Мюриэл Спарк

Девушки со скромными средствами

Перевод с английского Натальи Лебедевой (гл. 1 – 5), Наталии Роговской (гл. 6 – 10)

ГЛАВА 1

В далеком 1945 году все достойные люди в Англии, были бедными – за небольшим исключением. Улицы городов состояли из наскоро отремонтированных, а то и вовсе не отремонтированных зданий; там, где упали бомбы, высились груды каменных обломков или торчали остовы домов, похожие на гигантские гнилые зубы с высверленными зияющими пустотами. Некоторые изуродованные бомбежкой здания издали напоминали развалины старинных замков, но вблизи видны были обои самых что ни на есть обыкновенных комнат, расположенных одна над другой и выставленных напоказ, как на сцене – без передней стены; иногда где-нибудь под потолком пятого-шестого этажа покачивалась над бездной цепочка от сливного бачка; лучше же всего сохранились лестничные пролеты – словно демонстрируя новые формы в искусстве, они вели все выше и выше, неизвестно куда, открывая небывалый простор для воображения. Все достойные люди были бедными, это принималось за аксиому, а лучшие из богатых чувствовали себя так, будто тоже были бедны.

Сокрушаться при виде всего этого не имело никакого смысла; с таким же успехом можно было бы сокрушаться по поводу Большого каньона или любого явления природы, не зависящего от нашей воли. Люди продолжали сетовать на погоду, или плохие новости, или на то, что Мемориал принца Альберта совсем не пострадал от бомбежек и даже не дрогнул.

Клуб принцессы Тэкской [1] стоял наискосок от Мемориала в ряду высоких, чудом уцелевших зданий; неподалеку на улице и в скверах за домами упало несколько бомб, так что снаружи здания были в трещинах и внутри все еле держалось, но пока еще в этих домах можно было жить. Выбитые стекла заменили новыми, и они дребезжали в плохо пригнанных рамах. А совсем недавно с окон на лестничных площадках и в ванных комнатах смыли битумную светомаскировочную краску. В тот год, когда подводились итоги войны, окна играли важную роль: взглянув на них, сразу можно было определить, обитаем ли дом; а в предыдущие годы окна приобрели особое значение – по ним проходила опасная зона между домашней жизнью и войной, шедшей снаружи, и, когда выли сирены, люди говорили друг другу: «Осторожно! Не подходите к окнам. Стекла могут вылететь».

В Клубе принцессы Тэкской начиная с 1940 года стекла выбивало трижды, но прямого попадания не было. Окна верхних комнат выходили на неровные верхушки деревьев Кенсингтонского парка на противоположной стороне улицы, а если немного высунуться из окна и повернуть голову, за деревьями можно было разглядеть Мемориал принца Альберта. Отсюда, из верхних окон, была хорошо видна противоположная сторона улицы, примыкающая к парку, и аккуратные фигурки людей, проходящих поодиночке и парами: они катили перед собой колясочки с микроскопическими младенцами и провизией или несли крошечные сумки с продуктами. Все носили с собой сумки на случай, если повезет и в магазине по дороге вдруг окажется что-нибудь в свободной продаже, а не по карточкам.

Из окон нижних этажей прохожие на улице казались не такими маленькими и виднелись дорожки парка. Все достойные люди были бедными, и среди всех достойных людей больше всего были достойны внимания девушки из Кенсингтона, которые выглядывали из окон рано утром, чтобы узнать, какая погода, или подолгу всматривались в зеленый сумрак летних вечеров, словно стараясь заглянуть в будущее и различить там любовь и все, что с ней связано. Глаза их горели нетерпением, похожим чуть ли не на отблеск гениальности, но это была просто молодость. Эти девушки более или менее отвечали условиям параграфа первого из Внутреннего устава, принятого в далекие наивные времена короля Эдуарда VII [2]:

«Клуб принцессы Тэкской призван оказывать материальное вспомоществование и обеспечивать социальную защиту девушкам из хороших семей, со скромными средствами к существованию, не старше тридцати лет, которые, поступив на службу в Лондоне, вынуждены жить отдельно от семьи».

Все они сознавали, каждая по-своему, что никто из ныне живущих не может сравниться с ними: ведь самые очаровательные, изобретательные и трогательные, а порой и самые неукротимые на свете – они, девушки со скромными средствами.

* * *

– Слушай, у меня новость, – сказала Джейн Райт, корреспондентка женского журнала.

На другом конце провода ей ответил голос Дороти Маркэм, владелицы процветающего агентства по найму манекенщиц:

– Где ты пропадаешь, дорогая?

Верная привычке, оставшейся у нее со времен их общей юности, Дороти всегда говорила с воодушевлением:

– У меня новость. Помнишь Николаса Фаррингдона? Он часто бывал у нас в Клубе сразу после войны. Не то анархист, не то поэт. Высокий такой…

– А, тот, что лазил на крышу и спал там с Селиной?

– Да-да, Николас Фаррингдон.

– Помню, конечно. Он что, снова объявился?

– Нет, он принял мученическую смерть.

– Что-что принял?

– Мученическую смерть, на Гаити. Его убили. Может, помнишь, он ударился в религию…

– Да я же только что с Таити, там чудесно и люди такие чудесные. А откуда ты знаешь?

– Не Таити, а Гаити. Только что агентство Рейтер сообщило. Наверняка это тот самый Николас Фаррингдон; там сказано: миссионер, в прошлом поэт. Я чуть не умерла на месте. Я же его прекрасно знала тогда, представляешь? Его прошлое вряд ли станут ворошить, не то пропала история о герое-великомученике.

– Как же это случилось? Что-нибудь ужасное?

– Понятия не имею. Они дали совсем коротенькое сообщение.

– Ну так разузнай по своим каналам. Я просто потрясена. Слушай, а у меня тоже полно новостей.

«Комитет правления выражает недоумение по поводу протеста членов Клуба, недовольных новыми обоями в гостиной. Комитет желал бы подчеркнуть, что плата за проживание, вносимая членами Клуба, не покрывает текущих расходов Клуба. Комитет с сожалением констатирует, что подобный протест явно свидетельствует о падении традиционного духа Клуба принцессы Тэкской. Комитет призывает всех членов Клуба еще раз обратиться к основным положениям устава».

Джоанна Чайлд была дочерью сельского священника. Живой ум сочетался в ней с сильными, подчас неосознанными эмоциями. Она готовилась стать преподавателем декламации и, посещая школу драматического искусства, уже имела собственных учеников. Выбор Джоанны объяснялся тем, что у нее был красивый голос и она любила поэзию – такую любовь, наверное, кошки питают к птичкам; поэзия – и особенно стихи, предназначенные для декламации, – волновала и завораживала Джоанну; она набрасывалась на стихи, играла ими, внутренне дрожа, и, заучив наизусть, читала вслух с упоением. Обычно она предавалась своему любимому занятию, когда вела уроки декламации, снискавшие ей в Клубе всеобщее уважение. Переливы голоса Джоанны, декламировавшей стихи, доносились то из ее комнаты, то из общего зала, где она часто репетировала, и создавали особую атмосферу и настроение в Клубе, когда туда приходили молодые люди. Поэтические пристрастия Джоанны стали эталоном вкуса для всего Клуба. Она обожала декламировать отрывки из английской Библии, а еще – из Молитвенника, Шекспира и Джерарда Мэнли Хопкинса и только что открыла для себя Дилана Томаса. Поэзия Элиота и Одена ее не трогала, кроме лирического стихотворения Одена:

Любовь моя, челом уснувшим тронь

Мою предать способную ладонь… [3]

Джоанна Чайлд была крупная голубоглазая девушка со светлыми блестящими волосами и ярким румянцем. Когда она, стоя вместе с другими возле доски объявлений, прочитала прикнопленное к зеленому сукну обращение за подписью председательницы комитета правления леди Джулии Маркэм, она невольно пробормотала:

– Распаляется он в ярости своей, ибо знает: близок час последний [4].

Мало кто понял, что речь идет о дьяволе, однако все оживились, как после удачной шутки. Джоанна совсем не рассчитывала на подобный эффект. Не в ее привычках было произносить цитаты на злобу дня, да еще таким будничным голосом.

Джоанна, уже совершеннолетняя, собиралась на выборах голосовать за консерваторов – с ними все в Клубе связывали тогда надежды на спокойную, упорядоченную жизнь, о которой, в силу своего возраста, девушки знали только понаслышке. В принципе они сами были за те же устои, за которые в своем обращении ратовала администрация. И поэтому Джоанну встревожила реакция на ее реплику – откровенный веселый смех: дескать, прошли те времена, когда рядовые члены клубов или чего там еще не смели поднять голос против обоев в гостиной. Принципы принципами, но кому же не ясно, что это обращение просто нелепо. Было от чего прийти в отчаяние леди Джулии.

– Распаляется он в ярости своей, ибо знает: близок час последний.

Маленькая темноволосая Джуди Редвуд, стенографистка из Министерства труда, сказала:

– Мне кажется, мы как полноправные члены Клуба имеем все законные основания вмешиваться в решения администрации. Надо спросить Джеффри.

Джеффри был женихом Джуди. Он еще служил в армии, но до призыва защитил диплом юриста. Его сестра, Энн Бейбертон, стоявшая тут же возле доски объявлений, сказала:

– Вот уж действительно, нашла с кем советоваться!

Энн Бейбертон сказала так, чтобы все поняли: уж она-то лучше Джуди его знает; она сказала так, чтобы все поняли: она его очень любит, но, конечно, всерьез не принимает; она сказала так, потому что только так и могла сказать воспитанная сестра, которая в душе гордится своим братом; и, кроме того, в ее словах прозвучало раздражение: «Вот уж действительно, нашла с кем советоваться!», ведь она знала: поднимать вопрос об обоях в гостиной бессмысленно.

Всем своим видом выражая презрение, Энн затушила ногой окурок, который бросила на пол просторного вестибюля, выложенный в викторианском духе розовой и серой плиткой. Это не ускользнуло от внимания сухопарой особы средних лет, одной из нескольких старейших, едва ли не самых первых членов Клуба. Особа сказала:

– Бросать окурки на пол воспрещается.

Эти слова, судя по всему, произвели на присутствующих не большее впечатление, чем тиканье допотопных часов у них за спиной. Однако Энн спросила:

– А плевать на пол тоже воспрещается?

– Категорически! – ответила старая дева.

– Кто бы мог подумать! – сказала Энн.

Клуб принцессы Тэкской основала королева Мария до вступления в брак с королем Георгом V, когда была еще принцессой Тэкской. В один из дней между помолвкой и венчанием принцессу уговорили приехать в Лондон и возглавить церемонию торжественного открытия Клуба, создаваемого на средства богатых и знатных филантропов.

Никого из первых членов в Клубе уже не осталось. Но трем девицам, появившимся немного позднее, разрешили задержаться по достижении предельного возраста – тридцати лет; теперь им было за пятьдесят, а поселились они здесь еще до Первой мировой войны, когда, по их словам, в Клубе полагалось переодеваться к ужину.

Никто не знал, почему эту троицу не попросили из Клуба, когда им перевалило за тридцать. Даже администраторша и комитет не знали, почему они остались. Теперь, по прошествии стольких лет, выставить их было бы бестактно. Бестактно было даже затрагивать при них тему их затянувшегося проживания в Клубе. И комитеты, которые до тридцать девятого года успели несколько раз смениться, один за другим решали, что три старшие обитательницы Клуба, по крайней мере, будут оказывать благотворное влияние на молодежь.

Во время войны этот вопрос и вовсе отошел на задний план, так как Клуб наполовину пустовал и каждый членский взнос был на счету; а бомбы, падавшие в самой непосредственной близости, стирая с лица земли все подряд, не внушали уверенности в том, что три старые девы и само здание продержатся до конца. К сорок пятому году в Клубе перебывало много девушек, и каждый новый поток относился к старожилкам в основном хорошо, правда, когда они во что-нибудь вмешивались, их ставили на место, зато, когда они помалкивали, им поверяли сокровенные тайны. Признания редко бывали до конца правдивы, особенно те, что исходили от обитательниц верхних этажей. Трех старых дев с незапамятных времен в Клубе называли: Колли (мисс Коулмен), Грегги (мисс Макгрегор) и Джарви (мисс Джармен). Это Грегги сделала Энн замечание возле доски объявлений:

– Бросать окурки на пол воспрещается.

– А плевать на пол тоже воспрещается?

– Категорически!

– Кто бы мог подумать!

Грегги снисходительно и преувеличенно громко вздохнула и протиснулась через толпу. Она направилась к открытой двери, выходящей на широкое крыльцо, где в летних сумерках заняла наблюдательный пост – совсем как хозяйка лавки, поджидающая покупателей. Грегги всегда вела себя так, словно Клуб принадлежал лично ей.

Вот-вот должен был прозвучать гонг. Энн носком туфли загнала окурок в темный угол.

Грегги, не оборачиваясь, крикнула:

– Энн, к вам пришли.

– В кои-то веки без опоздания, – произнесла Энн с той же напускной небрежностью, с какой она отозвалась о своем брате Джеффри: «Вот уж действительно, нашла с кем советоваться!» Непринужденно покачивая бедрами, она пошла к двери.

Улыбаясь, вошел широкоплечий румяный молодой человек, в форме английского пехотного капитана. Энн стояла и смотрела на него так, будто с ним она тоже не стала бы советоваться.

– Добрый вечер, – обратился он к Грегги, как и подобает воспитанному молодому человеку, встретившему в дверях даму почтенного возраста. Увидев Энн, он издал невнятный носовой звук, в котором при большей членораздельности можно было бы распознать «Привет!» Энн вообще не стала здороваться. Они были уже почти помолвлены.

– Может, зайдешь, полюбуешься на новые обои в гостиной? – наконец произнесла Энн.

– Да ну! Пойдем лучше прошвырнемся.

Энн пошла за своим пальто: оно было переброшено через перила.

– Чудный вечер сегодня, – сказал молодой человек, обращаясь к Грегги.

Энн вернулась с пальто, переброшенным через плечо.

– Пока, Грегги, – сказала она.

– До свидания, – сказал военный.

Энн взяла его под руку.

– Приятной вам прогулки, – сказала Грегги.

Прозвучал гонг на ужин, и сразу же послышалось шарканье ног у доски объявлений и топот вниз по лестнице с верхних этажей.

* * *

Неделю назад обитательницы Клуба в полном составе – сорок с лишним человек – и все молодые люди, пришедшие в Клуб в тот вечер, нестройной толпой устремились в темную прохладу парка, через лужайки и газоны, напрямик к Букингемскому дворцу, туда, где весь Лондон ликовал по случаю победы над Германией. Они шли по двое – по трое и, чтобы их не затолкали в давке, крепко держались друг за друга. Когда их оттирали, они так же крепко цеплялись за ближайшего соседа в толпе, а кто-то цеплялся за них. Все они стали частицами волнующегося моря и то выныривали, то погружались вновь; через каждые полчаса потоки света заливали маленький балкончик вдали и на нем появлялись четыре прямые фигурки – король, королева и две принцессы. Члены королевской семьи приветственно поднимали правую руку, их ладони трепетали, словно от дуновения ветерка; они стояли как свечи – трое в военной форме, а одна в хорошо всем знакомой отороченной мехом мантии, традиционном одеянии королевы, неизменном даже во время войны. Мощный согласованный рокот толпы, похожий скорее не на шум голосов, а на грохот водопада или гул землетрясения, катился по паркам и вдоль всего Мэлла. В общей массе выделялись только бригады скорой помощи Св. Иоанна, стоявшие наготове возле своих машин. Члены королевской семьи помахали на прощание, повернулись к выходу, помедлили, снова помахали и окончательно скрылись. Незнакомые руки обвивали незнакомые талии. Сколько связей – некоторые даже стали постоянными – возникло в ту ночь, сколько новорожденных младенцев, поражающих непредсказуемым разнообразием оттенков кожи и расовых признаков, появилось на свет через положенные девять месяцев! Звонили колокола. Что-то среднее между свадьбой и похоронами всемирного значения, подумала Грегги.

На другой день каждый принялся определять свое место в этом новом порядке вещей.

Многие граждане почувствовали потребность оскорблять друг друга, и некоторые стали давать себе в этом полную волю, пытаясь что-то доказать или выяснить.

Правительство напоминало населению, что война еще не кончилась. Формально это было безусловно так, однако, кроме тех, чьи родственники оставались в плену на Дальнем Востоке или застряли в Бирме, все ощущали: война уже позади.

Несколько стенографисток из Клуба стали подыскивать себе более надежные места – например, в частных компаниях, которые, в отличие от временных министерств, где многие из них работали, не были связаны с войной.

Их братья и поклонники, которым до демобилизации было еще далеко, уже вовсю обсуждали перспективы, открывающиеся с наступлением мира, – покупку грузовика, например, и создание на этой основе прибыльного транспортного предприятия.

* * *

– Слушай, у меня новость, – сказала Джейн.

– Подожди минутку, я дверь закрою. Тут дети такой гвалт устроили! – отозвалась Энн. И, вернувшись к телефону, сказала: – Говори, я слушаю.

– Ты помнишь Николаса Фаррингдона?

– Кажется, припоминаю такое имя.

– Ну помнишь, я привела его в Клуб в сорок пятом, он часто у нас ужинал. Он еще с Селиной путался.

– А, Николас! Тот, что на крышу лазил? Давно же это было! Ты что, его видела?

– Я только что видела сообщение агентства Рейтер. Его убили во время волнений на Гаити.

– Не может быть! Вот ужас! А как он там оказался?

– Он там миссионером был, что ли.

– Немыслимо.

– Представь себе. Жуткая трагедия. А ведь я его хорошо знала.

– Кошмар! Как вспомнишь все… Ты Селине сказала?

– Да вот никак не могу до нее дозвониться. Ты же знаешь, какая она теперь: сама трубку не берет, надо через тысячу секретарей каких-то прорываться.

– А ты могла бы неплохой материал сделать из этого для газеты, Джейн, – сказала Энн.

– Само собой. Просто мне нужно еще кое-что уточнить. Конечно, столько лет прошло с тех пор, как я его знала, но материал получился бы любопытный.

* * *

Два молодых человека – поэты в силу того обстоятельства, что сочинение стихов до сих пор было их единственным постоянным занятием, – возлюбленные двух девушек из Клуба принцессы Тэкской (и в данный момент больше ничьи), оба в вельветовых брюках, сидели в кафе на улице Бэйзуотер в компании безмолвно внимающих почитательниц и беседовали о будущей новой жизни, просматривая гранки романа одного общего друга. На столике перед ними лежал экземпляр «Мирных новостей». И один молодой человек процитировал, обращаясь к другому:

– «Но как нам быть, как жить теперь без варваров?

Они казались нам подобьем выхода».

А другой улыбнулся со скучающим видом, но преисполненный сознания, что очень немногие во всей великой метрополии и послушных ей колониях могли бы назвать источник этих строк. Улыбнувшийся молодой человек был Николас Фаррингдон, еще никому не известный и пока не имевший особых шансов стать известным.

– Кто это написал? – спросила Джейн Райт, толстая девица, работавшая в издательстве; в Клубе считали, что она девушка толковая, но немножко не того круга.

Ответа не последовало.

– Кто это написал? – повторила Джейн.

Поэт, сидевший ближе к ней, произнес, глядя сквозь толстые стекла очков:

– Один александрийский поэт.

– Из новых?

– Нет, но для Англии он, пожалуй, новый.

– А имя у него есть?

Он не ответил. Молодые люди возобновили беседу. Они вели речь о постепенном угасании и упадке анархистского движения на родном острове, без конца называя какие-то имена. Просвещать девушек в этот вечер им уже наскучило.

ГЛАВА 2

В общем зале Джоанна Чайлд давала урок декламации мисс Харпер, поварихе. Джоанна все время занималась с ученицами или готовилась к очередному экзамену. И ее хорошо поставленный голос то и дело раздавался по всему зданию. Джоанна брала с учениц по шесть шиллингов в час, с членов Клуба – по пять. Никто не знал, на каких условиях она занималась с мисс Харпер, – в те годы люди, владевшие ключами от буфетов, вступали в соглашения со всеми прочими на особых условиях. Метод Джоанны состоял в том, что сначала она сама с выражением читала каждую строфу, а затем просила ученицу повторить.

В гостиной было слышно, как она во весь голос отчеканивает пульсирующий ритм «Гибели Германии».

Гневный лик его предо мной –

И клубящийся ад за мною;

Где найти, где найти спасенье? покой?… [5]

В Клубе гордились Джоанной Чайлд не только потому, что она самозабвенно декламировала стихи, но и потому, что она – статная, миловидная, пышущая здоровьем – была поэтическим воплощением высокой белокурой дочери священника, она не знала, что такое косметика; окончив в начале войны школу, день и ночь без устали работала в приходских благотворительных организациях; во время учебы всегда была бессменной старостой; и никто никогда не видел и не мог представить себе ее плачущей, потому что по натуре она была стоиком.

Так случилось, что, окончив школу, Джоанна влюбилась в викария. История эта ничем не кончилась. И Джоанна решила для себя, что это будет единственная любовь в ее жизни.

Она часто слышала в детстве, а потом повторяла сама:

…Может ли измена

Любви безмерной положить конец?

Любовь не знает убыли и тлена [6].

Ее представления о чести и любви были заимствованы из поэзии. Она имела смутное понятие о том, чем в целом и в частностях отличается земная любовь от неземной и каковы их разнообразные признаки, но сведения об этом она черпала из богословских споров священнослужителей, бывавших в доме ее отца; поэтому ее воззрения отнюдь не сводились к простым обиходным истинам вроде формулы «В деревне люди ближе к Богу» или утверждения, что достойная девушка должна любить один раз в жизни.

Джоанна считала, что ее чувство к викарию было бы недостойно называться любовью, если бы она дала волю сходному чувству, которое она начала испытывать к сменившему его новому викарию, еще более для этого подходящему и даже еще более красивому. Стоит только допустить мысль о замене предмета обожания – и разрушится все здание любви и соединенья двух сердец, вся философия шекспировского сонета – таково всегда было твердое, хоть и не высказываемое, убеждение, царившее в доме приходского священника и в верхних сферах его духовных владений. Джоанна подавила в себе склонность к новому викарию, заглушив ее теннисом и благотворительной деятельностью. Она и прежде никак не поощряла ухаживания этого молодого человека, а лишь молча думала о нем до того воскресенья, когда услышала проповедь, которую он произносил с кафедры, на тему из Евангелия от Матфея:

…Если же рука твоя или нога твоя соблазняет тебя, отсеки их и брось от себя: лучше тебе войти в жизнь без руки или без ноги, нежели с двумя руками и с двумя ногами быть ввержену в огонь вечный; и если глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя: лучше тебе с одним глазом войти в жизнь, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную.

Шла вечерняя служба. Собралось много девушек со всего прихода, некоторые были в военной форме. Одна молодая особа в форме вспомогательной службы флота не отрывала глаз от викария; на щеках ее, тронутых румянцем, лежал предзакатный свет, льющийся сквозь стекла витражей; волосы, выбившиеся из-под пилотки, слегка вились. Джоанне казалось, что нет ка свете мужчины прекраснее нового викария. Он только что принял духовный сан, и вскоре ему предстояло отправиться в военно-воздушные силы. Была весна, полная приготовлений и ожиданий: вот-вот собирались открыть второй фронт, кто говорил – в Северной Африке, кто – в Скандинавии, или на Балтике, или во Франции. А Джоанна тем временем внимательно слушала молодого человека, стоявшего на кафедре, – слушала как завороженная. Он был высокий, темноволосый, глубоко посаженные глаза смотрели из-под прямых черных бровей, взгляд у него был пронзительный. Крупный рот – признак великодушия и благонравия, размышляла Джоанна, это великодушие и благонравие выдает в нем будущего епископа. Сложен он был атлетически. И гораздо яснее своего предшественника дал понять Джоанне, что неравнодушен к ней. Джоанна сидела на своем постоянном месте старшей дочери приходского священника и делала вид, что совсем не слушает этого молодого красавца. Она не смотрела на него – в отличие от смазливенькой особы в форме. Глаз, рука, говорил он, то есть самое драгоценное для нас. В Писании имеется в виду, что если самое дорогое для нас окажется преступным – по-гречески sk'andalon, это слово, как вы знаете, сказал он, часто встречается в Писании, когда подразумевается нечестивый помысел, соблазн, камень преткновения, как, например, в высказывании Святого Павла… Сельский люд, преобладавший среди прихожан, смотрел на викария во все глаза. Джоанна решила, что она вырвет свой глаз и отсечет свою руку, вырвет и отсечет этот соблазн, угрожающий ее первой любви, этот камень преткновения, этого красавца мужчину, стоящего на кафедре.

– Лучше тебе с одним глазом войти в жизнь, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную, – гремел голос проповедника. – Геенна огненная, – продолжал он, – понятие, безусловно, негативное. Выразим эту мысль в более позитивной форме. В более позитивной форме это прозвучит так: «Лучше войти в царство Божие увечным, нежели не войти совсем».

Он надеялся когда-нибудь включить эти рассуждения в свое будущее собрание проповедей – во многих отношениях он был еще очень неопытен, – правда, позднее, когда он служил капелланом в военно-воздушных силах, ему довелось лучше узнать реальную жизнь.

И вот Джоанна приняла решение войти увечной в царство Божие. На увечную она была совсем не похожа. Она нашла себе работу в Лондоне и поселилась в Клубе принцессы Тэкской. В свободное время она любила читать вслух стихи. Затем, к концу войны, начала всерьез учиться декламации и всецело посвятила себя этому занятию. Увлечение викарием отступило перед увлечением поэзией, и в ожидании диплома Джоанна стала давать уроки по шесть шиллингов в час.

Промчались мимо всадники лихие,

Оленя моего они сразили [7].

Никто в Клубе не знал толком историю Джоанны, но все решили: тут что-то возвышенное. Джоанну сравнивали с Ингрид Бергман. Она никогда не участвовала в спорах между членами Клуба и администрацией по поводу чрезмерной калорийности питания, которые велись вопреки действовавшей карточной системе.

ГЛАВА 3

Любовь и деньги были самыми животрепещущими темами во всех комнатах и спальнях Клуба. На первом месте стояла любовь, деньгам отводилась вспомогательная роль: они были необходимы, чтобы поддерживать на должном уровне внешний вид и приобретать талоны на одежду по официальным ценам черного рынка – восемь талонов за фунт стерлингов.

Клуб занимал просторное здание в викторианском стиле; раньше оно принадлежало частному лицу, и все интерьеры сохранились с тех пор почти без переделок. Планировкой здание ничем не отличалось от большинства женских пансионов – недорогих, но приличных, во множестве появившихся в результате женской эмансипации. Клуб принцессы Тэкской никогда не был для девушек просто гостиницей, разве что в минуты душевного разлада, который самые юные из них испытывали, когда их бросали возлюбленные.

В подвале помещалась кухня, прачечная, кочегарка и склад угля. На первом этаже располагались административные помещения, столовая, общий зал и гостиная, недавно оклеенная грязно-коричневыми обоями. Эти злополучные обои были совсем некстати обнаружены в недрах одного из шкафов, а не случись этого, стены в гостиной остались бы серыми в полоску, как и в других помещениях.

Молодые люди могли на правах гостей обедать в Клубе за два с половиной шиллинга. Разрешалось также принимать гостей в общем зале, на смежной с ним открытой террасе и в гостиной, которая теперь так удручала всех своими грязно-коричневыми обоями, – девушки еще не знали, что пройдет несколько лет – и многие из них оклеят стены собственных квартир обоями сходного цвета: к тому времени он войдет в моду.

Выше, на втором этаже, там, где раньше, при богатом владельце, располагался огромный бальный зал, теперь был огромный дортуар. Каждое спальное место в нем было отгорожено занавесками. Здесь жили совсем молоденькие девушки – от восемнадцати до двадцати лет, – которые не успели еще отвыкнуть от школьных дортуаров сельской Англии и в такой обстановке чувствовали себя как рыба в воде. Девушки со второго этажа были еще неискушенны в обсуждении мужчин. В их разговорах все вертелось вокруг того, хорошо ли молодой человек танцует и есть ли у него чувство юмора. Предпочтение отдавалось военно-воздушным силам, а кавалеры «Креста за летные заслуги» были и вовсе вне конкуренции. Участие в битве за Англию [8] старило мужчину в глазах девушек, живших на втором этаже в сорок пятом году. Дюнкерк [9] тоже ассоциировался у них чуть ли не с поколением отцов. Популярностью пользовались герои Нормандской операции [10], которые, развалившись в мягких креслах, сидели в гостиной. И в свою очередь вовсю развлекали девушек:

– Вы слышали историю о том, как два кота ездили в Уимблдон? Значит, так, один кот уговорил другого поехать в Уимблдон на теннисный матч. Посмотрели они несколько сетов, и тут второй кот говорит: «Ну и скучища! Не пойму, что ты нашел в этом теннисе». А первый отвечает: «Видишь ли, мой папа – первая ракетка среди рэкетиров».

– Ой, не могу! – взвизгивали девушки и соответственно покатывались со смеху.

– Но это еще не все. Позади котов сидел один полковник. Он приплелся на теннис, потому что шла война, и ему нечем было заняться. Так вот, рядом с этим полковником сидел его пес. Когда коты стали разговаривать, пес поворачивается к полковнику и говорит: «Слыхал, что болтают эти два кота впереди?» – «Отстань, – отвечает полковник, – не мешай смотреть». – «Молчу, – говорит пес как ни в чем не бывало, – просто я думал, тебе будет интересно послушать говорящих котов».

– Нет, правда, – раздавался потом в дортуаре всплеск щебетания, – какое потрясающее чувство юмора! – Словно это были проснувшиеся поутру птицы, а не отходящие ко сну девушки, потому что: «Нет, правда, какое потрясающее чувство юмора!» – можно было бы различить через пять часов в гармоническом птичьем гомоне парка, если бы только кто-нибудь прислушался.

Этажом выше дортуара находились жилые комнаты персонала и спальни на несколько человек для тех, кому было по средствам поселиться там, а не в дортуаре. Эти двух-четырехместиые спальни обычно занимали девушки, остановившиеся в Клубе проездом, или временные члены Клуба, подыскивающие себе квартиру или комнату. Здесь же, на третьем этаже, вот уже восемь лет жили две старые девы – Колли и Джарви – вдвоем в одной комнате: они откладывали деньги на старость.

А на следующем этаже собралось, словно сговорившись, большинство тех, чьим уделом должно было стать безбрачие, – перезрелые флегматичные девственницы разного возраста: те, что уже решили не выходить замуж, и те, кому рано или поздно предстояло принять такое решение, хотя они пока еще этого и не осознали.

Здесь, на четвертом этаже, раньше было пять больших спален, потом их перестроили и получилось десять маленьких. В них и жили эти девицы – от сравнительно молодых недотрог, в ком так никогда и не суждено было проснуться женщине, до высокомерных, приближающихся к тридцатилетнему возрасту особ, слишком неусыпно бдительных, чтобы когда-нибудь поддаться мужчине. На том же этаже была комната Грегги, третьей старой девы. Грегги была наименее чопорной и самой добродушной из всех обитательниц четвертого этажа.

Здесь же находилась комната помешанной Полины Фокс, имевшей обыкновение время от времени с особым тщанием наряжаться в длинные вечерние платья, к которым ненадолго вернулись в первые годы после войны. Она распускала по плечам волнистые волосы и надевала длинные белые перчатки. В такие вечера она, по ее словам, отправлялась ужинать со знаменитым актером Джеком Бьюкененом. Никто не выражал в этом сомнения, и ее помешательство никому не бросалось в глаза.

На четвертом этаже была и комната Джоанны Чайлд, откуда доносился ее голос, когда она упражнялась в декламации, если общий зал был занят.

Все весенние цветы

Аромат свой льют над гробом…

На самом верхнем, пятом, этаже обитали самые привлекательные, самые искушенные в житейских делах и самые энергичные девушки. Их запросы стремительно росли по мере того, как жизнь возвращалась в мирное русло. Девушек было пять. У трех из них были любовники в дополнение к поклонникам, с которыми они не спали, а просто поддерживали отношения с прицелом на замужество. Из двух других одна была уже почти помолвлена; вторая, толстушка Джейн Райт, работала в каком-то издательстве и пользовалась репутацией интеллектуалки. Она зорко высматривала себе мужа, а пока путалась с молодыми людьми из интеллектуальных кругов.

Выше была только крыша, на которую раньше можно было вылезти через застекленный люк в потолке уборной; это отверстие еще до войны наглухо заделали кирпичной кладкой, после того как на кого-то из девушек набросился не то бандит, не то любовник, проникший в Клуб через люк, – не то набросился, не то просто неожиданно столкнулся с ней в дверях, не то их, как утверждали некоторые, застигли в постели. Как бы то ни было, после этого случая осталась легенда о всеобщем визге посреди ночи, и с тех пор люк в потолке перестал существовать. Рабочим, которых время от времени приглашали что-нибудь подремонтировать наверху, приходилось вылезать на крышу через чердак соседней гостиницы. Грегти уверяла, что ей известны все подробности той истории, – она вообще знала все, что делалось в Клубе. Именно Грегги, озаренная вспышкой памяти, показала администраторше забытые в шкафу грязно-коричневые обои, которые теперь оскверняли стены гостиной, становясь совсем невыносимыми при ярком солнечном свете. Девушкам с верхнего этажа не раз приходило в голову, что на плоской крыше было бы очень удобно загорать, и, встав на стул, они обследовали заложенный кирпичом люк, чтобы выяснить, нельзя ли его как-нибудь открыть. Но у них ничего не вышло, и Грегги вновь рассказала им клубную легенду. Каждый раз история эта выходила у нее все занимательнее.

– Если начнется пожар, нам отсюда не выбраться, – сказала Селина Редвуд, девушка редкой красоты.

– Вы, очевидно, не вникли в суть инструкции по противопожарной безопасности, – сказала Грегги.

Так оно и было. Селина почти не ужинала в Клубе и поэтому никогда не присутствовала на инструктаже. Четыре раза в год администраторша после ужина проводила в Клубе инструктаж по мерам противопожарной безопасности; в такие вечера гости в Клуб не допускались. В случае пожара следовало спуститься с верхнего этажа по черной лестнице в два пролета и затем выйти на абсолютно надежную пожарную лестницу; кроме того, на всех этажах в Клубе имелись средства тушения пожара. В такие вечера без гостей всем заодно напоминали о том, какие предметы не следует спускать в канализацию, о том, как ненадежна канализация в старых домах и как трудно по нынешним временам найти водопроводчика. Напоминалось также, что по окончании в Клубе танцев необходимо всю мебель расставлять по местам. Почему некоторые члены Клуба просто уходят со своими друзьями и оставляют все на других, говорила администраторша, это ей совершенно непонятно.

Ничего этого Селина ни разу не слышала, потому что не ужинала в Клубе в те вечера, когда проводился инструктаж. Из ее окна была видна часть плоской крыши, расположенной на уровне верхнего этажа за дымовыми трубами и соединявшей Клуб с соседней гостиницей, – идеальное место для солнечных ванн. Через окно комнаты попасть на крышу было невозможно, но однажды Селина заметила, что туда можно вылезти через окно уборной – узкую щель, еще больше сузившуюся оттого, что когда-то при оборудовании этого помещения здесь была встроена дополнительная перегородка. Чтобы увидеть крышу, приходилось вставать на стульчак. Селина измерила оконный проем. Он оказался семь дюймов в ширину и четырнадцать дюймов в длину. Окно открывалось полностью.

– По-моему, я смогла бы пролезть через окошко в уборной, – сказала Селина жившей напротив Энн Бейбертон.

– А зачем тебе это надо? – спросила Энн.

– Оно же выходит на крышу. Спрыгнешь с подоконника – и ты там.

Селина была очень стройная. Обитательницы верхнего этажа всегда следили за своим весом и фигурой. Способность или неспособность протиснуться боком через узкое окошко могла бы стать еще одним показателем чрезмерной калорийности питания в Клубе.

– Убийственно, – говорила Джейн Райт: она тяжело переживала свою полноту и большую часть времени проводила в терзаниях по поводу очередного приема пищи, прикидывая, что съесть, а от чего лучше воздержаться, и тут же приводя противоположные доводы – с учетом того, что работа в издательстве требует огромных затрат умственной энергии и, значит, мозгу необходимо усиленное питание.

Из пяти девушек, живших на верхнем этаже, только Селине Редвуд и Энн Бейбертон удалось протиснуться через окошко, причем Энн для этого разделась донага и намазалась маргарином – чтобы тело скользило. После первой попытки, когда она, спрыгнув на крышу, подвернула ногу и ободралась, карабкаясь обратно, Энн сказала, что в следующий раз, пролезая в окно, будет использовать мыло. Как и маргарин, мыло выдавалось только по карточкам, но представляло собой гораздо большую ценность, поскольку от маргарина толстеют. Тратить же на оконную авантюру крем для лица было слишком дорого.

Джейн Райт не могла понять, отчего Энн так озабочена тем, что бедра у нее на полтора дюйма шире, чем у Селины, – Энн и так была стройной, и вопрос с замужеством был у нее практически решен. Джейн встала на стульчак и бросила вслед Энн ее выцветший зеленый халат, который та накинула на скользкие плечи; Джейн спросила, как там на крыше. Две другие девушки с пятого этажа при этом не присутствовали, потому что на воскресенье куда-то уехали.

Энн и Селина, стоя уже вне поля зрения Джейн, заглянули вниз через край плоской крыши. Вернувшись, они сообщили, что сверху хорошо виден сквер позади Клуба, – туда Грегги как раз привела на ознакомительную экскурсию двух новеньких. Она показала им место, куда упала неразорвавшаяся бомба, которую потом извлекли саперы, велевшие всем на время операции покинуть здание. Грегги также показала, где, по ее мнению, до сих пор лежит другая неразорвавшаяся бомба.

Девушки влезли через окно назад.

– Грегги в своем репертуаре. – Джейн прыснула со смеху. – А на ужин сегодня ватрушка, – добавила она. – Сколько же это калорий?

Посмотрев в таблицу, они установили, что это приблизительно калорий триста пятьдесят.

– Да еще вишневый компот, – сказала Джейн. – Девяносто четыре калории порция, если с сахаром, а с сахарином – шестьдесят четыре. Мы сегодня уже больше тысячи калорий набрали. По воскресеньям всегда так. Один хлебный пудинг чего стоит.

– Я пудинг не ела, – сказала Энн. – Хлебный пудинг – это же убийственно.

– Я ем все понемножку, – сказала Селина. – А вообще мне постоянно есть хочется.

– Но я-то ведь занимаюсь умственной деятельностью, – сказала Джейн.

Энн расхаживала по коридору, стирая с себя губкой маргарин.

– Надо было намазаться и маргарином и мылом, – сказала она.

– В этом месяце я не смогу одолжить тебе мыла, – отозвалась Селина. Ее регулярно снабжал мылом один офицер-американец, получавший его из источника многих полезных вещей, называемого гарнизонной лавкой. Но теперь Селина делала запасы и перестала давать взаймы.

– Очень мне нужно твое мыло, – сказала Энн. – Только не проси у меня больше тафтушку.

Энн имела в виду вечернее платье из тафты от Скьяпарелли, которое почти неношеным подарила ей сказочно богатая тетка. Это великолепное платье, производившее всюду фурор, в особых случаях носили по очереди все обитательницы верхнего этажа, кроме Джейн, на которую оно не налезало. За прокат платья Энн взимала небольшую мзду – например, талоны на одежду или наполовину смыленный кусок мыла.

Джейн пошла заниматься умственной деятельностью, дверь за ней со стуком захлопнулась. Она вечно носилась со своей умственной деятельностью и возмущалась, если кто-нибудь на этаже слишком громко включал приемник или если начинался этот глупейший торг у Энн по поводу платья из тафты – вечерние платья снова входили в моду.

– Нет, в «Милрой» его надевать нельзя. В «Милрое» оно уже два раза побывало… У Куальино его тоже видели. Два раза Селина ходила в нем к Куэгзу – да его скоро весь Лондон будет знать!

– Послушай, Энн, оно же на мне совсем по-другому смотрится. Ну хочешь, возьми все мои талоны на сахар.

– Нужны мне твои талоны на сахар! Я и свои бабушке отдаю.

Тут Джейн высовывалась из-за двери:

– Да хватит вам! Ну что за пошлость! И прекратите вопить. Я же занимаюсь умственной деятельностью.

В гардеробе Джейн был один нарядный комплект – черный жакет с юбкой, – перешитый из отцовского выходного костюма. После войны в Англии очень мало смокингов осталось в своем первоначальном виде. Но эта трофейная экипировка Джейн была слишком большого размера, так что никто не просил у нее комплект напрокат, и Джейн хотя бы за это благодарила Бога. В чем именно заключалась ее умственная деятельность, оставалось загадкой для всего Клуба; когда ее об этом спрашивали, она начинала быстро-быстро трещать что-то невразумительное о расценках, типографиях, авторских листах, рукописях, гранках и контрактах.

– Послушай, Джейн, тебе же обязаны платить за всю дополнительную работу, которую ты выполняешь.

– В мире книг работают не ради денег, – отвечала Джейн.

Миром книг она называла издательское дело. У нее часто бывали денежные затруднения – видимо, платили ей мало. Из-за необходимости экономить шиллинги, набегавшие на счетчике газовой плитки, ей, как она говорила, не удавалось сидеть зимой на диете – хочешь не хочешь, надо было согреваться и одновременно обеспечивать питание мозгу.

Благодаря своей умственной деятельности и работе в издательстве Джейн пользовалась в Клубе немалым уважением, которое несколько подрывалось чуть ли не еженедельным появлением в вестибюле бледного худого иностранца лет тридцати с лишним на вид, в темном пальто с припорошенными перхотью плечами, – он спрашивал в канцелярии мисс Джейн Райт и всегда добавлял: «Это весьма конфиденциально». Из канцелярии также распространился слух, что все тот же иностранец часто звонит Джейн:

– Это Клуб принцессы Тэкской?

– Да.

– Могу ли я поговорить с мисс Райт конфиденциально?

Как-то дежурная ответила ему:

– У нас все телефонные разговоры конфиденциальные. Мы никогда не подслушиваем.

– Вот и прекрасно. Если бы вы подслушивали, я бы сразу это понял: прежде чем говорить, я всегда жду щелчка. Прошу иметь это в виду.

Джейн пришлось извиняться за него в канцелярии:

– Он иностранец. Это знакомство из мира книг. Я не виновата.

А недавно другой, уже более приличный представитель мира книг стал бывать в Клубе благодаря Джейн. Она пригласила его в гостиную и представила Селине, Энн и помешанной Полине Фокс, которая время от времени наряжалась по вечерам для Джека Бьюкенена.

Звали его Николас Фаррингдон, он был очень обаятельный, хотя и не слишком решительный.

– Он человек мыслящий. Очень способный, это у нас все признают, но он еще только вступает в мир книг.

– Известная личность?

– Пока нет. Он ищет себя. Что-то пишет.

Умственная деятельность Джейн имела три направления. Во-первых, втайне от всех она писала стихи – сугубо иррациональные, начиненные, как вишневый торт вишнями, словами, о которых Джейн говорила, что они «имеют тлеющую природу»: например, «чресла» и «весла», «рот», «роза», «крах» и «мрак». Во-вторых, тоже втайне от всех, она писала под руководством бледного иностранца неофициальные письма с деловой целью. В-третьих, и уже не тайно, она иногда выполняла у себя в комнате кое-какую работу, являвшуюся продолжением ее ежедневных обязанностей в маленьком издательстве.

Джейн была единственной сотрудницей в фирме «Хай Тровис-Мью Лимитед». Владельцем фирмы был Хай Тровис-Мью, а миссис Хай Тровис-Мью значилась на фирменном бланке директором. В частной жизни Хай Тровис-Мью был Джорджем Джонсоном, или, по крайней мере, звался так в течение долгого времени; правда, некоторые старые друзья называли его Коном, а еще более старые – Артуром или Джимми. Но когда Джейн пришла в издательство, он уже был Джорджем, и для своего работодателя, седобородого Джорджа, чего она только не делала. Она упаковывала книги, доставляла их на почту или разносила по адресам, отвечала на телефонные звонки, заваривала чай, присматривала за малышом, когда жене Джорджа, Тилли, приходило в голову стоять за рыбой, записывала в гроссбух барыши, заносила два разных варианта текущих расходов и поступлений в два разных комплекта тетрадей и вообще исполняла тьму мелких издательских обязанностей. Через год Джордж доверил ей кое-какие детективные изыскания, необходимые, по его убеждению, в издательском деле и касающиеся молодых авторов, – Джейн надлежало выяснять, каковы их финансовые обстоятельства и слабости характера, чтобы Джордж мог заключить с ними контракт с наибольшей выгодой для издательства.

Как и привычка периодически менять имя – исключительно в надежде, что это принесет удачу, – данная сторона деятельности Джорджа была совершенно безобидна: ему ни разу не удалось выведать всю правду ни об одном авторе или извлечь из полученных сведений хоть какую-то выгоду. Но таков уж был его метод, а плетение интриги придавало его повседневной работе особую остроту. Раньше Джордж занимался этими важными расследованиями сам, но в последнее время пришел к мысли, что удача скорее ему улыбнется, если он поручит очередного автора Джейн. Незадолго до этого в порту Харидж на пути к Джорджу была конфискована партия книг; по распоряжению местных властей она подлежала сожжению за непристойное содержание, и Джордж почувствовал, что удача ему изменяет.

Кроме того, он хотел избавиться от расходов и нервных перегрузок, связанных с необходимостью без конца водить этих сумасбродов писателей по ресторанам, где он прощупывал их, выясняя, превосходит ли их паранойя его собственную. Не проще ли предоставить им беседовать с Джейн в кафе или в постели – где ей будет угодно. Конечно, ожидание отчетов от Джейн тоже стоило Джорджу немало нервов. Но за прошедший год, как он подсчитал, Джейн не раз помогла ему сэкономить на гонораре, сообщив, что автору срочно нужны деньги, или указав, к какой части рукописи следует придраться – обычно это была та часть, которой автор особенно гордился, – чтобы обеспечить минимум сопротивления, если не полную капитуляцию автора.

Джордж был женат в третий раз: всех своих жен, одна другой моложе, он покорил неиссякаемым красноречием на тему мира книг – предмета, как они сами чувствовали, возвышенного; первых двух жен бросил он сам, а не они его, и банкротом он до сих пор не стал, хотя за многие годы его предприятие претерпело разные запутанные реорганизации, которые скорее всего не выдержала бы нервная система его кредиторов, попытайся они привлечь его к суду, чего ни разу не случилось.

Джордж очень увлеченно обучал Джейн работе с писателями. В отличие от сеансов домашнего красноречия, обращенного к его жене Тилли, инструктаж с Джейн он проводил в своем кабинете скрытно, так как в глубине души почти верил, что авторы слишком коварны и вполне могут невидимками неотлучно обитать под стульями в редакции.

– Видите ли, Джейн, – признался Джордж, – эта моя тактика – неотъемлемая часть нашей профессии. Все издатели так поступают. И крупные тоже, у них это получается автоматически. В крупных издательствах это дело хорошо поставлено, они могут себе это позволить, только в отличие от меня не могут позволить себе в этом признаться – опасаются за свой престиж. Мне пришлось самому придумывать все ходы и создавать четкую концепцию работы с авторами. Издатель всегда имеет дело со своенравным живым сырьем.

Джордж перешел в угол и отдернул занавеску, прикрывавшую вешалку. Оглядел угол за занавеской, снова задернул ее и продолжал:

– Смотрите на авторов как на сырье, Джейн, если собираетесь и дальше работать в мире книг.

Джейн приняла это к сведению. Теперь ей предстояло обработать Николаса Фаррингдона. Джордж предупредил ее, что с этим Николасом он идет на огромный риск. По оценке Джейн, Николасу было чуть за тридцать. Он был известен в своем кругу как поэт небольшого дарования и анархист не слишком твердых убеждений, но даже этого Джейн поначалу не знала. Он принес Джорджу пачку зачитанных листков машинописного текста, кое-как засунутых в коричневую папку. Все это было озаглавлено: «Святая суббота. Из записных книжек».

Николас Фаррингдон во многих отношениях отличался от авторов, с которыми Джейн уже приходилось иметь дело. Он отличался, пока еще неявно, тем, что знал: его обрабатывают. Джейн обнаружила, что он самонадеяннее и нетерпеливее других авторов-интеллектуалов. Еще она отметила, что он привлекательнее.

До этого Джейн довольно успешно обработала высокоинтеллектуального автора книги «Символизм Луизы Мэй Олкотт [11]» которую Джордж сейчас так выгодно и быстро сбывал в определенных кругах, поскольку в ней широко освещалась тема лесбиянства. Джейн довольно успешно поработала и с Руди Битешем, румыном, зачастившим теперь к ней в Клуб.

Николас доставил слишком много тревоги Джорджу, который разрывался между желанием издать непонятную для него книгу и страхом, что она не пойдет. Джордж поручил молодого человека Джейн для обработки, а сам жаловался по ночам Тилли, что он в руках у писателя – ленивого, безответственного, упрямого и хитрого.

В свое время Джейн пришла в голову блестящая идея – начинать общение с очередным автором с вопроса: «В чем вы видите raison d'être [12]?» Это всегда действовало безотказно. Она попробовала задать этот вопрос Николасу Фаррингдону, когда он однажды зашел в издательство узнать о судьбе своей рукописи, а Джордж в этот момент был «на деловой встрече» – проще говоря, прятался за дверью у себя в кабинете.

– В чем вы видите raison d'être, мистер Фаррингдон?

Нахмурившись, он скользнул по ней рассеянным взглядом, словно перед ним была говорящая машина, в которой что-то сломалось.

Затем у Джейн возникла блестящая идея пригласить его поужинать в Клубе принцессы Тэкской. Он принял это приглашение с подчеркнутой сдержанностью, явно только ради своей книги. Его сочинение уже было отвергнуто десятком издательств, как и большинство поступавших к Джорджу рукописей.

Появление в Клубе Николаса Фаррингдона возвысило Джейн в глазах девушек. Джейн не ожидала, что он будет на все так живо реагировать. Потягивая из чашечки растворимый кофе, он сидел в гостиной в компании Джейн, Селины, маленькой темноволосой Джуди Редвуд и Энн и поглядывал кругом с чуть заметной довольной улыбкой. Джейн сама подобрала на этот вечер компанию, повинуясь природному чутью сводни, и, когда осознала, насколько эксперимент удался, отчасти огорчилась, а отчасти поздравила себя с удачей, потому что раньше по разноречивым сведениям трудно было судить, не предпочитает ли Николас мужчин, а теперь Джейн поняла, что, по крайней мере, женщинами он не пренебрегает. Селина сидела развалясь в глубоком кресле, вытянув наискосок длинные красивые ноги, словно подчеркивая, что она единственная из всех присутствующих женщин может позволить себе сидеть развалясь. В небрежности ее позы была королевская величавость. Она не скрываясь оценивающе рассматривала Николаса, пока он скользил взглядом по гостиной от одной группы болтающих девушек к другой. Дверь на террасу была распахнута в прохладный сумрак вечера, из общего зала через террасу донесся голос Джоанны:

Подумал я о юном Чаттертоне,

Что в славе кинул нас на полпути, –

Как дивно было на зеленом склоне

Ему за плугом с песнею идти!

Нас только дух наш может вознести.

Любой поэт, начавши с развлеченья,

В конце влачит ярмо тоски и помраченья [13].

– Почитала бы она «Гибель Германии», – сказала Джуди Редвуд. – Она великолепно читает Хопкинса.

– Не забывайте, что на Чаттертоне должно быть ударение, а потом идет небольшая пауза, – слышался голос Джоанны.

Ученица Джоанны читала:

Подумал я о юном Чаттертоне…

* * *

Суета возле узкого окна продолжалась до конца дня. Джейн занималась умственной деятельностью под отзвуки голосов, доносившихся через площадку. Уже вернулись две отсутствовавшие обитательницы верхнего этажа, уезжавшие на воскресенье домой, – Дороти Маркэм, малообеспеченная племянница леди Джулии Маркэм, председательницы комитета правления Клуба, и Нэнси Риддл, дочь священника. Как и многие девушки в Клубе, Нэнси старалась преодолеть свой мидлендский акцент и брала уроки у Джоанны.

Сидя у себя в комнате, Джейн слышала, как увенчалась успехом попытка Дороти Маркэм вылезти в окно. Объем бедер у Дороти был тридцать шесть с половиной дюймов, объем бюста – только тридцать один, но это обстоятельство нисколько ее не обескураживало, потому что она собиралась замуж за одного из троих молодых людей, принадлежавших к обширному кругу ее общения, которых как раз тянуло на мальчишеские фигуры, и, хотя она не имела о подобных вещах такого ясного представления, как ее тетушка, Дороти не сомневалась, что ее безгрудая, безбедрая фигура всегда будет привлекать молодых людей определенного типа, для которых это именно то, что надо. Дороти могла в любое время дня и ночи без умолку нести всякую юную белиберду; казалось – и не без оснований, – что ее мысли в промежутках между болтовней, едой и сном укладываются в краткие формулы вроде: «Обед – гадость!», «Свадьба – чудо!», «Он ее просто изнасиловал, обалдеть можно!», «Фильм – жуть!», «Так хорошо, что аж противно!»

Ее голос доносился из уборной, не давая Джейн сосредоточиться:

– Черт, я вся в саже, просто жуть!

Не постучав, она приоткрыла дверь в комнату Джейн и просунула голову внутрь:

– У тебя мыльце есть?

Через несколько месяцев она, просунув голову в комнату Джейн, объявит:

– В общем, залетела я. Привалило счастье. Вот жуть! Придешь на свадьбу?

Когда у Джейн просили попользоваться ее мылом, она говорила:

– Ты мне пятнадцать шиллингов до пятницы не одолжишь?

Это было крайнее средство, к которому она прибегала, чтобы ей не мешали заниматься умственной деятельностью.

Судя по шуму, Нэнси Риддл застряла в проеме окна. У Нэнси началась истерика. Наконец ее вызволили, и она успокоилась, о чем свидетельствовало постепенное вытеснение мидлендских гласных в обрывках фраз, доносившихся из уборной, правильными английскими.

Джейн продолжала работать, про себя называя то, чем она занималась, «разведка боем». От девушек из дортуара весь Клуб перенял язык военных летчиков, и это было одно из любимых выражений.

Рукопись Николаса, с которой предстояло как следует повозиться, была на время отложена в сторону. Джейн, в сущности, еще не уловила, о чем эта книга, и поэтому затруднялась определить, какой раздел в ней наиболее важен, с тем чтобы выразить сомнение в его достоинствах, но она уже придумала вопрос, с которого Джордж сможет начать: «А вам не кажется, что эта часть в какой-то степени вторична?» Это была блестящая идея.

Рукопись Джейн отложила. И занялась важной работой, которую выполняла в свободное время за соответствующую плату. Это была та область жизни Джейн, в которой ей приходилось терпеть Руди Битеша; на данном этапе он вызывал в ней отвращение своей отталкивающей внешностью. И кроме всего прочего, он был для нее слишком стар. Когда у Джейн бывало плохое настроение, она считала необходимым напоминать себе, что ей всего двадцать два, это ее утешало. Джейн просмотрела составленный Руди Битешем список знаменитых авторов с указанием их адресов, проверяя, кому еще не писала писем. Она взяла лист бумаги, вывела на нем адpec своей двоюродной бабушки, живущей в деревне, и поставила дату. Потом принялась писать:

«Уважаемый мистер Хемингуэй!

Обращаясь к Вам с письмом, я не сомневаюсь, что Ваш издатель Вам его передаст».

Такое вступление было, по словам Руди, необходимо: нередко издатели получали от авторов указание просматривать адресованные им письма и выбрасывать те, что не представляют делового интереса; а такое вступление, когда письмо попадет в руки к издателям, «может тронуть их сердце». Дальнейшее содержание письма целиком предоставлялось усмотрению Джейн. Она подождала, пока у нее не забрезжила очередная блестящая идея, и продолжала:

«Я знаю, Вы получаете множество восторженных писем, и поэтому я долго не решалась занять место в Вашем почтовом ящике своим письмом. Но, выйдя из тюрьмы, где я пробыла два года и четыре месяца, я поняла, как важно для меня сказать Вам, что значили для меня Ваши книги все это время. Меня почти никто не навещал. Те немногие свободные часы, что полагались мне в неделю, я проводила в библиотеке. Она, увы, не отапливалась, но, читая, я не замечала холода. Ни одна книга не сравнится с Вашим романом «По ком звонит колокол», он вселил в меня мужество, необходимое, чтобы выстоять в этой жизни и чтобы строить новую жизнь после освобождения. Вы вернули мне веру в себя.

Я просто хочу, чтобы Вы знали об этом. Спасибо Вам.

С уважением (мисс) Дж. Райт

P. S. Только не подумайте, что я прошу денег. Уверяю Вас, если бы Вы послали мне деньги, я бы сразу Вам их вернула».

Если письмо дойдет, можно было рассчитывать на ответ, написанный от руки. На письма из тюрьмы или из сумасшедшего дома авторы чаще отвечали собственноручно, чем на любые другие; надо было только, как говорил Руди, выбрать автора, «имеющего сердце». Авторы, не имеющие сердца, вообще редко отвечали на письма, в лучшем случае расщедривались на ответ, отпечатанный на машинке. За письмо, отпечатанное на машинке, с подписью автора, Руди платил два шиллинга – если автограф редкий; если же автограф встречался повсюду, а письмо было простой отпиской, Руди не платил ничего. За ответ, написанный автором от руки, Руди платил по пять шиллингов за первую страницу и по шиллингу за остальные. Поэтому Джейн использовала всю свою изобретательность, чтобы составлять такие письма, которые с наибольшей вероятностью, побудили бы получателя написать ответ собственноручно.

Стоимость писчей бумаги и почтовые расходы Руди возмещал. Он уверял Джейн, что ответы писателей коллекционирует «просто так, для души». Джейн видела его коллекцию. Но она предполагала, что письма он собирает с дальним прицелом – их стоимость год от года возрастала.

– Когда я пишу сам, выходит фальшиво. Интересных ответов я не получаю. И мне не написать по-английски, как настоящая англичанка, кстати сказать.

Джейн могла бы собрать собственную коллекцию, если бы сейчас не так остро нуждалась в деньгах и могла позволить себе откладывать ответы впрок.

– Никогда не проси у писателей денег, – предупреждал ее Руди. – О деньгах вообще не упоминай. Получение денег обманным путем – уголовное преступление.

Тем не менее Джейн осенило приписать на всякий случай постскриптум.

Первое время Джейн боялась: а вдруг выяснится, кто пишет письма, и у нее будут неприятности. Но Руди ее успокоил:

– Скажешь, что пошутила. Это не преступление. Кто станет проверять? Думаешь, Бернард Шоу напишет твоей двоюродной бабушке и спросит, кто ты такая? Бернард Шоу – это Имя!

Бернард Шоу как раз крайне разочаровал Джейн. Он прислал открытку с текстом, отпечатанным на машинке:

«Благодарю Вас за высокую оценку моих произведений. Поскольку они, как Вы пишете, принесли Вам утешение в несчастье, думаю, мне нет необходимости еще что-то прибавлять к ним от себя. Если деньги, как Вы пишете, Вам не нужны, я не стану навязывать Вам свою собственноручную подпись, имеющую некоторую стоимость в денежном выражении. Дж. Б. Ш.».

Инициалы тоже были отпечатаны на машинке.

С каждым письмом Джейн набиралась опыта. На письмо, сочиненное ею от лица незаконнорожденной, пришел полный сочувствия ответ Дафны дю Морье, за который Руди заплатил по тарифу. Некоторые авторы лучше всего реагировали на ученое слово «подтекст». Как-то Джейн пришла блестящая идея написать в лондонский «Атенеум» Генри Джеймсу.

– Ты поступила глупо, потому что Джеймс умер, кстати сказать, – заметил на это Руди.

– Хочешь письмо от автора по имени Николас Фаррингдон? – спросила Джейн.

– Нет, знаю я этого Николаса Фаррингдона, он ничего из себя не представляет и вряд ли сделает себе имя. Что он написал?

– Книгу под названием «Святая суббота. Из записных книжек».

– Что-нибудь религиозное?

– Вообще-то он называет это политической философией. Там просто наблюдения и размышления.

– От названия разит религиозностью. В конце концов из этого Николаса выйдет католический мракобес, верный слуга Папы. Я это еще до войны предсказывал.

– Он очень привлекательный молодой человек.

Руди был ей отвратителен. В его наружности приятного было мало. Джейн написала на конверте адрес Эрнеста Хемингуэя и, наклеив марку, отметила его имя в списке «птичкой» и поставила рядом дату. Голоса в умывальной стихли. Приемник Энн мурлыкал:

В гостинице «Ритц» обедали ангелы,

На площади Беркли свистал соловей.

Было двадцать минут седьмого. До ужина оставалось время еще на одно письмо. Джейн еще раз просмотрела список.

«Уважаемый мистер Моэм!

Пишу Вам на адрес Вашего клуба…»

Джейн помедлила. Она положила в рот кусочек шоколадки, чтобы поддержать свою умственную деятельность до ужина. Письмо из тюрьмы Моэма вряд ли заинтересует. Руди говорил, он цинично относится к человеческой природе. Тут ее осенило: ведь когда-то Моэм был врачом. Пожалуй, имеет смысл написать ему письмо из санатория… Она два года и четыре месяца проболела туберкулезом... В конце концов, это заболевание никак не связано с несовершенством человеческой природы и уж во всяком случае не дает повода для цинизма. Джейн пожалела, что съела кусочек шоколадки, и убрала начатую плитку в буфет, подальше, как будто прятала ее от ребенка. В подтверждение того, что она поступила правильно и что к шоколаду ей не следовало даже притрагиваться, из комнаты Энн послышался голос Селины. Энн выключила радио, и они разговаривали. Селина, наверное, растянулась на кровати у Энн в своей обычной томной манере. Стало ясно, что это именно так, когда Селина медленно и торжественно начала повторять Две Заповеди.

Две Заповеди были просто упражнением, рекомендованным руководительницей Курса Душевного Равновесия, – Селина проходила его заочно, двенадцать уроков за пять гиней. Курс Душевного Равновесия основывался на самовнушении и включал в себя ежеутреннее и ежевечернее повторение двух заповедей для поддержания душевного равновесия в работающей женщине:

«Полное самообладание, спокойствие и невозмутимость, как внешняя, так и внутренняя, сдержанность и еще раз сдержанность, независимо от общества, которое вас окружает. Элегантное платье, безупречный внешний вид и изысканные манеры помогут вам обрести чувство уверенности в собственных силах».

Даже Дороти Маркэм каждое утро в восемь тридцать и каждый вечер в шесть пятьдесят на минуту прерывала свою трескотню из уважения к Селининым Заповедям. Весь верхний этаж относился к ним с уважением. Ведь за них было заплачено пять гиней. Четвертый и третий этажи никакого интереса не проявляли. Зато обитательницы дортуара прокрадывались вверх по лестнице и подслушивали, не веря своим ушам и в диком восторге ловя каждое слово, чтобы потом смешить своих друзей из ВВС, как они выражались, до чертиков. Впрочем, те же девушки из дортуара завидовали Селине, сознавая в глубине души, что им никогда не сравняться с Селиной по части внешности.

Заповеди прозвучали как раз когда Джейн убрала подальше плитку шоколада. Джейн вернулась к письму. У нее туберкулез. Она надрывно кашлянула и оглядела комнату. Умывальник, кровать, шифоньер, буфет, стол с лампой, два стула – плетеный и простой деревянный, книжный шкаф, газовая плитка и счетчик с прорезью для монет, отсчитывающий шиллинги за пользование газом. Джейн почувствовала себя совсем как в комнате туберкулезного санатория.

– Еще раз, и последний, – раздался этажом ниже голос Джоанны.

У нее в это время был урок с Нэнси Риддл, которой сейчас очень хорошо удавалось правильное произношение гласных.

– И еще раз, – сказала Джоанна. – У нас осталось время до ужина. Я прочитаю первую строфу, а ты продолжишь.

Яблоки осенью, на чердаке, складывают рядами;

Сквозь крышу светит луна – они под ее лучами

Приобретают оттенок морских глубин и ночами,

Сами подобье лун, светятся в темноте [14].

ГЛАВА 4

Был июль сорок пятого года, три недели оставалось до всеобщих выборов.

Сложенные рядами, в тени замшелых стропил,

В тиши уснувшего дома, по воле волшебных сил

Они вбирают в себя серебро полночных светил –

Лучисто-зеленые яблоки из сновидений [15].

– Почитала бы она «Гибель Германии».

– А мне больше нравятся «Яблоки при луне».

Теперь пора рассказать о Николасе Фаррингдоне в его тридцать три года. Говорили, что он анархист. Никто в Клубе всерьез это не принимал: Николас производил впечатление вполне нормального человека, то есть был довольно беспутным малым, как и подобает не оправдавшему ожиданий родителей отпрыску хорошей английской семьи. И неудивительно, что его братья – два бухгалтера и зубной врач – говорили о нем после того, как в середине тридцатых он бросил Кембридж: «Николас у нас шалопай».

За информацией о нем Джейн Райт обратилась к Руди Битешу, знававшему Николаса в тридцатые годы.

– Не стоит тратить на него время, – отвечал Руди. – У него в голове каша, кстати сказать, я его отлично знаю, он мой приятель.

Из разговора с Битешем Джейн выяснила, что до войны Николас никак не мог выбрать, где ему жить – в Англии или во Франции – и кого предпочесть – мужчин или женщин, поскольку он попеременно страстно увлекался то теми, то другими. Он также не мог сделать выбор между самоубийством и не менее решительным образом действий, известным как синдром отца Д'Арси. Руди объяснил, что это имя философа-иезуита, имевшего монополию на обращение английских интеллектуалов. Вплоть до начала войны Николас, по словам Руди, был пацифистом, а затем поступил в армию.

– Как-то я встретил его на Пиккадилли, – продолжал Руди, – он был в военной форме; и сказал мне, что война принесла ему умиротворение. Потом с помощью психоаналитика он обманным путем уволился из армии, а теперь работает в разведке. Анархисты от него отказались, но сам он называет себя анархистом, кстати сказать.

Отрывочные сведения о Николасе Фаррингдоне, которые Джейн получила от Руди, не только не настроили ее против Николаса, но, наоборот, придали ему неотразимый героический ореол, и через Джейн это отношение передалось всем девушкам с верхнего этажа.

– Он, наверное, гений, – сказала Нэнси Риддл.

У Николаса была привычка говорить об отдаленном будущем: «Когда я прославлюсь…» – с той же бодрой иронией, с какой кондуктор автобуса номер семьдесят три предварял свой комментарий к британским законам: «Когда я стану премьер-министром…»

Джейн показала Руди рукопись «Святой субботы», названной так, потому что Николас в качестве эпиграфа взял цитату из Библии: «Суббота для человека, а не человек для субботы».

– Джордж, видно, с ума сошел – такое печатать, – сказал Руди, прежде чем вернуть рукопись Джейн.

Они сидели в общем зале; в противоположном углу, у высокого окна, одна из девушек со всем блеском, на какой была способна, играла на рояле гаммы. Звонкие переливы рояля, плывшие в некотором отдалении, смешивались со звуками воскресного утра за окном, не заглушая голос Руди, читавшего вслух со своим иностранным акцентом отрывки из книги Николаса и что-то доказывавшего Джейн. При этом у него был вид торговца мануфактурой, который, убеждая покупателя приобрести первосортный товар, сначала демонстрирует образцы низкого качества, щупает ткань, приглашая удостовериться в ее недостатках, пожимает плечами и отбрасывает ее в сторону. Джейн считала, что Руди прав в своих суждениях о рукописи, но интересовали ее в основном отблески индивидуальности Николаса Фаррингдона, которые она улавливала в беглых замечаниях Руди. Николас был единственным приличным человеком из всех известных ей интеллектуалов.

– Это ни хорошо ни плохо, – сказал Руди, качнув головой вправо и влево. – Это посредственно. Насколько помню, он написал это в тридцать восьмом году, он спал тогда с веснушчатым существом женского пола; она была анархистка и пацифистка. Вот послушай, кстати сказать…

Он стал читать вслух:

– «X пишет историю анархистского движения. У анархизма, собственно говоря, нет истории в том смысле, который имеет в виду X, т. е. в смысле непрерывности и развития. Это стихийное движение, возникающее в определенное время при определенных обстоятельствах. История анархизма лишена черт истории политического течения. Скорее ее можно уподобить истории сердцебиения. Изучая его, можно делать открытия, можно сравнивать влияние на него различных условий, но по сути своей это всегда одно и то же».

Джейн думала о веснушчатой девице, с которой спал тогда Николас, и представляла себе, как они брали с собой в постель «Святую субботу».

– А куда она делась – та девушка? – спросила Джейн.

– Все вроде бы правильно, – сказал Руди, имея в виду прочитанный отрывок, – но тут нет никакого потрясающего откровения, чтобы он, будто великий мыслитель, записывал это, да еще выделял в самостоятельный абзац, кстати сказать. Он пишет pensées [16], потому что ему лень писать эссе. Вот послушай…

Джейн сказала:

– А куда делась девушка?

– Она угодила в тюрьму – за пацифизм, кажется. Не знаю. На месте Джорджа я бы с этой книжкой не связывался. Вот послушай… «Стоит коммунисту нахмуриться – он становится фашистом; стоит фашисту улыбнуться – и готов коммунист». Каково? – сказал Руди.

– По-моему, очень глубокая мысль, – ответила Джейн: это было единственное, что она запомнила из всей книги.

– Потому он и вставил эту мысль – он считает, что его книжонка обязательно должна иметь читателя, вот он и вписывает маленький такой афоризмик, очень мудрый, который понравится девушке вроде тебя, кстати сказать. Здесь же нет никакого смысла, ну где тут смысл?

Последние слова Руди прозвучали громче, чем он ожидал, потому что девушка за роялем уже перестала играть и отдыхала.

– Не стоит так волноваться, – громко сказала Джейн.

Девушка за роялем начала новую серию звонкожурчащих гамм.

– Перейдем в гостиную, – предложил Руди.

– Нет, там сегодня с утра много народу, – ответила Джейн. – Там спокойно не поговоришь.

Ей совсем не хотелось показывать Руди всему Клубу.

Вверх-вниз перебегали гаммы. Из раскрытого окна сверху послышался голос Джоанны, дающей урок мисс Харпер, поварихе, в течение того получаса, когда воскресный окорок еще рано сажать в духовку.

– Вот послушайте:

Ах! Подсолнух! Что за жребий –

Мерить солнца шаг дневной

И грустить о знойном небе

Над блаженною страной [17].

– Теперь вы, – сказала Джоанна. – Четвертую строку, пожалуйста, в замедленном темпе. Думайте при этом о блаженной стране.

Ах! Подсолнух!…

Девушки из дортуара, рассыпавшись по террасе перед гостиной, щебетали, как стайка птиц. Гаммы легко сбегали одна за другой.

– Вот послушай, – сказал Руди. – «Надо, чтобы каждый помнил, как далеко и с каким душераздирающим шумом мир отпал от благодати – настолько, что он вынужден назначать для собственной охраны политиков; настолько, что его эмоции, будь то утреннее умиротворение или ночные страхи…» Ты заметила, – сказал Руди, – как он выражается? Он говорит: мир отпал от благодати. Вот почему он не анархист, кстати сказать. Они его прогнали, раз он болтает, как сын папы. Это же какую кашу надо иметь в голове, чтобы называть себя анархистом; анархисты не разглагольствуют о первородном грехе и тому подобное; они признают только антиобщественные устремления, безнравственное поведение и тому подобное. А нашего Ника Фаррингдона заносит совсем в другую сторону, кстати сказать.

– Ты зовешь его Ником? – спросила Джейн.

– Иногда в пивнушках – в «Пшеничном снопе» или в «Химере» и тому подобное – он был тогда Ником. Хотя один уличный торговец величал его мистером Фаррингдоном. Николас ему говорил: «Пойми ты, меня же не Мистером крестили», а тот опять за свое; этот парень был его дружком, кстати сказать.

– И еще раз, – звучал голос Джоанны.

Ах! Подсолнух! Что за жребий…

– Вот послушай, – продолжал Руди. – «Однако надо сформулировать суть наших устремлений. Нам не нужно правительство. Нам не нужна палата общин. Парламент должен быть распущен навсегда. В нашем движении к совершенному анархистскому обществу нам достаточно великих, но безвластных общественных институтов; нам достаточно монархии, обеспечивающей даровое получение и передачу по наследству титула – высокого положения и привилегий без власти; церквей, удовлетворяющих духовные потребности людей; палаты лордов – для дебатов и рекомендаций; университетов – для консультаций. Нам не нужны институты власти. Практические вопросы могли бы решаться обществом на местном уровне – через муниципалитеты больших и малых городов и деревень. Международные дела велись бы различными представителями на непрофессиональной основе. Нам не нужны профессиональные политики, рвущиеся к власти. Бакалейщик, врач, повар должны служить своей стране в пределах определенного срока, как присяжные в суде. Управлять нами может только общая воля человеческих сердец. Изжила себя власть, а не безвластные институты, как нас пытаются убедить». Я задам тебе вопрос, – сказал Руди, – простой вопрос. Он хочет монархии, он хочет анархии. Чего же он хочет? Это во всей истории вещи несовместимые. Ответ прост: у него в голове каша.

– А сколько лет было тому уличному торговцу? – спросила Джейн.

– И еще раз, – донесся из окна сверху голос Джоанны.

Дороти Маркэм стояла с девушками на залитой солнцем террасе. Она рассказывала очередную небылицу:

– …Один-единственный раз меня сбросила лошадь – я так шмякнулась, что искры из глаз.

– Каким местом ты упала?

– А ты как думаешь?

Девушка за роялем перестала играть и с сосредоточенным видом складывала ноты.

– Я пошел, – сказал Руди, взглянув на часы. – У меня деловая встреча в баре.

Он встал и еще раз, прежде чем вернуть рукопись, полистал страницы машинописного текста. Затем произнес печально:

– Николас мой приятель, но, к сожалению, должен заметить, мыслитель он никудышный, кстати сказать. Вот пожалуйста, послушай: «Есть доля истины в распространенном представлении об анархисте как о диком человеке с самодельной бомбой в кармане. В наше время этой бомбой, произведенной в подпольной мастерской воображения, может на деле стать только одно: насмешка».

Джейн сказала:

– Слово «только» тут не звучит, лучше написать «лишь». Я это исправлю, Руди.

* * *

Таков портрет великомученика в юности, представший перед Джейн в воскресное утро между двумя перемириями в сорок пятом году, в дни всеобщей бедности. Джейн, которой суждено было впоследствии исказить этот портрет самым причудливым образом, тогда просто чувствовала, что, общаясь с Николасом, она соприкасается с чем-то необычным, интеллектуальным и богемным. Пренебрежительное отношение к нему Руди рикошетом отскакивало в ее глазах на самого Руди. Джейн чувствовала, что слишком много знает о Руди, чтобы его уважать, и была изумлена, выяснив, что между ним и Николасом в самом деле существовало что-то вроде Дружбы, тянущейся из прошлого.

Тем временем Николас произвел некоторое впечатление на девушек со скромными средствами, а они – на него. Тогда он еще не спал с Селиной теплыми летними ночами на крыше, куда он вылезал с чердака соседней гостиницы, занятой американцами, а она – через узкое окно, и ему не довелось еще стать свидетелем невероятного жестокосердия, которое заставило его невольно сделать непривычный жест – перекреститься. Тогда Николас еще был сотрудником ведомства, являвшегося левой рукой Министерства иностранных дел, чья правая рука не знала, что делает левая. Оно работало на разведку. После высадки десанта в Нормандии Николаса несколько раз посылали с заданием во Францию. Теперь у его подразделения почти не осталось работы, и оно свертывало свою деятельность. Этот процесс был сопряжен с разными трудностями, с перемещением бумаг и людей из конторы в контору, особенно много перемещений производилось между британским и американским отделениями разведки в Лондоне. У Николаса была кое-как обставленная однокомнатная квартира в Фулеме. Все это ему наскучило.

* * *

– Руди, у меня новость, – сказала Джейн.

– Подожди минуточку, не вешай трубку, ко мне покупатель.

– Ну так я перезвоню попозже. Я тороплюсь. Я только хотела тебе сказать, что погиб Николас Фаррингдон. Помнишь, он так и не опубликовал свою книгу – отдал рукопись тебе. Теперь она, возможно, что-нибудь стоит, и я подумала…

– Ник погиб? Будь добра, не вешай трубку, Джейн. Тут покупатель пришел за книжкой. Не вешай трубку.

– Я позвоню попозже.

* * *

Потом Николас пришел в Клуб поужинать.

Подумал я о юном Чаттертоне,

Что в славе кинул нас на полпути…

– Что это?

– Это Джоанна Чайлд дает уроки декламации, вам надо с ней познакомиться.

Щебет в разных концах гостиной, своеобразный голос Джоанны, обаяние бедности и молодости этих девушек в гостиной, оклеенной коричневыми обоями, Селина, свернувшаяся в кресле как роскошное длинное боа, – все это вдруг откуда ни возьмись потоком обрушилось на Николаса. После длившейся месяцами скуки он упивался новыми впечатлениями, хотя в другое время, возможно, ему бы и здесь стало скучно.

Через несколько дней он взял Джейн с собой на вечеринку, чтобы она познакомилась с интересовавшими ее людьми – с молодыми поэтами мужского пола в вельветовых брюках и молодыми поэтами женского пола с волосами до талии или, по крайней мере, с особами женского пола, которые перепечатывают стихи на машинке и спят с поэтами, что в сущности одно и то же. Николас пригласил Джейн поужинать к Берторелли, потом взял ее с собой на чтение стихов, происходившее в снятом специально для этого помещении на Фулем-роуд, откуда отправился с ней на вечеринку, прихватив еще несколько человек, присутствовавших на чтении. Один из поэтов, о котором все были очень высокого мнения, нашел себе работу в «Ассошиэйтед ньюс» на Флит-стрит; в честь этого он купил себе пару роскошных перчаток из свиной кожи и теперь с гордостью всем их показывал. На поэтическом сборище царила атмосфера сопротивления всему миру. Поэты, по-видимому, понимали друг друга, повинуясь некоему инстинкту, словно между ними существовала тайная договоренность, – поэт с перчатками наверняка не стал бы так откровенно хвастаться своими поэтическими перчатками и ждать, что его так же хорошо поймут на Флит-стрит или где бы то ни было еще.

Из присутствующих мужчин некоторые были демобилизованы из нестроевых частей. Некоторые – непригодны к военной службе по очевидным причинам – тик лицевых мускулов, слабое зрение или хромота. Кто-то еще носил военную форму. Николас уволился из армии через месяц после высадки в Дюнкерке, в которой не участвовал из-за ранения большого пальца руки; из армии его уволили по причине легкого нервного расстройства, перенесенного в течение месяца после Дюнкерка.

На сборище поэтов Николас держался особняком, но, хотя он весьма сдержанно здоровался со своими знакомыми, чувствовалось, он хочет, чтобы Джейн получила здесь полное удовольствие. На самом деле он хотел, чтобы она снова пригласила его в Клуб, – эта догадка осенила ее к концу вечера.

Поэты читали каждый по два стихотворения, им аплодировали. Кому-то из них в дальнейшем суждено было сойти с поэтического горизонта, кануть в дебри пивных Сохо и затеряться в обычной кутерьме окололитературной жизни. Некоторые, одаренные многими талантами, со временем не выдерживали, бросали поэзию и уходили в рекламное или издательское дело, отчаянно ненавидя литераторов. Другие, добившись успеха, как это ни парадоксально, не всегда продолжали писать стихи или писали не только стихи.

Один из этих молодых поэтов, Эрнст Клеймор, в шестидесятые годы стал подпольным биржевым маклером, по будням крутился в Сити, а три воскресенья в месяц проводил в своей загородной резиденции – в доме из четырнадцати комнат, где, игнорируя жену, уединившись в кабинете, писал «Мысли», – и раз в месяц удалялся на воскресенье в монастырь. В те же шестидесятые Эрнст Клеймор читал в постели перед сном по книжке в неделю и время от времени посылал в редакции отзывы на книжные рецензии: «Сэр, возможно, я тупой, но я прочитал Вашу рецензию на…»; позднее он опубликовал три небольшие философские книжки, очень доходчиво написанные; а в тот вечер, летом сорок пятого, Клеймор, темноглазый молодой поэт, только что прочитал хриплым сильным голосом второе стихотворение:

В ночь голубого мятежа путь голубиный мой

Я от могил любви пробил в приют мой,

В лоно, что жаждало принять восставший мой… [18]

Он принадлежал к космической школе поэтов. По его поведению и внешности Джейн определила, что он не гомик, и никак не могла решить, завязать ли с ним знакомство на будущее или продолжать держаться Николаса. Ей удалось совместить и то и другое: Николас привел этого смуглого хриплоголосого поэта, этого будущего биржевого маклера, на состоявшуюся после чтений вечеринку, где Джейн смогла условиться с ним о встрече, прежде чем Николас отвел ее в сторону и продолжил расспросы о таинственной жизни Клуба принцессы Тэкской.

– Это просто пансион для девушек, – сказала Джейн, – и больше ничего.

Пиво подавалось в банках из-под варенья – пижонство высшей марки, поскольку банки из-под варенья были тогда гораздо большим дефицитом, чем стаканы и кружки. Вечеринка происходила в Хампстеде. Было людно и душно. Хозяева, по словам Николаса, были прокоммунистически настроенные интеллектуалы. Николас провел Джейн наверх в спальню, где они сели на край незастеленной кровати и стали смотреть – он с философской усталостью, она с восторгом новообращенной представительницы богемы – на голые доски пола. Хозяева дома, сказал Николас, явно прокоммунистически настроенные интеллектуалы, о чем можно судить по батарее пузырьков с лекарствами от диспепсии на полочке в ванной. Он пообещал показать ей эти лекарства перед тем, как они спустятся вниз к остальным гостям. Хозяева, по словам Николаса, понятия не имели о том, что у них в доме гости.

– Расскажи мне о Селине, – попросил Николас.

Темные волосы Джейн были заколоты на затылке. У нее было широкое лицо. Привлекательной в ней была только молодость и та бесконечная душевная неопытность, которой она в себе не сознавала. Сейчас она забыла, что в ее обязанности входит деморализовать Николаса как литератора, и, вопреки долгу, отнеслась к нему как к гению, которым он спустя неделю сам объявил себя в письме, подделанном ею по его просьбе от лица Чарлза Моргана [19]. Николас же решил доставить Джейн как можно больше удовольствия, только что не спать с ней, – у него было две цели: издать книгу и стать своим человеком в Клубе принцессы Тэкской вообще, а в частности сблизиться с Селиной.

– Расскажи мне еще о Селине.

Джейн ни тогда, ни позднее так и не поняла, что из первого посещения Клуба Николас вынес поэтический образ, который теперь дразнил его воображение и неотступно требовал от него новых подробностей, как сам Николас требовал их от Джейн. Она не знала, что его томят скука и недовольство устройством общества. Клуб принцессы Тэкской не казался ей миниатюрной моделью идеального общества, скорее наоборот. Прекрасная бездумная бедность золотого века не имела ничего общего с жизнью в плену у счетчика, которая для любой здравомыслящей девушки была всего лишь вынужденным неудобством в ожидании лучших времен.

Стройно-звучные напевы

Раз услышал я во сне,

Абиссинской нежной девы [20], –

вспомнил Николас голос, донесшийся до гостиной Клуба с дуновением вечерней прохлады. Николас попросил:

– Расскажи мне о девушке, которая дает уроки декламации.

– О Джоанне? Вы непременно должны с ней познакомиться.

– Расскажи, как в Клубе занимают друг у друга наряды.

Джейн обдумывала, что можно выторговать в обмен на интересующую его информацию. Внизу без них шла вечеринка. Дощатый пол у нее под ногами и стены в пятнах не обещали остаться в памяти свидетелями счастливых событий. Джейн сказала:

– Надо бы нам поговорить о Вашей книге. У нас с Джорджем есть по ней вопросы.

Николас сидел развалясь на незастеленной кровати и рассеянно думал о том, что надо бы составить какой-то план обороны от Джорджа. Его банка из-под варенья была уже пуста. Он произнес:

– Расскажи мне еще о Селине. Чем она занимается кроме того, что работает секретаршей у гомика?

Джейн не знала, насколько уже опьянела, и не могла заставить себя подняться, чтобы это проверить.

– Приходите в воскресенье в Клуб обедать.

По воскресеньям обед для гостей был на два с половиной шиллинга дороже; Джейн считала, что могла бы попасть с Николасом на другие вечеринки, где в узком кругу собираются современные поэты, но она подозревала, что он хочет пригласить Селину, и так оно и было; Джейн подумала, что он, наверное, захочет спать с Селиной, и, поскольку та уже спала с двумя мужчинами, Джейн не предвидела тут препятствий. Ей стало грустно при мысли, что весь его интерес к Клубу и даже смысл их сидения в этой унылой комнате сводился к его желанию спать с Селиной. Она спросила:

– Какие куски вы считаете самыми важными?

– Какие куски?

– В вашей книге, – сказала она. – Я имею в виду «Святую субботу». Джордж ищет гения. Этот гений, наверное, вы.

– Там все важно.

У Николаса тут же созрел план: подделать письмо от какой-нибудь потрясающей знаменитости, где будет сказано, что его книга – гениальное произведение. Не то чтобы он сам в какой-то степени в это верил; он не привык тратить себя на размышления о таких расплывчатых вещах, как гениальность. Но он всегда сразу определял, какое слово может ему пригодиться, и, поняв, куда клонит Джейн, тут же составил свой план.

– Повтори еще раз эти удивительные Заповеди, которые произносит Селина.

– Полное самообладание, спокойствие и невозмутимость, как внешняя, так и внутренняя, сдержанность и еще раз сдержанность, независимо от общества, которое вас окружает. Элегантное платье, безупречный… О Боже, – сказала Джейн, – как я устала выковыривать мясной фарш из картофельной запеканки, копаться вилкой в тарелке, отделять куски мяса от картошки. Вы не представляете себе, что это значит, когда надо есть, чтобы не умереть с голоду, и в то же время избегать жиров и углеводов.

Николас с нежностью ее поцеловал. Он почувствовал, что, в конце концов, и в Джейн, возможно, есть что-то привлекательное: ведь скрытая привлекательность чаще всего обнаруживается в бесцветном создании, когда у него невольно вырываются жалобы на судьбу.

Джейн сказала:

– Мой мозг нуждается в питании.

Николас пообещал достать для нее пару нейлоновых чулок у своего сослуживца-американца. Голые ноги Джейн были покрыты темными волосами. Николас дал ей шесть талонов на одежду из своей талонной книжки. Он предложил ей яйцо из пайка, который он получит на следующей неделе. Джейн сказала:

– Ваш мозг тоже нуждается в питании.

– Я завтракаю в американской столовой, – отвечал Николас. – Там дают яйца и апельсиновый сок.

Джейн согласилась принять яйцо. По норме полагалось одно яйцо на человека в неделю – начинался самый трудный период нормирования продуктов: теперь нужно было снабжать освобожденные страны. В комнате у Николаса была газовая горелка, на которой он готовил себе ужин, когда бывал дома и вспоминал о еде.

– Могу отдать тебе весь мой чай – я пью кофе. Мне его дают американцы, – сказал он.

Джейн ответила, что чай – это очень кстати. Чаю выдавали две унции в одну неделю и три – в другую, попеременно. Чай мог пригодиться для обмена. Джейн почувствовала, что в случае с Николасом ей придется принять сторону автора и как-нибудь провести Джорджа. Николас был настоящий художник, тонкая натура. А Джордж – всего-навсего издатель. Не мешало бы просветить Николаса насчет того, что придирки Джорджа к рукописи – это тактический прием.

– Пойдем вниз, – сказал Николас.

Дверь открылась, на пороге стоял Руди Битеш и смотрел на них. Руди всегда был трезвым.

– Руди! – воскликнула Джейн с необычайной радостью. Ей приятно было показать, что у нее здесь тоже есть знакомые. Значит, она тоже принадлежит к этому кругу.

– Так-так, – произнес Руди. – Как твои дела сейчас, Ник, кстати сказать?

Николас ответил, что временно обслуживает американцев.

Руди рассмеялся, как старый циник, и сказал, что сам тоже мог бы работать на американцев, если бы хотел сбыть свой товар.

– Какой товар? – спросил Николас.

– Свое честное стремление посвятить себя делу мира, – ответил Руди. – Пошли вниз, кстати сказать, и хватит об этом.

Спускаясь по лестнице, он спросил Николаса:

– Ты выпускаешь книгу у Тровиса-Мью? Мне Джейн говорила.

Джейн поспешно перебила его – пока он не успел проговориться, что читал рукопись:

– Это книга об анархизме.

Руди спросил Николаса:

– Ты все еще увлекаешься анархизмом, кстати сказать?

– Да, но не анархистами, кстати сказать, – ответил Николас.

* * *

– Как он погиб, кстати сказать? – спросил Руди.

– Говорят, мученической смертью, – ответила Джейн.

– На Гаити? Но как это произошло?

– Я знаю только то, что сообщают телеграфные агентства. По сведениям Рейтер, это местное восстание. «Ассошиэйтед ньюс» только что передали небольшое сообщение… Я подумала о рукописи «Святой субботы».

– Она у меня. Если он прославится из-за своей гибели, я найду ее. Как он погиб?…

– Не слышу тебя, в трубке трещит что-то…

– Как он погиб?… Каким образом?

– Она будет стоить немалых денег, Руди.

– Я найду ее. Телефон барахлит, кстати сказать. Ты меня слышишь? Как он погиб?…

– …хижина…

– Не слышу…

– …в долине…

– Говори громче.

– …в пальмовой роще… безлюдье… был базарный день, все ушли на рынок.

– Я найду ее. Для «Святой субботы» теперь, наверное, будет рынок. Они что, поклонялись ему, кстати сказать?

– Вроде бы он пытался искоренить местные верования. Они там выгоняют многих католических миссионеров.

– Не разберу ни слова. Я позвоню тебе вечером, Джейн. Надо будет встретиться.

ГЛАВА 5

В гостиную вошла Селина, ее высокая голубая шляпа с полями и туфли на высокой танкетке были данью французской моде, символизировавшей, как считалось, Сопротивление. Было воскресное утро, ближе к полудню. Селина только что чинно прогуливалась с Грегги по дорожкам Кенсингтонского парка.

Она сняла шляпу и положила на диван возле себя. Она сказала:

– Я пригласила на обед Феликса.

Феликс, он же полковник Дж. Феликс Добелл, был шефом отдела американской разведки, занимавшего верхний этаж соседней с Клубом гостиницы. Побывав в числе других приглашенных в Клубе на танцах, он остановил свой выбор на Селине.

Джейн сказала:

– А я к обеду жду Николаса Фаррингдона.

– Так он же приходил на этой неделе.

– И еще придет. Я с ним на вечеринке была.

– Вот и хорошо, – сказала Селина. – Он мне понравился.

Джейн сказала:

– Николас работает на американскую разведку. Он, наверное, знает твоего полковника.

Выяснилось, что мужчины незнакомы. Они сидели за столиком на четверых с девушками, и те как хозяйки обслуживали их, принося тарелки от окна раздачи. По воскресеньям обед был гораздо лучше, чем в другие дни. Когда одна из девушек поднималась, чтобы принести очередное блюдо, Феликс Добелл учтиво привставал с места и снова садился. Николас, пока его обслуживали, сидел развалясь, как англичанин, обладающий droits de seigneur [21].

Администраторша, высокая женщина с землистым лицом, как всегда одетая в серое, объявила, что во вторник «член парламента от консервативной партии проведет в Клубе предвыборную дискуссию».

Николас широко улыбнулся, и от этого его продолговатое смуглое лицо стало еще привлекательнее. Ему явно понравилась идея проведения дискуссии, и он сказал об этом полковнику, который любезно с ним согласился. Полковник явно был влюблен в весь Клуб целиком, Селина же стала центром и средоточием его влюбленности. Никто из мужчин, посещавших Клуб принцессы Тэкской, не оставался к нему равнодушным, и Николас тоже был увлечен, но, в отличие от других, в нем всколыхнулось его поэтическое чувство – до степени раздражения, потому что, с иронией наблюдая за течением собственных мыслей, он сознавал, что приписывает этой среде образ, недоступный ее пониманию.

Слышно было, как землисто-серая администраторша разговаривает с Грегги, сидящей с ней за одним столиком:

– Знаете, Грегги, я не могу быть в Клубе повсюду одновременно.

– Только это и скрашивает нашу жизнь, – сказала Джейн гостям.

– Очень оригинальная мысль, – заметил американский полковник, но это относилось к тому, что предложил Николас: они обсуждали политические взгляды девушек Клуба.

Николас предложил:

– Надо им сказать, чтобы они вообще не голосовали, то есть убедить их вообще не голосовать. Мы вполне обойдемся без правительства. Достаточно монархии, палаты лордов и…

Джейн сидела со скучающим видом, она несколько раз читала этот кусок в рукописи, она предпочитала обсуждать конкретных людей, это всегда доставляло ей гораздо большее удовольствие, чем разговор на отвлеченные темы, каким бы легким и оригинальным он ни был, хотя Джейн, со своими возвышенными устремлениями, никогда себе в этом не признавалась. Только достигнув вершины карьеры – став репортершей самого толстого женского журнала, – Джейн обрела свое истинное место в жизни, по-прежнему находясь в заблуждении относительно того, что она способна мыслить, хотя на самом деле просто делала вид, что обладает такой способностью. А сейчас она сидела за столом рядом с Николасом и мечтала, чтобы он перестал беседовать с полковником о пользе произнесения политических речей перед девушками и о различных способах морального разложения членов Клуба. Джейн чувствовала себя виноватой оттого, что ей скучно. Селина же спокойно рассмеялась, когда Николас произнес: «Мы могли бы обойтись без центрального правительства. От него плохо нам и, что еще хуже, от него плохо политикам…» Николас говорил серьезно – насколько позволял его насмешливый ум, – и его слова были явно очень серьезно восприняты полковником, который в ответ почему-то сказал:

– А моя жена Гарет – тоже член общества «Стражи нравственности» в нашем городе. Она проводит огромную работу.

Николас, напомнив себе о пользе полного самообладания, спокойствия и невозмутимости, решил отнестись к заявлению полковника как к разумной реплике.

– Кто такие «Стражи нравственности»? – поинтересовался Николас.

– Они выступают за идеалы чистоты в семейных отношениях. Они бдительно проверяют все печатные материалы. Многие семьи в нашем городе не станут держать дома книги без штампа «Стражей».

Теперь Николас разобрался, в чем дело: полковник решил, что у него есть идеалы, а идеалы ассоциировались у полковника с деятельностью его жены Гарет, других идеалов он сразу припомнить не смог. Только так можно было объяснить его реплику. Джейн решила внести в беседу ясность. Она сказала:

– Николас – анархист.

– Ну что вы, Джейн, – возразил полковник. – Зачем вы наговариваете на вашего друга?

Селина уже начала понимать: взгляды Николаса слишком оригинальны, чтобы он мог найти общий язык с людьми ее обычного окружения. Она почувствовала в его неординарности слабость, и такая слабость в привлекательном мужчине ей нравилась. Селина знала еще двоих мужчин, тоже по-своему уязвимых. Она не проявляла излишнего интереса к этому обстоятельству, пока не имела намерения причинить им боль, а если и причиняла, то нечаянно. Ей нравилось, что ни тот ни другой не стремится завладеть ею безраздельно. Поэтому она спала с ними без всяких хлопот. Был у Селины и еще один поклонник, тридцатипятилетний бизнесмен, он еще служил в армии, – очень богатый, у него слабостей не было. Он был собственник, и Селина рассчитывала со временем выйти за него замуж. А пока она смотрела на Николаса, который вел бессвязную беседу с полковником; Николас, думала она, возможно, ей пригодится.

Они перешли в гостиную и стали обсуждать, как провести послеобеденное время; в конце концов решили поехать за город на машине полковника. К тому времени он уже попросил называть его Феликсом.

Ему было тридцать два года. Он был один из двух Селининых друзей со слабостями. Его слабость состояла в непреодолимом страхе перед женой – он принимал всяческие предосторожности, чтобы не оказаться застигнутым врасплох в постели с Селиной, когда они проводили за городом уик-энды, хотя жена его в это время была в Калифорнии. Запирая на ключ дверь номера, Феликс в сильном беспокойстве говорил: «Мне не хотелось бы причинять страдания Гарет» – или что-нибудь в этом роде. Когда он проделал это в первый раз, Селина выглянула из ванной – высокая, красивая – и смотрела на Феликса большими глазами, не понимая, что с ним. Он еще раз встревоженно подергал дверь. По воскресеньям утром, когда в постели уже становилось неуютно из-за оставшихся от завтрака крошек, он иногда впадал в задумчивость и уносился мыслями далеко от Селины. В такие минуты он говорил: «Надеюсь, Гарет не узнает, что я здесь бываю». В общем он не стремился владеть Селиной безраздельно; а поскольку она была красива и обычно пробуждала в мужчинах инстинкт собственника, Селину устраивало иметь дело с таким мужчиной, как Феликс, – достаточно привлекательным, чтобы с ним спать, бывать на людях и танцевать. Феликс был блондин, в его внешности чувствовалось врожденное сдержанное благородство. Он редко говорил что-нибудь остроумное, но старался быть веселым. В это воскресенье он предложил поехать в Ричмонд, а добраться туда из Найтсбриджа в те дни была целая история: из-за трудностей с бензином на машинах не ездили просто для удовольствия, разве только машина принадлежала американцам – считалось, хотя это было чистым домыслом, будто их транспорт заправляется «американским» бензином и на них не распространяется британский аскетизм и укоризненный вопрос о необходимости поездок, стоящий перед пассажирами общественного транспорта.

Наблюдая, как Селина бросает на Николаса долгие взгляды, исполненные самообладания, спокойствия и невозмутимости, Джейн сразу поняла, что ей придется разместиться на переднем сиденье с Феликсом, а Селина со своими длиннющими ногами и душевным равновесием усядется на заднем, где к ней присоединится Николас; нетрудно было предвидеть, что все это произойдет само собой и будет выглядеть очень элегантно. Джейн ничего не имела против Феликса, но она не надеялась завоевать его – ей нечего было предложить такому мужчине, как Феликс. А Николасу ей, по ее мнению, было что предложить – хотя и не многое, – а именно причастность к литературе и умственной деятельности, чего как раз не хватало Селине. На самом деле представление Джейн о Николасе было ошибочным: она бессознательно видела в нем Руди Битеша, только наделенного привлекательностью, и воображала, что покой и счастье ему может дать не обыкновенная девушка, а только причастная к литературе. Но Николас поцеловал ее на вечеринке как обыкновенную девушку; причастность к литературе вовсе не способствовала ее сближению с Николасом. Тут она ошибалась, как всегда в своих отношениях с мужчинами: сама предпочитая «книжных» и «литературных» мужчин, она думала, что и они предпочитают женщин из той же сферы. Ей не приходило в голову, что «литературных» мужчин если и привлекают женщины, то вовсе не «литературные», а просто женщины.

Зато предвидение Джейн насчет размещения в машине полностью оправдалось, и именно эта интуиция, никогда не подводившая ее в частностях, помогла ей в дальнейшем стать исключительно прозорливой репортершей светской хроники.

Между тем гостиная, оклеенная коричневыми обоями, оживала, наполняясь щебетом, – из столовой девушки принесли подносы с кофейными чашками. Три старые девы – Грегги, Колли и Джарви – были представлены гостям, таково было закрепленное за ними право. Они уселись и принялись разливать по чашечкам кофе для молодых бездельниц. Все знали, что Колли и Джарви находятся в состоянии конфликта на религиозной почве, но ради такого случая они постарались скрыть свои разногласия. Тем не менее Джарви не могла пережить, что Колли наполнила ей чашку до краев. Джарви поставила чашку с залитым блюдцем на столик позади себя и выразительно ее проигнорировала. Джарви держала в руках перчатки, она была в шляпке и с сумочкой – собиралась идти в воскресную школу, где вела уроки. Перчатки были из плотной зеленовато-коричневой замши. Джарви разгладила их на коленях, потом стала теребить и отгибать отвороты. Показался штамп – два полумесяца, обращенные в одну сторону, – знак «по твердым ценам»; на платьях он проставлялся на подшитом с изнанки кусочке ленты, который обычно срезали. Джарви, склонив голову набок, рассматривала неустранимый знак на перчатке, словно обдумывала какой-то связанный с ним вопрос. Потом снова разгладила перчатки, резким движением поправила на носу очки. Джейн вдруг панически испугалась, что никогда не выйдет замуж. Услышав, что Джарви идет давать уроки в воскресной школе, Николас хотел было расспросить ее, чему она там учит.

– Пожалуй, нам лучше оставить религиозную тему, – сказала Джарви, словно подводя итог давнему спору.

– Мне казалось, мы уже оставили ее, – заметила Колли. – Какой чудный день для поездки в Ричмонд!

Селина сидела на стуле в небрежно-изящной позе, ей не грозило остаться старой девой, во всяком случае такой старой девой. Джейн вспомнила, как начался конфликт на религиозной почве, – это было слышно на всех этажах: спор разгорелся в гулкой умывальной, выходящей на площадку третьего этажа. Сначала Колли обвинила Джарви в том, что та не почистила за собой раковину, в которой мыла посуду после тайной готовки на газовой плитке, хотя разрешалось только кипятить чайник. Потом, устыдившись своей вспышки, Колли еще более громким голосом обвинила Джарви в том, что та чинит ей препятствия в ее духовном самоусовершенствовании, как раз когда, «и ты прекрасно это знаешь, я укрепляюсь в добродетели». В ответ Джарви презрительно отозвалась о баптистах, сказав, что их взгляды противоречат истинному духу Евангелия. Скандал, усложняясь, длился уже более двух недель, причем обе дамы изо всех сил старались его скрыть. Колли обратилась к Джарви с вопросом:

– Ты что же, не будешь пить кофе? Он же с молоком – значит, пусть пропадает?

Это был упрек в безнравственности, потому что молоко выдавалось по карточкам. Джарви повертела в руках перчатки, разгладила их, растянула на коленях и тяжело задышала. Джейн захотелось сорвать с себя одежду и с криком выскочить на улицу. Колли неодобрительно посмотрела на толстые голые коленки Джейн.

Грегги, которой надоели подобные сцены, мило беседовала с Феликсом, она спросила, что происходит «тут рядом, по соседству», имея в виду гостиницу, верхний этаж которой занимала американская разведка, а нижние этажи почему-то пустовали.

– О, вы задаете сложный вопрос, мэм, – отвечал полковник.

Грегги объявила, что покажет мужчинам сквер, прежде чем они поедут в Ричмонд. Из-за того, что Грегги ухаживала за сквером практически единолично, остальные члены Клуба чувствовали себя в нем не очень уютно. Только самые юные и беспечные не ощущали неловкости, когда приходили в сквер посидеть, – ведь Грегги вложила в него столько труда. Только самые юные и беспечные могли спокойно ходить по траве; они никому не чувствовали себя обязанными – они были такие непосредственные.

Николас заметил статную румяную девушку со светлыми волосами, которая стоя торопливо допивала свой кофе. Поставив чашку на стол, она с грациозной поспешностью вышла из комнаты.

Джейн сказала:

– Это Джоанна Чайлд, которая читает стихи.

Позднее в сквере, когда Грегги проводила для них свою экскурсию, они услышали голос Джоанны. Грегги демонстрировала им разные интересные редкие растения, выращенные из краденых побегов, – это был единственный вид кражи, на который Грегги могла пойти. Будто заправский садовник, она с гордостью рассказывала, где и как она похищала отростки редких растений. Сверху из окна Джоанны раздавался бодрый голос ее ученицы – шел послеобеденный урок.

Николас сказал:

– Теперь голос слышен оттуда. В прошлый раз он доносился с первого этажа.

– По воскресеньям, когда общий зал занят, Джоанна дает уроки у себя. Мы все очень ею гордимся.

Вслед за голосом ученицы зазвучал голос Джоанны.

Грегги сказала:

– Этой выемки раньше здесь не было. Сюда упала бомба. Она чуть было не угодила в дом.

– Вы в это время были в Клубе? – спросил Феликс.

– Да, – ответила Грегги, – я лежала в постели. В одно мгновение я оказалась на полу. В окнах все стекла повыбивало. И подозреваю, тогда же упала вторая бомба, но не взорвалась. Я почти уверена, что видела, как она падает, – я как раз поднималась с полу. Правда, саперы нашли только одну бомбу. Во всяком случае, если вторая бомба и была, она теперь уже наверняка вся проржавела. Ведь это случилось в сорок втором.

Феликс с присущей ему непоследовательностью сказал:

– Моя жена Гарет пишет, что собирается приехать сюда с делегацией ООН. Как вы думаете, не могла бы она остановиться на недельку-другую у вас в Клубе? Самому мне придется ездить туда-сюда. И ей будет одиноко в Лондоне.

– Бомба, наверное, лежит под этими гортензиями, справа, – если она действительно упала, – сказала Грегги.

Давно ль прилив будил во мне мечты?

Его с доверьем я

Приветствовал: он сушу обвивал,

Как пояс из узорчатой тафты.

Увы, теперь вдали

Я слышу словно зов небытия:

Стеная, шлет прилив за валом вал,

Захлестывая петлю вкруг земли [22].

– Нам давно уже пора ехать в Ричмонд, – сказал Феликс.

– Мы так гордимся Джоанной, – сказала Грегги.

– Да, она прекрасно читает стихи.

– Она декламирует по памяти. А ученицы, конечно, читают. Это уроки художественного чтения.

Селина грациозно постучала носками туфель о каменную ступеньку, сбивая налипшую на них грязь, и все двинулись ко входу в Клуб.

Девушки поднялись к себе, чтобы одеться. Мужчины удалились в небольшую темную уборную внизу.

– Замечательные стихи, – сказал Феликс: голос Джоанны был слышен и здесь – теперь звучал «Кубла Хан».

Николас чуть было не сказал: «Поэзия дает ей чувственное наслаждение. Я это по голосу слышу», но удержался, представив себе, что полковник спросит: «Вы так думаете?», а он ответит: «Скорее всего, поэзия заменяет ей секс», на что полковник скажет: «Вы так думаете? А по-моему, она как женщина очень привлекательна».

Но этот диалог не состоялся, Николас придержал его для своей записной книжки.

Потом они ждали девушек в вестибюле. Николас читал висящие на доске объявления о продаже ношеной одежды и обмене ее на талоны. Феликс стоял в стороне, воздерживаясь от подобного вторжения в частные дела девушек, но терпимо относясь к чужому любопытству.

– Ну вот и они, – сказал Феликс.

Отовсюду слышалось множество разнообразных приглушенных звуков. Со второго этажа из-за двустворчатой двери дортуара доносился смех. В подвале кто-то разгребал уголь, оставив открытой обитую зеленым сукном дверь. Из канцелярии долетали отдаленные настойчивые звонки молодых людей, на разных этажах им вторили звонки администраторши, вызывающей девушек к телефону. В соответствии с прогнозом погоды из-за облаков выглянуло солнце.

Пред песнопевцем взор склоните,

И, этой грезы слыша звон,

Сомкнёмся тесным хороводом,

Затем, что он воскормлен медом

И млеком рая напоен! [23]

ГЛАВА 6

«Уважаемый Дилан Томас», – написала Джейн.

Этажом ниже Джоанна Чайлд только что закончила очередной урок декламации с Нэнси Риддл, и теперь ученица, тоже дочь священника, пыталась обсудить с ней некоторые темы, представляющие взаимный интерес.

– Мой отец всегда не в духе по воскресеньям. Твой тоже?

– Нет, у него ведь столько дел.

– Мой еще вечно ворчит по поводу Молитвенника. Честно говоря, я с ним согласна. Этот Молитвенник давным-давно устарел.

– А по-моему, это замечательная книга, – сказала Джоанна.

Она знала наизусть чуть ли не весь Молитвенник, включая Псалтырь – прежде всего Псалтырь, – из которого отец читал каждый день во время заутрени и вечерни, хотя в церкви часто не было ни души. Раньше, когда Джоанна еще жила в родительском доме, она ходила на все службы и ответствовала как положено со своего места на скамье. Например, в День 13-й отец, как всегда благородный и смиренный в своем черно-белом облачении, громко возглашал:

– Да восстанет Бог, и расточатся враги Его…

И сразу, без паузы, вступала Джоанна:

– …и да бегут от лица Его ненавидящие Его!

Отец продолжал:

– Как рассеивается дым, ты рассей их…

А Джоанна уже подхватывала:

– …как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица Божия.

И так от псалма к псалму, от дня первого до дня тридцать первого, месяц за месяцем, утром и вечером, в мир и в войну; иногда отца сменял молодой викарий – сначала один, потом другой; и, хотя могло показаться, что слова их обращены к пустым скамьям приходской церкви, в истинной вере своей обращали они переложенные на английский мысли сладкопевца Израилева [24] к небесной пастве.

В своей комнате в Клубе принцессы Тэкской Джоанна зажгла газовую плитку, поставила на огонь чайник и сказала:

– Нет, Молитвенник – замечательная книга. В двадцать восьмом году подготовили новую редакцию, но парламент ее не утвердил. И правильно.

– А какое отношение к Молитвеннику имеет парламент?

– Как ни странно, это входит в их юрисдикцию.

– Все равно, я за развод, – сказала Нэнси.

– А какое отношение к разводу имеет Молитвенник?

– Ну, не знаю, все это как-то связано со спорами вокруг англиканской церкви…

Джоанна не спеша развела сухое молоко водой из-под крана и налила его в две чашки с чаем. Потом она подала одну чашку Нэнси и пододвинула к ней жестяную коробочку с сахарином. Нэнси взяла таблетку сахарина, бросила ее в чай и размешала. Недавно у нее завязался роман с женатым мужчиной, который поговаривал о разводе.

Джоанна сказала:

– Отцу пришлось купить новую мантию, чтобы надевать поверх сутаны, когда он отпевает на похоронах, – он всегда простужается на кладбище. Так что в этом году на лишние талоны рассчитывать не приходится,

Нэнси спросила:

– Твой отец носит мантию? Значит, он принадлежит к Высокой церкви [25]. Мой-то носит обычное пальто; но он, конечно, простой англиканский священник.

* * *

С начала июля на протяжении трех недель Николас настойчиво увивался вокруг Селины, но не забывал уделять внимание Джейн и другим знакомым из Клуба принцессы Тэкской.

Все, что он видел и слышал, переступая порог Клуба, каким-то странным образом само по себе складывалось в одно вполне определенное ощущение. Невольно вспоминались стихи:

Всю силу, юность, пыл неудержимый

Сплетем в один клубок нерасторжимый [26].

Пожалуй, думал он, я бы не прочь научить этим стихам Джоанну, а еще лучше провести с ней пару практических занятий. И он наспех записывал эти мимолетные мысли на последних страницах своей рукописи.

Джейн рассказывала ему обо всем, что происходило в Клубе.

– Расскажи еще что-нибудь, – просил он.

И Джейн, повинуясь своему безошибочному чутью, рассказывала именно то, что соответствовало его идеальным представлениям о Клубе. Николас – и не без оснований – видел в этом заведении миниатюрную модель свободного общества, добровольного товарищества, в основе которого лежала объединяющая всех его членов благодатная бедность. Он подметил, что бедность обитательниц Клуба ни в коем случае не уменьшала их жизнелюбия, а скорее, наоборот, стимулировала его. В этом смысле, рассуждал он, между нуждой и бедностью – принципиальная разница.

* * *

– Полина, ты?

– Да-а?

– Это Джейн.

– Да-а?

– У меня есть для тебя новости… А что ты так странно говоришь?

– Я отдыхаю.

– Спишь, что ли?

– Нет, отдыхаю. Я только что от психиатра, он велел отдыхать после сеанса. Я должна полежать.

– Я думала, ты уже развязалась со своим психиатром. Что, тебе снова хуже?

– Это не тот, это новый. Его нашла мама. Он просто чудо.

– Понятно… Я только хотела сказать тебе одну вещь, ты в состоянии слушать? Помнишь Николаса Фаррингдона?

– Нет, а что? Кто это?

– Ну, Николас… помнишь, он был там, на крыше Клуба в последний вечер… Гаити, в хижине… в пальмовой роще, было воскресенье, и все ушли на базар… Эй, ты меня слышишь?..

* * *

В то лето сорок пятого Николас довольно быстро пошел дальше умозрительного любования Клубом принцессы Тэкской, в котором ему виделось воплощение этики и эстетики того времени, и вскоре уже спал с Селиной на крыше.

Холмы глядят на Марафон,

А Марафон – в туман морской,

И снится мне прекрасный сон –

Свобода Греции родной.

Могила персов! Здесь врагу

Я покориться не могу! [27]

Джоанне не хватает знания жизни, подумал Николас, стоя в один прекрасный вечер в вестибюле Клуба, хотя, с другой стороны, если бы она знала жизнь, она не смогла бы читать эти стихи с такой чувственной, матриархальной силой – в них слышался священный экстаз матери, кормящей грудью небесного младенца.

Яблоки осенью, на чердаке, складывают рядами… [28]

Стоя в ожидании, он еще долго слышал ее голос. Вестибюль был пуст. Все сидели по разным углам – одни в гостиной, другие в спальнях возле приемника, пытаясь поймать нужную волну. Внезапно где-то наверху один приемник взревел громче других, к нему присоединился второй, третий, и наконец образовался целый хор – и оправданием всему этому шуму и грохоту был голос Уинстона Черчилля. Джоанна замолчала. А приемники, подобно многоголосому синайскому пророку, закричали о том, какая печальная участь ожидает свободолюбивых граждан страны, если на предстоящих выборах они, паче чаяния, проголосуют за лейбористов. Неожиданно приемники начали вкрадчиво увещевать слушателей:

– Неужели мы позволим, чтобы скромные исполнители…

Тут приемники резко сменили тональность и взревели:

– …на наших глазах превратились…

И задумчиво, грустно добавили:

– …в правителей?…

Николас мысленно увидел, как слушает наверху Джоанна, вынужденная, так сказать, простаивать без дела, – слушает и впитывает в себя, как губка, каждый звук. Он представил себе, что представляется Джоанне, неподвижно застывшей у кровати и всецело отдавшейся модуляциям этого голоса, словно для нее несущественно, чей это голос – премьера или ее собственный. Он воображал, что Джоанна – статуя, в которую вложен глас вещающий.

Через наружную дверь в вестибюль бесшумно скользнула девушка в длинном вечернем платье. Она беспокойно озиралась по сторонам. Темные волнистые волосы свободно падали ей на плечи. В сознании замечтавшегося молодого человека, который стоял и слушал в вестибюле, появление этой девушки, беспокойно озиравшейся по сторонам, отпечаталось как мгновенный фотоснимок; в ее облике было что-то загадочное, даже если она не собиралась загадывать никаких загадок.

Это была Полина Фокс. Она возвращалась после поездки на такси вокруг парка, стоившей ей восемь шиллингов. Усевшись в машину, она велела ехать вокруг – все равно вокруг чего, – главное, ехать. Первая мысль, которая приходила в голову шоферам, получавшим от нее такую команду, было подозрение, что она хочет подцепить мужчину, но затем, когда время шло, а машина все ехала и счетчик невозмутимо отстукивал трехпенсовики, шоферы начинали подозревать, что она сумасшедшая, а может, и того чище – какая-нибудь иностранная принцесса, сбежавшая из своей страны и нашедшая убежище в Лондоне; каждый шофер окончательно склонялся к одной из этих двух версий, когда она приказывала высадить ее у того же самого дома, к которому машина была предварительно – и всегда заблаговременно – вызвана. Полина Фокс всеми силами стремилась укоренить в коллективном сознании Клуба идею своих ужинов со знаменитым Джеком Бьюкененом. Днем она работала в какой-то конторе и была абсолютно нормальной. Та же навязчивая идея ужинов с Джеком Бьюкененом вынуждала ее отвергать идею ужина с кем-то другим и по полчаса выжидать в вестибюле после того, как все уже собрались в столовой, и затем, спустя еще полчаса, украдкой пробираться к себе в комнату, стараясь не попадаться никому на глаза.

Если же кто и замечал, что Полина вернулась слишком рано, то она не терялась и вела себя вполне убедительно.

– Господи, Полина, ты уже вернулась! Тебя ведь как будто пригласил на ужин…

– Ох, не спрашивай! Мы поссорились. – И Полина, одной рукой прижимая к глазам платок, а другой приподняв подол вечернего платья, всхлипывая, пробегала наверх и скрывалась в своей комнате.

– Наверно, опять поссорилась со своим Джеком Бьюкененом. Интересно, почему она не приведет его сюда?

– Ты что, и вправду веришь всему этому?

– Чему этому?

– Ну, что она встречается с Джеком Бьюкененом.

– Да не то чтобы очень…

Полина беспокойно озиралась по сторонам, и Николас игриво спросил:

– А вы, сударыня, где были?

Она подошла к нему вплотную и, глядя ему в лицо, сказала:

– Я ужинала с Джеком Бьюкененом.

– И пропустила речь Черчилля.

– Да, я знаю.

– Что ж это ваш Джек Бьюкенен – накормил и до свиданья?

– Да. Мы поссорились.

Она тряхнула головой, откидывая назад шелковистые блестящие волосы. На этот вечер ей досталось платье от Скьяпарелли. Оно было сшито из тафты и очень эффектно подчеркивало бедра благодаря подшитым на боках и изогнутым по форме тела специальным подушечкам и прокладочкам. Яркий рисунок, состоящий из синих, зеленых, оранжевых и белых цветов, вызывал в памяти экзотические краски островов Океании.

– Потрясающее платье, в жизни такого не видел, – сказал он.

– Скьяпарелли, – пояснила Полина.

– То самое знаменитое платье, которое ходит у вас по кругу? – спросил он.

– Кто вам сказал?

– Вам оно очень идет, – заметил он вместо ответа. Она подхватила шуршащие юбки и поплыла вверх по лестнице.

Ох уж эти девушки со скромными средствами!

Между тем трансляция предвыборной речи закончилась, и все, словно от избытка благоговения к только что отзвучавшим в эфире словам, выключили на время свои приемники.

Он заглянул в открытую дверь канцелярии. Там никого не было. И тут у него за спиной послышались шаги – администраторша возвращалась на свой пост, который она покинула, чтобы прослушать речь по радио.

– А я вот все жду мисс Редвуд.

– Попробую вызвать ее еще раз. Наверно, она тоже слушала радио.

Вскоре появилась и Селина. Полное самообладание, спокойствие и невозмутимость, как внешняя, так и внутренняя. Она не шла, а плыла вниз по лестнице – еще более плавно, чем плыла вверх несколькими минутами раньше печальная дева, соединенная таинственными узами с духом Джека Бьюкенена. На миг могло показаться, что это одна и та же девушка: сначала она проследовала вверх по лестнице, шурша шелками от Скьяпарелли и демонстрируя роскошные блестящие волосы, падавшие ей на плечи тяжелой волной, и вот она уже скользит вниз, только теперь на ней узкая юбка и голубая блузка в белый горошек, а волосы подобраны и уложены в высокую прическу. Обычная жизнь дома, со всеми будничными звуками, постепенно возобновлялась.

– Добрый вечер, – сказал Николас.

И дни мои – томленье,

И ночью все мечты

Из тьмы уединенья

Спешат туда, где – ты,

Воздушное виденье

Нездешней красоты! [29]

– Еще раз все сначала, – послышался голос Джоанны.

– Ну, идем? – сказала ему на ходу Селина и с высоко поднятой головой пошла вперед, не обращая внимания на посторонние звуки, как породистая лошадь, которую перед скачками выводят напоказ.

ГЛАВА 7

– Слушай, у тебя нет лишнего шиллинга – мне нужно включить газ? – спросила Джейн.

– Полное самообладание, спокойствие и невозмутимость, как внешняя, так и внутренняя, сдержанность и еще раз сдержанность, независимо от общества, которое вас окружает. Элегантное платье, безупречный внешний вид и изысканные манеры помогут вам обрести чувство уверенности в собственных силах.

– Так чтó – нет шиллинга? Я тебе дам два шестипенсовика!

– Нет. Постучи к Энн, у нее есть ключ от газового счетчика.

– Энн, ты у себя? Слышишь, одолжи ключик, а?

– Если каждый будет пользоваться этим ключом налево и направо, нас просто накроют.

– Ну один разочек. Я же занимаюсь умственной деятельностью.

Вот красный лепесток уснул, вот белый… [30]

* * *

Селина, еще не успевшая одеться, сидела у Николаса на кровати. У нее имелся один испытанный способ – смотреть не прямо перед собой, а как бы искоса, из-под ресниц, благодаря чему она сохраняла контроль над ситуацией, которая иначе могла обернуться для нее невыгодным образом. Она произнесла:

– Не понимаю, как ты тут живешь?

– Ничего, терпимо. Найду что-нибудь поприличнее – перееду.

По правде говоря, эта комната, с ее скудной, экономной обстановкой, вполне его устраивала. Страсть к Селине трансформировалась у него, как у всякого одержимого идеалиста, в упрямое желание, чтобы бедность, возведенная в принцип, стала и для нее жизненной необходимостью. Он любил ее так же, как собственную родину. Ему хотелось, чтобы Селина была как бы олицетворением идеального общества – чтобы ее прекрасное тело подчинялось ее уму и сердцу, точно законопослушное население, и чтобы умом и сердцем она была так же прекрасна, как и телом. Однако желания Селины были гораздо скромнее: в этот конкретный момент ей хотелось лишь одного – раздобыть пачку шпилек, которые вот уже несколько недель как исчезли из продажи.

Это был далеко не первый случай, когда мужчина, ложась в постель с женщиной, рассчитывал обратить ее в свою веру, но сейчас данный мужчина досадовал на то, что это обращение души происходит в постели, и жаждал, страстно жаждал пробудить в ней социальную активность. Потом, уткнувшись лицом в подушку и испытывая приятную расслабленность и удовлетворение от исполненной миссии, он умиротворенно вздохнул, приподнялся и – почувствовал еще большую досаду, так как стало очевидно, что все его усилия приобщить Селину к своему представлению о совершенстве ни к чему не привели. Она сидела на краешке кровати и искоса, из-под опущенных ресниц, посматривала по сторонам. Ему уже не раз приходилось видеть у себя на кровати девушек в похожей розе, но он впервые оказался рядом с девушкой, которая воспринимала собственную красоту с такой невозмутимостью, тем более столь незаурядную красоту, как у Селины. Он не мог поверить, что она, в отличие от него, не видит привлекательных сторон необеспеченности и бедности: ведь даже ее тело было сконструировано так строго и экономно – ничего лишнего.

Она сказала:

– Не понимаю, как ты тут живешь, – просто келья какая-то. А на чем ты готовишь – на этой штуковине? – Она имела в виду газовую плитку.

И, пораженный впервые пришедшей ему в голову мыслью, что его с Селиной любовь – это только его любовь к Селине, он сказал:

– Да, конечно. Хочешь яичницу с ветчиной?

– Давай, – сказала она и стала одеваться.

Ему показалось, что вновь забрезжила надежда, и он выложил свои запасы – все, что получил по карточкам. Она больше привыкла иметь дело с мужчинами, которые достают продукты на черном рынке.

– С двадцать второго числа, – сообщил Николас, – чаю будут давать по две с половиной унции в неделю: одну неделю две унции, другую – три.

– А сейчас сколько дают?

– Две. И масла две, а маргарина четыре.

Селину разобрал смех. Она долго не могла успокоиться и наконец сказала:

– До чего смешно тебя слушать!

– Черт, еще бы!

– А талоны на одежду ты уже все израсходовал?

– Нет, еще тридцать четыре штуки осталось.

Он перевернул ветчину на сковородке. Затем, по внезапному наитию, спросил:

– Может, дать тебе несколько талонов?

– Да, дай, пожалуйста.

Он отсчитал ей двадцать штук, накормил ее и отвез домой на такси.

По дороге он сообщил:

– Насчет крыши я все уладил.

Она ответила:

– Остается все уладить насчет погоды.

– Если будет дождь, можем пойти в кино.

* * *

Он действительно все уладил и теперь мог беспрепятственно выбираться на крышу через верхний этаж соседней с Клубом гостиницы, временно отданной в распоряжение американской разведке – организации, на которую работал сам в другом районе Лондона. Полковник Добелл, который еще десять дней назад был бы категорически против этой затеи, теперь стал ее горячим сторонником. Эта перемена объяснялась просто: его жена, Гарет, должна была со дня на день приехать в Лондон, и полковник был очень заинтересован в том, чтобы, по собственному его выражению, «переместить Селину в иной контекст».

Миссис Дж. Феликс Добелл не только проживала в просторном собственном доме в Северной Калифорнии, но устраивала у себя собрания «Стражей нравственности». И вот теперь она направлялась в Лондон, потому что, как она объявила, шестое чувство повелевало ей быть рядом с мужем.

Вот красный лепесток уснул, вот белый…

Николас страстно желал переспать с Селиной на крыше – непременно на крыше. Он все уладил заранее, действуя с расчетливостью опытного поджигателя.

Плоская часть крыши Клуба, на которую можно было проникнуть только через известное нам узкое окно на верхнем этаже, соединялась с такой же плоской крышей соседней гостиницы небольшим водосточным желобом. Здание гостиницы было реквизировано для военных нужд, и номера, переоборудованные в служебные кабинеты, поступили в пользование американской разведки. Пока шла война в Европе, в этом здании, как и во многих других реквизированных помещениях на территории Лондона, работало столько сотрудников, что буквально яблоку негде было упасть; зато теперь там практически никого не осталось. Жизнь продолжалась только на двух этажах – на верхнем, где день и ночь люди в военной форме занимались какими-то таинственными делами, и на нижнем, где у подъезда день и ночь стояли на часах два американских солдата и где, сменяя друг друга, дежурили в дневную и ночную смену лифтеры. Чтобы войти в здание, нужно было предъявить пропуск. Николас раздобыл пропуск без особых хлопот и в обмен на пару слов и выразительный взгляд получил от полковника Добелла, раздираемого противоречивыми чувствами (жена полковника уже была в пути), разрешение обосноваться в просторном служебном помещении на самом верху, которое использовалось как машинописное бюро. Там Николасу в виде одолжения предоставили отдельный стол. Оттуда и можно было попасть на плоскую крышу.

* * *

Недели шли одна за другой, и поскольку в Клубе принцессы Тэкской все они проходили под знаком юности и под страхом войны, то успевали вместить в себя столько стремительно мелькающих событий и перемен, столько внезапных пылких дружб и столько утраченных и обретенных вновь любовей, что позже, в мирное время, такого рода события и отношения, постепенно завязываясь, развиваясь и увядая, растянулись бы на годы. Главной чертой девушек из Клуба принцессы Тэкской была их бережливость и расчетливость. Николас, уже перешагнувший рубеж юности, никак не мог привыкнуть к скоротечности их чувств – свои привязанности они меняли чуть не каждую неделю.

– По-моему, ты говорила, что у нее был роман с другим парнем?

– Ну, говорила.

– Так ведь недели не прошло, как ой погиб. В Бирме, от дизентерии.

– Ну и что? А в понедельник она познакомилась со своим морячком и безумно в него влюбилась.

– Так не бывает! – заявил Николас.

– Почему? Она говорит, у них много общего.

– Что?! Много общего? Опомнись – сегодня только среда!

Так путник, чей пустынный путь

Ведет в опасный мрак,

Раз обернется и потом

Спешит, ускорив шаг,

Назад не глядя, чтоб не знать,

Далек иль близок враг [31].

– Джоанна молодец – как она читает эту вещь! Потрясающе!

– Да, бедная Джоанна.

– Почему это она бедная?

– Ну, понимаешь, она так скучно живет, у нее нет ни одного знакомого мужчины.

– Странно – она жутко привлекательная.

– Дико привлекательная. Непонятно, куда они все смотрят?

* * *

Джейн сказала:

– Послушай, Николас, по-моему, тебе бы надо кое-что знать о фирме «Хай Тровис-Мью» и о самом Джордже как об издателе.

Они сидели в помещении редакции на одном из верхних этажей дома у Ред-Лайон-сквер; Джорджа не было – он куда-то ушел.

– Я и так знаю: он мошенник, – сказал Николас.

– Ну, это ты, пожалуй, хватил через край, – возразила Джейн.

– Ладно, он мошенник с подходцем.

– И опять не совсем то. Здесь все дело в его психологии. Для Джорджа самое главное – доказать, что он умнее автора.

– Да уж знаю, – сказал Николас. – Он тут недавно прислал мне длиннющее письмо со всякими дурацкими придирками к моей книге.

– Вот-вот, это он хочет подорвать твою уверенность в себе. А потом подсунет тебе контракт на самых паршивых условиях. Он у каждого старается найти уязвимое место. И цепляется всегда к тому, что автор считает самым удачным. Еще он…

– Знаю, знаю, – перебил Николас.

– Пойми, я говорю об этом только потому, что хорошо к тебе отношусь, – продолжала Джейн. – Я даже больше тебе скажу – я у каждого автора должна отыскивать уязвимое место и докладывать результаты Джорджу, это входит в мои обязанности. Но я хорошо к тебе отношусь и говорю все это, чтобы ты понял…

– Ты и твой Джордж, – снова перебил Николас, – помогли мне немножко приблизиться к разгадке непостижимой улыбки сфинкса. А теперь я тебе тоже скажу кое-что.

Небо за грязным, закопченным окном уже темнело, и на развалины домов у Ред-Лайон-сквер лил дождь. Прежде чем раскрыть перед Николасом все карты, Джейн рассеянно взглянула в окно. Но только сейчас она по-настоящему увидела эту безотрадную картину, и вся ее жизнь показалась ей такой же убогой и жалкой, как этот вид за окном. Опять – в который раз – жизнь ее разочаровала.

– Я тебе тоже скажу кое-что, – произнес Николас. – Я тоже мошенник. Чего ты плачешь?

– Плачу, потому что мне себя жалко, – всхлипывала Джейн. – Надо искать другую работу.

– Лучше напиши для меня одно письмо.

– Какое еще письмо?

– Мошенническое. Якобы от Чарлза Моргана. «Уважаемый мистер Фаррингдон! Когда я получил Вашу рукопись, то хотел, не читая, отложить ее в сторону, чтобы затем мой секретарь возвратил ее Вам, сопроводив какой-нибудь дежурной отговоркой. Но, по счастливому стечению обстоятельств, я не сразу передал Ваше сочинение секретарю, а стал наугад его перелистывать, и тут мой взгляд упал…»

– Упал на что?

– Это уж ты сама решишь. Выбери кусок повыразительнее и поэффектнее, то, что написано с особым блеском. Конечно, сделать это будет нелегко, потому что там все написано с одинаковым блеском. В общем, выбери, что тебе самой больше нравится. Пусть Чарлз Морган расскажет, как он, случайно задержав взгляд на этих строчках, был уже не в силах оторваться и за один присест прочитал всю рукопись от первой до последней страницы. В заключение он должен сделать вывод, что имеет дело с гениальным творением. И он поздравляет меня с моим гениальным творением, понимаешь? А потом я покажу это письмо Джорджу.

Жизнь снова начала возвращаться к Джейн, и на робких ростках, пробившихся сквозь толщу безысходности, зазеленели листочки надежды. Она вспомнила, что ей всего двадцать три года, и улыбнулась.

– Я покажу это письмо Джорджу, – говорил Николас, – и скажу ему, что он может оставить свой контракт себе на память…

Тут вошел Джордж. Он деловито окинул обоих взглядом и одновременно снял шляпу, посмотрел на часы и спросил у Джейн:

– Какие новости?

Ему ответил Николас:

– Арестовали Риббентропа.

Джордж вздохнул.

– Ничего нового. Звонков не было, – откликнулась Джейн. – Писем нет, никто не заходил, никто не звонил. Все спокойно.

Джордж направился к себе в кабинет. Не прошло и секунды, как он снова возник на пороге.

– Вы получили мое письмо? – обратился он к Николасу.

– Нет. Какое письмо?

– Я вам писал… сейчас-сейчас… да, кажется, позавчера. По-моему, я писал вам…

– Ах, письмо! – сказал Николас. – Да, действительно, было какое-то письмо.

Джордж скрылся в своем кабинете.

Звучным, бодрым голосом Николас сказал Джейн, что он, пожалуй, пойдет прогуляться по парку: дождь кончился, и такое блаженство – можно целый день ничего не делать и только предаваться сладостным мечтам.

«С дружеским приветом и с самым искренним восхищением – Чарлз Морган», – написала Джейн. Она открыла дверь своей комнаты и крикнула в коридор:

– Убавьте радио! Никаких условий для умственной деятельности. Я должна до ужина закончить!

В Клубе гордились тем, что Джейн занимается умственной деятельностью и имеет столь тесные связи с миром книг. Во всех комнатах, двери которых выходили на площадку, приемники немедленно затихли.

Она еще раз пробежала глазами черновик письма и начала старательно переписывать его начисто мелким, но твердым почерком, который вполне мог сойти за подлинный почерк Чарлза Моргана. О том, какой в действительности почерк у Чарлза Моргана, она не имела ни малейшего понятия; заниматься же поисками и выяснениями не было особого смысла, так как Джордж, безусловно, тоже этого не знал, а надолго оставлять ему письмо никто не собирался. Адрес Моргана – Холланд-парк – ей сообщил Николас. Этот адрес она и написала в верхнем углу на листке обычной почтовой бумаги, надеясь, что он выглядит вполне естественно, и успокаивая себя тем, что сейчас все достойные люди пишут свой адрес от руки – не станут же они в суровое военное время заказывать именную почтовую бумагу в типографии и тем самым отвлекать производственные мощности на личные нужды.

Письмо было закончено, когда пробил гонг на ужин. Она с педантичной аккуратностью сложила готовое письмо, держа в поле зрения фотографию Чарлза Моргана, с которой на нее смотрело его строгое точеное лицо. Джейн прикинула, что изготовленное ею письмо тянет не меньше чем на пятьдесят фунтов. Джордж придет от этого письма в страшное смятение. Бедняжка Тилли, жена Джорджа, жаловалась ей, что когда какой-нибудь докучливый автор начинает давить на Джорджа, он только об этом и говорит, просто места себе не находит.

Николас должен был появиться в Клубе вечером, после ужина, – он наконец-то уговорил Джоанну устроить специальное чтение поэмы «Гибель Германии». Это выступление Николас собирался записать на магнитофон, который он позаимствовал в информационном отделе одного правительственного учреждения.

Джейн влилась в толпу девиц, устремившихся вниз на ужин. Задержалась одна только Селина, которая заканчивала свой ежевечерний ритуал самовоспитания: «…Элегантное платье, безупречный внешний вид и изысканные манеры помогут вам обрести чувство уверенности в собственных силах».

Когда девушки спустились на первый этаж, у подъезда с визгом затормозила машина администраторши. Она управляла машиной так же решительно, как управляла бы мужчиной, если бы таковой достался ей во владение. Прямая, как всегда в сером, она прошествовала к себе в канцелярию, почти сразу же перешла в столовую и громко постучала вилкой по графину с водой, призывая всех к тишине, – это означало, что сейчас последует объявление. Она объявила, что в пятницу вечером в Клубе выступит гостья из Америки, миссис Феликс Добелл, с сообщением на тему: «Западная женщина: ее предназначение». Миссис Добелл, одна из учредительниц общества «Стражи нравственности», недавно прибыла в Лондон к мужу, который в настоящее время приписан к одной из частей американской разведки, расквартированных в британской столице.

После ужина Джейн вдруг почувствовала себя предательницей по отношению к фирме «Хай Тровис-Мью» и лично к Джорджу, который платил ей не за то, чтобы она вела двойную игру в ущерб его интересам. Она по-своему была привязана к Джорджу, и сейчас ей припомнились его лучшие качества. Разумеется, у нее не было ни малейшего намерения отказываться от сговора с Николасом, и она в задумчивости смотрела на плод своего труда – письмо от Чарлза Моргана – и не знала, что ей делать со своими противоречивыми чувствами. Она решила позвонить жене Джорджа, Тилли, и поболтать с ней о том о сем.

Тилли страшно обрадовалась. Это была небольшого роста, рыжеватая женщина, наделенная живым умом, но обделенная информацией: Джордж старался держать ее на расстоянии от мира книг, поскольку имел изрядный опыт по части жен. Тилли чувствовала себя несправедливо обойденной и потому особенно ценила контакты с Джейн, благодаря которым она могла следить за издательскими делами; так приятно было, например, слышать от Джейн: «Видишь ли, Тилли, все дело в том, какой у писателя raison d'être». Джордж не препятствовал их дружбе, понимая, что это укрепляет и его отношения с Джейн. Он доверял Джейн: она понимала, что ему нужно.

Тилли обычно раздражала Джейн, потому что хотя Тилли никогда не танцевала в кабаре, она каким-то образом ухитрялась вносить опереточный дух в любой разговор, связанный с миром книг, и это ужасно действовало Джейн на нервы – она сама лишь недавно приобщилась к этому миру и еще испытывала перед ним глубокое благоговение. Ей казалось, что Тилли с непозволительной фривольностью относится к проблемам создания и издания книг и, главное, абсолютно этого не сознает. Но сейчас, под влиянием совершенного ею предательства, сердце Джейн переполнилось нежностью к Тилли. Она позвонила и пригласила ее на ужин в пятницу, имея на всякий случай в виду, что если выносить общество Тилли станет совсем невтерпеж, то на часок можно будет отвлечься и послушать лекцию миссис Феликс Добелл. Население Клуба жаждало увидеть миссис Добелл, так как ее мужа все видели не раз – в качестве Селининого кавалера и, по некоторым слухам, любовника.

– Тут у нас в пятницу одна американка должна читать лекцию о предназначении западной женщины, но мы не пойдем – наверно, скука смертная, – сказала Джейн вопреки своим же намерениям: так велико было ее желание принести себя всю, всю без остатка, в жертву жене Джорджа, раз уж она совершила по отношению к нему один предательский поступок и готовилась к новому обману.

– Я обожаю бывать у вас в Клубе! – воскликнула Тилли. – Так похоже на школу – как будто возвращаешься в детство.

Каждый раз Тилли повторяла то же самое – попробуй тут не выйти из себя!

* * *

Николас пришел со своим магнитофоном заранее и сидел в общем зале вместе с Джоанной, ожидая, когда после ужина соберутся зрители. Николас смотрел на Джоанну и восхищался ее нордической, как у героини древних саг, красотой.

– Давно вы здесь живете? – спросил Николас сонным голосом, любуясь ее крупногабаритной фигурой. Голос у него был сонный оттого, что накануне почти всю ночь он провел на крыше с Селиной.

– Скоро год. Мне кажется, я здесь и умру, – ответила она с тем привычным пренебрежением к Клубу, которое было характерно для всех его постоянных членов.

Он сказал:

– Погодите, вот выйдете замуж…

– Нет, нет, не надо. – Она говорила спокойно-увещевающе, так, будто хотела вовремя остановить ребенка, который чуть-чуть не плюхнул в суп ложку варенья.

У них над головой раздался громкий визгливый смех целого женского хора. Оба подняли глаза к потолку: видимо, девушки в дортуаре на втором этаже, как всегда, обменивались позаимствованными у дружков из ВВС свежими анекдотами, которыми можно рассмешить только тех, кто уже здорово навеселе – от выпитого вина или от молодости, неважно.

В зал вошла Грегги. Взглянув наверх – туда, откуда доносились взрывы хохота, – она направилась к Джоанне и Николасу и сказала:

– Уж скорей бы все эти девицы со второго этажа повыходили замуж и оставили нас в покое. Сколько лет живу в Клубе, но такой крикливой компании не припомню. И ума при этом ни на грош.

Тут к ним присоединилась Колли: она уселась рядом с Николасом. Грегги повторила:

– Я говорю: что за девицы подобрались на этот раз – хоть бы повыходили замуж и оставили нас в покое.

Эта точка зрения целиком совпадала с тем, что думала сама Колли. Но из принципа она всегда возражала Грегги, и к тому же она полагала, что элемент разногласия помогает поддерживать разговор.

– Зачем им это надо – выходить замуж? Пускай наслаждаются жизнью, пока молоды!

– Только замужем они смогут насладиться жизнью сполна, – вступил Николас – Нельзя забывать про сексуальный аспект.

Джоанна вспыхнула. Но Николас невозмутимо продолжал:

– Да, секс – и очень интенсивный! Первый месяц – каждую ночь, следующие два месяца – через день, затем в течение года – по три раза в неделю. А потом раз в неделю, и хватит.

Он говорил это легко и непринужденно, сосредоточенно возясь с магнитофоном.

– Напрасно стараетесь, молодой человек: нас ничем шокировать нельзя! – сказала Грегги, обводя торжествующим взглядом стены, которые отнюдь не привыкли к подобным речам, – как-никак это было общественное место.

– А вот меня можно шокировать, – сказала Джоанна. Она смотрела на Николаса изучающе и слегка виновато.

Колли совсем растерялась и не знала, к какой стороне примкнуть. Она открыла и снова защелкнула замок своего старого ридикюля, а затем слегка побарабанила пальцами по его вспученным потертым бокам. Наконец она произнесла:

– Да он и не думает нас шокировать. Просто он реалист и трезво смотрит на вещи. Если человек возрастает в благодати, и я позволю себе смелость зайти в своем предположении дальше – когда человек возрос в благодати, тогда трезвое отношение к жизни, включая секс и все остальное, дается ему самым естественным образом.

Николас подарил ее признательной улыбкой.

Колли не то поперхнулась, не то смущенно хихикнула, окрыленная тем, что ее смелые откровения имели такой успех. Она почувствовала, что идет в ногу со временем, и с жаром продолжала:

– И вообще, чего не имеешь, о том не жалеешь.

Грегги сделала изумленное лицо, как будто и впрямь не понимала, о чем это Колли толкует. На самом-то деле за тридцать лет враждебно-приятельских отношений с Колли она успела прекрасно изучить присущую той манеру перескакивать сразу через несколько звеньев в логической цепи рассуждений и ошарашивать всех неожиданными умозаключениями, особенно когда Колли бывала выведена из равновесия новым для нее предметом разговора или присутствием мужчины.

– Ну и что ты хочешь этим сказать? – спросила Грегги. – Чего не имеешь? О чем речь?

– О сексе, о чем же еще, – ответила Колли каким-то чересчур громким голосом, по-видимому надеясь таким образом преодолеть неловкость темы. – Мы ведь говорили о сексе и о том, надо ли выходить замуж. Да, так вот, хотя в супружеской жизни, конечно, есть свои преимущества, но если ты ее никогда не имел и не имеешь, то, значит, и жалеть не о чем.

Джоанна наблюдала за возбужденным разговором двух дам с выражением смиренного сострадания. Никогда еще она не казалась Николасу такой сильной, как сейчас, когда она смиренно взирала на сцену единоборства между Колли и Грегги, в котором каждая старалась продемонстрировать полное отсутствие предрассудков.

– А все-таки, Колли, что ты хочешь этим сказать? – наступала Грегги. – Ты глубоко не права, Колли. Не жалеть об отсутствии секса нельзя. У тела своя жизнь. И ты, и я – мы обе с тобой не можем не жалеть о том, чего лишены. Чисто биологически. Почитай Фрейда. Это все проявляется в сновидениях. Во сне мы ощущает чье-то близкое присутствие, во сне нас обнимают чьи-то руки, во сне…

– Минуточку, минуточку!

Николас поднял руку, призывая к тишине, якобы для того, чтобы отрегулировать звук в своем магнитофоне, в который он еще даже ленты не заправил. Он понял, что эти милые дамы, раз ступив на скользкую дорожку, могут договориться бог весть до чего.

– Откройте мне, пожалуйста!

Из-за двери послышался голос администраторши и звяканье чашек на подносе. Николас вскочил с места, чтобы помочь, но она ловко, как заправская горничная, приоткрыв дверь одной рукой и придержав ее ногой, уже протиснулась в комнату.

– Лично мне кажется, что вожделенное Небесное Блаженство – слишком слабая компенсация того, чего мы лишены, – подвела итог Грегги, нанося коварный удар по религиозным чувствам Колли.

Пока разливали кофе и комната постепенно заполнялась зрительницами, вошла Джейн; после телефонного разговора с Тилли она почувствовала прилив свежих сил и, полагая, что отчасти уже искупила вину, вручила Николасу плод своей умственной деятельности – письмо от Чарлза Моргана. Погруженный в чтение письма, Николас не глядя взял чашку и при этом плеснул кофе на листок.

– Что ты наделал – все испортил! -воскликнула Джейн. – Мне же придется все переписывать!

– Как раз теперь оно совсем похоже на настоящее, – заметил Николас. – В самом деле, если, предположим, я получаю письмо от Чарлза Моргана, в котором сообщается, что я гений, то, надо думать, я часами буду его читать и перечитывать, так что в конце концов письмо порядком поистреплется. Скажи-ка, а ты уверена, что имя Моргана произведет на Джорджа впечатление?

– Еще бы.

– Что ты хочешь сказать – еще бы ты не была уверена или еще бы не произвело впечатления?

– И то, и другое.

– Будь я на месте Джорджа, меня бы это только отвратило.

Однако пора было начинать чтение поэмы «Гибель Германии». Джоанна уже стояла, держа в руках раскрытую книгу.

– И чтоб никто не шикнул! – предупредила администраторша, имея в виду: «И чтоб никто не пикнул!» – И чтоб никто не шикнул, – повторила она. – Помните, что аппарат мистера Фаррингдона записывает абсолютно все: булавка упадет – уже помеха.

Одна из обитательниц дортуара, пока суд да дело – поднимавшая спущенную петлю на чулке, осторожно разжала пальцы и уронила иголку на паркет, а затем быстро нагнулась и подняла ее. Другая девушка, заметив, как она это проделала, прыснула в кулак. А в остальном стояла полная тишина, если не считать негромкого урчания магнитофона, ожидавшего, когда Джоанна начнет.

Ты, Боже, создатель мой,

Властелин над страстями моими,

Ты царишь над землей и глубью морской,

Над мертвыми и живыми;

Ты сплел во мне кости и жилы, связал мою плоть,

И теперь, перед смертью… [32]

ГЛАВА 8

27 июля, в пятницу, после обеда, когда Джейн только что вернулась в Клуб, с верхнего этажа послышался отчаянный крик. В этот день она ушла с работы раньше обычного, потому что назначила встречу Тилли. Донесшийся до ее ушей крик не вызвал у Джейн особого беспокойства. Она поднималась по последнему лестничному пролету, когда крик раздался снова – еще более пронзительный, чем прежде, – и послышались встревоженные голоса. Отчаянные крики в Клубе могла вызвать и спущенная петля на чулке, и уморительный анекдот.

Добравшись до верхней площадки, она поняла, что источник всего этого переполоха находится в уборной. Там Энн, Селина и еще две девушки со второго этажа совместными усилиями пытались вытащить из узкого окошка какую-то девицу, которая, очевидно, хотела вылезти наружу и застряла. Она судорожно дергалась и брыкалась, однако без видимого успеха, в то время как остальные наперебой давали ей разные советы. В хор участливых голосов то и дело врывались ее истошные крики. Она была совершенно раздета, и ее голое тело было чем-то намазано и лоснилось; у Джейн сразу мелькнуло подозрение, что тут в ход мог пойти ее собственный кольдкрем, который она держала в баночке на туалетном столике.

– Кто это? – спросила Джейн, разглядывая неопознаваемые дрыгающиеся ноги и ерзающий зад – остального было не видно.

Селина принесла полотенце и, обернув его вокруг талии незадачливой девицы, пыталась сколоть булавкой. Энн умоляла ее не кричать, а еще одна девушка на всякий случай вышла на лестницу посмотреть, не идет ли, боже упаси, кто из начальства.

– Да кто же это? – спросила Джейн.

Ей ответила Энн:

– Да вот, понимаешь, Тилли.

– Тилли?!

– Она ждала-ждала там внизу, ну мы и позвали ее к нам наверх, чтоб она не скучала. Она сказала, что у нас в Клубе так похоже на школу, будто снова возвращаешься в детство, а Селина взяла и показала ей наше окошко… У нее бедра и всего-то на полдюйма шире, чем надо. Ты не можешь уговорить ее замолчать?

Джейн начала спокойным голосом:

– Имей в виду: чем громче ты кричишь, тем больше раздуваешься. Поэтому будь добра, помолчи – мы тебя намылим и вытащим.

Тилли притихла. Они усердно возились с ней минут десять, но она застряла намертво. Тогда Тилли заплакала.

– Позовите Джорджа! – наконец взмолилась она. – Позвоните ему!

Охоты звать Джорджа ни у кого не было. Придется вести его наверх, а мужчины туда не допускались – разве только врачи, да и то в сопровождении клубного персонала.

– Ладно, пойду позову кого-нибудь, – сказала Джейн.

Она подумала о Николасе. Он мог выбраться на крышу из здания штаба разведки: один хороший толчок с той стороны – и Тилли спасена. Николас хотел прийти в Клуб после ужина, чтобы послушать лекцию и посмотреть – для удовлетворения снедавшего его ревнивого любопытства – на жену бывшего Селининого любовника. Сам Феликс ожидался тоже.

Джейн решила позвонить Николасу и уговорить его приехать как можно скорее, чтобы помочь вызволить Тилли. Заодно в Клубе и поужинает – уже второй раз на этой неделе, невольно подумала Джейн. В это время он вполне мог быть дома, обычно он возвращался около шести.

– Который час? – спросила Джейн.

Тилли плакала навзрыд; чувствовалось, что еще немного – и она снова сорвется на крик.

– Почти шесть, – отозвалась Энн.

Услышав это, Селина тоже взглянула на часы и направилась к себе в комнату.

– Побудьте с ней кто-нибудь, я пошла за подмогой, – сказала Джейн.

Селина открыла дверь к себе в комнату; возле Тилли осталась Энн, она крепко держала ее за обе щиколотки. Спускаясь по лестнице, Джейн услышала голос Селины:

– Полное самообладание, спокойствие, невозмутимость…

Джейн вдруг разобрал беспричинный дурацкий смех, и так, смеясь, она дошла до телефонов; часы в вестибюле пробили шесть.

* * *

Часы пробили шесть – был вечер двадцать седьмого июля. Николас только-только вернулся домой. Услышав о бедственном положении Тилли, он сразу вызвался помочь и пообещал, что немедленно прибудет в штаб разведки и вылезет на крышу.

– Послушай, я не шучу, – предупредила Джейн.

– И я не шучу.

– Тогда чего ты так веселишься? Поторопись, пожалуйста. Тилли уже все глаза выплакала.

– Есть от чего – лейбористы-то победили!

– Ну ладно, не тяни. Мы все попадем в хороший переплет, если что…

Но он уже повесил трубку.

В это самое время Грегги как раз вернулась из сквера за домом и поджидала в вестибюле миссис Добелл, которая должна была выступать после ужина со своей лекцией. Грегги намеревалась провести ее в кабинет администраторши и предложить ей рюмочку хереса перед ужином. И еще Грегги надеялась, что миссис Добелл, может быть, согласится совершить в ее компании небольшую экскурсию по саду.

Сверху донесся приглушенный жалобный крик.

– Нет, вы только послушайте! – сказала Грегги, обращаясь к Джейн, выходившей из телефонной кабины. – Этот Клуб полностью деградировал. Хоть бы гостей постыдились! Ну кто там кричит наверху, скажите на милость? Можно подумать, что это не Клуб, а частное владение: вроде бы порядочные девушки, а ведут себя как прислуга – чуть хозяева за порог, они на радостях себя не помнят. Визг, кутерьма, бог знает что!

Дай стать мне лирой, как осенний лес,

И в честь твою ронять свой лист спросонья.

Устрой, чтоб постепенно я исчез… [33]

– Джордж, Джордж, где ты? – доносились откуда-то сверху причитания Тилли. Тогда кто-то на верхнем этаже предусмотрительно включил радио, и оттуда, заглушая все остальные звуки, полилась мелодия:

В гостинице «Ритц» обедали ангелы,

На площади Серкли свистал соловей.

Теперь Тилли стало совсем не слышно. Грегги выглянула на улицу в открытую дверь и снова вернулась в вестибюль.

– Шесть пятнадцать, – объявила она, посмотрев на часы. – В шесть пятнадцать она уже должна быть здесь. Скажите там наверху, пусть сделают радио потише. Так ужасно, так вульгарно! Невозможно это видеть…

– Вы, наверно, хотели сказать: невозможно это слышать! – Джейн караулила такси, которое, по ее расчетам, должно было с минуты на минуту доставить Николаса к подъезду соседней гостиницы.

– А теперь то же самое еще раз. – Голос Джоанны, занимавшейся с очередной ученицей, прозвучал громко, будто совсем рядом. – Пожалуйста, еще раз три последние строфы.

Развей кругом притворный мой покой

И временную мыслей мертвечину [34].

Внезапно Джейн испытала приступ острой зависти к Джоанне – зависти, истоки которой в этот миг своей юности она и сама не могла бы точно определить. Это чувство было вызвано тем, что в глубине души она не могла не признать: Джоанна совершенно бескорыстна и у нее есть способность, даже дар, начисто забывать о себе самой и о своем собственном «я». Джейн вдруг почувствовала себя такой несчастной, будто ее изгнали из рая, прежде чем она успела сообразить, что это был рай. Она срочно припомнила два своих умозаключения, которые основывались на многочисленных высказываниях Николаса о Джоанне: что она ценит поэзию только одного определенного направления и что ее религиозность немного отдает занудством. Но почему-то эти мысли не принесли Джейн желанного утешения.

Николас подъехал на такси, вышел и скрылся в дверях гостиницы. Джейн бросилась бежать вверх по лестнице, а к Клубу подкатило еще одно такси. Грегги сказала:

– А вот и миссис Добелл. Шесть двадцать две.

Расталкивая девушек, которые веселыми стайками выплескивались ей навстречу, и протискиваясь через самую гущу толпы, Джейн спешила поскорей добраться до Тилли и сообщить ей, что помощь уже на подходе.

– Джейни-ии! – вскрикнула одна из девушек. – Поосторожней! Ты что, ошалела? Я чуть через перила не кувыркнулась из-за тебя!

Но Джейн, не сбавляя скорости, мчалась дальше.

Вот красный лепесток уснул, вот белый…

Добежав до верхнего этажа, Джейн увидела, что Энн и Селина лихорадочно пытаются одеть Тилли – хотя бы снизу, чтоб она все-таки выглядела поприличнее. Они успели даже натянуть на нее чулки: сейчас Энн держала одну ногу, а Селина ловко расправляла чулок своими длинными пальцами.

– Николас приехал. Он еще не на крыше?

Тилли застонала:

– Ох, умираю! Сил больше нет. Где Джордж? Позовите Джорджа!

– Вон он, Николас! – сказала Селина, которая с высоты своего роста первая увидела, как он, пригнувшись, выбрался на крышу через дверь гостиничного чердака – точно так же он не раз появлялся там тихими летними ночами. Вылезая, он споткнулся о коврик, небрежно свернутый у порога, – один из тех, которые они тайком притащили сюда для себя. Качнувшись, он все же удержался на ногах и зашагал по крыше – и вдруг упал ничком как подкошенный. Часы внизу пробили один раз, и Джейн услышала свой собственный громкий голос:

– Полседьмого.

Неожиданно Тилли оказалась рядом с ней, на кафельном полу. Энн тоже очутилась на полу в какой-то нелепой скрюченной позе, заслонив лицо рукой, словно хотела от кого-то спрятаться. Оглушенная Селина лежала вплотную к двери; она открыла рот, чтобы закричать, и даже, может быть, успела крикнуть, но как раз в эту минуту снизу, из сквера, послышался нарастающий гул, завершившийся громоподобным взрывом. Здание опять содрогнулось, и начавшие было приподыматься девушки снова рухнули навзничь. Пол был усыпан осколками битого стекла, у Джейн тоненькой струйкой откуда-то сочилась кровь, а время между тем продолжало свое неслышное течение. Голоса, крики, топот ног на лестнице и шум посыпавшейся вниз штукатурки постепенно вернули девушкам способность в той или иной мере реагировать на происходящее. Джейн увидела – смутно, словно не в фокусе, – огромное лицо Николаса, заглядывавшего внутрь через окошко. Он призывал их скорей подниматься на ноги.

– В саду что-то взорвалось.

– Греггина бомба, – хихикнула Джейн, глядя на Тилли. – Права была Грегги.

Джейн думала всех этим насмешить, но Тилли почему-то не смеялась. Она закрыла глаза и растянулась на полу. Вид полуодетой Тилли еще больше рассмешил Джейн. Она громко расхохоталась и посмотрела на Николаса, но у того, как и у Тилли, с чувством юмора было плохо.

* * *

Большинство обитательниц Клуба в момент взрыва находилось внизу, в общем зале и в вестибюле, или в спальнях выше этажом; взрыв они больше услышали, чем почувствовали. Уже подъехали две кареты скорой помощи, третья была на подходе. Несколько человек пребывали в состоянии шока, и в холле соседней гостиницы им оказывалась необходимая помощь.

Грегги не отходила от миссис Добелл и уверяла ее, что давным-давно все это предвидела и предсказывала. Миссис Добелл, холеная матрона внушительного роста, возвышалась на краю тротуара и почти не слушала Грегги. Она разглядывала здание с деловым видом начальника строительства и с тем завидным хладнокровием, которое проистекает от полного непонимания истинной сути происходящего: разумеется, взрыв несколько выбил ее из равновесия, но она тут же решила, что оставшиеся с войны бомбы рвутся каждый день по всей Британии. Поэтому, с облегчением убедившись в собственной целости и невредимости, она даже порадовалась, что получила боевое крещение, и теперь ее больше интересовало, какие меры принимаются в подобных случаях. Поэтому она спросила:

– Когда, по вашим расчетам, осядет пыль?

На что Грегги, уже в который раз, сказала:

– Я ведь знала, что в саду осталась неразорвавшаяся бомба. Знала! Сколько раз я говорила, что бомба есть. А саперы прозевали ее – все-таки прозевали!

В окнах верхнего этажа показались лица. Одно окно открылось. Из него высунулась какая-то девушка, но тут же втянула голову обратно, закашлявшись от пыли, которая все еще густым облаком окутывала здание.

Появление дыма в этой непроницаемой толще пыли было замечено не сразу. А между тем произошло вот что: от взрыва лопнул газопровод и вдоль подвального этажа пополз огонь. Сначала он полз медленно, потом вдруг вспыхнул. В одно мгновение ревущее пламя заполнило целую комнату на нижнем этаже; огненные языки лизали стекла, подбираясь к оконным переплетам, а Грегги продолжала что-то втолковывать миссис Добелл, пытаясь перекричать общий шум – вопли девушек, гул толпы, сирены скорой помощи и пожарных машин.

– Один шанс из десяти, миссис Добелл, что мы с вами не были в саду в момент взрыва! Я же хотела показать вам сад перед ужином. Мы бы уже погибли, умерли – конец! Один шанс из десяти, миссис Добелл!

Миссис Добелл, словно ей вдруг открылась истина, произнесла:

– Как это ужасно! – И, выбитая из равновесия больше, чем могло показаться со стороны, добавила: – В такие моменты как никогда нужны благоразумие и осмотрительность – качества, которые являются бесспорной прерогативой женщин.

Это была цитата из ее лекции, которую она собиралась прочесть после ужина. Миссис Добелл посмотрела по сторонам, ища в толпе мужа. Через толпу на носилках несли администраторшу, которая оказалась более впечатлительной и испытала потрясение намного раньше миссис Добелл.

– Феликс! – истерически закричала миссис Добелл.

Он как раз появился в дверях примыкающей к Клубу гостиницы в своей зеленовато-оливковой военной форме, которая теперь была вся запачкана сажей и покрыта какими-то черными полосами. Он только что закончил осмотр задней части здания и объявил:

– Задняя стена еле держится. Верхняя часть пожарной лестницы рухнула. В доме осталось несколько девушек – им оттуда никак не выбраться. Пожарные велят им подниматься наверх – придется их вытаскивать через аварийный люк в крыше.

* * *

– Кто-кто? – спросила леди Джулия.

– Это Джейн Райт – я звонила вам на прошлой неделе, вы обещали помочь мне узнать кое-какие подробности…

– Да-да, помню. Но, к сожалению, не могу вас порадовать – практически ничего нового я не узнала. Вы же понимаете, в Министерстве иностранных дел официальных справок не дают. Лично у меня сложилось впечатление, что этот человек порядком всем надоел своими проповедями против местных верований. Его не раз предупреждали, так что ему некого винить, кроме себя. А вы откуда его знаете?

– Он был знаком со многими девушками из Клуба принцессы Тэкской еще до того, как его завербовали, то есть до того, как он вступил в этот свой орден. И в день взрыва он тоже был там, и он…

– Ах вот как. Может быть, с тех пор у него в голове что-то сдвинулось. Во всяком случае, с головой у него явно было не все в порядке, и лично у меня сложилось впечатление, что этот человек…

* * *

Люк был заложен кирпичами по приказу какого-то взбалмошного начальства много лет назад, после того как некий молодой человек воспользовался им, чтобы проникнуть на чердак и нанести визит некоей девушке; но кирпичи вполне можно было разобрать объединенными силами пожарных. Это был только вопрос времени.

Время не осознавалось как сколько-нибудь актуальный и существенный фактор теми девушками – числом тринадцать, – которые вместе с Тилли Тровис-Мью находились на верхних этажах Клуба принцессы Тэкской, когда вслед за взрывом в доме вспыхнул пожар. Большая часть той самой абсолютно надежной пожарной лестницы, которая фигурировала в клубных правилах пожарной безопасности – они регулярно оглашались за ужином, – теперь представляла собой множество зигзагообразных обломков, разбросанных в саду вперемешку с грудами земли и вывернутыми наружу корнями.

Время, которое для толпы зрителей на улице и для пожарных на крыше стало почти осязаемым, стремительно рвущимся вперед врагом, в сознании девушек было чем-то очень незначительным, абстрактным, давно забытым; сейчас они были оглушены и ошарашены – не только взрывом, но и мгновенной переменой всей привычной обстановки: придя в себя, они сразу это заметили. Целый кусок задней стены куда-то исчез, и в проеме зияло небо. Там, в сорок пятом, они ощущали этот незначительный фактор времени так же смутно, как плавающие в невесомости обитатели космической ракеты. Джейн поднялась с пола, кинулась к себе в комнату и, повинуясь какому-то животному инстинкту, схватила и сунула в рот кусок шоколада, оставленный на столе про запас. Сладкая кашица во рту придала ей сил. Она снова вернулась в уборную, где с трудом поднимались на ноги Тилли, Энн и Селина. Со стороны крыши слышались какие-то крики. В проеме узкого окна возникло чье-то незнакомое лицо, и чья-то сильная рука выломала плохо пригнанную раму.

Но огонь уже начал подниматься вверх по главной лестнице, посылая вперед гонцов – клубы дыма – и воровато продвигаясь по перилам все выше и выше.

Девушек, находившихся в момент взрыва на третьем и четвертом этажах, тряхнуло не так сильно, как тех, кто оказался под самой крышей, – там, наверху, еще в начале войны после бомбежки появились хоть и не явные, но весьма серьезные повреждения в кладке стен. Девушки на третьем и четвертом этажах получили множество синяков и царапин, но все же их больше напугал грохот взрыва, а не то, что дом вдруг заходил ходуном.

Несколько девушек на третьем этаже сумели быстро сориентироваться – в короткий промежуток времени между взрывом бомбы и началом пожара они сбежали вниз и выскочили на улицу. Остальные десять тоже пытались спастись таким манером, но, встретив на своем пути огонь, отступили наверх.

Когда взорвалась бомба, Джоанна и Нэнси Риддл, только что закончив урок, стояли уже у двери и благодаря этому не пострадали от осколков выбитого оконного стекла. Правда, Джоанна порезала руку стеклом маленького дорожного будильника, который она в тот момент заводила. Джоанна, как и все до нее, при виде огня вскрикнула, но именно она первой нашлась и скомандовала:

– К пожарной лестнице, скорей!

За ней устремилась Полина Фокс, следом все остальные: по коридору третьего этажа, потом наверх, по узкой черной лестнице, на четвертый этаж, где с площадки всегда был выход на пожарную лестницу. Теперь эта площадка вела прямо в вечернее летнее небо – стена дома здесь рухнула, и вместе с ней пожарная лестница. С кирпичей сыпалась вниз штукатурка, а десять девушек стояли сгрудившись возле бывшего аварийного выхода. Не веря своим глазам, они все еще надеялись увидеть спасительную лестницу. Снизу, из сквера, доносились голоса пожарных, которые им что-то кричали. Со стороны плоской крыши над их головой тоже слышались голоса, и затем один голос, усиленный мегафоном, четко приказал им отойти от края площадки назад, пока под ними не обвалился пол. Тот же голос добавил:

– Поднимайтесь на верхний этаж.

– Джек будет думать, куда я пропала, – сказала Полина Фокс.

Она первой поднялась по черной лестнице в уборную, где Энн, Селина, Джейн и Тилли уже прочно стояли на ногах – услышав о пожаре, они моментально пришли в чувство. Селина снимала юбку.

В наклонном потолке у них над головой выделялся большой квадрат – след от старого, заложенного кирпичами аварийного люка. Прямо над этим квадратом раздавались мужские голоса, слышался скрежет передвигаемых лестниц и первые пробные удары по кирпичу. Было ясно, что люди на крыше ищут способ вскрыть замурованный люк и спасти девушек, а те не сводили глаз с квадрата на потолке.

– А разве люк не открывается? – спросила Тилли.

Никто не ответил, потому что постоянные обитательницы Клуба и так знали ответ. Все в Клубе слышали легенду о молодом человеке, который проник внутрь через этот люк и был застигнут с какой-то девушкой в постели.

Селина уже встала ногами на стульчак, подтянулась к узкому окошку и легко, как бы по диагонали, выскользнула наружу. Теперь в помещении осталось тринадцать человек. Все замерли в напряженном ожидании, словно охотники в джунглях, которых на каждом шагу подстерегает опасность, прислушиваясь, не раздадутся ли из мегафона на крыше дальнейшие распоряжения.

Вслед за Селиной в окно полезла Энн Бейбертон, правда не очень ловко – она спешила и волновалась. Но снаружи к окну уже тянулась пара сильных мужских рук, готовых ее подхватить. Тилли Тровис-Мью начала всхлипывать. Полина Фокс принялась срывать с себя платье, белье и наконец осталась в чем мать родила. Оказалось, что она совсем худышка – и одетая пролезла бы в окно без труда; тем не менее она предпочла вырваться наружу без ничего.

В голос рыдала одна только Тилли, остальные молча тряслись от страха. Звуки, доносившиеся с покатой части крыши, прекратились – обследовав люк, пожарные спрыгнули вниз на ее плоскую часть. Громыхание и шарканье шагов раздавались уже за окном, там, где летом так часто лежали Селина и Николас, где под ними были старые коврики, а над ними созвездия Ориона и Большой Медведицы, – и, пожалуй, во всем Лондоне только звездное небо и сохранилось в первозданном виде.

Внутри девушки, которых теперь осталось одиннадцать, сквозь хриплый лай мегафона, отдававшего команды пожарной бригаде, с трудом расслышали голос пожарного за окном. Он кричал им:

– Стойте где стоите! Без паники! Сейчас принесут инструменты, разберем кирпичи, вскроем люк. Мы мигом. Потерпите немножко. Скоро вас вытащим. Оставайтесь на месте. Без паники! Вопрос времени, и только.

Вопрос времени внезапно вырос в сознании слушавших его одиннадцати пленниц до масштабов вопроса жизни и смерти.

* * *

С того момента, как взорвалась бомба, прошло двадцать восемь минут. Когда начался пожар, Феликс Добелл поднялся на плоскую крышу, где уже находился Николас Фаррингдон. Вдвоем они помогли трем самым тоненьким девушкам благополучно выбраться через окно. Нагую Полину Фокс и Энн закутали в какие-то наспех добытые одеяла и через дверцу в чердаке быстро увели в соседнюю гостиницу; в ней со стороны сквера от взрыва вылетели все стекла. Николас отметил мимоходом (из-за чрезвычайной обстановки), что от одеяла Селина отказалась в пользу подруг. Она все не уходила, хоть и ежилась от холода – впрочем, весьма грациозно, как подраненная косуля, – стоя на крыше в одной только белой комбинации, босиком. Он подумал, что она не уходит из-за него, так как Феликс взялся проводить двух других девушек вниз, к каретам скорой помощи. Он оставил Селину в раздумье стоять на гостиничной крыше, а сам вернулся к узкому окошку, чтобы выяснить, нет ли среди оставшихся таких, кто мог бы еще спастись тем же путем. Пожарные сказали, что здание может рухнуть в ближайшие двадцать минут.

Когда он был уже рядом с окошком, мимо него вдруг проскользнула Селина: ухватившись руками за карниз, она подтянулась и влезла наверх.

– Спускайся, что ты делаешь?! – ахнул Николас. Он попытался ухватить ее за ноги, но она опередила его и, на какую-то секунду задержавшись на узком карнизе, пригнула голову и юркнула в окошко.

Николас моментально решил, что она хочет попробовать кого-нибудь спасти, помочь кому-то выбраться через окно.

– Назад, Селина! Вылезай! – крикнул он, подтягиваясь на руках, чтобы заглянуть внутрь. – Ты зря рискуешь. Все равно никому не поможешь!

Селина уже протискивалась сквозь группу девушек. Они покорно расступились. Все молчали, только Тилли по-прежнему судорожно всхлипывала – теперь уже без слез; ее глаза, как и глаза всех девушек, были широко раскрыты и смотрели на Николаса с напряженной серьезностью, которую придает взгляду страх.

Николас сказал:

– Пожарные на подходе – сейчас будут вскрывать люк. Потерпите немного. Может, еще кто-нибудь попробует пролезть в окошко? Я помогу. Только скорей, не теряйте времени.

Джоанна держала в руке портновскую мерку. С момента, когда пожарные обнаружили, что люк забит намертво, и до их возвращения прошло какое-то время, которым она воспользовалась, чтобы отыскать мерку в ближайшей спальне и измерить бедра всех оказавшихся вместе с ней в западне десяти девушек, даже самых безнадежных, и выяснить их шансы на спасение. Всем в Клубе было доподлинно известно, что максимальный объем бедер, которые могли пройти сквозь семидюймовое окошко, – тридцать шесть дюймов с четвертью, но, поскольку лезть надо было не прямо, а боком, как бы ввинчиваясь плечами, многое также зависело от габаритов костяка и от индивидуальных особенностей мышечной ткани – у одних она была податливая, у других слишком упругая и плотная, как, например, у Тилли. Кроме Тилли, всерьез ни о ком говорить не приходилось – ни одна из десяти остальных даже отдаленно не приближалась к пропорциям Селины, Энн или Полины Фокс. Были среди них и полненькие. Джейн была просто толстая. Дороти Маркэм, которая когда-то с легкостью лазила через окно загорать на крыше, ждала ребенка; два месяца беременности прибавили ей в объеме лишний дюйм, с которым ничего нельзя было поделать. И то, как Джоанна терпеливо измеряла их одну за другой, напоминало действия ученого, который продолжает заведомо безнадежный эксперимент; и все же это были действия, они хоть как-то отвлекали и успокаивали.

Николас сказал:

– Пожарные вот-вот будут.

Он висел, ухватившись за карниз и упираясь носками ног в кирпичную стену, и наблюдал за тем, что происходило у края крыши, где были укреплены пожарные лестницы. Люди, вооруженные специальными кирками, один за другим карабкались вверх; одновременно на крышу поднимали тяжелые отбойные молотки. Николас снова заглянул в окно:

– Уже идут. А куда пропала Селина?

Никто не ответил.

Он спросил:

– А вон та девушка – она не пролезет в окно?

Он имел в виду Тилли, и Джейн сказала:

– Она уже пробовала. И застряла. Внизу так огонь трещит – с ума можно сойти. С минуты на минуту дом рухнет.

На скате крыши, у девушек над головой, по кирпичу яростно застучали кирки – не размеренно, как при нормальной работе, а отчаянно, беспорядочно, подгоняемые близкой опасностью. Скоро, скоро засвистят сигнальные свистки и мегафон даст пожарным команду покинуть здание, и оно рухнет.

Николас разжал руки и спрыгнул на крышу, чтобы оценить обстановку. В окне показалась Тилли: она отважилась предпринять еще одну попытку вылезти наружу. И только тут он ее узнал – это она застряла в окошке перед взрывом, и его вызвали в Клуб ради ее спасения. Он закричал, чтобы она лезла назад, пока не застряла снова; все-таки больше было шансов спастись через люк. Но она с бешеной решимостью лезла вперед, подстегивая себя исступленными воплями. В конце концов попытка увенчалась успехом. Николас вытянул ее наружу, сломав ей по ходу дела тазовую кость. Он опустил ее на крышу, и она потеряла сознание.

Он снова подтянулся и заглянул в окно. Притихшие, трясущиеся от страха девушки жались вокруг Джоанны. Они смотрели вверх, на люк. Внизу с треском стало разваливаться что-то очень большое, и под потолком начал клубиться дым. И тут через открытую дверь уборной Николас увидел Селину, которая двигалась по задымленному проходу. Она несла нечто длинное, обвисшее и, по всей видимости, нетяжелое, бережно прижимая его к себе. Он подумал, что у нее в руках какое-то тело. Деликатно покашливая – в коридоре ее настигли первые дымовые потоки, – она протиснулась сквозь сбившихся в кучку девушек. Те смотрели на нее безучастно, и их бил озноб от невыносимо долгого, мучительного ожидания; никому не было дела до того, что такое она решила спасти и что держала в руках. Она взобралась на стульчак и проскользнула в окно, быстро и ловко втянув за собой свою ношу. Николас подставил руки, чтобы подхватить ее. Спрыгнув на крышу, она спросила: «Как тут, спокойно?» – и немедленно углубилась в обследование своей добычи. Полное самообладание, спокойствие и невозмутимость. Это было платье от Скьяпарелли. Из него торчала вешалка, как шея, только без головы.

– Как тут, спокойно? – спросила Селина.

– Какое там спокойно! – сказал Николас.

Впоследствии, мысленно возвращаясь к этой мгновенной, как вспышка молнии, сцене, он никак не мог вспомнить, вправду ли он тогда непроизвольно перекрестился. Ему почему-то казалось, что он все-таки перекрестился. Во всяком случае, Феликс Добелл, вновь возникший на крыше, кинул на него удивленный взгляд и позднее рассказывал, будто Николас от радости, что Селина спаслась, даже суеверно перекрестился.

Она кинулась бежать к гостиничному чердаку. Феликс Добелл взял Тилли на руки, потому что она, хоть и пришла в себя, из-за перелома не могла передвигаться сама. Он понес ее туда же, куда устремилась Селина со своим платьем – платье было уже предусмотрительно вывернуто наизнанку.

Сквозь узкое окошко – заглушаемый шумом льющейся из шлангов воды, треском горящего дерева и штукатурки в нижних помещениях, лязгом инструментов и грохотом падающих на крышу кирпичей, который сопровождал работу спасателей, – донесся какой-то новый звук. Этот вновь возникший звук то усиливался, то почти пропадал, перемежаясь приступами надсадного кашля. То был голос Джоанны: словно в забытьи, она нараспев читала псалом на вечерню Дня 27-го – за пастора и за паству попеременно.

Мегафон скомандовал:

– Передайте всем, кто внутри, чтобы не стояли под люком. Мы заканчиваем. Он может упасть внутрь. Пусть все отойдут в сторону.

Николас снова подтянулся к окну. Девушки сами слышали команду и уже стеснились в закутке у самого окошка, не обращая внимания на то, что там то и дело появлялась его голова. Точно завороженные, они окружили Джоанну, которая и сама стояла, точно завороженная таинственным смыслом текстов, предписанных англиканской церковью для службы 27-го Дня, – теми словами, которые, по убеждению верующих, распространяются на всех без исключения людей, где бы и в каких бы обстоятельствах ни застало их это мгновение: на лондонских рабочих, которые возвращались домой через парк и с удивлением оглядывались на скопление пожарных машин вдалеке; на Руди Битеша, который сидел у себя дома в районе Сент-Джонз-вуд и безуспешно пытался дозвониться в Клуб, чтобы «конфиденциально» переговорить с Джейн; на свежесформированное лейбористское правительство и на людей в других местах земного шара, которые мирно спали, стояли в очереди, чтобы отоварить введенные по случаю победы дополнительные карточки, били в тамтамы, прятались в бомбоубежищах или катались на автодроме в луна-парке.

Николас крикнул:

– Отойдите как можно дальше от люка! Все сюда, к окну!

Девушки сбились у самого окна. Джейн и Джоанна, как самые крупные, влезли на стульчак, чтобы освободить место остальным. Николас заметил, что по лицу у всех струится пот. Джоанна стояла к нему ближе других, и он увидел, как у нее на коже вдруг проступили крупные веснушки – будто страх подействовал на нее, как весеннее солнце; и верно – веснушки, обычно бледные и почти незаметные, сейчас светились яркими золотистыми пятнышками, резко выделяясь на ее мертвенно-бледном от страха лице. Сквозь грохот разрушения слышались срывавшиеся с ее губ слова Псалтыри:

Великое сотворил Господь над нами: мы радовались.

Возврати, Господи, пленников наших,

как потоки на полдень.

Сеявшие по слезам будут пожинать с радостию.

Что и почему подвигло ее на это? Да, она знала слова наизусть и уже много лет читала вслух. И все-таки, почему эта потребность возникла именно сейчас, в этой страшной ловушке, и почему ей было так важно, чтобы ее услышали? На ней был темно-зеленый шерстяной свитер и серая юбка. Все остальные, воспринимая голос Джоанны как что-то знакомое и привычное, может быть, чуть-чуть успокоились, меньше дрожали; но они мало вдумывались в истинный смысл слов из службы 27-го Дня: с гораздо большим вниманием – и страхом – они вслушивались в звуки у себя над головой.

Если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его;

если Господь не охранит города, напрасно бодрствует страж.

Напрасно вы рано встаете, поздно просиживаете,

едите хлеб печали, тогда как возлюбленному своему

Он дает сон.

Вот наследие от Господа: дети…

Литургия любого другого дня церковного календаря оказала бы на ее слушательниц не менее гипнотическое воздействие. Но Джоанна всегда читала положенный текст в положенный день – это было ее твердое правило. Люк вскрыли, и в образовавшийся проем хлынула известка и обломки кирпичей. Тут же вниз, в гущу белой пыли, была спущена пожарная лестница. Первой поднялась наверх Дороти Маркэм, юная щебетунья, чья безоблачно-светлая жизнь за сорок три последние минуты погрузилась в кромешную тьму – точно праздничные огни в курортном городке, когда вдруг отключается электричество. Она осунулась, подурнела и стала удивительно похожа на свою тетку, леди Джулию Маркэм, председательницу клубного комитета правления, которая в эту минуту, ни о чем не подозревая, упаковывала в Бате посылки для беженцев. Волосы у леди Джулии были совсем белые, седые, и такие же были сейчас от известки у ее племянницы Дороти, которая вылезла по лестнице наружу, на черепичный скат, а потом, с помощью спасателей, перебралась на безопасную часть крыши. Следом за ней появилась Нэнси Риддл, дочь провинциального мидлендского священника, та, что брала у Джоанны уроки, чтобы исправить произношение. Теперь уроки декламации закончились для нее навсегда, и ей суждено было остаток жизни говорить с мидлендским акцентом. Когда она карабкалась наверх вслед за Дороти, раскачиваясь вместе с лестницей, стало особенно заметно, какие угрожающе широкие у нее бедра, хотя раньше это не так бросалось в глаза. Затем к лестнице ринулись три девушки разом; они все были из одной четырехместной комнаты и только недавно демобилизовались из армии: все три были дюжие, атлетического вида – пять лет в армии не проходят бесследно. Пока они разбирались, кому за кем идти, Джейн ухватилась за лестницу и выбралась наружу. За ней поднялись три бравые воительницы.

Джоанна уже спрыгнула со стульчака на пол и кружила по комнате, слегка пошатываясь из стороны в сторону, как волчок, в котором кончается завод. Ее глаза в растерянности перебегали с люка на окно. Ее губы продолжали механически произносить текст литаний, но голос у нее совсем ослаб, и она то и дело останавливалась, чтобы прокашляться. В воздухе все еще висела плотным облаком известковая пыль пополам с дымом. Внутри кроме Джоанны оставались еще три девушки. Джоанна попыталась на ощупь ухватиться за лестницу, но промахнулась. Потом наклонилась поднять портновскую мерку. Она искала ее, шаря по полу точно слепая, и не переставала бормотать:

И проходящие мимо не скажут: «Благословение

Господне на вас; благословляем вас именем Господним!»

Из глубины взываю к Тебе…

Тем временем оставшаяся троица уже завладела лестницей, и одна из девушек, по имени Пиппа, на удивление стройненькая, но, очевидно, тоже недостаточно узкокостная, чтобы выбраться через окно, крикнула Джоанне:

– Скорей, Джоанна!

– Лестница, Джоанна, лестница!

А со стороны окна слышался голос Николаса:

– Джоанна, на лестницу, скорей!

Она стряхнула с себя оцепенение и поспешила за двумя последними девицами, из которых одна была бронзовая от загара, мускулистая пловчиха, а вторая – пышнотелая греческая эмигрантка благородного происхождения; обе в голос плакали от радости, что спасение близко. Джоанна начала карабкаться за ними следом, хватаясь рукой за перекладину, как только с нее поднималась нога той девушки, что лезла впереди. В это мгновение дом затрясся и вместе с ним затряслась лестница и вся комната. Пожар потушили, но здание, выжранное огнем изнутри, не выдержало последнего испытания – энергичной работы спасателей на крыше. Джоанна успела подняться до середины лестницы, когда раздался сигнальный свисток. Голос в мегафоне скомандовал всем спасателям немедленно покинуть опасную зону. Дом начал обваливаться: один пожарный все еще оставался у люка, надеясь, что вот-вот появится Джоанна. Но когда покатая часть крыши стала оседать, он тоже отскочил от опасного места, неудачно и больно приземлившись на плоской поверхности. И тут середина дома рухнула, превратившись в огромную гору обломков, и где-то под ними осталась Джоанна.

ГЛАВА 9

Запись стерли из соображений экономии, чтобы пленку можно было использовать еще раз. В сорок пятом это было в порядке вещей. Николас пришел в неописуемую ярость. Он хотел дать послушать записанный на пленку голос Джоанны ее отцу, который после похорон дочери приехал в Лондон, чтобы выполнить необходимые формальности, связанные с имуществом покойной. Николас успел написать ему, отчасти для того, чтобы поделиться своими впечатлениями о последних минутах Джоанны, отчасти из простого любопытства и отчасти из желания устроить драматический сеанс прослушивания поэмы «Гибель Германии» в исполнении Джоанны. В своем письме он упомянул, что располагает магнитофонной записью.

Но запись исчезла. Наверно, ее стер кто-то из сослуживцев.

Ты сплел во мне кости и жилы, связал мою плоть,

И теперь, перед смертью, я в страхе твержу твое имя:

Ты волен меня спасти и меня погубить, Господь;

Я вижу, я чувствую грозную длань, занесенную надо мной [35].

Священнику Николас сказал:

– Возмутительно! «Гибель Германии» – это ее вершина. Я просто в отчаянии.

Отец Джоанны, розовощекий белоголовый старик, сидел напротив него.

– Ну что вы, что вы, – сказал он, – не нужно так расстраиваться.

– Обидно, что вы этого не услышите.

Желая, по-видимому, утешить Николаса в его горе, священник с печальной улыбкой негромко произнес:

Корабль Вечерняя звезда

Выходит в океан… [36]

– Нет-нет, – «Германия». «Гибель Германии».

– А-а, «Германия»!

Он слегка повел своим типично английским, с горбинкой, носом, будто почуяв возможность узнать что-то новое и поучительное.

Это побудило Николаса предпринять последнюю попытку восстановить утраченную запись. Было воскресенье, но ему удалось дозвониться домой одному из сослуживцев:

– Вы случайно не знаете, кто-нибудь вынимал ленту из магнитофона, который мне разрешили временно взять? Я, как последний дурак, оставил его на работе. Куда-то пропала моя запись, очень важная запись. Личного порядка.

– Да нет, что-то не помню… постойте-ка… точно, точно, эту запись стерли. Там были какие-то стихи. Вы уж извините, сами понимаете – приказ экономить материалы… Слушайте, а как вам последние новости? Просто дух захватывает, а?…

Николас сообщил отцу Джоанны:

– Увы, запись все-таки уничтожена.

– Не беда. Я и так помню Джоанну. Мы славно жили вдвоем. Она мне очень помогала с работой в приходе. Зря она, бедняжка, уехала в Лондон.

Николас налил своему собеседнику очередную порцию виски и стал добавлять в стакан воду. Старик остановил его довольно резким жестом, когда воды в стакане на его вкус было уже достаточно. Он держался как человек, который либо давно овдовел, либо нечасто бывает в обществе придирчивых женщин. Николас вдруг со всей очевидностью понял, что отец никогда по-настоящему не знал своей дочери. И тогда Николас перестал жалеть о несостоявшемся сеансе: старик мог просто не узнать Джоанну в той, которая читала «Гибель Германии».

Гневный лик его предо мной –

И клубящийся ад за мною;

Где найти, где найти спасенье? покой?… [37]

– Не люблю Лондон. Бываю тут только в самом крайнем случае, – сказал священник, – если вызывают на заседание синодального совета или по другим делам. Если бы Джоанна осталась жить со мной… Да вот не сиделось ей на месте, бедняжке… – И он отхлебнул виски, закинув голову назад, будто собирался прополоскать горло.

Николас сказал:

– Она до последней минуты читала наизусть что-то из Священного Писания. С ней там были другие девушки – наверно, слушали. Псалмы, по-моему.

– В самом деле? Мне никто про это не рассказывал. – По-видимому, старику стало неловко. Он качнул в руке стакан и залпом выпил остатки виски, словно опасался, что Николас добавит еще какие-нибудь подробности – например, что его дочь приняла католичество или допустила перед смертью другие проявления дурного вкуса.

Николас с неожиданной страстью произнес:

– Сила Джоанны была в ее вере.

– Я знаю, знаю, сынок, – к его удивлению, ответил священник.

– Ад был для нее не пустое понятие. Она говорила одной подруге, что страшится ада.

– В самом деле? Это для меня новость. Никогда не слышал от нее мрачных речей. Это, видимо, влияние Лондона. Я сам не бываю здесь без крайней надобности. Когда-то, в молодые годы, я служил в Болгаме под Лондоном, но с тех пор меня направляли только в сельские приходы. И я доволен. В сельских приходах больше чистых, преданных Богу, а порой воистину святых душ.

Николас почему-то вспомнил об одном своем американском приятеле-психоаналитике, который писал ему, что собирается после войны перебраться в Англию, «подальше от всех этих неврастеников, суеты и треволнений».

– В наши дни христианский дух сохранился только в сельских приходах, – заявил этот пастырь образцовых, первоклассных овечек. Он решительно поставил стакан на стол, как бы подводя итог своему рассуждению: при любом повороте разговора, горюя о дочери, он мысленно возвращался к тому роковому дню, когда она покинула отчий дом.

Он сказал:

– Я должен пойти посмотреть на место ее гибели.

Николас обещал сводить его к разрушенному дому на Кенсингтон-роуд, и священник успел уже несколько раз напомнить ему об этом, видимо опасаясь, что по рассеянности может уехать из Лондона, не выполнив своего печального долга.

– Я отведу вас.

– Что ж, если это вас не слишком затруднит, буду весьма обязан. А что вы думаете об этой новой бомбе? Может, просто выдумки, пропаганда?

– Не знаю, сэр, – ответил Николас.

– Кровь стынет в жилах, как подумаешь. Но если это правда, им придется пойти на перемирие. – Он огляделся по сторонам. – Что наделали эти бомбежки – страшно смотреть! Знаете, я никогда не бываю в Лондоне без крайней надобности.

Некоторое время они шли молча, потом Николас спросил:

– Вы видели девушек, которые тогда оказались вместе с Джоанной? Или, может, еще кого-нибудь из Клуба?

– Да, я многих видел, – ответил священник. – Добрейшая леди Джулия вчера пригласила к себе на чай нескольких девушек, хотела познакомить меня с ними. Бедняжки, все они столько пережили, даже те, кто просто присутствовал при этом.

– Конечно. А вы помните, кто именно там был из этих девушек?

– Была племянница леди Джулии, Дороти, и еще некая мисс Бейбертон – по-моему, она выбралась через окно. Были и другие.

– А мисс Редвуд? Селина Редвуд?

– М-м, видите ли… У меня совсем нет памяти на имена.

– Такая высокая, стройная, очень красивая. Я ее разыскиваю. Брюнетка.

– Ах, мой мальчик, да они там все были такие прелестные… Молодость всех красит. По мне лучше всех была Джоанна, но тут я, конечно, не объективен.

– Да, она была прелестная, – сказал Николас и прекратил расспросы.

Но его спутник сразу почуял, что Николас неспроста так настойчив, – как опытный пастор, он хорошо разбирался в сердечных делах и потому сочувственно осведомился:

– Эта юная особа исчезла?

– В общем, да – ума не приложу, куда она подевалась. Вот уже девять дней пытаюсь ее разыскать.

– Как странно. Может быть, потеряла память? Заблудилась в городе?… И теперь бродит по улицам?

– Думаю, в этом случае ее бы уже обнаружили. Ее трудно не заметить.

– А что говорят ее родные?

– Ее родные все в Канаде.

– Может, она уехала, чтобы забыть обо всем. Тут не было бы ничего удивительного. Она тоже оказалась в западне вместе со всеми?

– Да. Она выбралась через окно.

– М-да, не думаю, что она была у леди Джулии, – такой девушки, как вы описываете, я не помню. Но лучше все-таки сами позвоните и справьтесь.

– Да я уже звонил. Она ничего не знает о Селине, и никто из девушек тоже. Но я все же надеялся, что вдруг они ошибаются. Знаете, всякое бывает…

– Селина… – произнес священник.

– Да, так ее зовут.

– Постойте, постойте. Кто-то упоминал это имя. Одна девушка, блондинка, очень юная на вид, возмущалась, что Селина унесла ее единственное бальное платье. Не эту ли Селину вы ищете?

– Ее самую.

– Не очень-то красиво с ее стороны присвоить чужое платье, тем более в такой момент, когда у девушек в огне погиб весь гардероб.

– Это было платье от Скьяпарелли.

Священник не понял, но гадать не стал. Они как раз подошли к тому месту, где прежде стоял Клуб принцессы Тэкской. Теперь оно ничем не отличалось от других развалин по соседству – можно было подумать, что и этот дом пострадал от бомбежки в начале войны или от сравнительно недавнего артиллерийского обстрела. Каменные плиты крыльца лежали вкривь и вкось и вели в никуда. Рухнувшие колонны напоминали древнеримские развалины. Взрывом снесло почти половину боковой стены, ближе к скверу; вверх торчали искромсанные края. Греггин садик представлял собой груду каменных обломков, среди которых кое-где проглядывали одинокие цветы и растения редких видов. Белые и розовые плитки из бывшего вестибюля валялись в полном беспорядке и забвении, как будто прошла целая вечность, а с нижней части искромсанной боковой стены свисал еще более искромсанный клок коричневых обоев гостиной.

Отец Джоанны стоял, сжимая в руках широкополую черную шляпу.

Яблоки осенью, на чердаке, складывают рядами… [38]

– В сущности, тут смотреть не на что, – сказал он Николасу.

– Вроде моей магнитофонной записи, – согласился Николас.

– Да, ничего нет, все куда-то сгинуло.

* * *

Руди Битеш взял со стола у Николаса стопку тетрадок, полистал их и спросил:

– Это не рукопись твоей книги, кстати сказать?

При обычных обстоятельствах он не позволил бы себе подобной бесцеремонности, но сейчас Николас был у него в большом долгу: Руди разыскал Селину.

– Возьми, если хочешь, – сказал Николас. И, не ведая, какой ему уготован конец, добавил: – Можешь оставить всю рукопись себе. Вдруг я когда-нибудь прославлюсь – ты на ней неплохо заработаешь.

Руди улыбнулся. Тем не менее тетради он взял, сунул под мышку и сказал:

– Ну, идем?

Они обещали захватить Джейн и пойти втроем смотреть праздник у Букингемского дворца. По дороге Николас сказал:

– Вообще-то я раздумал издавать эту книгу. Даже все машинописные экземпляры уничтожил.

– Так. Я тащу всю эту чертову тяжесть, и вдруг ты такое говоришь. Что же я заработаю, если книга не выйдет?

– Бери, раз дают. Мало ли что.

Чутье обычно подсказывало Руди верное решение: он сохранил тетрадки и со временем был вознагражден.

– А хочешь еще письмо от Чарлза Моргана? Он уверяет, что я гений, – сказал Николас.

– Чему это ты радуешься, черт побери?

– Да так, – сказал Николас. – Ну, берешь письмо или нет?

– Какое письмо?

– Вот, смотри.

Николас достал из внутреннего кармана пиджака произведение Джейн, порядком замусоленное, точно фотография, с которой никогда не расстаешься.

Руди бегло взглянул на листок.

– Работа Джейн, – сказал он, возвращая письмо. – А все-таки чему ты радуешься? Ты видел Селину?

– Да.

– Ну и что она?

– Закатила истерику. Вопила как ненормальная, не могла остановиться. Нервная реакция.

– Я думаю, она тебя увидела и снова все вспомнила. Я же говорил – не суйся к ней.

– Вопила как ненормальная.

– Ты ее напугал.

– Наверно.

– Я говорил – не суйся. Все равно она тебе не пара. Кстати сказать, она живет с каким-то тенором из кабаре на Кларгес-стрит. Видел его?

– Видел. Симпатичный парень. Они женаты.

– Да, говорят, что женаты. Тебе нужна девушка самостоятельная. От этой толку не будет.

– Ладно, ладно. Вообще, он очень извинялся, что она так разошлась. И я, конечно, тоже извинялся. И тогда она еще сильнее развопилась. По-моему, если бы мы с ним набили друг другу морду, ей было бы легче.

– Значит, не настолько любишь – не стал драться с тенором.

– Да он вполне приличный, этот тенор.

– Ты слышал, как он поет?

– Нет, конечно, чего не слышал, того не слышал.

Джейн уже вполне оправилась после случившегося и вернулась к своему привычному состоянию удрученности, смешанной с надеждой; она снимала меблированную комнату на Кенсингтон-Черч-стрит. Она была уже одета и ждала их.

Руди спросил:

– А тебе не хочется закатить истерику при виде Николаса?

– Нет, – ответила она, – но если он по-прежнему будет упираться и не даст Джорджу согласия на издание своей книги, вот тогда я устрою истерику. А то Джордж считает, что это я виновата. Я ведь рассказала ему про письмо Чарлза Моргана.

– Ты берегись его, – сказал Руди. – От него у многих женщин истерика, кстати сказать. Сегодня он напугал Селину.

– Она в прошлый раз сама меня напугала.

– Так ты ее разыскал? – спросила Джейн.

– Да, но она еще не пришла в себя от шока. Видимо, я невольно напомнил ей весь этот кошмар.

– Это был сущий ад, – сказала Джейн.

– Верно.

– Почему он так любит Селину, кстати сказать? – спросил Руди. – Почему он не хочет найти себе самостоятельную женщину или француженку?

* * *

– Я звоню из Лондона, – поспешила сообщить Джейн.

– Слышу. А кто говорит? – спросила Нэнси, дочь одного мидлендского священника и супруга другого мидлендского священника.

– Это Джейн! У меня тут еще один вопрос про Николаса Фаррингдона, подумай быстренько. Как по-твоему, его уход в религию мог быть связан с пожаром в Клубе? Это очень важно! Я пишу о нем большую статью, я тебе говорила.

– Даже не знаю… Мне хотелось бы верить, что он это сделал под влиянием Джоанны. Джоанна была такая религиозная, даром что не католичка.

– Но влюблен-то он был не в Джоанну, а в Селину. После пожара он места себе на находил, пока не разыскал ее.

– Ну, не знаю, вряд ли Селина могла обратить его в христианскую веру. Кто-кто, только не Селина.

– Там у него в рукописи есть такая запись: прозрение зла может способствовать обращению точно так же, как прозрение добра.

– У этих фанатиков ничего не поймешь. Джейн, уже пикает, сейчас разъединят! Я думаю, он был влюблен в нас во всех. Жаль его, беднягу.

* * *

Празднество по случаю победы над Японией в тот августовский вечер проходило так же бурно, как и майский праздник победы над Германией. Вновь каждые полчаса на балконе появлялись маленькие фигурки, приветствовали толпу и затем исчезали.

Джейн, Николас и Руди неожиданно для себя попали в самую давку – толпа напирала со всех сторон.

– Расставь локти пошире, – почти одновременно сказали друг другу Николас и Джейн; но выполнить этот совет ни один не мог. Какой-то матрос, притиснувшись к Джейн, смачно поцеловал ее прямо в губы. Увернуться от его мокрого, разящего пивом рта не было никакой возможности; по счастью, скоро толпа немного раздалась, и вся троица пробилась к более безопасному месту, откуда уже можно было попасть в парк.

Но тут другой матрос, не замеченный никем, кроме Николаса, молча сунул своей подружке нож под ребро. На балконе вспыхнули огни, и толпа притихла, предвкушая появление королевской семьи. Заколотая женщина даже не вскрикнула, только сразу обмякла и стала оседать. В наступившей тишине далеко, за много ярдов от них, раздался женский крик – еще кого-то зарезали. А может быть, кому-то просто отдавили ногу. Толпа взревела снова. Глаза всех присутствующих в эту минуту были устремлены на балкон, где, соблюдая ритуал, один за другим появлялись члены королевской семьи. Руди и Джейн с энтузиазмом кричали «ура».

Николас безуспешно пытался выпростать руку, чтобы привлечь внимание к пострадавшей. Он кричал, что в толпе зарезали женщину. А матрос осыпал проклятьями свою подружку, которая не падала только потому, что со всех сторон была зажата толпой. Эти частные происшествия тонули в общем хаосе и неразберихе. Поток, напиравший со стороны Мэлла, подхватил и увлек за собой Николаса. Когда балкон вновь погрузился во тьму, ему удалось немного высвободиться; за ним рванулись Джейн и Руди, и в результате их вынесло прямо к парку. Выбираясь из толпы, Николас попал в затор и вдруг увидел перед собой недавнего убийцу. Никакой женщины с ним рядом уже не было. В момент вынужденной остановки Николас вытащил из кармана письмо от Чарлза Моргана и сунул его матросу за пазуху – и тут же толпа увлекла его прочь. Он сделал это без всяких видимых причин, без всякой цели – просто он почувствовал потребность сделать какой-то жест. В те времена такое случалось.

Домой они шли через парк, вдыхая чистый воздух и обходя парочки, которые, обнявшись, лежали у них на пути. Повсюду в парке слышалось пение. Николас и его спутники тоже что-то пели. В одном месте они наткнулись на драку между английскими и американскими солдатами. Двое лежали без сознания у края дорожки, а другие пытались привести их в чувство. Где-то позади еще раздавались приветственные крики толпы. В ночном небе, гудя, прошли строем военные самолеты. Праздник победы удался на славу.

– М-м, хорошо все-таки, что мы тут побывали, – невнятно произнесла Джейн. Она остановилась, чтобы подколоть выбившуюся прядь волос, и говорила со шпилькой во рту.

Николас подумал, что она молодец; и много лет спустя в далекой стране, где ему суждено было встретить смерть, он часто вспоминал ее такой, какой увидел в эту минуту: коренастая, с голыми ногами, крепко стоящая на темной траве и невозмутимо поправляющая волосы, она была словно живой символ Клуба принцессы Тэкской и царившей в нем атмосферы всеобщей бедности, с которой все безропотно мирились и которой ничуть не стеснялись в том далеком сорок пятом году.

Примечания

1

Принцесса Тэкская. – Имеется в виду Виктория-Мария (1867 – 1953), старшая дочь Вюртембергского князя Франца, носившего и титул герцога Тэкского. В 1893 г. она стала женой наследника английского престола герцога Йоркского (1865 – 1936; с мая 1910 г. – король Георг V).

2

Эдуард VII – отец Георга V, английский король, правивший с 1901-го по 1910 г.

3

Начальные строки стихотворения Уистена Хью Одена «Lay your sleeping head, my love…» (перевод П.Грушко).

4

Матфей 18:9.

5

Джерард Мэнли Хопкинс. «Гибель Германии» (перевод И. Комаровой).

6

Уильям Шекспир. Сонет 116 (перевод С.Маршака).

7

Эндрю Марвелл. «Нимфа, оплакивающая смерть фавна» (перевод Н. Лебедевой)

8

Битва за Англию – интенсивные воздушные бои над Ла-Маншем и территорией Англии с августа 1940-го до мая 1941 г., в которых королевские ВВС отражали массированные атаки немецкой авиации.

9

Дюнкерк – город на французском побережье Ла-Манша, около которого в июне 1940 г. немецкими войсками были окружены и разгромлены английский экспедиционный корпус и части французских войск.

10

Нормандская операция – высадка англо-американского десанта 6 июня 1944 г. на севере Франции и открытие второго фронта во Второй мировой войне.

11

Луиза Мэй Олкотт (1832 – 1888) – американская писательница, автор воспитательных романов для юношества.

12

Смысл жизни (фр.).

13

Уильям Вордсворт. «Решимость и Независимость» (перевод С. Степанова).

14

Джон Дринкуотер. «Яблоки при луне» (перевод И. Комаровой).

15

Джон Дринкуотер. «Яблоки при луне» (перевод И. Комаровой).

16

Размышления (фр.).

17

Уильям Блейк. «Песни Познания» (перевод В. Топорова).

18

Перевод С. Степанова.

19

Чарлз Морган (1894 – 1958) – английский писатель и литературный критик, его эссеистика и критические работы пользовались в 1944 – 1945 гг. большой популярностью.

20

Сэмюэл Тейлор Кольридж. «Кубла Хан» (перевод К. Бальмонта).

21

Правами сеньора (фр.).

22

Мэтью Арнольд. «Дуврский берег» (перевод М. Донского).

23

Сэмюэл Тейлор Кольридж. «Кубла Хан» (перевод К. Бальмонта).

24

Т.е. псалмы Давида, Псалтырь.

25

Высокая церковь – направление в Англиканской церкви, тяготеющее к католицизму; придает большое значение обрядности и авторитету духовенства.

26

Эндрю Марвелл. «К стыдливой возлюбленной» (перевод Г. Кружкова).

27

Джордж Гордон Байрон. «Дон Жуан» (перевод Т. Гнедич).

28

Джон Дринкуотер. «Яблоки при луне» (перевод И. Комаровой).

29

Эдгар Аллан По. «К одной из тех, которые в раю» (перевод К. Бальмонта).

30

Альфред Теннисон. «Принцесса» (перевод Н. Лебедевой).

31

Сэмюэл Тейлор Кольридж. «Сказание о Старом Мореходе» (перевод В. Левина).

32

Джерард Мэнли Хопкинс. «Гибель Германии» (перевод И. Комаровой).

33

Перси Биши Шелли. «Ода западному ветру» (перевод Б. Пастернака).

34

Перси Биши Шелли. «Ода западному ветру» (перевод Б. Пастернака).

35

Джерард Мэнли Хопкинс. «Гибель Германии» (перевод И. Комаровой).

36

Генри Лонгфелло. «Гибель Вечерней звезды» (перевод Г. Бена).

37

Джерард Мэнли Хопкинс. «Гибель Германии» (перевод И. Комаровой).

38

Джон Дринкуотер. «Яблоки при луне» (перевод И. Комаровой).

Content

Мюриэл Спарк
Девушки со скромными средствами

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

Примечания