченце. — Ты — туда, я — туда.

Пальнув два раза — и к счастью, промазав, — мужик громогласно облегчил душу крепким выражением и пошел досыпать.

— А ведь я его знаю! — радостно воскликнул Винченце, когда они встретились на опушке. Точнее, маркиз по своему обыкновению возник из темноты перед Феликсом. — Это ведь леший господина барона. Мы сегодня охотились вместе.

— Лесник, — машинально поправил Феликс. — Пока мы его отвлекали, этот гад наверняка уже сбежал.

— Согласен, — кивнул Винченце, — обидно. Но зато было весело.

К деревне возвращались другой дорогой. На этот раз путь выбирал Феликс — маркиз с радостью предоставил ему это право, заявив, что совершенно не ориентируется в незнакомой местности. Следить же за кем-нибудь — это совсем другое дело…

В итоге они все же вышли к реке.

— …Ботаника, понимаете ли, это увлекательнейшая наука! — убежденно говорил Винченце. Не задумываясь, он перемахнул через изгородь, пересекавшую луг от берега до самого дальнего леса. Феликс прыгать не стал, просто поднырнул между жердями. — Растения — удивительные существа. Совершенно невзрачная с виду травка может хранить в себе много секретов, некоторые из них человечество сумело разгадать еще в древние времена. Но гораздо больше тайн — ценных и чрезвычайно важных — эти молчаливые создания не доверят никому. Уверен, никто и никогда не сумеет раскрыть все свойства, все возможности, сосредоточенные хотя бы в одном цветке. Представляете, Феникс, трав с одного этого пастбища хватит, чтоб создать эликсир бессмертия! Проблема только в том, что никто не знает рецепта, способа и пропорций ингредиентов. На изучение одного только листочка можно потратить целую человеческую жизнь… — задумчиво закончил он, уставившись на мимоходом сорванную былинку.

Феликс наконец сообразил. Они действительно оказались на пастбище. Впереди за овражком расположилось стадо, вероятно, из соседнего поместья. Коровы лежали в траве, подобрав под себя ноги, дремали, лениво жуя жвачку. А вот бык, издалека заметив приближающихся чужаков, поднялся во весь могучий рост и настороженно развернул в их сторону изящно изогнутые рога.

— Какой красивый! — восхитился Винченце. — Какая стать, какая мощь! Породистый, дорогой, наверное. А вы когда-нибудь замечали, синьор Феникс, какие длинные ресницы, какой томный взгляд у молодых телочек?

Дорогой бык английской породы, посчитав, что двое незнакомцев переступили невидимую границу суверенной территории и явно угрожают его многочисленным супругам, наклонил кучерявую голову, запыхтел, раздувая ноздри, и стал рыть копытом землю.

— А он ревнивый, прямо как один мой знакомый персидский султан, — сделал вывод маркиз.

Феликс быстро оглянулся — они оказались посреди открытого пространства, точно как на ладони.

— Синьор Феникс, а вы когда-нибудь бывали на корриде? — не ко времени в маркизе проснулось любопытство.

Начало светать. Глафира, так и не дождавшись появления на вверенном ей участке чудовища, пожелала спокойной ночи дремлющему Серафиму Степановичу и отправилась домой. Скоро пастух пойдет собирать стадо, надо будет подоить и выгнать буренку к рогатым подругам. А еще покормить поросенка, кур с цыплятами, Гектора с Василием. Полить, прополоть огород, собрать огурчики и вредных жуков… В общем, так ей сегодня и не поспать.

Протирая глаза, Глаша принялась бегать по двору туда-сюда, с головой погрузилась в хлопоты. Споткнулась о вознамерившегося потереться о ноги кота. Окатила из подойника молоком петуха. Собрала яйца и, осторожно держа перед собой полное лукошко, понесла в дом.

— Доброе утро, Глафира!

Услышав голос Феликса, девушка обернулась к калитке — и содрогнулась. Верхние яйца свалились и с сочным чмоканьем упали на дорожку. Не растерявшись, подбежал Гектор, мотая хвостом, принялся собирать с земли растекающиеся желтки.

Глафира остолбенела и потеряла дар речи. Она просто моргала и не могла предупредить Феликса, что у него за спиной стоит вампир.

— Buon giorno, signorina! — с улыбкой приветствовал девушку Винченце.

— Здрасьте… — пролепетала Глаша.

Но через несколько минут она уж вполне пришла в себя.

— Да что ж мы тут разговариваем, — засуетилась она. — Милости прошу, заходите в дом! Может, проголодались? Всю ночь на свежем воздухе! У меня как раз самовар готов. И пироги есть — с капустой, с кашей, яичками…

— Не могу отказаться, — сказал Винченце.

С девушки он не спускал восхищенного взгляда, отчего та неожиданно просияла и зарумянилась, украдкой смущенно глянув на Феликса.

В растерянности Глафира выставила на стол все, что под руку попалось, без разбору: малосольные огурцы, маринованные грибочки, кувшин кваса, горшочек сметаны, моченые яблоки, малиновое варенье — и много чего еще. Едва про пироги-то с чаем не забыла. Под внимательным взглядом хозяйки нежданному гостю многое из этого изобилия пришлось отведать. Но кстати, восторг по поводу земляничных пирожков выглядел очень даже искренним.

— Выходит, не получилось выследить чудище, — огорчилась Глаша. — Феликс Тимофеевич, налить еше чайку?

— Сбежал, — развел руками Винченце. Кот сразу же забрался к нему на колени и вот уж полчаса лежал, громким урчанием заглушая разговор. — Но не беспокойтесь, синьорина, мы его обязательно поймаем. Я уехать не смогу, пока не узнаю, что это за чудо природы.

— С одним чудом вы уже успели познакомиться, — сказала Глаша, — с русалками.

— О да! — кивнул Винченце. — Это лето выдалось у меня на редкость занимательным.

От всей этой вежливости, а еще больше от красноречивых взглядов, которыми щедро одаривали друг друга эти воркующие голубки, у Феликса пропал аппетит.

— Прошу простить, что я тогда, при нашей первой встрече, так вас напугал.

— Ну что вы, это я должна извиниться, — совсем смутилась Глаша. — Я вела себя как полная… Ну в общем, не подумала. И представила себе бог знает что…

— А чем вы там занимались? — спросил Винченце, словно не замечая пылающих, как солнце, ушей девушки. — Какой-то таинственный обряд? Я такого никогда не видел.

— Так, глупости, пустое, — пробормотала она. — На жениха гадала, — добавила-таки, но едва слышно.

— А, — кивнул Винченце. — О подобных обычаях я кое-что слышал. Синьорина, вы увлекаетесь сверхъестественными вещами? Я вижу, у вас великолепная библиотека на эту тему.

— Весьма занимательное чтение, — вставил Феликс.

Винченце с жалостью взглянул на вновь потерявшую голос девушку.

— К сожалению, мне пора, — сказал он, вставая и перекладывая разнежившегося кота на лавку. — Spero di rivederci[47].

— Я провожу, — вызвался Феликс.

Из-за леса по небосклону протянулись золотые лучи, точно веер. Винченце прибавил шагу. Но теперь Феликс не нуждался в помощи и не собирался отставать. Заросшую ложбину они миновали молча, думая каждый о своем.

Выбравшись на пригорок, поросший ромашками и яркими лютиками, вспугнули стайку бабочек. Крылатые красавицы закружились в воздухе, точно подхваченные ветерком белые лепестки яблоневого цвета, разве падать вниз не спешили.

— Вы только полюбуйтесь, Феникс! — воскликнул Винченце — и уже специально потревожил, поднял в воздух еще мириады насекомых. — Посмотрите, какая красота, ведь правда?

Феликс тоже запрокинул голову. В вышине порхало живым облаком несчетное количество бабочек. Множество поднялось так высоко, что попали в лучи восходящего солнца, вспыхивая ослепительным светом на фоне чистого, густо-голубого неба.

— Бабочки боярышницы, как вы их называете. И кто подумает, что эти прекрасные создания, — сказал Винченце, — способны устроить настоящее бедствие! Да еще при этом людей до безумия напугают.

— Как это возможно? — не поверил Феликс.

— Такова их природа, — усмехнулся маркиз. — И винить их в этом нельзя. Сейчас, когда они так прекрасны, бабочки порхают по садам и откладывают на листве деревьев яйца, отмечая каждое капелькой своей крови. Скоро погода переменится, и в первую же грозу ливень смоет эти капельки.

И если под таким деревом от дождя спрячется человек — а именно так и случится, — то одежда его окрасится алым, и он будет уверен, что боги на него отчего-то прогневались. Самое смешное, что он окажется прав! Из яиц вылупятся гусеницы и сожрут весь урожай несчастного.

— Невероятно, — сказал Феликс.

— Скоро вы в этом лично убедитесь, — пожал плечами Винченце. — Дальше я дорогу найду сам, grazie.

Когда Феликс вернулся, то застал Глафиру весело, точно эти самые бабочки, порхающей по дому.

— Как я могла такое о нем подумать? — воскликнула она в воодушевлении. — Скажите, Феликс, как я могла посчитать его вампиром?!

— А теперь не считаете?

— Что вы такое говорите! — замахала на него руками Глаша, — У нас же теперь столько доказательств! Смотрите, — стала она перечислять, загибая пальцы, — сейчас уж утро, а он и не думал прятаться…

— Я проводил его до леса, — перебил Феликс, — а там, если понадобится, можно найти где укрыться и переждать день.

Глаша фыркнула на его предположение и продолжила:

— Он вошел в дом, несмотря на это, — и указала на красный угол.

— Но ты сама его пригласила, — возразил он. — Добровольно. А такое приглашение для них много значит.

— Он ел! — торжествовала девушка. — А всем ведь известно, что вампиры ничего не едят, кроме живой крови. А еще он не отказался попробовать это! — и она вручила Феликсу блюдо с мочеными яблоками. На дне между сморщенными плодами лежали дольки чеснока.

— Маринованный, — сказал Феликс.

— Ну и что! — отрезала Глафира. — А это чем, по-твоему, пахнет? — и сунула под нос тарелку малосольных огурцов. Пахло опять-таки чесноком.

— Хорошо, — не сдавался Феликс. — Но это ему не мешает оказаться сумасшедшим, буйно помешанным лунатиком, который превращается по ночам в неуправляемое чудо…

— Кстати о чудовищах! — вспомнила Глаша. — Ты же сам видел одновременно обоих — и его, и чудище. Они похожи? Мог он оказаться в двух местах разом? То-то и оно! Зря мы его подозревали. Во всем виновата одна эта страшная образина.

— Скажи просто, что он тебе понравился, — проворчал Феликс.

— Вот еще! — возмутилась Глаша. — Да, понравился. Он красивый, богатый, дворянин, иностранец. На моем месте любая бросилась бы ему на шею!

— Как бы он сам не бросился бы кому на шею, — вздохнул Феликс. И вышел, тихо притворив за собой дверь.

Глафира надула губы, грустно посмотрела из-за занавесочки ему вслед, покачала головой. На всякий случай решила отравить себе кровь, набив полный рот маринованным чесноком.

Не обращая внимания на все ярче сияющее утро, Винченце решил ненадолго задержаться в лесу. Он остановился возле ручейка, жизнерадостно несущего свои хрустальные воды меж сизых от мха кочек и камней. Быстро произведя какие-то таинственные манипуляции, низко наклонился к самой воде.

— Вик Ронан, это ты? — глухо донеслось со дна.

— Я, милорд, кто ж еще, — ответил Винченце.

— Где ты сейчас? — продолжал вопрошать ручей низким мужским голосом. — Я тебя почти не вижу, все расплывается, колышется. И звук плохой, какой-то журчание странное.

— Мне вас тоже не видно, сэр. Зато здесь нас никто не подслушает.

— Ты наконец нашел свой клад? — с надеждой спросил ручей.

— Не-а, милорд.

— Ты отыскал чертову траву? — поинтересовался, теперь с угрозой.

— Не-а, милорд.

— Какого же черта ты собирался мне докладывать?

— Я тут кое-что получше обнаружил, — таинственно заявил Винченце. — Я думаю, вашей светлости понравится.

— Мне плевать, что ты думаешь!! — взревело со дна, и вода заклокотала, зашипела поднявшимися пузырями. — Мне нужен этот чертов эликсир! И немедленно! Ты и так потратил чертову уйму денег и времени на эти свои чертовы каникулы — а толку как от.!!

— Но, милорд, — обиделся маркиз. — Я и так делаю все возможное! Полагаете, это так просто — найти траву среди травы? Это вам не иголку в стоге сена отыскать — каплю в океане!

— При чем здесь океан? Какое сено?! — заорал «ручей», плеснув ледяной ключевой водицей в лицо, — Я тебя не за сеном посылал, а за чертовым зельем!!.. Все, молчи. Слушать ничего не желаю. Все твои оправдания я знаю наперечет. Учти, через девять дней я сам, лично приеду за тобой. И если к тому времени ты не добудешь проклятое снадобье, я собственными руками спущу под землю всю твою деревню, вскипячу речку вместе с озерами, подниму все берега по камушку, по песчинке на воздух, разберу леса по щепочке, по листочку…

— Я уже понял, милорд! — заверил разбушевавшегося хозяина Винченце, не слушая продолжения тирадыю— Будьте уверены, скоро предъявлю результат на золотом блюдечке. Отменного качества. Я не я буду, если не оправдаю ваше доверие.

— Будто я тебя тысячу лет не знаю… — хмыкнул «ручей» с большим сомнением в голосе.

Вода плавно успокоилась, перестала бить белым ключом, прояснилось устланное палой листвой каменистое дно. Винченце вздохнул, пригладил пятерней выбившиеся из хвоста волосы. Поднявшись с корточек, отряхнул колени, незаметно огляделся по сторонам — на всякий случай, скорее по привычке, чем из необходимости. Никого, можно спокойно уйти.

Глава 5

Русалка полюбила

Красавца-колдуна —

А он на ведьме страшной

Давно уже женат!

Бедной водянице

Впору утопиться…

Наступившее утро принесло две важные находки. Первую Феликс сделал самостоятельно. Вернувшись к тем самым березкам, где давеча бродило чудовище, и тщательно все осмотрев, он обнаружил множество любопытных вещей. Очень четко отпечатавшиеся в мягкой земле, своеобразные следы чудища. Клочок черной шерсти, повисший на сучке. И вырытая в низинке яма, которую прикрывал сколоченный из досок щит, для неприметности сверху засыпанный хворостом и прошлогодней листвой. В этом странном погребе также нашлись следы лап чудища — но ничего больше. Яма оказалась пуста, если не считать рассыпанных в углу на земле угольков. Но старых кострищ поблизости Феликс не заметил.

Вторая находка этого утра была не менее странной. И подивиться на нее собралась едва ль не вся деревня. В дальнем конце чьего-то сада, под раскидистой вишней, во всю длину развалилась большая свинья.

— Боров, — перешептывались в народе.

— Хряк.

— Помер?

— Сдох.

— Ну и туша!

— Да, жирного откормили.

— Жалко, скотина хорошая.

— Да что случилось?

— Не видишь? Загривок в кровище и две дыры за ухом.

— Упырь покусал, как есть.

— Ужасть-то!..

— А розовенький какой был, хорошенький. Пудов сала этак…

— Полно вам городить! Нешто не видите — бока ходют! Дышит, знать, не помер совсем-то.

— А ведь и правда, гляньте-ка! Ишь, еще и храпит.

— Да это он вишни пьяной обожрался, вот и дрыхнет!

— Слава те господи… Дайте ему пинка кто-нибудь!

Столь бесцеремонно разбуженный, зверь вскочил на ноги и, ничего не соображая, пустился во все копыта — прямо на толпу. Народ шустро расступился, и зверь, ломая посадки и ограждения, удрал.

— А чей же он был? — спохватились.

— Мой, — грустно подал кто-то голос.

— Ну со свиньей почти все ясно, — произнес Серафим Степанович несколько позже, после чаепития. — Захотел полакомиться, полез в чужой сад, наелся палой вишни. Ягоды от жары испортились, забродили. Поросенок спьянился и тут же улегся спать. Кровь на загривке — это, скорей всего, все тот же вишневый сок.

— А дыры? — напомнил Феликс.

— Мог случайно напороться на острые ветки, — предположила Глаша мимоходом — она помогала Полине Кондратьевне убирать со стола.

— Непохоже, — сказал Феликс, поставив чашку и взяв из блюда с пирожками большую двузубую вилку.

В задумчивости покрутил ее в руках, сделал движение, будто с силой протыкает воздух. Смерил пальцами расстояние между зубцами. Совпадало идеально.

— Ты хочешь сказать, будто кто-то, — решил внимательно наблюдавший за действиями помощника старец, — шел себе по саду, увидел валяющуюся под деревом свинью и захотел ее попробовать на вкус. Достал из кармана вилку и просто ткнул?

— Боров был пьян и ничего не почувствовал, — усмехнулся Феликс.

— Чепуха какая! — нахмурилась подошедшая Полина Кондратьевна. — Кому это могло взбрести в голову? И зачем?

— Чудищу-вампиру, — сказала Глаша.

— Сумасшедшему лунатику, — парировал Феликс.

Глаша опять надула губы.

Следующей ночью на русалочьем берегу вновь горел костер. Искры взвивались в синюю высь, нимфы в невесомых одеждах кружились хороводом. От мельтешения девичьих ножек вокруг огня, от звонкого смеха у Винченце разболелась голова. Он вообще сегодня был не в духе и уже жалел, что позволил баронету уговорить себя сюда прийти. Сам баронет, впрочем, теперь тоже пребывал не в восторге от собственной настойчивости — сидел надутый, как индюк, ни слова впопад не сказал. А все потому, что прекрасная госпожа русалок глаз с итальянца не сводила, все только с ним говорила, а на бедного баронета внимания не обращала. В другой бы раз Винченце подобная ситуация позабавила: с одной стороны, ревнующий юнец, а другой — льнущая, точно тенета, девица. Но почему-то сегодня это его раздражало.

Устав петь и плясать, русалки взялись играть в салочки. Со смехом подняв упирающегося Артура и завязав ему глаза шелковым платком, заставили водить.

Наблюдая за неуклюжими передвижениями «ослепленного» приятеля по лужку, попытками поймать, широко растопырив руки, визжащих, хохочущих ундин, Винченце ощутил щекой, точнее ухом, жаркое дыхание. Посчитав, что они остались наедине, юная хозяйка озера придвинулась вплотную и затуманенными очами принялась разглядывать точеный профиль итальянца, заодно обжигая горячими вздохами. Он чуть отодвинулся, смерив красавицу взглядом. Она растолковала этот взгляд по-своему и придвинулась опять. Даже сквозь ткань одежды он кожей чувствовал жар, исходящий от прислонившегося бедра. Отступать дальше было некуда — ствол мореного дуба, на котором они расположились, кончался резко и весьма колючими щепками.

— Синьорина, от ваша настойчивость я рисковать упасть, — тихо сказал он, пытаясь отыскать проблеск здравомыслия в бездонных бирюзовых глазах.

— Я сама готова упасть! — сообщила она глубоким голосом. — Упасть в ваши объятия… Подхватите? — почти умоляюще добавила она.

— Боюсь, не удержу, — усмехнулся Винченце.

От его улыбки русалка совершенно потеряла голову — закатив глаза, сложила губки бантиком, подалась вперед. Винченце успел ее остановить, взяв круглое личико в ладони, чуть отстранился. Русалка удивленно распахнула глаза. Он быстро положил руку ей на лоб, поцокал языком, покачал головой:

— Плохо, синьорина, нехорошо, — сказал он. — У вас температура, жар. Видимо, вы простуживаться.

И вздохнул:

— Немудрено, хоть лето, а вы такой тонкий сорочка носиться. Нехорошо. Вам надо в постель полежать, горячий молоко попить. Non son cose dascherzare![48] И вот еще… — Он снял с головы опешившей ундины пышный венок и вытащил из него пучок лесных трав: — И вот эту флору советую позаваривать. Полезно для организма.

Его слова услышали оказавшиеся поблизости нимфы, не на шутку встревожились и, тоже пощупав лоб госпожи, пришли в ужас.

— Батюшки светы! — всплеснула руками толстенькая, — А то и впрямь занедужит?! Да что ж нам барин-то скажет?..

Заслышав тревожную весть, остальные русалки бросили игры и столпились вокруг разом помрачневшей хозяйки. Наперебой стали предлагать разные меры и способы лечения, нимало не заботясь спросить саму виновницу переполоха, отчего да по какой причине она так раскраснелась.

Покинутый посреди лужка Артур стянул с глаз повязку, тщетно пытаясь что-то разобрать в поднявшемся гомоне.

Пряча улыбку, Винченце незаметно отступил в тень.

Но девушкам все же удалось прийти к общему решению. Слабо сопротивляющуюся госпожу усадили в лодку и спешно отчалили. Что не мешало бы попрощаться, спохватились уже на воде.

Помахав уплывающим вдаль нимфам, Винченце повернулся к приятел ю. Тот стоял в растерянности, не догадываясь опустить руку.

— Пожалуй, нам тоже пора домой, — притворно зевнув, заявил итальянец.

Уловка удалась, баронет тут же начал тоже зевать во весь рот, хоть секунду назад о сне и не помышлял.

— А с ней ничего серье-о-о-озного? — выговорил он через силу.

— Думаю, все обходиться, — кивнул Винченце. — Пару ночей дома посидит и переправится.

Пара ночей Артуру показалась вечностью. С тоской оглянувшись на озеро и печально вздохнув, побрел к дожидавшимся под деревьями лошадям.

В удручающем молчании они выехали на тропу. Пару раз Артур хотел было заговорить, но вспоминал что-то и, нахмурясь, закрывал рот. У его приятеля эти душевные страдания вызывали лишь усмешку.

Однако полночь едва минула, и возвращаться в усадьбу было, пожалуй, рановато.

— О, Dio mio! — вскричал вдруг Винченце, спрыгнув с лошади, буквально припав к земле в двух шагах от тропинки.

— Что такое? — воскликнул в испуге Артур, осадив от неожиданности вставшего на дыбы коня.

— Это же Rumex hydrolapathum![49] — с благоговением выдохнул Винченце, рухнувший на колени перед невзрачным растением.

— Тьфу ты! — плюнул баронет с облегчением. — Я-то думал, ты с лошади свалился. Ну и что это за гидра с лопатой? Дорогая?

— Ужасно! — кивнул Винченце. — Раньше на черный рынок в Персия за один корень давать три шкура леопард. Но выкапывать из земли это нельзя! Это крайне редкий трава, ты понимать? Это почти не остаться в мир! Почти все вытоптать…

Артур слез с лошади, подошел, присел рядом на корточки. Внимательно, с уважением посмотрел на щавель. Правда, ничего особенно замечательного не заметил. Тем более луна скрылась за облаком, и видно было, скажем прямо, не очень.

— Вроде бы такой травы везде полно, — с сомнением изрек наконец баронет.

— Non? Vero! Не говори так! — оскорбился Винченце, — Вот видишь эту розетку листьев? Только у hydrolapathum они такой формы. А форма черешков! Ты где-нибудь встречал подобные?..

Артур скис. Он уже знал на личном опыте, что о своем любимом гербарии приятель может петь соловьем хоть круглые сутки.

— Ну раз его сорвать нельзя, поехали домой, — сказал он, улучив паузу в ботанической лекции. — Или до утра любоваться будем?

— Посмотри на эти метелки соцветия. На рассвет они распахиваться, — мечтательно произнес Винченце. — Я хочу очевидствовать этот редкий зрелище.

Что приятель и вправду собирается весь остаток ночи просидеть над получахлой травой, разглядывая мелкие, не блещущие изысканной красотой зеленоватые цветочки, баронет ничуть не усомнился. Составлять компанию в подобном скучнейшем занятии ему совсем не хотелось, потому он легко согласился отправиться домой, оставив друга наслаждаться чудесами природы в одиночестве.

Едва поступь копыт стихла за стеной деревьев, Винченце, как есть, с колен на четвереньки, нырнул в близко растущий кустарничек. Выбрался с другой стороны зарослей, обрывая по пути листочки с пучка каких-то сизоватых стебельков, бережно сунул собранную «бутоньерку» за пазуху. После, даже не взглянув в сторону «редчайшего» щавеля, взял лошадь под уздцы и увел ее с тропинки. Направился он опять-таки не к усадьбе фон Бреннхольцев, а совсем даже наоборот — снова вернулся к озеру. Остановился на краю рощицы, глазами отыскав что-то на берегу, снисходительно улыбнулся.

— Даже если б она была настоящей русалкой, она не могла бы быть прекрасней…

Феликс вздрогнул — голос итальянца прозвучал, словно эхо его собственных мыслей.

— А, это вы… — обернувшись, сказал Феликс.

— Я тоже рад вас снова видеть, — кивнул Винченце, подойдя.

На пологий берег были вытащены сушиться две рыбацкие лодки. Одна лежала перевернутая кверху килем, другая утыкалась носом в кромку воды. Феликс устроился на кормовой скамеечке, поперек сиденья, подобрав ноги и обхватив колени руками. Винченце присел рядом на узкий борт, вполоборота к собеседнику. Пригнув голову, чуть наклонившись, проследил за его взглядом. Да, до русалочьего местечка отсюда далековато. Костер, пожалуй, еще видно, а вот разговоры не подслушаешь.

— Чем на этот раз я себя выдал? — спросил Феликс. — Неужели снова запахом ладана?

— Нет, что вы! — отмахнулся Винченце, продолжая внимательно обозревать горизонт. — Вы же с подветренной стороны подошли. Быстро учитесь, схватываете, как говорится, на лету! Еще годик-другой, и из вас получится отличный охотник…

— Почему они так рано уехали? — спросил Феликс. — Что-то случилось?

— Так, sciocchezze[50],— заверил Винченце. Сидя на борту, стал, упершись ногой, слегка раскачивать увязшую в песке лодку. — Прекрасная ундина почувствовала себя дурно, и подружки увели ее домой. О, не волнуйтесь только! Ничего серьезного. С ней приключилась febbre d'amore… Как у вас это называют? Горячка на нервной грядке… Нет, не так — на почве. Полежит у себя в тине, отдохнет немножко. А вам что до того?

— Просто мне нужно, — неуверенно начал Феликс, — узнать кое-что, прояснить несколько вопросов…

— Например?

— Узнать, откуда они, эти русалки…

— Что может быть проще! — воскликнул Винченце. — Легче пареной свеклы! Уж что-что, а следить вы мастер, так что вперед!

— Что вы делаете? — воскликнул Феликс, так как Винченце спрыгнул с места и, мигом очутившись у кормы, принялся сталкивать лодку вниз.

Лодка легко, будто по маслу, съехала, с мягким плеском вошла в воду.

— Весла там есть? — спросил Винченце, отряхнув ладони.

— Есть, — ответил Феликс, вцепившись в качающиеся борта. — Но…

— Что — но? Берите, и поплыли! — скомандовал Винченце и запрыгнул в лодку, — Самое время вывести наших нимф на чистую воду! Как раз успеем. Кораблик у них тяжелый, семеро девиц — груз нешуточный, не привидения ведь. Грести никто толком не умеет, я уже заметил. Да и сама ночь на нашей стороне. Хотя сомневаюсь, чтоб ундины и среди дня смогли обнаружить слежку. — Посмотрим, где причалят, — продолжал Винченце, — если не удастся проводить до самого дома. Ну а утром, при свете, последам запросто разберетесь и всех вычислите. Non ё vero?

Феликс неуверенно пожал плечами.

Понаблюдав за его техникой гребли, Винченце решительно отобрал весла, велев пересесть на нос.

Когда уже порядком отдалились от берега, который слился в одну черную полосу, Феликс наконец усмотрел в сумраке слабый огонек. Прицепленный на носу лодки фонарь разливал по воде желтоватый свет. В темноте казалось, будто он не плывет, а недвижно висит над своим отражением, разбивающимся на блики.

— О, почти догнали, — сказал Винченце.

Он снял куртку и закатал рукава. Тонкая ткань обтягивала играющие под кожей далеко не мальчишеские мышцы. Без лишних брызг и плесков лодка мощными рывками шла вперед, разрывая гладь озера.

— Позвольте спросить, Феникс, — вновь заговорил Винченце, — что вы будете делать, когда узнаете, кто и где живут наши русалки? Пожурчите… Тьфу, пожурите их за нарушение общественного спокойствия? Нажалуетесь их родителям, скажете, чтоб дочерей на ночь запирали?

— Возможно, — ответил Феликс. — Но не все так просто. С девушками связано несколько не столь уж безобидных происшествий, может быть, даже убийство.

— Да ну! — изумился Винченце. Даже грести бросил, подняв весла вверх. В тишине с выструганных лопастей срывались и со звоном падали в воду крупные капли. — Вот уж не подумал бы, — добавил он. — Столь очаровательная синьорина замешана в темном деле? — Incredibile![51] Не может быть. Совсем не похоже. Вы, Феникс, видели ее глаза? Голубые, точно весеннее небо. А голос? Будто музыка, совершенно ангельский. О прочих достоинствах и говорить не стану — их не перечислить! Нет, такое искреннее, чистое, невинное создание не способно никому причинить зла! — пылко воскликнул он и с интересом взглянул на очерченный лунным светом профиль собеседника, мертвенно-белый на фоне чернеющего пейзажа.

— Почему вы остановились? — спросил Феликс.

— Устал, — просто ответил итальянец. — Я… могу задать вам личный вопрос? Боюсь показаться навязчивым, но меня это действительно весьма занимает. Кто вы, Феникс?

— В каком смысле? — насторожился тот.

— Во всех. Вы только и делаете, что следите за всеми, таитесь, прислушиваетесь. Еще немного практики — и, полагаю, вовсе в призрака обернетесь — бесшумного, невидимого. Вам нравится выслеживать людей? Или вы чего-то боитесь? От чего вы прячетесь, Феникс?

— Я совсем не прячусь! — удивленно возразил Феликс, — Мне поручено выяснить, что здесь происходит. Кто пугает людей, откуда взялись…

— Я понял, — прервал его Винченце. — Но почему бы просто не расспросить — хоть тех же русалок… А, вижу, тут совсем особый случай. Вы, если не ошибаюсь, не в монастыре ли воспитывались?

— Да, и что с того? — нахмурился Феликс.

— Ничего, — со скучным видом отвел глаза тот. Совсем сложил весла, запрокинув голову, посмотрел на луну, проводил взглядом пролетающую по небу птицу. — А дальше чем заняться думаете? В монахи постричься? Ну я и говорю, призраком желаете стать.

— Позвольте! Что вы такое…

— Вы, синьор Феникс, трус, — заявил Винченце. — Вы даже к предмету своей влюбленности близко подойти не смеете.

У Феликса не было слов, чтоб выразить свое негодование и возмущение.

— Одного не понимаю, — продолжал меж тем Винченце, — как вас, такого застенчивого, сюда прислали с нечистой силой бороться. Остальных пожалели — отдали на съедение дьяволу самого костлявого, кого не жалко?

— А вот здесь вы ошибаетесь! — сказал Феликс, и Винченце с удовлетворением отметил, как во мраке засверкали его глаза.

— Ну да, внешность бывает обманчива… — сказал он. И добавил все тем же будничным тоном: — Похоже, однако, нам уже не удастся нагнать русалок. Туман — и так некстати.

Феликс огляделся по сторонам. Действительно, он и не заметил, как озеро накрыло белесой пеленой. Туман сгущался буквально на глазах, рваными клочьями стелился по воде, подползал, надвигался на лодку…

— Не желаете сесть на весла? — предложил Винченце. Феликс кивнул.

Тогда тот встал во весь рост, — лодка угрожающе закачалась, — и перешагнул через борт…

Феликс застыл, раскрыв рот. Винченце не упал с криком в озеро. Вместо этого поставил на воду и вторую ногу. Просто встал рядом с лодкой. Вода не поглотила его, сомкнувшись над головой, она едва покрывала подошвы его сапог, доходя до каблуков.

— Что вы делаете?!

Винченце лишь весело рассмеялся, нагнувшись, забрал с кормы куртку.

— Я же говорю: нельзя слепо доверять тому, что видишь! — сказал он, пройдясь вдоль борта, будто по уличному тротуару. — Вот вам, мой друг, не видно с вашего места утопленного здесь дерева. А я по этой коряге могу ходить. Правда, смешно?

Надев куртку, он оглянулся вокруг:

— Проклятый туман! Тут он, кажется, еще гуще. Интересно, в какой стороне берег? Хотя, что я говорю, это же озеро… Подождите меня, Феникс, я только посмотрю, может быть… Какое же длинное это бревно, даже не верится…

Он скрылся в тумане. Ушел, осторожно ступая по воде, расставив руки, будто канатоходец, — и пропал за зыбкой молочной стеной.

Феликс напрягся. Он был готов каждую минуту услышать крик, плеск воды, бултыханье, барахтанье. И минуты текли, но ничего подобного, как ни вслушивался. Тишина, точно уши воском залепили.

— До берега дошел, что ли? — сам себя спросил Феликс — и сам испугался сиплого звука своего голоса.

Он попробовал позвать итальянца, крикнул в туман — но слова эхом разнесло над водой. Никто не откликнулся.

Лодка словно повисла в разбавленном молоке. Вглядываясь в белесые клубы, Феликс заметил, что туман едва колеблется, изменяет очертания. На миг принимает причудливые формы — и вновь сливается в мутную дымку, точно играет сам с собой.

Феликс замерз, вдыхая эту серую сырость. Он понятия не имел, сколько просидел в лодке. Только в какой-то момент понял, что над головой дымка стала отдавать синевой неба. Значит, туман начал редеть, а провел он здесь не меньше…

Каркнув, на лежащее поперек весло уселась ворона, вынырнув будто из ниоткуда. Внимательно посмотрев на человека, быстро поправила клювом на спине перья. Распахнув крылья, сорвалась прочь, низко спланировав над водой.

Вдалеке что-то плеснуло. Феликс наклонился вперед, безуспешно пытаясь увидеть хоть что-нибудь. Тщетно.

Зачерпнув воды, плеснул себе в лицо, вытер ладонью глаза. Шарахнулся назад, ударившись спиной о борт — прямо на него из озера взглянуло прозрачными зелеными глазами бледное девичье лицо. Ему на миг даже показалось, что вместе с водой он зачерпнул в горсть прядь ее шевелящихся волос. С опаской, осторожно, он снова посмотрел на водную гладь с той стороны лодки. Ничего. То есть никого, пустая темная глубина. На всякий случай он отодвинулся подальше.

С другой стороны через борт протянулись покрытые тиной тонкие руки и, схватив за плечи, выволокли его из лодки. Падая вниз головой в воду, Феликс оттолкнул ногой лодку. Не удержавшись, одно из весел упало, тяжелой лопастью стукнув по спине. Феликс только сжал зубы, чтоб не выпустить весь воздух.

Трудно было разобрать — то ли он вцепился, то ли вокруг него обвилось что-то скользкое, длинное. Он чувствовал холодные руки на своем горле, ледяные пальцы на лице. И сам попытался ухватить, поймать, чтоб отодрать от себя — упругое, извивающееся тело, своими округлыми формами напоминающее женское… Прильнув мягким ртом к его губам, существо потянуло, всосало вырывающиеся пузырьки.

Выдохнув остаток воздуха в чернеющую пустоту, Феликс собрался и последним усилием отпихнул русалку. Тонко вскрикнув, она плавно отлетела назад. Феликс увидел ее удивленные, обиженные глаза, яркими звездами блеснувшие в облаке взметнувшихся волос…

Рывком выплыв на поверхность, Феликс, жадно глотая воздух, подплыл к лодке, не чуя собственного тела, перевалился через борт. Дрожа и клацая зубами, смотрел в расцветающее золотом небо, не видя ничего, кроме горящих в темной воде глаз…

Глава 6

Русалка над водою

Расчесывала волосы…

Все сети не с плотвою —

Одни повисли водоросли.

Утром рыбаки вытащили из сетей огромного сома. Посмотреть на разложенную во всю длину на берегу рыбину сбежалась вся деревня. Мужики, горделивые как гуси, мелкими шажками семенили вдоль сома, и с каждым разом размер улова все увеличивался. Ребятня, разинув рты, слушала, с каким превеликим трудом тянули сети, да как потом дюжие богатыри всемером держали брыкающуюся рыбину.

— Вон она какая, твоя русалка, — усмехаясь в бороду, сказал Феликсу Серафим Степанович. — Да, страшная красавица! То-то мужики от счастья совсем ополоумели.

Позже Феликс у тех же рыбаков одолжил лодку. Он хотел непременно найти на озере то место, где мерз полночи, стуча зубами.

Отплыв почти на середину озера, Феликс сложил весла и закрыл глаза. Он вновь попытался сосредоточиться и в мельчайших деталях вспомнить картину ночного пейзажа, чтоб соотнести с нынешним, представшим во всей яркости красок. Сделать это было трудновато, учитывая, что ночью берег казался просто черной полосой…

Очнуться от мыслей Феликса заставил резкий толчок. С его лодкой столкнулась другая, бортом к борту.

— Ой, прости, я чего-то разогналась, — сказала Глаша, притягивая обеими руками отъехавшую от удара лодку Феликса к своей. — Я в общем тут еще раз прокатилась, все проглядела, но никакого топляка не нашла. Да и не было тут никогда ничего подобного. Может, тебе причудилось?

Говоря это, Глаша состыковала-таки две лодки «валетом». После чего обнаружила, что зажала между ними свое весло. Глаша его вытащила, взмахнув над головой Феликса, перекинула на другую сторону. Тот едва успел пригнуться, чтоб не получить хорошую затрещину.

Феликс вообще-то не хотел и не собирался заставлять девушку заниматься поиском таинственного бревна. Но та возмутилась его недоверием и в одиночку избороздила пол-озера вдоль и поперек, доказав, что может управляться с лодкой не хуже, а порой и получше многих мужчин. Под «многими» она, разумеется, имела в виду Феликса.

— Я и у дяди Миши спросила, — продолжала она, — и у дяди Пети, и у Степки с Митькой — все глаза во-о-от такие делают и клянутся, что бревен таких отродясь тут не видали. Чтоб, как ты говоришь, ходить туда-сюда аки посуху. — Может, это он тебе глаза отвел? — робко предположила Глаша, — Морок навел? Сделал гип-но-ти-чес-кое внушение? Они, вампиры, это умеют, это им запросто. Хотя, они и летать умеют. Так что, пожалуй, и по воде пройтись не проблема.

— Ты же сама говорила, что он не вампир, — сказал Феликс. — Что мы ошиблись. И чеснок он ел, и в зеркале отражался.

— Он мог нас обмануть, — горько вздохнула Глафира. И повторила полюбившееся слово: — За-гип-но-ти-зи-ровать, сделать вид.

— Эй, ребятушки! — крикнул загоравший на бережку Серафим Степанович. — Может, уж довольно наплавались? Обедать бы пора. А вы с устатку, поди, вовсе оголодали?

— Сглазили вы, Серафим Степанович, — заметила старцу Полина Кондратьевна.

За обедом Глаша с Феликсом к еде едва притронулись, занятые обсуждением сущности загадочного итальянца.

— …Может, и загипнотизировал, — не соглашался Феликс. — Но это не значит, что он обязательно должен быть вампиром.

— Правильно! — горячо настаивала на своем Глаша. — Не значит. Но у вампиров это лучше всех получается. И коли он странный и подозрительный, это вовсе не значит, что он обязательно должен оказаться сумасшедшим лунатиком.

И вполне разумные вампиры со стороны могут показаться совсем полоумными.

— Я запуталась, — послушав, тихо призналась Полина Кондратьевна.

Покачав головой, отправилась с чашками в дом.

Улучив минуту, когда спорщики наконец угомонились, Серафим Степанович решил-таки и сам вставить хоть словечко:

— А как, следопыты вы мои, объяснить нынче поутру приключившееся происшествие?

— А что случилось? — встрепенулась Глаша. — Я ничего не знаю.

— И я, — кивнул Феликс. — О чем вы, Серафим Степанович?

— Ах да, я ж вам не рассказал. Простите старика, не успел. Вы были так поглощены рыбалкой и корягами…

И лукаво посмеиваясь, довольный собой старец поведал кое о чем загадочном и весьма любопытном.

Он узнал об этом почти случайно. Никого не застав на обычном месте — у колодца, — зашел домой к одной из бабулек поздороваться, пожелать доброго утра. Застал он ее за вполне обычным занятием — старушка ощипывала пару кур. Но почему-то, несмотря на повседневность процесса, бабка казалась чем-то явно взволнованной, приходу Серафима Степановича не обрадовалась, а даже наоборот — при его появлении попыталась спрятать посудину с дохлой птицей под лавку. Странность подобного поведения не укрылась от цепкого взора старца, и он потребовал разъяснений. Пришлось еще проявить настойчивость, прежде чем бабка сдалась и перестала увиливать и отнекиваться.

Оказалось, перед самым рассветом кто-то залез в их курятник. Но кто — она не знает, хотя и не проспала сие событие. Даже более того, находилась в тот момент совсем недалеко, в одном укромном чуланчике, куда пришла поразмыслить в уединении о смысле бытия, гонимая бессонницей и кислыми щами. Как раз обдумывала одну очень важную житейскую мудрость, незаметно для себя самой похрапывая и порываясь тут же вздремнуть, как вдруг в курятнике поднялся невообразимый переполох. Ошарашенная внезапным шумом и гамом, старушка поспешила оставить раздумья на потом — но не тут-то было! Рванув дверь, она поняла, что ее заперли.

К счастью, гомон в птичнике вскоре затих. Да и заточение продолжалось недолго. Бабку освободил внучек Прошка, вскочивший ни свет ни заря по вине собственного любопытства — накануне проводил тщательную проверку, хорошо ль созревают яблоки, причем на каждой яблоне особливо. Увидев бабушку, спросонок не удивился, вопросов задавать не стал, горя одним лишь желанием поскорей занять чуланчик самому.

Старушка бросилась к курятнику, но, конечно, уж было поздно, она никого там не застигла. Только на пороге лежали две брошенные обезглавленные куриные тушки. В дверной косяк был воткнут окровавленный топор для колки дров. Явно то была работа не лисицы или какого другого лесного хищника. Да и у тушек был странный вид, будто из них кто всю кровь выжал, как воду из стираного белья, а мясо не тронул. Нет, таких зверей раньше в округе не водилось.

Бабка решила ничего не говорить домочадцам и надежно спрятала улики. До обеда.

— Вот ведь, как на грех, в постный день! — сокрушалась старушка, собираясь кухарить. — Токмо вы, Серафим Степаныч, никому про то ни словечка! Ни одной душе. Меня ж засмеют! Это ж позор на мою седую голову. Срамота, прости господи…

— Ну-с, что думаете, ребятки? — спросил Серафим Степанович. — Мог быть, это ваш итальянец?

— Мог, — признался Феликс, — Если он ушел, когда…

— По воде! — прыснула Глаша.

— …когда не рассвело, мог успеть, — кивнул Феликс.

— И кровь из курей выжал. Значит, точно вампир! — провозгласила Глафира.

Ночью огоньки блуждали у самой околицы. Мерцали, подмигивали, точно поджидали кого. Феликс с полчаса наблюдал, как они бродят туда-обратно, подпрыгивают на месте от нетерпения, но не исчезают. Издеваются, решил он. Хотят его снова завести на кладбище и оставить с носом.

Однако огоньки были упрямые. Устав блуждать, застыли все трое на одном месте, рассевшись рядком, ровненько, как по ниточке. Не двигались, тихонько перемигиваясь. Феликс вспомнил, что там как раз низенькая изгородь, на толстых жердях которой любят, точно воробьи, рассаживаться деревенские мальчишки…

— Вон он! — шепнул первый огонек.

— Идет, не торопится, — проворчал второй.

— Я уз лесыла, нам тут до утла куковать, — вздохнул третий. — Ну музики, посли, сто ли…

Как только Феликс приблизился, огоньки сорвались с места. Удивительно, но сегодня они не старались заморочить ему голову, не петляли, не путали следы. Двигались быстро, гуськом, выбирая приличные тропинки, точно куда-то боялись опоздать. Однако, как они ни спешили, когда Феликс отставал, в темноте сбившись с тропки, огоньки останавливались и терпеливо его ждали. Впрочем, близко все равно не подпускали.

Винченце вглядывался в темноту. Лицо его, озаряемое отраженными от воды бликами пламени, казалось спокойным, точно высеченным из гладкого мрамора. И вся поза его хоть сейчас просилась в эскиз какому-нибудь скульптору для памятника на площади. Только руки не желали позировать, ни минуты не пролежав скрещенными на груди, одна принялась беспокойно теребить пальцами цепочки в расстегнутом вороте рубашки — что выдавало не столь уж безмятежное настроение итальянца.

Сгрудившиеся у костра ребята не решались нарушить затянувшееся молчание, хотя и терялись в догадках, чего, собственно, ждет их таинственный предводитель. Разве только запоздавшую неразлучную троицу…

Вихрастые головы как по команде обрадованно вскинулись, когда из ближайщего кустарника, прикрывавшего край оврага, послышался шорох ветвей и приглушенный шум голосов. И вскоре к обществу присоединились три долгожданных его члена — Прошка, Тишка и Ариша со своим псом, дышащим ей в затылок.

— Ну finalmente![52] Вас можно до смерти посылать! — обернувшись к вновь прибывшим, воскликнул Винченце. — Но… Вы что, одни пришли?

— Да нет, — помотал головой Прошка, плевком загасив горевший голубоватым огоньком зажатый в кулаке огрызок свечи. — Этот вон тащится. Слышите, кусты трещат? Из-за него и проваландались…

И с обиженным видом попросил сидевших у костра приятелей подвинуться.

Винченце, взяв из пламени занявшуюся на конце палку, отвел рукой ветви куста и посветил на убегающую вниз тропинку:

— Синьор Феникс, — поинтересовался он у темноты, — вы там не заблудились?

В ответ раздался хруст, треск и возмущенное кваканье.

— Какого лешего ты там наших лягушек оставил? — накинулся Прошка на сидевшего рядом толстого рослого мальчика.

— Дурак я, что ли, тяжести туда-сюда таскать! Все равно ж обратно понесем, — надулся тот. — Ими там неплохо, в канаве…

Вновь достоинство Феликса было уязвлено — и уронено ниже некуда. Подоспевший Винченце вытащил его буквально за шиворот из мокрой канавы, куда Феликс в темноте свалился, узнав на личном опыте, что данная тропинка — это всего лишь цепочка кочек, пересекающая узкое, но глубокое болотце. Вместе с честью и намокшей одеждой пострадала подвернувшаяся под ноги корзина — к счастью, она только перевернулась, даже не открылась плотно привязанная крышка. Поставив Феликса на ноги, Винченце и квакающее лукошко вернул в исходное положение.

— Опять вы? — констатировал Феликс.

— И вам добрый вечер, — ответил Винченце, обойдя Феликса кругом и смахнув с плеч налипший болотный мусор.

— Опять по воде ходите? — сказал Феликс. — Как вчера?

— Вам опять показалось, — со смешком заявил Винченце и подтолкнул вперед, к мерцающему сквозь деревья огню.

— Ну да, показалось, — кивнул Феликс, в свете костра отметив не замаранные болотной жижей сапоги итальянца. О своем собственном виде он старался не думать, и так тошно…

— Вот, господа, новый член нашего тайного общества, — объявил Винченце уставившимся на Феликса ребятам. — Думаю, нет нужды представлять вас друг другу.

— Что, он тоже сокровища искать будет? — с обидой и даже ревностью воскликнул Прошка.

— Нет, у синьора Феникса другие задачи, — улыбнулся итальянец. — В частности, он собирается раскрыть личность ночного чудовища.

— Одну минутку, синьор, — не унимался Феликс, — позвольте спросить, куда вы отправились вчера, покинув лодку и «пешком» добравшись до берега? Где вы были и чем занимались незадолго до восхода солнца?

— Куда? — переспросил Винченце и обернулся к ребятам: — Господа, пожалуйста, подтвердите мое алиби!

— С нами он был, туточки! — веско обронила Ариша. — Пличем до самого утла. Коллектиловали план поиска сокловищ, — и руки на груди сложила, и нос повыше задрала.

— Да ладно! Ни шиша у него не получится чудище поймать! — сообщил Тишка Прошке — но так, чтоб всем было слышно.

— Да где ему, — закивал приятель.

— Зря сомневаетесь, дорогие мои, — неожиданно для Феликса встал на его защиту Винченце. — Уж кому, а синьору монаху смелости и отваги не занимать.

Феликс опешил, взглянул на него едва ль с меньшим недоумением, чем ребята.

— Представьте, господа, — с улыбкой продолжал Винченце, — не далее как позапрошлой ночью этот синьор шутя справился с матерым буйволом! Я сам тому свидетель.

— Быком, что ли? Это с пегим Бориславом из дальнего села? — переспросил Прошка.

Видимо, не понаслышке зная крутой нрав коровьего супруга, не зря привыкли называть его уважительно, полным именем.

Винченце кивнул:

— Он усмирил его силой своей воли.

— Это как? — открыли рты мальчишки.

— Просто посмотрел ему глаза в глаза, вот так, — и бежавший к нам галопом бык на всем скаку будто в невидимую стену врезался. И упал. Замертво.

Ребята ахнули и с неподдельным восхищением воззрились на Феликса. Тот же невольно поежился, вспомнив вид несшегося на них со скоростью паровоза зверя. Он даже не успел рассмотреть, были ли его глаза налиты кровью, как любят писать в романах. Не то что собрать волю в кулак — не успел даже подумать, в какую сторону бежать… Нечего и говорить, что правдой в рассказе итальянца было лишь то, что бык упал — сраженный отнюдь не испуганным взглядом Феликса, а обычным камнем, очень своевременно брошенным меткой рукой маркиза. Однако признаться итальянец ему не дал — да никто и не стал бы слушать, Винченце вновь всецело завладел вниманием ребятни:

— Ах, видели бы вы, с каким упорством он преследовал по пересеченной местности чудовище! И едва не загнал его в болото. К тому же пришлось уворачиваться от пуль лесника. А как он русалок выслеживал — мастерски!..

Конечно, Феликс понял, что Винченце просто над ним издевается. А вот ребята — нет. Однако чего он хочет этим добиться?..

— Простите, но о каком кладе здесь шла речь? — поинтересовался Феликс — заодно и тему разговора хотелось сменить.

— Ну да, вы же не знаете, — спохватился Винченце.

— Что вы причастны к появлению блуждающих огоньков, я догадывался, — поспешил заверить Феликс.

— Non ho il minimo dubbio[53],— усмехнулся тот.

— Ой, господин синьор! Он же ничего не знает! Ага, ни шиша! — оживились ребята. — Может, вы тогда расскажете еще разок эту, как ее?.. Легенду! Ну расскажите, пожалуйста!..

Поднялся невообразимый галдеж — ребята наперебой требовали какую-то историю, по всей видимости, из желания самим снова услышать ее, нежели ради просвещения Феликса.

— Ну хорошо-хорошо! — утихомирил мановением руки своих разволновавшихся помощников Винченце. — Если вам так хочется, придется выступить на бис.

— На кого наступить? — уточнил Тишка.

Тайное общество расселось поудобнее вокруг огня, Феликсу тоже нашлось местечко.

С минуту Винченце молчал, собираясь с мыслями. Положив руки на колено, сцепив пальцы, устремил задумчивый взгляд на пламя костра, на взлетающие ввысь к звездному небу, гаснущие в ломаном полете яркие искры. Ребята ждали, не смея даже шорохом вспугнуть тишину, примолкнув, точно в предвкушении чуда…

Вздохнув, Винченце начал рассказ. Его негромкий голос словно слился с ночными звуками, шелестом леса, растворяясь в них, превращаясь в искры, уносящиеся в темноту.

Повеяло холодом зимы. Казалось, щеки ребят раскраснелись не от всполохов костра, а их коснулось дуновение морозного ветерка, укололо льдинками снежинок…

После полудня в усадьбу фон Бреннхольцев пожаловал нарочный курьер с письмом. Господа еще почивали; слуги, дабы не нарушать тишину, дремали по своим углам. Под палящим солнцем по двору слонялся один только паренек с метлой, на аршин выше его роста, изредка косясь на кухонное окно и совершая подметательные движения.

Паренек оказался единственным свидетелем того, как во двор, точно ураган, влетел всадник на лихом коне. С разбегу конь ударом копыта разворотил край клумбы, вспугнув ковырявшихся в лилиях и незабудках пеструшек. Подскочив к высокому белокаменному крыльцу, куда мальчишка запрыгнул со страху, всадник, не покидая седла, подал пареньку запечатанный сургучом конверт, чудно, не по-русски выговаривая слова, велел передать синьору итальянскому маркизу лично в руки. На прощанье недобро зыркнул на оторопевшего мальчишку из-под черной широкополой шляпы с островерхой тульей и, подстегнув коня, пулей, с топотом и свистом, убрался со двора.

Мальчишка кинулся к воротам — но того уж и след простыл, даже пыль на дороге лежала будто нетронутая. Оглянувшись, паренек увидел позади себя стоявшего возле сторожки управляющего Антипова, державшего свою каурую под уздцы. Тот тоже с озадаченным видом, едва ль не открыв рот, воззрился на дорогу.

— Видали? — окликнул его мальчишка чуть не с гордостью. — Бона, пакет привез!

Игорь Сидорович кивнул. В отличие от паренька он видел, как всадник вылетел из ворот. И как — он только глазом моргнул — пропал. Не уехал, не ускакал, а исчез, растворился, как сквозь землю провалился. Показался — и не стапо, будто и не было…

— Вам письмо прибыло, курьер доставил уж с час назад-с, — доложил управляющий, подавая итальянцу конверт.

Винченце выслушал Антипова, неудержимо зевая. (Он честно боролся с собой на протяжении всего завтрака, но проиграл, и пуще того — заразил все семейство вкупе с прислугой, все по очереди принялись разевать рты и никак не могли остановиться, глядя друг на друга.)

— Что там, новости? — полюбопытствовал барон.

— Международные? — сунул нос Артур. — Война будет?

Винченце поставил на столик чашку с крепким кофе, сломал печать, бросил конверт в холодный камин. Развернул послание, углубился в чтение.

— У-у, не по-русски! — разочарованно протянул баронет, заглянув через плечо приятеля, облокотившись о спинку стула.

— Это от мой дядя из Шотландия, — пояснил маркиз.

Скомкав письмо, небрежно кинул его в камин следом за конвертом.

— О, и как его здоровье? — спросила баронесса.

— Хорошо, grazie. Он писать, что прибыть в Россия по делам. И в следующий суббота собираться заехать сюда за мной, зачем-то я ему понадобляться в столицы.

— То бишь через неделю, — вставил управляющий.

— Да! И ты не успел собрать свой гербарий! — напомнил Артур.

Винченце только вздохнул.

— Ух ты! Какая честь для нас, — обрадоватся Генрих Иванович. — И надолго он к нам пожалует? Я немедля распоряжусь насчет комнат и организации большой охоты.

— Думаю, — прикинув, сообщил маркиз, — он сможет задержаться. На четверть часа.

— Ак нет! Как можно! — запротестовала баронесса. — Дела делами, но ваш дядя непременно должен у нас погостить — хотя бы пару недель! И не возражайте, я сама его уговорю. А то как можно — четверть часа! Этак даже чаю с дороги попить не успеет, ни лошадям отдохнуть не даст.

Винченце с улыбкой пожал плечами. Если б они знали, как ему самому не хочется уезжать! А приезд «шотландского дядюшки» к тому же сулил немало проблем…

Едва дождавшись, когда господа вдоволь напьются кофею, Антипов незаметно проник в столовую. Удостоверившись, что никто из прислуги за ним не смотрит, вороватым движением выхватил из давно не топленного камина скомканное письмо. Взялся обеими руками, расправил, положив на колено, разгладил, хотел сложить, чтоб после подробно изучить, разобраться… Но бумага под пальцами вспыхнула лиловым пламенем. В мгновение ока поглотив ровные строчки с завитушками-вензелями, оно обожгло ладони, опалило штанину, ослепило глаза нестерпимым сиянием. Управляющий шарахнулся назад, взмахнул руками — из-под ладоней взвился серебристый пепел, осыпался хлопьями, медленно кружась, словно снег, на крашенные шашечками половицы.

— Черт-те что такое!.. — выдохнул он.

Вспомнив, воззрился на лежащий на поленьях разорванный конверт. Под пристальным взглядом блестящая сургучная печать подобралась, выпустила тонкие ножки и переливчатым толстым жуком убежала — по решетке на стенку, перепрыгнула на кочергу, а оттуда, расправив слюдяные крылышки, с жужжанием вылетела в открытое окно. В глазах ошеломленного управляющего застыло отражение взвившегося насекомого с ясным оттиском «JD» на спинке.

Полина Кондратьевна не услышала, как он подъехал. Она занималась в цветнике позади дома — руки измазаны землей, юбку подоткнула за пояс, чтоб не испачкать; тяжелую косу уложила венцом, прикрыла косынкой, завязав на лбу концы торчащими заячьими ушками, от усердия и жары вся вспотела. Она и думать не могла, что он застанет ее в таком виде!

Но Антипов не обратил на все это внимания — не дожидаясь приглашения, прошел на задний дворик, порывисто обнял, прижал к груди удивленную его появлением хозяйку.

— Ты что? — смущенно засмеявшись, вырываясь из объятий нежданно объявившегося кавалера, спросила Ямина. — Почему ты так рано? Что стряслось? Тебя могут увидеть, отпусти!

— Плевать, — отрезал Антипов, не выпуская ее, жарко целуя в висок, в выбившийся из-под косынки завиток.

— Перестань, щекотно! Таракан ты мой усатый, — ласково отбивалась та. — Ты с ума сошел?

— Да, наверное, — сказал он. — Мне кажется, я и впрямь схожу с ума. Наваждение какое-то, морок. Кругом чертовщина мерещится…

Глава 7

Старичок-лесовичок

Зацепился за сучок

И повис на веточке —

Шаровары в клеточку!

Со стороны это, должно быть, выглядело забавно. Не обращая внимания на хмуро нависшие тучи, на недобро зашумевший в деревьях ветер, на потемневшие небеса, Феликс вновь обследовал место преступления, глубоко погрузившись в размышления. Он ходил мелкими шажками, не поднимая головы, внимательно глядя себе под ноги, делая крутые повороты, петляя, будто немецкая заводная игрушка с ключиком в боку. Вдоволь насмотревшись на изросшую в колосья траву, на песок, камешки и дорожную пыль, встал перед стволом дерева, точно споткнулся, почти уперся лбом в выросшее перед ним живое бревно. Прочертил взглядом вертикаль снизу вверх, запрокинул голову — и теперь уже в таком положении снова принялся вышагивать по порядком истоптанному отрезку лесной дороги.

Он и не думал, как выглядит со стороны. Он вообще не предполагал, что кто-то за ним может наблюдать.

А между тем этот кто-то давно уж не сводил с Феликса насмешливых глаз, прислонясь к стройной белоствольной березе, скрестив руки на груди, склонив голову к плечу, так что золотистые кудри тяжелыми завитками рассыпались по шершавой бересте…

Поглощенный раздумьями и логическими построениями, Феликс, заметив наконец-то затаившегося, но вовсе не скрывавшего своего присутствия наблюдателя, от неожиданности не очень-то по-мужски ойкнул и отпрянул назад. Но едва не сорвавшееся с губ ругательство проглотил и сдержанно поинтересовался:

— Как, вы здесь? В такую рань? Подсматриваете?

— Отнюдь! Просто любуюсь, — почесав нос, со смешком ответил Винченце. Приобняв на прощанье березку, двинулся к нему, тоже задрал голову, обозрел склоненные к дороге ветви. — Хотя в вашем странном селении все настолько любят друг за другом следить, ходить по пятам, что, похоже, я тоже могу запросто подцепить эту занозу.

— Заразу, — поправил Феликс.

— Не ругайтесь! — укорил его итальянец. — Будущему духовенства не пристало сквернословить.

— Простите. Но это так необычно, видеть вас до захода солнца.

— А, — повел плечом Винченце, — не хочу вас смущать, но если вы еще не заметили — собирается гроза. Погода наконец-то испортилась, красивого заката сегодня ожидать не стоит. И сумерки нынче начнутся чуть пораньше обычного. Я бы даже сказал, уже начались…

— Что же вас привело сюда, позвольте узнать?

— То же, что и вас, — обследую местность.

— Вы это про поиски клада?

— Не только его, драгоценного… — Маркиз повел носом, точно к чему-то принюхиваясь.

— А можно спросить, откуда вам стало о нем известно?

— Извольте, — бросил Винченце, не глядя на Феликса, и быстрым шагом пошел прочь от дороги. Углубился в заросли малины — но не врезаясь напролом, а маневрируя меж колючих кустов, точно ласка среди куриных насестов. — Странно, вы не спрашиваете, что именно содержит этот клад. Пожалуй, я не стану вам врать, будто это сокровище некогда было украдено у моего предка… Я узнал о нем из первых рук — из записок законного владельца, коим был преискусный в своем деле алхимик. Заметьте, в свое время в этом ремесле ему не было равных! Впрочем, в другие времена тоже… — заявил он, как не мог не отметить Феликс, с какой-то особенной гордостью.

— Но почему же сам алхимик не забрал свое сокровище? — спросил Феликс, продираясь следом. — Выходит, он был еще жив, если в этих записках сам написал…

— Увы! Он знал, кто похитил его ларец. Но ему было неизвестно, где вор его припрятал. Мне пришлось проглотить немало пыли в ваших губернских архивах, прежде чем я это выяснил… Удивительно, кстати, до чего же летописцы любят переписывать недостоверные сведения! И притом со вершенно несведущи в географии. Вы не представляете, синьор Феникс, каких только сплетен я не начитался, прежде чем добыл нужные координаты.

— И вы узнали, что ваш клад зарыт недалеко от Малых Мухоморов.

— Ха! — воскликнул Винченце, и Феликс вздрогнул от этого резкого звука. — А известно ли вам, любезный мой друг, отчего это несчастное селение получило свое название? Знаете ли вы, что ядовитые грибы здесь совсем не причастны? Ну слушайте сказку. Много лет назад — и даже не здесь, а выше по реке, c'era una volta[54] разбойник по прозвищу Муха. Это о нем, о его похождениях нынче ночью с замиранием сердца слушали детишки. История умалчивает, отчего к нему прилепилась эта кличка, важно лишь то, что он здесь жил и его так звали. После явления призрака невинно загубленного юноши разбойник раскаялся в своих прегрешениях, бросил криминальное свое занятие и зажил честным крестьянским трудом. Даже часовню сам построил — вон она там, до сих пор стоит. Из его подворья разросся хуторок, который летописцы записали в свои талмуды и по тугоухости иль из других соображений переиначили из «у Мухи-вора» в Мухоморы. Потом хутор сгорел, и строиться заново начали на новом месте. Так, в общем, и появились Малые Мухоморы.

— Выходит, деревню в честь разбойника назвали? — подытожил Феликс.

— Non solo![55] — кивнул Винченце. — Я на днях имел удовольствие услышать песню про того же самого Муху — в пятьдесят куплетов с припевом! Даже записал на память. Ох, любит же народ из всякого сброда себе героев делать, а потом еще и легенды слагать. Где справедливость в истории, скажите?

Так они двигались некоторое время, не прерывая беседы, вдоль склона оврага.

— Боюсь вас огорчить, но теперь и я не могу удержаться от этого вопроса: а что же представляет собой клад? Могу предположить, раз вы им так заняты, в нем должна быть какая-то особая ценность.

— На raggione Lei[56], там не просто золото, — вздохнул Винченце. Но так и не ответил.

Вдруг встал, будто пораженный видом открывшегося взору болота, — и устремился вперед, то есть вниз, с криком: — Mi fulmini il cielo![57] Я убью этих бобров! На шапку пущу! Звери!!

— Каких бобров? — опешил Феликс. Начал спускаться осторожно, помня о коварстве папоротника, ориентируясь на восторженно-негодующие возгласы итальянца, доносящиеся из-за зарослей, — При чем здесь бобры?

— На шапку пущу! — не унимался итальянец. — Нет, на помпоны для коврика!

— Да что вам сделал бедный зверь?

— Плотину! — размахивая руками, закричал в ответ Винченце и указал куда-то вдаль, вдоль недвижной воды старицы. — Вы понимаете, Феникс, птица вы моя! Это же бобры, собаки такие, мой клад спрятали! Они протоку перегородили, запрудили и совершенно отрезали от реки. Она обмелела, заросла и стала канавой! Полностью слилась с окружающей местностью, со всеми этими топями — потому-то я ее и не заметил. Ну как, скажите на милость, среди сплошных болот отличить нужное?! Эти бобры совсем меня запутали. Я ориентировался на ручей, протоку, рукав — на что угодно, но не на квакающую трясину! Найди я раньше эту канаву, я сразу бы отыскал свой чертов клад! Мне не пришлось бы проторчать здесь столько времени — и уж тем более звать на помощь аборигенов. — Теперь-то я все понял, теперь-то я точно знаю… — бормотал он, шагая по ярко-зеленой лужайке мягкого мха, марая некогда блестящие сапоги в затхлой жиже. — Все, они у меня в руках. Ну держитесь, анархисты, черта с два вы получите свою rivoluzione… Ой, а это еще что такое? — Тут он обнаружил вставшую перед носом сухую осину — ту самую, у которой на ветке висел и покачивался ржавый обод бочки.

Винченце обошел дерево кругом, хлюпая в трясине. Тронул пальцем обод и, пока тот качался, внимательно смотрел, уперев руки в бока и, точно кот, водя глазами туда-сюда.

— Интересное явление, — подытожил он, возвращаясь к Феликсу на сухую твердую землю. — И часто у вас тут, саго amico, в лесах растут мироточащие деревья?

— Это всего лишь лампадное масло, — сказал Феликс.

— М-да? — Винченце, скрестив руки на груди, вновь обратился к осине. — Когда ударит молния, эта коряга вспыхнет как факел. Не хотел бы я в тот момент оказаться рядом.

Темнота опустилась незаметно. Небеса точно треснули надвое молнией. Зашлепавшие по листве капли обрушились ливнем.

— Эй, поторопитесь, синьор Феникс! Не знаю как вы, а я уже сегодня принимал ванну.

За стеной воды и шума, то и дело разрываемой громом и треском ослепительных вспышек, Феликс едва различил его голос. А уж куда он вдруг делся — совсем не понял. Только почувствовал, как кто-то схватил его за ногу и потянул вниз. Поскользнувшись на раскисшей земле, ломая кустики, сквозь пощечины мокрых листьев он съехал по обрыву и оказался в крепких объятиях итальянца. Винченце вовремя подхватил его, не позволив сорваться дальше по круче, — и втолкнул в темную, прелую, но относительно сухую дыру.

Отряхнувшись, убрав прилипшие, намокшие волосы с глаз, Феликс обнаружил, что укрылись они от грозы под корнями вывороченной ветром вековой ели. Точно огромное подземное чудовище распахнуло свою пасть, разорвав крутой склон оврага, ощерившись голыми корягами и клочьями травянистого дерна, нависшими наподобие козырька у них над головами.

— Уф, che tempo, infernale![58] — весело вздохнул Винченце, принявшись всего себя отжимать: хвост, потерявший блеск золота, пышность локонов и стягивавшую его ленту; полы куртки, манжеты рукавов и, не снимая, штаны — сколько мог стянуть узлом в кулаке. С вытянувшихся из-за этих манипуляций коленок вода налилась в голенища сапог. — Надеюсь, это ненадолго, тучи скоро рассеются…

В ответ ударил гром, оглушил, разнесся по трепещущему лесу раскатистым басом…

Феликс, задумавшись, смотрел сквозь сизую пелену на зеленеющее внизу болото, жадно, точно губка, вбирающее в себя дождевую воду, на почерневшие стволы деревьев, раскачивающиеся ветви. Невозмутимый Винченце чистил ногти узким кинжальчиком с золоченой рукоятью, тихонько мурлыча себе под нос витиеватую заморскую мелодию. И внимательно поглядывал, косился на Феликса, явно что-то имея на уме…

Словно выстрел, прозвенел чих.

— Будь здоров, — сказал Феликс, не обернувшись.

— Это не я, — ответил Винченце и, быстро перехватив кинжал лезвием вниз, метнулся, эффектно развернувшись, в глубь «норы».

Через секунду — нет, меньше, — глаза Феликса удивленно распахнулись, различив в полутьме дерущихся.

Винченце вынес — именно вынес — ближе к свету своего противника. Тот сопротивлялся, дрыгал ножками, бил кулаками, отчаянно плевался из растрепанной бороды. Но Винченце крепко его держал, прижав локтем плечи деда к себе, а другой рукой, с угрожающе нацеленным клинком, придерживал.

— Отпусти, ирод! Супостат! — вопил неосмотрительно чихнувший. — Пусти, говорю, нехристь нерусская! Нечисть иноземная!

— От нечисти слышу, — ответил Винченце.

Так как пленный старичок норовил выскользнуть из рук, оставив вместо себя пустую душегрейку, Винченце опустил его на землю, перехватил за шиворот и заведенную за спину ручку, для чего самому пришлось присесть на одно колено.

— А-а! — снова заверещал дедок, собравшийся было уд рать, да вновь почувствовавший на себе железную хватку. — Изверг лютый! Спасите — помогите — убивают!!

— Не волнуйся, я не причиню тебе вреда, я всего лишь хочу поговорить, — сказал Винченце — скорее даже Феликсу, чем старичку.

Феликс же сразу узнал в пойманном того деда с корзиной ягод, что встретился ему несколько дней назад неподалеку от озера.

— О чем мне с тобой разговаривать, засланец заморский? Нешто запамятовал, как в прошлый раз чуть бороды не лишился! Вместе с головой.

— А, вспомнил меня, значит?

— Разве забудешь, — проворчал старичок.

— Так, может, ты еще вспомнишь, почему твоя борода попала под угрозу?

— Нет, не помню, — убежденно и честно сказал дедок.

— Да как же? — вкрадчиво попенял ему на ухо Винченце, — Про разбойника Муху забыл? Как промышлял тот, бесчинствовал в твоем лесу, на путников нападал, странников грабил, убивал?

— Дык когда ж это было-то? Сколько воды утекло! — шмыгнул старичок.

В лицо Винченце смотреть ему было неудобно, не выкрутишься, потому он уставился на Феликса, всем видом бессловесно взыскуя заступничества и справедливости. Поймав растерянный взгляд, Винченце уверенно подмигнул.

— А клады, которые он зарывал в твоей земле, помнишь?

— Ну как-то, что-то… — замялся старичок.

— Все на месте — тебе доверенные сокровища?! Отвечай!! — вдруг гаркнул, потеряв терпение, Винченце.

Со страху и от неожиданности старичок рухнул, распластался по дождливой сырости:

— Все сохранил, валенками клянусь! Вон, у березняка три заветных, там под белым камнем один заговоренный, по ельничкам парочка, да в тине подальше притоплено кой-чего по мелочи…

— А те, что на берегу, они целы?

— Сжалься, батюшка! — завыл дедок. — Не доглядел! Упустил! Детишки давеча один откопали. Но другой нетронутый, в целости и сохранности! Как был, лежит себе укромненько…

— Вот, полюбуйтесь, синьор Феникс, — сказал Винченце, поднявшись и отряхнув руки. — Сведения из первых уст. А всего-то и нужно было проявить чуть-чуть настойчивости.

Старичок сел, подобрав ноги, сложил руки на груди, напыжился, насупился — словом, изо всех сил показал обиду за причиненное оскорбление.

— Какой же я идиот! — продолжил монолог итальянец, воздев руки к небу. Ему было тесно в земляной дыре — он зашагал взад-вперед под струйками воды, льющимися с растопыренных корней ели. — Надо было еще тогда поймать этого мелкого обормота и подпалить его драгоценную бороду! Кому, как не ему, знать, где зарывал этот проклятый Муха свои проклятые сокровища. Но нет, вместо этого я устраивал маскарады с переодеванием, изображал призрака, выл нахолоде до хрипоты! Идиот, глупец, болван!.. — И не найдя подходящих слов, он перешел на итальянский.

— У, ругается, а и то красиво! — с уважением признал старичок. — Ладно, недосуг мне тут с вами прохлаждаться.

И исчез. Без хлопка, без дыма — просто пропал, точно шагнул за невидимую стену и сам за нею стал невидим.

Ливень меж тем вновь сменился мелкой моросью. Небо чуть просветлело.

— Опять сбежал? — опомнился Винченце.

Феликса вдруг озарила догадка:

— Так это были вы сами?.. Это вы и есть тот самый путешественник, о котором вы вчера рассказывали ребятам? Это вы везли ларец новгородскому князю, это вас подстерегли и ограбили на дороге разбойники? Но… — тут мгновенное озарение столкнулось со здравым смыслом, — но как же тогда понимать ваши слова, что путешественника убили, бросили умирать посреди снежного леса, в лютым мороз? А после призрак невинно убиенного юноши пре следовал главу шайки… И тот в конце концов раскаялся, бросил свое ремесло… Так вы рассказывали легенду или все-таки сказку?

Винченце с какой-то печалью во взгляде посмотрел на него, не перебивая, не думая оправдываться.

— Это была не сказка, а быль, — произнес он. — И все произошло именно так, как я и рассказал. Если хотите подтверждений, спросите у любой местной старухи, она споет вам не одну песню про удалого разбойника. И у нескольких вариантов будет подобная концовка. Но без таких подробностей, конечно, какие вы слышали вчера.

— Но как это возможно? Когда же это случилось на самом деле?..

Винченце промолчал.

Вслед за облачками потянулись сизые тучи. Солнце скрылось в тусклой дымке, небо потемнело. Порывами подул холодный ветер.

Сегодня сумерки сгустились гораздо раньше обычного. Отметив это мимоходом, Глаша поспешила к Полине Кондратьевне. Она собиралась предупредить ее о подступающей грозе, помочь закрыть в доме все окна и…

К своему удивлению, хозяйку терема она встретила в саду на окраине — недалеко от дороги, по которой скоро вернутся с полей деревенские. Кстати, они наверняка тоже заметили резкую перемену погоды и уже заторопились домой.

Глаша хотела было окликнуть старшую подругу, но промолчала, увидев, как странно она себя ведет. Поэтому, помедлив, спряталась, забравшись между отцветшей сиренью и крыжовником: решила понаблюдать.

Ямина прошлась по саду, внимательно оглядывая, точно выбирая, яблони, дотягивалась, трогала листки, терла унизанными перстнями пальцами. После, видимо, найдя подходящее местечко, кинула на траву теплую шаль, достала из кармана платья какой-то непонятный красный мячик и большую двузубую вилку, какой пирожки в печке накалывала.

Затаив дыханье, Глафира следила за каждым ее движением. Полина Кондратьевна делала все молча и быстро, торопливо, но точно. Вот она вытащила шпильки из волос, распустила уложенную косу, растрепала, взбила в беспорядке пряди. Вот взялась за подол платья — старого, нелюбимого, как знала Глаша, — с треском разорвала ткань до пояса. Так же обошлась с рукавом, и ворот безжалостно рванула на груди. После взяла алый мячик, осторожно ткнула его вилкой — и брызнувшими тонкими струйками облила себя с ног до головы, особенно старательно вымазав шею, грудь и разорванный край подола. Сдувшийся в шкурку мячик сунула за вырез нательной рубашки на груди.

Оглянувшись по сторонам, Полина Кондратьевна поставила ногу на пенек (это в прошлом году старую сливу, кислую-прекислую, спилили) и подтянула юбку до бедра. Зажав вилку в кулак, с силой воткнула себе в мякоть полной икры — даже не отвернувшись, не зажмурившись, поразилась Глаша. Стиснув зубы, сдержала крик. Выдернув вилку, вытерла окровавленные зубцы об одежду и, размахнувшись, закинула ее далеко — за забор, в заросли крапивы.

Лишь после этого, согнувшись пополам от боли, издала такой душераздирающий вопль, что и без того оглушенная Глаша отпрянула в крыжовник и села на торчащий колючий сук.

Содрогнув еще раз безмятежную тишину сада протяжным истерическим криком, Полина Кондратьевна без сил повалилась на постеленную шаль.

Вскоре прибежали напуганные деревенские.

Не враз опомнившаяся Глаша оказалась перед бездыханно лежащей Яминой одной из первых.

— Ах, батюшки! Что стряслось-то? — заохали над головой, когда она склонилась над подругой. — Вся в кровище! Вот ужас-то!.. Убили? Зарезали?! Держите душегуба! Он где-то тут спрятался!.. Не боись, от нас не убежит. Уж я ему задам!..

— Стойте! — выпрямилась Глаша. — Никто никого не зарезал! Никого ловить не надо! Она жива. Просто без чувств. Ее нужно перенести в дом…

— Пропустите, — сквозь толпу протолкалась Марьяна-ведунья. Нагнувшись над окровавленной Яминой, быстро ее осмотрела, пощупала, принялась расстегивать платье: — Ее нужен воздух, расступитесь!

— Беременная, что ли… — пробормотала она так тихо, что слышала одна Глаша.

Глаша помогла справиться с пуговицами, при этом незаметно вытащила из-под рубашки лоскутки от мячика. Почему-то из всего увиденного он больше остального поразил ее.

Кто-то принес воды, плеснули в лицо, дали попить. Едва придя в себя, на посыпавшиеся со всех сторон вопросы Ямина отвечала слабым голосом, запинаясь:

— Не помню, как тут оказалась… Он набросился из темноты… Схватил… Ах, как больно!.. У него клыки, волчьи…

— Так волк, что ли?

— Нет, — помотала она головой, — человек!.. Он меня… Ох-х, не могу сказать!.. И укусил, клыками своими укусил — в шею и сюда… — и, прижав к шее дрожащее пальцы, подтянула другой рукой юбку, обнажив кровоточащую рану на ноге.

Над поляной пронесся общий вздох-стон.

— Кто?! — заорали мужчины, сжав кулаки.

— Да что ж это за нехристь? — охнули бабы, прикрыв в ужасе ладонями рты.

— Это… — прошептала чуть слышно пострадавшая. Все подались вперед, силясь расслышать. — Это… — повторила она с волнением в голосе, несколько громче. — Это тот иностранец, что гостит в усадьбе барона…

Это услышали все.

И, словно в подтверждение, небеса разразились громом. И молнией. Дважды.

Хлынул ливень, и застывшие в страхе люди увидели, как струи дождя полились сверху, сквозь листву деревьев им на плечи, на головы, окрашивая белые рубахи и светлые платки в красноватый цвет. Алые капли падали, алые разводы растекались по загорелой коже, по темнеющей на глазах материи…

— Это знак! Это проклятье свыше! — истошно закричали в толпе, до того оцепенело молчащей.

— Это наказание за то, что крещеные люди приютили у себя чертово отродье! — поддержал еще один визгливый голос.

— Убить его! На костер! Удавить! Утопить! — наперебой взорвалась криком толпа.

Зарычав, рассвирепевший народ гурьбой двинулся прочь из сада, с окровавленной якобы жертвой остались лишь три старушки, знахарка и Глафира.

Последняя, отойдя в сторонку, разжала кулачок и воззрилась на лежащий на ладони клочок измазанной красным кожицы.

— Свиной пузырь? — прошептала она. — И… — лизнув палец, — клюквенный соус, кислый!

Вновь зарядил дождь, и вновь под серебристым покровом Феликс не заметил, как исчез из вида итальянец.

Поднявшийся ветер свистел в кронах, деревья раскачивались, скрипели ветви. То и дело грохотал гром.

В очередной белой вспышке Феликс увидел…

На открывшейся поляне стояла толпа народа, ощетинившись вилами, косами и топорами. Чадили тусклые факелы. У мужиков, что впереди, горели безумием глаза, от них валил пар, капли дождя отскакивали брызгами от потных загривков, широких плеч.

Винченце застыл перед нацеленными на него орудиями труда — тонкий силуэт перед пышущей грудой ярости. На выскочившего из-за деревьев Феликса он медленно поднял руку:

— Стой, Феникс, не двигайся. Не кричи и не сопротив ляйся. Они озверели. Вон, даже лопаты принесли, чтоб сразу закопать.

— Послушайте, люди! — Феликс не внял его предостережению и шагнул вперед, заслонив собой Винченце. — Давайте поговорим…

— Он и монашка околдовал! — пронзительно завопил женский голос.

И толпа ринулась на них двоих.

— Ну идемте узе домой, сколо глоза глянет, — продолжала канючить Ариша, цепляясь за рукав брата.

Ребят не напугали сгущающиеся тучи — ответственные блуждающие огоньки и эту ночь провели на берегу реки в поисках клада. Однако удача все не желала им улыбнуться, погода портилась, и надежда отыскать сокровища слабела с каждой каплей, пока что изредка падавшей с потемневшего неба.

— Какие глаза глянут? — поддразнил девочку Прошка.

Ему тоже совсем не хотелось оказаться в грозу здесь, у реки, а не в тепле и сухости у себя дома. Но снова сдаваться, впустую потратив уйму времени, было обидно.

— Крова-а-авые глазищ-щ-щи чудищ-ща из кустов, — подхватил Тишка замогильным голосом.

— Где? — пискнула Ариша, оглянувшись кругом. — Да ну тебя, дулак!! Вот гломыхнет глом, весь пломокнешь, заболеешь и чихать будешь! Бабка тебя будет голчицей колмить — и поделом тебе!..

— А ну цыц! — шикнул на нее брат.

От неожиданности не привыкшая к такому обращению с его стороны девочка замолкла.

Все как один уставились на свечку в его руке: голубоватое пламя разгорелось, зашипело, стало зло плеваться яркими искрами. Лягушка, до того тихо дремавшая в берестяном туеске, громко подала голос. За ней раскричались и остальные лягушки, сидевшие у ребят кто в мешочке, кто в поставке под крышкой.

— Это они к дождю, — неуверенно предположил Прошка.

Тишка освободил свою, и лягушка с готовностью спрыгнула на землю.

— Квакнулась, — прокомментировала Ариша.

Сделав два скачка, лягушка дальше удрать не спешила, наоборот, уселась на месте и принялась, раздувая горло пузырем, оглушительно орать.

— Может, ты ее слишком сильно обдымил папоротником? — спросил Прошка.

— Все по инструкции, — важно заявил Тишка. — Как синьор Викентий велел.

Тогда ребята отпустили всех лягушек — и все они дружно запрыгали к тому месту, где сидела первая. Сгрудившись, занялись хоровым пением, поглядывая на замерших хозяев.

Ради проверки Прошка забрал двух квакушек, отнес на несколько шагов, покрутил — но они спешно прискакали обратно.

— Лопату тащите! — закричала засиявшая Ариша. — Где лопата? Опять потеляли, олухи?!

Глава 8

Филин на сосне икал:

Мышь крылатую поймал.

Упыри-нетопыри

До изжоги довели!

По счастью, крестьяне не воины. Бьют тяжело, с размахом, но неумело и меткостью не отличаясь. Винченце отделался легкой царапиной — немедленно зажившей. Феликса украсили десяток синяков и рассеченная бровь, кровь струйкой стекала по переносице и щеке. Но большинство мужчин деревни ушли восвояси хромая, икая, сплевывая зубы и криво косясь — в основном получив сии увечья в общей свалке от рук родных соседей. Кое-кто даже окривел и проткнул лапти вместе с ногой, наступив на собственные грабли. В общем, наутро протрезвевшее население Малых Мухоморов вознесло благодарственные молитвы, что, воюя в горячке, не погибли от собственного оружия.

Но это поутру. А пока что ночь казалась бесконечной, время тянулось точно капля свежей смолы…

После общей свалки, отведя вдоволь душу, деревенские слегка поостыли. Связав по рукам и ногам итальянца, а вместе с ним и Феликса, потащили в селение. Тащили, конечно, не все — в конвой определили двух дюжих хлебопашцев. Остальные их обогнали, поспешили по домам — обогреваться, сушиться и лечиться.

Ливень не прекращался, хлестал холодными струями, как плетью. Черную темень резали косыми клинками молнии, сотрясали раскаты…

Мужикам очень скоро надоело толкать перед собой связанных пленников, скользить по раскисшей земле, утираться от бьющей по лицу воды. Да еще держать ухо востро — как бы пойманные нехристи не сбежали, не скрылись в темной чаще, не скатились в овраги. Короче, чуяли, что за каждым кустом могут напороться на сюрприз. Чертыхаясь, мужики решили проблему просто — выбрали пару крепких берез и привязали к ним свою опостылевшую обузу. Ничего, мол, пускай проветрятся. Им, упырям, ночью на свежем воздухе не привыкать прохлаждаться. После чего с чистой совестью отправились восвояси.

— Хорошо хоть, не к той осине, — пробормотал Винченце.

Несмотря на неуютные условия, он, похоже, не собирался падать духом.

Береза ему досталась не худенькая, да еще с раздвоенным стволом. Подтянувшись повыше со связанными сзади руками, итальянец забрался в развилку, где устроился вполне сносно, уселся, залихватски закинув ногу на ногу, уперев грязный сапог в белую кору. Даже принялся каблуком постукивать ритмично.

Феликсу, и без того чувствовавшему себя оглушенным, потерянным и несчастным, дерево попалось крайне неудобное: с кривоватым стволом, бугристой корой, поросшей шишками и грибами. Ни сесть, ни хоть бы встать по-человечески — под ногами узлами-змеями сплетались скользкие корни…

— Не унывай, Феникс! — сказал Винченце. Чтоб слова не утонули в грозе, приходилось почти кричать. — Если они нас сразу не порешили, есть надежда выбраться, как говорится, сухими… Ну и леший с ними!.. А кстати, хорошая идея! Хотя нет, он сейчас нам вряд ли помогать станет, злопамятный старикашка…

Феликс промолчал, даже отвернулся. Как же так вышло? Из-за чего, почему безграмотные сельчане приняли, нет, твердо уверились, что итальянец — вампир? Неужели какое-то происшествие заставило их в это поверить? Но что же тогда он, Феликс? Ведь он с самого начала подозревал неладное — и вот, пожалуйста! Ну почему он дал себя обмануть?! Позволил отвести глаза, заговорить, почти ведь доверился!..

Винченце, чуть передохнув, принялся на своем «насесте» возиться, пыхтеть, крутиться — словом, всячески старался избавиться от пуг.

Феликс, занятый моральными терзаниями, не подумал и пошевелиться.

Прошло немного времени. Винченце этих минут не хватило, Феликсу они показались вечностью. Гроза начала понемногу отдаляться, дождь перестал быть столь назойливым и холодным, вспомнил наконец, что он все-таки летний. Сквозь рваные тучи даже стала проглядывать ясно-снежная луна.

— Кто-то идет! — встрепенулся Винченце.

Сдунув с лица развившийся локон, принял высокомерно-невозмутимый вид.

— Вот вы где!.. Наконец-то! Насилу отыскала! — обрадованно запричитала запыхавшаяся Глафира, появляясь из темноты. — Живые! Оба! А я уж не чаяла!..

— Уф, синьорина, почти напугала, — признался Винченце. — Я подумал, не вернулись ли эти сумасшедшие.

— Что случилось, Глаша? — набросился на нее с вопросами Феликс. — Что такое с ними? Отчего? Они ведь почти совсем обезумели!

— Да понимаешь, — торопливо начала она, — там на Полину Кондратьевну вампир напал, всю покусал. А потом дождь кровавый пошел. А она на Винченце, на вас то есть, указала.

— Я к этому непричастен! — заявил Винченце. — Я с ним был, подтвердите, Феникс!

— Я знаю, — перебила Глаша, — я же все видела. Она все сама это, она там такое представление устроила — жуть! Вот все и поверили. Она даже Серафима Степановича загодя в подклеть заперла, представляете!

— Vabene, разберемся, — сказал Винченце, — Синьорина, se поп le dispiace[59], не освободите ли нас?

— Ой, да, — опомнилась Глаша.

И растерялась — к которому первому бежать.

Подбежала к Феликсу, подергала узел, потянула изо всех своих девичьих сил концы — веревка еще больнее врезалась в запястья.

— Лучше с меня начните, — предложил Винченце.

— Да-да, сейчас… — Глаша послушно подбежала к нему, тоже подергала, потянула — без толку.

— У меня где-то ножик был, — сказал Винченце, — посмотрите, пожалуйста, в куртке.

Привстав на цыпочки, девушка пошарила в ближнем кармане — ничего, кроме сложенного платка. Глянула на Винченце и полезла в другой карман — куртка была расстегнута, и чтоб достать, дотянуться, ей пришлось податься вперед, наклониться, приналечь грудью на грудь итальянца. Девица чуть зарделась, тот невозмутимо отвел глаза.

— Есть еще внутренний, — сообщил он тихо.

Она запустила руку ему за пазуху, щекотно пролетела пальчиками. Он вдохнул теплый аромат склонившейся перед самым лицом лебединой шеи.

— Не нашла, — стыдливо поведала она, соскользнув вниз, отойдя назад.

— Значит, выронил в драке, — вздохнул Винченце. — Не везет…

— Ничего, я сейчас чего-нибудь придумаю, — засуетилась Глаша. — Я сейчас быстренько…

— Быстро прячься! — шепотом крикнул ей Винченце, — Сюда опять кто-то идет. Ну ни минуты не оставят в покое!..

Глафира быстрее белки юркнула в кусты, ойкнула там, затаилась.

Свет фонаря, отплясывая на стволах деревьев, отблесками загодя оповестил о приближении еще одного визитера.

— Женщина, одна, — определил Винченце, прислушавшись. — Немолодая, нетрезвая, закусывала чесноком. Фу…

И вскоре на поляне появилось новое действующее лицо: Полина Кондратьевна, не в лучшем виде, как есть в кислом клюквенном соусе, с фонарем в одной руке, с кружевным зонтом в другой, за спиной на ремне болталось охотничье ружье. Зонтик, предназначенный защищать от яркого солнца, с дождем, пусть почти совсем затихшим, справлялся много хуже.

Ямина пересекла поляну, подойдя к воззрившемуся на нее в изумлении Винченце, подняла тяжелый фонарь на уровень глаз.

— И впрямь красавец, как и расписывали, — произнесла она.

— Весьма польщен, — ответил Винченце, щурясь от тусклого света, — но, может быть, вы соизволите объяснить, что происходит? За кого меня приняли эти крестьяне и в чем, по их мнению, я виновен?

Полина Кондратьевна поставила фонарь на землю, сложила зонт, повесила за ручку-крючок на ветку сосны. Приставила к стволу ружье, дулом кверху.

— Это я им приказала вас поймать, — заявила она. — Идиоты, я велела им привести вас и запереть в подвале. Даже этого сделать не могли.

— Le sono grato[60], не выношу закрытых помещений, — отозвался Винченце. — Но зачем? Что я вам сделал?

— Ничего — пока. Но вы можете многое для меня сделать! — с особым выражением подняла палец Ямина. — Эх, кабы вы знали, как они все мне осточертели, это грубое мужичье!.. — вздохнула она, и стало ясно, что она собралась высказать все накипевшее в душе за долгое время. — Как мне ненавистна эта роль бескорыстной просветительницы! Ну почему именно я должна учить этих невоспитанных, крикливых деревенских сопляков грамоте? Ну почему я должна растолковывать любой вопрос их тупым родителям? Почему, как письмо написать или прошение какое — бегут ко мне, и я по полдня с ними маюсь! Почему я обязана? Разве я не достойна лучшей участи? Я — дочь богатого помещика! Ну почему, скажите на милость, выпала мне такая судьба? Чем я заслужила?..

— I momento della verit?…[61] — с тоской пробормотал Винченце.

— С самого детства я везде чужая, все меня сторонятся. А чем я виновата? Сирота, призренный подкидыш!.. Как вы думаете, легко ли живется незаконной дочери дворовой девки, забрюхатившей от хозяина? Понимать, что все вокруг знают о тебе больше, чем ты сама? Счастлива ль сирота при живых родителях? Каково быть пригретой из милости родным отцом? Видеть его каждый день, целовать в щеку, быть компаньонкой при родной сестре. Вы не понимаете, каково это! Со мной обращались точно с игрушкой. Одевали в платья, из которых барышня уже выросла. Учили грамоте, чтоб господам по вечерам книжки и газеты читать. Учили музыке, чтоб барышне было не скучно одной за пьесами сидеть, да чтоб на праздниках было кому танцам ак-ком-панировать, — и дважды споткнулась на длинном, оттого еще больше ненавистном слове. — А больше ведь играть было некому, все танцевали! Все, кроме меня — кто ж меня пригласит… По темным углам прижимать — пожалуйста. А замуж звать — носы воротят. Кому нужна крестьянка, пусть и одетая в шелковое платье с чужого плеча? Что с такой взять — ни приданого, ни имени, ни наследства. Мое место в лакейской, среди дворни. Да только и там я никому не нужна, выскочка, белоручка, безродный подкидыш… Ик-ик… — то ли слезы ее задушили, то ли воспоминания и давние обиды. — Замуж из жалости взяли, простой мужик, крестьянин, хоть и из зажиточных… Хороший он был человек, я его не любила, а он меня не понимал, демонстрировал гостям и родне точно заморскую птицу. Ни любви у меня не было, ни счастья, ни детей… И муж умер…

— Мое вам безмерное сочувствие, синьора, — прервал ее исповедь, не утерпев, Винченце, — но чего вы от меня хотите?

— Я только жить начала! — зарыдала она. — Я любить хочу!

— Ну любите на здоровье, — он опасливо отодвинулся, вытянулся, точно пытаясь вжаться в дерево, насколько позволяли веревки, — но подальше от рухнувшей на колени перед березой женщиной.

— Где моя молодость?! — вопрошала она. — Где красота?! Все исчезло, все увяло! Я растоптана, как цветок под копытами времени-и-и!..

— М-да, — только и вымолвил Винченце. — Синьора, не надо преувеличивать, вы прекрасно выглядите. Вам больше тридцати не дашь…

— Мне уже тридцать пять… — разразилась Ямина горькими рыданиями. — Укуси меня! — заорала она, бросаясь на него, вцепляясь мертвой хваткой в воротник куртки, выжимая из материи дождь, — Укуси!! Я знаю, ты вампир, ты можешь! Подари мне бессмертие, подари вечную юность! Подари, мне свободу! Я готова перешагнуть черту, уйти в ночь! Я много думала, я знаю, о чем прошу. Я согласна пить кровь, я согласна убивать. Я хочу быть свободной! Я хочу жить, как сама захочу! Хочу…

— Эй, минутку, синьора! Я не буду вас кусать! — воспротивился Винченце. — Я не хочу вас кусать! Во-первых, вы меня приняли за кого-то другого, я не вампир. Да ни один вампир не смог бы вас сейчас укусить при всем желании — от вас чесноком за полверсты разит.

— Кусай, прошу тебя! — Она рванула на себе и без того драный ворот.

— Mamma mia! Не буду!! И не просите, синьора! Тем более, укусив вас, я никак не подарю вам бессмертие, скорее даже наоборот. Да и не прокусить вашу шею, уберите ее, умоляю! У меня и клыков-то нет таких. Не вампир я, послушайте ж вы! Клянусь!

— А я что говорила? — шепнула Глаша Феликсу.

Воспользовавшись моментом, она пробралась к нему из-за кустов и теперь снова пыталась совладать с веревками, копошась в темноте. Но пока безуспешно.

— Тссс! — шикнул он на девушку.

Вытянувшись в струнку, она поспешно спряталась за его же березой.

На поляне появился еще один человек — господин Антипов, в шляпе, сапогах с галошами, в плотном дорожном плаще. Со свертком под мышкой. Он кашлянул, и заметившая его Ямина отскочила от итальянца и от фонаря в тень.

«И вы здесь! Чем обязан?» — хотел было язвительно воскликнуть Винченце, но сдержался — пусть сам все скажет. Но тот с объяснениями не спешил. Увидев пленников, потер руки, хмыкнул. Положил возле фонаря тяжелый, как видно, сверток.

— Вот так сюрприз вы мне приготовили, милая Полина Кондратьевна, — крякнул он, ухмыляясь. Подошел к ружью, взял, развернув прикладом, поднес к глазам. По дернувшейся брови Винченце понял, что оно не было заряжено. — А я-то думаю, что за спешка такая, что стряслось… — договорил он, приставив ружье обратно к сосне.

— Он вампир, Игорь, — ответила Ямина, оправляя воротник.

— Я не вампир, еще раз повторяю, — устало огрызнулся Винченце. — Ну если хотите, можете проверить. Принесите чеснок, зеркало, что ли. Оставьте меня тут до рассвета, пока солнце не взойдет…

— А кол осиновый в сердце? — с ухмылкой предложил Антипов.

— Сомневаюсь, чтоб после такой проверки вы сами выжили.

— А крест со святой водой? — и Ямина, выхватив из кармана немаленькое серебряное распятие, будто оружие наставила его на итальянца.

От блеснувшего вдруг перед самыми глазами креста Винченце отдернулся, как от вспыхнувшего пламени.

— Вампир, — довольно протянула она. — И он сделает нас бессмертными.

— Ну не знаю, не знаю насчет бессмертности, не уверен, — произнес управляющий. — Как-то все ж не верится в этот бред, галлюцинации. Я больше надеюсь на то, что синьор маркиз может нас сделать богатыми. А, синьор Винченце? Ведь можете? Не зря же вы деткам пообещали за ларчик бочку золотых монет. Право, не могли же вы обмануть ребят, они так вам доверяют! А этакой тяжести при вашем багаже я не видал. Стало быть, рассуждая логически, сию уйму золота вы припрятали где-то в другом месте. Не поделитесь секретиком, синьор Винченце?

Тот молчал, выжидая, что управляющий еще скажет.

— Не интересуетесь, откуда мне стало известно о ваших ночных похождениях? — продолжал Антипов с насмешливой снисходительностью и вежливостью. — Извольте, расскажу. Как гроза разразилась, прибегают деревенские мальчишки — и ну камушки в окна пулять. Я вышел — что за безобразие? А им вас, видите ли, позарез надо — вещь одну передать. Я говорю, нет вас, давайте передам. А они уперлись — мол, только лично в руки. За такой клад вы им-де бочку золота отсыпать обещали. Ну я конюха да лакея кликнул, они безобразников прогнали. А сокровища — вот они, как договорились, вам принес, — и он слегка пнул забренчавший сверток галошей.

— Что вы за него хотите, золота? — Винченце усмехнулся, но смотрел настороженно, весь напрягся от этого звона.

— Посмотрим давайте, подумаем, — проговорил Антипов.

Присев, стал разворачивать грязноватое сукно.

В свертке вправду оказался ларец — небольшой, с высокой крышкой-домиком, тускло поблескивающего черненого серебра, сплошь покрытый чеканными узорами, зернью.

— Красота, — по цокал языком управляющий. — Еще бы к нему ключик, а то, право, жаль портить такую редкость…

Подошла Полина Кондратьевна и протянула ему блесткую подвеску на порванной тонкой цепочке, больше похожую на маленький медальон, чем на ключ. Винченце вздрогнул — сдернула, сумела, когда в неистовстве в воротник вцеплялась.

— Вот умница, — отозвался Антипов и фривольно похлопал ее пониже талии.

Глаша удивилась, Феликс скривился. Винченце замер, не спуская глаз с ларца.

Управляющему пришлось повозиться — изящный ключик выскальзывал из толстых пальцев, не попадал в забитую землей скважину, после отказывался поворачиваться… Но Антипов поднажал, нимало не заботясь о том, что может попросту сломать замочек, — и крышка с лязгом отскочила, откинулась на тугих петлях.

— И это все? — разочарованно протянула Полина Кондратьевна, увидев на бархатной подбивке плотно, один к одному, уставленные стеклянные и металлические флаконы и пузыречки.

Игорь Сидорович вытащил один, блестяще-серебристый, взвесил в руке, поцарапал круглую стенку ногтем.

— Олово! — объявил он. — Вот так клад. Сокровища! Для аптекаря.

Он поддел, вытащил из флакончика пробку, понюхал, сморщил нос:

— Эка дрянь!

И вылил — выплеснул содержимое на землю! Винченце рванулся на веревках, глухо застонал сквозь стиснутые зубы.

— По-вашему, это стоит бочку золота? — поинтересовался Антипов и взял другой пузырек. — По-моему, не стоит. Отрава, причем скисшая.

Он попытался отвернуть крышку, вцепился в нее зубами. Выплюнул блеснувшую хрусталем головку в траву, взболтал и опрокинул вниз узким горлышком. С бульканьем, по капле вытряс зелье.

— Что тут у нас — рецепты померших алхимиков? — и снова запустил руку в ларец.

Следующим оказался пузырек из искусно выточенного, просвечивающего в тусклом, мерцающем свете фонаря тонкими стенками камня мертвенно-молочной зелени. Почти такого же цвета, как лицо Винченце.

— И опять без этикетки. Непорядок, — покачал головой Антипов, принялся выковыривать плотную деревянную пробку.

— Стой! — крикнул наконец Винченце. — Не смей! Это эликсир… бессмертия.

Услышав это, Ямина мигом выхватила пузырек из рук сообщника и опрокинула содержимое в себя. После, отбросив флакон, подскочила к Антипову и, повиснув у него на шее, впившись поцелуем, влила часть зелья ему в рот насильно.

— Что ты делаешь, идиотка?! — захрипел Антипов, отбросив подругу от себя. Но было поздно.

Древнее зелье подействовало моментально. Управляющий принялся харкать и плеваться, но через секунду, как и Ямина, упал на четвереньки на землю, в мокрую траву, выпучив глаза, стал дышать тяжело, с сипом и утробным клекотом. Конечности свело судорогами, они оба выгнули спины дугой, скорчились, сжались клубком, задергались, повалились набок, затряслись с вывернутыми локтями-коленями, точно сломавшиеся заводные куклы…

Винченце собрался, сконцентрировался и порвал свои путы. Подбежав к Феликсу, рванул с бешеной силой веревки, которые Глафира уже столько времени пыталась распутать.

— Что они выпили? Что ты им подсунул? — спросил Феликс.

— Они умрут? — испуганно всхлипнула Глаша.

— Не беспокойся, — заверил ее Винченце, — это вполне безобидный настой на слюне пустынного шакала. Он годится только для создания оборотней, но для этого его нужно смешать с одним крайне редким веществом. Без него получится только легкое отравление с короткой потерей памяти.

Феликс и Глафира уставились на бьющуюся в конвульсиях пару.

— Этот компонент у меня был, — сказал Винченце, — но недавно я его весь израсходовал. Подсыпал в вино, когда… — Тут он остановился, бессмысленно глядя на стоявшую у ног шкатулку. — Я подсыпал его в вино, но они тоже могли его выпить… — Бежим отсюда скорее! — крикнул он, хватая за руки Феликса и Глашу. — Сейчас они завершат морфозу! Нельзя попасться на глаза охотника!..

— Но подождите! — уперлась чуть не плача Глафира. — Как же Полина Кондратьевна? Я не могу ее оставить…

— Пойми, ей уже ничем не поможешь! — втолковывал ей Винченце. — Она уже стала оборотнем, это необратимо. Сейчас, почуяв выброс энергии, сюда явятся охотники. И они не станут разбираться, кто здесь плохой, а кто хороший — и убьют и ее, и его, и нас!

— Как же так… — захныкала девушка.

Феликс увидел, как отравленные вновь поднялись на четвереньки и принялись зубами сдирать с себя одежду. И оказались парой волков — огромных, много крупнее обычных, пепельно-серой и темно-бурой масти.

Чуть поодаль разлилось смутное сияние, за мгновение сгустившееся в две фигуры — двое высоких, широкоплечих воинов в кожаных доспехах, в рогатых шлемах, с короткими кривыми секирами в руках.

— Gamba![62]— выдохнул Винченце.

Волки тоже почуяли опасность и бросились прочь с поляны.

Воины, не проронив ни слова, разделились: один последовал за новообращенными оборотнями, другой за людьми.

Глаша, конечно, хорошо знала все здешние тропинки, она бежала впереди, подгоняемая непереносимым ужасом, за ней Феликс. Винченце был сзади. Он слышал нагоняющий рык охотника, тот приближался, не думая отставать. Нужно было что-то сделать.

— Бегите к часовне! — крикнул Винченце. — Там он вас не тронет!

— А ты? — обернулся Феликс.

— Вернусь и заберу ларец. Не стойте, он уже близко!

Второй воин преследовал обратившихся Ямину и Антипова. Они еще не поняли, не осознали, что с ними случилось. Но звериное чутье гнало их прочь — подальше от проклятой поляны. И от бегущего по пятам существа, от него явственно исходила смертельная опасность. Откуда он взялся, кто он — они не знали. Но голос внутри твердил, что нельзя останавливаться, что он явился за ними, чтобы убить именно их.

Она уже изнемогала. Лапы с непривычки были иссечены в кровь, глаза застлала красная пелена. Она остановилась, трясясь мелкой дрожью, свесив язык из разинутой пасти, пытаясь отдышаться. Мимо пронеслась и скрылась дальше в кустах пепельно-серая тень, оставив после себя след смутно знакомого запаха…

Ее обострившийся слух уловил топот — он громыхал все ближе и ближе. Заскулив от страха, она отползла под тень ели. Оттуда увидела, как из-за деревьев выбежал человек — огромного роста, как показалось ей снизу. Она припала еще ближе к земле. Он двигался быстро, пригибаясь, точно выглядывая в ночном сумраке их следы — своей добычи. Поравнявшись с елью, он остановился. Она видела прямо перед собой его окованные железом сапоги, кожаные штаны, обтягивающие тощий зад, прицепленные к широкому поясу, тускло поблескивающие ножны с мечом. В руках он держал наперевес секиру с коротким древком. На кривом лезвии полосой скользнул отсвет вспыхнувшей вдали молнии. Она уловила раздувающимися ноздрями его запахи: пота, гулко пульсирующей крови, разгоряченной погоней плоти. Она обнаружила, что ей нравится этот запах, пасть наполнилась слюной. Она жадно облизнулась длинным языком.

Сырой воздух сотряс удар грома. Сейчас — или смерть.

Волчица прыгнула ему на спину и попыталась вцепиться зубами в толстую шею. Но она оказалась защищена гребнем, спускающимся со стального шлема. Когти бессильно царапали, съезжали по грубой, пропитанной чем-то коже панциря. Бросив секиру, охотник схватил ее за голову руками в обшитых чешуей перчатках и стащил с себя, отшвырнул в сторону. Она ударилась о ствол, упала, но тут же снова поднялась на лапы и ринулась вперед. Увернулась от кривого клинка, кинулась в ноги, повалила наземь. Перехватив древко, мощными челюстями с хрустом перекусила пополам. Шлем охотника сбился набок, обнажив шею, и, вскочив на грудь, она вгрызлась в надутые, пульсирующие вены. Горячая кровь брызнула в глотку, она самозабвенно сжимала зубы крепче и крепче, пока человек под ней не перестал дергаться.

Насытившись, опьянев, она упала назад, привалившись спиной к дереву. И с удивлением вдруг обнаружила, что лапы вновь стали руками и ногами, пусть и покрытыми короткой бурой шерстью. На пальцах вместо ногтей были крепкие загнутые когти, острые подвижные уши стояли торчком, улавливая каждый шорох. Вдоль спины тянулся гребень из жестких волос и колючей щетины. Смешной хвост метлой болтался сзади.

Странно, но ее это не пугало. Даже наоборот — скорее понравилось. Ей стало весело. Поднявшись, выпрямившись в полный рост, запрокинула голову и издала долгий, протяжный вой, эхом разнесшийся по притихшему во мгле лесу.

Феликс и Глафира неслись что было сил. Преследовавший их воин не отставал. Они боялись остановиться, петляли, будто загнанные зайцы, — чтоб охотник не сумел прицелиться, запустить в них свое странное оружие. А стрелял он — точнее метал — небольшими, с кулак, сгустками раскаленного воздуха, вылепливая снаряды тут же, из ничего. Если б не прошедшая гроза, в лесу давно б бушевал пожар — сгустки спалили уже немало деревьев.

Но беглецы смогли чуть оторваться от преследователя и добрались до часовни, нырнули в подвал через брешь в стене, скрытую зарослями чертополоха.

Они не видели, что с другой стороны от часовни, внизу на откосе холма, собралась группка ребят во главе с Прошкой и Аришей. Заметив выбежавшего на опушку охотника, издалека, в сумраке дети приняли его за Винченце — обрадовались после долгого томительного ожидания, принялись звать и размахивать руками, радостно подпрыгивая даже. Не подозревая, какая опасность нависла над ними.

Охотник их заметил. Чуть помедлив, он сцепил руки, готовя большой заряд, чтобы одним ударом избавиться от этой новой помехи…

Вдруг дети притихли, замерли, разом обернувшись и уставившись в одну точку. По краю склона к ним еще кто-то приближался. Ломясь через кусты бузины и боярышника, к ребятам подошло чудовище! С горящими огнем глазами, с туманом, струящимся из пасти, все черное, как сажа, с непомерно узкой головой.

Дети завизжали и бросились врассыпную.

Охотник тоже с интересом на него воззрился.

— Что за чертовщина? — удивленно спросил он, неожиданно тонким для подобной горы мышц голосом.

Даже огненный шар на ладони сплющился в крохотную искру.

— Местное изобретение, — услышал он за спиной.

Охотник развернулся — и напоролся на длинный кинжал.

— Ну где вы там? Вылезайте! — Винченце постучал ногой в бревенчатую стену.

Выбравшись, Феликс с Глафирой застали итальянца за разглядыванием пузырьков в ларце. Благо уже светало, и флакончики с бутылочками мерцали в серебристом сумраке таинственно и важно.

— Я подозревал, конечно, что он дурак, — ворчал Винченце, — но даже платину от олова отличить не смог. Варвар, профан. Невежда.

— Он много ценного успел испортить? — сочувственно спросила Глаша.

Ей очень хотелось потрогать, рассмотреть красивые бутылочки поближе, но она боялась к ним даже притронуться.

— Нет. Per fortuna, этот болван не знал, что раньше стекло ценилось дороже золота, и осквернил снадобья подешевле…

Осмотрев, пересчитав и просветлев лицом, Винченце бережно спрятал один пузырек за пазуху — и вновь запер ларец на ключ. Сунув свой бесценный, вожделенный клад под мышку, отправился вместе с Глашей и Феликсом в терем Яминой — вызволять из заточения Серафима Степановича.

Старца они нашли, как и говорила Глаша, запертым в подполе. Он мирно спал, похрапывая на мешке с зерном.

— Ну, жив твой дед? — окликнул с порога Винченце.

Он почему-то не захотел входить в дом.

Услышав, что с монахом все в порядке, итальянец и сам принялся отчаянно зевать. Объявив, что им тоже отдохнуть не помешает, он собрался вернуться в усадьбу фон Бреннхольцев. Но перед тем как уйти, Винченце передал свой драгоценный ларец Глаше — наказав отдать его на временное хранение самому ответственному жителю деревни.

— Заодно хорошо бы и старичка куда-нибудь пристроить, — добавил он на прощанье. — Не советую здесь задерживаться — ведь это дом той сумасшедшей, верно? Не исключено, что оборотни сюда заглянут. Монах, конечно, у вас старый и невкусный, но мало ли что, вдруг еще пригодится зачем-нибудь…

Позже, когда рассвело, разбуженный петухами Серафим Степанович с удивлением спросил своих задремавших было рядышком юных друзей — а что, собственно, случилось? Отчего ему пришлось просидеть взаперти ночь напролет? Как он сам оказался здесь, он отлично помнил: увидел открытую крышку погреба, подошел спросить, ожидая увидеть внизу хозяйку, не нужно ли чем помочь. Но никто не откликнулся, и это ему показалось подозрительным. А когда он спустился, крышка вдруг захлопнулась, и он не смог ее поднять.

— Так это от грозы сквозняк поднялся! — заявила Глаша, пихнув открывшего было рот Феликса. — Вот крышку и прихлопнуло. А сверху еще стул упал. И самовар — скатерть стулом зацепило. Потому вы и не смогли выбраться — этакая тяжесть придавила!

А в доме, «как нарочно», никого не было — Полина Кондратьевна спешно уехала в город, к доктору, у нее зуб заболел. А Феликс у Глаши был — он под дождь попал, так она его сушиться оставила, чаем с малиной поила, чтоб не простыл. Ну и заболтались до утра, об упырях и оборотнях. А Ямина в городе еще к родственникам заехать собиралась — так не перебраться ли Серафиму Степановичу погостить к тете Марьяне? Она будет так рада!..

Под «тетей» Глаша имела в виду ведунью.

Марьяна, конечно, удивилась ранним посетителям, да еще со столь необычной просьбой. Но в силу ремесла она была понимающая женщина, задавать лишних вопросов привычки не имела. Прекрасно зная, что на самом деле творится в деревне, она изобразила именно такое радушие, которое от нее требовалось.

К старцу Глаша присовокупила и ларец. Ведунья с первого взгляда определила в нем нечто большее, чем старую шкатулку, и пообещала оберегать пуще зеницы ока. Отведя Марьяну в сторонку к курятнику, Глаша вкратце обрисовала сложившуюся ситуацию:

— Главное, не нужно, чтоб он узнал об оборотнях! — шептала она на ухо кивающей ведунье. — Вряд ли эта новость благоприятно отразится на его душевном здоровье. Проследите, пожалуйста, чтоб он побольше отдыхал и ничего не заподозрил. Если что — скажите ему по секрету, что мы с Феликсом нашли логово русалок и пытаемся вывести аферисток на чистую воду. Хотя нет, это его тоже сильно взволнует. Ну придумаете что-нибудь!..

Закрыв за девушкой калитку и отнеся ларец в подпол, Марья на отправилась в кухонный закуток:

— Серафим Степанович, я как раз чай собиралась пить, будете? — крикнула она в горницу. И, перебирая мешочки с травами, тихо добавила: — Ну-с, где тут у меня сбор от бессонницы наилучший?..

Глава 9

Леший раз оголодал —

Забрался на сеновал.

Слопал сена два пуда —

Надоела лебеда!

После случившегося ночью Феликсу было опасно показываться в деревне. Глафира отвела его на дальнюю делянку, через лесочек. Там стоял сарайчик с разными нужными в хозяйстве вещами: дровами на зиму, бороной, старой сломанной телегой и всякими полезными инструментами вроде одноухого ухвата или непарной оглобли. А на чердаке было свалено сено. Вот там, рухнув от усталости в сено, Феликс благополучно проспал до вечера.

Проснулся он от щекотания в носу. Чихнул и открыл глаза. Так и есть — колосок с тонкими усиками качался на длинной соломинке у него перед глазами, розоватый в полоске закатного солнца, чьи лучи просачивались сквозь узкое оконце чердака.

— Buon giomo! — ласково сказал Винченце.

Это он, растянувшись рядом на душистом сене, забавлялся с соломинкой.

Феликс застонал и закрыл голову руками.

— Я тоже очень sono contento di vederti, caro[63], — подхватил Винченце. — Как спалось? Ты знаешь, вот глядел на тебя и все думал — почему с нечистью прислали разбираться тебя? Ты ведь не монах, не священник, ни бесов изгнать не сумеешь, ни отчитать никого толком. Анафеме предать опять же. Что ж у вас в монастыре, не нашлось ни одного брата в приличной форме, чтоб по лесам за русалками гоняться?.. Ой, как представлю, — захихикал он, — рясу подберут, живот втянут — и ну напролом через чащу за девками!.. Право, смешно же, не дуйся.

— Это мое испытание, — ответил Феликс. — Если я справлюсь, раскрою, кто морочит чертовщиной деревенских, отец Тимофей благословит меня принять послушание.

Винченце хмыкнул:

— Да если ты тут всю нечисть разгонишь, тебя сразу в епископы надо рукополагать! Или кардиналы. Слушай, а зачем тебе в монахи идти, тебе больше заняться нечем?

— Отец Тимофей уговаривает уехать в город, поступить в семинарию, — признался Феликс. — Но я не представляю себе жизни без монастыря.

— Э, брат Феникс, я прав, ты трус, — вздохнул Винченце. — Мир огромен, а ты хочешь до старости просидеть взаперти в сырой келье, так ничего и не увидев из прекрасного божественного Творения. Заплесневеешь годам к сорока, захочешь вырваться — да поздно будет.

— А кому я нужен в миру? У меня ни родных, ни близких.

— Как будто они у всякого есть! — воскликнул Винченце, и в тоне отразилось что-то личное. — Хотя… Ты вправду никогда не думал, кто твои родители? Впрочем, что тут гадать. Я слишком часто слышал истории, подобные твоей.

— Что ты хочешь сказать? — встрепенулся Феликс.

— Ну сам рассуди, не маленький, понимать должен. Монастырь ведь не на острове в океане стоит — рядом деревеньки, а там женщины, девки. Они, наверное, и в церковь на службу приходят, глаза братьям мозолят. А чтоб обеты вернее хранить, хоть раз в жизни их нужно непременно нарушить. Иначе как же от греха уберечься, коль не знаешь, каков он?.. А после вот, плоды познания подкидывают. И готов поклясться, что вся обитель прекрасно осведомлена о тайне твоего рождения — кроме тебя самого. Помнишь, как вчера та сумасшедшая брюнетка кричала? Тут то же самое — людское общество везде одинаково.

— Ты думаешь? — с недоверием покачал головой Феликс.

— Sonosicuro![64] Много ли там еще, кроме тебя, воспитанников? Никого? Но почему-то тебя не отдали на воспитание в семью, не передали в обычный приют. Возможно, ты замечал, что кто-то из обитателей обители особенно заботливо к тебе относится. Или даже стал твоим крестным, чтоб официально дать свое имя. Вероятно? Более чем.

— Глупости, — отмахнулся Феликс. — Не может быть, не верю.

— Как хочешь, — пожал плечами Винченце. — Забыл сказать, пока ты тут спал, оборотни в деревне загрызли трех гусей и одну свинью.

Внизу скрипнула дверь, в сарай вошла Глафира.

— Феликс, это я! Ты здесь? — позвала она негромко.

— Здесь он, здесь! — откликнулся Винченце.

— Ну я сейчас поднимусь?

— Ага, давайте. — Не вставая, быстро поправил воротник, застегнул манжеты, отряхнул у Феликса с волос сухие травинки. Феликс отмахнулся, встал.

Из люка в полу чердака показалась Глашина голова:

— Ой, синьор Винченце! — обрадовалась она. — Вы тоже тут?

— Ну конечно, — развел руками итальянец. — Где мне еще быть, как не с вами, в сию опасную пору. Кстати, что в деревне, тихо?

— Даже слишком. Все по избам заперлись, боятся на двор выйти.

— Вот это они правильно делают, осторожность никогда не помешает.

Глаша принесла полную корзину с едой, справедливо рассудив: нечисть нечистью, а про обед забывать негоже. Точнее, про ужин. Винченце поддержал компанию, задорно захрустев малосольным огурчиком, закусив пирожком с малиной. Остальное было велено съесть Феликсу, но у него, честно сказать, не то что аппетит не проснулся — каждый кусок в горле застревал.

— Это от нервов, — покачал головой Винченце. — Ничего, привыкнешь. Итак, синьоры-синьорины, пришло время поговорить о деле, — начал он, отряхнув крошки со штанов. — Совершенно ясно, что перед нами возникли две проблемы, которые необходимо срочно разрешить. Первое — оборотни, вторая — охотники. И тех и других нужно уничтожить, желательно без промедления.

— Но почему? Нельзя ли как-нибудь… — расстроилась Глаша.

— «Как-нибудь» не получится, — отрезал Винченце. — Охотники должны убить оборотней. Заодно они должны убивать каждого, кто видел оборотня или самого охотника. Пока мы не убьем оборотня, будут присылать все новых и новых охотников. Пока мы не убьем охотников, они будут убивать — всех.

— Но должен же быть другой выход?! — ужаснулся Феликс.

— Оборотня нужно либо «А» — убить, либо «Б» — расколдовать. Снять чары можно с помощью святого мира. Но даже если б оно у тебя было, сделать это было бы: «А» — очень сложно и «Б» — очень опасно. Тебе пришлось бы поймать оборотня, влить миро ему в глотку и заставить проглотить — миро, а не тебя, заметь! Тогда, может быть, если оборотень не был при жизни атеистом-безбожником или тайным мусульманином, этот способ мог бы подействовать. Вероятно. А если ты все-таки заставишь их проглотить миро и они смогут вернуть себе человеческий облик, — добавил Винченце, — это вовсе не значит, что внутри они не останутся волками. Их тело, может, и будет выглядеть прежним, но разум к нормальному состоянию уже не вернешь.

Глаша с мольбой в глазах обернулась к Феликсу.

— Я знаю, где можно достать миро, — сказал он. — В городе есть церковная лавка, там служит один дьякон, он меня знает и не откажется дать, если я скажу, что меня прислал Серафим Степанович… Да, решено, я поеду.

— Ну что ж, флаг в руки, — пожал плечами Винченце. — И как говорится, ветер в попу.

— Что?!

— Ну так говорят моряки.

— Попутного ветра!

— Не вижу большой разницы… Да, стой! Куда собрался на ночь глядя? — засмеялся Винченце. — Дождись утра — там и езжай. Ничего с вашими оборотнями не случится, потерпят. Тем более что лавку уже давно закрыли.

Вздохнув, Феликс сел на место.

— Кто они такие, эти охотники? — спросила Глаша, теребя пучок соломы. — Откуда они взялись на нашу голову?

— Охотник, милая синьорина, — начал Винченце, откинувшись поудобнее на стожок, — это такие существа, которым назначено следить за порядком и равновесием в нашем мире.

— Это что ж, ангелы получаются? — изумилась Глаша.

— Скорее черти, — усмехнулся Винченце, — что тащат вилами провинившихся грешников в ад на сковородку.

Глаша испуганно поежилась.

— Выпив зелье, наши оборотни нарушили равновесие добра и зла, — продолжал он, — и те явились восстанавливать гармонию. Однако эти парни не слишком разборчивы, под горячую руку им попадать не советую. В принципе они даже полезны, как муравьи или тараканы, — без них мир давно бы заполонили толпы вурдалаков…

Розоватые отблески растаяли, солнце скрылось за горизонтом. Стали сгущаться сумерки.

— Скоро стемнеет, — сказал Винченце. — Вам пора домой, Глаша. На ночь запритесь на все замки, никуда не выходите до рассвета. А главное, ничего не бойтесь. Мы вас проводим.

— Не стоит, тут недалеко, — мужественно пролепетала девушка.

Она первая спускалась по лестнице. Как-то особенно стала мешаться, путаться в ногах юбка…

— Откуда тебе так хорошо знакомы привычки охотников? — тихо спросил Феликс. — Как часто ты с ними имеешь дело? Сам случайно не один ли из них?

Винченце пристально посмотрел ему в глаза, точно пытаясь увидеть в сероватой глубине что-то важное…

— Ну где вы там? Спускайтесь! — нетерпеливо прозвучало снизу.

Винченце обошелся без лестницы — просто спрыгнул вниз, легко, пружинисто, точно кошка…

В перелеске перед деревней они услышали крики, вой, детский плач и яростный собачий лай.

На тропке через луговину разыгралась жестокая битва — двое матерых волков, серый и бурый, кружили, подбираясь к стоявшей среди высокой травы девочке, ревущей от страха, подступали все ближе, а ее пес, закрывая собой маленькую хозяйку, отчаянно огрызался, свирепо, до хрипоты рычал.

— Ариша! — закричала Глафира, бросаясь к девочке.

Феликс схватил подвернувшуюся обломанную толстую ветку, а Винченце… Винченце пропал. Зато откуда-то появилась большая, золотистого окраса собака и с глухим рыком бросилась на волков.

Глафира схватила девочку на руки, отбежала к деревьям. Верный пес тоже ринулся в атаку, помогая золотистой собаке. Всем вместе им удалось оттеснить волков к ложбине, и те обратились в бегство, изрядно покусанные, потрепанные. Собака с псом, разозленные дракой, погнались за ними с громким лаем.

— Ты целая? — выпытывала Глаша у девочки. — Что случилось? Как ты здесь оказалась?

— Я… Я тайком… — всхлипывала малышка. — Я за тобой пошла…

— Ты маленькая, глупая, любопытная дурочка! — воскликнула Глаша, прижав ее к себе. — Вот скажу бабке, чтоб тебя впредь из чулана не выпускала!..

Феликс вздрогнул: трава пригнулась под резким порывом ветра, и в воздухе над лугом пятном разлилось призрачное мерцание. В следующий миг пятно прорвалось лоскутьями тумана, и, перешагнув через свечение, на землю ступил одетый в черное воин. Заметив людей, он выхватил из ножен длинный меч, сверкнувший быстрой молнией, и двинулся на Феликса.

Через несколько минут на луг вернулись собаки. Пес подскочил к Арише и стал, виляя хвостом, радостно облизывать девочке соленые от слез щеки. Собака же забежала за дерево… А из-за дерева вышел Винченце — поправляя, отряхивая одежду, заново перевязывая лентой растрепавшийся хвост золотых кудрей.

— Ушли, собаки, — сообщил он. — Так и не смогли догнать — они в болото свернули, а там по следам не побежишь…

И застыл, подняв руки, с кончиком ленты в губах.

— Ну ни на минуту нельзя оставить! — воскликнул, сплюнув волосок. Сунул ленточку в карман.

В густой траве лежал, раскинув руки, охотник — со своим же мечом в сердце.

— М-да, — протянул Винченце, обойдя вокруг тела.

— Это все Финист! — крикнула Ариша и, вырвавшись из рук Глафиры, бросилась к итальянцу.

— Не может быть! — удивился тот, нагнувшись девочке навстречу, подхватил ее на руки.

— Это все он! — затрещала малышка, тыча пальцем в молча стоявшего поодаль Феликса. — Он его ка-а-ак треснет! А этот ка-а-ак размахнется! А он его — вот так! А этот — вот так! А ножик раз — и в дерево! А Финист — прыг мимо! А потом его ж ножиком ка-а-ак проткнет! Тот — ух, и свалился.

— М-да, — повторил Винченце, глядя на вертикально торчащий меч, почти по рукоять вогнанный в тело и в землю. — Хороший ножик… Так как ты сказала — проткнул? — переспросил он с улыбкой.

— Ага! — кивнула крошка. — Вот так вот — и проткнул! Насквозь пр… Ой! — удивилась она. — У меня получается! Р-р-р!.. Глаш, я тепер-р-рь все буквы выговар-р-риваю!

Глафира не выдержала и разревелась. Пришел черед Арише ее успокаивать.

— Поздравляю, Феникс. — Винченце с улыбкой, но и с уважением похлопал его по плечу. — Первая кровь — ее ты запомнишь на всю жизнь. Не дрожи, привыкнешь. Как комаров щелкать станешь, вот увидишь! Поверь, со временем из тебя выйдет отличный охотник за охотниками.

— Не хочу, — произнес Феликс бескровными губами.

— Ну это не тебе уже решать, — мягко сказал Винченце, — .судьбе.

Тело охотника начало таять, на глазах впитываясь, уходя в землю. Скоро среди примятой травы остался торчать один меч. Винченце шагнул к нему и дотронулся пальцами до рукояти. Снизу, от лезвия поднялись длинные языки темного, пурпурного пламени и, объяв клинок, в мгновение сожгли меч в горстку пепла.

Глава 10

Ух ты, чары-колдовство!

Сватался к русалке,

А надел на перст кольцо —

Вмиг взялась за скалку!

Милая-любимая —

Стала вдруг кикиморой…

Артур Генрихович напрасно промаялся все утро, слоняясь по комнатам в ожидании, когда его друг наконец появится. Винченце не спустился даже к завтраку — пока еще есть время, он решил собрать свой дорожный саквояж. На всякий случай, чтоб после второпях при отъезде ничего не позабыть. Он упаковал все, кроме самого необходимого, — в том числе папку с гербарием и пухлую записную книжку. С ними под мышкой он отправился прямиком в библиотеку.

Карауливший под лестницей баронет увязался за ним:

— Доброе утро!

— Угу, — ответил тот, не убавляя шага.

Ворвавшись в библиотеку, Винченце бросил свой гербарий на стол. Туда же следом полетели, шлепаясь, вытащенные с полок географический атлас, латинский словарь, лечебник-травник и засушенная бабочка в рамке под стеклом — желтокрылый махаон.

Винченце уселся за книги, Артур — на широкий подоконник, печально воззрился на затянутые облаками небеса и принялся регулярно тяжко вздыхать. Вскоре Винченце пришлось-таки обратить на него внимание.

— Грустишь? — спросил он, достав из-за пазухи флакончик и сверив надпись на этикетке с записью в книжке.

— Тоскую! — ответил тот, с готовностью развернувшись, едва удержав задетый коленом горшок с розмарином. — Понимаешь, я влюблен!

— Le mie felicitazioni, мой большой поздравлений… — пробормотал Винченце.

— Влюблен безнадежно и безответно!

— Угу. Так и записать — корень сельдерея и мандрагоры…

— Знаешь, как я ее люблю! Я позавчера ее всю ночь прождал — в грозу, под проливным дождем. Весь до ниточки промок!

— Охота в такой непогода гулять?

— Да, а ты тоже дома не ночевал! — обидчиво возразил Артур.

— Я переживать шторм в бунгало у лешего.

— У лесника, что ли?.. А я ее ждал, понимаешь? Надеялся! А она не пришла…

Дверь приоткрылась, в библиотеку заглянул барон:

— Мальчики, вы тут? Занимаетесь? А я Антипова ищу — пропал куда-то, как сквозь землю провалился… Не видали?

— Батя, не мешайте! — воскликнул младший фон Бреннхольц. — Не видите, мы тут науки разбираем. А вы отвлекаете!

— Все, не буду, не буду! — заверил Генрих Иванович и исчез за дверью.

— А нынче ночью, — продолжил баронет, пересев с подоконника на край стола, — они приплыли, ну, как всегда, компанией. Я к ней, спрашиваю: отчего вас вчера не дождался?

А она отвечает: я, мол, тут сторожить не обязывалась. Будто нам воды мало, и так, говорит, в сырости живем, чтоб еще под ливень на берег выходить — никакого удовольствия. И про тебя интересуется — где, мол, будет ли, придет ли? Я говорю — не знаю, не собирался вроде бы. Она сразу так пригорюнилась, меня не слушает, все зевает, вот так ладошкой прикрываясь. А потом говорит: скучно мне с вами, вы один, без маркиза больше не приходите, видеть вас не хочу! Каково, а?

— Угу. Водой не разводить…

— А я ей: как же так? Я ж вас люблю! А она: слушать, мол, не желаю! Глупости вы говорите, даже не смешно.

В дверь снова постучали — вошла, распахнув створку ударом бедра, кухарка. Руки ее были заняты подносом с чайными чашками и чайником.

— Барыня велела принесть! — объявила она, расставляя все на столе. Винченце успел опасливо отодвинуть книжку с гербарием, а флакончик спрятал в кулак. — Вы ведь с ранья не кушамши, — покачала она головой, поставив перед ним вазочку с сахарными крендельками. — Мужчине так нельзя ж!

— Grazie, — кивнул он, — Передавайте баронесса, что у меня нет аппетит. Я просто торопиться закруглить свой работа.

— Ох, ведь да, — вздохнула кухарка и вышла на цыпочках.

— Вот ни минуты не дадут спокойствия! — проворчал Артур Генрихович и захрустел крендельком.

— Так, значит, говорит: даже не смешно, какая глупость, — повторил он, вытерев сладкие пальцы о край кружевной скатерти. Винченце с раздражением сдунул насыпанные им крошки с листов раскрытой энциклопедии, — А я говорю: вы меня, наверное, не поняли, позвольте объяснить!..

Винченце составил чашку с блюдца, пододвинул его к себе. Быстро перелистав гербарий, нашел нужное растение, оторвал сухой листочек, мелко, в пыль раскрошил на блюдечке.

— У меня, говорю, отец состоятельный человек. Коли вы примете мое к вам предложение руки и сердца благосклонно, то будете жить в достатке и полном удовольствии, в столице, как принцесса.

Черенком ложечки он сдвинул труху в маленькую кучку. Откупорил флакончик — и повисшую на пробке каплю стряхнул на блюдце. Раздался хлопок — и над блюдцем на миг повисло круглое облачко розоватого дыма.

— Здорово! — заметил Артур.

— Splendido![65] — удовлетворенно кивнул Винченце. И вновь погрузился в изучение записной книжки.

— Так вот… А она, представляешь, как захохочет — дурак вы, мол! Это она мне-то — дурак вы! Русалки, говорит, в столицах не живут. А коли вы меня купить хотите, так на мою цену вам никакого наследства не хватит. Мне ваше предложение нисколько не интересно — ни конечностей мне ваших не надо, ни селезенки! Нет, ты слышал?!

— Селезенки… Проклятый греческий, зачем только я его тогда учил!.. Друг мой, не будьте столь любезны подать мне вон тот греческий словарь?

Толстенный фолиант, невесть зачем появившийся в книжном собрании деревенской усадьбы, покоился на самой верхней полке под потолком. Пока баронет до него добирался, Винченце при помощи ножа для фруктов раскрыл рамку с бабочкой, осторожно вытащил из засушенного насекомого булавки. И дотронулся до бабочки все той же, еще влажной крышечкой флакона. От крошечной капельки по тельцу, лапкам и крылышкам волной разлилась жизнь — сухие члены расправились, наполнились объемом, на крылья возвратились цвета, восстановилась яркость, заиграл перламутровый блеск… Бабочка подняла крылья, взмахнула — и сорвалась с пыльной картонки прочь, к занавескам, парусами надувающимся меж распахнутых ставень окна.

Артур вернулся со словарем, натужно грохнул его на стол:

— Нет, ну надо же! Меня — дураком!.. Мало обозвали, так еще и выставить хотели, представляешь? Как вдруг все заорали, точно кошки ошпаренные: ой, чудище огнеглазое! Ой, чудище! И разбежались кто куда.

— Угу, — в который раз промычал Винченце.

— Да ты слышал ли? — воскликнул Артур и выхватил у того из-под носа пузырек.

Винченце только прицелился в узкое горлышко кончиком заточенного гусиного пера. Он так и оцепенел с поднятой рукой и побелевшими от ярости глазами.

— Я ее люблю, а она — вот! — сказал баронет. — И что мне теперь делать?

Винченце, выдохнув, медленно поднялся из-за стола и забрал из рук беспечного приятеля драгоценный флакон. Плотно завинтил крышечку и спрятал в карман за пазуху, у сердца.

— Ты это называешь любовью? — переспросил он, и Артур поежился от этого холодного голоса. — Ты что, правда собираешься жениться на этой ундине, кем бы она ни оказалась на самом деле? Ты хочешь прожить с ней всю жизнь, пройти весь путь рука в руке до самого гроба? Ты готов принять ее со всеми капризами, полюбить все недостатки? Вряд ли. Ты похож на ребенка, которому отказались дать понравившуюся игрушку.

Он вышел. Артур крикнул вдогонку закрывшейся двери:

— Теперь и ты меня будешь воспитывать? Вот вам шиш! Поздно, я уже взрослый! — и схватив из вазочки со стола яблоко, запустил им в крупную желтую бабочку, которая присела на голову Ньютону, чей гипсовый бюстик примостился на подоконнике среди цветочных горшков. Яблоко сочно хрустнуло о твердокаменный лоб, а бабочка, вспорхнув, вылетела в сад.

— Ну вот, теперь я конокрадка… — вздохнула про себя Глаша.

— Что? — не расслышал кузнец.

— Говорю, глухой ты совсем от своей наковальни сделался! — сказала она. — Вон, вся деревня по домам прячется от чудищ да оборотней, а ты будто и не слышал! Я видела, как ты давеча ночью в рощу ходил. Совсем не боишься? — и улыбнулась ласково, вроде как восхищенная его мужеством.

Она уже с четверть часа как могла заговаривала зубы — восхищалась, ужасалась, улыбалась. Все, лишь бы только Егор не заметил, как за спиной его коня уводят. Благо, жеребец был на редкость доверчив, точно теленок. Не заржал, не упирался, когда Феликс накинул на него уздечку, — только удивленно глаза карие распахнул и, перестав жевать, послушно пошел за ним.

— А чего мне бояться? — пробурчал Егор. — Бредни все это, сказки, чтоб сопливых младенцев пугать.

— Как же сказки? — подпустила наивности Глаша. — Вон у тети Дуси оборотни свинью загрызли. Так она их своими глазами видала — здоровые такие, мохнатые.

— У страха глаза велики, — отмахнулся кузнец, — обычные волки. Вот поймаем — сама померяешь. Хочешь, линейку дам?

— Уговорил! — засмеялась она. — Да только как же с чудищем краснорылым быть? Тоже примерещился — каждому по очереди?

— Кому, может, и примерещился, — угрюмо кивнул Егор. — Остальные от россказней перепугались — и за каждым кустом, поди, стали выглядывать. Всяко веселее, есть о чем хоть языки почесать.

— А тебе самому, Егор Кузьмич, ничего не мерещилось? — прищурилась Глаша. — Совсем-совсем?

Кузнец покраснел, засопел, отвел глаза.

— Ничего! — выдавил он. — Чай, не совсем дурак, чтоб в сказки верить…

В городе, в дверях церковной лавки, Феликс второпях едва не столкнулся с выходившим оттуда человеком.

— Простите! — извинился он, случайно толкнув плечом.

— Je te pardonne[66],— процедил мужчина сквозь зубы, смерив Феликса взглядом.

Тот удивленно обернулся, посмотрел ему вслед: мешковатый длиннополый темный плащ, тяжелые не летние сапоги, надвинутая на глаза шляпа. Еще один странный иностранец?..

— Ну и господин только что заходил! — не мог успокоиться приказчик в лавке. — Все серебро скупил махом! Я ему — да зачем вам столько крестиков? А он — крестников много, подарю, чтоб надолго запомнили! Ну бывает же!..

Покинув лавку, таинственный незнакомец пересек площадь и вошел в трактир. Сел за свободный стол — коих по дневному времени было предостаточно, — но шляпу снимать не торопился.

— Чего изволите? — подскочил к нему трактирщик.

— Эй, хозяин! Ик… Ты куда?! Я тебе еще не все рассказал! Ик… — крикнул ему вслед оставленный без внимания парень, едва видный из-за стены расставленных на столе бутылей.

— Скажи-ка мне, милейший, — произнес француз, и трактирщик напрягся, вытянул шею, стараясь правильно разобрать исковерканные акцентом, но вроде бы русские слова, — Я ищу своего друга. Он итальянец, молодой, хорошо одет. Не слыхал, не появлялся он в ваших местах? — И, покопавшись в кармане пыльного плаша, вытащил золотой медальон на цепочке и монету. Трактирщик монету взял, с интересом разглядел протянутую вещицу — более отделку каменьями, чем выписанный лаком на овале портрет, размером с крупную сливу.

— Нет, ваша милость, такого не видали-с, — вздохнул он, выпуская из рук медальон, выдернутый обратно за цепочку, — Хотя… Вы вон у того господина спросите. Он мне уж битый час на какого-то итальянца жалуется. Вдруг да ваш окажется. — И указал на бурчащего что-то неразборчивое за бутылками клиента.

Тот при ближайшем рассмотрении оказался Артуром Генриховичем фон Бреннхольцем, обиженным на жизнь и порядком захмелевшим. Новому собеседнику, подсевшему к нему за стол, баронет обрадовался чрезвычайно и будто старому приятелю немедленно принялся объяснять причину своих несчастий, изливать обиды на всех и вся. Освобожденный наконец от обязанностей слушать эти жалобы, трактирщик с облегчением их оставил и отправился по своим делам.

— Нет, ты понимаешь? — повиснув на плече незнакомца, принялся сбивчиво втолковывать Артур. — Я ее, ик, люблю! А она меня — нет!.. Все из-за него, из-за этого итальянского гада. Друг тоже называется. Она только его ждет не дождется, только его видеть хочет, понимаешь? Не меня!.. Конечно, он же красавец. Итальянец!.. Во, видишь — хорош же, подлец! Ну как ей в такого не влюбиться?! — вопрошал он горестно, тыча указательным пальцем в предложенную миниатюру. — Но я чем хуже? Нет, скажи, брат, чем я ей не приглянулся?.. Эх, не русалка она — кикимора!..

Через недолгое время, отобедав и за компанию изрядно выпив, незнакомец узнал достаточно.

В свою очередь рассказал, что он якобы старый знакомый маркиза. Но они-де поссорились, и Винченце уехал, прихватив с собой одну дорогую ему вещь. И он гнался за ним от Парижа до здешней столицы, но тому удалось снова сбежать. Вновь найти его след помогло только само небо…

— Он еще и вор! — возмутился баронет, ни капли не усомнясь в правдивости слов новообретенного приятеля. — Какого я гада в дом привел! На груди пригрел! Обманщик, вор, коварный соблазнитель!.. Я жажду мсти… гьфу, мести!

— Если вы согласны помочь мне, я помогу вам, — предложил француз.

Они не подозревали, что этот их разговор кто-то подслушает.

Приказчик в церковной лавке попался словоохотливый. Услыхав о Серафиме Степановиче, он сообщил, что в город настоятель их монастыря пожаловал — проездом в дальний скит уладить кое-какие дела. Остановился недалеко, в трактире напротив. Там сдают дешевые комнаты, а роскошь, как он сам говаривал, монахам не пристала. Феликс поблагодарил за известие.

А войдя в трактир, с порога заметил баронета, заливающего печаль. Не заметить его было сложно — громкое склонение на все лады имени Винченце не могло не привлечь его внимание. Но рядом был француз, и это насторожило Феликса. Так как он знал баронета, а тот его нет, он просто сел за соседний стол и заказал себе кружку холодного кваса. Но на всякий случай развернул широкий лист «Губернских ведомостей» полугодовой давности, оставленных на подоконнике для шлепанья мух…

— Что нос повесил? Acqua santa[67] кончилась — лавочку закрыли? — спросил Винченце.

Он поджидал Феликса у дороги, любуясь на закат, разлившийся малиново-сиреневыми полосами над золотистым простором поля, плюясь косточками от вишни, коей набил полную фуражку. Феликс спешился, дальше к мостику через речку они пошли шагом, втроем — он, итальянец и невеселый с непривычки рыжий конь. Винченце угостил вишней — первый взял горсть, второй покусился погрызть фуражку.

— Что так долго? — проворчал Винченце. — Пешком дойти быстрее. Ну привез свое миро?

— Привез, — кивнул Феликс.

— Литр, два? — продолжал допытываться итальянец.

— Столько хватит? — Феликс показал небольшую склянку.

— Негусто, — сказал Винченце, поглядев издалека, даже не притронувшись к ней. — Ну если постараться не проливать, должно хватить. Хотя подействует ли, не знаю… Кстати, по лесу теперь, друг мой, передвигайся осторожно. Я везде расставил ловушки — капканы, сети, волчьи ямы…

— Сам? — удивился Феликс. Было непохоже, чтоб итальянец целый день физически утруждался.

— A perche?[68] Мое дело — распорядиться и указать. А ямы пусть мужики роют, они к труду привычные. Просто нарисовал подробный план и отдал Прошке. Тот передал старшим, якобы от Антипова. Им какая разница, все равно неграмотные. Они и так вампиров ловят, пусть хоть делом тогда займутся… Вот господин управляющий удивится, когда в эту «свою» ловушку попадется!

— Как бы нам самим в западню не попасть, — вздохнул Феликс. И рассказал о подслушанном в трактире разговоре.

— И это называется друг, — хмыкнул, внимательно выслушав, Винченце. — Выдал первому встречному!.. От Парижа, говоришь, следил? Значит, та клыкастая сладкая парочка за собой на хвосте привела. У кого вот только медальон выкрал… Судя по описанию, это тоже охотник, но рангом повыше. Крестики на пули перельет: серебряные пули — первейшее средство от оборотней. Видимо, уже пронюхал и о наших пушистиках. Но раз в лавку смог зайти, получается, он не из нашей конторы… — задумчиво добавил он только ему понятный вывод. — Ну а тот ему что пообещал?

— Увезти русалку. Для этого ее вызовут на берег запиской от твоего имени.

— Ах, как романтично! Обманом похитить девушку, увезти ее среди ночи черт-те куда, черт-те с кем, пообещать жениться, а потом бросить. Дважды предатель. М-да, нужно будет русалок предупредить, чтоб хозяйку не прозевали… А каким счастливым ветром тебя занесло в то злачное место, позволь спросить?

Феликс ответил.

— Ну и ты им все рассказал? — спросил Винченце. — Что к русалкам и болотным огням добавились чудовища и прочие исчадия ада?

— Нет, — улыбнулся Феликс, — Я просто не знал, с чего начать. Глашин дед, конечно, пристал с расспросами. Ну и отец Тимофей тоже — как, мол, там дела. А я им — что представления Ивана Петровича о разгуле нечисти в действительности оказались весьма далеки от истинных обстоятельств. И все.

— Вот молодец, Феникс! — фыркнул Винченце.

Нахлобучил на голову опустевшую кепку, приобнял за шею, похлопал рыжего жеребца.

Феликс ожидал еще вопросов, но их не последовало. Винченце погрузился в размышления: как видно, известие о появившемся охотнике волновало его больше, чем встреча Феликса с настоятелем. И Феликс не то чтобы вздохнул с облегчением, просто…

Винченце прав, тысячу раз прав — он трус. Когда француз и баронет покинули трактир, он не поднялся в верхние комнаты. Он побоялся, струсил. Подумал: увидев его, отец-настоятель сразу все поймет, прочтет у него на лице все сомнения, зароненные в душу итальянцем.

Ему крепко врезались в сознание слова Винченце, сказанные накануне вечером на сеновале. Он повторял их про себя снова и снова, ужасаясь подобной мысли, придумывая всяческие опровержения, вновь и вновь доказывая невозможность этого… Но, пересматривая всю свою жизнь, точно утопающий перед последним вздохом, когда все обстоятельства представали в новом свете, Феликс с ужасом понимал, что в словах Винченце скрывается правда. И это одновременно пугало его, и радовало, и наполняло жгучей обидой. Он гнал от себя прочь эти мысли, потому что это грех, и не мог отпустить, потому что хотелось поверить… И он не знал, как теперь сможет посмотреть в глаза вырастившему его человеку. Пожалуй, этому разговору он с легкостью предпочтет встречу один на один с любым оборотнем…

Глава 11

Леший с банником на пару

Поддавали в баньке пару —

Веники душистые.

Бороды пушистые!

Феликс вышел, запер дверь снаружи на щеколду и торопливо сошел с крыльца. Мимоходом потрепал по загривку подластившегося Гектора, не стукнув, притворил за собой калитку. Неприметной тропинкой через заросли спустился к дороге, что шла вдоль берега, поспешил на окраину селения, к кузнице, придерживаясь густой тени высокого кустарника. Несмотря на давно воцарившуюся ночь, было достаточно светло из-за повисшей в звездной вышине яркой луны.

Настороженно поглядывая по сторонам, он не заметил вынырнувшего из-за деревьев с тропинки на дорогу Серафима Степановича и едва на него не налетел.

— Чуть не сшиб! — охнул старец, преградив помощнику путь. — Брат Феликс, ты, что ль? Давно не виделись! Погоди-ка минутку, поговорить надо. Про чудище огнеокое я кое-что разузнал. Целый день тебя ищу, где ты все пропадаешь?

— Я? — Феликс беспокойно оглянулся, отступил назад, — Я… блуждающие огоньки выслеживаю. После поговорим, хорошо? Я тороплюсь, не хочу их упустить.

— Так они ж пропали! Второй день не показываются, — удивился монах.

— Ну они туда, дальше ушли, — сказал Феликс, неопределенно махнув рукой. — Извините, пора мне.

И юркнул в кусты, заметив впереди двух деревенских парней, бодро шагающих по дороге с косами и вилами на плечах.

— Эх, молодежь! — крякнул Серафим Степанович, обращаясь к кустам. — Вечно куда-то торопятся! Я тут, понимаешь, чудище выследил, а он за огоньками все бегает…

Феликс нашел итальянца там, где и условились встретиться, — на пригорке между лугом и перелеском, что за околицей позади кузницы подступал к огородам.

— Взгляни, Феникс, — сказал Винченце, с меланхолическим видом взирая сверху на расстилающийся внизу залитый лунным светом пейзаж. — Все-таки местные жители очень странные люди. Днем они в этом лесу понаделали ловушек, расставили капканов. А сейчас, в темноте, пошли этот же лес прочесывать.

Действительно, лес был наполнен красноватыми отблесками огней, двигавшихся нестройными цепочками меж деревьев, шумом, в котором слились воедино крики, удары палками о палки, звон стальных лезвий кос, треск колотушек по стиральным доскам, бьющие по сковородам скалки. Кажется, все взрослое население деревни вышло ловить опостылевших чудовищ.

— О, вижу, ты тоже неплохо вооружился, — заметил Винченце, с одобрением взглянув на висевшее у Феликса за плечом ружье. — Ты же хотел, помнится, обратить наших вурдалаков обратно в человеческий вид силой святых даров церкви?

— Это так, на всякий случай, — ответил Феликс, — одолжил у Глафиры.

— Надеюсь, на этот раз она проявила благоразумие и осталась дома?

— Да, мне удалось ее уговорить, — кивнул Феликс, усмехнувшись, но внимательно вглядываясь в гудящий, точно в праздник городская площадь, лес. — Но ты уверен, что оборотни где-то здесь?

— Assolutamente, уверяю тебя. Они тут, рядом, — сказал он твердо, и по его блеснувшим в сумерках глазам Феликсу почудилось, будто он ощущает их на расстоянии, как кошка через пол и стену слышит мышей. — Я за свою долгую жизнь их немало повидал. Настоящие волки ушли бы в чащу, к болотам — а эти побоятся. Что бы ни случилось, они будут держаться поближе к людям, они же, per cosi dire[69], не дикие, а домашние…

Думаю, они постараются обойти наших загонщиков кругом, по краю леса, и выйти им в тыл. Предлагаю такую тактику: ты заходишь с левого фланга, я — с того края. Жди меня возле длинного оврага — ну, который перед пастбищем. Там развешана сеть и разложены капканы, так что будь осторожен. Постараюсь привести к тебе хотя бы одного вурдалака. Загоним их в овраг, а там посмотрим… Если что, утебя есть ружье, справишься. Кстати, оно заряжено?..

Избежать встречи с воинственно настроенными местными жителями оказалось достаточно просто, нужно было только прислушиваться к крикам и грохоту и держаться от них подальше. Винченце, как истинный джентльмен, представил напарнику по охоте более короткий маршрут, и вскоре Феликс вышел к намеченному оврагу. Не очень глубокий, с поросшими высокой травой склонами, он огибал по краю опушку, отделяя лес от широкого луга, расчерченного невысокими изгородями на загоны для скота. Поодаль, за полосой деревьев, паслось стадо коров под присмотром двух пастухов.

Феликс едва успел оглядеться, как, вылетев из лесу, с треском ломая ветки, по краю оврага на него понеслись три рычащих зверя — впереди два огромных волка со вздыбленной на хребте шерстью, следом за ними азартно машущий хвостом пес. Феликс вскинул ружье, прицелился, но не выстрелил — первый оборотень вихрем налетел на него, сбил с ног, подмял под себя всей тяжестью туши. Второй пронесся мимо, снова скрывшись за деревьями. Пес, мгновение помедлив, оглянувшись, бросился за ним. Перехватив ружье двумя руками как палку, Феликс ударил прикладом по оскаленной морде. Оборотень клацнул зубами, закусил ствол поперек. С извивающегося языка пролилась нитка слюны, лицо обдало горячее зловонное дыхание. Феликс рванул на себя — тот вцепился еще крепче. Тогда он нащупал курок. Грянул выстрел, и оборотень отпустил изрыгнувшее пламя ружье. Феликс быстро откатился из-под когтистых лап, вскочил, потянулся в карман за приготовленным пузырьком…

Отскочив в сторону, оборотень оказался в полосе лунного света. На секунду, на глазах у Феликса, он приобрел человеческие черты, поднялся на задние лапы.

— Стой! Не двигайся, если хочешь снова стать человеком! — крикнул Феликс.

— Кто тебе сказал, что я хочу?! — прорычал оборотень. Хвост неистово бил по покрытым клочковатым мехом бокам. — Безмозглый сопляк! Я вполне доволен своим новым телом!.. Ты даже не представляешь насколько, — хохотнул он, опускаясь на четвереньки, и, вновь превращаясь в волка, бросился на Феликса.

Феликс успел увернуться, и волк, засучив лапами, съехал по склону оврага вниз. Земля под ним осыпалась, обнаружив вырытую в склоне яму — ловушку, сверху прикрытую тонкими ветвями. Чтоб не попасться, волк рванул в сторону, перепрыгнул на другой край оврага, где за редкими кустиками была натянута прочная рыболовная сеть, о которой говорил Винченце. Не заметив ее среди листвы, оборотень прыгнул вперед, дернулся, закрутился, все больше запутываясь, наматывая на себя веревки. Феликс с разбега перескочил на ту сторону, немного не рассчитал, но, схватившись за гибкие ветви, выбрался наверх. Из пузырька зубами выдернул пробку, намереваясь влить содержимое в ощеренную пасть. Однако, почуяв запах, волк вовсе взбесился, задергался в исступлении и сумел-таки разодрать сеть в клочки. Обмотанный обрывками, подскочил к Феликсу и выбил у него из рук флакон. От неистового толчка Феликс упал. Падая, задел спрятанный в траве капкан. Стальные челюсти с лязгом захлопнулись. Рассчитанные на медведя, отточенные зубья разрубили бы ему голову — если б в тот момент, вцепившись в плечо, оборотень не рванул его к себе, развернувшись всем туловищем, отшвырнул на траву луга. Но лишь затем, чтоб выпрыгнуть следом и попытаться перегрызть горло…

Два пастуха с тревогой вглядывались в сумрак, пытаясь угадать причину доносящегося шума. (Они были не здешние, из дальнего села — пугающие вести, видимо, до них еще не дошли.) Увидев выскочившего на луг, точно из-под земли, огромного волка, оцепенели от ужаса. Младший пастух — высокий здоровый парень — бросил на землю свое ружье, свернутый кольцом кнут и с диким воплем убежал, куда глаза глядят. Второй же, худой старик, трясущимися руками подобрал оружие и медленно поднял, навел прыгающий ствол на сцепившихся в схватке человека и оборотня.

— Не стреляй! — крикнул оказавшийся вдруг позади пастуха Винченце. — Не смей! Ты же в мальчишку попадешь!

Пастух замер, точно разом окаменел. Подбежав, Винченце выхватил из застывших рук ружье и, не целясь спустил курок. Темноту озарил короткий всполох, громыхнул выстрел — оборотень, изогнувшись от пронзившей боли, отскочил от поваленного на землю Феликса. Но, опомнившись и зарычав о ярости, в тот же миг вновь ринулся вперед.

Подхватив брошенный кнут, Винченце шагнул в сторону замершего поодаль быка, замахнулся. Бык, настороженно на него косившийся, запомнивший итальянца еще с прошлой встречи, свиста бича дожидаться не стал и со всех копыт рванул прочь — к оборотню, видимо, выбрав из двух напавших хищников менее страшного.

Бык почти смел оборотня с луга. Поддев на рога, отбросил в заросли, нагнал, ударил копытами. В ответ волк прокусил ему ногу и рассек когтями шкуру. Но ему было не справиться с разъяренным зверем, защищавшим свое стадо и территорию. Бык оттеснил огрызающегося оборотня к лесу, где тот и скрылся.

Винченце поспешил к Феликсу, но вспомнил о пастухе, вернулся и, щелкнув пальцами, вывел того из оцепенения.

— Ну как, живой? — подлетев, спросил Винченце.

— Едва ли, — хмыкнул Феликс, держась за прокушенную руку.

— Дай-ка погляжу… — нахмурился Винченце. — У, быть тебе оборотнем, — пробормотал он, распоров кинжалом рукав и осмотрев следы зубов. — Хотя, это идея. Appunto![70] И как я раньше не додумался? Все, нам нужен еще один оборотень.

— Что? — встревожился Феликс, от нового озарения ничего хорошего для себя не ожидая. И подозрения его с лихвой оправдались.

— Не что, а кто! И это будешь ты! Все просто! Только другой оборотень может противостоять оборотню, — объяснял Винченце по пути в деревню.

— На что ты намекаешь? — Феликс его оптимизм разделять справедливо опасался. — Что у тебя еще осталась эта отрава и ты предлагаешь ее выпить мне?

— Нет-нет, отрава, как ты выразился, здесь потребуется совсем другая… Или ты не хочешь поймать наконец этих вурдалаков? Думаешь предоставить им и дальше резвиться на свободе, кушать местных жителей? Стрелять в них у тебя не получается, а догнать не можешь. Или, по-твоему, я в одиночку должен за ними гоняться? В таком случае ты сильно переоцениваешь мои возможности! С двумя разом мне не справиться. Или ты ждешь, чтоб они на пару меня на лоскутки растерзали? Либо соглашаешься, либо они успеют полдеревни загрызть.

Феликс лишь обреченно вздохнул.

— То-то же! — подхватил Винченце, которого возможность нового эксперимента, похоже, чрезвычайно вдохновляла. — Тем более способов имеется множество, самых разнообразных. И конкретно данный, признаюсь, не из лучших и тебе совершенно не подходит — он пожизненный и необратимый. Зато есть другие, не требующие никаких ритуалов или ненадежных атрибутов вроде воткнутых в трухлявые пни ножей, которые может вытащить любой прохожий грибник. И не надо раскладывать под кустами узелки с запасной одеждой, дабы не смутить случайных свидетелей неожиданным «ню». — Глянув на молча бредущего рядом мрачного Феликса, Винченце хихикнул: — Ты ведь не хочешь эпатировать здешнюю публику первобытным нарядом? Они и так тут какие-то все нервные. Думаю, тебе подойдет самый простенький вариант, — добавил он уже вполне серьезным тоном. — Но для этого нам понадо бятся кое-какие вещи. Думаю, синьорина Глаша не откажется нам помочь…

Дверь избы старосты была заперта снаружи.

— Ее нет дома? — поднял бровь Винченце.

Феликс хмыкнул и отодвинул щеколду.

В сенях, освещенных вошедшим вместе с ними в распахнутую дверь лунным светом, царил кавардак. Упавшая со стены полка косо перегораживала вход в горницу, рассыпавшиеся корзины и горшки в беспорядке валялись на скомканных половиках, Запертая дверь чулана содрогалась от ударов изнутри. Подпиравший ее сундук отъехал на пол-аршина от порога.

— Что здесь было? — изумился Винченце.

— …Беспредел! Насилие! Подлое нападение! Обман в лучших чувствах!.. — доносились глухие выкрики из чулана, сопровождаемые каждый ударом в дверь.

Винченце поспешно отодвинул сундук и отпер кладовку. Только отошедшая для очередного наскока, Глафира не успела остановиться и, вылетев, с разбегу врезалась в Феликса.

— Ах, явился наконец! — крикнула она осипшим голосом, отбросив с раскрасневшегося лица растрепанные волосы. И вцепившись обеими руками ему в воротник, потрясла, требуя справедливости: — Да как ты мог меня тут запереть?! Опять!! Какое ты право имеешь?! Я сама знаю, где мне опасно, а где нет! Без указателей!..

Тот ничего не ответил, лишь поморщился, стиснув зубы, когда она схватилась за прокушенную руку.

— Ой, ты ранен? — заметив, сразу переменилась Глаша, побледнела, засуетилась: — Что же вы не сказали… Я сейчас! Нужно промыть, перевязать…

Отпинывая рассыпанную утварь, подтолкнула Феликса в горницу.

— Ну что же вы! — укоризненно кивнула она Винченце.

Тому пришлось торопливо убрать с прохода рухнувшую полку, а после, не зная, что с ней делать, он просто прислонил ее к стене.

Несколько минут спустя, обрадованная уверениями Феликса, что это пустяковая царапина и ему совсем-совсем не больно, хлопотливая Глаша засыпала их вопросами, совершенно не оставляя пауз для ответов:

— Шуба? А какая? Зачем вам? Конечно, есть — на чердаке. Сейчас достану. Дедушкин овечий тулуп подойдет? У меня еще есть заячья. Сейчас принесу!

— А из медведя нету? — крикнул ей вслед Винченце. — Или хотя бы из лисы…

Но девушка уж вовсю грохотала над потолком.

— Может, сразу беличью шкурку взять? Или мышиную, — позволил себе колкость Феликс.

— Вот! Апчхи!! — звонко возвестила о своем возвращении Глафира, показывая два перевязанных веревочкой узла. — Дедушкин волчий полушубок. И моя новенькая, из рыси…

По тону стало ясно, что эта последняя — любимый ее зимний наряд.

— Не здесь, — коротко сказал Винченце.

Они переместились в баньку. Но прежде, пока Глафира замешкалась в доме, занятая поиском острой иглы, ножниц и мотка крепкой нити, затребованных итальянцем, тот с Феликсом во дворе развернули свертки. Шубка из рыси оказалась коротковата, но в плечах достаточно широка. Из волчьего полушубка, энергично встряхнутого Винченце, в лунную ночь вылетела стая молевых бабочек и туча пыли. Винченце расчихался и объявил подоспевшей Глаше, что данный материал в дело не годится. Оборотень получится не представительный, может, даже склонный к плешивости. А это уже не понравилось Феликсу.

— Вынужден вас огорчить, синьорина, но придется все-таки воспользоваться вашей шубкой. Обещаем вернуть ее в целости и сохранности, правда, Феникс?

— Постараюсь, — хмыкнул тот.

— Эх, да чего уж тут… — вздохнула Глаша.

В баньке Винченце велел Глаше разжечь поярче огонь, чтоб было светлее, а Феликсу снять куртку и сапоги.

— И нательный крестик не забудь! — добавил он, прищурив один глаз, вдевая грубую нитку в иголку.

Феликс передал цепочку с крестиком девушке и покорно позволил Винченце облачить себя в рысью шубку задом наперед. Пуговицы Винченце застегивать не стал, вместо этого стянул полы широкими стежками, протыкая шкуру насквозь вместе с подкладкой.

— И чего это? И как это будет? — изнывала от любопытства Глаша.

Чтоб сподручней было шить, она держала сальный ога рок, то и дело капавший оплывающим салом на без того несчастного Феликса.

— Очень просто, — сказал Винченце, быстро закончив шов и перекусив нитку. — Одежда станет шкурой, тело останется телом… Ессо fatto![71]

Итак, теперь, дорогой мой Феникс, будь добр сосредоточиться на перевоплощении и медленно сосчитай до трех. Ни о чем не беспокойся, я тебе помогу.

Феликс закрыл глаза, собрался. Досчитал до трех, до пяти — ничего. В узкой шубе было жарко, от щекочущего мехового воротника у подбородка нестерпимо хотелось почесаться.

— Все это глупости, ничего не получится, — пробормотал он.

— Получится! — отрезал Винченце. — Не волнуйся. Глаша, вы его смущаете. Sia cosi gentile[72], отвернитесь.

— Пожалуйста! — обиделась та и развернулась носом к смолистой струганой стене.

— Попробуем еще раз, — велел Винченце и сам стал отсчитывать: — Раз… Два…

И снова Феликс не ощутил в себе никаких перемен. Даже наоборот, показалось, что это Винченце вдруг резко увеличился в росте, а низкий потолок неожиданно взлетел ввысь.

— Ну вот же, и ничего страшного, — с удовлетворением заметил Винченце. — Я же сказал, что у нас все получится. Niente male, vero?[73]

— Ой, какой хорошенький! — обернувшись, воскликнула Глаша и захлопала в ладоши. Но, приглядевшись, прыгать перестала: — Ой, а чего это у него с ногами?

Винченце нахмурился:

— Никогда такого не случалось. Уникальный экземпляр.

Действительно, у стоявшей перед ними, пугливо озирающейся красавицы-рыси задние лапы были овечьими. Прижав уши с кисточками, новоиспеченный оборотень заметался по баньке, затопотал, зацокал копытцами, запутался в четырех конечностях и в итоге беспомощно рухнул на зад, на дрожащий куцый хвостик.

— Новенькая, говорите, была шубка? — приподнял бровь Винченце.

— Ну я маленько овчинкой залатала, — смущенно при зналась Глаша. — Каталась на санках и порвала. Совсем же было не видно!..

Покосившись на собственные растопыренные ноги, Феликс с ужасом понял, что они действительно овечьи и кончаются аккуратными маленькими копытцами.

— Ну что ж, это даже оригинально, — сказал Винченце.

Феликс в ответ хотел разразиться нецензурной бранью, но сумел выдавить из себя лишь жалобное, совсем кошачье мяуканье. Что до умиления растрогало Глашу:

— Ах ты, моя прелесть! — не сдержавшись, воскликнула она и бросилась тормошить, ласкать большую пятнистую кошку.

Даже в макушку чмокнула. Феликс смутился, неловко попробовал отбиться от нежностей лапой, но осознал вдруг, что мурлычет. Почти как настоящий кот, не понимая, как это у него получается, — и смутился еще пуще.

— Вот-ка, полюбуйся, какой ты у нас красавчик! — продолжала сюсюкать девушка, одной рукой обнимая, углаживая лохматый загривок, другой поднесла к усатой морде зеркало — то самое, с которым тут гадала.

Увидев свое отражение, Феликс не то чтобы испугал ся, просто от неожиданности зашипел, ощерив клыки, распушив усы, прогнув спину. Глаша охнула и отдернула руку.

— Ах, Феникс, не возражай даже! — отмахнулся Винченце, сматывая непонадобившуюся нить. — Что ни говори, в таком виде для погони за вурдалаками ты подходишь гораздо больше. А перекинуться обратно ты можешь в любое время, для этого только хорошенько сосредоточься и представь себя…

Феликс немедленно сосредоточился и представил. И лапа на две секунды вытянулась в руку, с покрытыми шерстью человеческими пальцами. Увидав такое, Глаша собралась лишиться чувств.

— Вот и я говорю, — продолжал Винченце, помахав на закатившую глаза девушку полотенцем. — Сосредоточиваться надо на всем человеческом облике, а не на отдельных деталях. Ничего, у тебя все получится. За неделю успеешь натренироваться. Я рассчитываю, этого времени нам должно хватить… Правда, поторопиться не мешает, иначе у тебя на всю жизнь могут остаться некоторые привычки, — добавил он с улыбкой.

И Феликс обнаружил, что чешет лапой за ухом.

— Идем, мы еще успеем до утра погонять нашу нечисть! — сказал маркиз, поднявшись. — А вы, синьорина, учтите, что с охоты мы вернемся голодные как звери. Приготовьте уж нам по мисочке пареного молочка.

«Парного!» — хотел поправить Феликс, но вновь получилось кошачье урчание.

Глава 12

В роще ночью соловьи

Пели-заливались!

На погосте упыри

С ведьмаками дрались.

На охоту за оборотнями вышли все взрослые, в деревне, как говорится, остались только старые да малые. Три старушки, что днем несут стражу на лавочке у колодца, по ночной поре собрались в одной избе, чтоб вместе скоротать ночку и сообща присмотреть за внучатами, которых уложили спать здесь же — кого за печку, кого на полати, на кровати да на широком сундуке. Совместно под началом бабушек насчитывалась добрая дюжина непосед разного возраста.

В теплом свете масляной лампы поблескивали вязальные спицы. Малыши уж давно посапывали, старшие — Прошка с Тишкой — дулись на печке, что их не пустили в лес. А ведь это под их руководством целый день всем миром устраивали ловушки — и тут нате вам, такая несправедливость!.. Ариша, закутавшись с головой в одеяло, свесившийся край которого накрыл и ее пса, лежавшего у сундука, с открытым ртом внимала бабушкиной сказке. Остроте ее переживаний нисколько не мешал тот факт, что сказку эту за последнее время она требовала рассказывать чуть не по три раза на дню.

— …А сестры прознали, что красную девицу красный молодец каждую ноченьку навещает, и от зависти все извелись. Злодейскую пакость удумали — взяли и понатыкали в окошко сестрицыной светлицы ножи вострые да иголки каленые. Прилетает ночью сокол ясный, хочет в окно к красе ненаглядной влететь, а никак! Весь изрезался о ножи точеные, об иглы искололся. Девица слышит сквозь сон, как ее милый бьется, да ничего поделать не может, ни рука, ни нога не двинется — сестрицы ее сонным зельем опоили. Заплакал тогда сокол и печально молвил голосом человеческим…

— Ух, я ему задам! Нет, гляди-ка, совсем обнаглел, под окнами ходит. Ну сейчас получит по своему чугунку!.. — Это старушка, выглянув в окошко, заметила возле калитки чью-то тень и, шустро вскочив, выбежала из дома.

— Куда ж ты!.. — опешили две другие и бросились за ней.

Правда, одна с порога обернулась к внукам:

— Прошка, Тишка! Ух, если что! — и строго пальцем погрозила.

Дверь хлопнула, и мальчики буквально скатились с печки.

— Вы куда? — вскинулась Ариша. — Р-ремня захотели?

— Пригляди за малышней, — бросили ребята на бегу.

— Нашли крайнюю! — насупилась Ариша и повернулась к внимательно глядевшему на нее псу: — Остаешься за старшего! — и побежала догонять.

Пес проводил ее до двери, вернулся обратно, покрутившись, улегся на половик возле спавших детей, вздохнув, принялся охранять.

Мелькнувшую за забором исполинскую фигуру старушка приняла за огнеглазое чудовище, с которым уже однажды ей приходилось сталкиваться. Выхватив мимоходом из поленницы деревяшку подлинней и покрепче, бесстрашная бабка поспешила за долговязым, черной тенью пробиравшимся по улице. И не обратила она внимания, что у этого чудища, в отличие от прежнего, голова не в форме утюга, а обычная, с бородой, увенчанная рогатым шлемом. И панцирь посверкивает сталью, и ножны широкого меча бьют по шипастому наколеннику, и рука сжимает короткую алебарду, а взгляд, цепкий, хоть не огненный, и движения быстрые, точные. Да и хорошо, что она всего этого не разглядела.

Видимо, у охотника, рыскавшего по опустевшей деревне в поисках оборотней, сложились особые взаимоотношения с некоторыми представительницами темных сил. Увидав мчащуюся за ним старуху с дубьем в руках, бывалый воин ойкнул басом:

— Ведьма!.. Ох, три ведьмы!! — и, грохоча подкованными сапожищами, бросился наутек.

Перемахнув забор, очутился в огороде. Ломая посадки, топча грядки, побежал вперед, подальше от страшных старух.

А впереди его ждал призрак — маленький силуэт в белеющей среди темноты длинной рубахе. Призрак поманил охотника ручкой. И тот обрадовался — вот это его работа, разбираться с разной нечистью. Замахнувшись алебардой, ринулся на белеющий силуэт…

И с разбегу рухнул в зловонную пропасть.

Подхватив подол ночной рубашки, Ариша отбежала в сторону, а Прошка с Тишкой накрыли яму щитом из крепких досок, да для надежности еще сверху подкатили два длинных бревна, оставшихся от строительства коровника.

Повозившись в навозе, гниющей огородной ботве, раскисшей от дождевой воды, охотник затих.

— Утоп, — прислушавшись, решила Ариша.

На самом деле он буквально провалился сквозь землю со стыда. То есть исчез, убравшись туда, откуда пришел.

Запахи, звуки, ощущения — все открылось заново, ярко, сочно, свежо, остро. Оглушенный, почти пьяный от обрушившихся впечатлений, он следовал за бегущим впереди лунным пятном золотистым псом. Но вдруг кисточки дрогнули, чуткие ушки развернулись в сторону громоподобного треска. Медлить нельзя — это наверняка оборотни, только они могли устроить столько шума. Он юркнул под сырую сень высоких папоротников, пахнущую грибами и прелью. Ловко пробежал в темноте по шуршащей лесной подстилке, подушечками лап чувствуя мягкую землю, устланную травой, листьями, веточками… Выскочив на прогалину, зажмурился от ударившего в глаза ослепительного лунного света.

Треск повторился — совсем близко. Бесшумно подкравшись, он увидел за кустиком что-то большое, черное, шевелящееся и бьющее по земле длинным хвостом. Сгусток тьмы прогнул спину и, распрямившись, как натянутый лук, отскочил в сторону, вцепившись в душераздирающе завопивший серый комок… Тьфу ты! Это же Василий! А что необычно большой — так всего вдвое меньше рыси.

Заметив свидетеля, скрывающегося за реденьким кустиком, кот выпустил придушенного грызуна и, вытаращив желтые глаза, угрожающе зашипел. Рысь отступила. Кот, осмелев, подпрыгнул к ней и, выпустив когти, с размаху ударил по морде. Отвесив оплеуху, мгновенно ретировался, ускакав в темноту.

Потоптавшись, Феликс вышел на полянку. Как только он мог принять потихоньку мышкующего кота за пару оборотней?..

На прогалине, прислонясь спиной к дереву, сложив руки на груди, его поджидал Винченце.

— Ах, Феникс, — мягко укорил он вылезшую наполовину из зарослей рысь. — Сколько можно отвлекаться на мелочи? Мы дичь покрупнее выслеживаем. Я же предупреждал — нельзя забывать о своей истинной сущности, не то совсем голову потеряешь.

И Феликс обнаружил, что держит в зубах мышиный хвостик — а сам грызун висит пампушкой под подбородком. Он тут же брезгливо выплюнул эту гадость. Зачем он ее подобрал? Жалко было оставить брошенную, такую толстенькую мышку?.. Ой, тьфу!..

— Идем, — вздохнул Винченце. — Пока тут кое-кто забавлялся, я напал на след.

И Феликс в очередной раз позавидовал, как легко это маркизу дается: прошел два шага — и уже бежит на четырех лапах.

Феликс изо всех сил старался поспеть за ним, но золотистый хвост все дальше и дальше мелькал впереди сквозь заросли, отдаляясь с какой-то недостижимой для него самого быстротой. Своего спутника ему удалось нагнать только перед поляной, где стояла уже известная ему охотничья избушка.

Винченце не пришлось ничего объяснять, он просто кивнул в сторону приземистого домика. Там, на залитой луной лужайке, два оборотня кружили, не спеша подступить к своей добыче, уверенные в превосходстве силы. Феликс мельком отметил, что одна из испуганных жертв — это бабка Нюра. Почему она, зная о появившихся в округе оборотнях, не осталась дома и все равно пошла среди ночи в лес, было ясно без лишних слов — к ней прижималась, обняв ее в страхе, молодая девушка. Та самая пропавшая с русалками внучка?.. Они не могли спрятаться в избушке, оборотни отрезали им путь. Да и как запереться в этой лачуге, где дверь можно вышибить одним пинком?

Винченце бросился на волка, Феликсу досталась бурая волчица. Он прыгнул ей на спину, и, сцепившись яростно рычащим клубком, они покатились по поляне. Женщины с криком метнулись прочь.

Феликс не помнил себя. Он всецело доверился своему новому телу. В драке, где в ход шли зубы и когти, человеческое сознание только мешало. Когда вместе с клоком шерсти в рот брызнула кровь, он совершенно обезумел от этого соленого вкуса. Волчице, бывшей в три раза крупнее, пришлось отступить. Она едва вырвалась из его клыков, бросилась бежать. Он помчался за ней, не зная уже ничего, кроме шлейфом тянущегося по следу острого запаха страха.

Сколько времени они, не чуя усталости, бежали, петляли по болотам и чашам, — бог весть, им было безразлично. Вся погоня слилась для них в один бесконечный миг мелькания деревьев, зарослей, зыбких топей, поваленных стволов…

Феликс остановился, лишь когда снова увидел глаза бурой волчицы, полные ненависти и злобы. Это только придало ему сил: он сможет остановить это чудовище, переставшее быть человеком, сделавшееся много страшнее настоящего зверя…

Вдруг его оглушил пронзительный крик. Он оглянулся — и волчица тут же метнулась в кусты, пропала как тень среди тьмы.

Феликс точно очнулся, огляделся кругом. Не помня как, он оказался в какой-то усадьбе, в саду, на лужайке перед барским домом. На балкончике второго этажа, под крышей остроконечной башенки, стояла девушка и с ужасом смотрела на него. Она была бледна, испуганно распахнутые глаза сверкали ярче звезд, плечи ее окутывало облако длинных светлых волос.

— Что стряслось? — высунулся из окна снизу бородатый мужчина в расстегнутой рубашке и жилете, развязывая на шее галстук.

Выглянув, скользнул невидящим взглядом по замершему Феликсу, задрал голову вверх.

Феликс одумался и бросился в заросли.

— Мне показалось… — неуверенно начала девушка. — Я вроде бы видела волка. Огромного черного волка. И рысь с ним…

— В нашем саду? — не поверил мужчина. — Бог с тобой, откуда? У нас тут волков уж лет десять не водится. Почудилось тебе.

Он ушел было в комнату, но через секунду вернулся к окну и перевесился через подоконник.

— Вы, мамзель Перинина, скоро через свои книжки своего папашу совсем невротиком сделаете! Уж и волки вам огромные мерещатся. Скоро оборотней-вурдалаков углядите? Чтоб у меня на ночь ничего, кроме Святого Писания, не читала! — и пальцем по жестяному козырьку постучал. — Ан нет, и его не читай! Там тоже ведь страхов найдешь, опять спать не будешь…

Ушел.

Девушка тоже развернулась, хлопнула стеклянной дверью.

Привлеченная криком, к дому прибежала служанка. Постояла, поглядела, пожала плечами и пошла через лужайку по дорожке в глубь сада. Когда она поравнялась с пушистым кустом акации, чьи-то сильные руки схватили ее за плечи, зажали рот и увлекли в густую темноту.

— Не кричи только, мне сказать тебе кое-что надо, — жарко щекотнув ухо дыханием, прошептал голос.

Мужской, молодой, приятного тембра, сразу определила девушка.

Горничная кивнула. Подняла свободную руку, нашла в темноте сзади, легко провела ладонью по голове, волосам, плечу незнакомца. Хихикнула — уж очень это ей напомнило сцену из любовного романа, который она вчера обнаружила под подушкой хозяйки.

— Вы к барышне, что ли? Тайный воздыхатель? — спросила она тихо. — Какой шарман!..

— Нет, — отрезал Феликс (а это, конечно, был он). — Передай хозяйке, чтоб со своими русалками больше не приходила на берег. Даже если итальянец назначит свидание — не показывайтесь там! В опасности ее честь и жизнь. Поняла?

— П-поняла… — запинаясь, удивленно кивнула горничная, — Но…

Она обернулась, и выглянувшая из-за облака луна осветила качавшуюся перед ней сломанную ветку акации…

Своего оборотня Винченце преследовал с куда большим успехом. Правда, он его тоже привел к усадьбе — барона фон Бреннхольца. Но до того Винченце успел изрядно его потрепать.

Ночь стояла свежая, звездная. Ложиться спать было просто жаль. Перед сном барон и баронесса решили пройтись по парку, по липовой аллее, где воздух был особенно чист и душист.

— Странно, — молвил Генрих Иванович, идя под руку с супругой, — что-то я сегодня не видел нашего управляющего. Куда он пропал?

— Ах, он, наверное, уехал по срочным надобностям, — предположила Виолетта Германовна. — А записку лакеи, как всегда, передать забыли. Ты же знаешь, какая у нас челядь, кабы не Антипов, совершенно б распоясались! Надо с ними построже, Генри, а ты не умеешь.

— Ты тоже, — улыбнулся барон, ласково пожав жене руку.

Между тем упомянутый Антипов в образе вурдалака зигзагообразно пересек липовую аллею, едва не сбив с ног хозяев. Равно как и преследовавший его золотистый пес. С яростным лаем он нагнал волка, и, сцепившись, рыча, плюясь клочками шерсти, немилосердно деря друг друга, они врезались в ствол липы, отлетев, прорвались сквозь стену аккуратно подстриженной сирени. Но гуляющая пара творившейся вокруг кутерьмы вовсе не замечала.

Оборотню пришлось несладко. И он уже чуял, что ближайшие минуты для него последние, уже готовился испустить дух… Но помощь пришла внезапно и с совсем неожиданной стороны.

Кто-то набросил петлю на шею распаленного дракой пса. Тонкий, но прочный шнур стянул горло, перехватило дыхание. Захрипев, Винченце отпустил волка, повалился навзничь.

— Nom d'un chien![74] Какая жестокая битва! — услышал он.

Над ним нависла чья-то тень, очерченный лунным светом силуэт на фоне сплетенных ветвей и синего неба.

Тяжело дыша, Винченце перевалился набок, поднялся на колени и, подсунув пальцы, чуть ослабил обвивший шею шнурок. Шелковые нити холодили горящую кожу.

Не нужно было оглядываться — он знал, что с таким трудом загнанный противник уже далеко унес свою серую истрепанную шкуру. Однако этот новый, возвышавшийся над ним враг был поопасней. Хотя на первый взгляд, конечно, этого не скажешь — что стоит обычный человек, не отличающийся высоким ростом, довольно щуплый, против обезумевшего вурдалака? Скоро узнаем, усмехнулся сам себе Винченце.

— А, так это ты тот француз, что меня разыскивал? — спросил он, поднявшись на ноги.

Он не спешил сбрасывать с себя петлю, попридержал шнур руками, незаметно накручивая на кулак.

— Вам уже обо мне сообщили? — будто бы удивился охотник.

— Нашлись добрые люди, — изобразил на лице улыбку Винченце.

— Маркиз Винченце ди Ронанни, Вик Ронан, виконт де Арон, — перечислил француз. — Как все-таки вас прикажете называть?

— Да как хочешь! У меня много имен в запасе, — радушно развел руками Винченце.

И, стремительно развернувшись, дернул шнур на себя. От резкого рывка француз упал, но собрался и, перевернувшись в кульбите, тотчас вскочил — позади Винченце. Перехватив шнур двумя руками, хотел набросить еще петлю, но тот вовремя пригнулся и ушел из-под рук.

— Извини, но я при разговоре люблю смотреть в лицо собеседника! — хохотнув, заявил маркиз. — Так я что-то не расслышал, чем обязан знакомству?

— Чистой случайности, — в тон ему ответил француз.

Они оба осторожно, точно два бойцовых петуха перед схваткой, кружили, легко переступая, не сводя друг с друга прищуренных глаз. И тонкий шнур, точно стрелка компаса два полюса, соединял их. — Меня на вас пара вампиров вывела, я ведь их от Парижа вел. Все удивлялся, чего это их в такую глушь занесло? А это они за вами.

— Фортуна! — хмыкнул Винченце. — Ты только не расстраивайся, но твои упыри уже приказали долго жить. Так что можешь возвращаться обратно в свой мерзкий Париж.

— Я знаю, я из-за вас еще ненадолго задержусь, пожалуй.

— Просто честь для меня.

— Ах, не скромничайте. Вы личность незаурядная, вам это не идет. Мало того, что сам бессмертен, так еще и секретом столь отменного долголетия владеете. Разве может остаться такая персона незамеченной?

Тускло сверкнул клинок кинжала. Снова рванув на себя, Винченце молниеносным движением рассек шнур. Стегнул длинным концом, как плетью, тонкий шелк со свистом взвился, обвил вскинутую руку охотника. Подскочив, Винченце опутал и другое запястье, стянул противнику руки за спиной.

— Я знаю, что я для вашего брата как кость в горле, — прошипел Винченце ему в ухо. — Кстати, сударь, вы тут на чужой территории, так что помощи ждать вам неоткуда. — И занес лезвие для удара.

Француз напрягся всем телом, навалился спиной на грудь державшего его сзади Винченце, повалил его какой-то нечеловеческой тяжестью. Распластанный, вдавленный в землю Винченце увидел над собой не лицо, а оскаленную морду зверя.

— И ты туда же? — фыркнул он, хотя другой бы на его месте под когтями хищного чудища вряд ли нашел повод для веселья.

Новый оборотень зарычал в ответ. Но добыча неожиданно ушла от неповоротливого хищника — ускользнула между лап юрким горностаем, сверкнув в лунном луче дорогой шерсткой, скрылась в неприметной норке между корней. Волк рыкнул, припал к земле — и уже змея, свиваясь кольцами, метнулась к норе. Не успел исчезнуть среди травы длинный, гибкий хвост, как Винченце, вернув себе прежний облик и истинный размер, быстро отряхнувшись от прилипшей к волосам земли, взвел револьвер и нацелил мушку на прикрытый хворостом лаз. Только он не успел заметить, что у норки есть еще один выход и выползшая на поверхность змея уже изготовилась к броску. Ядовитые клыки клацнули впустую, раздвоенный язык щекотнуло кончиком длинного пера — из-под носа упорхнул легкий маленький ястреб. Рассекая воздух мощными крыльями, следом в синий сумрак поднялся желтоглазый беркут.

Погоня продолжилась в предрассветном небе под тающими звездами. Ястреб кружил, петлял, камнем падал вниз — беркут не отставал. Стрелой пролетев над спящей усадьбой со скоростью, на какие только были способны острые крылья, ястреб нырнул в глухую тень, пронесся между деревьев и резко поднялся ввысь — неожиданно для беркута, который не успел понять, что перед ним не свободная даль, а кирпичная стена флигеля, искусно расписанная под окружающий ночной пейзаж.

Ястреб не стал тратить время на злорадство — сквозь серебристое марево устремился навстречу занявшейся заре.

Феликс и представить себе не мог, как далеко оказался. Доверившись чутью зверя, он вышел к озеру и присвистнул — знакомый берег едва виднелся за сизой дымкой тумана, ровно на другой стороне. Делать нечего, пришлось снова стать рысью — по крайней мере, если приноровиться, на четырех конечностях бежалось быстрее и легче.

И все равно возвращение его настолько утомило, что он не нашел в себе сил добраться до деревни, хоть оставалось только пересечь луг и поле. В изнеможении растянулся под тенистыми еловыми ветками, щуря кошачьи глаза на пробивающиеся сквозь иглы косые лучи восходящею солнца, — и провалился в немую черноту сна, без грез и видений…

Очнуться его заставили легкие прикосновения, чьи-то руки ласково погладили спину. С усилием стряхнув оцепенение, он, ничего не видя и не понимая, вскочил и яростно зарычал.

— Эк его!.. — раздалось откуда-то сверху, будто издалека.

И его с головой накрыло серое, душное, пыльное, опутало, придавило… Больше он ничего не помнил.

Глава 13

Собирает ведьма в поле

Синие цветочки…

Эх, помрет обидчик вскоре.

Схоронят под кочкой.

— Ничего, вы не переживайте, Глаша, prendila con filosofia![75] — уговаривал девушку Винченце. — Вот только солнце сядет, и он опомнится. Такое бывает, иногда, поначалу. Потом привыкнет, справится…

Он стоял, прислонясь спиной к двери чулана, запертой на засов, но все равно содрогающейся под яростным напором изнутри. Глаша чувствовала себя виноватой — если б прошлой ночью она вела себя разумно, то запор не был бы уже наполовину выбит, и итальянцу не пришлось бы полдня буквально подпирать дверь плечом, чтоб удержать обезумевшего Феликса.

Через открытое оконце сеней лился розоватый свет заката, сиренево-пунцовыми полосами порезавший небосклон.

С последним погасшим отсветом в чулане воцарилась тишина.

— Ну вот, что я говорил! — воскликнул Винченце.

Но Глафиру попросил отойти подальше. Осторожно приоткрыв дверь, заглянул в щелку.

— Что со мной происходит? — тихо спросил Феликс, и тревожные, широко распахнутые глаза влажно замерцали в сумраке.

— Да ничего особенного! — легкомысленно махнул рукой Винченце. — Сейчас вот пообедаешь — и снова почувствуешь себя человеком.

— У меня уже все на столе! — подхватила Глаша и, поспешно убежав в горницу, украдкой вытерла глаза рукавом.

И снова ночь, и снова погоня. Неважно, что небо заволокло тучами и без света луны в лесу стоял полнейший мрак. Начавшийся дождь то и дело прорывался в ливень, лапы разъезжались, скользили по мокрой земле. Но Винченце и Феликс уверенно вели оборотней к приготовленной ловушке. И они в этот раз непременно бы справились, если б…

Пуля настигла золотистого пса в прыжке — не достигнув другого края узкого оврага, он сорвался вниз, оставив короткую бороздку от когтей на кругом склоне.

Феликс был уже далеко, не разобрал глухое эхо выстрела среди раскатов далекого грома. Он понял, что что-то не так, лишь когда оборотни беспрепятственно свернули в сторону, миновав ловушку. Но раздумывать было некогда, и он продолжил преследование, пусть и в одиночку.

Не обращая внимания на приближающуюся грозу, баронет фон Бреннхольц отправился на берег озера. В поздний полуночный час его неудержимо влекло туда желание отомстить за отвергнутые, поруганные чувства, еще более обострившееся после бутылки шампанского, похищенной из родительского погреба и опустошенной залпом ради пущего куража.

На эту ночь было назначено похитить прекрасную, но такую строптивую русалку, увезти ее подальше, в чужой город. Может быть, даже венчаться — если, конечно, хмыкнул Артур про себя, при свете дня красавица окажется столь же хороша собой, как рисовало ему разыгравшееся воображение.

Хоть при первой встрече он был далеко не трезв, Артур прекрасно помнил клятвенные уверения француза, что все проблемы он, француз, возьмет на себя, все уладит отличнейшим образом — устроит и лихую тройку, и подкупленного попа, и помощников, которые выкрадут указанную девицу без лишнего шума. Артуру оставалось только дождаться утра — и ехать успокаивать заплаканную русалку, которая теперь без сомнения бросится ему на грудь со слезами, как к родному.

Подобные мечтания не давали ему покоя целый день, и к ночи он уже не мог усидеть на месте. Ему взбрело в голову тоже нарядиться ундиной — и в таком виде воочию засвидетельствовать весь процесс. Вместо венка он нацепил на голову кое-как скрученную охапку травы, привязал к ней узлом длинную косу — ту самую, что Винченце использовал для костюма Дездемоны. Стянул из матушкиного гардероба ночную сорочку в рюшах, для красоты густо подмазал глаза и брови ваксой. На коня в таком облачении забраться не сумел, потому пошел пешком, нетвердой походкой, но до чрезвычайности довольный своим остроумием.

От холодных струй дождя вакса вскорости растеклась полосами по щекам, травяной венок обвис, балахон намок, прилип к ногам, к голенищам высоких сапог.

Выйдя к накрытому пеленой дождя озеру, Артур оглядел пустынный берег и, усевшись под елочку, приготовился терпеливо ждать.

Лес расступился перед овражком. Перемахнув на другую сторону, оборотни оказались на широком поле. Днем здесь было бы очень красиво — волнующаяся от ветерка нива с вкраплением ярких лазоревых васильков. Сейчас же, в серой мгле, под всполохами молний, под рвущими ударами ветра, вид казался зловещим.

При следующей ослепительной вспышке к замершим оборотням из темноты шагнул сгусток тени, в мгновение обретя плотность и форму. Сверкнув занесенной секирой, на них двинулся еще один охотник.

Волчица не раздумывая ринулась вперед, вцепилась в руку. Но клыки лишь рассекли грубую кожу, скользнули по железному налокотнику. Охотник отшвырнул ее на землю, в высокие колосья — вдогонку месяц лезвия широко рассек воздух над головой, срезав верхушки стеблей.

Она тревожно оглянулась — волк не поспешил ей на помощь. Мелкими шажками он осторожно отступал назад, при громыхнувшем раскате со всех ног бросился обратно в лес.

В отчаянии волчица прыгнула на противника. Ее ярость, страх и горечь обиды придали ей сил, она дралась с остервенением, какого хватило бы целой стае волков…

И пусть ее шкура покрылась ранами и обагрилась пролившейся кровью, разбавленной дождевыми струями, она сумела с ним справиться. Ощутив последние судороги, расцепила сведенные от напряжения челюсти, подняла голову, стоя на обтянутой стальной кольчугой груди поверженного охотника, пыталась отдышаться.

Но она уже чуяла, что эта передышка недолгая, скоро здесь появятся следующие охотники. А сил у нее уже не осталось…

Винченце поднялся, придерживая пробитое пулей плечо.

— Опять ты… — вздохнул он, увидев шагнувшего из дождливого сумрака француза. — Стреляешь освященным серебром, как в настоящего оборотня. Не пойму только, это с твоей стороны знак уважения ко мне или трусости?

— Просто не хочу, чтоб вы опять сбежали, — ответил тот, держа револьвер наготове.

— Значит, точно боишься, — усмехнулся Винченце. — Потому подкарауливаешь из кустов, нападаешь сзади, стреляешь в спину. Знаешь, что в честном бою со мной не справишься.

— Предлагаете драться на кулаках? — оскорбился задетый француз. — Как местные muzhiki после пьянки по обычаю друг другу морды бьют?

— Можно, конечно, и так. Правда, не знаю, как ты, но я к плебейским привычкам не приучен.

Француз скрипнул зубами:

— Тогда дуэль? Без фокусов и трюков.

— Скрестим клинки в честной схватке, как благородные господа? — хмыкнул Винченце. — Per servirla![76] Но уж тогда и без серебряных пуль обойдемся, коль на то пошло.

Тем временем Винченце незаметно вытащил из ножен за спиной кинжал, придерживая рукоятку мизинцем, прижал тонкий клинок к рукаву куртки…

Отвлечь внимание противника очень кстати помогло внезапное появление еще одного охотника — очередного из многочисленной армии, преследовавшей оборотней. Вооруженный алебардой, как и все другие, здоровенный детина, завидев их, обрадованно ломанулся через кусты. Но через десяток шагов вдруг взмыл вверх — причем ногами в небо, — попав в прикрытую листвой петлю. Ловушка сработала как нельзя более своевременно, француз невольно обернулся к болтающемуся на веревке, точно припасенный на зиму окорок, собрату. Винченце же и не взглянул в его сторону — не теряя ни секунды, он метнул в противника кинжал и рванулся вперед. Узкий клинок вонзился в плечо француза, под ключицу.

— Вот теперь мы равны, — сказал Винченце, оказавшийся в полушаге от него.

Француз дернулся было, но понял, что сжимавшую револьвер руку стиснул как клещами перехваченный назад лезвием его собственный нож, выхваченный из ножен у пояса.

Глаза в глаза — их взгляды скрестились, точно холодные стальные клинки, без звона, в молчании, острее любого лезвия.

Француз бросил револьвер, Винченце отшвырнул его ногой в заросшую бурьяном канаву, освободил зажатое запястье. Отпущенный нож воткнулся в мягкую землю у блестящего сапога француза.

Со злостью рыкнув, француз вырвал из своего плеча кинжал, кинул его в Винченце — тот поймал на лету и быстро сунул за голенище сапога.

Больше противники не произнесли ни слова.

Подбежав к раскачивающемуся на веревке охотнику, Винченце выхватил из ножен у того за спиной два меча. Оброненную алебарду — тяжелую, с двусторонним широким топором, коротким древком и острым копьем-наконечником — бросил противнику. Тот легко поймал, приноравливаясь, со свистом прочертил в воздухе перед собой восьмерку. Вдобавок подобрал с земли треххвостовый кистень с коваными шипами-звездами на длинных цепях.

— Э-э? Ыыы! — замычал разоруженный охотник, нелепо размахивая руками и свободной от петли ногой, мотаясь вперед-назад.

Но его невнятный вопрос остался без ответа. Да и он сам, моргнув, понял, что находится на поляне в одиночестве.

— А-а! У-ео… — завыл он, извиваясь на веревке, точно червяк на удочке.

Толстая ветка стала раскачиваться, скрипеть от его дерганий, и через минуту с треском и грохотом охотник обвалился-таки вниз, по пути крепко приложившись лбом о сосну, а сверху получив по шее этой же самой обломившейся веткой.

Вновь потоками полил дождь, Винченце и француз, словно две тени, двигались между деревьями, беззвучно за шумом струй и листвы. Каждый выжидал момент для нападения.

Разорвавший небо удар грома прозвучал точно сигнал к бою. Они ринулись друг на друга, засверкали клинки. Падающие сверху капли тучами брызг разлетались в стороны, рассеченные мелькающими лезвиями. Три шипастых тяжелых звезды кистеня с треском врезались в стволы, разбивая древесину в щепки. Сталь ударялась о сталь, высекая искры. Клинки со звоном скользили друг о друга, парируя удары. Мечи скрещивались, блокируя древко, размыкались, описывая каждый свой путь, чтоб снова соединиться остриями в одной точке…

Винченце прекрасно владел мечами, и если б не простреленное плечо… Впрочем, француз умел обращаться с доставшимся ему оружием не менее мастерски.

В темноте, при ярких вспышках молний, было не разобрать, на чьей стороне удача. Противники сошлись равные, схватка грозила затянуться. Но Винченце чувствовал, что серебро уже начало действовать, отравляя кровь, и с каждой минутой он слабел. Под натиском француза ему пришлось отступать шаг за шагом.

Лес поредел, они вышли к озеру. Но даже оказавшись на берегу, у самой кромки воды, они не останавливались ни на секунду, чтоб перевести дыхание.

Воздух вокруг них, казалось, был наполнен колючими разрядами не от бушующей грозы, а от напряжения, исходящего от этих двоих, не желавших уступать друг другу. Оружие, сыпавшее с лезвий снопами жалящих искр, уже само будто источало голубоватое сияние. На кончиках клинков, на острых углах серпов алебарды мерцали искрящиеся молнии, не угасая, а только еще ярче разгораясь от каждого удара.

Сосредоточенные друг на друге, они не замечали устремленного на них сквозь стену дождя ошарашенного взгляда. Артур увидел дерущихся в свете молний, отразившихся от вод озера. Движущиеся в безмолвии фигуры настолько его поразили, что, открыв рот, он забыл на песке свою фляжку и приблизился к ним, забыв об осторожности.

Француз размахнулся, отступая по кромке воды, прибавил к множеству ран Винченце рассеченный висок — удар, стоивший бы тому головы, если б вовремя не сумел уйти в сторону. Но тут же в ответ оба меча, точно ножницы, сошлись на горле француза. Лязгнув, лезвия мгновенно сомкнулись — едва не распоров шею, но только успели оставить две длинные царапины с полосами потекшей крови.

Зарычав, Винченце снова отвел мечи — руки скрестились на уровне глаз, чтоб мигом позже в резком размахе в этой же точке скрестились уже клинки… Шаг назад, колени дрожат, с каждым ударом оружие наливается непосильной тяжестью… Тонкий свист летящей стали, отразившиеся в неподвижных зрачках брызги голубоватых искр… Но металл столкнулся с металлом, француз успел выставить перед собой алебарду, ее косые обрезы с двух сторон зажали клинки — на мгновение. Выдох — и древко лопнуло пополам. Француз выбросил ненужную теперь, обломленную деревяшку. С оттягом размахнулся кистенем. Кованые звезды коротко взмыли вверх — и обрушились на противника. Удар пришелся по бедру, Винченце упал на одно колено, чуть сильней, — и раздробило бы кость. Отлетая, длинные цепи обмотались вокруг клинка, вырвали из руки меч.

Хохотнув, француз замахнулся снова. Защищаясь, Винченце выставил перед собой другой меч — и снова цепи, просвистев, обвились вокруг клинка. Француз дернул на себя — но не заметил, что самый кончик длинного лезвия оказался под петлей, надетой на его запястье. От этого резкого движения кожаный ремешок рассекло, как бритвой. Винченце рванул, и древко выскользнуло из руки француза.

Под ногой пораженного увиденным Артура треснула сухая ветка.

Воспользовавшись мгновением, француз немедля оказался возле стоявшего с разинутым ртом баронета. Выхватил нож и, заломив руку за спину, приставил острие под запрыгавшую челюсть.

— Все, хватит с меня фехтования! — выкрикнул он. — Сдавайся, не то я прикончу эту твою русалку!

— Кончай! — крикнул в ответ Винченце, стерев рукавом пот и дождь со лба, но лишь размазав кровь. — Кончай, не жалко! Я предателя защищать не буду!

— То есть как?.. — ахнул Артур.

Француз, схватив его за затылок, запрокинул голову назад, взглянул в перекошенное страхом лицо:

— Тьфу ты! — расстроился он и отпихнул Артура прочь, от досады вдогонку наградив пинком.

Винченце метнулся, подобрал с песка второй меч.

Но буквально за спиной баронета француз успел приготовить новое оружие — на ладони с растопыренными пальцами, точно когтями, у него сияла, пульсируя, сплетенная в клубок молния, огненный шар. И он швырнул его в Винченце. С шипением, будто раскаленное добела железо, снаряд несся на него, ярким холодным сиянием рассекая синеву, оставляя за собой хвост из превращенного в пар дождя. Нестерпимо белое сияние ослепило глаза, надвигаясь с неумолимой быстротой…

Этот миг, показавшийся бесконечностью, для Винченце словно свернулся в одну точку. Но, пересилив себя, он успел вновь поднять клинки. О скрещенную сталь шипящий шар отскочил, как солнечный луч от зеркала, обдав руки брызгами огня, — и стремительно вернувшись назад, прожег грудь француза. В то же мгновение Винченце, рухнув на колени, вогнал оба меча по гарды в землю. Меж клинков блеснул змеей, оглушительно треснул разряд. По влажной песчаной кромке пробежала черная расщелина, становясь все шире и шире. И край берега обвалился в воды озера. Глыбы, комья земли подмяли под себя француза, от удара упавшего в воду, и унесли в глубину омута, закружившись в воронке водоворота.

— О-ой… — простонал, стуча зубами, баронет.

Он успел отбежать подальше и теперь стоял, уцепившись за ствол березки, трясясь вместе с деревцем крупной дрожью.

Винченце ни слова ему не сказал, лишь взглянул мельком, дабы убедиться, что тот цел и невредим. Поднялся, пошатнувшись, прикрыв на секунду глаза — от резкого движения земля будто качнулась под ногами, совсем как мгновение назад. Придержав другой рукой ноющее плечо, пошел обратно — за рощей послышались выстрелы, разнеслись эхом.

— Иду, Феникс, держись, — пробормотал он, углубившись в сумрак леса. — Вот только найду этот чертов револьвер…

Артуру было до мурашек страшно оставаться одному на берегу, кусок которого только что обвалился у него чуть ли не под ногами. Но самостоятельно отцепиться от березки, разжать окоченевшие пальцы у него не получалось…

На удивление скоро ему помогли.

Примерно четверть часа спустя у озера появились двое не местных парней, в косоворотках, грязных залатанных штанах и растоптанных дырявых лаптях. От обоих за версту несло тухлятиной, точно по пути сюда они пару раз тонули в болотной тине.

— Ну и погодка нынче, ну и работенка… — ворчал один.

Другой на него шикнул. Хлопнув по животу, указал пальцем на издалека примеченный силуэт, белеющий возле березки.

— Вон она, русалка заказанная! — свистящим шепотом сказал он.

— Какая-то она не такая, — прищурившись, усомнился напарник. — Страшная больно…

— А ты, что ли, на ней жениться собрался? Чего тогда рассуждаешь? Тебе не за рассуждения деньги дадены. Сказали похитить — будем хитить! А уж какая девица, да на что им такая снадобилась — не нашего ума дело, это пускай поутру господа сами разбираются…

Когда вдруг сзади кто-то набросил на голову мешок и скрутил руки, Артур Генрихович заорал что было сил, сам поразившись своему пронзительному голосу.

Глава 14

Светят звезды высоко,

Упырю не спится.

Пойдет к девкам на село

Кровушки напиться.

Глаша вбежала в часовню. Подхватив с пола из груды хлама обломок доски, приперла дверь. Кажется, Винченце говорил, охотники не могут сюда войти? Если это неправда, она пропала. Троих она приметила по дороге, а с четвертым только что едва не столкнулась лицом к лицу. Как только сумела убежать, сама не поняла…

Дождь приутих. Из-за туч проглянул краешек луны. В узкие оконца пролились скупые бледные лучи, в синеватых косых полосах заплясали искорки поднятой ею пыли. Над головой, под самой крышей, спросонья чирикнул воробей.

Глаша перевела дух. И замерла на полувдохе, широко распахнув глаза.

У дальней стены, за кучей сваленных в угол деревяшек, завозилось что-то большое, черное, сипло простонало.

От этого стона у Глаши волосы поднялись дыбом. Она попятилась, прижалась спиной к косяку. Медведь? Охотник? Оборотень…

Взгляд сверкнул из черноты кровавым блеском. Человек-волк поднялся на задние лапы, став вдвое выше ее ростом. Хлестнул хвостом, обмахнув пыльные бревна стены.

Глаша, не смея отвести от чудища глаз, прикусила губу, чтоб не тряслась.

Волчица шагнула вперед, пошатнулась, упала на лапы.

— Глаша, помоги…

Девушка вздрогнула. Она не могла поверить — позвавший голос был грубым, рычащим, но она его узнала!

— Полина Кондратьевна? — всхлипнула она. — Что же вы с собой сделали?..

— Там, снаружи, охотники… Их слишком много… Они пришли за мной… — отрывисто прохрипела волчица. — Я больше не могу убегать, я так устала…

— Полиночка Кондратьевна, миленькая! — кинулась к ней девушка, по щекам покатились соленые слезы. — Все еще можно исправить! Синьор Винченце знает способ, он вам поможет!

— Слишком поздно, — мотнула головой волчица, — Мне уже нет дороги назад. Я не смогу больше заставить себя жить по-прежнему, притворяться счастливой и довольной, стареть и ждать смерти. Я почувствовала вкус жизни — вкус крови. Ты не знаешь, как он приятен…

Говоря это, оборотень вновь медленно поднялся и двинулся на Глафиру. Она попятилась, под ногу попала какая-то палка, она споткнулась и упала назад, на локти. Бестолково забившись, путаясь ногами в юбке, пыталась отползти от нависшего над ней чудовища. Но волчица быстро нагнулась, приблизив вплотную вытянутую волчью морду к ее лицу. Глаша различила во мраке черные пульсирующие зрачки, кровавые жилки в глазах. Она зажмурилась и отвернулась — единственное, что могла сделать…

Но вдруг раздался оглушительный птичий крик. Высокий свод заполнила черная, несущаяся по кругу, точно воронка смерча, гомонящая туча птиц. От воплей и хлопанья множества крыльев поднялся невообразимый шум.

Голося на все лады, с гнезд сорвались разномастной стаей голуби, галки, синицы, воробьи — все обитатели купола часовни. А все потому, что никем не замеченный Василий желтоглазой черной тенью пробрался на крышу по балкам и перекрытиям. Даже в разбушевавшуюся грозу он не хотел отказывать себе в любимом кошачьем удовольствии разорять птичьи гнезда. Атакованный со всех сторон пернатыми, кот, взяв в зубы воробьиное яичко, столкнул вниз сложенное из веточек гнездо и, легко перепрыгивая по доскам и брусьям, ушел в дыру в кровле.

Между тем внизу, пригнувшись от внезапного шума, оборотень отскочил от своей жертвы, спиной задев подпиравшее перекрытие бревно. Прогнивший брусок сломался пополам. Опасно затрещав, лишившись опоры, доски свода прогнулись. Сверху посыпались щепки, камешки, пыль, труха.

— Назад! — крикнула Глаша. Сжавшись, она прикрыла голову руками.

Древнее строение не выдержало, перекрытия обрушились, проломились, часть крыши провалилась внутрь — вместе с потоками ливня…

Все произошло за несколько мгновений. От грохота, сменившегося столь же внезапной тишиной, Глаша почувствовала себя оглохшей. Выбравшись из-под нагромоздившихся один на другой обломков, она увидела смутные, размытые дождем очертания креста. Подойдя, не смогла сдержать рыданий — крест с купола, несколько лет стоявший внутри прислоненным к стене, задетый упавшими обломками, всей своей тяжестью обрушился на оказавшегося под ним оборотня. Окованный железом наподобие стрелы, конец средней перекладины насквозь пробил, разворотил грудь.

Дверь часовни сотряслась от удара, распахнулась, отшвырнув обломки. Вошел кузнец — позади него стояли еще люди с топорами и вилами, с ослепительно яркими, как показалось Глаше, фонарями.

Увидев девушку, Егор бросился к ней, поднял с колен:

— Глаша, ты здесь? Ты ранена? Что случилось?.. — Но она только замотала головой, глотая слезы.

Когда он взял ее на руки и вынес из часовни, разрыдалась в голос.

Конечно, рысь не могла потягаться с волком в размере и силе — но не в скорости. Рыжая тень неотступно преследовала оборотня, шла буквально по пятам, перепрыгивая с дерева на дерево, впившись взглядом зеленых, фосфоресцирующих глаз во вздыбленный загривок. Несколько раз, подкараулив, удавалось на этот самый загривок спрыгнуть сверху, вцепиться когтями и зубами, точно на взбесившемся коне, проехаться верхом. Но сколь-нибудь серьезных ран оборотню причинить не получалось — скинув рысь, как кошку, со спины, он нападал сам, брызжа слюной, та едва успевала уворачиваться…

Феликс в этой погоне уже себя не помнил, для него в мире больше ничего не осталось, кроме боязни упустить бегущего впереди зверя и холодной ненависти к едкому запаху его следа. Его человеческое сознание полностью подчинилось животному чутью, только поэтому ему еще удавалось выжить, уцелеть в то и дело возникающих стычках, которые он, впрочем, искал сам.

Через какое-то время он осознал, что оборотень водит его по кругу, будто привязанный страхом отойти от деревни, равно как и приблизиться к ней.

Почувствовав под лапой обломленный сук, источающий смутно знакомый запах, Феликс взглянул вниз. Под деревьями тянулась дорога, и совсем недавно по ней прошли люди. В воздухе шлейфом повис бьющий в нос дым факелов, смешанный с горячим запахом лошадиного и человеческого пота, — и в этой смеси не ускользнули от чуткого рысьего носа нотки паники, ужаса. Но, спрыгнув на землю, он понял, что упустил в этой путанице след волка. Он заметался вперед-назад, но без толку. Раздавшийся за стеной кустарника шорох заставил его навострить уши — и, не раздумывая, он бросился на звук.

Торопливо, позабыв про осторожность, он вылетел из зарослей — и был сбит ударом дубины, ослеплен светом огней и оглушен женским визгом:

— Вон, оборотень!! Гляньте-ка, ноги овечьи… Бей его! На костер! Сжечь чертово отродье!..

Он попробовал было подняться с четверенек под градом ударов:

— Стойте, нет… Оборотень там, его нужно догнать…

Но хрустнувшая о бок чья-то дубина заставила согнуться пополам, снова припасть к земле.

— Так это монашек! — гудело над головой сверху. — И его душеньку загубили!

— В огонь его, на том свете господь разберется…

Феликс почувствовал, что его поволокли вниз по склону; потом, грубо пихнув, скатили кубарем. На дне, вытащив из болотной грязи, подняли, прислонив к дереву, примотали к стволу веревками — в шею и стянутые сзади запястья впилась колючая крученая пенька.

Заметив висящий рядом на ветке ржавый обод, Феликс понял, где оказался. Его привязали к той самой осине, о которую когда-то — кажется, так давно! — разбилась бочка монастырского лампадного масла. А теперь вот к ногам торопливо набросали кучи хвороста, и гореть сухая осина будет ярко!..

Люди с факелами вокруг — деревенские мужики и бабы — кончили охапками стаскивать хворост, сторонясь, сгрудились поодаль тесной толпой. Диковато оглядываясь на пойманного оборотня, принялись решать, кто должен поджечь костер. Желающих не находилось, первым взять и бросить факел никто не хотел.

Феликс зарычал, забился на веревках — но разорвать, освободиться недоставало сил…

Гроза меж тем разбушевалась страшней прежнего, над верхушками леса в черноте неба молнии сверкали одна за одной. Будто в ответ на людскую нерешительность, грохнул гром — так что все присели, мигом умолкнув. У Феликса отозвался звоном в заложенных ушах крик, и он не понял, что закричал сам — молния стальной стрелой сверкнула точно у него над головой. Обожженная еще от прежней грозы верхушка осины теперь вспыхнула, расщепилась надвое. По иссохшей древесине заплясало языками пламя, стремительно сбегая вниз, перепрыгивая по облитым маслом веткам. Сверху на Феликса посыпались горящие скрученные листья, пепел, сучья. Лицо обожгло сорвавшимся вниз на куске коры огнем. Опомнившись, Феликс пригнул голову. Но и внизу теперь занялось; падая, огонь шипел в жидкой грязи, но тут же перескакивал на груду сушняка. Ярко и весело он поглощал свою пищу и рос в высокое пламя. И снизу, и сверху палило жаром, веревка на связанных сзади руках стала тлеть…

Вдруг все вокруг остановилось. Взметнувшиеся языки пламени застыли в причудливом танце, люди окаменели, все звуки разом умолкли.

К ничего не понимающему Феликсу из темноты приблизился человек, неподвижный огонь осветил пропитанную кровью одежду.

— Винченце! — сипло выдохнул Феликс.

— Извини, успел как смог, — сказал тот.

Отобрав у ближайшего мужика топор, быстро перерубил веревки, помог выбраться, перелезть через горящий круг костра.

— А говорят, молния в одно место дважды не бьет, — заметил Винченце, оглянувшись на объятую огнем осину. — Врут, как всегда… Постой-ка! — удержав Феликса, смахнул, точно соринку, с головы, с пряди волос растопыренную звездочку пламени, — Я ж говорю — Феникс! Ни в огне не горишь, ни в воде не тонешь…

Когда уже отошли за деревья, услышали позади шум вновь забившего огня, пронесшийся вздох множества ртов, удивленные возгласы.

— Вот тебе новое чудо для сказок, — пробормотал Винченце, подтолкнув Феликса вперед.

Гроза отступила — так же вдруг, как началась. Чернота и вспышки ночи сменились разлившимся под деревьями сизым сумраком. Из низины, со стороны болота клочьями наползал предутренний туман.

Винченце потратил слишком много сил и не мог помочь Феликсу отыскать след оборотня. Но рысь быстро справилась сама — близившийся рассвет придавал уверенности, так же как и идущий за ним Винченце с револьвером наготове.

Однако оборотень нашел их первым.

Выждав момент, проследив из-под густых лап ели, подкрался сзади и, настигнув в один прыжок, набросился на Винченце. Тот развернулся, но спустить курок не успел. Оборотень сбил его с ног, вырвав зубами револьвер из рук, отшвырнул за ворох сплетенных ветвей поваленной сосны. Прижав лапами, всей тяжестью придавил к земле, пытаясь добраться до горла. Винченце обхватил морду, надавил пальцами на глаза — волк зарычал, чуть отодвинулся. Этого движения Винченце хватило, чтоб подобраться — и обеими ногами отбросить, отпихнуть от себя оборотня ударом в живот. Он быстро выдернул из голенища сапога длинный кинжал, и когда волк снова бросился на него — клинок рассек ему шею. Кровь полилась фонтаном, но лишь миг — и тут же остановилась, рана затянулась, зажила. В это время Винченце смог выхватить свой револьвер — только в нем были не серебряные пули. Он выпустил весь магазин, однако все шесть зарядов не остановили оборотня. Пули пробивали огромное тело то навылет, то застревая под шкурой, но все кровавые дыры затягивались на глазах. Последние выстрелы Винченце делал в упор, глядя глаза в глаза приближающемуся волку. Прыгнув, оборотень опять сбил его с ног, они повалились на землю, сцепившись. Вывернувшись из сжимавших его горло рук, оборотень со всей яростью вгрызся в простреленное плечо. Винченце не мог сдержать крика. Подскочившая рысь набросилась на волка, повисла на нем — но тот, мотнув головой, отбросил ее, точно котенка. Отлетев в сторону, рысь ударилась о ствол дерева, упала. Спрыгнув с Винченце, оборотень медленно подошел, встал над рысью. Винченце попытался подняться, но страшная боль пронзила плечо, и на минуту он потерял сознание.

Оборотень не оставил Феликсу ни одного шанса. Тот уже не мог сопротивляться. Еще мгновение — и оборотень его разорвет.

Винченце подполз, закусив губы, изо всех сил попытался дотянуться до револьвера, просунув руку сквозь нагромождение сплетенных сухих веток. Плечо онемело, в глазах вихрем кружились кровавые мушки, он боялся, что вот-вот вновь потеряет сознание. Рукоять поблескивала совсем близко, на ничтожном расстоянии — но таком недосягаемом…

И вдруг — Винченце подумал, ему почудилось, — с той стороны чья-то рука подняла пистолет. Подняв голову, Винченце поверх вороха сучьев увидел Глафиру. Девушка навела револьвер на оборотня и спустила курок. Прогремел выстрел. Оборотень дернулся, развернулся, ринулся было к ней. Но недрогнувшей рукой она снова и снова нажимала на курок, пока все оставшиеся пять серебряных пуль не прошили шкуру. Остановилась, только несколько раз щелкнув опустошенным барабаном.

Винченце в изнеможении повалился на землю. Но потерять сознание, окунуться в блаженную пустоту не позволил крик девушки:

— Нет, Феликс! Не умирай, пожалуйста!..

Винченце усилием воли заставил себя очнуться, отогнал подступившую черноту. Заставил онемевшее, точно чужое тело послушаться, не ощущать пронзающую боль. Поднялся, отстранив протянутую кем-то руку помощи, хромая, подошел к девушке, склонившейся над окровавленным, истерзанным зверем. Рыжеватая пятнистая шкура стала бурой, в подтеках и рваных ранах.

— Захотел, — пробормотал он. — Так я ему и позволю…

Так вовремя подоспевшая Глафира пришла не одна, не отпустивший ее Егор смотрел на происходящее молча, не задавая вопросов. С благоговейным ужасом он перекрестился, увидев, как сраженный пулями оборотень дернулся в предсмертных конвульсиях, вытянулся. Грязно-серая шкура истлела за мгновение, развалившись на куски, и скрюченное тело волка стало телом взрослого мужчины. Второй зверь, рыжая рысь, над которым заплакала Глаша, затрясся мелкой дрожью, выгнулся и обмяк. На острой усатой морде застыли стекленеющие человеческие глаза.

Винченце опустился на колени, приложил ладонь к узкой груди — сердце под слипшимся мехом едва билось. Пальцы ощутили слабый удар… еще удар… и все, сердце остановилось.

— Нет уж, ясный сокол, никуда ты от меня не денешься, — зло процедил сквозь сжатые зубы Винченце.

Он вытащил из ножен у пояса тонкий узкий кинжал, осторожно поддев пятнистую шкуру, быстро распорол вдоль живота и вытянувшихся в руки лап. Шкура отслаивалась лоскутьями, возвращая Феликсу человеческий облик. Винченце с треском разодрал оказавшуюся под ней насквозь пропитанную кровью рубашку. Глаша сострадательно охнула.

Винченце стер ладонью багровые подтеки с мертвенно-белой кожи, пощупал пальцами жилку на шее, еще раз послушал, не бьется ли сердце, на секунду приложив ухо к холодеющей груди — золотистые локоны скользнули по за стывшему лицу, губам, прядки потемнели, впитав капли крови.

Движения его были четки и быстры, только пальцы чуть подрагивали, выдавая напряжение. Брови сдвинуты, лицо точно окаменело в суровой решимости. Взявшись обеими руками за рукоять, размахнувшись, точным ударом он вонзил тонкое лезвие ровно под сердце. Снова струйкой брызнул алый ручеек. Прильнув губами к ранке у клинка, он вытянул кровь, отвернувшись, быстро сплюнул. Придерживая кинжал, другой рукой достал из внутреннего кармана флакончик — тот самый, из найденного ларца. Выдернув зубами пробку, приставил горлышко к лезвию, чуть повернул клинок — и капля за каплей влил густое, маслянистое зелье в рану. Последнюю капельку, повисшую на стеклянном горлышке, удержал. Очень медленно вытащил кинжал — и капнул на рану сверху.

Вздохнув, Винченце выпрямился, смахнул ладонью пот со лба, небрежно вытер узкий клинок о подобранный с земли кусок шкуры.

Глаша ахнула, сдержав рвущийся с губ крик. Не смея верить, она увидела, что рана от кинжала затянулась, оставив короткий белый шрам. Вокруг нее по коже разлилось золотистое, едва заметное глазу сияние, все рваные борозды, оставленные клыками и когтями оборотня, исчезали, разглаживались… Тело чуть ощутимо дрогнуло, потом сильней. Судорожный, через силу вдох — и к Феликсу вернулась жизнь.

— Живой?! — всхлипнула Глаша.

— Живой, — устало кивнул Винченце. — Только не прикасайся, не трогай его. Не разбуди. После такого он должен проспать еще сутки. А лучше неделю…

— Пойдемте ко мне, — позвала Глаша. — Вам ведь тоже крепко досталось, надо перевязать.

— Не беспокойтесь, синьорина, — отмахнулся Винченце. — Если еще часок подождать, от них и следа не останется, на мне все как на собаке заживает.

Но все-таки позволил себя увести.

Егор-кузнец очень осторожно, под заботливое шипение Глаши, перенес Феликса в деревню, в дом к Марьяне. Увидев их, та не стала терять времени на расспросы, немедля принялась хлопотать, заваривать травы, готовить компрессы и прочее. К ней присоединился разбуженный шумом Серафим Степанович: немного поохав, поругав Глафиру за скрытность, он безропотно поступил к хозяйке в помощники.

Посмотрев на поднявшуюся суету, Винченце только усмехнулся — теперь за Феликса можно было не волноваться, он попал в заботливые руки.

Глаша тоже почувствовала себя здесь лишней и, вздохнув, вновь подставила плечо Винченце.

Вообще-то Винченце сказал правду: с каждой минутой раны беспокоили его все меньше. Но тем не менее он не нашел в себе сил отказать девушке в возможности проявить трогательную заботу. Приобняв ее за талию, послушно отправился с ней.

Они пошли напрямую, по берегу. Винченце щурился на разлившийся на горизонте, над чернеющим лесом, румянец зари. По кустам, по деревьям уж вовсю перепархивали утренние пташки, во дворах на заборах и крышах распевали петухи. Затрубил, разнесся под кристальным сапфировым небом рожок пастуха.

— А здорово вы с револьвером умеете обращаться, — сказал он. — Если б не вы, Феликсу б несдобровать. Оторванные головы я пришивать не умею… Где вы научились стрелять?

— В прошлом году с дедушкой в город ездила, — сказала Глаша, отогнав представившийся от его слов ужас. — Дедушка меня в шапито сводил, и там один циркач в другого стрелял — стоял на руках вниз головой, а пальцем ноги курок нажимал. Я и подумала — если он ногами может, я уж руками как-нибудь…

Она поймала на себе заинтересованный взгляд, какой-то непонятный — то ли насмешливый, то ли ласковый. И когда она взглянула в ответ, Винченце не сразу отвел глаза. Глаша отчего-то смутилась, залилась румянцем краше зорьки.

— Синьор Винченце, — спросила она. — А что же это за зелье вы там… Ну Феликсу… Оно очень редкое, да?

— Очень, — подтвердил Винченце, зевнув, прикрыв рот ладонью. — Из-за него я сюда и приехал. Это был единственный флакон во всем мире, больше нету.

— А почему? Рецепт потерялся?

— Нет, рецепт-то я помню. Просто для него травка нуж на особая, без нее никак. Причем она в составе не основная, не главная, ее совсем крупинку и нужно, чтоб Другие ингредиенты заработали! А она исчезла, пропала.

— Куда исчезла?

— Вообще извелась. Вытоптали, выкосили, повыдергивали, коровы с козами сжевали, — вздохнул Винченце. — Была — и не стало. С вами, людьми, всегда так — чего вы не знаете, того вам и не надо. А раз не надо — так не жаль и уничтожить… Так что провалилась моя миссия.

Глава 15

Зелья отворотного

Наварю я впрок —

Прибывает на зиму

К нам гусарский полк.

Позже, ближе к вечеру, разговор о травах продолжился. Сходив проведать Феликса, но не пустив к нему Глафиру, Винченце заявил, что отправляется в лес за травами. Из них он приготовит еще одно зелье, которое Феликса окончательно поставит на ноги. Изнывающая девушка увязалась за ним с большой корзиной.

Они медленно брели по тропинке, и Винченце в который раз поразился, до чего ж эта прогулка отличается от вчерашней. Сегодня лес был пронизан солнечным светом, воздух звенел птичьими трелями, над цветами на полянках гудели шмели, пчелы. Стройные белоствольные березки выстроились хороводом. Между ними густо зеленели скромные елочки в пушистых малахитовых сарафанах. Небо чистой голубизной светилось лоскутками в просветах над головой.

Глаша бросила корзину и подбежала к весело журчавшему в низинке ручейку, зачерпнув горсть воды, плеснула себе в лицо:

— Ой, жарко сегодня! — засмеялась, и Винченце не мог не улыбнуться в ответ. — Ой, гляньте-ка, сколько тут земляники! — восхитилась она, заметив на полянке за ручьем россыпи алых искр на ковре изумрудных листьев.

Не удержавшись, подоткнула подол и принялась собирать крупные ягоды: наберет в горстку на ладонь — и в рот. Все губы соком измазала…

Полюбовавшись, Винченце тоже опустился на колени. Так они и встретились — посреди полянки, потянувшись за одной ягодой. Засмеявшись, Глаша отдернула руку. Сорвав земляничку, Винченце вложил ей в ладошку.

— Да ну вас, будто ягод мало, — смутилась она, протянула обратно.

Он захватил ее руку в свои ладони и губами взял ягоду, поцеловав липкие от сока, сладко пахнущие пальцы. Глаша покраснела еще больше, опустила черные ресницы.

— Зачем вы так, — пробормотала она едва слышно.

Он порывисто покрыл ее руку поцелуями, прижал к груди, к быстро забившемуся сердцу.

— Ma поп posso…[77] Я должен сказать вам, Глаша! — заговорил он, не помня себя от этой вдруг нахлынувшей, задурманившей голову сладости. — Я не могу не признаться… Е superiore alle mie forze. Vi amo![78] — С первого взгляда, как только увидел вас, я не могу вас позабыть! — продолжал он, не в силах остановить поток чувств. — Я знаю, это звучит странно и глупо, но я боялся вам признаться. Я и сейчас боюсь — боюсь, что вы откажете, не захотите меня понять…

— Как красиво это у вас получается, — сказала Глаша, опустив глаза, но не отнимая руку, — как стихи читаете.

Винченце вдруг понял, что от волнения перешел на итальянский. И заговорил по-русски — не без труда, чуть запинаясь на словах:

— Я сказал, что люблю вас, — повторил он тихо.

Глаша удивленно взмахнула ресницами, подняла на него лучистые, сияющие, как небо, глаза:

— Полноте! Что вы такое говорите!

— Правду, клянусь! — жарко шепнул Винченце. — Я не могу предложить вам свою руку и имя. Но мое сердце будет безраздельно принадлежать вам. Я подарю вам свою преданность, положу весь мир, любые богатства и целую вечность к вашим ногам. Я буду заботиться, оберегать вас до тех пор, пока вы сами не оттолкнете меня, не захотите уйти. Я не могу обещать вам тихую семейную жизнь, уютный дом, спокойную старость и не умру с вами в один день, как пишут в романах. Но со мной вы увидите весь свет, побываете в разных уголках мира, проживете полную жизнь…

— С приключениями? — улыбнулась она.

— Больше, чем можете себе представить, — кивнул он.

Она отвернулась, нерешительно покачала головой:

— Боюсь, я не смогу, — прошептала она. — Не обижайтесь! — обернулась она к нему, и от этих сверкнувших глаз у него внутри все сжалось, сладко заныло. — Вы хороший, Винченце, красивый, ласковый… Любая девчонка или барышня на моем месте не сумела бы вам отказать! Но я… Я не могу, — повторила она, извиняясь, робко взглянула на него. — Как же я уеду, брошу всех тут, дедушку, Василия…

— Василия? — улыбнулся Винченце.

— Угу, — кивнула она.

— А если б не я… если б он позвал вас за собой? — спросил Винченце.

Она поняла, кого он имеет в виду, смутилась еще больше, ответила чуть слышно:

— Не знаю… Наверное, не стала бы и думать. Но ведь он не позовет? — На ресницах задрожали хрустальные капли слез.

Винченце не стал сдерживаться. Привлек ее к себе, прильнул губами к ее пахнущим земляникой губам. Поцелуй длился мгновение — или вечность.

Отстранившись, Глаша, прикрыв глаза, покачала головой:

— Нет, не помогло… Я, наверное, глупая? Что он против вас? Он ведь на меня и не смотрит. Поправится вот и уедет, забудет обо мне. А я буду помнить? Что мне делать? — спросила она, и в голосе прозвенело отчаяние.

— Я помогу вам, — вздохнул, поднявшись с колен, Винченце.

— Как это? — подозрительно отвела протянутую руку Глаша.

— Не беспокойтесь! — засмеялся он на ее сомнения. — Я приготовлю для вас зелье. Но не filtro amoroso[79], околдовывать против воли я вас не собираюсь. Наоборот…

— Отворотное? — подсказала с надеждой Глаша.

— Именно. Выпьете — и забудете свою безответную любовь как не бывало, — пообещал Винченце.

— Совсем-совсем?

— Нет, но печали на сердце не останется, — сказал он и снова тяжко вздохнул.

— Ах, не надо! Только не переживайте так! — воскликнула Глаша, бабочкой вспорхнув с земли, подхватив корзину, — Если хотите, давайте вместе этого зелья отворотного напьемся?

— Нет, благодарю. Я предпочитаю в незамутненном виде сохранить, как драгоценности, в своем сердце все чувства, пусть и неразделенные…

— Не унывайте, вас-то я никогда не забуду, обещаю! — перебила, лукаво улыбаясь, Глаша — и показала, точно фокусник, вынув из кармашка передника, медальон на цепочке с миниатюрным портретом.

— Откуда он у вас? — изумился Винченце.

— Ариша утром на берегу озера нашла, — похвасталась девушка. — А я у нее на качели выменяла. Знаете, какие мне Егор красивые качели сделал? Как на картинке! Мы как раз повесить не успели, вот теперь будут у нее в саду висеть…

Для двух зелий они набрали целую корзину разной травы, листьев, цветов. Вернувшись домой, Глаша вывалила все ворохом на стол, разожгла печь, поставила на огонь два горшочка с водой. С первым, предназначенным для Феликса, Винченце разобрался быстро — побросал травы в воду, помешал деревянной ложкой, попробовал и, накрыв крышкой, оставил настояться.

СО вторым, отворотным, Глаше пришлось помогать — побегать на огород за недостающими компонентами, самой размешивать, следить, чтоб не перекипело. В общем Винченце только командовал:

— Еще для отворотного зелья нам понадобится высокая такая трава с розовыми цветочками, названная в честь какого-то Вани.

— Иван-чай?

— Он самый. Еще нужен укроп, кусочек свеклы для красоты…

— Может, кусочек побольше? Красота бы не помешала.

— Пусть будет целая! И добавьте пару морковок.

— Это ж суп выходит?!

— Вовсе нет. Морковь и укроп еще древние греки использовали для разжигания любовной страсти. Мы же используем для обратного… Так, и принесите еще, per favore, пучок арлекина, он у вас в огороде под смородиной растет. Да, пожалуй, и ее захватите, пару листиков для запаха.

— Арлекина? Это еще что за овощ?

— Это не овощ, это пряность. Вы зовете ее, как своего любимого ярмарочного клоуна.

— А, петрушка!

— Non ne faccio alcuna differenza…[80] Давайте, поживей! Зелью нужна строгая точность компонентов. — Сказав, зачерпнул ложкой, попробовал, причмокнув: — Что-то не сладко получилось. Может, собачьей розы переложил?..

Ага, чуть не забыл плоды гномьего дерева и пыльцу эльфийского жемчуга! Глафира, несите!

— Да где ж я возьму?!

— Не прибедняйтесь, вон на полке, что там стоит?

— Черничное варенье.

— Сгодится, гномы не обидятся, что вареное. А эльфийский жемчуг у вас в красном углу за лампадой засунут.

— Там только ландыши, и то сушеные!

— Ничего, главное, чтоб пыльца осталась. Вы его много трясли? Подойдет… Нет уж! — взвизгнул он, отскочив от печки — и от подсунутого под руку сухостоя. — Мне этого не надо — положите в горшок сами!.. — Ну а теперь, — подвел он наконец-то итог, — теперь это нужно отнести на холод. Пусть настоится три дня и три ночи, а после можно принимать. Процедите через сито и пейте — чашку после ужина и две чашки строго перед сном. С утру от несчастной любви и следа не останется — не то что в сердце, в кончике ногтя. Проверенное средство, всегда безотказно срабатывает.

— А что ж эти три дня — я мучиться должна? — надула губы Глаша.

— Нет, дорогая синьорина, вы будете наслаждаться чистым, хоть и невыразимо грустным чувством, понимая, что больше такого с вами не повторится никогда в жизни. Поэтому, пока предмет ваших страданий будет рядом, дорожите каждым мгновением. А вот когда он уже вас покинет, тогда-то зелье это и облегчит вам горечь расставания. Но только тогда и только как я сказал! Иначе не будет эффекта, — строго добавил он.

Делать нечего, Глаша согласилась дорожить сердечными муками…

— А это что? — спросил он вдруг, взяв со стола последнюю, оставшуюся неиспользованной подвядшую травинку.

— Не знаю, — пожала плечами Глаша. — Видно, вместе с каким-нибудь цветком сорвалась. Сорняк какой-то, выбросьте.

— Выбросить?! — заорал Винченце. — Да ты хоть понимаешь, что это такое?! Это то самое сокровище, из-за которого я здесь убил столько времени! Это та травинка, в поисках которой я облазил в здешних местах все заросли, повстречался со всей крапивой, ободрал все колючки!.. — Бог ты мой! Неужели это она?! — воскликнул Винченце, в восторге потрясая чахлой былинкой.

— Что в ней хорошего, в траве вашей?

— Это и есть недостающий компонент эликсира бессмертия! — заявил маркиз, трепетно заворачивая былинку в кружевной платочек и пряча в нагрудный карман. — Это бесценное растение, невероятно хрупкое. В Европе оно давно перевелось. Я думал, его вовсе не осталось в природе! Человечество возделывает пашни и сады, заботясь о том, что считает для себя полезным, и уничтожая все, в чем не видит практической ценности. И вы никогда не обретете бессмертие, — укорил он Глафиру, — потому что всегда пытаетесь перекроить мир под себя!..

— Правда, что ли? — спросила она с уважением и недоверием.

Глава 16

Леший наш как соловей

Утро все поет —

Спер у ведьмы пять рублей

И в кабак идет!

Зелье и вправду помогло Феликсу быстро поправиться. Через два дня он уже смог подняться с постели. А еще через день Винченце прислал за ними коляску.

На этот вечер Винченце назначил большой simposio. В гостиной у барона фон Бреннхольца собралась разнообразная публика. Присутствовал сам барон, баронесса. Их сын сидел тут же, насупившись, не глядя на фланирующего по зале меж гостей итальянца. Впрочем, Винченце тоже не обращал на бывшего приятеля внимания.

Для господ слуги расставили кресла и стулья, челядь выстроилась у дверей, тихо шушукаясь, жадно прислушиваясь к разговорам. Все это до странности напоминало недавнее театральное представление в честь именин хозяйки, с той лишь разницей, что не пригласили соседей-помещиков, да никто не вырядился в маскарадные костюмы.

Зато присутствовали персоны поважней.

Днем ранее в усадьбу прибыл долгожданный лорд Дэкстер — шотландский дядюшка Винченце. Даже не отряхнув дорожную пыль с одежды, он прямо с порога принялся громогласно отчитывать своего непутевого племянника. Опешившим хозяевам единственно не пришлось краснеть, потому как ругался лорд Дэкстер на незнакомом им английском языке, хоть и с шотландским рычанием. На удивление, Винченце выслушал гневную тираду родственника с совершенной невозмутимостью. А вместо оправданий пригласил пройти в библиотеку, полюбоваться на собранный им гербарий. Поджидавшие под дверью барон с супругой подивились, насколько дядюшка-лорд уважает, оказывается, ботаническую науку. Безмолвная демонстрация сушеных листиков и цветочков мгновенно смирили гнев дяди и привели в полнейшее благодушие. Покинув библиотеку, лорд Дэкстер на робкое обращение хозяйки милостиво согласился не только откушать чаю, но даже задержаться с визитом на пару дней…

Также одним из последних в гостиную вошел отец Тимофей, настоятель родного монастыря Феликса. Игумена сопровождал староста Малых Мухоморов. Увидев дедушку, Глаша бросилась было к нему, но, смутившись важного чернобородого священника, подошла чинно, не бегом.

— Батюшки, как выросла! Невеста! — благожелательно прогудел игумен, благословив поклонившуюся девушку.

Оглянувшись на вновь прибывших, Винченце поспешно переместился в другой конец залы. Усевшись на подлокотник кресла, где сидел лорд Дэкстер, беседовавший с хозяином на ломаном французском, итальянский племянник зашептал ему что-то на ухо, косясь на отца-настоятеля. В ответ дядюшка кивнул и, не прекращая вежливой беседы, тоже взглянул на священника как бы вскользь.

После, в течение вечера, Феликс будет неоднократно ловить на себе подобные оценивающие взгляды этой парочки, как будто сравнивающей его с крестным отцом. Винченце даже, не скрываясь, подмигнул ему, непонятно отчего весело…

Как объяснил игумен — густой бас разнесся по гостиной, — они совершено не предполагали сюда заезжать, направляясь в дальний, расположенный за озером скит. Но проехать мимо не позволила поджидавшая на перекрестке ватага мальчишек.

— Что тут у вас за собрание честного народа? — полюбопытствовал отец Тимофей. — Чудо какое случилось аль явление феноменальное? Неужто леших с русалками поймали? — и, посмеиваясь, пихнул локотком в бок старосту.

— Сама не знаю! — развела руками хозяйка.

И тогда в центр залы вышел заинтриговавший всех Винченце и попросил минутку внимания.

— Уважаемые господа и синьоры, — сказал он, — я созывать сюда вас всех собираться сегодня по важный причина. Как вам, верно, становиться известно, в последние дни возникло большое много разных олухов… То есть, scusi, слухов.

— Да уж! — закивали некоторые. — Чего только народ не придумает. Чепуха, конечно, да все ж на душе неприятно.

— Что ж сразу чепуха? — обиделся староста.

Но Винченце жестом остановил назревающую перебранку:

— Слухи распространяться самые невероятные. Но, как говорится, нет дыма без костра, и породившие их события многим могут показаться куда более фантастическими. Посему я предлагать разом покончить с заблуждениями и расставить все точки по буквам. С вашего позволения, я попрошу Серафима Степановича изложить все обстоятельно и по порядку. Per favore, santo padre!

Винченце вернулся на подлокотник кресла дяди (хотя рядом для него лакей придвинул стул), а вперед вышел Серафим Степанович. Старец поклонился, пригладил ладонью бороду и начал рассказ.

Первые же слова заставили поразиться старосту, а отца игумена довольно хлопнуть по колену и шепнуть старому другу:

— Проиграл ты, братец! Зря об заклад бился.

Это Серафим Степанович объявил, что русалок, из-за которых его с помощником сюда прислали, в природе не существует — что само собой разумеется. Равно как и банды разбойников, якобы напавших и ограбивших монастырского поставщика. А вот это уже стерло ухмылку с лица настоятеля.

— А кто ж его тогда это, по голове дубиной бил? — строго спросил он монаха.

— Сам себе шишек и наставил, — невозмутимо сообщил Серафим Степанович. — Загляделся на девушек, которые компанией в лес по ягоды ходили, на облучке еще подпрыгнул, видно, — да низко отросшую ветвь не заметил. По собственному нерадению с телеги и свалился, бочку с маслом уронил, мешок с мукой порвал. А чтоб за содеянные безобразия не отвечать, придумал небылицу про русалок с разбойниками. И вдобавок еще доверенные продукты присвоил. Вы, ваше высокопреподобие, как вернетесь, велите его допросить построже, он все подтвердит.

— Ну-ну, допрошу, — кивнул отец Тимофей.

Но на том тема русалок себя еще не исчерпала.

— Однако, — продолжал старец, меряя шагами ковер под люстрой, — принимая во внимание свидетельство жителей Малых Мухоморов, мы обнаружили следы еще одной «русалки». Данная якобы утопленница вреда никому не причиняла, но по ночам выдавала свое присутствие душераздирающими рыданиями и причитаниями, что весьма угнетало жителей деревни. Мой помощник выяснил, что данная русалка не кто иная, как пропавшая в прошлом году внучка местной жительницы. А вот, кстати, и они. Подойдите, пожалуйста!

Из толпы слуг к оратору вытолкали бабку Нюру и держащую ее за руку испуганно дрожащую девушку. Феликс вспомнил — именно на них напали оборотни возле лесной хижины.

— Как же ты жила, милая, одна в лесу, целый год? — ахнула сердобольная баронесса.

— Я там в домике… Мне бабушка по ночам покушать приносила… — пролепетала «русалка».

— Нужно сказать, — добавил Серафим Степанович, — что в домик девушка перебралась по весне. До этого она мыкалась в городе, по чужим людям, работала прачкой, посудомойкой. А вот что ее вынудило покинуть бабушку, полагаю, нам сейчас объяснит господин фон Бреннхольц.

— Я? — изумился барон.

— Нет, ваш сын, — успокоил его монах.

Артур покраснел от обращенных на него взглядов, точно помидор, исподлобья глянул на Винченце. Тот едва приметно кивнул, сурово сдвинув брови. Тогда баронет поднялся с места и, словно ученик ненавистному учителю, пробурчал заученные слова:

— Да, я виноват! Прошу прощения, матушка и батюшка, я вел себя как глупый мальчишка.

— Бог мой, о чем это ты? — снова ахнула баронесса.

— Я совратил эту девушку, — продолжал каяться их наследник. — Я пообещал на ней жениться и увез в город. Но там я ее оставил одну, потому что она мне надоела. Без всяких средствк существованию. Я опозорил девушку, я очень виноват.

Барон с супругой переглянулись в полном изумлении. Равно удивленной выглядела и сама «русалка». Она даже была готова признаться, что никогда прежде не была знакома с этим молодым человеком, а обманул, увез в город и кинул там ее совсем другой — красавец гусар, побывавший в здешних местах проездом. Но бабка вовремя дернула ее за руку, и девица стушевалась, потупилась.

— И вот опозоренная, без надежды на прощенье от своего прежнего жениха, не знавшая, куда податься, девушка была вынуждена скрываться в лесу! — подвел итог Серафим Степанович.

— Думаю, это можно как-нибудь уладить, — сказал Генрих Иванович. — Ну не жениться, конечно, ему еще рано думать об этом… — Баронесса пихнула мужа ногой. — Но мы готовы обеспечить девушке достойное приданое, с которым она сможет устроить…

— Ах, так я у тебя не первая такая дура?! — раздался крик.

Все обернулись — в дверях стояла другая девушка. Горничная купца Перинина, Наташа, узнала подругу Глаша.

— Барин, барыня! — воззвала она, кидаясь на колени перед фон Бреннхольцами. — Он ведь мне тоже в любви клялся, жениться предлагал! Уж и день назначил, когда мне с ним бежать надо, чтоб тайно венчаться! В Америку обещался отвезти, говорил, там все люди равные. А у него, ирода, вон какой амур-то… — и зарыдала.

Артур в растерянности обернулся к Винченце, но тот с безразличным видом пожал плечами.

— Батюшка, я ее не… — начал было баронет — но наткнулся на гневный матушкин взгляд и повесил голову: — Ладно, уж виноват так виноват…

Наташа ушла, довольная размером обещанного отступного.

— Но кроме русалок, — продолжал повествовать Серафим Степанович, — на деревню обрушилась другая напасть — блуждающие огоньки!

— Ага, видали! — подтвердили с разных сторон.

— Но мало кто догадывался, что сии огоньки свое происхождение имели не от каких-нибудь беспокойных мертвецов, а от местных же ребятишек.

— Душеньки детские? — всхлипнула одна женщина.

— Души, — улыбнулся монах. — Но вполне себе живые и здоровые.

— Ну а вот эта storia уже целиком на моя совесть! — встал с места Винченце. — Я, знаете ли, очень любить история. И в один летопись вычитывать о кладе, который зарывать тут давным-давно шайка разбойник…

— Так были ж и русалки, и разбойники! — прошептал на ухо настоятелю староста. — Фиг я тебе проспорил!

— …Деревенские ребята любезно соглашаться мне помогать с поиском.

— А что клад?.. — открыл рот барон, но жена его перебила:

— Но почему ж по ночам искали?

— А это потому, что я также очень любить изучать ботанику. Я узнавать о загадочном местном растении папоротник — о том, что он цветет исключительно в темноте. И вот потому-то…

— Понятно! — нетерпеливо перебил Генрих Иванович. — Ну и как оно, нашли-таки?

— Нет, — грустно вздохнул Винченце, — Мне так и не удаваться уличить краткий миг цветения. Я даже бутонов не видел…

— Да я про клад!

— А, клад… — сказал он. — Нашли.

— И что там? — последовал резонный вопрос.

— Ну если вам интересно… — Винченце махнул слугам.

И с минуту все молча ждали, когда принесут клад.

Два молодца-лакея с торжественно-высокомерными физиономиями внесли в залу грязный ветхий сундук и поставили посредине гостиной.

— Любопытно взглянуть, — пробормотал Генрих Иванович и вместе с оживившимся сыном приступил к осмотру.

Глазам присутствующих поочередно предстали истлевшая соболья шуба, прожженный и проеденный кем-то бархатный кафтан, не менее дырявое женское платье давно ушедшей моды — и прочие подобные вещи. На «сокровища» баронесса взирала с явным недовольством — ей было ужасно жаль ковра, на который сыпалась труха, земля и облаками ложилась пыль.

— Я собираться отдавать все это в губернский музей история, если, конечно, он такой имеется, — сказал Винченце.

— Ну отчего же сразу им, — возразил Генрих Иванович, — У нас в земстве тоже ценители древности есть…

К облегчению хозяйки, весь хлам был унесен обратно.

— К сожалению, не все загадки разгадывались столь же невинно, — заметил Серафим Степанович. — Русалки с огоньками были милыми шутками по сравнению с распространившейся в народе молвой о появившихся оборотнях.

Все вновь притихли, внимательно слушая. Но продолжать старец не торопился. Вместо этого попросил раскрыть стеклянные двери на веранду и посмотреть на темнеющий в сумерках сад.

— И что мы там должны увидеть? — с опаской спросила Виолетта Германовна.

— Красноглазое чудище! — пискнула Глаша, ухватившись за руку Феликса.

За кустами она разглядела темную фигуру с пылающими огнем очами.

На сей раз чудовище не спешило скрыться. Наоборот — приблизилось, неуклюже взошло по ступенькам, встало перед порогом посреди веранды.

— Так у него утюг вместо головы! — сказал с интересом наблюдавший игумен.

— Совершенно верно, — подтвердил Серафим Степанович.

Он подошел к замершему монстру с лампой в руке, осветил широкую черную грудь.

— Перед вами знаменитое на всю округу чудище, — объявил он, — созданное специально для розыгрыша. Не слишком удачного, нужно сказать. Голова, сделанная из чугунного утюга, заполнена горящими угольями. Именно они создавали иллюзию инфернального взгляда, особенно эффектного в темноте ночи. Искры от угольев, как вы уже, должно быть, обратили внимание, при движении частенько высыпаются наружу. Некоторые очевидцы, оказавшиеся слишком близко, получили ожоги, следы которых отдаленно походили на укусы. Что, в свою очередь, послужило основанием некоторым особам подозревать появление вампиров, — и он с хитрецой посмотрел на Глафиру.

— И кто придумал такой интересный маскарад? — спросил барон. — И для каких целей?

Вместо ответа старец, привстав на цыпочки, отстегнул с плеч чудища кулиску из прокопченной дочерна толстой кожи. Грудь монстра оказалась пустой — если не считать зажатой между двух железных подпорок головы. С виноватым выражением на конопатом лице.

— Егор Кузьмич? — ахнула Глаша, не поверив своим глазам.

— Я это… Для смеху только думал… — попытался оправдаться кузнец.

Глаша нахмурилась, надула губы. Феликсу все стало ясно — кузнец придумал это чудище, потому что Глафира слишком заинтересовалась расследованием. Он хотел запутать дело и в итоге выставить его, Феликса, дураком, гонявшимся за химерой. М-да, Глаша, похоже, не скоро простит ему эту затею.

— И ведь какая остроумная, замечательная конструкция! — заметил Серафим Степанович.

Приподняв листок кожи, он заглянул внутрь «двойных плеч», крепившихся вместе с головой-утюгом к собственным плечам кузнеца.

— Я тут два коромысла приспособил… — стал было рассказывать кузнец.

Но мрачный вид Глафиры оборвал его на полуслове.

— К сожалению, жителей деревни пугало не только это чудище, — сказал Серафим Степанович.

К поднявшему панику монстру вскоре присоединились чудовища пострашней. Со слов монаха выходило, что одновременно с ним в лесах объявились два волка. Они отличались необычайно большими размерами, вели себя крайне агрессивно и нападали на людей и скот. Эту пару неоднократно видели пастухи и искавшие клад мальчишки. А один раз, пробравшись в сад, волки набросились на женщину, вдову мельника. Со страха она подтвердила, что это был оборотень, и даже назвала кто.

— Самым подозрительным в округе выбрали меня, — усмехнулся Винченце. — И вести я меня странно, и другие иностранец в близости не имелся.

— Совершенно верно, — подтвердил старец. — Запутанные происходящим, жители деревни объявили синьора маркиза вампиром и даже пытались его поймать.

— К счастью, им это не удалось, — заметил Винченце.

Дядюшка-лорд неопределенно хмыкнул в рыжие усы.

— Почему лесничий не доложил? — возмутился Генрих Иванович. — Надо немедленно организовать облаву, изловить этих волков!

— Их уже поймали, — остудил его пыл старец.

История в изложении монаха получалась необычная, но без сверхъестественных событий. Будто бы волки напали на управляющего фон Бреннхольцев, когда тот средь ночи отправился на тайное свидание. Рядом совершенно случайно оказались Винченце, искавший цветок папоротника, и Феликс, выслеживавший чудовище. Втроем им удалось справиться со зверями, но Феликс получил множество ран, а Антипов в схватке лишился жизни. Тела животных попали в воды озера и утонули в омуте.

По жестокому стечению обстоятельств, в это же самое время погибла возлюбленная Антипова, ради честного имени которой он хранил в тайне их взаимную симпатию. Эта особа во время грозы укрылась в часовне, но молния ударила в маковку, и ветхое строение обрушилось, погребя ее под обломками.

Вспомнив ту ужасную ночь, Глафира не удержалась, всхлипнула.

— Значит, они с Яминой любили друг друга? — вздохнула баронесса. — Я догадывалась, все ждала, когда ж они рассекретятся. А ведь могли давно пожениться, детишек завести — года еще позволяли…

Итак, теперь все было расставлено по своим местам, всему нашлось объяснение. Вечер разоблачений окончился, приглашенные поднялись с мест, смешались с толпой…

— Buon giorno! — услышал Феликс над ухом вкрадчивый голос. — Злодеи оправданы, предатели наказаны — замечательный день, newero?

Обернувшись, увидел перед собой конечно же Винченце. Рыжий шотландский дядюшка тоже был с ним, Феликс поклонился внимательно изучавшему его лорду.

— Ну как здоровье?

— Благодарю, много лучше, — ответил он.

Винченце обрадовался, обернулся к дяде, взволнованно заговорив на итальянском, похлопал Феликса но плечу.

— Прекрати тарахтеть, — отмахнулся от него лорд. — Ты же знаешь, я терпеть не могу эту твою испорченную латынь… Феникс? — обратился Дэкстер к нему. — Весьма наслышан. Я не привык тратить время даром, потому скажу прямо: вы мне интересны. Если вы без подготовки справились с оборотнем один на один…

— Голыми лапами! — подхватил Винченце.

— …Не представляю, на что же вы будете способны, пройдя должное обучение. Короче, я предлагаю вам поступить ко мне на службу. Не отказывайтесь сразу, хорошо подумайте. Я вас не тороплю. — И он вручил Феликсу свою золоченую визитную карточку.

— Поправляйся! — улыбнулся Винченце и поспешил догонять дядюшку.

Феликс посмотрел на блестящую картонку. Она была пустой. Но от тепла его пальцев на блестящем гладком фоне проявилась надпись, замысловатые готические буквы…

Глава 17

Водяной кикиморе

Изменил с русалкою —

Речку взбаламутили,

Бегая со скалкою!

Егор всю ночь не спал — в первый раз в жизни, сколько себя помнил. После разоблачения Глафира с ним разговаривать не хотела, даже не смотрела в его сторону, отворачивалась. Промаявшись до зари, не позавтракав, пришел в кузницу. Но и там легче не стало — не работалось, инструмент в руках не держался. Чуть кувалду на ногу не уронил…

Солнце еще не выползло из-за леса, когда в кузницу заглянул посетитель. Громкий стук сотряс дверь. Чертыхнувшись, Егор поспешил открывать.

На пороге стояли незнакомые парни в богатых, изумрудного бархата ливреях, расшитых серебром. Лица их были красны и сосредоточены, глаза у некоторых выпучены. Всего было четверо парней, и, переведя взгляд ниже, Егор понял, отчего у них такой вид — все вчетвером держали, сгибаясь под тяжестью, старинный чугунный котел, доверху наполненный золотыми монетами.

— Заносите-заносите! Не стойте, болваны!.. — раздалось сзади. Егору делать нечего, посторонился, пропустил странную компанию. Следом вошел итальянец, веткой черешни указал в угол: — Туда поставьте!

Винченце сегодня тоже выглядел хоть на парад: в черной шляпе, белых перчатках, в ботфортах со шпорами, на черном мундире перевязь через плечо из золотых цепочек — на ней длинная шпага с огромным изумрудом на эфесе. Егор не знал, что и сказать.

Поставив котел куда велели, лакеи быстро покинули кузнецу.

— Это мой долг мальчикам, — махнул на золото маркиз. — Я выбрал вас как самого надежного хранителя. Присмотрите, чтоб ребята поделили все поровну. А еще лучше, посторожите пару лет, пока они подрастут. А то, знаете ли, в таком возрасте такие деньги… В общем, я на вас рассчитываю!

Егор мало что понял, но кивнул.

— И еще, — замялся итальянец, доверительно приглушив голос и сунув ветку черешни под мышку. — Мы тут у одной девушки шубку одолжили и не вернули. Ну вы понимаете, о чем я?.. Вот деньги, съездите, пожалуйста, в город, купите ей самую лучшую, — он вложил в ладонь кузнецу толстую пачку. — Рысью она, наверно больше не захочет, так что выбери что-нибудь посимпатичней, из соболя хотя бы.

И, взглянув из-под черных полей ему в глаза, еще вытащил из-за пазухи сафьяновый овальный футляр. Как-то неуверенно, робко даже, что ли, подал Егору.

— А это, — произнес Винченце. — Это тоже ей передашь. Но потом, когда она согласится за тебя выйти… Да нет, вот здесь кнопочка! Видишь?

Щелкнула, отскочив, крышка, Егор обмер, раскрыв рот. На темно-синем муаровом шелке поблескивали бриллианты и крупные, как желуди, голубые сапфиры.

— Колье, серьги и браслет, — пояснил Винченце. — Правда, точно под цвет ее глаз?

Кузнец кивнул, сглотнув, — от такой красоты горло перехватило.

— Перед свадьбой отдашь, — повторил Винченце, задержав печальный взгляд на переливающихся каменьях.

Кивнув на прощанье, прикоснувшись к шляпе, маркиз вышел.

— Но… — шагнул за ним Егор.

Множество вопросов вертелось в голове, мешая друг дружке сорваться с языка.

— Ах да, совсем забыл! — развернулся Винченце, едва не столкнувшись с кузнецом в дверях. — Твой рыжий конь, — он указал веткой через свое плечо, — это ведь твой брат? Я имею в виду, в прямом смысле слова. Что он такого сделал?

— А? — не сразу понял Егор. — Да… Он одному цыгану лошадь не подковал, обозвал его чертом. Тот торговался долго, цену платить не хотел! Ну вот и получилось…

— М-да, бывает, — сказал Винченце. — А какая цена была?

— Шесть всего…

— Вот и зря ты его, значит, от работы берег. Давно б обратно человеком стал, только и нужно было шесть полей вспахать. А сейчас уже избалованный стал, не знаю, захочет ли обратно к людям идти… — Он, прищурив глаза, обернулся на настороженно замершего за плетнем коня.

— А как же быть? Так до смерти будет… — расстроился кузнец.

— Ну можно кое-что попробовать, — и, поманив к себе пальцем, зашептал что-то в самое ухо.

Феликсу не спалось, проворочался до рассвета. Чтоб не потревожить похрапывавшего в той же горнице Серафима Степановича, он неслышно встал, оделся и вышел.

Яркие лучи поднимающегося над горизонтом солнца гнали ночную тень в сырые от росы овраги. Высоко в бирюзовом небе метался, пел жаворонок. Остро пахло мокрой травой и распускающимися цветами. Ежась от свежей прохлады, Феликс прошел по тропинке до самой опушки леса. Обернувшись, посмотрел на спокойную, мерцающую бликами зеркальную гладь реки, на ослепительную корону восхода.

Феликс почему-то ни капли не удивился, когда из-за деревьев, из холодной зеленоватой тени, вышел итальянец.

— Salve![81] — сказал Винченце. — Я надеялся, что ты придешь. Я ждал тебя.

— Бон джорно, — улыбнулся Феликс.

Он окинул маркиза взглядом — шпага у бедра, роскошный мундир, черный бархат, как беззвездная зимняя ночь. И в руках свернутый кулечком большой лист лопуха, полный спелой земляники.

— Уезжаю, пришел попрощаться, — объяснил Винченце, предложив Феликсу ягоды. Тот взял горсточку, кивнул:

— Мы тоже сегодня уедем.

— Я знаю. Все-таки не хочешь со мной?

Феликс покачал головой.

— Зря! — сказал Винченце, отправляя в рот еще пару ягод, взглядом проводив низко пролетевшую над лугом стрекозу. — С нами у тебя было бы большое будущее.

— Стать охотником и всю жизнь убивать оборотней?

— Не только. Еще можно следить за порядком в мире, чтоб простые смертные жили в покое и счастье. Останавливать войны, предотвращать революции и катастрофы. Много можно чем заниматься — на пользу Вселенной вообще и своей души в частности.

— Не уверен, что я настолько смогу быть полезен миру.

— Зря, — повторил Винченце. — Я вот тоже сильно сомневался, что получится тебя оживить. Но ведь удалось, правда?

— Я что, теперь бессмертен?

— Вовсе нет. — Феликс вздохнул с облегчением. — Но если хочешь, я открою тебе секрет, и ты будешь жить пусть не вечно, но бесконечно долго, — добавил Винченце, вновь передав ему ягоды.

Феликс подумал, что ослышался:

— Мне? Зачем?

— Просто так, — пожал плечами тот. — Ты мне понравился, дядюшке Джеймсу тоже. Так почему бы нет? Или тебе не интересно?

Феликс промолчал.

— Странно, — продолжал Винченце, усмехнувшись, — но наши оборотни каким-то образом угадали верно. Помнишь, как эта сумасшедшая брюнетка умоляла ее укусить? Она думала, что я вампир. Я, представляешь? Да я их терпеть не могу!.. Но, как ни удивительно, она обратилась по верному адресу. Я действительно смог бы сделать ее бессмертной. Если б захотел. Кстати, Феникс, — засмеялся он, раздавив в пальцах земляничку, — представляешь, я тут недавно подрался с парочкой настоящих вампиров. Так вот, оказалось, что до этого я был почти у них в руках, причем совершенно пьян! Я даже не помню этого. И вот я дрался с ними и думал: что, если они еще тогда меня покусали, то как же мне с ними справиться?! Понимаешь, бессмертный вампир — его ведь ничем не убьешь!.. Но нет, обошлось. Они, видите ли, пьяных кусать не любят, им невкусно.

Винченце обернулся к нему, и Феликс кивнул, натянуто улыбнулся.

— Ты еще молод, — посерьезнев, сказал Винченце. — Ты еще успеешь правильно все оценить, понять, на что ты потратишь вечность. Вот твоему Серафиму Степановичу я бы, например, тайну не открыл. Ему уже некогда думать, смерть к нему слишком близка, и страх, как у всякого живого существа, затмит разум и подчинит все желания. Вот ты — другое дело. — И сдул с крупной ягоды прилипший листик.

Феликс с унынием посмотрел на прозрачные под лучами солнца, словно стеклянные бусы, ягоды.

— А ты, — спросил он, осторожно взвешивая слова, — как давно ты не можешь умереть?

— Очень давно, — сказал Винченце. — Иногда кажется, целую вечность. Но знаешь, я как-то привык. После того как рассорился с пра-пра-правнуком из-за женщины и порвал со своими потомками связь, я перестал тяготиться течением времени. Порой это даже забавно! Влюбляешься в какую-нибудь красавицу, бросаешь ее, когда она начинает подозревать кое-что, а когда возвращаешься — любимая вдруг выходит тебя встречать дряхлой старушкой. Е ridicolo, si?[82]

— Значит, то, что ты сказал тогда, на берегу, что дрался с гладиаторами, это правда? Тебе сотни лет, ты не маркиз и даже, наверное, не итальянец?

— Эх, я слишком молодо выгляжу, — вздохнул Винченце не без тени кокетства. — Хотя многие дают мне еще меньше, чем ты, лет двадцать пять… Друг мой, слышал ли ты о городе Вавилоне? Конечно, слышал, и далеко не лучшие отзывы. В вашей главной книге о моем родном городе предвзятое мнение.

— Родном?

— Угу. Я там родился.

— И…

— Хочешь спросить, до пресловутой башни или после? — улыбнулся Винченце. — После. Я застал лишь грандиозные развалины и даже не очень уверен, была ли стройка на самом деле. Но скоро мы все это узнаем — слышал, археологи скоро собираются в те места на раскопки.

— И конечно, ты родился каким-нибудь наследным принцем? — пошутил Феликс.

— Мой отец был аптекарем, — покачал он головой, — так что страсть к гербариям мне досталась по наследству. Он держал лавку, торговал разными снадобьями. Он был мастером своего дела и неплохо зарабатывал, содержал семью — мать, меня и четырех моих старших сестер. Знаешь, при том что все это было в доисторические времена — если смотреть из сегодняшнего дня, — жилось вполне неплохо. Когда не знаком с каретами на мягких рессорах, поездами на паровой тяге, пружинными диванами и утренними газетами — как-то по ним и не скучаешь…

Когда я подрос, тоже стал помогать отцу в торговле, учиться семейному делу. И должен сказать, очень скоро в городе мне не стало равных в аптекарском мастерстве. Мне очень нравились все эти баночки, снадобья, порошки, благовония. Да, честно говоря, они мне и сейчас нравятся… Потом отец умер, и дело полностью перешло в мои руки.

И однажды на пороге нашей лавки появился странного вида человек. Это и был мой Учитель — алхимик по призванию, странник по натуре. Мою лавку он избрал очередным временным пристанищем.

В ту осень город охватил мор, сестры и мать заразились и стояли на краю могилы. Учитель пообещал спасти их, если я поступлю к нему в ученики. Так что у меня не было выбора…

Учитель был бессмертен. Но вечная жизнь для него была не даром, а проклятием. Кто его проклял, я не знаю, он не распространялся на эту тему. Он и стал алхимиком лишь с одной целью — найти эликсир бессмертия. Золото и пресловутый философский камень были ему безразличны. В поисках эликсира он перебрал всевозможные средства, изобрел разные зелья — среди них получались превосходные яды, которые он продавал особо нуждающимся за достойную цену. Так что человеком он был небедным, хоть богатства ему были не нужны. Он хотел умереть — единственно поэтому он искал эликсир. Изобретя его, он хотел понять сущность бессмертия и создать отраву для самого себя. Обычно он пробовал новые зелья на своих учениках. Немало пришлось перепробовать и мне. И однажды я обрел бессмертие.

Тогда Учитель перерезал мне горло — но рана затянулась, и я не умер. Алхимик очень обрадовался. Немедленно сделал противоядие — намешал, выпил и тут же умер.

Я остался наследником всего его состояния — всех рецептов и тайных знаний. И я владею секретом бессмертия, но состав противоядия, способный меня убить, мне неизвестен. Мой Учитель унес его с собой в могилу.

— Значит, тебя тоже невозможно убить?

— Ну почему же, наверное, существуют способы. Но, признаться, я особенно как-то не стремился это выяснить. В отличие от него, я своим даром жизни не тягощусь. И убивать по его примеру сотню невезучих учеников не собираюсь. Да, я считаю, что мне повезло. Так зачем плевать в лицо осчастливившим меня богам? — заключил он.

Ягоды наконец-то кончились. Скомкав опустевший лопух, Винченце выкинул его в заросли крапивы.

— Куда ты теперь? — спросил Феликс.

— Не слишком далеко, — ответил Винченце, — в столицу. Теперь, когда синьорина Глаша нашла недостающий компонент эликсира, мы все-таки попытаемся остановить назревающий в истории казус… Но ты непосвященный, я не могу тебе рассказать больше, — с лукавой улыбкой оборвал он себя. — И все-таки нет?

— Нет, — мотнут тот головой.

— Ну как знаешь, — сказал Винченце, поправив шляпу, — Non vi dico addio! Я не прощаюсь! Еще увидимся. Ci vediamo![83]

— Тогда до свиданья, — вздохнул Феликс.

Винченце кивнул и быстрым пружинистым шагом спустился по тропинке на луг. Конец длинной шпаги, раскачиваясь, сбивал пушистые метелки трав.

Феликс и Серафим Степанович уехали. Чуток поплакав, Глаша достала припасенный кувшинчик с отворотным зельем. И выпила — точно как велел Винченце. Спать легла с надеждой на скорое исцеление от сердечных ран.

И точно, зелье подействовало еще до наступления полуночи.

Всю ночь напролет до самого рассвета, с перерывами в полчаса-час, девушка металась белым призраком по двору — от избы до заветного чуланчика за огородом и обратно. Дедушка ворчал на хлопанье двери, нескончаемую беготню вверх-вниз по лестнице. Ачто она могла поделать?..

Зелье сработало. Поутру от любовной тоски и печали не осталось и следа. О высоких чувствах и томлениях Глаша и думать не могла. После зелья во всех отношениях и смыслах она казалась себе опустошенной внутри, точно перевернутый чугунный котелок. На рассвете она без сил упала на постель дедушки (до своей добраться уже не смогла) и забылась здоровым крепким сном.

Укрыв внучку одеялом, Иван Петрович, зевая, побрел доить буренку, которая тоже за ночь не выспалась.

Окончилось лето, прошла осень, следом промелькнула зима.

На Новый год сын кухарки Марфы в усадьбе фон Бреннхольцев получил посылку из Петербурга. В тяжелом ящике оказалась большая, в половину обеденного стола, поваренная книга с изысканными рецептами французской и итальянской кухни. Изучив тексты и картинки, немного потренировавшись, юноша вскоре смог с успехом заменить у печи матушку.

А после восхитительного ужина, один из гостей барона предложил организовать совместное предприятие — открыть ресторацию в самой Москве. Конечно, главным поваром назначили сына кухарки, безмерно счастливого.

По весне в Малые Мухоморы прибыл обоз — с мастерами, резчиками, плотниками, художниками, во главе с важным человеком — архитектором! К изумлению деревенских, мастера сообщили, что какой-то иностранный господин, любитель изящного и старинного, дал денег губернатору и указал на тутошнюю часовенку как на редчайший образец древнего искусства. Вот потому они здесь, потому и собираются отреставрировать сей памятник зодчества. Местные испугались непонятных слов, пожали плечами и решили — раз губернатор прислал, пусть что хотят, то и делают.

К осени часовенка восстала из обломков, точно сказочная птица Феникс из пепла. Золотистая, пахнущая свежим деревом, стружками, еще лучше, чем прежде.

Бывшая русалка, внучка бабы Нюры, осенью вышла замуж, в чем ей неплохо поспособствовало выплаченное фон Бреннхольцами приданое.

Проученный баронет наконец-то всерьез взялся за учебу. А вскоре, поняв, что гусаром быть совсем не так интересно, как свободным, обеспеченным дворянином, стал подыскивать себе хорошее место службы и невесту, завидную по всем параметрам.

Той же осенью, пока от дождей не развезло дороги, кузнец Егор съездил на ярмарку в город — да не в ближний уездный, а в самый губернский! Там, не считая деньги, он выбрал самую роскошную шубу. А на остаток купил еще белое модное платье с оборками, кружевные перчатки и большой китайский веер с пионами. Не забыл и про туфельки — на каблучке, с пряжками.

Конечно, Глафира его простила. Но не соблазненная подарками, а уж давно сжалившись над раскаявшимся другом, измученным ее безразличием, — его даже не обрадовало возвращение брата.

Но свадьбу она согласилась играть лишь через год. Пока что помирившаяся пара наслаждалась гуляниями под луной, чтением стихов (со стороны Глафиры) и внимательным слушанием и тяжкими вздохами (со стороны Егора). Но на святки Глаша потребовала себе новые узорчатые санки для катаний с ледяной горки.

ЭПИЛОГ

То ли правда — то ли нет,

То ли сказка — то ли…

— Бред какой-то, — пробормотал Феликс, зажмурясь и тряхнув головой.

Ему показалось, будто он видел за оградой монастырского сада мелькнувший пушистый хвост.

Чуть ранее, у ворот он заметил большого лохматого пса. Весеннее неяркое солнце блеснуло на золотистой шелковой шерсти. Собака посмотрела на Феликса, наклонив голову набок, и вдруг, сорвавшись с места, скрылась за углом трапезной.

— Не может быть, — сказал Феликс, возвратившись в собор.

Там он помогал братьям с уборкой, очень необходимой после слякоти долгой зимы…

Феликс не мог сказать, как он пережил эту зиму. Что-то смутное тревожило его по ночам, мешало жить, думать. Днем он пытался сосредоточиться на делах, на молитве — но совсем не к месту вдруг перед глазами всплывали летние воспоминания. В привычных стенах монастыря ему сделалось тесно, душно, тошно. Хотелось уйти куда-то, забраться на дерево, пробежать мягкими лапами по колючей, сочной траве… Он закрывал глаза — и уносился вдаль, туда, где можно быть свободным как ветер, летать, перепрыгивая с ветки на ветку. Туда, где кто-нибудь ласково потреплет по плечу, погладит по рыжеватой пятнистой шерсти… Порой ему до ярости хотелось снова стать зверем. В такие минуты братья косились на него с недоумением и… опаской. Пеняли ему на ставший скверным характер. Но он и сам понимал, что сильно изменился. Только загружая себя делами, он мог сколько-нибудь отвлечься, рухнув ночью на постель, забыться сном без тревожащих сновидений…

Нет вещи более унылой, чем витраж в пасмурный день. С помощью высокой лестницы Феликс залез на самую верхотуру, чтоб протереть разноцветные стекла оконного витража, когда в храм вошел Серафим Степанович.

— А, вот ты где! — увидел его старец. — Эк куда забрался. Слезай, сокол-птица! Там пришли, тебя спрашивают.

Феликс замер со шваброй в руках. Опять началось?..

Приводить себя в порядок было некогда, только штаны от паутины отряхнул и растрепавшиеся волосы пригладил.

А в собор уж, громко цокая каблучками по каменным плитам, вошли две девушки — барышня и служанка.

— Вот, мамзель Перинина, тот, о ком вы интересовались, — представил его Серафим Степанович.

— Феликс Тимофеевич? — спросила девушка, с сомнением вглядываясь в раскрасневшееся от прыганья по верхам лицо молодого человека.

Ему же разглядывать стоявшую перед ним барышню не было надобности, он ее сразу узнал — по выбившейся из-под ажурного платка светлой прядке, по звонкому голосу, по сияющим ярче витража глазам.

— Да, это я, — кивнул он.

Серафим Степанович, деликатно кашлянув, отошел на приличное расстояние.

— Я не знаю, помните ли вы меня, — начала было девушка, но Феликс ее перебил:

— Разве я мог забыть?.. То есть я прекрасно помню события прошлого лета, уж очень необычным оно выдалось. И вас, сударыня, я видел не однажды.

— А я не видела вас ни разу, — улыбнулась Перинина. — Я только недавно узнала, что вы для меня сделали. Наташа рассказала, как вы предупредили тогда, чтобы я не приходила на озеро…

— Да я сама понятия не имела, что это за кавалер! — встряла служанка. — Такой конфуз! Я вас и не разглядела в темноте. Так романтично было, прям как в романе!..

— Я хотела бы поблагодарить вас от всей души, — сказала «госпожа русалок», беря Феликса за руку. — Вы спасли мою честь…

— И репутацию, — подсказала Наташа.

— И меня саму. Не знаю, что бы со мной могло случиться, если б не вы.

— Точно-точно! — подтвердила Наташа. — Потом-то всем стало ясно, что за фрукт этот молодой фон Бреннхольц, что он девушек дюжинами похищает, ловелас негодный!

— Не стоит, я сделал ровно то, что должен был, — попытался отбиться от пылких девушек Феликс, высвобождая руку и отступая на шаг назад. — Любой, окажись он на моем месте, поступил бы так же.

— Ах, не любой! Не преуменьшайте свои заслуги, — строго сказала Наташа.

Признаться честно, Феликс попросту сбежал, предоставив посетительниц Серафиму Степановичу. Девушка, которой он любовался издалека, в действительности оказалась не такой, как ему думалось. Нет, она была прекрасна собой, мила — но совсем уже не та, кого он видел на берегу озера. Да только кто в этом виноват — расстояние или прошлогодние сказочные ночи?..

Двумя часами позднее, когда на заднем дворе Феликс выбивал пыль из длинной ковровой дорожки, что по праздникам стелили перед алтарем, он вновь кому-то понадобился.

На сей раз его позвал отец-настоятель. Зайдя к нему в кабинет, Феликс замер у порога — к нему опять пожаловала девушка. Красивая, очень юная, почти девочка. Ее сопровождала старая бабка — нянька или тетушка. Увидев его, девушка заплакала, молча роняя крупные слезы с густых ресниц. Следом зарыдала тетка, всхлипывая, сморкаясь в большой платок.

— Феликс, подойди, пожалуйста, — сказал отец Тимофей.

По серьезному тону стало ясно, что случилось что-то необычное и важное.

— Присядь. — Игумен указал на стул.

— Я постою, — ответил тот.

— Как хочешь, — отмахнулся отец Тимофей. — Тут серьезный вопрос возник. Как бы сказать… Вот сия барышня утверждает, что ты ее брат.

Феликс сел.

— А похож-то как на батюшку покойного! — всхлипнула тетка.

Феликс не мог, не смел поверить в услышанное. Оказалось, сидевшая перед ним девушка — его сестра. А он — сын ее недавно почившего отца, рожденный от замужней любовницы.

— Батюшка нам только перед самой кончиной признался, — рассказывала девушка, глотая слезы. — Он раньше молчал, потому что матушка была жива. А тут и матушка померла, и батюшка за ней…

В общем, она осталась совершенно одна — на всем белом свете. И конечно, разыскать пропавшего родного брата стало для нее первейшей целью.

— Батюшка сказал, они младенчика в монастырь отослали. Только не сказал, в который. Он сказал, в ту ночь буря была, ребенок мог простудиться и помереть. Потому он потом его и не искал, думал, что зря. А младенчика тогда завернули в батюшкин платок с вензелем, он большие любил, как салфетки…

В доказательство, девушка положила на стол сложенную углом тряпицу. На платке были вышиты инициалы «ФТВ». Серафим Степанович, которого чуть ранее игумен отослал из кабинета, подошел и положил рядом точно такой же, с такими же буквами и узором. Взглянув на них, отец Тимофей помрачнел совершенно.

— Ну что ж, это не оставляет сомнений, — пробормотал он, нервно пожевав ус.

— Братец! — всхлипнула, услышав это, девушка и бросилась Феликсу на шею. — Как я тебя долго искала!..

Тут же заголосила тетушка.

Переждав шквал эмоций и тоже высморкавшись, отецнастоятель пригласил всех в трапезную, отобедать.

— Успокоимся, поговорим, поразмыслим, как быть, — предложил он.

Девушка покачала головой:

— Я всю ночь не спала, просто на ногах не стою от переживаний. Мы в селе остановились, у одной милой женщины. А в карете меня друг ждет. Братец, — обратилась она к Феликсу, — ты не проводишь меня до ворот?..

Они вышли за монастырскую стену; повиснув у него на руке, девушка молчала всю дорогу, ни о чем не спрашивала, только счастливо заглядывала снизу вверх ему в глаза. Феликс довел ее до ожидавшего за воротами дорожного экипажа, подсадил, помог взобраться по ступенькам. Обернувшись, новообретенная сестра улыбнулась ему из темной глубины, пожала ладонь холодными пальчиками. У Феликса екнуло сердце от этого прикосновения.

— Ах, я же вас не представила! — спохватилась она вдруг, — Брат, это Викентий Романович Ронов, мой хороший друг. Это он помог мне тебя отыскать.

Феликс повернул голову — в сумерках кареты на него смотрел Винченце. В английском костюме с плотным галстуком под белым воротничком, с коротко подстриженными кудрями, золотистой бородкой клинышком, темной полоской усов над губой, со смеющимися глазами. В ногах у него сидел лохматый пес золотистой масти.

— Очень рад знакомству! — воскликнул Винченце.

Феликс отшатнулся от дверцы. Тот же, легко выпрыгнув из экипажа, крепко пожал ему руку, похлопал по плечу.

Пес радостно выскочил следом, завилял хвостом, облизал Феликсу ладонь, поймав врасплох.

— Пройдемся? — предложил Винченце, кивнув на рощу перед стеной монастыря.

— Что все это значит? — с негодованием спросил Феликс, едва они отошли от кареты. — Маскарад? Игра?

— Нет! Niente affatto![84] — замахал на него руками Винченце, — Девица настоящая, и тетушка ее тоже. Несчастная сирота, юная и глупая. Осталась совершенно одна на всем свете, с огромным наследством и безграничным доверием к людям. Тебе ее не жалко?

— Ты решил ее одурачить? — вспыхнул Феликс.

— Что ты говоришь? Как бы я мог?! — оскорбился Винченце, потрепав подбежавшего пса по пушистому загривку. — Я решил ей помочь. Ты не поверишь, но у нее действительно был батюшка, богатый промышленник, а у батюшки любовница, а у любовницы родился ребенок. Проблема лишь в том, что этот ребенок был девочкой, и девочка умерла в первую неделю жизни. Назвали ее, как и тебя, согласно инициалам на пеленках — Фекла Тихоновна Воронцова. Правда, даже окрестить не успели. Но неужели ты будешь придираться из-за подобных мелочей?

Феликс от возмущения не нашелся, что ответить.

— А что пеленки одинаковые, тоже легко объяснимо. Рисунок вензеля взят из двадцатилетней давности модного журнала по рукоделию — если покопаешься в архивах библиотек, найдешь там всю азбуку! Вместе с изящными птичками, цветочками и прочими бабочками, которые тогдашние барышни навышивали сотнями на чем только можно, — продолжал он с поразительно невозмутимым видом. — Наверняка и твоя матушка скопировала завитушку оттуда же, мечтая дать тебе красивое имя.

— Но ведь это неправда!..

— А где доказательства? Ты все-таки говорил со своим аббатом? Он признался?

— Нет, я не смог… Да и не нужно мне этого. Если б что-то было, он бы мне давно рассказал…

— Он тебе ничего не скажет! Они все одинаковые — все годы будут молчать, а у гробовой доски раскаются, станут прощения просить за испорченную жизнь — твою, заметь! И как ты станешь называть такого человека отцом? Монаха, который предал не только тебя — но и твою мать, совратив ее на исповеди, и самого Господа Бога, нарушив данный священный обет! — сказал Винченце, воздев перст к небу.

— Ты утверждаешь…

— Да, именно! — отрезал он. — И поклянусь чем хочешь!

— Не могу поверить, — потерянно отозвался Феликс.

— Истинная правда!.. Определенно, тебе нужно принять сестренку. Во-первых, спасешь девчонку от грязных лап и от собственной ее же глупости. А во-вторых, отомстишь за многолетнее вранье аббату. Ты просто обязан это сделать! Хотел бы я посмотреть на его физиономию, когда ты объявишь о своем уходе в новообретенную семью. Конечно, я понимаю, — продолжал настаивать Винченце, — ты не хочешь покидать монастырь, тебе тут привычно и спокойно. Но как быть с этой девушкой? Ты ее последняя надежда — и ты ее бросишь? Как сделали все ее родные? Тетка ее тоже долго не протянет. Если не ты — то кто, кто же позаботится о ней? Хочешь отречься из-за каких-то непонятных принципов и оставить ее на произвол судьбы? Хорошо, пусть! Но учти, желающих завладеть ее наследством уже больше чем достаточно. Они только и ждут момента, чтоб обвести ее, выдать замуж за какого-нибудь пьяницу — и в конце концов выгнать из собственного же дома на улицу. Ты этого для нее хочешь? Не думай о себе, подумай о девочке! Ты ее единственное спасение, angelo custode[85], посланный судьбой…

— Хватит, — сказал Феликс.

— Va bene, si fara come vuoi[86],— покорно согласился Винченце.

Они вернулись к экипажу. Впереди бежал пес, то и дело останавливаясь, оглядываясь на них.

Винченце молча пожал Феликсу руку, сел в карету.

Девушка высунулась из дверцы, наклонилась к Феликсу:

— Братец, милый, приходи к нам вечером на чай? Мне так много нужно тебе рассказать!

— Хорошо, — выдавил из себя Феликс.

Девушка счастливо засмеялась, помахала в окошечко рукой. Винченце кивнул ему.

Глядя вслед уезжающему экипажу, Феликс подумал, как же это просто получилось. Решившись, он вдруг почувствовал невероятное облегчение, спокойствие и уверенность. Не для себя и не ради Винченце, правда, он станет для этой девушки братом. Все равно терять ему нечего, а вернуться в эти стены он всегда успеет, впереди еще целая жизнь…

— Ну как я держалась? — спросила девушка. Покачиваясь на мягком сиденье, она разглядывала себя в круглое зеркальце карманной пудреницы.

— Великолепно, — коротко отозвался Винченце, задумчиво почесывая за плюшевым ухом разлегшегося на коленях пса.

Май 2006 — май 2008

Примечания

1

Здесь и далее по тексту источник — из собраний маломухоморского фольклора

2

Вот это да! (ит.)

3

дружище (ит.).

4

Что тебе нужно? (ит.)

5

подумать только (ит.).

6

«Пират» (1821) — роман Вальтера Скотта, «Ренегат» (1822) — Шарля л'Арленкура, «Удольфские тайны» (1794) и «Итальянец» (1797) — романы Анны Радклиф, «Мельм от Скиталец» (1820) — Ч. Р. Метьюрина, «Вампир» (1819) — новелла Джона Полидори, «Монах» (1795–1796) — М. Г. Льюиса.

7

Южноафриканские мангусты с личиками как у лемуров и четырехпалыми лапками. Очень миленькие зверики.

8

лягушка-квакушка (ит.).

9

дорогой друг (ит.).

10

Комаров здесь до черта! (ит.)

11

это невозможно (ит.).

12

Поспешим же! (ит.).

13

если вам угодно (ит.).

14

Доброй ночи (ит.).

15

По-моему, он прав (ит.).

16

Какой красивый цветок! (ит.)

17

Неужели? (ит.)

18

крестьянка (ит.).

19

Прошу прошения! (ит.)

20

я совсем забыл… (ит.)

21

Мне очень жаль, мой друг (ит.)

22

горькие слезы (ит.).

23

не стоит благодарности (ит.).

24

Примите мои наилучшие пожелания! (ит.)

25

У меня совершенно нет сил! (ит.)

26

Не надо… Между нами говоря… (ит.)

27

Боюсь, что нет, синьора. Я не могу показаться в таком виде (ит.).

28

все поиски оказались напрасными (ит.).

29

Не сомневаюсь (англ.)

30

…раз уж ты здесь. Расскажи, пожалуйста… (ит.)

31

О, простите! (ит)

32

Скажите, пожалуйста… (ит.)

33

Что вы от меня хотите? (ит.)

34

Мне не в чем себя упрекнуть, у меня совесть чиста! (ит.)

35

не правда ли? (ит.)

36

А почему нет? (ит.)

37

Все, хватит! (ит.)

38

Ай, как больно! (ит.)

39

Не волнуйтесь об этом, от такой малости не умирают (ит.)

40

Ни в коем случае! Спасибо… (ит.)

41

Что надо? (ит.)

42

Какая чудесная ночь! (ит.)

43

Вовсе нет (ит.).

44

Рад с вами познакомиться (ит.).

45

Между прочим (ит.).

46

Ясно (ит.).

47

Надеюсь, мы еще увидимся (ит.).

48

С такими вещами не шутят! (ит.)

49

щавель прибрежный (лат.).

50

пустяки (ит.).

51

Невероятно! (ит.)

52

наконец-то! (ит.)

53

Нисколько не сомневаюсь (ит.).

54

жил-был (ит.).

55

Мало того! (ит.)

56

Вы правы (ит.).

57

Разрази меня гром! (ит.).

58

что за погода, отвратительная! (ит.)

59

не будете ли столь любезны (ит.).

60

Премного благодарен (ит.).

61

Миг откровения (ит.)

62

Бежим! (ит.)

63

рад снова тебя видеть, дорогой (ит.).

64

Уверен! (ит.)

65

Великолепно! (ит.)

66

Прощаю (фр.).

67

Святая вода (ит.).

68

Зачем? (ит.)

69

так скажем (ит.).

70

Вот именно! (ит.)

71

Вот и готово! (ит.)

72

Будьте любезны (ит.).

73

Неплохо сделано, не так ли? (ит.)

74

черт возьми! (фр.)

75

не принимайте близко к сердцу (ит.).

76

К вашим услугам! (ит.)

77

Я не могу… (ит.)

78

Это сильнее меня. Я люблю вас! (ит.)

79

приворотное зелье (ит.).

80

Не вижу разницы… (ит.)

81

Здравствуй! (ит.)

82

Смешно, да? (ит.)

83

До встречи! (ит.)

84

Ничего подобного! (ит.)

85

ангел-хранитель (ит.).

86

Ладно, будь по-твоему (ит.).

Content

Антонина Клименкова
Русалки — оборотни

ПРОЛОГ

Часть первая ЦВЕТОЧКИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть вторая ЯГОДКИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

ЭПИЛОГ

Примечания