Журнал

«Если», 2009 № 04

ПРОЗА

Джон КЕССЕЛ

Гордость и Прометей

Если бы не настойчивые просьбы сестры и матери, мисс Мэри Беннет, всегда интересовавшаяся природой, но отнюдь не обществом, вряд ли попала бы на бал в Гроувенор-хаус. Но для ее сестры Китти это был первый выход в свет. На Мэри в семье давно махнули рукой, однако с младшей дочерью миссис Беннет связывала определенные надежды, и ее решимость была непоколебима. По ее сведениям, на балу должен появиться некто Роберт Сидни из Детлинг-мэнор — молодой холостяк, годовой доход которого приближался, к шести тысячам фунтов, и миссис Беннет рассчитывала, что дочь непременно обратит на себя его внимание. Что касалось Мэри, то на балу ей было совершенно нечего делать, однако она так и не сумела выдумать подходящего предлога, чтобы остаться дома: в свои двадцать восемь лет Мэри все еще не была замужем и, будучи вынуждена жить с родителями, целиком зависела от причуд матери.

Вот как вышло, что Мэри — в шелковом платье, с уложенными в высокую прическу волосами и с сестринскими украшениями на шее — оказалась в парадном зале лондонской ассамблеи. Она не была ни красива, как ее старшая сестра Джейн, ни остроумна, как другая ее сестра Элизабет (обе давно вышли замуж и были вполне счастливы), она даже не умела флиртовать, как ее младшая сестра Лидия, чей брак, однако, нельзя было причислить к удачным. Неуклюжая и близорукая, Мэри никогда не выглядела привлекательной, и с годами она сама привыкла считать себя дурнушкой. И все же каждый раз, когда миссис Беннет шепотом приказывала ей выпрямиться, Мэри испытывала приступ отчаяния. Она знала, что Джейн и Элизабет сумели устроить свою жизнь благодаря тому, что каждая из них нашла себе достойного супруга. Но в самой Мэри не было ни грациозности, ни таинственности, и ни один мужчина еще никогда не смотрел на нее с восхищением.

Книжечка-карне, в которой Китти записывала танцы, очень скоро оказалась заполнена. Один раз она уже прошлась в кадрили с вожделенным мистером Сидни, который, на взгляд Мэри, производил впечатление на редкость занудного и скучного типа. Но Китти сияла. Она была уверена, что уже в этом сезоне{1} непременно заполучит себе мужа. Мэри же не оставалось ничего другого, кроме как смирно сидеть в уголке вместе с матерью и тетушкой Жардин, чей здравый смысл был единственным, что несколько скрашивало глупость миссис Беннет.

После третьего танца Китти подбежала к ним. На щеках ее горел лихорадочный румянец.

— Отдышись! — строго сказала мать. — Зачем так бегать? И кто этот молодой человек, с которым ты только что танцевала? Не забудь: ты приехала сюда, чтобы очаровать мистера Сидни. Нечего обращать внимание на всяких там незнакомцев! Кстати, это не его я видела полчаса назад? Кажется, он прибыл сюда с лорд-мэром.

— Ну откуда же мне знать, что ты видела, а чего не видела! — воскликнула Китти.

— Не дерзи.

— Хорошо, мама. — Китти потупилась. — Мистер Клерваль действительно близко знаком с лорд-мэром. Сейчас он путешествует, а вообще-то он из Швейцарии.

Высокий, светловолосый Клерваль стоял у противоположной стены рядом с задумчивого вида брюнетом. На обоих были изысканные жемчужно-серые бриджи со штрипками, черные смокинги, муаровые жилеты, белоснежные галстуки и перчатки.

— Из Швейцарии! — воскликнула миссис Беннет. — Нет, милочка, я не допущу, чтобы ты вышла замуж за какого-то там иностранца… Впрочем, я слышала, что тамошние купцы все как один богачи. А с кем это он беседует?

— Я не знаю, мама, но могу выяснить.

Любопытство миссис Беннет вскоре оказалось удовлетворено, ибо оба молодых человека пересекли зал и приблизились к сестрам и их бдительным дуэньям.

— Позвольте представиться, мэм: Анри Клерваль, — сказал светловолосый. — А это мой добрый друг, мистер Виктор Франкенштейн.

Мистер Франкенштейн поклонился, и Мэри подумала, что таких темных глаз она не видела еще ни у кого. Он ничего не сказал, но ей показалось, что на балу он присутствует лишь по обязанности. Его отличие от большинства гостей было столь разительным, что Мэри почувствовала себя заинтригованной. Почему-то ей казалось, что сдержанность мистера Франкенштейна говорит, скорее, о затаенной печали, нежели о гордости. Манеры его были безупречны, английский тоже, хотя некоторые слова он и выговаривал с французским акцентом. Когда оркестр, состоявший из фортепьяно, скрипки и виолончели, заиграл кадриль, мистер Франкенштейн тотчас пригласил Мэри на танец, однако она сразу заподозрила, что сделал он это только по наущению своего друга Клерваля: двигался он легко и изящно, но на его лице так и не появилось ни тени улыбки.

Когда танец подходил к концу, мистер Франкенштейн вежливо спросил, не хочет ли она немного освежиться. Когда Мэри кивнула, он отвел ее в комнату для отдыха, усадил на диван и принес бокал негуса{2}. Он был так любезен, что Мэри почувствовала себя обязанной сказать мистеру Франкенштейну хотя бы несколько слов.

— Простите мне мое любопытство, — начала она, — но мне хотелось узнать, что привело вас в Англию?

— Я намеревался посетить Лондон и Оксфорд, чтобы встретиться с некоторыми вашими естествоиспытателями, изучающими явления магнетизма, — был ответ.

— Вот как? — удивилась Мэри. — Вы, вероятно, уже виделись с профессором Лэнгдоном из Королевского научного общества?

Франкенштейн посмотрел на нее так, словно только что увидел.

— Как? Вы знакомы с профессором Лэнгдоном?! — вырвалось у него.

— Я не знакома с ним лично, разумеется, просто я слежу за последними научными достижениями. Вы, вероятно, тоже естествоиспытатель, ученый?

— Должен признаться, что в настоящее время я больше не занимаюсь наукой, но когда-то я действительно работал в Инголштадте с господами Крампе и Вальдманом.

— Вы больше не занимаетесь наукой и тем не менее ищете встречи с профессором Лэнгдоном?

На красивое лицо Франкенштейна легла какая-то тень.

— Я должен увидеться с ним, хотя наша встреча никому не принесет пользы.

— Это какой-то парадокс.

— Да, парадокс, который я не в силах объяснить, мисс Беннет. Все это он проговорил голосом, в котором звучало неподдельное, глубокое отчаяние. Заглянув в его темные страдающие глаза, Мэри промолвила:

— У сердца есть свои резоны, о которых понятия не имеет здравый смысл.

Во второй раз за вечер Франкенштейн взглянул на нее так, словно понимал ее лучше, чем она сама. Сделав глоток из своего бокала, он сказал:

— Позвольте дать вам совет, мисс Беннет… Избегайте любых занятий, способных исключить вас из привычного круга человеческого общения. Если научная дисциплина, которой вы решите посвятить свое время и силы, ослабляет ваши привязанности и заставляет утрачивать вкус к простым удовольствиям, значит, эта наука не имеет права на существование.

Мэри покачала головой. Смысл этой неожиданной речи находился за пределами ее понимания, и она не знала, что сказать.

— Но ведь в поиске знаний нет вреда, — проговорила она наконец. Франкенштейн улыбнулся.

— Анри почти силой заставил меня пойти с ним на бал, чтобы познакомить с английским светом. Знай я, что встречу здесь столь разумную молодую девушку, я бы сам упросил его взять меня с собой.

Он взял Мэри за руку.

— Но я вижу в дверях вашу тетушку, — добавил он. — Несомненно, ее прислали защитить вашу честь от подозрительного иностранца. Позвольте мне вернуть вас вашей матушке, но прежде я должен поблагодарить вас за танец и за содержательный, интересный разговор. Когда находишься в чужой стране, сочувствие и понимание особенно дороги.

Через несколько минут Мэри снова оказалась в бальном зале рядом с матерью и теткой. Она старалась выглядеть спокойной, но разум ее был смущен. Ей казалось неподобающим и странным, что Франкенштейн говорил так откровенно и искренне с ней, совершенно посторонней женщиной, которую он никогда прежде не видел. Но осуждать его за это она не могла. Напротив, Мэри чувствовала себя виноватой, оттого что не поговорила с ним еще немного.

Когда после полуночи семейство Беннет покидало Гроувенор-ха-ус, шел холодный мартовский дождь, им пришлось ждать на крыльце-галерее, пока кучер подъедет к самым дверям. Китти замерзла и начала кашлять. Мэри хотела обнять ее за плечи, чтобы немного согреть, но вдруг заметила какого-то закутанного в плащ мужчину огромного роста, который прятался в тени в начале подъездной дорожки. Не обращая внимания на дождь, он стоял совершенно неподвижно, не приближаясь, но и не удаляясь, и так внимательно следил за выходом из отеля, словно от этого зависела его жизнь. Мэри не удержалась и вздрогнула.

Когда они уже ехали в экипаже, возвращаясь в дом тетушки Жар-дин рядом с Белгрейвией{3}, миссис Беннет велела Китти накинуть полог, чтобы защититься от холода.

— Перестань кашлять, Китти, пожалей мои бедные нервы, — раздраженно добавила она. — Напрасно они устроили ужин в дальнем зале. Девушки, разгоряченные танцами, вынуждены были идти по этому длинному холодному коридору — и вот результат!

Китти хрипло вздохнула и придвинулась поближе к Мэри.

— Я никогда не видела, чтобы ты смотрела на мужчину такими глазами, сестричка, — вполголоса проговорила она. — Что говорил тебе этот мрачный швейцарский джентльмен?

— Мы беседовали о естественных науках.

— А он не рассказывал, что заставило его посетить Англию? — поинтересовалась тетя Жардин.

— Мистер Франкенштейн — исследователь, он приехал, чтобы встретиться с нашими учеными.

— Ну, это вряд ли, — возразила Китти. — Уж я-то знаю: он отправился путешествовать, потому что пережил страшное несчастье. Не далее чем полгода назад его младший брат погиб от рук своего собственного слуги!

— Какой ужас! — воскликнула тетя Жардин.

— Неужели это правда? — спросила миссис Беннет, которая тоже казалась потрясенной до глубины души.

— Разумеется, правда, — уверенно ответила Китти. — Мне рассказала Люси Коупленд, дочь лорд-мэра. Она узнала об этом от отца, а ему рассказал сам мосье Клерваль. Но это еще не все!.. Мистер Франкенштейн обручен со своей кузиной; он должен был на ней жениться, однако вместо этого бросил ее в Швейцарии и приехал сюда.

— А тебе он что-нибудь об этом говорил? — миссис Беннет повернулась к Мэри.

— Но, мама, ни один настоящий джентльмен не стал бы открывать свои семейные тайны посторонним! — вмешалась Китти. — И уж конечно, ни один мужчина, танцуя с девушкой, не станет рассказывать ей о своей помолвке.

Мэри только покачала головой. Новости, которые она только что услышала, удивили ее. Возможно, именно этим и продиктовано необычное поведение мистера Франкенштейна, но как объяснить его внезапный интерес к ней?

— Мужчина должен быть, а не казаться, — проговорила она. Китти насмешливо фыркнула, но тотчас снова раскашлялась.

— Попомните мои слова, дети, — проговорила миссис Беннет, — эта помолвка ему не по душе. Хотела бы я только знать, каким капиталом он располагает?

В последующие несколько дней кашель Китти развился в сильный катар, и вопреки ее протестам было решено, что семья должна сократить свой сезон и вернуться в Меритон, подальше от нездорового лондонского воздуха. Бедный мистер Сидни — он так и не узнал, чего лишился! Что касалось Мэри, то она не имела ничего против отъезда, хотя воспоминания о получасовой беседе с мистером Франкенштейном заставляли ее сожалеть о прерванном знакомстве несколько больше, чем она сожалела о других (очень немногочисленных) мужчинах, когда-либо удостаивавших ее своим вниманием.

В течение недели после возвращения в Меритон Китти совершенно поправилась и принялась ворчать, что, дескать, напрасно они не остались в Лондоне до конца сезона. Она была всего на два года моложе Мэри, и мысль о том, что она может остаться старой девой, пугала ее гораздо больше, чем сестру, которая почти смирилась со своей участью. Каждый раз, когда мистер Беннет, почти все время проводивший в своем кабинете и устремлявшийся вниз только для того, чтобы принять участие в семейной трапезе, отпускал какое-то саркастическое замечание относительно матримониальных планов жены и младшей дочери, Китти вспыхивала и начинала возражать. Миссис Беннет тоже не молчала, и Мэри, не желая участвовать в этих дискуссиях, стремилась под любым предлогом оставить гостиную, как только атмосфера за столом начинала накаляться. Обычно она уходила к себе, чтобы поупражняться в игре на фортепьяно. Когда же наконец наступила теплая погода, Мэри стала все чаще совершать долгие прогулки по окрестностям или устраивалась в саду под старым дубом и читала. Особенно нравились ей стихотворения Гёте, но не пренебрегала она и трудами новейших немецких философов. Изредка Мэри пыталась обсудить прочитанное с отцом, но он только качал головой.

— Боюсь, дорогая, — говорил он, — что твое мировоззрение зиждется исключительно на книжной премудрости, а не на реальном жизненном опыте. Будь осторожна, Мэри: чрезмерная ученость способна превратить женщину в чудовище!

Но где она могла набраться того, что ее отец называл реальным жизненным опытом? В расстроенных чувствах Мэри написала старшей сестре Элизабет письмо, в котором рассказала, как неудачно закончилась очередная попытка Китти выйти замуж и как сильно она по этому поводу расстроилась. В ответном письме Элизабет пригласила сестер погостить у нее в Пемберли.

Мэри была рада возможности оказаться подальше от матери и заодно побывать в Дербишире, который манил ее своими дивными пейзажами. Китти тоже была как будто не против. Только миссис Беннет колебалась, хотя в письме Элизабет и упомянула, что близлежащий Мэтлок славится своими целебными водами и Китти было бы весьма полезно для здоровья там побывать («ни один нормальный мужчина не женится на слабой и болезненной девушке»). Она, однако, довольно быстро передумала, когда Китти сказала, что, хотя Мэтлок не идет ни в какое сравнение с Лондоном, он все же привлекает куда больше представителей света, чем сонный, провинциальный Меритон, и что там у нее будет гораздо больше возможностей встретить достойных (и обеспеченных) молодых людей. И вот в начале второй недели мая миссис и мистер Беннет посадили двух своих оставшихся непристроенными дочерей в почтовую карету, которая должна была доставить их в далекий Дербишир. При расставании родители прослезились: миссис Беннет плакала, потому что Мэри и Китти, пусть и на время, лишались ее деятельной опеки. Мистер Беннет плакал, потому что в отсутствие дочерей внимание супруги непременно должно было переключиться на него.

Обеим девушкам очень понравился изящный, богато обставленный дом в Пемберли — наследном имении Дарси. Мистер Дарси был сама доброта. Слуги тоже проявляли к гостьям исключительное внимание, хотя, следуя распоряжениям Элизабет, старались не потакать капризам Китти, заботясь в первую голову о ее здоровье, что невыгодно отличало их от соответствующим образом воспитанной прислуги в Меритоне. Пуще всего Лиззи следила за тем, чтобы Китти как можно больше спала; в остальное же время три сестры подолгу гуляли на свежем воздухе. Вскоре Китти действительно окрепла, да и Мэри обнаружила, что почти не скучает. Особенно ей нравилось проводить время с племянником — восьмилетним Уильямом, сыном Элизабет, увлеченно обучавшим рыбной ловле и ее, и младшую сестру мистера Дарси Джорджину, которая сильно скучала по своему жениху капитану Бродбенду, отбывшему в Вест-Индию по делам Короны. В конце мая в Пемберли приехали с визитом Джейн и ее муж мистер Бингли, так что теперь четверо из пяти сестер Беннет были в сборе. Вместе они коротали длинные весенние вечера, болтали о всякой всячине или музицировали. Из всей компании лучше всех играла на фортепьяно Джорджина; что касалось Мэри, то она вскоре заподозрила, что сестры скорее терпят ее игру, чем получают от нее удовольствие. Кроме того, воссоединение Элизабет и Джейн привело к тому, что они стали посвящать заботам о здоровье Китти еще больше сил и времени, имея в виду, разумеется, ее матримониальные перспективы. В результате, Мэри превратилась практически в невидимку, но ее подобное положение устраивало. Все же время от времени она присоединялась к сестрам, когда те ездили в Лэмбтон или Мэтлок, чтобы посетить модные магазины или пообщаться с друзьями и знакомыми на еженедельном балу в ассамблее мэтлокского отеля «Старый Бат», где собиралось довольно изысканное общество.

В один из таких приездов Джорджина задержалась у модистки, а Китти зачем-то отправилась в лавку мясника (Мэри только диву давалась, откуда вдруг взялся такой интерес к домашнему хозяйству). Воспользовавшись этим, Мэри и Уильям отправились в городскую общественную библиотеку, при которой имелся небольшой музей естественной истории. Недавно при строительстве нового отеля в земле были найдены какие-то очень любопытные кости, и мальчику очень хотелось на них взглянуть. Мэри, понятно, не имела ничего против.

Улицы, отели и постоялые дворы города были заполнены людьми, приехавшими в Мэтлок на воды. Парочки, в которых нетрудно было узнать новобрачных, неторопливо прохаживались по тротуарам, держа друг друга под руку и вполголоса обмениваясь впечатлениями, которые, несомненно, имели самое прямое отношение к окрестным альпийским пейзажам. Несколько рабочих ремонтировали булыжную мостовую на площади перед зданием муниципалитета, и их кирки и ломики ярко сверкали на солнце.

В музее было тихо и прохладно. Посетителей в зале естественной истории было немного, и вскоре Мэри заметила перед одной из стеклянных витрин стройного, хорошо одетого господина, с головой ушедшего в созерцание выставленных в ней древностей. Когда он немного приблизился, Мэри его узнала.

— Мистер Франкенштейн?… Европеец слегка вздрогнул и обернулся.

— Мисс Беннет?!..

Он вспомнил, как ее зовут, и Мэри почувствовала себя польщенной.

— Да, это я. Какая приятная встреча.

— Я тоже рад вас видеть. — Он слегка поклонился. — А кто этот молодой человек?

— Это мой племянник, Уильям.

Ее слова произвели странное действие. Услышав их, Франкенштейн неожиданно помрачнел. На мгновение он даже прикрыл глаза, и Мэри испугалась, что ему стало плохо.

— Что с вами, мистер Франкенштейн? — с тревогой спросила она. Он снова взглянул на нее и улыбнулся — явно через силу.

— Я вас напугал? Простите великодушно, мисс. Эти… эти древности навевают не слишком приятные ассоциации. Дайте мне несколько секунд, и я снова буду в порядке.

— О, да, конечно, — кивнула она. Уильям к этому моменту умчался смотреть паровые часы, и Мэри, тактично отвернувшись, стала разглядывать ближайшую витрину, где на темно-зеленом сукне были разложены кости, отдаленно напоминающие рыбьи. Пояснительная табличка, впрочем, гласила, что на самом деле это не кости, а причудливые известняковые образования, найденные в местных оловянных рудниках.

Франкенштейн тем временем пришел в себя.

— Позвольте поинтересоваться, как вы оказались в Мэтлоке? — спросил он, снова подходя к ней. — Если, конечно, это не тайна…

— Что вы, никакой тайны, — улыбнулась Мэри. — Просто моя сестра Элизабет вышла за мистера Фицуильяма Дарси из Пемберли, а мы с Китти у нее гостим. А вы приехали сюда на воды?

— Клерваль и я собирались посетить Шотландию. У Анри там друзья — он хотел пожить у них, пока я… закончу кое-какие исследования. Но перед поездкой мы решили на недельку заглянуть в Мэтлок, чтобы отдохнуть и развеяться. — Он улыбнулся. — Пожалуй, это единственное место в Англии, которое напоминает мне родину.

— Да, говорят, что окрестности Мэтлока — это маленькая Швейцария, — ответила Мэри.

Франкенштейн, похоже, полностью пришел в себя, но она продолжала гадать, что могло возбудить в нем такую глубокую печаль.

— Вас заинтересовали эти древности? — спросила она, жестом указывая на застекленные шкафы.

— Здесь действительно есть кое-что любопытное, — кивнул Франкенштейн. — Но гораздо больше меня удивляет, что такая молодая женщина, как вы, интересуется тайнами и загадками природы.

В его голосе не было насмешки, и Мэри почувствовала, как у нее потеплело на сердце.

— Да, мне это интересно, — подтвердила она. — Вот, взгляните хотя бы на эти кости… Профессор Эразм Дарвин{4} писал по этому поводу:

Земная жизнь в безбрежном лоне вод

Среди пещер жемчужных океана

Возникла, получила свой исход,

Росла и стала развиваться рано;

Сперва в мельчайших формах все росло,

Не видимых и в толстое стекло,

Которые, киша, скрывались в иле

Иль водяную массу бороздили;

Но поколенья множились, цвели,

Усилились и члены обрели;

Восстал растений мир, и средь обилья

Разнообразной жизни в ход пошли

Животных ноги, плавники и крылья.{5}

— Говорят, — добавила Мэри после паузы, — что подобные находки служат научным доказательством того, что Великий потоп был на самом деле. Как вы думаете, мистер Франкенштейн, неужели на месте Мэтлока действительно когда-то плескалось море? Ученые утверждают, что существа, подобные этой рыбе, исчезли примерно во времена Ноя…

— Я считаю, что эти кости гораздо старше Ноя и принадлежат какому-то допотопному существу, которое, с точки зрения анатомии, было ближе к ящерицам, чем к рыбам. Первоначально они, конечно, состояли не из известняка, а из нормальной костной ткани — просто они слишком долго пролежали в земле и изменились благодаря действию каких-то химических процессов.

— Вы, стало быть, изучали химию и анатомию? Франкенштейн постучал ногтем по стеклу витрины.

— Три года назад я действительно был увлечен этими науками, но они меня больше не интересуют.

— Вы больше не интересуетесь наукой и тем не менее специально приехали в Лондон, чтобы встретиться с лучшими английскими учеными?

— Я… да-да, вы правы. Удивительно, что вы до сих пор помните о нашей с вами краткой беседе, хотя с тех пор прошло уже больше двух месяцев.

— У меня хорошая память, мистер Франкенштейн.

— Я должен был догадаться об этом уже по тому, как точно вы процитировали профессора Дарвина. И все же мне казалось, что такая женщина, как вы, должна интересоваться, скорее, искусством, а Отнюдь не наукой.

Мэри рассмеялась.

— Можете не сомневаться, я прочла положенное количество романов, которыми так увлекается большинство девушек. И не только романов, но и различных поучений для юношества. Моя сестра Элизабет до сих пор называет меня Великой Нравоучительницей… В таких случаях я обычно отвечаю, что зло дается легче, чем добро, и может иметь множество обличий… — Она слегка пожала плечами.

Франкенштейн долго не отвечал. Наконец он сказал:

— Может статься, что мир вовсе не нуждается в исправлении нравов.

Сначала эти слова озадачили Мэри, но потом она припомнила, что он говорил по поводу науки во время их краткой встречи в Лондоне.

— Но позвольте, мистер Франкенштейн, что может быть плохого в проповеди добра? Я уверена, что в этом нет ничего дурного, как и в тщательном изучении тех сущностей, которые милостивый Господь создал в своей неизъяснимой мудрости.

— И все же богобоязненный христианин может не согласиться с предположением мистера Дарвина относительно зарождения жизни в воде, в какой бы изысканной поэтической форме оно ни было высказано, — возразил он каким-то чужим, отстраненным тоном. — Разве без вмешательства Бога можно создать живую душу?

— Я уверена, что следы Божественной работы можно разглядеть повсюду, в том числе и в костях этой окаменелой рыбы, — ответила Мэри, указывая на застекленную витрину.

— Значит, у вас больше веры, чем у меня. Либо веры, либо невинности…

Мэри покраснела. Она не привыкла и не умела пикироваться с мужчинами, ибо они никогда не обращали на нее внимания, а если и обращали, то не воспринимали ее всерьез. Если кто-то из кавалеров и заговаривал с ней, речь, как правило, шла о погоде, о модах, о последних городских сплетнях и прочих пустяках. Сейчас, однако, Мэри казалось, что она каким-то образом сумела заинтересовать Франкенштейна, и это предположение наполнило ее радостью и торжеством.

Их дальнейшей беседе помешало появление Китти и Джорджины, которые вошли в зал в сопровождении Клерваля.

— А-а, вот и она!.. — воскликнула Китти. — Я же говорила, мосье Клерваль, что моя сестра наверняка в музее — любуется древними костями и прочим мусором.

— И уж совсем не удивительно, что мой друг тоже здесь, — отозвался Клерваль и улыбнулся.

А у Мэри сразу испортилось настроение. Владевшее ею воодушевление покинуло ее, и она почти нехотя поплелась за остальными, когда вся компания вышла на залитую солнцем улицу Норт-Перейд. Час был еще ранний, и Китти предложила прогуляться по так называемой Тропе Влюбленных, тянувшейся вдоль реки. Предложение было с восторгом принято, и уже через несколько минут все шестеро шагали по узкому ущелью, образованному сложенными из песчаника утесами, которые сплошь заросли плакучими ивами, молодыми ильмами и лаймами. Уильям сразу убежал вперед, Китти, Джорджина и Клерваль держались вместе, а Франкенштейн и Мэри немного отстали. Вскоре за поворотом тропы показался Хай Тор — отвесный, мрачный утес, высившийся на восточном берегу Дервента. Огромные валуны, свалившиеся с вершины утеса, загромождали русло реки, и она сердито бурлила и пенилась, прорываясь сквозь узкие проходы, оставшиеся между камнями. За шумом воды Мэри и Франкенштейн вскоре перестали различать голоса остальных, и им даже стало казаться, будто они остались на берегу одни.

Франкенштейн, замедлив шаг, любовался первозданным пейзажем. Мэри тоже почти остановилась, но в ее мозгу шла лихорадочная работа. Больше всего на свете ей хотелось продолжить начатый в музее разговор, но она не знала, как это сделать.

Франкенштейн первым нарушил молчание.

— Это место напоминает мне родные края, — сказал он. — В детстве мы с Анри любили карабкаться по утесам, охотиться на коз в альпийских лугах, играть в разбойников и пиратов. Отец часто брал меня с собой в лес, показывал мне травы, цветы и деревья и говорил, как они называются и какими свойствами обладают. Однажды мы попали в грозу, и я своими глазами видел, как молния разбила в щепки огромный дуб.

— Каждый раз, когда я прихожу сюда, — с неожиданной откровенностью ответила Мэри, — я начинаю сознавать, как малы и ничтожны люди и как величественно и необъятно время. По сравнению с вечностью человеческая жизнь не больше чем мгновение. Быть может, завтра нас уже не будет, но эти скалы, эта река переживут нас на века. Вот почему мы так одиноки и несчастны.

Франкенштейн внимательно посмотрел на нее.

— Разве вы одиноки? — спросил он удивленно. — Ведь у вас есть семья — сестры, родители, другие родственники. Как же вы можете быть одиноки?

— Человек может чувствовать себя одиноким даже среди близких родственников. Китти, к примеру, всегда смеется над моей любовью к «старым костям», как она это называет. Она не понимает, а я…

— Ну а если вы выйдете замуж?

— Мне уже двадцать восемь лет, сэр. И — как вы сами можете видеть — я не особенно похожа на идеал жены или возлюбленной.

Что заставило ее впервые в жизни произнести эти слова вслух, Мэри и сама не знала. Впрочем, тут же подумала она, какое значение имеет то, что она скажет этому иностранцу? Мэри никогда не обманывала себя и не позволила бы сочувствию, в какой бы форме оно ни было выражено, пробудить в ней надежду на что-то большее. Да и откуда бы взяться этому большему? Два месяца назад в Лондоне они протанцевали один танец, а потом провели полчаса в музее. Совсем скоро Виктор покинет Англию, женится на своей кузине, и Мэри больше никогда его не увидит.

Что ж, похоже, она заслужила все те насмешливые слова, которыми порой осыпала ее Китти.

Франкенштейн ответил не сразу. Пока он молчал, Мэри прислушивалась к шуму воды и следила взглядом за Джорджиной, Уильямом и Клервалем, которые затеяли на травянистой лужайке на берегу какую-то игру. Китти, как ни странно, стояла чуть в отдалении, и вид у нее был задумчивый.

— Прошу прощения, мисс Беннет, если я позволил себе отнестись небрежно к вашим обстоятельствам. Мне, однако, казалось, что ваши достоинства должны быть очевидны всякому, кто познакомится с вами достаточно близко. Я, например, искренне восхищаюсь вами и ценю ваши научные познания.

— Не надо мне льстить, — сказала Мэри. — Я к этому непривычна.

— Я вовсе не льщу вам, мисс Беннет, — возразил Франкенштейн. — Я только позволил себе высказать то, что думаю на самом деле.

В этот момент к ним вприпрыжку подбежал Уильям.

— Тетя Мэри, тетя Мэри, взгляните, какое замечательное место! Здесь должна отлично ловиться рыба! Нужно будет прийти сюда вместе с папой.

— Хорошо, Уилли, мы обязательно ему скажем. Франкенштейн тем временем сделал по тропинке несколько шагов и обратился к Клервалю.

— Нам пора возвращаться в гостиницу, Анри, — услышала Мэри.

— Я хочу сам проследить за упаковкой стекла, прежде чем мы отправим его в Шотландию.

— Стекла?… — удивленно переспросила Джорджина. Клерваль слегка усмехнулся.

— Куда бы мы с Виктором ни приезжали, он всюду покупал лабораторное оборудование — реторты, колбы, химические реактивы, свинцовые и медные диски. Кучер почтовой кареты даже пригрозил, что никуда нас не повезет, если мы не отправим багаж отдельно.

Китти уходить не хотелось, но все ее возражения оказались напрасны. Маленькая группа повернулась и двинулась по тропе в город. Там женщин и Уильяма уже ждал экипаж, который должен был доставить их назад, в Пемберли.

— Надеюсь, мисс Беннет, когда-нибудь мы с вами снова увидимся, — сказал на прощание Франкенштейн, и на его лице снова проступило какое-то странное выражение. Умей Мэри лучше читать по лицам мужчин, она могла бы догадаться, что это выражение означает искренний интерес, почти страсть.

На обратном пути в Пемберли Уильям безостановочно болтал с Джорджиной. Китти, как ни странно, молчала. Откинувшись на спинку сиденья, она закрыла глаза и казалась утомленной, почти подавленной. Что до Мэри, то она не без удовольствия вспоминала прошедшее утро, в особенности те часы, которые провела в обществе Виктора. Сочувствие, которое он возбудил в ней еще в Лондоне, за сегодня еще больше окрепло, однако Мэри по-прежнему не знала, что означает глубокая печаль, то и дело мелькавшая в его глазах, и периоды мрачного молчания, в которые он погружался совершенно внезапно, вне зависимости от темы беседы. Пока ей было ясно только одно: Виктор носит в душе какое-то тяжкое бремя. Возможно, ее мать была права, и Франкенштейн вовсе не любил кузину, на которой должен был жениться. Не исключено, что в Англию он бежал именно от нее, а вовсе не потому, что ему нужно было закончить какие-то исследования. Что же касалось их сегодняшней встречи, то и она не казалась Мэри случайной. Она была убеждена, что сама судьба свела их в музее.

За ужином Китти рассказала Дарси и Элизабет о том, что в городе они встретились с двумя старыми знакомыми. После еды Мэри отозвала старшую сестру в сторонку и попросила — если это не будет слишком обременительно — пригласить Клерваля и Франкенштейна к ужину.

— Вот так новости!.. — удивленно воскликнула Лиззи. — Я ожидала подобного от Китти, но никак не от тебя. Насколько я помню, ты еще никогда не просила пригласить в Пемберли кого-нибудь из молодых людей.

— Просто я никогда не встречала такого человека, как мистер Франкенштейн, — ответила Мэри.

— Что вы думаете о здешних горячих источниках? — спросила Мэри Клерваля, который сидел за столом прямо напротив нее. — Местные жители утверждают, что их целебные воды способны воскрешать мертвых.

— Должен признаться, — с улыбкой ответил Клерваль, — что я так ни разу и не окунулся. Виктор не верит в чудодейственную силу мэтлокских купаний.

Мэри повернулась к Франкенштейну, надеясь втянуть в разговор и его, но, увидев выражение лица молодого человека, осеклась. Казалось, он был чем-то сильно напуган или расстроен.

Стол, накрытый белоснежной камчатной скатертью, был уставлен дорогим фарфором и хрусталем. В самом центре возвышался затейливый серебряный канделябр со свечами лучшего белого воска. Помимо членов семьи и гостей за столом присутствовал и местный приходской священник, преподобный Чатсуорт, которого Элизабет и Дарси пригласили, дабы уравнять количество мужчин и женщин.

Слуга подал суп, за которым последовали кларет, палтус с омарами в голландском соусе, паштет из устриц, котлеты из ягненка со спаржей, сладкий горошек, фрикасе из телятины с кислицей, оленина, рагу из говядины а-ля жардиньер, разнообразные салаты, английская и французская горчица и многое другое. На десерт было мороженое двух видов, вишневая вода, сливки с кусочками ананаса и шоколадный крем с клубникой. Блюда запивали шампанским, после которого наступил черед мадеры.

За мадерой Дарси спросил у Клерваля, какое дело привело его в Англию. Швейцарец начал рассказывать о своих встречах с лондонскими купцами и промышленниками, а также упомянул о своем интересе к Индии. Он даже начал изучать язык и сейчас, чтобы развлечь присутствующих, произнес несколько фраз на хинди. Дарси, в свою очередь, припомнил, как десять лет назад ему довелось побывать в Женеве. В ответ Клерваль начал очень смешно сравнивать швейцарские и английские обычаи, при этом он отдавал явное предпочтение последним — за исключением, как он сказал, «английской склонности к рагу». Джорджина поинтересовалась, какие платья носят женщины на континенте. Элизабет спросила, насколько полезным для образования Уильяма может оказаться путешествие по Европе и не будет ли это сколько-нибудь опасно. Викарий, которого слегка разморило от обилия еды и выпивки, принялся несколько невпопад вспоминать поездку в Италию, совершенную им в ранней юности. Одна лишь Китти, которая обычно болтала и шутила больше всех, была сегодня на удивление молчалива и задумчива.

Франкенштейн, впрочем, тоже почти не принимал участия в общей беседе. Рассказы приятеля он никак не комментировал и ничего к ним не добавлял, а на вопросы, обращенные непосредственно к нему, отвечал сдержанно и немногословно. Мэри, которая возлагала на этот ужин столь большие надежды, даже решила, что ошиблась, приписав Виктору чувства, каких он на самом деле не испытывал. За весь вечер его голос потеплел лишь однажды — когда он заговорил о своем отце, городском советнике и члене магистрата, который пользовался всеобщим уважением благодаря своей честности и неподкупности. О жизни в Ингольштадте Франкенштейн не сказал ничего.

— Что же вы изучали в тамошнем университете? — спросил Бингли.

— Боюсь, вам это будет не интересно, — ответил Франкенштейн. На несколько секунд в комнате воцарилась неловкая тишина. Потом Клерваль поспешил вступиться за друга.

— Виктор с таким рвением отдавался изучению естественных наук, что подорвал собственное здоровье. К счастью, мне удалось поставить его на ноги, но опасность действительно была велика, — объяснил он с несколько неестественным смешком.

— И за это я всегда буду тебе благодарен, — серьезно добавил Франкенштейн.

Элизабет сделала попытку сменить тему.

— Что у нас новенького на приходе? — обратилась она к преподобному Чатсуорту, который клевал носом над своей рюмкой мадеры. Услышав обращенный к нему вопрос, викарий вздрогнул, едва не расплескав вино, и покраснел.

— Я… — пробормотал он и, слегка откашлявшись, загремел в полный голос, словно проповедовал с кафедры: — Надеюсь, дамы не будут слишком шокированы, если я расскажу о любопытном случае, имевшем место буквально несколько часов назад…

— Будьте так добры, святой отец.

— Вчера вечером, — начал свой рассказ викарий, — я долго не мог уснуть: на меня напала бессонница, причиной которой, как мне кажется, была съеденная за ужином форель. Мне с самого начала казалось, что у нее какой-то странный вкус, но моя экономка миссис Крофт клялась, что купила ее на рынке только после обеда. Миссис Крофт — вполне достойная женщина, и я не сомневаюсь, что она говорит чистую правду, однако форель, проданная на здешнем рынке вчера, вполне могла быть из позавчерашнего улова. Это, впрочем, не относится к делу. Я упомянул об этом только для того, чтобы вам было понятно, почему я до полуночи ворочался на своей кровати не в силах уснуть.

Было уже начало первого, когда я услышал какой-то странный скрежет. Он доносился из раскрытого окна моей спальни — в последнее время наконец-то установилась теплая погода, поэтому я каждую ночь открываю окно или форточку. Для легких нет ничего полезнее свежего воздуха — я убедился в этом на собственном опыте, да и лучшие европейские умы, мне кажется, тоже считают воздух альпийских лугов самым благотворным и приятным. Не так ли, мосье Клерваль?…

— Только если на этих лугах не пасутся коровы, — отшутился швейцарец.

— Коровы?… — удивленно переспросил викарий. — Ну конечно, коровы!.. Ха-ха, как это остроумно!.. Так на чем я остановился? Ах, да… В общем, я поднялся и подошел к окну. Снаружи было темно, хоть глаз выколи, и только на церковном кладбище я заметил свет. Это было в высшей степени странно, поэтому я накинул халат, надел тапочки и поспешил выйти из дома, чтобы выяснить, в чем дело.

На кладбище я увидел какого-то человека, который вовсю орудовал лопатой. Он был повернут ко мне спиной, поэтому даже при свете лампы, которая стояла на земле у могилы Нэнси Браун, я мог рассмотреть только его силуэт. Бедняжка Нэнси, ей было всего семнадцать, когда она умерла! Мы предали ее земле меньше недели назад.

— Это был мужчина? — спросила Китти. Круглое лицо викария стало очень серьезным.

— Можете представить, до чего я был потрясен! «Эй!..» — крикнул я. При звуке моего голоса мужчина — а это несомненно был мужчина гигантского роста — бросил лопату, схватил фонарь и одним прыжком скрылся за углом церкви. Когда я добрался до того места, его уже и след простыл, и я вернулся к могиле. Там я увидел, что странный незнакомец почти выкопал из земли гроб с телом бедняжки Нэнси.

— Какой ужас! — ахнула Джейн.

— Осквернение могил? — спросил Бингли. — Отвратительно! Дарси промолчал, но по его лицу было хорошо видно: ему очень не нравится, что викарий завел разговор о подобных вещах. Франкенштейн, сидевший рядом с Мэри, резким движением отложил нож и сделал большой глоток из своего бокала.

Викарий ничего не замечал. Он явно наслаждался вниманием, которое ему удалось привлечь своим рассказом. Слегка понизив голос, он добавил:

— Я могу только предполагать, какие цели преследовал этот неизвестный. Почему-то мне кажется, что это обезумевший от горя возлюбленный Нэнси решил в последний раз взглянуть на ее лицо.

— Подобная преданность не в мужском характере, — заметила Китти.

— Мой дорогой викарий, — покачала головой Элизабет, — боюсь, вы начитались произведений госпожи Радклифф{6}.

Дарси, откидываясь на спинку кресла и недовольно хмуря брови, сказал:

— В лесу у мелового карьера видели цыган. Это, несомненно, их работа. Я думаю, они искали драгоценности.

— Драгоценности?… — переспросил викарий. — Да у Браунов едва хватило денег, чтобы устроить Нэнси приличные похороны.

— Это доказывает только одно: кто бы это ни был, он не из местных.

Тут заговорил Клерваль.

— В моей стране, — сказал он, — могилы нередко оскверняют преступники, которые за деньги доставляют свежие трупы врачам и исследователям. Помнишь, Виктор, в Ингольштадте произошло сразу несколько таких случаев?

Франкенштейн отставил бокал.

— Да, — согласился он. — Некоторые ученые-анатомы не останавливаются ни перед чем в своем стремлении к знаниям.

— Ну, я думаю, подобное объяснение вряд ли подходит к нашему случаю, — заметил Дарси. — Поблизости нет ни университета, ни медицинского колледжа. Правда, в Лэмбтоне живет доктор Филипс, но он едва ли способен преступить закон ради удовлетворения своего научного любопытства.

— Он едва ли способен переступить порог собственного дома, — едко добавила Лиззи. — Чтобы вызвать его к больному, приходится посылать за ним заранее — за день, а то и за два. Только в этом случае он, быть может, сподобится приехать.

— Разумеется, такие люди встречаются, — мрачно сказал Франкенштейн. — Я имею в виду, конечно, не почтенного доктора Филипса, а тех одержимых исследователей, которые в погоне за новыми знаниями не гнушаются ничем. С некоторыми из них я даже был знаком… Кстати, моя болезнь, о которой упомянул Анри, как раз и проистекала от того, что мой дух самым решительным образом восставал против глубокого внутреннего убеждения, будто стремление к знанию ради самого знания способно привести человека к гибели.

Мэри, с напряженным вниманием прислушивавшаяся к разговору, решила, будто ей представился шанс произвести на Виктора впечатление.

— А вам не кажется, — спросила она, — что в стремлении рисковать жизнью ради блага ближнего есть что-то возвышенное и благородное? Со сколькими вещами человечество могло бы познакомиться, если бы равнодушие или трусость не сдерживали наше любопытство!

— В таком случае, мисс Беннет, я благодарю Бога за то, что он наделил нас такими качествами, как трусость и равнодушие, — серьезно ответил Франкенштейн. — Можно рисковать жизнью, но не душой.

— Это, конечно, правильно, и все же мне кажется, что ради прогресса науки общество могло бы поступиться кое-какими из своих установлений.

— Это что-то новенькое, Мэри! — рассмеялась Джейн. — Раньше ты никогда так не говорила.

— Я вижу, сестренка, ты усвоила кое-какие современные взгляды, — добавил Дарси. — Какими же установлениями ты предлагаешь нам поступиться в первую очередь?

В его голосе отчетливо прозвучали снисходительные нотки. Так бывало каждый раз, когда он обращался к свояченице, и Мэри захотелось доказать всем — а особенно Дарси и Лиззи с их идеальным браком и спокойной, размеренной жизнью, — что она вовсе не глупая старая дева, каковой они ее считали.

— Некоторое время назад лондонские анатомы получили решение суда, согласно которому им дозволяется вскрывать в научных целях тела казненных преступников, — сказала она. — И я считаю, что это только справедливо — использовать тела убийц, чтобы спасать жизни ни в чем не повинных людей!

— Да, — кивнул Бингли, — мой дядя судья рассказывал мне…

— И это еще не все! — в запальчивости перебила Мэри. — Вы слышали что-нибудь об опытах, которые проводил итальянский исследователь Альдини? Прошлым летом в Лондоне, в Королевском хирургическом колледже, он оживлял члены повешенного преступника, воздействуя на них электрическим током. Как писала «Тайме», свидетели этого необыкновенного опыта были уверены, что на их глазах вот-вот оживет все тело.

— Мэри, прошу тебя, не за столом!.. — взмолилась Лиззи.

— Если бы ты читала поменьше этих своих ужасных книг, — рассмеялась Китти, — ты бы уже давно была замужем. Уж поверь мне: ни один кавалер не захочет разговаривать с тобой о мертвых телах и прочем.

Это был жестокий удар, и Мэри поняла, что Китти тоже против нее. Ну и пусть… Насмешки сестры только укрепили ее решимость во что бы то ни стало заставить Франкенштейна вступиться за нее.

— А вы что скажете, сэр? — обратилась она к нему. — Что вы думаете о подобных экспериментах?

Франкенштейн аккуратно положил салфетку на стол рядом с тарелкой.

— Подобные демонстрации, — медленно проговорил он, — не имеют ничего общего ни с научным поиском, ни даже с обыкновенным любопытством. В их основе лежит одно лишь тщеславие — тщеславие и амбиции заурядного ума. Это, однако, не отменяет того факта, что погоня за знаниями может быть куда более серьезным грехом, чем те, что перечислены в Десяти заповедях. И хуже всего то, что подобному соблазну подвержены даже самые благородные натуры. Наука обладает огромной притягательной силой: стоит сделать глоток из чаши познания — и человек уже не может остановиться.

При этих словах викарий слегка поклонился Виктору и слегка приподнял свой бокал.

— Вы совершенно правы, мистер Франкенштейн, — сказал он. — Более верных слов мне еще не приходилось слышать. Человек, пытавшийся осквернить могилу бедняжки Нэнси, не только поставил себя вне человеческих законов, но и лишил себя права на милосердие Божье.

Мэри, раздираемая противоречивыми эмоциями, не знала, что сказать.

— А вы сами испытывали соблазны, о которых только что говорили, мистер Франкенштейн? — спросила она наконец.

— К несчастью, да.

— Но ведь Святая Церковь учит, что нет греха, который не мог бы быть прощен всеведущим Господом. Всё знать — значит всё прощать.

Викарий покачал головой.

— Милое дитя, что вы знаете о грехе?

— Почти ничего, мистер Чатсуорт. И все же мне кажется, что даже самый злой человек в конце концов может прозреть.

Франкенштейн внимательно взглянул на нее.

— Здесь я, пожалуй, соглашусь с мисс Беннет, — сказал он. — Я верю: как бы низко человек ни пал, он все же может рассчитывать на прощение и милость Господню. В противном случае мне было бы незачем жить.

— Прошу прощения, господа, но я предлагаю закрыть эту тему, — вмешался Дарси. — Мистер Чатсуорт, я надеюсь, впредь будет относиться более внимательно к своим прихожанам — включая и тех, что покоятся на кладбище. А теперь давайте послушаем, как мисс Джорджина играет на фортепьяно. Быть может, мисс Мэри и мисс Кэтрин тоже порадуют нас своей игрой. Должны же мы в конце концов похвастаться перед нашими иностранными гостями талантами английских девушек!

На следующее утро Мэри и Китти снова отправились на прогулку. За ночь погода испортилась: низкие облака грозили дождем, воздух был холоден, точно на дворе стоял не май, а начало марта, но Китти так упрашивала сестру, что та не смогла ей отказать. Выйдя из усадьбы, девушки медленно двинулись вдоль ручья, который тек через парк по направлению к Дервенту. Китти молчала, и мысли Мэри невольно обратились ко вчерашнему ужину, который прошел совсем не так, как она предполагала. Да и после ужина, когда общество перешло в гостиную, ситуация не стала лучше. Раздираемая противоречивыми чувствами, Мэри играла на фортепьяно хуже обычного и выглядела особенно жалко по сравнению с уверенной в себе Джорджиной. Да и взгляды, которые время от времени бросали на нее Элизабет и Дарси, заставляли Мэри с особенной остротой чувствовать неуместность пламенной речи, которую она произнесла в обеденном зале и которая пропала втуне: Франкенштейн, сидевший рядом с ней, не сказал девушке ничего существенного. Казалось, в ее присутствии он чувствует себя на редкость скованно.

Мэри как раз задумалась о том, как она проведет сегодняшнее утро, когда Китти, отвернувшись в сторону, залилась слезами. Это было так неожиданно, что в первое мгновение Мэри даже растерялась, но потом, опомнившись, дружеским жестом взяла сестру за руку.

— Что случилось, Китти?

— Ты правда веришь в то, что говорила вчера вечером?

— А что я говорила?

— Что нет таких грехов, которые Господь не мог бы простить.

— Конечно, я верю в это! А почему ты спрашиваешь?

— Потому что я совершила страшный, страшный грех! — Китти всхлипнула и прикрыла рукой глаза. — О, нет, я не могу об этом говорить. Мне страшно и… стыдно!

Мэри хотелось сказать, что после столь серьезного заявления молчать нет смысла (впрочем, Китти, скорее всего, и не имела такого намерения), но сдержалась. Китти была импульсивна и эмоциональна, и Мэри не всегда могла предугадать, как поступит ее сестра в следующий момент.

Они прошли по тропе еще немного, и Мэри попыталась успокоить сестру. В конце концов Китти все же согласилась облегчить душу.

Дело оказалось и простым, и сложным одновременно. Как выяснилось, Китти еще с прошлого лета была тайно влюблена в сына мэтлокского мясника Роберта Пиггота. Семья Пигготов была по любым меркам весьма состоятельной, и Роберт — единственный сын своих родителей — должен был рано или поздно унаследовать отцовский бизнес, однако это обстоятельство еще не делало его джентльменом, и Китти пообещала себе, что не позволит страсти взять верх над здравым смыслом.

Обстоятельства, однако, сложились так, что вскоре после их приезда в Пемберли Китти случайно встретилась с Робертом в городе. С тех пор она тайно встречалась с ним каждый раз, когда отправлялась в Мэтлок якобы за покупками. Результат этих необдуманных встреч оказался довольно предсказуем: Китти потеряла голову и, позабыв об осторожности, уступила голосу плоти.

За разговором сестры присели на поваленное дерево на краю подступавшего леса.

— Я так хочу выйти за него замуж! — воскликнула Китти, и слезы с новой силой хлынули из ее глаз. — Я боюсь остаться одна, боюсь умереть старой девой! Лидия… Лидия мне все рассказала! Она говорила, что телесная любовь прекрасна и что каждый раз, когда они с Уикхэмом делают это, она бывает на верху блаженства. Она даже хвасталась, как ловко он умеет ей угодить!.. В конце концов я подумала: почему эта глупая Лидия должна получать удовольствие, тогда как я трачу свою молодость на вышивание и пустые разговоры с кавалерами? Мать все время лезет ко мне со своими идиотскими советами, а папа только и делает, что вздыхает. Я знаю, он считает меня круглой дурой, которая никогда не сможет подцепить жениха, и он прав. Да, прав!.. — Китти снова зарыдала. — Я никогда, никогда не выйду замуж, потому что ни один мужчина на меня больше не взглянет!

Она то всхлипывала, то принималась кашлять, и Мэри стало ее жалко.

— О, Китти!.. — бормотала она, не зная, что еще можно сказать.

— Когда вчера вечером Дарси назвал нас «английскими девушками», я чуть не расплакалась, потому что я-то уже не девушка, и тут уж ничего не поделаешь. У меня только один выход… — Она бросила быстрый взгляд на сестру. — Ты должна уговорить папу, чтобы он позволил мне выйти за Роберта.

— А Роберт уже сделал тебе предложение?

— Нет, но я уверена — он сделает. Обязательно сделает. Ты даже не представляешь, какой он тонкий и чуткий! Роберт — прирожденный джентльмен, хотя его семья и занимается торговлей. Кроме того, я люблю его, и мне наплевать, что он не благородного происхождения.

Мэри обняла сестру, с особенной остротой ощущая, какая она хрупкая и слабая. В небе пророкотал гром, а листва деревьев над их головами зашелестела под резким порывом ветра. Китти крупно дрожала, и Мэри подумала, что должна как можно скорее успокоить ее и отвести домой. Но как успокоить Китти, она не знала. Еще несколько дней назад Мэри осудила бы ее поступок без малейшего колебания, но сегодня все было иначе. Китти высказала то, о чем думала и сама Мэри, а страх умереть в одиночестве был и ее страхом.

Она все еще старалась придумать подходящие слова, когда на листву над их головами обрушились потоки дождя.

— Ты совершила ошибку, — сказала Мэри. — Но, быть может, все еще не так страшно.

Дрожа в ее объятиях, Китти уткнулась лицом в плечо Мэри и проговорила невнятно:

— А ты… ты не отвернешься от меня? И папа… Вдруг он меня выгонит? Что я тогда буду делать?

Дождь еще усилился, превратившись в ливень. Он проникал сквозь листву, и Мэри почувствовала, что волосы у нее на голове основательно намокли.

— Успокойся, — сказала она как можно тверже. — Папа не сделает ничего подобного. И я тебя тоже не оставлю. Ни я, ни Джейн, ни Лиззи.

— А вдруг у меня будет ребенок?

Мэри сняла с плеч Китти шаль и накинула ей на голову. При этом она всмотрелась в дождливый сумрак леса и непроизвольно вздрогнула. В зарослях позади них что-то шевельнулось.

— Не будет у тебя никакого ребенка, — нервно сказала она.

— Откуда ты знаешь! — заныла Китти. — Ведь он может быть, понимаешь?

Из-за низких облаков и дождя в лесной чаще было совсем темно, и Мэри никак не удавалось рассмотреть, что же там двигалось.

— Идем отсюда, — сказала она, поднимаясь. — Нам пора домой. Возьми себя в руки и пойдем. Нужно поговорить с Лиззи и Джейн, может быть, они что-то…

Яркая вспышка молнии пронзила темноту леса, и Мэри увидела под деревьями, не далее чем в десяти ярдах, гигантскую фигуру человека. В трепещущем электрическом свете его лицо показалось Мэри отталкивающе безобразным: у незнакомца были длинные, густые, спутанные черные волосы, желтая кожа, цветом и текстурой напоминавшая старый пергамент, и черные, глубоко посаженные глаза под густыми бровями. Но самым пугающим было, пожалуй, не это, а выражение лютого, нечеловеческого голода, искажавшего и без того уродливые черты.

Мэри ахнула и прижала Китти к себе. Оглушительный удар грома раскатился по небу.

Китти перестала плакать.

— Что случилось? — спросила она с тревогой.

— Ничего. Идем скорее домой… — Мэри схватила сестру за руку. Дождь потоками стекал по их платьям, а тропинка, по которой они пришли, на глазах превращалась в жидкую грязь. — Идем же!..

И Мэри потащила сестру за собой, не обращая внимания на ее стоны и жалобы. За шумом дождя и беспрерывными громовыми раскатами она почти ничего не слышала, но когда, обернувшись через плечо, Мэри бросила взгляд назад, она заметила среди деревьев безмолвную темную фигуру, которая с поразительным проворством двигалась за ними следом.

— Почему мы бежим? — задыхаясь, пробормотала Китти.

— Потому что за нами гонятся.

— Кто? Кто гонится?!

— Я не знаю.

Позади раздался хриплый голос незнакомца, который прокричал им вслед:

— Halt!.. Bitte!

Но она и не подумала остановиться. Впереди показались край леса и живая изгородь, из-за которой выступили фигуры людей, двигавшихся им навстречу от Пемберли.

— Мисс Беннет! Мэри! Китти!..

С чувством невероятного облегчения Мэри узнала Дарси и мистера Франкенштейна. В руках у Дарси был плотный плащ, которым он укрыл промокших насквозь девушек.

— Что случилось? — спросил Виктор.

— Человек!.. — пробормотала Мэри, жадно ловя ртом воздух. — Там!.. — Она показала рукой назад. — Он гнался за нами.

Франкенштейн нахмурился и сделал несколько шагов по тропе.

— Какой человек? — спросил Дарси.

— Какой-то бродяга. Он очень страшный… просто чудовище, — объяснила Мэри.

— Там никого нет, — сказал Виктор, возвращаясь.

— Но мы его видели!..

В этот момент снова сверкнула молния и загрохотал гром.

— Вам показалось, — добавил Франкенштейн. — Видите, какая буря?

— Идемте скорее домой, — добавил Дарси. — Вы насквозь промокли.

Мужчины помогли Мэри и Китти дойти до Пемберли, всеми силами стараясь уберечь их от дождя. Когда они добрались до особняка, Дарси тотчас отправился за Бингли и Клервалем, которые пошли искать девушек в другую сторону, а Элизабет позаботилась о том, чтобы сестры переоделись в сухое и согрелись у огня. Это, однако, не помогло: несмотря на принятые меры, кашель Китти с каждой минутой усиливался, и Элизабет уложила ее в постель. Мэри сидела с Китти, пока та не заснула (предварительно потребовав, чтобы сестра еще раз пообещала никому не говорить о ее тайне), а потом спустилась в гостиную, где уже собрались остальные.

— Китти сильно простыла, и это может ей повредить, — сказала Джейн, с упреком взглянув на Мэри. — Она только недавно оправилась после болезни, и ей нельзя гулять в такую ужасную погоду. Китти-то ладно, у нее ветер в голове, но от тебя, Мэри, я такого не ожидала! К счастью, мистер Франкенштейн настоял, чтобы мы отправились за вами, как только узнал, что вы пошли в лес.

— Ты права, Джейн, — ответила Мэри. — Прости, я не подумала… — Она действительно почти не думала о том, что Китти снова может заболеть. Куда больше ее тревожило непростое положение, в котором оказалась сестра. Она обещала Китти поговорить с отцом, но что скажет мистер Беннет, Мэри не знала. А вдруг у Китти родится ребенок? В этом случае помочь ей будет почти невозможно.

Была у Мэри и еще одна причина для тревоги. Торопясь и сбиваясь, она рассказала о страшном человеке, которого они встретили в лесу. Дарси выслушал ее с крайне недоверчивым видом, потом пожал плечами и сказал, что никого не видел. Он, впрочем, допускал, что в лесу действительно мог скрываться какой-то человек, который напугал Мэри. Франкенштейн и вовсе не произнес ни слова. Пока Мэри описывала незнакомца, он стоял у высокого окна и смотрел на едва видневшиеся за дождем деревья.

— Если там кто-то и был, это, скорее всего, просто браконьер или бродяга, — сказал Дарси. — Когда дождь прекратится, я попрошу мистера Мобри взять несколько человек и прочесать лес. Нужно также известить констебля.

— Надеюсь, мистер Франкенштейн, вы не откажетесь пожить у нас, пока погода не улучшится? — предложила Лиззи. — У вас ведь нет никаких неотложных дел в Мэтлоке?

— Нет, в Мэтлоке у меня никаких дел нет, — ответил Франкенштейн. — Но в конце этой недели я и Анри планировали выехать в Шотландию.

— Думаю, мы могли бы немного задержаться, — возразил Клерваль. — Шотландия никуда не убежит.

Франкенштейн некоторое время молчал, подыскивая слова для ответа.

— Мне кажется, нам не следует злоупотреблять гостеприимством наших добрых хозяев, — проговорил он наконец.

— Пустяки! — отмахнулся Дарси. — Нам очень приятно ваше общество.

— Спасибо, мистер Дарси… — вежливо ответил Франкенштейн, но его голос прозвучал как-то неуверенно. И впоследствии, когда разговор шел уже о чем-то другом, Мэри заметила, что он продолжает пристально глядеть в окно. Наклонившись к нему, она, словно по наитию, спросила негромко:

— Вы ведь знаете, кто был там, в лесу?

— Я никого не видел, — быстро ответил Франкенштейн. — Но даже если там кто-то был, почему я должен его знать? У меня не так уж много знакомых среди английских бродяг.

— Мне кажется, это был не англичанин. Он окликнул нас по-немецки — так мне послышалось. Быть может, это все-таки кто-то из ваших соотечественников?

Франкенштейн отвернулся, но Мэри успела заметить скользнувшее по его лицу выражение досады и… страха.

— Не хотелось бы противоречить вам, мисс Беннет, и все же я вынужден повторить: вы ошиблись. Никакого человека в лесу я не видел.

У Китти начался жар, и она оставалась в постели до позднего вечера. Мэри сидела с ней, пытаясь утешить и в то же время старательно избегая всякого упоминания о Роберте Пигготе. Дождь за окном все еще шел с неослабевающей силой, когда Мэри удалилась наконец в небольшую гостевую спальню, где Лиззи постелила ей на ночь. Она быстро заснула, но вскоре проснулась от того, что дверь ее комнатки бесшумно отворилась. Сначала Мэри решила, что кто-то из сестер пришел позвать ее к Китти, но почти сразу поняла, что ошиблась.

Она, однако, продолжала лежать неподвижно. Вместо того чтобы окликнуть пришельца, Мэри только смотрела, как он скользнул в спальню и, прикрыв за собой дверь, сделал несколько осторожных шагов по направлению к ее кровати. Отблеск тлевших в очаге углей упал на его лицо, и Мэри узнала Виктора.

— Мисс Беннет! — негромко позвал он.

— Что вам угодно, мистер Франкенштейн? — с трудом проговорила она, чувствуя застрявший в горле комок.

— Умоляю вас, не шумите. Мне нужно поговорить с вами об одном важном деле! — Он сделал еще шаг вперед, и Мэри увидела следы глубокого волнения на его красивом, правильном лице. Гм-м… До сих пор ни один мужчина не появлялся в ее спальне при сходных обстоятельствах, и Мэри подумала, что ее сердце готово выскочить из груди вовсе не от страха.

— Боюсь, для светской беседы вы выбрали не самое подходящее место и время, — ответила она. — А если учесть, что несколькими часами ранее вы настойчиво отрицали всякую возможность того, что посторонний человек в лесу мог существовать на самом деле… Одним словом, вам очень повезло, что я не созвала слуг и не приказала вышвырнуть вас из Пемберли.

— Ваши упреки совершенно справедливы, мисс. Пожалуй, единственным, что способно до известной степени смягчить мою вину, может послужить тот факт, что моя совесть обличает меня гораздо сильнее. Даже если вы сочтете нужным «вышвырнуть» меня, это будет пустяком по сравнению с наказанием, которого в действительности я заслуживаю. И все же я осмеливаюсь просить о снисхождении, тем более что я рискнул явиться к вам в столь поздний час вовсе не для «светской беседы»…

Мэри сразу заметила, что с Виктором что-то происходит. Он держался уже не так уверенно и отчужденно, как днем, напротив, в его лихорадочном шепоте ей чудилась мольба. Похоже, Виктор отчаянно нуждался в чем-то, что могла дать ему только она. Любопытство в конце концов пересилило. Мэри накинула халат, зажгла свечу и велела Виктору сесть в одно из стоящих у камина кресел. Поворочав кочергой горячие угли, Мэри опустилась в другое кресло и повернулась к нему.

— Итак, о чем вы хотели со мной поговорить?

— Мисс Беннет, пожалуйста, не играйте со мной! Вы прекрасно знаете, зачем я здесь.

— Я? Знаю?!

Упершись локтями в колени и сцепив руки под подбородком, Франкенштейн наклонился вперед.

— Я пришел умолять вас хранить мою тайну. Если о ней станет известно, это может иметь самые серьезные последствия.

— Вашу тайну?

— Да. Вы должны молчать о… о человеке, которого вы видели в лесу.

— Так значит, вы все-таки его знаете?!

— Слова, которые вы произнесли за ужином после того как выслушали рассказ викария, убедили меня, что вы что-то заподозрили. Ведь не зря же вы заговорили о ресуррекционистах и опытах профессора Альдини. Не отрицайте — вы догадались!..

— Я понятия не имею, что вы имеете в виду, — твердо сказала Мэри.

Франкенштейн вскочил и принялся расхаживать из стороны в сторону.

— Когда мы встретили вас в лесу, в ваших глазах я ясно видел упрек. Поверьте, я всего лишь пытался исправить свою собственную ошибку. Но если о моей тайне станет известно, мне никогда, никогда не удастся это сделать!

В его глазах неожиданно заблестели самые настоящие слезы, и Мэри растерялась.

— Расскажите мне, что вы совершили, — тихо попросила она после довольно продолжительной паузы.

Франкенштейн не стал ничего скрывать. Он рассказал, как после скоропостижной кончины матери захотел победить смерть, как изучал химию в университете, как открыл секрет оживления бездушной материи и — окрыленный успехом и одержимый своей идеей — создал человека из частей трупов и костей, похищенных на кладбищах или купленных у гробокопателей-ресуррекционистов. Опыт оказался успешным: благодаря знаниям, которыми он владел, Виктору удалось вдохнуть жизнь в сшитое на живую нитку тело.

Мэри слушала эту потрясающую повесть и не знала, как на нее реагировать. При других обстоятельствах она бы решила, что все это бред сумасшедшего, но ведь она своими глазами видела в лесу странное, уродливое существо, которое своим внешним обликом напоминало человека. Кроме того, серьезность, с которой Виктор рассказывал о невозможных, с точки зрения здравого смысла, вещах, его слезы и звучавшее в его шепоте отчаяние убедили Мэри, что сам он абсолютно убежден в том, что говорит чистую правду. Результат опыта, как сообщил Виктор в завершение своего рассказа, не вызвал у него ничего, кроме отвращения, поэтому он бросил созданное им существо на произвол судьбы в надежде, что оно умрет само. Увы, этого не случилось. Хуже того — искусственный человек отомстил своему создателю, убив его младшего брата и подстроив дело так, что подозрение пало на старого и преданного слугу семьи Жюстена.

— Почему вы не дали показаний, когда Жюстена судили? — спросила Мэри.

— Мне бы все равно никто не поверил. — Виктор покачал головой.

— Но ведь вы рассчитываете, что я вам поверю!

— Вы… вы ведь видели его, — ответил он сдавленным голосом. — И вы знаете, что подобные вещи возможны. Дело очень серьезное, мисс Беннет, на карту поставлены жизни людей. Я горько сожалею о своей ошибке и от всей души раскаиваюсь в содеянном — вот почему я обратился к вам с просьбой сохранить мою тайну. Это… это… — не договорив, Виктор упал на колени и, зарывшись лицом в подол ее халата, крепко вцепился в складки ткани.

— Я умоляю вас… — глухо повторил он.

Мэри покачала головой. Виктор заблуждался, думая, что ей что-то известно, но ведь он в конце концов был всего лишь мужчиной и не умел видеть вещи такими, каковы они на самом деле. Впрочем, если рассказанная им история была правдой, вряд ли стоило удивляться тому, что Виктор утратил способность трезво оценивать происходящее. В эти минуты он больше всего напоминал маленького мальчика, который, дрожа, прижимается к материнским юбкам и умоляет о прощении и защите. Мэри еще никогда не видела мужчин в таком состоянии, и это послужило еще одним доказательством серьезности положения.

Она попыталась рассуждать логически:

— Конечно, человек или существо, которое я видела, меня напугало, но теперь мне кажется, что оно выглядело скорее несчастным, чем опасным или угрожающим.

Франкенштейн поднял голову.

— Я должен предупредить вас, — сказал он. — Его несчастный вид — всего лишь маска. Никогда, никогда не поддавайтесь жалости и сочувствию, если вам доведется встретиться с ним лицом к лицу! Ему нельзя доверять. Существо, которое я создал, самое коварное и злобное из всех, что когда-либо оскверняли собой эту землю. У него нет души!

— Тогда почему не сообщить о нем властям, не изловить и не передать в руки правосудия?

— Его не так-то легко поймать. Мой искусственный человек невероятно силен, хитер и изобретателен. Никогда не слушайте, что он говорит, ибо он умеет быть дьявольски красноречивым и убедительным.

— Тем больше у нас оснований желать его поимки.

— Я… я убежден, что справиться с ним под силу только мне одному. — Франкенштейн устремил на нее молящий взгляд. — Мисс Беннет… Мэри… вы должны меня понять! Ведь он в каком-то смысле мой сын. Я дал ему жизнь, и теперь он способен думать только обо мне…

— Как и вы о нем.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Разве это так странно?

— Я не понимаю, почему он преследует вас, Виктор. Может быть, он намерен причинить вам зло?

— Он поклялся предать смерти всех, кто мне дорог и кого я люблю, если я не сделаю его счастливым. — И Франкенштейн снова уронил голову ей на колени.

Мэри чувствовала себя тронутой, отчасти скандализованной и… странно взволнованной. Это вздрагивающее от рыданий тело у нее на коленях было таким живым, таким теплым… Осторожно, словно боясь обжечься, она погладила его по волосам. Франкенштейн плакал. Почему-то Мэри вдруг подумала, что он — живое существо, которое рано или поздно обязательно умрет. И она умрет тоже… Эта мысль показалась Мэри непривычной, пугающей и очень, очень печальной, но она постаралась отбросить ее как можно скорее. Главное, что сейчас, в эти мгновения, Мэри чувствовала себя живой, сильной, и это было чудесно.

— Я обещаю, что буду хранить вашу тайну, — тихо сказала она.

В ответ Виктор только сильнее стиснул полы ее халата. В свете свечи Мэри ясно различала его густые черные волосы, красиво обрамлявшие выпуклый бледный лоб.

— Я даже не могу передать, — глухо проговорил он, — как это приятно: поговорить с другим человеком, разделить с ним бремя, которое столько времени носил в себе, и почувствовать, что тебя понимают или хотя бы не отталкивают… Я так долго был одинок! Никакие слова не в силах выразить мою благодарность вам, мисс Беннет.

Он бесшумно поднялся на ноги, коснулся губами ее лба и быстро вышел.

Еще долго после этого Мэри ходила по комнате, стараясь разобраться в том, что она только что услышала. Человек победил смерть? Человек создал чудовище из частей трупов? Этого просто не могло быть — во всяком случае, не в ее мире и даже не в выдуманном мире прочитанных ею романов. И все-таки не верить Виктору она не могла.

В конце концов Мэри все же легла, но заснуть ей никак не удавалось. Чудовище поклялось убить всех, кто был дорог своему создателю, думала она. О, Господи!.. Вот уж действительно — тут было отчего разнервничаться.

В маленькой комнате было очень жарко и душно — или ей это только казалось. В конце концов Мэри встала, сняла с себя ночную рубашку и голышом скользнула под простыни, но легче ей не стало. Почти до самого рассвета она лежала без сна, слушая, как барабанит по стеклам дождь.

Ночью Китти стало хуже. Ранним утром Дарси послал в Лэмбтон за врачом, а Лиззи написала отчаянное письмо мистеру и миссис Беннет, в котором извещала их о болезни дочери. С утра и до обеда сестры по очереди дежурили у постели Китти, меняя ей холодные компрессы и с тревогой прислушиваясь к ее тяжелому, хриплому дыханию. Когда Мэри в очередной раз шла в кухню за льдом, в коридоре ей встретился Виктор. На его лице не было заметно никаких следов вчерашних переживаний, и Мэри подумала, что он полностью овладел собой.

— Как себя чувствует ваша сестра? — спросил он.

— Боюсь, что она серьезно больна.

— Она… Ей грозит опасность? Мэри только кивнула в ответ.

Виктор прикоснулся к ее плечу и сказал негромко:

— Я буду молиться за нее, мисс Беннет… Конечно, молитвы такого, как я, немногого стоят, и все же мне хочется как-то отблагодарить вас за все, что вы для меня сделали. Я еще никогда никому не рассказывал о…

Договорить ему помешал Клерваль, который как раз в этот момент появился из своей комнаты. Он поздоровался с Мэри, справился о здоровье Китти, а потом обратился к приятелю, предложив вернуться в гостиницу в Мэтлоке, чтобы не обременять своим присутствием людей, на которых свалилось столько хлопот. Франкенштейн не стал возражать, и оба отправились укладывать вещи. Вскоре они покинули усадьбу, и Мэри так и не успела поговорить с Виктором наедине.

Доктор Филипс прибыл вскоре после отъезда Клерваля и Франкенштейна. Он пощупал пылающий лоб лежавшей в беспамятстве Китти, сосчитал пульс и изучил на просвет мочу. Прописав больной кое-какие лекарства, врач с беспокойством покачал головой. Если лихорадка не отступит, сказал он, Китти придется отворить кровь, и мистер Дарси поспешно предложил врачу остаться в усадьбе до утра.

Почти весь остаток дня Мэри просидела в комнате Китти. Она знала, что слишком много думала о Франкенштейне и слишком мало — о сестре, и теперь ее мучила совесть. Даже поздним вечером, когда Джейн ушла к себе, а Лиззи заснула в кресле, Мэри продолжала держать Китти за руку, пристально всматриваясь в ее покрытое испариной лицо. Ей нужно было многое решить, многое обдумать. Главное, Мэри не знала, беременна ли Китти, и если да, не следует ли сообщить об этом врачу. Это был очень важный вопрос, и все же не раз и не два Мэри в мыслях своих возвращалась к тому мгновению, когда губы Виктора коснулись ее лба.

Когда пробило полночь, Китти неожиданно пришла в себя и разбудила Мэри, которая так и задремала, сидя на краю ее кровати.

— Мэри!.. — прошептала она и попыталась оторвать голову от подушки, но ей не хватило сил. — Мэри! Ты должна… послать за Робертом. Я хочу обвенчаться с ним… прямо сейчас.

Услышав эти слова, Мэри вздрогнула и бросила испуганный взгляд на Лиззи, но та спала крепко и ничего не слышала.

— Обещай мне… — прошептала Китти. Ее темные блестящие глаза на бледном, осунувшемся лице казались огромными. — Роберт…

— Обещаю. — Мэри кивнула и слегка пожала горячие пальцы сестры.

— И приготовь мое свадебное платье, — добавила Китти. — Только… Лиззи ничего не говори.

Тут проснулась Элизабет. Подойдя к кровати, она положила ладонь на лоб Китти.

— Она вся горит. Скорее приведи сюда доктора Филипса.

Мэри бросилась в гостевую комнату и разбудила врача. Пока он одевался и шел в комнату больной, Мэри пыталась сообразить, что делать. Бедняжка Китти, похоже, тронулась рассудком, ибо ее просьба противоречила и здравому смыслу, и общепринятым правилам приличия. Мэри отлично понимала, что пошли она к Пигготам кого-нибудь из слуг, вся история непременно выплывет наружу, даже если ее посланец поклянется хранить молчание. Не пройдет и нескольких дней, как о Китти станут судачить не только в кухне усадьбы, но и в городе.

В шестнадцать лет Мэри, не колеблясь, выбрала бы решение, способное послужить назиданием для всех, кого так или иначе касалась сложившаяся ситуация, но за последние несколько дней и даже несколько часов многое изменилось. И в первую очередь, изменилась она сама. Теперь Мэри должна была найти другой выход, и она, кажется, знала, что нужно делать. Со всех ног она бросилась в свою комнату и схватила бумагу и перо.

Милостивый государь!

Вынуждена с прискорбием сообщить, что особа, которую Вы любите и которая в настоящее время находится в Пемберли-хаус, серьезно больна и просит Вас посетить ее как можно скорее. Надеюсь, что простая человеческая порядочность, каковой, по словам упомянутой особы, Вы не обделены, а также некоторые обязательства морального плана, вытекающие из сложившихся между вами отношений, заставят Вас поспешить и прибыть в Пемберли еще до наступления утра.

С уважением и проч., мисс Мэри Беннет.

Запечатав письмо сургучом, Мэри вызвала с кухни слугу и отправила его в Мэтлок со строгим наказом вручить послание лично сыну городского мясника Роберту Пигготу.

Доктор Филипс тем временем отворил Китти кровь, но больной не стало лучше. Вскоре после кровопускания она снова потеряла сознание. Мэри ждала. В шесть часов утра вернулся из Мэтлока ее посланник. Он был один. Слуга сказал, что побывал у Пигготов и передал письмо мистеру Роберту в собственные руки, и Мэри, поблагодарив, велела ему идти отдыхать.

Роберт так и не явился. В восемь утра Дарси послал за священником. В половине девятого Китти не стало.

Мистер и миссис Беннет приехали в Пемберли вечером того же дня, когда скончалась их дочь. На следующий день прибыли Лидия и Уикхэм. Насколько Мэри знала, это был первый случай, когда Дар-си, позволил свояку переступить порог своего дома. Вся семья, таким образом, оказалась в сборе, однако в окружении погруженных в траур родственников Мэри с особенной остротой ощущала собственное одиночество. Джейн и Лиззи скорбели вместе, поддерживая друг друга и никого больше. Дарси и Бингли вели негромкие, серьезные разговоры. Уикхэм с Лидией, сильно располневшей после рождения троих детей, и вовсе держались особняком; они бродили по усадьбе, глазели по сторонам и обменивались едкими замечаниями, обнаруживая полное родство душ.

Миссис Беннет была безутешна. Ее горе по силе и глубине могло сравниться разве что с ее навязчивым стремлением самой контролировать подготовку к похоронам дочери. С самого начала ей пришлось решать вопрос, где будет погребена Китти. Когда ей указали, что согласно праву наследования семейный дом в Хартфордшире наверняка достанется ее кузену мистеру Коллинзу,{7} миссис Беннет едва не впала в отчаяние. «Кто, — восклицала она, — будет ухаживать за могилой бедной Китти, когда меня не станет?!» Мистер Беннет предложил было похоронить дочь на лэмбтонском погосте неподалеку от Пемберли, где могилу смогли бы навещать также Джейн и Бингли, однако когда Дарси сказал, что в его фамильном склепе на территории поместья найдется место и для свояченицы, мать тотчас ухватилась за это решение, не ущемлявшее ничьих чувств и приятно тешившее ее тщеславие.

Все эти разговоры, споры и претензии были неприятны Мэри, хотя то, как проявили себя ее родители и сестры в эти горькие дни, вряд ли стало для нее сюрпризом. Ей было тяжело еще раз убедиться, что ее родственники, к сожалению, не самые лучшие люди, однако это, как ни странно, не заставило Мэри ожесточиться. Смерть Китти объединила семью впервые за много-много лет, и Мэри подозревала, что и в будущем подобное сможет повториться только в случае, если умрет кто-то еще. Как бы там ни было, ее отец выглядел таким мрачным и подавленным, каким Мэри еще никогда его не видела. Когда же настал день похорон, даже миссис Беннет оставила свои театральные всхлипывания, и на ее лицо легла печать такого искреннего горя и таких глубоких переживаний, на какие Мэри уже не считала ее способной.

Вечером того же дня, когда тело Китти упокоилось в семейном склепе на крошечном кладбище в Пемберли, Мэри допоздна засиделась в гостиной с Джейн, Элизабет и Лидией. Они пили мадеру, и Лидия, захмелев, рассказала немало смешных и глупых историй о том, как они с Китти напропалую флиртовали с офицерами меритонского милицейского полка{8}. Было уже далеко заполночь, когда Мэри наконец легла, чувствуя, как кружится у нее голова от вина, смеха и слез. Дождь прекратился еще утром, погода улучшилась, и она некоторое время следила за тем, как ползет по стеганому покрывалу луч лунного света, врывавшегося в раскрытое окно вместе со свежим воздухом, запахами влажной земли и шорохом листвы над озером. Вскоре Мэри заснула тяжелым, без сновидений, сном. Уже перед самым рассветом ее потревожил яростный лай собак на псарне, но она не придала этому значения. Перевернувшись на другой бок, Мэри с головой укрылась одеялом и спала, не просыпаясь, до самого утра.

А утром Мэри узнала, что кто-то взломал склеп и похитил тело Китти.

Старшему конюху Мэри сказала, что миссис Беннет просила ее съездить в лэмбтонскую аптеку за лекарством, и велела запрячь для нее двуколку. На самом же деле, воспользовавшись суматохой и суетой, которую сестры подняли вокруг матери, не преминувшей лишиться чувств, лишь только ей стало известно о похищении тела дочери, Мэри собиралась побывать в Мэтлоке. Старший конюх дал ей лучшую лошадь из конюшни Дарси — быструю, но послушную, поэтому, несмотря на отсутствие надлежащего опыта, Мэри добралась до города меньше чем за час. Увы, она не замечала ни обрызганного солнцем великолепия летнего утра, ни ласкающих взгляд картин, на которые не скупилась расстилавшаяся по обеим сторонам дороги долина. Перед ее мысленным взором сменяли друг друга совсем другие, не столь приятные образы и видения, а чаще всего она вспоминала созданное Франкенштейном чудовище, каким оно явилось перед ней в лесу.

В Мэтлоке Мэри поспешила в гостиницу «Старый Бат», чтобы справиться о Викторе. Консьерж, к которому она обратилась, ответил, что мистера Франкенштейна не видели в гостинице со вчерашнего вечера, однако со слов мистера Клерваля ему было известно, что оба швейцарца собирались покинуть город сегодня, во второй поло-, вине дня. На всякий случай Мэри оставила у консьержа записку, в которой просила Виктора ждать ее в ближайшем постоялом дворе, а сама отправилась в мясницкую лавку.

Однажды, несколько лет назад, Мэри уже приезжала сюда с Лиззи, но ей показалось, что с тех пор в лавке мало что изменилось. В полутемном помещении с низким, засиженным мухами потолком толпились слуги и служанки, покупавшие к ужину ветчину и бараньи окорока. У колоды работал топором сам мистер Пиггот-старший, а упаковывал покупки высокий, румяный парень с густыми каштановыми волосами и красивыми зелеными глазами. Укладывая в корзинку одной из покупательниц большой бумажный пакет, он отчаянно заигрывал с девушкой и даже проводил ее до стоявшей на улице повозки.

Вернувшись в лавку, молодой человек заметил Мэри, которая стояла посреди торгового зала. Окинув ее быстрым, оценивающим взглядом, он сделал шаг к ней.

— Чем могу служить, мисс?

— Роберт, если не ошибаюсь? Роберт Пиггот? Моя сестра рассказывала мне о вас.

Улыбка молодого человека погасла.

— Вы мисс Беннет? Мэри Беннет? — Да.

Потупившись, Роберт некоторое время изучал мыски своих башмаков, потом сказал:

— Мне очень жаль, что с мисс Кэтрин случилась такая беда.

Жаль-то жаль, но не настолько, чтобы, бросив все, повидаться с Китти, пока она еще была жива, подумала Мэри. Она, однако, удержалась от упреков. Вместо этого она спросила, стараясь говорить как можно мягче:

— Вас не было на похоронах. Быть может, учитывая характер ваших отношений, вы побывали на могиле позднее, чтобы оплакать мою сестру в одиночестве?

Роберт покраснел и неловко переступил с ноги на ногу.

— Нет, я там не был. Мне нужно было работать. Мой отец…

Мэри кивнула. Она видела достаточно, чтобы по достоинству оценить стоявшего перед ней любовника сестры. Такой не посмеет осквернить могилу ни из-за любви, ни из-за чего-либо другого. Пропасть, разделявшая этого провинциального Лотарио{9} — красивого, беспечного и бесчувственного — и воображаемого героя, каким он представлялся Китти в ее мечтах, заставила Мэри еще сильнее сострадать своей безвременно ушедшей сестре. Насколько же близка она была к отчаянию, чтобы не видеть очевидного, бедняжка!..

Роберт Пиггот продолжал что-то бормотать в свое оправдание, но Мэри, не слушая его, повернулась на каблуках и вышла на улицу.

Из мясной лавки она сразу отправилась на постоялый двор, где оставила двуколку. Трактирщик усадил ее в крошечном женском зале, отделенном стеклянной перегородкой от бара, где сгорбились над кружками с элем несколько завсегдатаев. Заказав чай, Мэри стала смотреть сквозь зарешеченное оконце на залитую солнцем улицу, на проходивших мимо людей, на ломовых извозчиков с их могучими першеронами и тяжелыми телегами, на пассажиров, ожидавших почтовой кареты до Манчестера. Молодой чистильщик обуви дважды прошел мимо окна со своим ящиком наперевес; он громко зазывал клиентов, но большинство путешественников не обращали на него внимания. Жизнь шла своим чередом, и людям, которые были погружены в собственные мысли и заботы, не было никакого дела ни до Мери, ни до ее умершей сестры.

Что же делать, подумала Мэри в отчаянии. Возвращаться домой, к матери? Но от одной мысли об этом внутри у нее все переворачивалось. Как могла Китти оставить ее одну? Как она могла?!

И Мэри продолжала сидеть за столом, бездумно наблюдая за двумя возчиками, которые пытались взгромоздить на телегу большой квадратный сундук. Внезапно из-за запряженных в телегу лошадей показался третий человек, который, судя по его жестам, отдавал возчикам какие-то указания. Мэри скользнула по нему равнодушным взглядом и вздрогнула, узнав Виктора.

Не теряя ни секунды, она вскочила и выбежала во двор. Франкенштейн заметил ее, только когда Мэри была уже совсем рядом.

— Мисс Беннет?

— Как хорошо, что я застала вас здесь, мистер Франкенштейн. Мне сказали, что вы, возможно, уже уехали из Мэтлока. Я хотела бы поговорить с вами наедине. Надеюсь, вы можете уделить мне несколько минут?

— Да, конечно, — ответил Виктор, но как-то не слишком уверенно. Впрочем, он быстро справился с собой. — Когда закончите, ждите меня здесь, — велел он возчикам и снова повернулся к Мэри. — Тут неподалеку есть старая церковь. Там нам никто не помешает. Если вы не против, давайте отправимся туда, хорошо?

Мэри согласно кивнула, и они, пройдя по главной улице, свернули в ворота тихого, утопающего в зелени сада при церкви святого Эгидия. Солнце начинало понемногу клониться к закату, и его косые лучи просвечивали сквозь величественные, как собор, облака, собиравшиеся вдали, над вершинами Авраамовых холмов.

— Вам известно, что произошло с моей сестрой? — спросила Мэри без всяких предисловий.

— О да, я читал некролог в газетах. Это ужасное несчастье! Я собирался при первой возможности отправить вам письмо с выражением соболезнований. Поверьте, я от души сочувствую вашему горю, Мэри.

— Я не об этом… — отмахнулась она. — Эта тварь, которую вы создали, это ваше… существо. Оно…

— Я, кажется, просил вас никому о нем не рассказывать! — Франкенштейн с негодованием выпрямился.

— И я держу свое слово, пока держу, но… Оно украло тело Китти. Франкенштейн заложил руки за спину и, слегка покачиваясь на каблуках, в упор посмотрел на нее. Его взгляд был безмятежен и ясен.

— Вы меня удивили… — медленно проговорил он. — Для начала скажите, что заставило вас прийти к подобным выводам?

Его спокойствие задело Мэри за живое. Неужели это тот самый человек, который столь безутешно рыдал у нее в спальне и цеплялся за полы ее халата?

— А кто еще, по-вашему, мог совершить подобное? Франкенштейн слегка пожал плечами.

— Ему это ни к чему. Это существо ненавидит меня одного, и свою мстительную ярость оно способно направить лишь на тех, кто мне по-настоящему дорог.

— В ту ночь вы умоляли меня хранить молчание только потому, что испугались. Вам показалось, будто я знаю: именно ваше создание осквернило могилу несчастной Нэнси. И вы поспешили принять меры. Но зачем эта тварь выслеживала нас с Китти в лесу? Вряд ли это может быть простым совпадением.

— Если это существо действительно похитило тело вашей сестры, то оно сделало это по причинам, которые даже я не в состоянии представить. Очевидно только одно: ни один по-настоящему богобоязненный человек не может руководствоваться подобными побудительными мотивами. Я уже говорил вам о своем намерении сделать все, чтобы это существо больше не оскверняло собой мир живых. Можете не сомневаться — я не успокоюсь до тех пор, пока не доведу дело до конца. Что касается вас и вашей семьи, то пусть вас это не заботит — вам нечего бояться. — Франкенштейн потянулся к ветви плюща, оплетавшего стену сада, и, оторвав от него листок, принялся вертеть его в руках.

Мэри почувствовала себя совершенно сбитой с толку. Виктор казался ей разумным человеком, больше того — она знала, что он способен на настоящее, глубокое чувство. Однако то, что Мэри сейчас от него услышала, заставило ее всерьез задуматься еще об одной возможности, которую она до сих пор не допускала даже в мыслях.

— Боюсь, мистер Франкенштейн, вам не удалось меня убедить. Мне кажется, вы что-то от меня скрываете. Несколько дней назад вы рассказывали мне о горе, которое вы испытали, когда скончалась ваша матушка, и которое подвигло вас заняться вашими… исследованиями. Но если вы действительно открыли тайну жизни, то… разве не могло вам прийти в голову повторить свой успех и попытаться оживить Китти? Ваше стремление сохранить тайну мне понятно — вы можете бояться неудачи или всеобщего осуждения, которое, несомненно, обрушится на вас, как только станет известно, что вы дерзнули восстать против воли Провидения, но мне-то вы могли сказать!.. В конце концов, я уже взрослая, и я…

Франкенштейн выронил из пальцев листок и, крепко взяв Мэри за плечи, заглянул ей прямо в глаза.

— Мне очень жаль, Мэри, но я не могу оживить вашу сестру. Это не в моей власти. Лишенная души тварь, которую я создал в ослеплении гордыни, нисколько не напоминает человека, тело которого я использовал для своего эксперимента. Ваша сестра, я уверен, упокоилась в селениях праведных, и что бы я ни делал, я не в силах вернуть ее обратно.

— Значит, вам ничего не известно о том, куда могло подеваться тело Китти?

— Увы, в этом отношении я не могу быть вам полезен.

— Но мой отец и мать… они ужасно расстроились.

— Они могут утешаться воспоминаниями о вашей сестре — о тех временах, когда она была жива. Точно так же и я нахожу утешение в воспоминаниях о моем дорогом брате Уильяме и о несчастном, оклеветанном и навеки опозоренном Жюстене. — Он опустил руки. — Идемте, мисс Беннет. Нам пора возвращаться.

Но Мэри не смогла даже сдвинуться с места. Вместо этого она разрыдалась, и Виктор, шагнув вперед, прижал ее к себе. Мэри долго плакала, припав к его груди, потом вытерла слезы, позволила взять себя под руку и отвести назад на постоялый двор. Она знала, что как только они окажутся там, Виктор уедет, и они никогда больше не увидятся. А между тем его рука, поддерживавшая ее под локоть, была такой теплой и надежной, что Мэри готова была умолять его остаться.

Или, в крайнем случае, взять ее с собой…

Когда они вернулись к таверне, Мэри увидела, что нагруженная сундуками и ящиками телега стоит у обочины, а сами возчики сидят в зале с кружками пива в руках. Это в общем-то непримечательное зрелище почему-то очень рассердило Виктора.

— Я, кажется, сказал вам, что мои сундуки нельзя держать на солнце! — обрушился он на возчиков.

— Извините, сэр. — Старший возчик отставил кружку и поднялся. — Мы сейчас все исправим.

— Поскорее, пожалуйста.

Пока он говорил, к воротам постоялого двора подкатил вечерний дилижанс, который должен был вскоре отправиться в путь.

— Вы и мистер Клерваль уезжаете сегодня? — спросила Мэри.

— Да. Как только Анри вернется из отеля, мы отправимся в Озерный край{10}, а оттуда — в Шотландию.

— Говорят, там очень красиво.

— Боюсь, мне будет не до красот. Бремя моего преступления продолжает тяготить меня, и я вряд ли смогу сбросить его со своих плеч, пока не исполню то, что должен.

Мэри кивнула. Ее сердце заныло от непонятной тоски, и она, не в силах и дальше сдерживать свои чувства, проговорила:

— Скажите, Виктор, вы… я когда-нибудь увижу вас снова?

Франкенштейн отвел взгляд.

— Боюсь, мисс Беннет, что это маловероятно. В настоящее время все мои помыслы заняты тем, чтобы уничтожить чудовище, которое я сам же создал. И только когда эта задача будет успешно решена, я смогу вернуться домой и жениться на моей кузине Элизабет.

Мэри отвернулась, чтобы скрыть подступившие к глазам слезы.

— Ах да, я и забыла, что вы помолвлены. Виктор нашел ее руку и несильно пожал.

— Я прошу вас простить мне, гм-м… некоторые вольности, которые я допустил по отношению к вам, мисс Беннет. Вы одарили меня своей дружбой, а это гораздо больше, чем я заслуживаю. Желаю вам найти достойного спутника жизни, мисс Беннет, человека, с которым вы сможете счастливо прожить жизнь. Ну а теперь мне пора.

— Да благословит вас Господь, Виктор… — Мэри так сильно сжала пальцы свободной руки, что ногти болезненно вонзились в ладонь, несмотря на перчатки.

Франкенштейн церемонно поклонился и отошел, чтобы отдать возчикам несколько последних распоряжений. Когда загруженная сундуками и ящиками подвода уже трогалась в путь, появился Клерваль. Увидев Мэри, он удивился, но приветствовал ее в самых изысканных выражениях. Выразив ей свое сожаление по поводу кончины сестры, он просил Мэри передать искренние соболезнования и остальным членам семьи. Лицо его при этом выглядело несколько растерянным, казалось, Клерваль хотел добавить что-то еще, но Франкенштейн окликнул приятеля — пора было отправляться. Меньше чем через десять минут оба уже сидели в экипаже. Возница взмахнул кнутом, тяжелая почтовая карета тронулась с места и вскоре исчезла в дальнем конце улицы.

Проводив ее взглядом, Мэри долго стояла на улице. Ехать в Пемберли, к скорбным лицам родственников и театральным истерикам матери, ей не хотелось, поэтому она снова вернулась в таверну и попросила подать бутылку портвейна.

Солнце опустилось почти к самому горизонту, и через улицу пролегли длинные тени домов и деревьев. Из Ноттингема прибыл почтовый экипаж с вечерними газетами. Чистильщик обуви, обхватив руками колени и уронив голову на грудь, прикорнул на своем ящике. Мальчишка-слуга зажег в таверне лампы, но Мэри не торопилась уходить. Глядя в окно на сгущающуюся тьму, она прислушивалась к тишине, в которой лишь изредка раздавался цокот копыт по мостовой или чей-то одинокий смех.

Хозяин таверны уже давно приглядывался к Мэри. Когда она попросила подать вторую бутылку, он — после некоторого колебания — осведомился, не следует ли послать за кем-нибудь из ее родни, чтобы помочь ей добраться домой.

— Вы не знаете моих родных! — ответила Мэри, не сдерживая горечи.

— Нет, мисс, не знаю. Просто я подумал…

— Принесите еще портвейна и оставьте меня в покое.

— Хорошо, мисс. — Хозяин отошел.

Мэри решила напиться. Сколько раз она с ханжеским видом предостерегала подруг и сестер от подобного поведения, но теперь ей было все равно. Добродетель сама по себе награда. О, у нее имелись подходящие изречения буквально на все случаи жизни! Покажите мне лжеца, и я покажу вам вора. Поспешишь со свадьбой — всю жизнь будешь маяться. Мужчина должен быть, а не казаться… Тьфу!

Мэри, впрочем, отлично понимала, что ее жалкий мятеж ничего не изменит. Должно быть, Дарси или Бингли уже отправились в Лэмбтон, чтобы разыскать ее и доставить домой. Не пройдет и двух часов, как она снова окажется в Пемберли, где ее ждут истерики матери и нудные нотации Лиззи, всегда заботившейся о репутации семьи больше, чем о чем-либо другом. Лидия, не отличавшаяся особым тактом, тоже могла спросить, уж не ездила ли Мэри к кому-нибудь на свидание, хотя в глубине души вряд ли верила в такую возможность. Но, по большому счету, все это было пустяком. Мэри знала, что семейная трагедия в любом случае отодвинет ее сегодняшний демарш на задний план, а еще какое-то время спустя все вернется на круги своя, все пойдет по-прежнему. Вот только Китти с ними уже не будет, но и эта смерть с годами забудется, воспоминания о ней поблекнут, и хотя тень их еще будет некоторое время омрачать повседневную жизнь семьи, изменить ее коренным образом не сможет ничто.

Размышляя подобным образом, Мэри вдруг заметила в опустевшем большом зале какого-то человека, сидевшего в самом дальнем и темном углу. Это был крупный, широкоплечий мужчина в грубом плаще с надвинутым на голову капюшоном, который полностью скрывал черты его лица. На столе перед ним стояла большая кружка эля и валялось несколько медяков.

Медленно поднявшись со своего места, Мэри вышла в зал и подошла к нему.

Мужчина поднял голову. Скудный свет горевшей под потолком керосиновой лампы отразился в его казавшихся почти черными, глубоко посаженных глазах, и Мэри невольно вздрогнула. В тени под капюшоном она по-прежнему не могла рассмотреть его лица, но ей показалось — ничего уродливее она в жизни не видела.

— Можно мне присесть? — храбро спросила она, борясь с головокружением, которое лишь отчасти было вызвано выпитым вином.

— Вы можете сидеть, где хотите. — Его голос был довольно глубоким, но совершенно не запоминающимся и каким-то сдавленным, словно он не говорил, а шептал.

Подавив дрожь, Мэри опустилась на стул. Руки незнакомца, торчавшие из обтрепавшихся рукавов плаща, лежали на столе, и она обратила внимание на их странный, желтовато-коричневый цвет, а также на неестественно белые ногти.

— У вас ко мне какое-то дело, мисс? — спросил он все тем же смазанным голосом.

— И весьма важное, смею вас уверить… — Мэри пыталась смотреть ему в глаза, но взгляд незнакомца все время уходил куда-то в сторону. — Я хочу знать, зачем вы осквернили могилу моей сестры, зачем украли ее тело и что вы с ним сделали.

Человек или, лучше сказать, существо не пошевелилось.

— Об этом вам нужно спросить у Виктора, — донесся из-под капюшона его ответ. — Разве он ничего вам не объяснил?

— Мистер Франкенштейн рассказал мне, кто или, вернее, что вы такое, — дерзко ответила Мэри. — О том, что случилось с телом моей сестры, ему ничего не известно.

Сардоническая улыбка скользнула по тонким губам, мелькнувшим в полумраке под капюшоном.

— Бедняга Виктор, он все перепутал! Дело вот в чем, мисс: он не знает, что я такое. И, похоже, не способен узнать, хотя я и старался ему это объяснить. Что касается вашей сестры, то он прекрасно осведомлен о том, что с ней случилось и что должно случиться… — Прядь длинных черных волос упала на лицо существа, и оно нетерпеливым движением убрало ее за ухо — машинальный жест, который впервые за все время сделал его похожим на человека. Впрочем, оно тут же надвинуло капюшон дальше на лицо, и впечатление исчезло.

— Я жду ответа! — требовательно сказала Мэри.

— Какого именно, мисс? — уточнило существо. — Вы хотите узнать, что я такое, или вас больше интересует судьба вашей сестры?

— Для начала расскажите мне, что случилось с… Китти.

Существо чуть заметно пожало плечами под плащом.

— Ее украл Виктор. Это он взломал ваш семейный склеп и завладел телом. О, он был очень осторожен, стараясь не причинить вашей сестре никакого вреда. Вернувшись в гостиницу, он обмыл ее прекрасное тело раствором карболовой кислоты, заменил кровь в ее жилах химическим составом собственного изобретения и упаковал в сундук из кедровых досок, который для полной герметичности запечатал смолой. В настоящее время сундук с телом вашей сестры находится на пути в Шотландию. Да вы и сами видели, как возчики грузили его на телегу полтора часа назад…

От ужаса Мэри едва не стошнило. Закрыв лицо руками, она долго сидела неподвижно и молчала. Наконец Мэри пробормотала:

— Виктор говорил, что вы отъявленный лжец. Почему я должна вам верить?

— Вы ничего не должны, мисс.

— Я уверена: это вы украли мою сестру!

— Это был не я, хотя при других обстоятельствах я сделал бы подобное без малейших колебаний. Впрочем, не стану скрывать: в этом деле у меня есть свой интерес. Виктор украл вашу сестру по моему требованию.

— По вашему требованию? Но зачем?!

— Китти… вернее, не Китти, а ее останки, должны послужить материалом для создания женщины, которая станет моей женой.

— Вашей женой?! Но ведь это просто невозможно… Чудовищно!

— Невозможно? — Его рука со сверхъестественной скоростью метнулась вперед и стиснула запястье Мэри.

Мэри стало жутко. Она хотела позвать на помощь, но в зале было пусто — даже хозяин куда-то ушел. Только потом она поняла, что прикосновение существа не было ни грубым, ни особенно страшным. Его пальцы были теплыми, и она ясно ощущала, как пульсирует в них кровь.

— Взгляните на меня, — проговорил искусственный человек, откидывая капюшон свободной рукой.

Мэри глубоко вздохнула и… подняла глаза.

У него были выпуклый лоб, высокие, благородных очертаний скулы, мужественный подбородок и блестящие глаза. Если бы не общее выражение лица, его черты показались бы Мэри красивыми, даже несмотря на многочисленные шрамы и сухую, как пергамент, желтоватую кожу. Впервые за все время ей пришло в голову, что причиной производимого им отталкивающего впечатления было отнюдь не отсутствие пропорциональности. Можно было даже сказать, что его уродство крылось вовсе не во внешнем облике. Как и сдавленный, шепчущий голос, лицо существа не выдавало никаких эмоций и чувств, которые проскальзывали лишь в глазах да угадывались в редком подергивании щеки или движении кривящихся губ. И все же за этими едва заметными движениями Мэри смогла разглядеть бурлящие страсти, лихорадочную и болезненную энергию, готовую выплеснуться наружу. Перед ней было существо, которое не умело да и не могло находиться в цивилизованном обществе. Страх, отвращение к себе, гнев и неутоленное желание сжигали его изнутри, словно ущербного подростка, в мгновение ока вброшенного во взрослую жизнь вместе со свойственными его возрасту амбициями и комплексами.

Вот только отразившиеся в глазах существа тоска и ярость были совсем не детскими, и Мэри снова стало страшно.

— Отпустите меня! — прошептала она.

Существо разжало пальцы и проговорило с горьким удовлетворением:

— Теперь вы понимаете… Если я хочу невозможного, то только потому, что люди не сделали ничего, чтобы дать мне возможности, какими располагают сами. Когда-то я мечтал о встрече с человеком, который, сумев абстрагироваться от моего внешнего вида, полюбит меня за те выдающиеся качества, которые я смог в себе развить. Увы, этого не произошло, я по-прежнему одинок, и это чувство гораздо полнее и глубже, чем одиночество человека, которого бросили умирать от голода на необитаемом острове. У меня нет ни родителей, ни братьев, ни сестер. Когда-то у меня был Виктор, но он, как многие отцы, с отвращением отвернулся от меня, стоило мне сделать первый вздох. Вот почему я заставил его украсть вашу сестру и сделать ее моей спутницей жизни, хотя для этого мне пришлось пригрозить, что в противном случае все, кого он любит, умрут от моей руки.

Мэри покачала головой.

— Нет, я не верю, что Виктор на это способен.

— У него нет выбора. Он — мой раб.

— Совесть не позволит ему совершить подобную гнусность, даже если на карту будет поставлена его собственная жизнь.

— Вы слишком хорошего о нем мнения, мисс. И вы, и все остальные тоже, а между тем он не в состоянии просчитать даже последствия собственных поступков. Виктор не думает, не размышляет, не анализирует, в последние три с небольшим года он действует, повинуясь неконтролируемым внутренним импульсам, — как, впрочем, и весь ваш род.

Мэри отодвинулась от стола. Она пыталась разобраться во всем этом кошмаре, найти в нем хоть капельку смысла. Ее сестру оживят только затем, чтобы отдать в жены этому чудовищу? Но будет ли это ее сестра или просто еще одно несчастное, озлобленное, одинокое существо?

И все же в душе Мэри еще тлели искры сомнения. Непринужденная уверенность, с которой держалось существо, вряд ли могла свидетельствовать об изолированной, одинокой жизни, которую, как оно утверждало, ему приходилось вести.

— Вы очень хорошо говорите, — сказала Мэри. — У вас, вероятно, были хорошие учителя?

— О-о, у меня было много учителей! — Хриплый шепот существа показался Мэри почти печальным. — Можно сказать, что с того самого мгновения, когда я впервые открыл глаза, я только и делал, что учился. Я изучал людей, но мне еще многое остается постичь. Есть немало слов, смысл и значение которых мне так и не удалось познать на собственном опыте. Одно из них слово «счастье»… Впрочем, я надеюсь, что Виктор все же сделает меня счастливым. Как вы считаете, сможет?…

Мэри задумалась. Сумеет ли Виктор удовлетворить дьявольские амбиции чудовища, которое он сам же создал?

— Я считаю, что ни один человек не способен сделать другого счастливым по собственному произволу, — промолвила она наконец.

— Не шутите со мной, мисс Беннет. У всех живых существ есть пара — за исключением меня.

Его жалобы на судьбу показались Мэри отвратительными, но страх отступил.

— Найти себе пару — это еще не все, — сказала она решительно.

— Почему? Разве вы знаете о том, что я перенес?

— Вам кажется, что женщина, которая будет создана специально для вас, непременно согласится стать вашей женой, вашей… парой? К сожалению, это не так. — Мэри рассмеялась. — Подумайте лучше, как вы будете себя чувствовать, когда она отвергнет вас по какой-нибудь пустяковой причине!

На лицо существа легла мрачная тень.

— Этого не случится.

— Подобное случается чаще, чем вы думаете.

— У женщины, которую сделает Виктор, не будет другой пары, кроме меня.

— Отсутствие выбора никогда не было решающей причиной для заключения брака. Поэтому, если вы действительно хотите найти себе спутницу жизни, вам придется начать учиться по-настоящему.

— Чему я должен учиться?

— Для начала следует спросить себя, что хуже: оставаться одному или прожить всю жизнь с человеком, который тебе совершенно не подходит. — Как Лидия и Уикхэм, подумала Мэри. Как Коллинз и его несчастная жена Шарлотта. Как ее родители, наконец…

Лицо существа исказилось, отражая борьбу противоречивых эмоций, и когда оно заговорило, его голос прогремел как гром.

— Не играй со мной, Мэри! Я не игрушка.

— Ты не игрушка. Просто ты ищешь игрушку себе.

Существо, по всей видимости, не привыкло к насмешкам и не выносило ничего, что хоть как-то задевало его самолюбие.

— Не смей так говорить! — прорычало оно и так резко вскочило на ноги, что задело стол. Стоявшая на нем кружка накренилась, и эль выплеснулся Мэри на платье. Она невольно отпрянула и, потеряв равновесие, полетела на пол вместе со стулом.

В этот момент в зал вошли хозяин таверны и еще двое мужчин. Увидев, что происходит что-то неладное, они бросились вперед.

— Эй, не тронь ее! — крикнул хозяин. Один из его спутников попытался схватить существо за руку, но оно оглушительно взревело и отшвырнуло мужчину, словно куль с тряпьем. От резкого движения капюшон свалился с головы чудовища, и нападавшие в ужасе уставились на его кошмарное лицо. Прежде чем они успели опомниться, существо бросило на Мэри еще один пронзительный взгляд и с нечеловеческим проворством выскочило за дверь.

Только после этого хозяин и его приятели пришли в себя. Один из мужчин — тот, которого существо швырнуло в угол, — прижимал к груди сломанную руку. Его товарищ помог Мэри подняться.

— С вами все в порядке, мисс?…

Мэри пошатнулась. У нее сильно кружилась голова. «В порядке?… — подумала она. — Что бы это значило?»

— Кажется, да, — ответила она.

Когда поздно вечером Мэри вернулась в Пемберли, она застала обитателей усадьбы в сильнейшей тревоге. Бингли и Дарси успели побывать в Лэмбтоне и обыскать прилегающий к дороге лес, но, разумеется, не обнаружили никаких следов Мэри. Миссис Беннет стало дурно, теперь она лежала в постели в полной уверенности, что потеряла не одну, а сразу двух дочерей. Уикхэм не преминул обвинить Мэри в легкомыслии и эгоизме, Лидия бросилась на защиту сестры. Спор между супругами довольно скоро превратился в шумную ссору — Лидия обвиняла мужа в том, что он не способен содержать семью, а Уикхэм твердил, что она неправильно воспитывает детей. Мистер Беннет, к которому попеременно апеллировали обе стороны, предпочел укрыться в библиотеке.

Родным Мэри сказала только, что провела весь день в Мэтлоке. Она не стала ничего объяснять, не стала извиняться. В городе еще некоторое время судачили о напавшем на нее гиганте, о Роберте Пигготе, о таинственном исчезновении тела Китти, однако все эти события не получили никакого продолжения, поэтому разговоры вскоре затихли.

А зимой Мэри обнаружила в ноттингемской газете любопытную заметку:

УЖАСНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В ШОТЛАНДИИ

Как сообщает наш специальный корреспондент, в начале ноября на морском берегу близ уединенного шотландского поселка Тарсо было найдено тело молодого человека, опознанного впоследствии как мистер Генри Клерваль из Женевы. Тело было еще теплым, на шее виднелись следы удушения. По подозрению в убийстве был задержан товарищ мистера Клерваля, некто мистер Франкенстоун, также прибывший в нашу страну из Швейцарии. В процессе дознания судье первой инстанции мистеру Кирвану удалось установить, что в момент совершения преступления мистер Франкенстоун находился на Оркнейских островах, поэтому спустя два месяца обвиняемый был отпущен на попечение собственного отца и, вероятно, поспешил вернуться на континент.

Через месяц после описанных событий неподалеку от устья реки Тарсо море выбросило на берег большую плетеную корзину, в которой кроме груза камней находилось тело неизвестной молодой женщины. Опознать ее не удалось, как и установить личность убийцы. Предполагается, однако, что упомянутая женщина могла стать жертвой того же преступника, который тремя месяцами ранее расправился с мистером Клервалем.

Тело женщины было погребено по христианскому обычаю на кладбище пресвитерианской церкви в Тарсо. Жители поселка, потрясенные двумя страшными убийствами, единодушно молят Господа об избавлении от зла.

Ах, Виктор, Виктор, подумала Мэри. Она все еще помнила тепло его руки, прижимавшейся к ее бедру сквозь ткань халата. Теперь он, конечно, вернулся в родную Швейцарию и женился на этой своей кузине Элизабет. Мэри надеялась, что со своей женой Виктор будет откровеннее, чем с ней, ибо судьба злосчастного Клерваля не предвещала ей ничего хорошего. Кроме того, существо все еще оставалось без пары.

Вырезанную из газеты заметку Мэри спрятала в ящик своего письменного стола, где лежали «Естественная история птиц в популярном изложении для детей и юношества» Самуэля Галтона, «Забавные истории для детей» Присциллы Уэйкфилд, окаменевший трилобит из Дадли, бумажный веер, с которым она ездила на первый в своей жизни бал, а также засохший букетик цветов, который швырнул девятилетней Мэри незнакомый мальчишка, зачем-то забравшийся на дерево близ меритонской площади.

После смерти родителей Мэри переехала к Лиззи и Дарси в Пемберли-хаус, где жила до конца своих дней, сочиняя (под псевдонимом) длинные статьи-размышления философской направленности и отсылая их в лондонские газеты. Племянник Уильям, его жена и его дети очень любили тетю Мэри, как прозвали ее дома, за доброту и мягкость характера. Малыши, правда, нередко посмеивались над ее близорукостью, над ее любовью к книгам и пристрастием к фортепьяно, на котором она так и не выучилась играть как следует. Но прошло время, и тетя Мэри стала пользоваться у них огромным уважением, ибо умела хранить тайны и была непревзойденной советчицей в сердечных делах, что было, по меньшей мере, странным для женщины, чья душа никогда не знала сильных страстей и чье знакомство с миром было достаточно поверхностным.

Перевел с английского Владимир ГРИШЕЧКИН

© John Kessel. Pride and Prometheus. 2008. Публикуется с разрешения журнала «The Magazine of Fantasy Science Fiction».

Сергей КУПРИЯНОВ

Ловушка Шермана

Воин не бежал. И не шел. Черт его знает, как это назвать. Выбрасывая лакированные ботинки вперед так шустренько, словно в мультфильме, он в то же время как будто не очень спешил, но при этом лицом, всей своей позой, положением тела отчетливо говорил всем, кто его мог видеть, или, допускаю, только мне: «Спешу! Бегу и спотыкаюсь!»

Впрочем, что взять со штабного, который и пороха-то наверняка не нюхал.

— Капитан Шерман? — проблеял он козлетоном. Как будто у меня на груди не висит знак воинского отличия с моей… Моим позывным, скажем так.

— Я. В чем дело, лейтенант?

Настроение у меня было не ахти, это точно. Да и у кого оно бывает другим на распредпункте? Когда впереди у тебя одна неизвестность.

Вообще-то после госпиталя мне полагалось две недели отпуска, но, поразмыслив, я решил от него отказаться — какой смысл переться в ту даль, где находится мой дом? Больше устанешь от дороги и пересадок, нервотрепки с билетами и прочих путевых приключений, включая патрули и таможню. Лучше это время перекантоваться где-нибудь в ближайшем тылу, а заодно и оглядеться. Примерно так я и заявил немолодому лейтенанту. Тот понимающе кивнул: действительно, уезжать на пятнадцать дней, если ты только не собираешься дезертировать, нет смысла.

— Вас вызывает полковник, — сообщил посыльный. Полковник мне сразу понравился. Оборвав на полуслове мой доклад, указал рукой на стул возле своего стола.

— Времени совсем нет. После госпиталя, значит? Есть предложение, майор.

— Я капитан.

— Майор, если согласишься. На время исполнения обязанностей, само собой. Комендантом пойдешь?

— Комендантом чего?

— Укрепрайон. Отсюда километров тридцать. В целом место спокойное, но требуется опытный человек. Ну?

— В принципе согласен, но хорошо бы хоть в общих чертах…

— Вот и хорошо, что согласен. Смотри сюда. — Он вывел на большой экран карту и чиркнул по ней красным курсором, остановив его на дорожной развилке. — Здесь. Стрелковая полурота. Они там уже с месяц, поэтому закопались по самые уши. Взвод полевой жандармерии. Зенитная батарея. Для усиления приданы два броневика и легкий танк. Примерно в километре, — он переместил курсор к востоку, — лагерь геологоразведки. Русские, кажется. Большую часть людей они уже вывезли, но кое-кто еще остался. Обрати внимание — у них мощная радиостанция, вертолет и, самое главное, медицинский блок мест на десять. Есть врач. Ну, с этим на месте разберешься.

— А где прежний комендант?

— Прежнего не было. Всем заправлял командир стрелков. Представляешь — ногу сломал! Говорит, неудачно спрыгнул с брони. Только, думаю, по-пьяни. Так что ты там смотри! Нужно взять всех в один кулак. Дам тебе с собой людей — комендантский взвод. Задача номер один — контроль за передвижением по дороге. Жандармы в целом справляются, но поползли слухи, что за деньги черта лысого пропустят. Слухи, понятно, к делу не пришьешь, но контроль усилишь. Словом, разберешься. Второе и главное — создать полноценный укрепленный район на случай атаки. Сам я там уже дней десять не был, но на днях обязательно загляну. Так что проверю лично.

— А что, могут атаковать?

— Да как сказать, — отвел он взгляд. — Так посмотреть, то и смысла никакого. Перед тобой полк полной комплектации, сзади небольшие городки, практически деревни. Ничего интересного. Но, знаешь, лучше быть готовым к худшему, кто этих пинчей поймет. В прошлый раз тоже, понимаешь, ушами хлопали да языками болтали. Думали: куда им против нас! Вот и расхлебываем теперь.

Про пинчей — это он правильно, в самую точку. Только мы больше их зверями называем. Или зверьками. Нередко — тварями. Так повелось. А не пинчами или тем паче пинчинос. Потому что звери, они звери и есть. И те, кто с ними, тоже не люди.

— Инвентарь, стройматериалы, оружие, боезапас, продовольствие, — начал перечислять я. Он опять махнул рукой, останавливая мой поток красноречия.

— Одна машина с боезапасом под завязку. Ждет. Инструменты подкинем из того, что есть. С материалами извини. Команду я, конечно, дам, но по факту… Придется самому крутиться. Через день-два бронеколпаки обещали, а так… Там лес рядом, камней вокруг — прорва. Думай сам. Кухня есть. В случае чего геологи подсобят — они теперь под твоей юрисдикцией.

— Так они меня и послушают.

— Послушают! Документы я тебе оформлю, а дальше — работай. Пугай, угрожай. На крайний случай можешь пристрелить кого-нибудь. Сейчас не до розовых соплей.

— Комендантский взвод сформирован или из распределителя придется набирать?

— Правильно мыслишь. Кадры лучше подбирать самому. Но в основном людей уже отобрали. Командир — лейтенант Аргус.

— Они же все безоружные там.

Я знал, о чем говорю. У самого в одном кармане только перочинный ножик, в другом — нештатный пистолет, трофей. Да в вещмешке штурм-нож, отличная штука. Тоже, считай, военная добыча.

— Людей твоих вооружим по полной. За час управишься?

— Попробую, но вряд ли. Транспорт?

— Два грузовика. Вечером вернешь оба! Для охраны впереди пойдет бронетранспортер с саперами.

— Что, пошаливают?

— Местные-то? Практически нет, но лучше, знаешь ли, подстраховаться. Пару случаев было. Имя менять будешь?

Шерман-то я не по паспорту-рождению. Так меня зовут здесь, на войне. Другие берут себе всяких Тигров, Питонов, даже Муравья встречал. Раньше я, к примеру, назывался Скоробей, но давно это было.

— Нет смысла. Я тут уже двоих встретил, они меня как Шермана знают. И вообще…

— Понятно.

Он быстро отстучал на клавиатуре несколько слов и внимательно вгляделся в экран перед собой.

— Майор Шерман, — по буквам прочел он и нажал на клавишу. — Готово. Идешь в пятую комнату. Там помощник начштаба. Сдашь ему свой жетон и документы, какие есть.

— Кроме госпитальных остальные в сейфе штаба армии, — легко соврал я. К армейским сейфам у меня давно нет доверия.

— Разумно. ПНШ документы подготовит. Иди.

— Есть! — поднялся я и пошел к двери. Уже взялся за ручку, когда он окликнул.

— Погоди! Чуть не забыл. Мой позывной Акула. Запомни. Жду от тебя доклад два раза в сутки — утром и вечером. В восемь утра и восемь вечера. Не теряй времени, Шерман.

Нет, он мне определенно нравился. Когда я через пару минут зашел к ПНШ, у того уже все было готово. Уважаю я клерков, которые умеют поставить дело. Ни ненужной суеты, ни очереди — красота. Через десять минут у меня была на руках пачка бумаг, начиная от приказа с собственным назначением и заканчивая путевыми листами на машины. Между ними — подписанные ордера на склады, распоряжение о комплектовании комендантского взвода и много чего еще. Я решил начать с людей. Двоих пришлось заменить, а так ничего, сойдут.

Как всегда, затыка произошла с транспортом. Кто-то кого-то куда-то послал, кто-то не успел заправиться, кого-то нет на месте. Лейтенант, доведенный до белого каления моими подначками, взял пять человек и натурально захватил грузовик, под дулом автоматов заставив заправить его под завязку. С броневиком сопровождения я управился сам, просто уперев ствол новенького пистолета в живот военного без знаков различия; на дальних выездах это частенько практикуется. И еще раз помянул добрым словом полковника, приказавшего не церемониться.

Как это нередко бывает, выехали мы с жутким опозданием, зато укомплектованные сверх нормы и уже сложившейся командой, хотя для полного счастья не мешало бы погонять ее на плацу деньков пять. В виде компенсации у меня в ногах, между мной и пассажирской дверью грузовика, стояла канистра с коньячным спиртом, залитая под самое горлышко, так что даже не булькала.

Водитель — судя по виду, выжига жуткий — пытался завести со мной разговор, но я его быстренько оборвал… Его дело — за дорогой следить, а не лясы со старшим по званию точить. Как же я был прав! Примерно на второй трети пути броневик, шедший как раз перед нами, вдруг резко замер, вверх-вниз качнув квадратной кормой. По рации сообщили: «Мины!» А у меня за спиной несколько тонн боеприпасов.

Боевое охранение рассыпалось в минуту, заняв позиции на обочине. Только толку от этого, если честно, чуть. Один заряд гранатомета, попади он в кузов моей машины, превратил бы всех нас в пыль. Я успел ознакомиться с содержимым, поэтому знаю, что говорю.

По счастью, все оказалось не так страшно: всего лишь баллончик пены для бритья. Но зато уложенный, как настоящая мина. Да он и мог бы ею быть, если б вместо косметики в него закачали взрывчатку, снабдив простейшим детонатором. Мародеры, чтоб их!

В остальном добрались без приключений, если не считать того, что уже в сумерках. Естественно, машины я не отпустил. Да и кто бы позволил им отправляться в ночь?

Последнее дело принимать объект в потемках. Но кое-что из увиденного позволило прояснить картину в деталях. Боевое охранение нас элементарно проморгало. Спали, сволочи! Исполняющий обязанности командира стрелков оказался пьян и дрых в своей землянке, пугая сурков яростным храпом. Жандармы прямо возле шлагбаума жарили шашлык, уже загодя наливаясь местным кислым вином. При этом для меня и моих — уже моих! — людей не то что не было приготовлено ночлега, никто не удосужился даже расчистить место под палатку. Так, обозначили колышками. Об ужине и говорить не приходилось.

Ну я им и устроил! При свете фар трудились до утра.

Вымотались все. Я уж постарался! Комендант приехал, не дядя из деревни погостить. С моим ближайшим помощником лейтенантом Аргусом мы спали в очередь. Первую половину ночи он, вторую я. На утро я объявил общее построение и смотр личного состава.

Чтобы избежать подробностей, сразу скажу — трое поехали к Акуле с моим предписанием и сорванными с груди жетонами. Непригодны. А старшего жандармской группы вообще чуть не расстрелял, когда нашел в их обособленном расположении больше ста литров спиртных напитков. Нет, я понимаю, на войне без этого никак, сам грешен. Но тут — от домашнего пива до элитных коньяков в подарочном исполнении. Это что ж такое?!

Половина окопов осыпалась, маскировочная сетка местами просела аж до земли, гадят — прошу прощения — где ни попадя, одежда грязная. Не бойцы, а сброд. Из трех штатных пулеметов в рабочем состоянии два. В танке пахнет женскими духами, а в двух шагах от левой гусеницы я нашел использованный презерватив. Единственно, кто меня порадовал, — зенитчики. Хотя зачем они тут, не ясно. Две толково оборудованные позиции. Одна на склоне холма, сразу за гребнем, вторая поодаль, в капонирах. Правда, пушки — ЗПН-16А. «Шестнадцатые». Еще их называют «шестнадцать тонн». Старье жуткое. Но в целом надежные. Глядя на них, я понял, почему больше половины выданного мне боезапаса приходится на этих старушек. Просто больше никому это все даром не нужно.

Привезенные мною припасы разгружали до обеда. Потом я два часа провел на дороге, присматриваясь к работе жандармов. Как они рычали! Один из местных попытался им улыбнуться из кабины своего грузовичка, явно по привычке рассчитывая на взаимность, так ему такой шмон устроили! Бочку с авиационным керосином красномордый жандарм так зло бросил на землю, что та треснула, и керосин, пульсируя, вытек на песок. Это была первая наша — моя! — ошибка. Но об этом я узнал позднее.

После обеда я снарядил экспедицию в ближайший лес. Грузовики, понятное дело, давно убыли по месту расположения, поэтому пришлось обходиться своими силами. Два десятка бойцов с оружием, броневик в качестве рабочей лошадки и танк для прикрытия. И тут выяснилось: танк сломан. Что-то там у него с ходовой, я даже не стал вникать. Если б было можно, распял бы я этих танкистов, как господа нашего Иисуса Христа. Голыми. На жаре. Перед строем. Но кто бы тогда чинил эту рухлядь? Дал им время до утра и хороший втык, хотя они, если разобраться, не сильно и виноваты: был бы этот гроб на ходу, не стояли б они здесь. Пришлось посылать обе бронемашины, хотя одна явно не желала передвигаться. Но водитель, видя мои замашки, даже не стал оправдываться. Кое-как завелся и кое-как поехал, плюясь черным дымом, то есть только что не чистым бензином, едва перегоревшим. Это стало ошибкой номер два.

Оставив за себя лейтенанта Аргуса — он озверел даже быстрее, чем я ожидал, — сам взял у зенитчиков старенький джип, которым они тягали свои пушчонки, и отправился к геологам. Знакомиться и предъявлять права. Со мной трое бойцов при полном параде — с автоматами, в бронежилетах, каски на кончиках носов. Орлы! Они уже почувствовали себя хозяевами положения.

На въезде меня мурыжили минут десять. Экстерриториальность! Мандат ООН! Частная собственность! За это время очень толково выдвинулись трое с оружием, заняв подготовленные позиции. Молодца! И только потом появился представитель, крупный такой дядечка, бритый наголо. В холщовых штанах мешком и китайской рубахе с драконами. А что, не так жарко.

— Вы кто? — спросил он, подойдя к шлагбауму. Хотел было опереться, но передумал — металл на солнце раскалился, обжечься можно.

— Комендант района. Вот документ. Он взял приказ и внимательно прочел.

— Очень приятно. И что вы хотите?

— Для начала узнать, кто передо мной.

— Руководитель экспедиции. Можете звать меня Олсен.

— Русский?

— Почему русский? Я из Норвегии. Вас только русские интересуют? Могу пригласить.

— Не стоит. Я хотел бы ознакомиться с объектом и согласовать наши возможные взаимные действия.

— С какой целью?

— Мы допускаем возможность скорой атаки зверей. Поэтому в целях вашей же безопасности предлагаю на время забыть всякие мандаты и неприкосновенности…

— В том числе ваш? — безмятежно спросил Олсен.

— Что — мой? — начал заводиться я.

— Мандат. Или как его? — Он посмотрел на бумагу в своей руке. — Приказ, да. Его тоже игнорируем?

— Его — нет! — отрезал я.

— Почему так? Неравноправие, не находите? Тем более, что наши полномочия гораздо шире ваших.

Он прав, конечно. Только вот признавать эту правоту мне совсем не хочется.

— Вы собираетесь в одиночку противостоять зверям? — жестко попер я. — Да они от вас места мокрого не оставят! И это еще вопрос, чьи полномочия шире. Вот я могу прямо сейчас…

— Сеанс связи с вашим командованием вас устроит? — невозмутимо поинтересовался Олсен. — Я имею в виду высшее командование, разумеется.

Честно сказать, такого поворота я не ожидал. Высшее командование привыкло мыслить стратегическими, то есть условными категориями. Оперируя тем, чего, может быть, и на свете-то нет. Левой рукой взмахнул: «Здесь станет Рай». Правой: «Отсюда и до горизонта дворцы в сто этажей. Из голубого мрамора и невиданного зеленого золота». А уж кто и как те дворцы будет строить, где взять невиданное золото да еще в таком количестве — решайте на местах. Знаю, сталкивался. Больше не хочу.

— Устроит. Открывайте.

— Прошу простить. Только вы. Один. Пожалуйста. У нас свои правила.

Я обернулся к своим.

— Ждите, парни. Пятнадцать минут. Дальше сами знаете.

Ни черта они не знают, зеленые еще совсем. Но кивнули — насупленные каски качнулись вниз — уверенно. Пальцы сжимают автоматы — костяшки побелели.

Мы пошли с ним в лагерь. Я, истекая потом в своей спецухе, и он, ловя легкий ветерок широченными рукавами, вытертыми на сгибах.

Несмотря на общий академический порядок тут уже угадывались следы грядущего запустения. Эвакуация, что уж говорить. Вон за углом жилого домика валяется распавшаяся картонная коробка, из которой вываливаются какие-то книги. На чахлом кусте повисла связанная шнурками пара истоптанных кроссовок с дыркой на носке. Приоткрытая дверь жилого домика, за которой виден угол какого-то агрегата домашнего свойства — не то холодильник, не то стиральная машина. Зацепившийся за провод рваный полиэтиленовый пакет ядовито-зеленого цвета. Разбитый автомобильный аккумулятор рядом со стоянкой. Безмолвные приметы бегства, которое еще не закончилось. И люди, выглядывающие из окон и выходящие на улицу. Чувствуется, что я для них, как цирковой медведь — диковинка. И незаданные вопросы на лицах. На грани отчаяния. Я это понимаю, вижу, проходил.

У них тут оказался отличный узел связи. От примитивного УКВ-диапазона до спутниковой связи военного образца. Давненько я такого не видел. Ох, и давненько.

— Присаживайтесь, майор, — указал он мне на кресло оператора. — Обращаться умеете?

Ну, я-то умею. Или умел? Годы прошли. А вот где их радист?

— У вас нет своего специалиста?

— Так это же было ваше желание поговорить, не мое. Флаг вам в руки!

Уж лучше бы тут оказался русский. У них свои закидоны, но они попроще, чем этот лысый петух.

Я уперся взглядом в аппаратуру. Такой техники я не видел, но, если отбросить частности, все то же самое. Ура компаниям, которые блюдут собственные традиции. Питание. Просто тумблер вверх. Он всегда справа внизу. Ровно загудели встроенные вентиляторы. Все остальное, в общем-то, не сложно.

— Номерок дадите? — через плечо спросил я. — Или мне сразу в штаб обращаться, по общей?

— Постойте.

— Не понял. Мне встать?

— Не надо вставать. Послушайте меня. Я хочу вам кое-что пояснить.

— Нет, дорогой мой Олсен. Это я вам хочу объяснить. Я! Ваше поведение в условиях военного времени я расцениваю как саботаж. Хуже того — пособничество врагу. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Хотите знать, какими?!

— Все это бессмысленно. Какие враги?

— Звери! Или как вам больше нравится? Пинчинос?

— Мне, может быть, никак не нравится. Только это не имеет значения. Они не звери.

— А кто?!

— Продукт. Просто продукт. Порождение человечества. Способ. Инструмент. Как стиральный порошок, помогающий очистить, ну, отмыть грязное белье. А потом он пошел в канализацию, затем в реку, в море, убивая там всё. Вы будете расстреливать порошок?

— Не надо путать какой-то там порошок с гадами, которые не только лишили людей работы, но и… — Я захлебнулся словами и чувствами. На моих глазах рушилась цивилизация, создававшаяся многими и многими. Моими предками, в конце концов. И это что, просто так взять и вычеркнуть?

Ладно, отбросим историю. К этому нас, в конце концов, столько раз призывали и призывают, обвешивая прошлое красными флажками, перешагивать которые нельзя. Я видел… Видел! Своими собственными голубыми глазами! Как твари… после того, как они… Теплоэлектростанция. Наш городок не на всякой карте углядишь. Но мы там жили! А звери, тогда они еще маленькие были, не больше помойного ведра, всё там… в листовках писали «вычистили». Под ноль. Зимой. Без ничего. Без предупреждения. И половина города — людей! — просто замерзла. Вот взяли и замерзли. До смерти. До… я не знаю. Мумии, что ли. Скрюченные под покрытыми инеем одеялами дети с остекленевшими глазами, в которых не было слез. Мороженая женщина, по всей видимости, угоревшая в своей квартире от самодельной печки, устроенной из двух тазов и полудюжины кирпичей. Растерзанный заправщик на бензоколонке. Прохожий, у которого вырвали бок только потому, что у него в кармане была бензиновая зажигалка. А аварии на дорогах? А… тошно вспоминать. У полицейского, у любого полицейского служаки таких историй не счесть. Я видел своих коллег в больницах. Психиатрических. Видел. И мне этого достаточно.

— Я никого не могу оправдывать, — сказал Олсен, приваливаясь плечом к стойке сервера. — Это даже не в моей компетенции. Могу только одно высказать. Мнение. Кстати, оно не только мое.

— А короче нельзя?

— Можно. Только это ничего не меняет. Мы хищники. Не спешите. Теперь уже некуда спешить. Еще через день мы отсюда уйдем. Или через два, какая разница. Дело не во мне персонально. Во всех нас. Проект ПИ — «Петролеум Импичмент» — уже все равно работает. Наша цивилизация больше не будет нефтяной.

Наслушался я этих разговоров. Первый раз еще там, дома. Я в баре сидел, обедал. Хороший бар, очень старый, со своим камином, из-за которого все мы и торчали там. Дело уже весной было, солнце лупит, ручьи бегут, но вечерами и особенно ночами жуть как холодно. И они приехали. Не знаю, туристы или еще кто. Молодые ребята. Человек двадцать. Остановились, чтобы перекусить. Время обеденное, посетителей в это время мало — местных человека четыре было. Пятеро, спросив разрешения, сели за мой столик, где я яичницу доедал. Я разрешил, почему нет. Приличные с виду парни. Сделали заказ. Не помню, что-то стандартное, скорее всего. Изыски у нас не в чести. Взяли по стаканчику. Они выпивают, разговаривают, я ем и слушаю. Как я тогда сдержался, ума не приложу.

Разговор как-то сразу про зверьков зашел. И один — до сих пор лицо его помню, вихрастый такой, маленький шрамик на верхней губе, все ищу и не могу встретить — начал втирать, что гады эти, мол, не просто так себе гады, а продукт высоких технологий. Много позже я это слыхал в сотне вариантов. Будто какой-то тип, явно сбрендивший, не то сто миллионов, не то десять миллиардов грохнул, чтобы вывели ему что-то, что будет очищать воду от пролившейся нефти, почву от бензина, воздух от выхлопов и все такое. И это, вихрастый говорит, благо, хотя любое большое благо не обходится без накладок. Ну и прочую чушь в этом духе. Да так задиристо, как будто дружки его возражают, а не поддакивают. Прямо соловьем заливается. А в минувшем феврале на соседней улице у меня сестра умерла. Замерзла вместе с семьей. Меня самого в то время не было, нас, двоих от участка, на курсы повышения отправили. На месяц. А когда приехал… И опоздал-то всего на пару дней.

Встал я, нахлобучил форменную фуражку и — на улицу, к машине. Очень я хотел его дождаться. Даже пистолет достал, на колени положил. Не получилось. Там отдельная история, к делу не относящаяся. Вскоре после этого я уволился и направился в Добровольческую армию защиты цивилизации. Больше никто — ни политики, ни ученые, ни военные — не может защитить наши права, наш привычный уклад. Захотели зеленую революцию? Получите ответ!

— Ты круто ошибаешься, Олсен, — как мог твердо сказал я. Рука просто чесалась обхватить ребристую рукоятку пистолета. — Даже не знаешь, насколько.

Говоря это, я, честно сказать, выпускал пар, давивший мне на макушку изнутри. Все же убийство в мои планы никак не входило. Просто нервы.

— Это ты не знаешь, насколько. У нас с тобой под ногами море нефти. Океан, если хочешь. Звери, говоришь? Так вот, майор. Говорю тебе по секрету. Очень и очень. Каждую каплю бензина, упавшую на землю, я немедленно — сразу, так? — сжигаю. Совсем. Теперь пинчи чуют очень далёко. Мутация. И я тут ни при чем. Нам надо еще дня три или, может, пять, чтобы очистить… Нет, закупорить. Чтобы и духу не было. А потом — ищи нас.

— Ты только что говорил день-два. Что-то не сходится.

— Все сходится. Так. Все уйдут. Машины готовы. Нам нужна ночь. Или две, не знаю пока точно. Ночью твари почти не двигаются. То есть очень медленно. Ты должен это знать.

Я кивнул. В курсе. Его замедленная речь с жутким акцентом здорово меня раздражала.

— И что?

— Мы тут делаем биологическую подушку. — Он поморщился, подбирая слова. — Что-то вроде ваты. Нефть очень, очень близко. Ангар видишь? Там скважина. Мы делаем пробку. Это сложно. Пока они не почуяли. Уже несколько месяцев мы хорошо держим секрет. Запах… Как сказать? Специальные дела, так. Подавляем. Ваше начальство в курсе. Никому об этом больше говорить не надо. Опасно. О-очень. Капитан, который тут был, знал все, но не трепался. Понял? Он даже машины свои никогда не заводил. Страшно. Тут такое может начаться. Поэтому мы консервируем. Тихо. Люди уедут, останутся только двое.

И тут я вспомнил утреннюю бочку с бензином.

Голос у меня сел.

— Олсен, у тебя нет трех суток. — Я сглотнул всухую. — Но сутки я постараюсь…

Глаза у норвежца медленно расширились. Он испугался.

— Почему?

— Бензин пролился. Целый баррель.

Он отвернулся и добрую минуту глядел куда-то в угол. Потом вновь посмотрел на меня. Взгляд его стал нехорошим.

— Я все равно должен закончить начатое. Суток мне не хватит. Никак. Ты должен быть героем, майор. Сутки? Пусть так. Тогда мы приступаем немедленно. Там, — он показал рукой примерно на север, — озеро. Не очень далеко, около семи километров; дорога плохая. Давно построили запруду… Как это? Вал? Плотина, да! Я знаю, как слить воду. Мои люди наполнят чашку… Чашу? Чашу нефтью. Это как раз на сутки. Потом подожжем. Там станет ад! Все пинчинос, сколько их тут есть, окажутся там. Но сутки ты пообещал, да? И мы закончим свою работу.

— Сурово ты, Олсен, — покачал я головой.

— Моя семья много лет жила за счет нефти. Как говорится, изнанка шва нарядного платья цивилизации. Мы с тобой на этой стороне, на изнаночной. Договорились?

— Сутки. Не подведи меня.

— Ты тоже.

— Держи связь.

Солнце, жара, слабый ветерок. Да еще эти самовары, которые броневики, выехали. Чадят. Ну почему никто меня не предупредил? И полковник этот, клерк чертов, он что же, не в курсе? Я мчался обратно на всех парах, вызывая по рации Аргуса и вообще хоть кого-нибудь. Общая тревога! Полная боеготовность! Все на позиции!

Ужасно сознавать, что последние сутки я лепил ошибку за ошибкой, сам не подозревая об этом.

Надо сказать, мне повезло. Нам повезло. Перед нами стоял полк, и два часа он держался, изо всех сил отплевываясь. То есть у меня была фора в эти два злосчастных часа, в течение которых гибли люди. Нормальные, хорошие люди, добровольцы. Да, мы получаем за свою службу деньги. Только я бы тут хотел кое-что уточнить. За работу. Несмотря на то, что мы защищаем собственные идеалы, и пускай это звучит неприлично громко. Да я с этих денег!.. Почти все отсылаю своей семье, которая стала бедствовать после того, как все это началось. И хуже того, когда отдали свои кровные в проект «Вечный народный двигатель» или что-то в этом роде. На той волне много развелось жулья, решившего нажиться на народном горе. Разом появились десятки проектов, альтернативных нефтяным технологиям. Солнечные батареи, гелиевые, трынди-технология, субатомный перегон, хрен-с-редькой-сладок. Про спирт я вообще молчу, тут уж в полный рост постарались. И наплевать, что из-за этого людям просто жрать стало нечего. Цены на продукты взлетели, как, извините, тот, что с редькой на пару. Ладно, извинился.

Теперь копали все. Кроме офицеров. Мы тоже были в мыле. Известно, что зверье по канавам не очень-то. Хотя что значит «не очень»? Просто замедляется скорость передвижения. Мы выигрывали время. Минуты, часы — не знаю. Я запросил помощи у Акулы, тот как-то невнятно пообещал, ссылаясь на то, что все уже расписано. Но хоть пообещал. Толком объяснить ему по открытой связи я не мог. Думаю, это понятно. Зеленые не спят.

Первые попытки проникновения начались даже раньше, чем я предполагал. С одиночками мы справлялись без особого труда и, спасибо дозорным, на дальних подступах. В те сорок или пятьдесят минут я во всей их красе смог рассмотреть гадов через бинокль. Если кому-то что-то говорит помесь каракатицы и лягушки — вот это то самое и есть. Только тварь эта жрет чистый бензин — нефть, керосин, мазут, не важно, — а испражняется, прошу прощения за подробности, чуть ли не святой водой. Бред.

Настоящий бой мы приняли часа за полтора до заката. Сейчас самый умный скажет, что это было убийство и истребление. Оно и было бы, случись это лет пять назад. Вовремя. До того как у тварей не запустился — запустили? — механизм направленной мутации быстротекущего свойства. По этому поводу я до черта слышал умных слов, но запомнить весь этот бред выше моего терпения. В конце концов, я, как и миллионы других, нормальный человек, а не этот, не сноб с кокаиновой понюшкой за пазухой. У меня семья, мы ходим на выборы, болеем за нашу команду, платим налоги, смотрим телевизор — нормальные передачи, а не какую-то муть. Мы люди. Так и относитесь к нам как к людям, а не как к тварям. Я не допущу, чтобы надо мной и моими детьми кто-то проводил свои эксперименты.

Не знаю кто (но это был точно не полковник, взявший себе громкое имя Акула) придумал наш пост. Справа, если смотреть от нашей позиции — лес, густо заросший колючим кустарником. Твари ж не железные, шкурка тоненькая, этого дела не любят. Слева, за дорогой, каменная осыпь. По ней и человеку-то не очень, а уж этим и подавно. Так что перли они по дороге и вдоль нее.

Если б они только не плевались! Уже где-то обожравшаяся нефтью либо бензином эта шестиногая жаба поднималась, раздувалась и отправляла собранную в себе жидкость прямо на огневую точку. И им, безмозглым, плевать, что через секунду пулемет разрежет ее пополам. Попавшая в пулеметную струю горючка вспыхивала, и если бы она была одна. Остальные в это время прыгают вперед метров на пять и тоже плюются. Даже в полете.

И вот тут я оценил «шестнадцать тонн». С их устаревшими осколочными снарядами. Восемь выстрелов в секунду. Одно короткое касание педали. Два пулеметных гнезда уже сгорели, а рассредоточенные зенитки работали в очередь, подчиняясь командам своего дирижера. Я лично отнес ему две фляжки спирта, наказав выдавать бойцам по сто граммов перед каждой ночной сменой. Весь свет, который я мог обеспечить, заливал поле и дорогу перед нами. За ночь случилось всего две атаки, но и те так себе, слабенькие. Что-то у этих гадов с синтезом, не знаю точно, не разбираюсь я в этом, да это и не важно. Но отдельные попытки — утром мы насчитали до пятидесяти — были. Два гада добрались до самых наших окопов, так что мы разменялись один к одному.

Ад начался утром. Я видел через стереотрубу их раздутые от жадности ноздри. Рыла эти поганые, гнусные.

— Зверушки, ко мне! — крикнул рядовой из стрелкового взвода, сидевший в стрелковой ячейке. И лупанул по ним из гранатомета. И еще раз. И еще.

Его накрыли минут через пятнадцать, поле перед ним горело, чадя.

Твари не отступили, такого и в помине не бывает, но замерли, что-то там про себя соображая. Кто-то говорит: они телепаты. Брехня полная! Жабы, они жабы и есть. Нам надо было продержаться еще часов девять. Или десять. Олсен по рации сообщил: люди к эвакуации готовы будут через час. «С чашей работаем. В графике».

К полудню — спасибо, полковник Акула! — прилетели три боевых вертолета. Они отплевывались огнем, как я тебе дам! Атака затихла и съежилась. Но сколько у них боезапаса? На полчаса эффективного огня. Всё. Отплевались, улетели.

Новая, самая страшная атака началась одновременно с сообщением Олсена: «Чернушка пошла!» А они, значит, ее почуяли.

Нет, этот вал мы бы не сдержали никогда. Раньше, рассказывали, против зверей очень успешно применяли огнеметы, но они такой массой шли на запах керосина, что огнеметчиков давили в первые же минуты. Потом где-то раздобыли фосфорные снаряды, давно снятые с вооружения, и ими выжигали целые пространства. Ставили приманку, и когда гады на нее лезли, один залп — выжженная земля. Плохо только, что родить она долго не сможет, да и жить там нельзя. Впрочем, фосфорки быстро закончились. Да вообще со снабжением начались проблемы; кто-то умело перекрывал нам кислород. Правда, горлышко вскоре распечаталось. Аккурат после того, как зверье в открытом море захватило танкер с нефтью. Но это я отвлекся. Откуда их столько взялось? Я в курсе сводок, примерная численность тварей на плацдарме известна. Конечно, много их сидит в воде, так что не сосчитаешь по головам, но ведь понятно, что в двухлитровую кастрюлю сто штук раков не засунешь. Правда, там, впереди, река и не маленькая. Я был в знаменитой мясорубке у Верхнего Вайля, но, кажется, там столько тварей не было. Хотя, известно, у страха глаза велики.

— Аргус! — вызвал я своего лейтенанта. — Запускай броник. Как договаривались. Огонь на правый фланг! Разом!

Мы вдарили из всего, что у нас было. Десятки килограммов железа каждую секунду летели от нас к ним. Мы давили правый фланг, не трогая левый. А слева поехала бронемашина, из которой сочилась тоненькая струйка бензина. И вот тут они обезумели. У зверей и так-то мозгов на один чих, одни инстинкты, а тут чердаки у них напрочь поотрывало. Видно, давно сидят без хорошей пайки. Голодные. Это, как у наркоманов. Ломка. За дозу мать родную голыми руками разорвут и сожрут. Ужас. Первые-то, которых мы вчера накрошили, уже перекусили, чуть заморили червячка, а эти — как стекло.

Мы выдали все, что могли. Выжали из себя и своих стволов до последней капли. Я только орал: «Патронов не жалеть!», но их и так никто не жалел. Когда на тебя такое, тут не до экономии.

Все пространство перед нами было завалено их тушами и ошметками. И не в один слой. Гранаты уже почти не давали эффекта. Шмякнется в эту кучу, взорвется, разлетается вокруг дрянь, а живым хоть бы хны. Прут и прут.

Клянусь, несколько штук я расстрелял прямо над собой, изгваздался весь, вся эта гадость на мне, на одежде, на лице, на автомате, от раскаленного ствола которого запахло жареным. Они пролетали над нами, падали на нас, их расстреливали в упор, а они ползли вперед, оставляя за собой конечности и распустив по земле кишки. Они стремились к нефти. Я не знаю, сколько это продолжалось. Бесконечность. Когда они иссякли, я просто сел на дно окопа и сидел так, глядя под ноги и зажав трясущиеся руки под мышками. О чем я тогда думал? Не знаю. Кажется, ни о чем. Такого не может быть у человека, знаю, он всегда что-то ворочает у себя в башке, такова уж наша природа, но ни одной мысли я не помню. Потом я нашел рацию, вытащив ее из-под разваленной чьей-то очередью туши, и вызвал Олсена.

— Они прошли.

— Я вижу, майор. Твои парни молодцы. Зайди потом на базу, ты помнишь куда.

— Зайду, — механически ответил я.

Потом, много позже, это назовут «Ловушка Шермана». Не вижу оснований. Это была наша ловушка. Общая. Ну, или Олсена, если угодно. Только об этом я никому не говорил, потому что он меня обманул. Человека с именем Олсен среди поисковиков не значилось. Впрочем, через четыре дня исчез и майор Шерман, хотя к делу это и не относится.

Я побывал там, у чаши. Наверное, Олсен — пусть так, я не знаю другого имени — или кто-то из его людей был классным инженером. Ловушка работала почти год. Просто, как все гениальное. Каждые десять минут в обугленное, застекленевшее от дикого жара ложе бывшего озера с небольшого расстояния выплевывается порция самой качественной в мире нефти, запах которой разносится далеко вокруг. На нефть со всей округи прутся звери и попадают в пекло. Потом кто-то всю эту механику взорвал. Поговаривали даже, будто нашли этих деятелей, но не поручусь, точно не знаю.

Что еще рассказать? У меня небольшая фирмочка по изготовлению каминов. А! Чуть не забыл. Приглашение. В радиорубке я нашел переносной сейф, ну, знаете, вроде делового чемоданчика. Не сразу, но открыл, подобрав код. Какой? Олсен, конечно. Там лежал единственный лист бумаги с текстом. Одно предложение.

Мы их победим, но для этого придется сдать позиции. О.

Теперь о пинчах я лишь изредка нахожу упоминания в Интернете. Пресса и телевидение по большей части игнорируют столь малозначительные факты.

Можно сказать, что я проиграл свою войну, потому что сдал свои позиции.

Джек СКИЛЛИНСТЕД

Всё, что ты увидишь

Оно сидело в холодной комнате…

Охранявший дверь морской пехотинец вручил мне изолирующий костюм, и я надел его поверх уличной одежды. Морпех набрал секретный код на цифровой панели в стене. Щелкнул замок. Тяжелая дверь отворилась. Морпех кивнул, и я сделал шаг вперед.

Энди Маккаслин, похожий в своем изолирующем костюме не то на капустный кочан, не то на кокон исполинского мотылька, дружески пожал мне руку. С Энди мы были знакомы уже лет двадцать пять — с тех самых пор, когда вместе служили в войсках специального назначения. Сейчас мы оба работали в Агентстве национальной безопасности. Точнее, работал Энди. Мой же статус был менее определенным. Я был связан с Агентством временным контрактом особого рода, подразумевавшим особые высококвалифицированные услуги по добыванию информации от тех упрямцев или глупцов, которые не хотели делиться сведениями с нашей организацией. Эта работа требовала, разумеется, определенного склада характера, которым я, по-видимому, обладал, а Энди — нет. Он всей душой верил в наше Правое Дело, в установленную Законом процедуру, в Хороших и Плохих парней. Именно поэтому он был на свету, а я скрывался в тени. Я был его двойником — серым, неприметным человеком без имени, без лица.

Когда я вошел, оно осталось сидеть, если, конечно, можно так описать принятую им позу. Его ноги — все шесть — напоминали переплетенный клубок бледно-лиловых змей, над которыми возвышалось небольшое субтильное тело. Тело было худым, точно у голодающего ребенка: выпирающие тонкие ребра, сухая, как пергамент, кожа, раздутый живот. Глаза существа напоминали два черных уголька размером с ноготь большого пальца.

— Добро пожаловать в Новый Миропорядок, — сказал Энди. Он был без шлема, изо рта его вырывались серые облачка пара.

— Спасибо, — серьезно ответил я. — Что, Кальмарис уже что-то рассказал?…

— Только то, что в наших собственных интересах как можно скорее его отпустить, поскольку нам-де все равно не удастся заставить его заткнуться. Впрочем, «заткнуться» — не совсем верное слово, поскольку Кальмарис не издает звуков. Ты просто слышишь его слова у себя в голове — или видишь картины. Именно из-за одной такой картины, возникшей в мозгу нашего Госсекретаря, все Агентство стоит теперь на ушах.

— И что же это была за картина?

— Целенаправленное и систематическое истребление человечества. Во всепланетном масштабе.

— Вот так привет от внеземного разума!..

— Одна из теорий гласит, что Кальмарис просто продемонстрировал Госсекретарю его заветную мечту, но официальная версия, конечно, совершенно иная. Не мне, разумеется, оценивать, насколько дружелюбно или враждебно настроен к нам Кальмарис, но без протокола могу сказать только одно: интуиция мне подсказывает, что его намерения скорее добрые, чем злые.

— У тебя усталый вид, Энди.

— Я действительно устал. — Он вздохнул.

— Кальмарис всегда смотрит так пристально?

— Всегда.

— А ты уверен, что он все еще способен к контакту? Быть может, наша окружающая среда отрицательно на него подействовала и он уже не может адекватно реагировать?

— Биологи и врачи утверждают, что он в порядке. Конечно, с такими созданиями трудно быть уверенным в чем-то на сто процентов. Пожалуй, единственное, что мы знаем наверняка, так это то, что перед нами разумное внеземное существо, владеющее внеземной же технологией. Одно, впрочем, вытекает из другого… Кстати, упомянутая технология — или то, что от нее осталось — в настоящий момент свалена в самолетном ангаре сравнительно недалеко отсюда. Штука, на которой он прилетел, похожа на метеозонд, пропущенный через машинку для уничтожения бумаг. Ну разве не смешно, а?…

— Не очень. — Я поежился. — Холодно здесь…

— Так ты заметил?

— Это, наверное, для него?

— Да, Кальмарис предпочитает пониженную температуру.

— А ты не пробовал ее, гм-м… немного повысить? Энди искоса посмотрел на меня.

— Собираешься применить новую методику ведения допроса?

— Даже если и собираюсь, то не такую.

— Да уж, у нас здесь не концлагерь ЦРУ в Румынии.

— Никогда о таком не слышал.

— Хотелось бы верить, дружище…

На самом деле я знал о существовании спецлагеря ЦРУ, только находился он не в Румынии, а в Гватемале. Одного упоминания о нем оказалось достаточно: в моем мозгу разом ожило множество призраков, многие из которых имели, к несчастью, свое собственное, вполне конкретное, узнаваемое — и ужасное лицо. Я, впрочем, взирал на эти лица так же спокойно и бесстрастно, как и тогда, а потом снова отправил назад — в темные подвалы памяти, откуда лишь время от времени доносились приглушенные вопли и стенания, изредка тревожившие меня на протяжении всех этих лет.

Энди вдруг побледнел, а черты его как-то странно обмякли.

— Что с тобой? — спросил я.

— Не знаю. Почему-то мне показалось, что сейчас я не здесь, а где-то еще…

Он жалко улыбнулся, а я подумал, что Энди вот-вот потеряет сознание. Но когда я повернулся, чтобы поддержать его, у меня самого вдруг закружилась голова, перед глазами все поплыло, а мир утратил реальность. Я покачнулся, чувствуя себя так, будто стою на крыше какого-то высотного здания, стою на самом краю, а Кальмарис сидит на клубке своих щупалец и смотрит, смотрит на меня своими угольно-черными глазами.

* * *

Теперь стоит, пожалуй, вернуться к одному переломному моменту в жизни некоего Брайана Кинни, то есть — в моей. Это случилось два года назад, если, конечно, в данных обстоятельствах время вообще можно измерять годами.

Я был пьяницей. Даже нет — не пьяницей, а пьянчужкой, никчемным и жалким. Не то что мой отец, который был в этом отношении настоящим профессионалом. В свое время именно его пример вынудил меня строить свою жизнь на фундаменте противоестественной, нездоровой трезвости. Все, однако, рухнуло в тот день, когда я узнал, что моя жена мне изменила. И не важно, что ей пришлось сделать это, чтобы не раствориться окончательно в моей превосходящей все разумные границы замкнутости, нелюдимости и самодостаточности. Тогда я смотрел на вещи совершенно однозначно: Конни предала меня без всякой видимой причины, пойдя на поводу своих животных инстинктов. Человеку, чей профессиональный успех целиком зависит от умения копаться в чужой психологии и способности манипулировать поступками других, следовало бы лучше разобраться в ситуации.

Но я не стал ни в чем разбираться. Вместо этого я пошел и напился, что оказалось очень просто сделать. А доконало меня возвращение домой. Я помню: стрелка спидометра колебалась между двумя искаженными, расплывающимися цифрами — но что это были за цифры? Сознательным усилием воли (которая всегда была моей, простите за тавтологию, сильной стороной) я на мгновение сумел сфокусировать взгляд на показаниях спидометра, но для этого мне пришлось оторвать глаза от освещенного фарами шоссе, которое так и норовило выскользнуть из-под колес моего «тахо». Тогда, впрочем, я мог думать только о том, что показывает спидометр. Сорок миль в час? Пятьдесят? Но ведь это же сущий пустяк!..

А что не пустяк?

Это был хороший вопрос.

В ту минуту я нисколько не сомневался, что пустяком были четыре порции виски, которые я залакировал несколькими кружками пива. Не пустяком было выражение, появившееся на лице Конни, когда я, словно стартер — флагом (пришедшему первым — наш главный приз: развод!), взмахнул у нее перед носом распечаткой кое-каких ее разговоров, которую мне вместе с магнитной записью прислали из частного детективного агентства. Во взгляде Конни не было ни тени вины, раскаяния или сожаления. Я не увидел в нем даже досады.

Неподвижный, ничего не выражающий взгляд. Неподвижное, точно из камня высеченное лицо.

Она сказала: «Ты меня даже не знаешь».

И она была права. Я прилагал слишком много усилий, чтобы ненароком не заглянуть в себя, где уж мне было пытаться выяснить, что творится в душе Конни!

В конце концов я свернул с шоссе и оказался в лабиринте знакомых улочек, где на каждом углу стояли урны или мусорные контейнеры, отдаленно напоминавшие странных маленьких людей, ожидающих последнего автобуса. В этом пригороде я жил в промежутках между служебными командировками, куда отправлялся, чтобы устроить небольшой ад кому-то, кто этого заслуживал, — а может, и не заслуживал. В последнее время я, правда, прибегал к так называемым цивилизованным методам. Гватемала была уродливым (как мне нравилось говорить себе) исключением из общего правила — отвратительной случайностью, когда в русле сточной канавы, помпезно именуемой Борьбой с Терроризмом, смешались преступная политическая воля и чьи-то персональные страхи и амбиции. Как бы там ни было, этот тихий городской район казался мне именно таким, в каком я сам мечтал бы расти. Увы, это был только фасад, а я умел разбираться в том, что скрывается за любой, самой приятной и внушающей доверие внешностью.

А потом я увидел Конни, которая как раз вышла из дома и, приподняв крышку на нашем личном маленьком человечке, опускала внутрь завязанный узлом пластиковый мусорный мешок. Одетая в застиранные джинсы, кофту и домашние голубые шлепанцы, она проделывала эту незамысловатую, рутинную работу с таким безмятежным видом, словно наш, точнее — мой, мир вовсе не рухнул в черную бездну ее измены.

Именно в это мгновение я увидел в ней источник и средоточие боли. Увидел мишень.

Гнев, терзавший меня в последние часы, вспыхнул с новой силой. И с ним не могли справиться ни привычка обуздывать любые эмоции, ни отупляющие алкогольные пары.

Я до отказа вдавил педаль газа в пол. Огромный «тахо», визжа покрышками, рванулся вперед. В эти мгновения я словно обезумел, потерял себя — так впоследствии я объяснял себе случившееся.

Я еще успел увидеть, как Конни выронила мешок с мусором, когда мертвящий свет фар выхватил из темноты, выбелил ее неподвижную фигуру. Потом я зажмурился. Что-то с силой ударилось о ветровое стекло, с грохотом прокатилось по крыше. Секунду спустя «тахо» на всем ходу врезался в каменный столб садовой решетки и встал.

Я поднял голову от руля и стер с глаз кровь. Ветровое стекло прогнулось внутрь салона и покрылось паутиной серебристых трещин, но я все равно различал свой дом: из распахнутой двери лился теплый желтоватый свет, освещая крыльцо и фикус в горшке, который Конни ставила перед входом.

Конни!..

Я отстегнул ремень безопасности и попытался открыть дверь. Сломанные в нескольких местах ребра со скрежетом терлись друг о друга, их осколки вонзались в плоть, и я пронзительно закричал, внезапно почувствовав себя абсолютно и безнадежно трезвым. Потом я еще раз толкнул дверь с водительской стороны — на сей раз не так резко, но сломанные ребра снова отозвались непереносимой болью. Ничего… попробуем еще раз. Закусив губу, я налег на дверь плечом, но искореженная рама не давала ей открыться. Обливаясь потом, задыхаясь от усилий, я откинулся на спинку сиденья. И увидел голубой домашний тапочек Конни, который словно прилип снаружи к разбитому ветровому стеклу.

Время остановилось. О, это проклятое время порой тянется бесконечно! Только потом пришли слезы — настоящее джонстаунское наводнение{11}. Отложенная реакция, вероятно… На самом деле плакать я разучился еще в детстве — слишком часто мне приходилось видеть, как горько рыдает моя мать, но ей это ни разу не помогло. Я тоже пробовал плакать — с тем же результатом: отец не менялся, и мир вокруг — тоже. Что ж, я усвоил урок. В буквальном смысле на собственной шкуре я научился тому, что слезы не могут ничего изменить. Но сейчас, сидя посреди обломков своей машины, среди обломков своего брака и своей жизни, я наверстал упущенное за все годы. Отвращение охватило меня — я понял, во что превратился. И как только я осознал это, темные подвалы моей памяти распахнулись, и оттуда с леденящим душу воем вырвались призраки Гватемалы.

Все в мире взаимосвязано. Мысленно разграничивать события, пытаться воспринимать их независимо друг от друга — бессмысленно. Стоит перешагнуть одну запретную черту, которую сам для себя провел, и все прочие искусственные границы тоже будут нарушены. В этом можете не сомневаться.

Когда приехала полиция, я уже не плакал. Мои призраки тоже замолчали. Мне удалось загнать их обратно в хранилища памяти и возвести новые преграды и укрепления, призванные защитить меня от страданий, которые я испытал и которые умел причинять другим. Прошлое нельзя ни упростить, ни улучшить, но психологические барьеры были моей специальностью.

* * *

Агентство, по-видимому, считало, что от меня еще может быть польза, и поспешило вмешаться. Именно оно позаботилось о том, чтобы полиция квалифицировала произошедшее как несчастный случай.

* * *

Но вернемся к настоящему…

Можно быть пьяницей и при этом иметь доступ к информации высшей степени секретности. Только нужно быть очень осторожным пьяницей. Хорошо бы также, чтобы твои отношения с Агентством носили неофициальный характер.

Я сидел в своем кабинете в подвале собственного дома и вытаскивал пробку из бутылки «Рислинга», когда по защищенной линии мне позвонил Энди Маккаслин. После смерти Конни я так и жил в подвале, предоставив дому наверху превращаться в гниющий труп, который мне хотелось бы похоронить вместе с воспоминаниями. Впрочем, на самом деле дом был не в таком уж плохом состоянии: я слишком часто отсутствовал, чтобы успеть нанести ему сколько-нибудь значительный ущерб. Просто с некоторых пор я предпочитал полутемные подвалы нормальному человеческому жилью.

— Алло, — сказал я в трубку. — Это ты, Энди?…

Мой голос был тверд, как скалы Гибралтара, хотя бутылка «Рислинга» была сегодня не первой. В отличие от отца, я научился растягивать удовольствие. И держаться. Держаться во что бы то ни стало.

— Слушай, Брайан, я сейчас за тобой заеду. Нужно смотаться в одно место. Я буду примерно через час, так что жди. И еще — оденься потеплее, о'кей?

Но я не придал его словам особого значения. Во мне и так плескалась почти целая бутылка — куда уж теплее?

* * *

Луна в небе походила на белую покерную фишку. Залитая голубоватым светом пустыня, пересеченная резкими, будто чернильными тенями, неслась за стеклами машины. Мы ехали в принадлежащем Энди «чероки» последней модели. Ранним утром Энди, бросив все дела, сорвался из нашего лос-анджелесского отделения в погоне за тем, что манило его, «словно долбаная голубая мечта».

— Может, все-таки скажешь, куда мы так мчимся?

— Извини, но мне не хотелось бы что-то говорить тебе заранее. Это может… повлиять на твою беспристрастность, исказить восприятие. Твой разум должен быть совершенно чист, иначе ничего не сработает.

— Ладно, буду думать о хорошем и светлом.

— Вот и отлично. Только держись крепче… — Энди притормозил, потом вдруг свернул с асфальтированной двухрядки, по которой мы ехали, прямо на целину. Джип запрыгал по неровной, спекшейся поверхности пустыни. Короткий сухой кустарник омерзительно скрежетал по днищу машины.

— Эй, дорога — там, — сказал я, показывая себе за спину пальцем.

Он только кивнул, но даже не подумал снизить скорость. Еще минут двадцать мы мчались по окаменевшим ухабам; потом Энди затормозил и выключил двигатель. Я огляделся. Джип стоял посреди голой, бесплодной и холодной пустыни.

Точно такая же пустыня была у меня внутри.

— Я догадываюсь, что это не шутка, — проговорил я, — но только потому, что ты никогда не шутил.

— Пошли, — сказал он.

Мы выбрались из машины. Энди был высоким, крупным парнем ирландско-шотландского происхождения, с широкими плечами и объемистым брюхом. Сейчас он был в широком овчинном тулупе, джинсах и ковбойских сапогах со скошенными каблуками. Этакий крутой сукин сын… его тулуп, впрочем, чем-то напомнил мне магистерскую мантию. Я знал, что дома у Энди хранится несколько настоящих мантий, каждая из которых соответствует одному из развешенных по стенкам дипломов, но в них ему было бы сейчас холодновато.

Вместе мы отошли от джипа на несколько шагов.

— Скажи, что ты видишь? — спросил Энди. Я еще раз огляделся.

— Не много.

— А все-таки?

Я слегка откашлялся.

— Вижу пустыню, кустарник, кактусы. Глину вижу, песок… Несомненно, у нас под ногами кишмя кишат многочисленные змеи и гады, которым не терпится кого-нибудь ужалить, но мне их не видно. Ах да, в небе висит довольно симпатичная луна. А что?

Я потер ладони и переступил с ноги на ногу. На мне была куртка с надписью «Привет из солнечной Калифорнии!», но она почти не защищала от пронизывающего холода. За какие-то пару минут я промерз до костей и пребывал в уверенности, что мне срочно нужно выпить. Впрочем, в последнее время мне постоянно не хватало хорошей порции чего-нибудь крепкого. После многих лет, проведенных в угрюмом воздержании, которое я сам себе навязал, мне вдруг открылось, что спиртное прекрасно справляется с самыми настойчивыми призраками и демонами прошлого. При этом с моей стороны совершенно не требовалось никаких волевых усилий, на которые я полагался вплоть до смерти Конни. Один стакан — и прошлое отступало. Одно плохо — стоило алкоголю выветриться, и все приходилось начинать сначала.

Так же, вероятно, было и с моим отцом. Я, впрочем, до сих пор не представляю, какие воспоминания могли терзать его: он выписал себе билет в один конец задолго до того, как я вырос настолько, чтобы со мной можно было обсуждать подобные вопросы. Любопытно, что через два года после его смерти я сам едва не отправился по тому же маршруту. Это произошло в лагере рейнджеров, куда я поступил в отчаянной надежде избавиться от чувства одиночества и найти в этом мире покой и порядок. Энди, проходивший курс специальной подготовки вместе со мной, в последний момент выбил из моей руки пистолет и сумел убедить меня не совершать поступков с необратимыми последствиями. Благодаря ему начальство так никогда и не узнало об инциденте, но впоследствии я много раз спрашивал себя, не жалеет ли Энди о том, что когда-то помешал мне покончить с собой. Кто-кто, а он-то лучше других понимал, что умри я тогда, и количество жестокости в этом не самом лучшем из миров могло бы существенно уменьшиться.

Сейчас, стоя рядом со мной посреди пустыни, Энди достал из кармана пачку «Кэмела» и закурил. Я хорошо помнил, как в детстве мой отец покупал эти сигареты в забегаловке «Семь-Одиннадцать».

— Эй, ты же не куришь! — напомнил я.

— Вот как? А это, по-твоему, что? — Энди помахал сигаретой перед моим носом. — Слушай, Брайан, как бы ты отреагировал, если бы я сказал, что мы находимся рядом с крупным военным объектом?

— Я бы подумал, что он, наверное, совершенно невидим!

— Так и есть.

Я рассмеялся. Энди остался серьезен.

— Ну, давай выкладывай, — сказал я.

— Он не то чтобы невидим… — признался он. — Просто не совсем здесь…

— Это я понимаю.

— Закрой глаза.

— Но тогда я не смогу увидеть вообще ничего, включая невидимый военный объект.

— Все равно сделай, как я прошу. Доверься мне, Брайан. Я уже несколько раз проделывал этот трюк. Думаю, что и ты тоже…

Я заколебался. Энди действительно неплохой парень. Он был почти моим другом — насколько я вообще мог иметь друзей, однако сейчас мне невольно пришло в голову, что мой статус внештатного сотрудника Агентства вот-вот будет пересмотрен самым решительным образом. Для тех, кто действовал вне рамок законов и инструкций, в свою очередь, не существовали никакие законы и установления, и наши начальники или кураторы, как их еще называли, частенько этим пользовались. Прецеденты уже были. Так что же, от меня тоже решили… избавиться? И избрали для этого Энди?… Но ведь это он, а не кто-то другой стоит сейчас передо мной со своей дурацкой сигаретой: из ноздрей — табачный дым, а глаза блестят, точно две нефтяные лужицы, так что не разберешь, о чем он на самом деле думает.

— Верь мне, Брайан…

Наверное, я был пьянее, чем мне казалось, ибо в конце концов все же решил, что могу ему довериться. Точнее — должен довериться, потому что Энди был единственным в мире человеком, которому я вообще хоть чуть-чуть доверял.

Я закрыл глаза. Сначала ничего не происходило. Потом ночной бриз донес до меня запах табачного дыма. Мой отец буквально провонял этим дерьмом, и я подумал, что это не самое приятное воспоминание. Впрочем, когда я был маленьким, мне нравилось, как выглядят сигаретные пачки и блоки, нравилось, как отец говорит: «Пачку «Кэмела» без фильтра», и продавец, точно фокусник, поворачивается к полкам и без труда находит искомое.

— Расслабься: Ты должен освободить мозг от всего лишнего.

— Как прикажете, свами Брахмапутра…

— И постарайся отнестись к происходящему серьезно.

— Постараюсь.

— Помнишь тот психологический трюк с пустым разумом, которому нас обучали на случай, если придется попасть в плен?

— Конечно.

— Так вот, сейчас ты должен сделать, как учили. Твой мозг должен быть совершенно пустым…

Это было просто. То есть — просто для меня. Фокус, о котором говорил Энди, я освоил вовсе не в армии. Можно сказать, я узнал его, еще когда пешком под стол ходил и даже раньше. В те времена это была единственная доступная мне методика выживания. Очистить мозг. Мысленно исчезнуть из этого плана бытия. Отрешиться от всего — даже от своих собственных криков.

Я услышал, как Энди сказал:

— Сейчас я произнесу слово. Едва я это сделаю, позволь своему разуму заполниться ассоциациями, которые оно в тебе вызовет.

Я кивнул. Табачный дым продолжал щекотать мне ноздри, поэтому мой разум был вовсе не так пуст, как хотелось Энди. Запах «Кэмела» будил во мне слишком сильные воспоминания.

— Стрела, — сказал Энди.

В следующее мгновение я что-то… почувствовал.

— Вот дерьмо! — выругался Энди и добавил, обращаясь ко мне: — То, что ты сейчас увидишь, существует в действительности. О'кей, можешь открывать глаза.

Я сделал, как он велел. Мы стояли у входа в забегаловку «Семь-Одиннадцать». Со всех сторон к ее стенам подступала пустыня. Колючий шар перекати-поля уткнулся в двойные стеклянные двери. Изнутри магазин был ярко освещен, и я разглядел в глубине прилавок и два блендера, медленно смешивавших коктейли «Слюрпи»: колотый лед, отдушка и химически-яркий сироп.

Я закрыл рот и повернулся к Энди.

— Откуда, черт побери, взялась здесь эта штука?

— Эту реальность ты создал сам, точнее — она возникла в ответ на твою Мгновенную Подсознательную Ассоциативную Реакцию. — Энди довольно хмыкнул. — Странно, что тебе не нравится. Только не спрашивай, почему слово «стрела» ассоциируется у тебя с сетью магазинов «Семь-Одиннадцать». Я был убежден, что мы увидим нечто, гм-м… нечто более ординарное. Ладно, давай войдем, пока иллюзия еще держится.

Энди сделал шаг к двери, но я успел схватить его за рукав.

— Постой. Мы что, все еще должны сохранять объективность и непредвзятость? — спросил я.

Он ненадолго задумался, потом сказал:

— Наверное, нет, раз мы с тобой видим одно и то же. В общем, Брайан: «Семь-Одиннадцать» и есть объект «Стрела».

В моей памяти промелькнула какая-то искорка. Я слышал об объекте «Стрела» — или думал, что слышал. Кажется, такое название носила сверхсекретная военная база, расположенная как раз в том районе аризонской пустыни, где мы сейчас находились. Или все-таки нет?… Воспоминание было слишком призрачным, и если бы я не удержал его усилием воли, оно унеслось бы прочь, как гонимый ветром пух одуванчика. Тем не менее перед собой я по-прежнему видел не военный объект, а самую обычную забегаловку.

— А ты не врешь? — спросил я.

— Ты помнишь «Стрелу»? — ответил Энди вопросом на вопрос.

— Что-то такое помню. Но что это за объект? Для чего? Чем здесь занимаются?

— Сейчас я могу сказать тебе только одно: наконец-то мы заполучили его — самого настоящего пришельца! И он находится здесь.

— В магазине?

— Не в магазине. На военной базе «Стрела», которая выглядит как «Семь-Одиннадцать» в той согласованной реальности, которая существует для нас с тобой в настоящий момент. Пришелец скрывает себя и базу с помощью транспространственных зеркальных отражений или чего-то в этом роде, но это еще не все. И ты, и я — мы оба бывали здесь раньше, но память об этих посещениях хранится только в нашем подсознании. Я, например, приезжал сюда не меньше десятка раз; я даже разговаривал с ним — но о чем?… Пришелец смещает реальность. Тасует вероятности. И каждый раз я как будто просыпаюсь, а потом снова засыпаю, чтобы ничего не помнить. Да, пришелец может маскировать свою тюрьму, может являться каждый раз в новом обличий и только сбежать отсюда он не в состоянии.

Я с сомнением окинул Энди взглядом, перебирая в уме возможные ответы. Отбросив несколько ситуационно оправданных, но далеко не конструктивных вариантов, я сказал:

— Что ему нужно?

— Пришелец утверждает: ему нужно, чтобы ты его отпустил.

— Почему я?

— Это ты должен выяснить у него сам. Но будь осторожен: этот долбаный осьминог способен с легкостью проникнуть в твои мысли.

* * *

Магазин был пуст. Тишина стояла такая, что слышалось, как потрескивают и лопаются в гриле кукурузные зерна. О'кей, согласен — тишина, конечно, не полная, но все же… Я взял со стеллажа зип-повскую зажигалку и пару раз крутанул колесико, проверяя, насколько реальна наша с Энди согласованная реальность. Зажигалка вспыхнула.

Энди тем временем обогнул прилавок и отворил дверь кладовки для хранения мяса, которая находилась как раз за ним.

— Эй, что ты делаешь? — окликнул я его.

— Ищу Кальмариса.

— Кальмариса?

— Да.

В моем мозгу затеплился еще один светлячок. Ни с того ни с сего мне вдруг вспомнился сиэтлский океанарий, куда отец водил меня, когда я был совсем маленьким. Мне, впрочем, там не особенно понравилось. Насколько я мог припомнить, некоторые представители глубоководной фауны вызвали у меня отвращение и даже страх. Но, быть может, тогда я лишь провидел будущее?

— Здесь действительно прохладно или это мне кажется? Энди щелкнул пальцами.

— Ты не ошибся. Кальмарис любит похолоднее.

Обогнув холодильники для пива, молочных продуктов и лимонада, я вслед за Энди вошел в кладовку-ледник. Там, на паре ящиков из-под пива «Роллинг-Рок» сидел, скрестив ноги и положив на колени руки, какой-то человек. Он показался мне похожим на старого индейца — во всяком случае, лицо у него было морщинистым, красновато-коричневым, словно дубленая кожа. Несмотря на холод, одет он был в тонкий полотняный костюм светло-лилового оттенка.

— Кальмарис, — сказал Энди.

Чтобы согреться, я спрятал руки под мышками.

— Он уже просил отвезти его к нашему президенту?

— Я забыл.

Тут заговорил сам Кальмарис:

— Ты — палач. Мучитель. Мы оба повернулись к нему.

— Ты ошибся, приятель, — сказал я. Кальмарис кивнул.

— Не ошибся.

В животе у меня шевельнулось что-то похожее на отвратительного холодного червя. Шевельнулось — и снова успокоилось.

— Энди… — Я кивнул в сторону выхода.

Вместе мы вышли в ярко освещенный торговый зал.

— Ну-ка, рассказывай, — потребовал я. Энди рассеянно кивнул.

— Что-то я еще помню, но кто знает, что сохранится в моей памяти к следующему разу!.. В общем, одна из частных компаний заключила с правительством контракт на разработку усовершенствованного спектрофотометра, который можно было бы использовать для противодействия стелт-технологиям нового поколения: по нашим данным, исследования подобного рода полным ходом шли в Китае. Когда прототип экспериментального устройства проходил рабочие испытания в Неваде, мы вдруг заметили совершавший странные маневры летательный аппарат, который каким-то образом поглощал излучение видимого спектра. Естественно, его тут же сбили…

— Естественно.

Энди снова схватился за пачку «Кэмела», сунул в рот еще одну сигарету и принялся хлопать себя по карманам в поисках зажигалки. Я протянул ему «Зиппо».

— Спасибо. Он закурил.

— В общем, теперь не поймешь, кто у кого в плену: он у нас или…

Сигарета вывалилась у него изо рта и скользнула на пол, оставив на черном тулупе осыпающийся серебристый след. Энди несколько раз с усилием моргнул, его расфокусированный взгляд уперся куда-то в пространство или, напротив, обратился глубоко внутрь.

— О-ох!.. — страдальчески выдохнул он.

— В чем дело?

— Опять!.. Нет, только не это! Не хочу!.. — Повернувшись, он неверной походкой лунатика протопал к выходу из магазина.

— Эй, Энди, куда?…

Но ночная темнота уже поглотила его. Бросившись следом, я резко толкнул дверь. Холодный ветер пустыни ударил мне в лицо, но Энди нигде не было. Исчез и его джип. Я, однако, был уверен, что Энди не уезжал на нем.

Я посмотрел туда, где раньше стоял «чероки». Никаких следов — только моя тень тянулась по бугристому красновато-коричневому песку.

Несколько секунд я стоял на пороге, потом вернулся в «Семь-Одиннадцать» — в ярко освещенную и такую реальную реальность. Я никогда раньше не нервничал, но сейчас каждый волосок на моей коже поднялся дыбом. Один, в пустыне, наедине с иллюзией, которая никак не желала рассеиваться, я чувствовал себя брошенным и бессильным. Где-то в глубине души ожили полузабытые детские страхи.

И все же сила воли — или, быть может, что-то другое — не совсем меня оставила. Я совладал с собой и сделал несколько шагов к прилавку. Блендеры по-прежнему негромко гудели, накручивая на лопатки густую, липкую массу, на шампурах гриля вращались хот-доги, мигающий свет флуоресцентной лампы пульсировал, казалось, прямо в голове.

Я посмотрел на охладители, на ровные ряды бутылок и картонных пакетов. Черт!..

Обогнув прилавок, я взялся за ручку кладовой. Страх пробежал по нервам, словно электрический ток, мир вокруг закачался, и я поспешно отступил назад. Серебристая дверь кладовки — металлическая, с толстой резиновой прокладкой — расплывалась и таяла, словно сотканная из тумана. Сознание готово было покинуть меня, и я напряг всю свою волю, пригвоздив его к месту, будто стальным костылем. Секунду спустя дверь ледника-кладовки приобрела свой обычный вид. Я повернул ручку и вошел.

Кальмарис сидел на ящиках из-под пива все в той же позе, что и десять минут назад.

— Сделай так, чтобы это прекратилось! — Боюсь, я не очень четко выражал свои мысли.

— Я ничего не делаю, — прозвучал ответ. — Я только позволяю осуществиться всем вероятностям.

— Тогда пусть они больше не осуществляются.

— Боюсь, это невозможно. Инстинкт самосохранения требует, чтобы я нашел тот единственный вариант, в котором ты меня не убил.

— Но ведь я тебя не убил…

— Убил.

Я шагнул к нему. Стальной штырь, удерживавший от бегства мое сознание, вонзался теперь прямо мне в темя и, казалось, с каждой секундой погружался все глубже.

— Что тебе от нас нужно?

— Не от вас — от тебя. Мне нужно остаться в живых. Ты и я связаны до тех пор, пока вопрос жизни и смерти не решится окончательно. Я давно предвижу возможное наступление собственной гибели от твоих рук, хотя сейчас у тебя и нет подобных намерений. К счастью, я способен управлять различными вероятностями собственного временного потока, и поэтому я продолжаю искать ту единственную последовательность случайных событий, которая в конечном итоге избавит меня от смерти. С твоей точки зрения, этот вариант тоже может оказаться весьма желательным. Если некому будет следить за вероятностями вашего мира и своевременно изменять их, сценарий, приснившийся вашему военному лидеру, в конце концов обязательно осуществится.

Мои глазные яблоки вдруг заломило как перед приступом мигрени. На периферии зрения вспыхнули яркие ярмарочные фейерверки, и я с силой потер глаза кулаками, стараясь потушить, потушить, потушить их сверкание…

* * *

Вероятности сдвинулись…

* * *

Я проснулся. Я лежал рядом с женой в тихой и темной спальне, где было слышно только тиканье часов — и ничего больше.

— Энди… — не проговорил, а выдохнул я.

Конни шевельнулась, теснее прижавшись ко мне. Ее тело казалось знакомым и теплым. Я обнял Конни за плечи и впился взглядом во мрак, стараясь вернуть отлетевшие воспоминания. Без них я был другим — не таким, каким я себя считал.

— Что-нибудь не так? — сонно пробормотала Конни.

— Не знаю. Мне приснился Энди Маккаслин…

— Кто-кто?

— Парень, с которым мы служили в рейнджерах много лет назад. Я тебе о нем рассказывал. Мы дружили.

Конни подавила зевок.

— Он, кажется, умер? Только ты ни разу не рассказывал — как…

— Он участвовал в секретной операции в Центральной Америке и попал в плен к повстанцам.

— О-ох!..

— Они допрашивали его несколько недель — все не давали ему умереть.

— Боже мой!.. А ты?…

— Это было много лет назад. Но сны — странная штука… — Я сел на постели, спустил ноги на пол.

— Куда ты?

— Пойду, заварю себе чаю. Посижу, подумаю. Все равно мне больше не уснуть.

— Посидеть с тобой?

— Да нет, не стоит. Спи. Тебе рано вставать.

— Ты уверен? Я могла бы сварить тебе пару яиц или еще что-нибудь.

— Обойдусь. Не волнуйся, со мной все в порядке.

Но в порядке было далеко не все. Сидя в своем подвальном кабинете с чашкой чая руке, я вспоминал погибшего друга и в конце концов пришел к выводу, что он не имел права умирать. И стоило мне подумать об этом, как призраки боли и страданий тут же вырвались из подвалов моей памяти, где до этой минуты были заключены, и Энди Маккаслин, и все, что с ним случилось: полевые телефоны, провода с «крокодилами» на концах, пеньковые веревки, заостренные бамбуковые щепки и другие ужасы, с которыми не шло ни в какое сравнение даже то, что довелось пережить мне в детстве и от чего я бежал к безмятежному существованию кабинетного работника с нормированным рабочим днем.

Нет, это не должно было случиться. Только не с Энди… Я потер висок и прикрыл глаза. В кабинете царила полутьма, и мои губы вдруг сами выговорили слово:

— Кальмарис…

* * *

Меня зовут Брайан Кинни, и я больше не алкоголик. Это мой отец был жалким пьянчугой, не умевшим держать в узде собственных демонов. В дни моего детства эти демоны частенько вырывались на свободу, чтобы мучить меня и мою мать. Отец был мягким и добрым человеком, — и я готов это признать, — но всей его доброты не хватило, чтобы на наших с мамой личных весах любовь перевесила боль. Я уже начинал соскальзывать в собственную, населенную моими личными демонами страну, когда Энди Маккаслин вырвал из моей руки пистолет и решил за меня уравнение, над которым я бился уже много лет.

Так начался мой Новый Миропорядок…

* * *

В два часа ночи я еду на своем «аутбэке» по темному пустому шоссе, пролегающему через безжизненную аризонскую пустыню. Я ищу поворот, которого не существует. Луны нет, но в какой-то момент я замечаю далеко в стороне странное розоватое свечение. Я торможу, сворачиваю на обочину и медленно съезжаю по откосу на песчаную равнину. Потом я снова давлю на газ и мчусь по целине к источнику розового сияния.

* * *

Над крышей магазинчика «Семь-Одиннадцать» висел в воздухе огромный шар, похожий на гигантский мыльный пузырь. Он чуть покачивался, и по его внутренней поверхности перебегали радужные сполохи света; они словно уносились в бесконечность, и оторвать от них взгляд было просто невозможно.

Я выбрался из машины и вошел в магазин. Как только я перешагнул порог, из дверей кладовой за прилавком появился старый индеец в светло-лиловом костюме. В левой руке он держал небольшой кейс.

— Что происходит? — спросил я.

— Ты помнишь, — сказал индеец, но его слова прозвучали не как ответ, а как приказ.

И я действительно вспомнил. Я вспомнил все, а не только клочки, обрывки информации, которые привели меня сюда.

— Инстинкт самосохранения вынудил меня искать последовательность вероятных событий, которая исключала бы мою смерть. Ты включен в эту последовательность. Если позволишь, я включу в нее и себя.

— Зачем тебе мое позволение?

— Ты едва не стал причиной моей гибели, почему бы тебе не захотеть, чтобы я остался в живых? Таков закон вероятности и равновесия.

Я подумал о Конни, о непредставимой жестокости предыдущего варианта моего бытия, о чувстве облегчения, которое я испытал, когда из безумия возвратился к нормальной жизни.

К жизни, какой я должен был жить с самого начала…

Но потом я вспомнил об Энди.

— Нет, — сказал я.

— Но почему?

— Я не согласен, если из-за меня должен погибнуть мой друг. Кстати, здесь не слишком тепло для тебя?

Кальмарис улыбнулся.

— Я уже нахожусь в своем корабле.

— Не забывай — я еще не дал согласия.

— Надеюсь, ты его дашь.

— Это еще бабушка надвое сказала.

— Смотри!..

Перед моим мысленным взором одна за другой пронеслись картины невероятных бедствий и жестокости. Я пошатнулся.

— Я — Наблюдатель. Мое развитие с рождения запрограммировано в соответствии с психической эволюцией вашего мира, — сказал Кальмарис. — И все это время я незаметно играю с вероятностями, стараясь предотвратить то, что ты только что видел. Без меня вероятность всепланетной военной и экологической катастрофы будет намного выше. Ее, однако, можно избежать, и тогда уцелевший человеческий род сумеет в конце концов эволюционировать в высокоразвитую цивилизацию.

— Это звучит замечательно, но я тебе не верю. Даже оставаясь в плену, ты не переставал играть с вероятностями. Почему, обладая такими возможностями, ты чего-то требуешь от меня?

— Не я, а мой инстинкт самосохранения, мой доминирующий императив, который постепенно расходует эфирную энергию внефизической сущности моего корабля. И моя жизнь, и, возможно, само существование твоего мира зависят только от того, разрешишь ли ты осуществиться теперешнему варианту.

Я не позволил себе задуматься даже на секунду.

— Пусть все снова станет как было, — сказал я.

— Прошу тебя!.. — взмолился Кальмарис.

— Пусть все будет так, как должно было быть с самого начала.

— Законы вероятности не признают никаких «должно было быть». Они…

Я скрестил руки на груди. Кальмарис поставил кейс на пол.

— Тогда я умру. Я обречен из-за того, что ты не хочешь меняться. А других вариантов просто нет.

— Из-за того, что я не могу измениться. Я таков, какой я есть.

— Да.

* * *

И снова вероятности пришли в движение.

Меня зовут Брайан Кинни. Во мне заключено огромное и трагичное знание, навязанное мне извне. Но не только оно. Вопреки всему я надеюсь…

* * *

«Тахо» несется вперед. Внезапное осознание того, что я вот-вот убью собственную жену, перечеркивает вероятности… Хранилища памяти открываются. Ну, где моя хваленая сила воли?…

Я всей тяжестью повисаю на руле. Нога слепо тычется в пол где-то между газом и тормозом. Большой зеленый мусорный контейнер с грохотом обрушивается на капот. Его содержимое засыпает лобовое стекло, но, к счастью, это всего лишь мусор…

Потом «тахо» резко останавливается, уткнувшись в сложенный из кирпича столб ограды. Рулевое колесо врезается мне в диафрагму. Рот мгновенно наполняется кровью, и я чувствую, как внутри меня что-то с хрустом ломается.

Когда я был примерно на полпути к выздоровлению, ко мне в больницу впервые пришла Конни. С этого началось настоящее исцеление — исцеление души. Не моей или ее, а того общего, что соединяло нас — того, что мы постепенно разрушали в течение десяти последних лет. Или точнее — я разрушал.

Так был перейден еще один перевал.

Хеппи-энд?…

* * *

Он сидел в холодной комнате.

Я стоял с другой стороны двери и смотрел, как подтянутый морской пехотинец набирает секретный код на цифровой панели замка. Все навязанное мне знание по-прежнему оставалось при мне, но это была уже новая математика.

Толстая, словно в банковском хранилище, дверь отворилась.

Энди Маккаслин поднял голову и удивленно посмотрел на меня.

Он был один в комнате…

Перевел с английского Владимир ГРИШЕЧКИН

© Jack Skillingstead. What You Are About to See. 2008. Печатается с разрешения автора. Рассказ впервые опубликован в журнале «Asimov's SF» в 2008 году.

Олег ДИВОВ

Стрельба по тарелкам

Рано утром Будкин, Шапа и Варыхан отцепили от мотоблока пушку, развернули ее к цели, уперли сошники в рыхлую, сырую землю. Будкин открыл затвор, присел перед ним, раскорячась неловко. Зажмурил левый глаз и, глядя в канал ствола, начал командовать:

— Шапа, лево чутка. Теперь выше. Много взял, ниже давай. Стоп! Ну, попалась, родимая. Точняк под башню, мужики. Уж со ста шагов не промажем.

Летающая тарелка сидела посреди картофельного поля, утонув в нем посадочными опорами по самое брюхо.

* * *

Пушку Будкин еще в том году купил у городских, сорокапятку, за самогона ведро. Без прицела, без колес, зато дали снарядов три ящика — бронебойные, осколочные, картечь, особо картечь советовали.

— На кабана, — сказали, — лучше нету. Засядешь в поле, свиньи эти как выйдут картошку жрать, а ты хрясь, и все стадо — готовые шашлыки.

Будкин к картечи отнесся не по-крестьянски, бесхозяйственно, заглянул в ящик, да и говорит:

— Какая-то гнилая она. Сами с ней на шашлыки ходите. Вон у вас собаки дикие на пустыре, хрясь — и того. Ящик возьму, пригодится, а колбасу эту синюю — на фиг.

Пушку Будкин поставил в дровяной сарай и там всю зиму с ней вечерами при коптилке возился, ржавчину обдирал. Жена сначала ругалась, потом рукой махнула — пускай сбрендил мужик, зато не пьет, зимой-то самое оно запить. А Будкин по весне орудие заново покрасил, колеса наладил от телеги, стала не пушка, загляденье. Маленькая, аккуратная, под колесами чуток подкопай, она на лафет садится — и не видать ее.

А врезать может — клочья полетят, у Будкина прадед как раз с сорокапяткой полвойны прошел в истребительном противотанковом полку. Черная эмблема на рукаве, двойной оклад, и кто после трех боев жив остался, тот везунчик, а кто год провоевал без царапины, того, не иначе, сам Господь в темечко чмокнул. Бывало, ночью прадеда накроет, он сядет на кровати и давай с закрытыми глазами орать на всю избу — за Родину, за Сталина, прямой наводкой по фашистской сволочи, господабогадушумать!

Будкин так и отвечал, когда соседи его подкалывали насчет орудия — это в память о любимом прадедушке. И вообще, авось пригодится, на селе всякое бывает, сами знаете, прямой наводкой бронебойным никогда не лишнее.

Вот под самую осень и пригодилось.

Тарелка сверзилась в поле вечером, прочертила небо горячей пламенной струей да хлобысь на пузо. Как рассвело, мужики сбегали, поглядели — и к Будкину. Сказали, лежит там закопченная такая, потрескивает тихо, а чего в ней, внутри — не разбери-поймешь, вроде кто-то ходит и железом гремит. Чинится небось. Вот бы ему пушку твою предъявить, чтобы разговор по понятиям сложился. А то он починится и улетит, а картошку-то потравил, гадюка, основательно, как раз ее через пару недель копать. Да не вопрос, Будкин говорит.

Тут соседи пришли. Слева — Леха Шаповалов, сам поперек себя шире и морда страхолюдная, но глаза добрые, мухи не обидит, пока та его не укусит, а тогда уж держись, избу раскатает, пока муху догонит. Справа — Стае Варыханов, егоза мелкая, вороватая, зато руки откуда надо, и вообще продуманный до делов мужичок. Нынче оба смурные, трезвые и при ружьях — значит, готовые на все. Сами пришли, главное, и не звал их никто.

— А вот и расчет орудийный! — Будкин обрадовался.

Жена как слово «расчет» услышала, сразу в слезы, насилу успокоил ее. Сказал, да чего ты, ну попугаем дурака, не будет он против сорокапятки выдрючиваться, она же танк пробивает… Если повезет, конечно. Жена от этого «повезет» — реветь пуще прежнего. Будкин рукой махнул только — и в сарай.

Орудие — на буксир к мотоблоку. Будкин в седло взгромоздился, Шапа с Варыханом в прицеп на ящики улеглись и потелепали со скоростью пешехода, кутаясь в телогрейки по утреннему холодку, провожаемые суровыми улыбками мужиков, детскими радостными визгами да бабским всхлипываньем.

Через полчаса на исходную позицию, к полю картофельному пришлепали, как раз совсем рассвело.

Шапа глянул на тарелку и говорит:

— Блин, с самых петухов на ногах, а еще не похмелился. Это он так дал понять, что неуютно ему малость.

И действительно, вот блюдо железное с башенкой разлеглось посреди картошки, а ты тут с голым задом практически — как прадедушка супротив фашиста. Сорокапятка, она, конечно, сила, но и блюдо уж больно железное, да и фиг знает, чего там за бластер-шмайсер в башне и какой космический фашист за тем шмайсером притаился, сквозь прицел тебя оценивает.

— А у нас с собой было… — как бы вспомнил Варыхан и руку за пазуху.

Но Будкин панические настроения мигом пресек.

— В бою пьяному сразу погибель. Не время сейчас, мужики.

И смело направил мотоблок с края поля в борозду. Подкатил к тарелке шагов на сто, заглушил мотор.

— Расчет! Орудие к бою! Будто всегда командовал.

А куда ему, он и в армию-то не успел, да никто из его ровесников не успел, ни Шапа, ни Варыхан, не было уже армии.

Ни фига уже не было, какая на фиг армия, когда на всей планете деньги кончились.

То есть деньги и сейчас как бы есть, но их как бы нет, захочешь денег, зайди к Будкину в сортир, где стены в три слоя бумажками по сто долларов оклеены, папаня это покойный дурака валял. Оторви себе купюру и как хочешь, так используй.

Да не в деньгах счастье и не в них дело. И без денег нормально устроились — наши землю пашут, городские железо варят, чечены бензин самогонят, хачики на рынке торгуют, доктор травки целебные собирает, поп детишек крестит, вроде живы, не помрем.

Но когда такое счастье с неба валится, сразу думаешь: надо было выменять у городских не пушку, а танк, у них вроде есть лишний, ведер за пять самогона отдали бы. Хотя танк, зараза, солярки немерено жрет, пахать на нем невыгодно, да и неудобно, и чего он стоять будет, ржаветь.

Ладно, мы уж как-нибудь с Божьей помощью.

— Разворачивай! — скомандовал Будкин.

* * *

…Точно под башню навели, не может быть промаха. Варыхан ушел к мотоблоку, пошуровал в прицепе, достал из ящика снаряд, ветошью обтер от смазки тщательно и на позицию принес. Снаряд бронебойный, длинный, хищный, похож на громадный винтовочный патрон, Варыхан стоит рядом с пушкой, смертоносную болванку на руках держит, будто младенца. Еще и мурлычет себе под нос.

— На поле танки гро-хо-та-а-ли…

— Ты это и сыну поешь? — спросил Шапа.

— А то, — сказал Варыхан, на тарелку глядя и баюкая снаряд. — Вместо колыбельной в самый раз. Жёнка ему пела «Хочу такого, как Путин…», прикинь. Ты чего, говорю, творишь, чему ребенка учишь, педиком вырастет…

— Атак, думаешь, танкистом, хе-хе…

— Механиком станет. В город его отдам в учение, вернется, будет у нас молодой механик, чем плохо…

— Кончай базар, мужики, — сказал Будкин строго. — Мы тут вроде по делу. Пора вступать в переговоры.

— И как? — спросил Шапа простодушно.

— А как городские с чеченами, когда бензин подорожал. — А-а…

Городские тогда с чеченами в момент договорились. Бах, трах, и готово дело. Правда, самих чеченов с тех пор никто не видел, бензин у них азеры перекупают и в город возят. Но, главное, по старой цене.

— Варыхан, дай сюда эту… Вещь.

Варыхан нехотя отдал снаряд, видать, понравился ему.

— Точно бронебойный? — спросил Будкин, придирчиво оглядывая красивую остроносую штуковину. — Вроде да. Ну, с Богом!

Звонко клацнул затвор.

— Ну… — начал было Будкин. Летающая тарелка отчетливо чавкнула.

Расчет дружно упал на колени и спрятался за щитком орудия. Тарелка чавкнула снова, потом тихо зашипела. Будкин осторожно выглянул в смотровую щель.

— О-па… — сказал он. — Кажись, сработало.

В боковине тарелки открылся люк, и оттуда торчала какая-то синяя морда.

— Делать вам нечего?! — крикнула морда на незнакомом языке. — Взяли бы да помогли тогда!.. Эй! Гуманоиды! Чего молчим?! Сюда идите, разговор есть!

— Ты его понял? — спросил Будкин громким шепотом. — Он же вроде не по-нашему…

— Он прямо в башку говорит. — Варыхан постукал себя пальцем по лбу. — Ловко придумано, скачи по планетам да базлай со всеми… Мужики, давай его поймаем — и на базар! Чтоб перевел, о чем там хачи бур-бур-бур. Цены собьем!

Будкин встал из-за щитка во весь рост и гордо расправил плечи.

— Сам сюда иди! Ты нам картошку попортил! Все поле расфигачил, а жрать мы чего будем теперь?!

— Несчастный! — взвыла синяя морда. — Какая картошка, какое поле?! Если я через час не стартую, за мной такие прилетят, вообще тут все расфигачат! Деревню сожгут!

— Торгуется, — сказал Варыхан уверенно. Но Будкин уже шел по полю к тарелке.

Вблизи тарелка оказалась не страшная, просто обгорелая железяка, под слоем копоти серая в синеву и как бы теплая привычным уютным теплом нагретого механизма, вроде тракторного дизеля. Будкин и сам теперь не понимал, чего так опасался тарелки со ста шагов. Ну, летательный аппарат. У нас тоже были летательные аппараты. Некоторые и сейчас в городе на аэродроме стоят. Они бы и полетели, наверное, да не умеет уже никто на них, а пробовать боязно, мало ли, куда свалишься, ладно в картошку, а то и в навозную яму загреметь можно.

Синяя морда спряталась в люке, потом высунулась снова, а за ней и весь пилот вылез, кутаясь в бурую драную попону. Росточком он оказался Будкину едва по плечо, зато башка тыквой и пальцев немерено на каждой руке, штук по восемь. А физиономия почти человеческая, ну вот как у Шапы наутро после литра самогонки, если не опохмелить. Жаба с пережору, она и есть жаба.

— Хрю, — буркнул синий.

— Хрю, — кивнул Будкин.

— Ты не понял, это имя. Оно не такое, конечно. Но если подогнать под твой язык, будет Хрю.

— А-а… Будкин Василий Степаныч. Можно просто Будкин, я привык.

— Здравствуй, Будкин. Мне очень неприятно и очень стыдно, но я не нарочно тут упал. За мной гонятся. Меня подбили. Сейчас они меня потеряли временно, но скоро опять найдут. И в твоих интересах, чтобы я улетел как можно скорее. Потому что мои враги — это такие негодяи, каких ты и не видел.

— Ну, знаешь… — начал Будкин.

— Да, знаю, — перебил Хрю. — Считается, что главные негодяи здесь вы, русские. Что вы страшнее всех и вас надо бояться. Но я заявляю ответственно: мои враги — еще страшнее. Они просто чудовищные негодяи. Помоги, чтобы я улетел быстро, и они вас не тронут.

Будкин критически оглядел синего Хрю, зябко кутающегося в свою дерюгу, надвинул кепку на нос и почесал в затылке. Подошли Шапа и Варыхан. От обоих слегка пахло самогоном. Хрю бросил на них косой взгляд и заметно съежился.

— Откуда ты, чудо? — спросил Будкин снисходительно.

— Ну… Как бы тебе… Типа, с Сириуса. Подданый Его Величества Императора… — тут Хрю сбился. — К сожалению, прекрасное имя его на ваш язык не переводится. Нет у вас понятий, чтобы передать такую красоту. В дерьме живете, вот и нету, простите за откровенность.

— Ой-ёй-ёй! — Шапа усмехнулся криво.

— Да брось, он ведь правду говорит, — вступился за синего Варыхан. — Натурально в дерьме живем, как жуки навозные. А ты сам-то кто, сизая морда?

— Курьер по особым поручениям Его Величества, — Хрю приосанился.

— Государев человек, значит… — протянул Будкин. — А те, что за тобой… Они другому царю служат?

— Какому царю, откуда у них царь? — Хрю отмахнулся восьмипалой рукой. — Демократы они, говоря по-вашему.

Слово «демократы» вызвало понятный ответ: Варыхан с Шапой переглянулись и недобро оскалились, а Будкин воинственно поправил на голове кепку.

— Демократы все свои богатства пустили на зарплаты лентяям да пособия дуракам, теперь без штанов сидят и нам завидуют, — добавил Хрю горестно. — А у нас всего много, потому что мы работящие. Хорошие товары производим и торгуем ими. А демократы говорят: торговать нечестно, раз у нас много, а у них пусто, надо бесплатно делиться. И вообще мы по-ихнему дураки, потому что у нас империя. И типа мы все делаем неправильно, значит, надо нас раскулачить. Нормальные заявочки, да? У вас тут похожая история была, как я понимаю.

— Чем подсобить-то можем? — спросил Будкин почти ласково.

— Да ничем особенным. Мне просто рук не хватает, помощник нужен. Там подержать надо, подвинуть кое-что… Я покажу. Давай со мной, Будкин, ты здоровый, то, что надо. За час управимся — только вы меня и видели.

Будкин оглянулся на мужиков — те молча кивнули — и полез в тарелку. Тут же ойкнул, стукнувшись внутри головой. Синий забрался в люк за ним следом. Сразу там опять загрохотало. Послышались неясные голоса.

Шапа с Варыханом вернулись к пушке, присели на станины, свернули по козьей ножке из старой желтой газеты, задымили.

— Живут же люди… — протянул Шапа мечтательно, выпуская дым колечком.

— Не говори, — поддержал Варыхан. — Империя! Империя это, брат… Это звучит гордо! А с другой стороны, и у них демократы гадят.

— Да, у нас хотя бы демократов нет уже.

— Осталось царя выбрать! Посмеялись немного.

— Ну его, — решил Шапа. — Обойдемся. От царя тоже, знаешь, неприятностей…

Он задумался. Варыхан терпеливо ждал — Шапа был не из болтливых, когда трезвый.

— Если царя заведем, — сказал наконец Шапа, — следом демократы сами собой заведутся, я вот о чем. Решат царя скинуть — и все по новой. Сколько можно на грабли наступать?

— Точняк! — поддержал Варыхан. — Мне поп говорил, империя — штука хорошая, но обязательно разваливается, потому что рано или поздно наступает бардак. А доктор говорил, демократия — хорошая штука, но там всегда бардак, и она тоже разваливается. Ну их всех к лешему. У городских вон голова выборный есть, и то не знают, как избавиться, сами жалеют, что придумали такую обузу себе на шею. То ли дело мы, все решаем сходом. Чего они так не могут?

— Так городские, — объяснил Шапа.

Из тарелки доносился приглушенный лязг.

— Надо было мне идти, — сказал Варыхан, плюнул в ладонь и погасил об нее окурок. — У Будкина наглости не хватит что-нибудь полезное от тарелки отвинтить.

— Вороватости не хватит, — поправил Шапа.

— Не без этого, — легко согласился Варыхан. — Но у своих-то не тащу, заметь.

— Еще бы ты у своих тащил… Ё-моё!

В небе раздался тяжелый гул, потом засвистело, заскрежетало, и вдруг как-то резко, будто прибитая, на край поля рухнула да встала еще одна тарелка. Хлоп!

Варыхан и Шапа от неожиданности оба упали со станин в разные стороны. Но тут же вскочили и, не сговариваясь, бросились разворачивать пушку.

Вторая тарелка оказалась чистого серебряного цвета, сильно больше и с башенкой не куполом, как у Хрю, а наподобие ведра. Ствол пушки был закупорен снарядом, поэтому Шапа навел орудие приблизительно в центр корпуса. Пушка стояла аккурат между двумя звездными кораблями. Расстрелять синего Хрю, не задев землян, новоприбывшие не смогли бы.

— Только рыпнитесь, демократы хреновы, — пообещал Шапа сбивающимся шепотом, приседая за щитком.

— Ты хоть знаешь, за что дергать? — таким же шепотом спросил Варыхан.

— Догадаюсь. Тащи-ка из прицепа ящик со снарядами. И ружья прихвати.

Варыхан, согнувшись в три погибели, метнулся за боеприпасами и личным оружием. От тарелки Хрю к пушке бежал, тоже пригибаясь, Будкин.

— Не успели… — выдохнул он, оттирая Шапу в сторону. — Ладно, авось придумаем чего…

Демократическая тарелка чавкнула очень похоже на имперскую тарелку, в ее боку открылся проем, выдвинулся наружу пандус. По нему, забавно семеня, выбежал кто-то маленький, в серебристом комбинезоне, с большой зеленой головой.

— Эй, вы, местные, мля! — крикнул он на непонятном языке. — Какого хрена?!

— Большого и толстого! — отозвался Будкин. — Не дергаться, иначе открываю огонь!

— Какой огонь, делать вам нечего, мля?! Мы за этим педиком по всей Вселенной гоняемся — и нате, хрен в томате!

— Знаем мы, чего вы за ним гоняетесь! — заверил Будкин.

— Ну и какого хрена защищаете его тогда? Может, вы сами педики?!

Будкин озадаченно поглядел на Шапу. Тот пожал плечами. Приполз, весь в земле, Варыхан с ящиком и ружьями.

— Фигня какая-то получается, — заметил он снизу. — Я за педиков не подписывался.

Будкин высунулся из-за щитка и махнул зеленому.

— Сюда иди!

Зеленый, то и дело спотыкаясь, заторопился по борозде к орудию. Пару раз он едва не упал, и только отчаянными взмахами коротеньких ручек удерживался на ногах. Вблизи он оказался заметно мельче Хрю, а морда — с огромными глазами, крошечным ротиком и без ноздрей.

— Охренели вы в чужие разборки лезть… — сообщил зеленый уже более миролюбиво. Его мучила одышка после бега по полю, и он по-свойски, не спросясь, присел на снарядный ящик.

— А ты кто, чудо? — спросил Будкин с угрожающей ласковостью.

— Я сотрудник Галактической Безопасности, — ответил зеленый горько. — По-вашему — майор КГБ.

Земляне дружно вылупили глаза.

— Мое социалистическое отечество, — продолжал зеленый, — борется за освобождение народов, стенающих под игом Императора!

— Ишь ты… — только и сказал Будкин.

— Идет холодная война, борьба на истощение. Из стратегической необходимости мы вынуждены поддерживать с Императором торговлю, продавать ему ресурсы, в которых он остро нуждается, покупать в ответ дурацкие имперские шмотки и модные новинки техники для идиотов… Но это все ширма, товарищи, для отвода глаз, вы должны понимать. Просто мы хотим одержать победу и освободить братские народы мирным путем. Пока еще мирным…

— А этот?… — Будкин обалдело ткнул большим пальцем себе за спину.

— А этот гад — шпион! — взвился зеленый. — Дипломат, видите ли! Понимаете, товарищи, мы, социалисты, неподкупны. Ведь деньги, взятые у врага, надо потратить, а КГБ сразу заметит, если у тебя стало чего-то больше, чем у других. Поэтому купить наши государственные тайны невозможно. Но этот педик исхитрился по-другому! Пользуясь дипломатической неприкосновенностью, он вошел в контакт с нашими педиками и создал из них шпионскую сеть! Ему удалось похитить уникальный образец и сбежать с ним! Сейчас на борту его корабля спрятан главный секрет моей социалистической родины!

От этой тирады зеленый, видимо, устал, потому что поник и умолк.

— А чё он спёр-то? — заинтересовался Варыхан.

Зеленый медленно поднял голову и глянул на Варыхана огромным печальным глазом.

— Ну… — протянул он. — Вы, товарищи, извините, в таком дерьме живете… Почему бы и не рассказать. Хоть узнаете, чего можно достичь при социализме. Имперский шпион педик украл образец новейшего источника энергии. Почти вечный двигатель. Представьте, малюсенькая капсула, вот с мой кулак, и два контакта торчат, плюс и минус. Капсула добывает энергию из пятого измерения. Одна штука сможет обеспечить даровым электричеством… Не знаю, у вас тут просто нет таких потребителей. Ее хватит, чтобы по всем вашим жалким деревушкам лампочки развесить и по всем городишкам, и еще останется, чтобы все поля распахать — и это навсегда, понимаете? Капсуле сносу нет, мы сами не знаем, сколько тысячелетий она проработает…

— Офигеть! — честно признался Будкин. — Как вы это придумали?

— Достижения социализма, — скромно объяснил зеленый. — У нас все равны и счастливо трудятся на общее благо. При социализме, товарищи, и не такое можно. Хотим — реки вспять поворачиваем, хотим — в пустыне еду выращиваем. Потому что все заодно!

— Сила… — оценил Будкин.

— Да-а… — согласился с достижениями социализма Шапа.

— Это как мы тут вместе картошку на продажу растим, — прикинул Варыхан. — Тоже ведь заодно.

— Давайте-давайте, — одобрил зеленый. — Начинайте с малого. Потом сами догадаетесь орудия труда общими сделать, поля, скотину, мастерские и заводы… У богатых все отнимете, раздадите бедным…

Мужики настороженно переглянулись.

— Эх! — воскликнул зеленый. — Сколько прекрасных свершений вам предстоит, аж завидно. А мы Императору козью морду устроим — и заживем!

— А чем вам Император мешает? — осторожно поинтересовался Варыхан.

— Говорю же, народы империи несвободны. Там люди трудятся не ради общего блага, а ради денег. Это неправильно.

— У нас денег нет, — заметил Будкин. — Кончились однажды, да и хрен с ними, так обходимся.

— Первый шаг на пути к социализму! — похвалил зеленый. — Двигайтесь в этом направлении, и все будет отлично. А мы сейчас заберем у шпиона образец… Это исторический день, товарищи! Наконец-то можно будет забыть о позорной холодной войне. Сделав по образцу хотя бы сотню таких капсул, мы превратим наш звездный флот в непобедимую армаду и порвем войска Императора в клочья! Принесем свободу его несчастным подданным, сделаем их равными, подарим им радость освобожденного труда! Вот какую драгоценность украл этот педик! А вы его защищаете…

— И чего ты хочешь? — спросил Будкин сухо.

— Просто не мешайте нам. Мы арестуем шпиона и улетим. И никогда больше вас не потревожим. Ну, разве лет через пятьсот, когда вы дорастете до социализма — тогда мы вам поможем его построить.

— Скотина, значит, общая… — протянул Будкин. — У богатых все отнять и раздать бедным…

— Социализм — это торжество справедливости, — сказал зеленый проникновенно. — У нас все делится на всех, никто не может быть богаче других. Полное равенство, у всех одинаковая зарплата и никто не останется голодным. Здорово, правда?

— Офигенно, — кивнул Будкин. — Я это так понимаю: у вас полдеревни самогонку хлещет, а остальные полдеревни за двоих вкалывают?

Зеленый ошалело захлопал глазищами. Видимо, оказался не готов к ответу.

— Давай ближе к делу, майор. Чего вы нам дадите, если мы не станем вмешиваться?

Зеленый очень по-человечески почесал в затылке.

— Видите ли, мужики… — сказал он после короткого раздумья. — Я бы вам, конечно, подбросил чего-нибудь. Но со мной еще два майора КГБ, и они этого не поймут. Мы поддерживаем только миры победившего социализма. А у вас тут, считайте, первобытно-общинный строй. Можем как договориться… Вы ведь здесь самые страшные, отважные и непобедимые, да? Значит, вы сейчас быстренько образуете социалистическую партию, она захватит планету и провозгласит на ней власть рабочих и крестьян…

— Погоди-погоди, — перебил Будкин. — У нас с тех пор, как деньги кончились, и так вся планета — сплошь рабочие да крестьяне. Торговцы еще, они товары перевозят туда-сюда. Ну и мастера есть, конечно. Это такие люди, кто лучше всех свое дело знает — у кого свечной заводик, у кого мельница там, пекарня…

— Торговать может только государство, — терпеливо объяснил зеленый. — И заводики, мельницы, пекарни должны быть государственными. Государство устанавливает план, сколько произвести товаров, сколько вырастить еды, сколько чего и кому продать.

— Ах, значит, план… Государство… Это мне городские указывать будут, как я пахать и сеять должен?

— А ты думал? Зачем еще устанавливать власть рабочих и крестьян? Чтобы создать рабоче-крестьянское государство! И вести плановое хозяйство! Без плана ничего не получится. Ох, ну и дикий же вы народ…

— Знаешь что, майор КГБ… — произнес Будкин медленно. — А лети-ка ты, чувак, подобру-поздорову на фиг. Все отсюда летите.

— Без шпиона не могу, — отрезал зеленый.

— Можешь, — заверил его Будкин. — И ты, и шпион твой ненаглядный, вы всё можете. В особенности — лететь отсюда. На фиг!

С этими словами он шагнул было к зеленому, но тут в небе зажужжало, загрохотало, взревело, и на другой край поля, разметав во все стороны землю с картофельными клубнями, хлопнулась еще одна тарелка.

Хитрый Варыхан и так уже лежал, Шапа с Будкиным тоже упали, спасаясь от летящей над головой картошки.

Новая тарелка размером превосходила обе предыдущие. Крашена была пополам в черный и белый цвета и с башней грибком.

С этого-то грибка и сорвался вдруг огненный луч да как шарахнул в сторону пушки — вжж-бах! Перед орудием взметнулся столб земли, опять полетела по небу картошка.

Шапу и Варыхана уговаривать не пришлось, они на четвереньках скакнули к станинам и проворно развернули сорокапятку на врага. Будкин почти не глядя потянулся, дернул спуск, пушка оглушительно жахнула. Именно жахнула, другого слова не подберешь. А потом раздалось громкое «бамс!», словно молотком в кастрюлю.

Варыхан прыгнул к ящику, а там уже зеленый майор КГБ как-то умудрился поставить на попа новый снаряд, подпер его хилым плечиком и теперь сноровисто обтирал ветошью.

Будкин, глядя в ствол, орал Шапе, куда наводить.

Черно-белая тарелка выстрелила снова, теперь с перелетом. Луч прошел над щитком орудия, угодил на дальнем краю поля в разваленный амбар без крыши и окончательно разметал его.

— В вилку берут, гады! Варыхан, снаряд! Выстрел!

Ж-жах! Хрясь! То ли повезло, то ли на таком расстоянии и не могло не повезти, но вторая болванка въехала черно-белой тарелке точнехонько по башне-грибку. Раздался такой звон, что больно стало даже ушам, заложенным от стрельбы… И все стихло.

Новый снаряд зарядить не успели — в борту тарелки открылась дверца, из нее выскочили двое и завизжали на непонятном языке:

— Да вы чё — с ума посходили?! Да вы ваше!!! В натуре!!!

— Сами вы с ума посходили! — рявкнул Будкин в ответ.

— Да они и есть психи, — подсказал зеленый майор. — Либералы, чего ты хочешь.

— Цыц! — приказал Будкин. — Эй, вы, двое! Идите сюда оба! Иначе стреляю!

— Не надо! Идем уже, идем, только не стреляй! Две фигурки вприпрыжку поскакали к пушке.

— А кто такие либералы? — спросил Варыхан у майора.

— Психи, — объяснил тот.

— Без тебя догадались, — сказал Будкин, вставая из-за щитка. На всякий случай он подобрал с земли ружье, отряхнул его и взял наперевес.

Подбежавшие к пушке инопланетяне смахивали на зеленого майopa, но выглядели при этом страннее странного. Оба в черно-белых комбинезонах, только у одного морда, как снег, и наполовину замазанная черным, а у другого угольная, и тоже на полфизиономии пятно белой краски.

— Ara, и ты здесь, коммуняка, — сказал черный майору. — Сейчас мы с этими разберемся и тебе устроим дружбу народов в полный рост.

— Пошел в задницу, чурка, — отозвался майор с достоинством. — Вчера с дерева слез, а понтов-то, понтов…

Черный кинулся было на майора с кулаками, но Шапа ухватил его за шиворот и одним движением поставил на место. Майор гордо приосанился.

Белый тем временем наседал на Будкина снизу вверх, но так нахраписто, будто ростом вышел.

— Ты нам линзу разбил! — орал он. — Вывел из строя лазер! Мы на тебя подадим в Галактический трибунал за порчу имущества! У нас знаешь, какие адвокаты?! Всю твою драную планету засудят!

Будкин, хоть и при ружье, невольно сделал шаг назад. И тут в разговор вступил Шапа. Недолго думая, он взял да заехал белому легонько в лоб. Со лба посыпалась краска, белый ойкнул и сел. Шапа повернулся к черному.

— Я все понял, брат, — поспешно сказал тот. — Никаких проблем, брат.

— Ты кого братом назвал, чурка нерусская?… — осведомился Шапа, занося кулак.

— Нет-нет-нет! — протараторил черный и на всякий случай тоже сел.

Варыхан оглядел собравшуюся вокруг пушки компанию, бросил взгляд на тарелку, где благоразумно прятался Хрю, и заключил:

— Прямо как в городе, полный интернационал. Кого хочешь, того бей. Ну, кого первого будем?…

— Так нечестно, вы сильнее! — заявил белый, держась обеими руками за голову.

— Мы не сильнее, это вы сильнее, вон у вас какая техника. Просто мы не боимся вас ни фига. А кто не боится, тот и самый страшный! Тот и бьет!

— Погоди, Варыхан, — попросил Будкин. — Надо их допросить сначала, а то я уже ничего не понимаю. Ты лучше пока еще ящик принеси, и пускай майор снарядами займется, раз ему нравится. Объявляю тебе, майор, благодарность от имени трудового народа за помощь в бою.

Майор вытянулся в струнку и щелкнул каблуками. Глаза у него так и бегали, он явно прикидывал, как теперь обратить свой подвиг на службу окончательной победе социализма.

— Вы кто такие, чудики? — спросил Будкин новоприбывших.

— Мы — либералы! — хором доложили те. — Мы несем по Вселенной знамя свободы! Да здравствует свобода — экономическая, политическая, свобода верить во что угодно, говорить что угодно и быть таким, каким хочется! Ура!

Будкин от изумления даже ружье опустил и растерянно оглянулся на Шапу.

— Просто как у нас в деревне, — кивнул тот. — Один в один.

— Ну здрасте, братья по разуму… — неуверенно приветствовал либералов Будкин. — Мы здесь тоже, так сказать, всем народом за свободу…

— Прекрасно! — возликовал белый, все еще держась за голову. — Значит, мы легко найдем общий язык! Свободный гражданин всегда поймет свободного!

— Ara, должно быть так… А вы по нам, толком не познакомившись, — лазером. Нехорошо, ребята. Вы военные, что ли?

— Мы — торговые агенты Свободной Республики, — ответил белый. — Назовите свою цену, попробуем договориться.

— Ни фига себе торговцы… — изумился Варыхан, подходя с ящиком на плече. — Только прилетели и стрелять… У нас за это, знаешь ли, сначала рыло начистят, а потом товар отнимут.

— Мы же не знали, что у вас орудие такое мощное, — объяснил белый. — Мы всегда начинаем торговые контакты со стрельбы, это полезно для бизнеса. Ну извините, ошибочка вышла.

— И о какой цене ты говорил? — поинтересовался Будкин.

— О цене за содействие. Имперский шпион украл у социалистов одну вещь, которая нас интересует. Помогите ее достать и не пожалеете.

— Помогите лучше нам! — воскликнул майор. — За это мы поможем вам установить социализм в кратчайшие сроки! Я добьюсь, чтобы уже через год здесь высадился десант агитаторов-пропагандистов и партийных инструкторов! Мы сделаем вас счастливыми! Мужики, вот вы трое будете секретарями райкомов! Это офигенно — быть секретарем райкома! Товарищ Будкин, ты представь, целый район — твой! И все тебя слушаются! Приказал, когда пахать — все пашут. Приказал, когда сеять — все сеют. А кто против, ты только стукни в КГБ, и…

— Тамбовский волк тебе товарищ, — хмуро отозвался Будкин. — У нас и так все знают, когда пахать. Эй, вы, двое. А вам зачем капсула? Кому ее перепродать думаете?

— А-а, ты знаешь про энергетическую капсулу! — обрадовался белый. — Нам она нужна самим. Мы дадим свободу всем обитаемым мирам. Свергнем проклятые тоталитарные режимы! Все существа будут равноправны и отвечать будут только перед законом. Никаких империй, никаких соцлагерей, одна вселенская либеральная республика! Мы принесем культуру свободного мира во все уголки Вселенной. И к вам тоже!

— Морду краской мазать — это и есть ваша культура? — ввернул Варыхан.

— Наша раса состоит из белых и чё… ну, разноцветные мы, — поправился белый. — Чтобы существам другого цвета было не обидно, мы мажем лица краской. Так мы устраняем злобу и зависть, сливаемся в единое общество. Иначе белым будет стыдно, что они не черные, и наоборот. А у нас — равенство!

— И у этих все равны, кругом все равны, да что ж за напасть… — буркнул Шапа.

— Минуточку, минуточку, — Будкин присел на корточки перед белым и уставился ему прямо в глаза. — То есть я, по-твоему, должен стыдиться того, что белобрысый? — он подергал себя за спутанные светлые лохмы. — А Варыхан — того, что чернявый? А уж как хачикам с рынка должно быть стыдно…

— Хачикам должно быть стыдно! — ввернул Варыхан. — Обдиралы несчастные.

— Твоя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого, — терпеливо объяснил белый. — Чужую свободу ущемлять нельзя, это незаконно. Чтобы все были свободны в равной степени, нужно объединить расы и культуры. Надо достичь полного взаимопроникновения!

— Это в смысле, я должен бросить пить, начать курить дурь и лезгинку танцевать?

— Гы-гы-гы!!! — Шапа давно уже сдерживался с трудом, но тут его прорвало, и он принялся ржать.

— …И жениться на Карине, что рыбой торгует, — подсказал Варыхан. — Можно ее второй женой взять, у нас культура есть, которая это позволяет. У нас тут до фига культур!

— А Карина ничего, кстати, — вспомнил Будкин.

— Очень даже ничего. Но ты, Вася, слишком русский для многоженства. А вот у меня дедушка татарин, и я по идее…

— Да кого вы слушаете, мужики! — взмолился Шапа. — Давайте им просто по мордасам настучим и пускай валят отсюда. Эй, ты куда, я тебя не отпускал!

— А ну вас в задницу, — буркнул через плечо черный, уходя по борозде к своей тарелке. — Я так и знал, что вы расисты!

Белый поднялся на ноги и, держась одной рукой за голову, простер другую к Будкину.

— Что за глупый спор! — воскликнул он. — Отринем условности, забудем идейные разногласия! Во имя идеалов либерализма я готов вести дела с кем угодно. Бизнес есть бизнес. Господа и товарищи, скажу честно, я тоже расист! Терпеть не могу черномазых! Они сами такие расисты, каких свет не видывал! Да и хрен с ними. Товарищ майор! И вы, господа крестьяне! Назовите свою цену — и пойдемте выковыривать шпиона из его корабля. Добудьте мне капсулу, и вы не пожалеете! Я сделаю так, что вы будете купаться в роскоши. Сможете купить себе по планете и устроить там хоть социализм, хоть каннибализм!

Будкин глядел на белого, разинув рот. Рядом застыли Варыхан и Шапа.

Чавкнул люк тарелки Хрю, высунулась синяя физиономия.

— Не слушайте его, он вас надует! — крикнул Хрю. — Он же торговец! Он специально обучен пудрить мозги!

— Заткнись, имперский педрила! — рявкнули хором белый и майор. Хрю поспешно спрятался.

— Ведь вы меня понимаете, товарищ майор? — спросил белый, заглядывая в лицо зеленому. — Неужели вам не надоело жить в нищете и среди нищих?

— У меня на корабле еще два майора КГБ, — ответил тот неуверенно. — Им все это очень не понравится.

— О, не волнуйтесь, моего предложения хватит на троих… А вы, господа крестьяне, меня понимаете? — спросил белый проникновенно.

Перед внутренним взором Будкина пролетали картинки одна соблазнительней другой. Все, о чем он только удосужился когда-то мечтать, слилось в разноцветный поток соблазнов.

Это было как-то странно и не к месту. Не о том стоило думать сейчас. Будкин встряхнулся, отгоняя наваждение. Справа и слева точно так же замотали головами Шапа и Варыхан.

— Знаешь, Вася, я передумал… — прошипел Варыхан зловеще. — Не надо нам синего, пускай убирается восвояси. Мы этого белого себе оставим, с ним будем на рынок ездить. Он там цены собьет вообще до нуля.

Белый опасливо попятился.

— Куда… — лениво протянул Шапа, подтягивая рукава.

— Летите, — сказал Будкин негромко. — Летите все отсюда, пока живы.

Белый, продолжая отступать задом, развел руками.

— Бизнес есть бизнес, не обессудьте, стараемся, как можем, — сказал он. — Мое предложение остается в силе. Звоните по внутригалактическому 8-800-NO-PROBLEMS, первая минута разговора бесплатна…

Тут не выдержал Шапа. Невнятно рыча, он прыгнул к белому. Тот повернулся, думая броситься наутек. Мощнейший пинок под зад оторвал белого от земли и запустил далеко вперед по пологой траектории.

— Красота, — заявил кто-то рядом с Будкиным. — А теперь мы спокойно все обсудим, товарищ. Я тут подумал, может, вы и правда не готовы к социализму. Ну и не надо. Зато мы могли бы организовать поставку оружия…

— Тебе сказано было лететь?! — взъярился Будкин, оборачиваясь к майору. — Лети, гнида!!!

Майор попытался увернуться, но Будкин ухватил его за шкирку и легко метнул над полем. Зеленый, смешно растопырив ручки-ножки, полетел по воздуху, упал в борозду и, не вставая, побежал на четвереньках к своей тарелке.

— Это наша земля! — крикнул Будкин. — И мы тут главные негодяи! И никто не страшнее нас! Это мы страшнее всех! И если мы говорим лететь, то все летят на фиг! Через минуту открываю огонь!

— Тогда, может, не улетят, вдруг попортим, — сказал Варыхан тихонько.

— Улетят, — заверил его Будкин. — Но пинка хорошего получат. Он присел к орудию и положил руку на затвор. Ласково погладил его.

Позади раздался гул. Тарелка Хрю судорожно задергалась, пытаясь вырвать из картофельного поля глубоко в него ушедшие посадочные ноги.

— Сообразительный педрила, — одобрил Будкин.

Впереди белый карабкался в свою тарелку, изнутри его тянули за шиворот. Белый визжал, что всех засудит в Галактическом трибунале, и чужих, и своих. Наконец его втянули в корабль и захлопнули дверцу.

— За Родину! По либеральной сволочи прямой наводкой — огонь! — сам себе приказал Будкин и рванул спуск.

Пушка жахнула, опять заложило уши. И тут же колокольным звоном отозвалась тарелка либералов, едва успевшая приподняться на метр над землей. Удар пришелся по касательной, корабль закрутило на месте, он подпрыгнул и юлой ввинтился в небо, раз — и нету.

— Варыхан, снаряд! — проорал Будкин, сам себя плохо слыша. — Шапа! Разворачивай!

Майор КГБ скакал на четвереньках вверх по аппарели. Чавкнул, закрываясь, люк. Тарелка мелко завибрировала, собираясь взлететь.

— За Родину! По социалистической сволочи — огонь! Маленький, но злой снарядик треснул инопланетный корабль в борт, словно кувалдой. Густо сыпанули искры, тарелку аж переставило над полем, она затряслась и нелепыми прыжками поскакала вдаль. Поломала кусты, плюхнулась в озерцо, отскочила от его поверхности, будто мячик, и наконец, опомнившись от удара, ушла вверх. Исчезла.

Тарелка Хрю все дергалась, никак не могла вырвать ноги из земли. Будкин заглянул в ствол и навел орудие, как в первый раз — под башню.

— За Родину! По имперской сволочи — огонь!

Бамс! Сноп искр, хлопья окалины во все стороны. Маленькую тарелку снаряд тоже не пробил, но удар железной колотушки приподнял ее ближний край, наконец-то выскочили из земли опоры. Мужики обалдело следили, как тарелка Хрю катится по полю на ребре, медленно отрывается от земли и так, перекошенная, взлетает. И тоже исчезает.

Шапа сел на станину, поковырял пальцем в ухе, закурил. Будкин стоял, глядя в небеса. Варыхан полез за пазуху и вытащил початую бутылку, заткнутую тряпкой.

Будкин обернулся к мужикам.

— Ну, теперь самое время.

По очереди отхлебнули из бутылки и занюхали рукавом Варыхана — он вчера дизель чинил, испачкался в солидоле.

Заговорили наперебой, очень громко, потому что в ушах еще звенело — а ты видал, а ты заметил, а как мы ее, а как она…

Потом одновременно утихли и задумались.

— А чего ты про имперскую сволочь-то?… — спросил Варыхан у Будкина. — У них хотя бы скотина не общая. И стесняться цвета морды вроде не надо.

— Да понимаешь… Мы пока чинились, я этого Хрю расспрашивал, откуда берутся империи. И он мне очень спокойно все растолковал.

Из завоеванных народов империи собираются по кусочкам. Либо сам присоединишься, либо тебя силой присоединят. И еще скажут, что тебе так лучше будет. Может, конечно, и лучше, но… У нас уже была империя, хватит, наигрались.

— Угу, — кивнул согласно Шапа.

— Ну и ладно, — сказал Варыхан, затыкая бутылку тряпкой. — Ну их на фиг всех. Сами как-нибудь. Об одном жалею, что не полез вместо тебя чинить тарелку. Я бы там…

— Чего ты там? — Будкин прищурился.

— Ну, ты понял.

Будкин опустил руку в карман. Вытащил сжатый кулак.

— Ты ведь у своих не тащишь, правда, Стае? Вот и я — у своих. Он разжал кулак, и Шапа с Варыханом громко столкнулись лбами над его рукой. На ладони Будкина лежала прозрачная капсула, в которой горело маленькое теплое солнышко. Из капсулы торчали два контакта в аккуратных белых чехольчиках.

Будкин подождал пару секунд, потом убрал добычу обратно в карман.

— Как?… — только и спросил Варыхан.

— Да я в тарелке огляделся и сразу понял, где самое интересное заныкано. В ящике для мусора. А я как раз туда ломаные детали кидал, ну и незаметно рукой по донышку пошарил. Там много чего было, я эту штуковину не глядя прихватил, потому что маленькая… Опыта у них нет, одно слово — нерусские. Знамо дело, этот Хрю никогда от жены самогонку не прятал!

Шапа тяжело хлопнул Будкина по плечу. Тот усмехнулся и сказал:

— Ну, поехали, что ли. Строить полегоньку нормальную свободную жизнь.

Подогнали мотоблок, собрали в прицеп вещички, привязали сзади пушку и медленно тронулись по борозде, отхлебывая по чуть-чуть из бутылки и занюхивая рукавом.

Поехали.

* * *

Мотоблок с пушкой уже скрылся из вида, когда посреди картофельного поля очень тихо и аккуратно приземлилась еще одна тарелка. Из нее толпой высыпали малюсенькие гуманоиды, все, как один, желтые.

И бросились с нечеловеческой скоростью копать картошку.

ВИДЕОДРОМ

Реквием американскому мифу

Почти четверть века назад вышли в свет два революционных графических романа, мгновенно ставших культовыми и вывернувших наизнанку индустрию комикса: «Темный рыцарь возвращается» Фрэнка Миллера и «Хранители» Алана Мура.

Видимо, тогда — между грандиозным нефтяным кризисом и объявлением о создании программы «звездных войн» — в сознании американцев возник некий психологический надлом, потребовавший скептического пересмотра старых национальных мифов. Будущее виделось в мрачном свете, ядерный апокалипсис казался неизбежным, и угрюмые фантазии, развенчивавшие архетип классического комиксового супергероя, оказались как нельзя кстати.

Похоже, сейчас — в промежутке между отрезвившей многих иракской авантюрой и самым серьезным в истории международным финансовым кризисом — массовое западное сознание вновь подвергается существенным подвижкам. Потому что на смену малоосмысленным молодежным экранизациям «Спайдермена» и «Людей Икс» вновь пришли «Темный рыцарь» Кристофера Нолана и «Хранители» Зака Снайдера — и снова практически одновременно, с разницей меньше чем в год.

Визуально фильм Снайдера снят на весьма высоком уровне. Мрачному городу-призраку Готэму, в котором действует Темный Рыцарь, в «Хранителях» соответствует не менее угрюмый, зловещий и равнодушный фантом — Нью-Йорк 1985 года. Это мир, где Никсон переизбран на пятый срок, США одержали сокрушительную победу во Вьетнаме, а завоевать весь цивилизованный мир коварным Советам мешает не ядерный арсенал Штатов, а супермен Доктор Манхэттен — флегматичное и практически всемогущее существо, о котором один из героев восторженно замечает: «Бог существует, и он американец», В таких условиях ненужными динозаврами и даже врагами общества становятся старые добрые супергерои (впрочем, не наделенные сверхъестественными способностями), которые когда-то, в эпоху свинга и джаза, надевали эффектные костюмы с масками и выходили на ночные улицы, чтобы восстанавливать справедливость. И теперь кто-то нелегально продолжает карьеру ночного мстителя, сражаясь больше с полицией, чем со злоумышленниками, кто-то ушел на пенсию и написал мемуары, кто-то сделал карьеру в бизнесе, кто-то спился, кто-то попал в сумасшедший дом… Супергерои представлены не сверхсуществами, а самыми обычными людьми — стареющими, ошибающимися, влюбляющимися, тщеславными, циничными, каждый со своими «тараканами в голове», Казалось бы, героическая страница истории перевернута, старые газетные вырезки пора спрятать в архив, к аналогичным пожелтевшим материалам о пионерах, ковбоях и бутлегерах. Однако некий неведомый злодей так не считает, поскольку начинает методично и с непонятными целями одного за другим уничтожать ушедших на покой супергероев…

«Хранители» — комикс весьма непростой и жесткий, Визуально созданный в традициях мейнстримной продукции «DC Comics», в литературном плане он оказался в разы умнее, интеллектуальнее и глубже, чем его предшественники. Наполненный чрезвычайно брутальным насилием и нехарактерными для комиксов размышлениями, он проложил дорогу таким бескомпромиссным графическим романам, как «Город грехов», «V — значит вендетта» и «Особо опасен». К «Хранителям» вполне подходит навязшая в зубах максима: «После них стало невозможно делать так же, как раньше». Создатели этой вселенной — рисованной и кинематографической — оперируют даже не человеческими судьбами, а архетипами, фигурами эпоса, масками комедии дель ар-те. Совсем не случайно Ночная Сова подозрительно похож на Бэтмена, Роршах — супергерой с лицом и рефлексиями Росомахи и в костюме Тени, а Доктор Манхэттен — вылитый Серебряный Серфер. При этом столь же неслучайным выглядит то, что аксессуары, средство передвижения и имя Совы позаимствованы у одного из самых коварных противников Сорвиголовы. Роршах с виду — типичный маньяк из подворотни, а Доктор Манхэттен — существо, стремящееся принести людям благо, но неизменно несущее лишь смерть и разрушение. Герои вселенной «Хранителей» дуалистичны по своей психологической природе, они легко превращаются в антигероев, поскольку им не чуждо ничто человеческое — ни заблуждения, ни ошибки, ни низменные позывы, ни стремление железной рукой загнать человечество в счастье…

Имея столь мощный первоисточник, трудно было не снять хотя бы незаурядный фильм. Давний фанат этого графического романа Зак Снайдер старался изо всех сил, за что большое ему спасибо. Адекватно перенести на экран такой объем чрезвычайно плотно спрессованного действия, многочисленные переплетающиеся сюжетные линии и множество характерных персонажей — подобная работа сродни подвигу. И за то, что Снайдер явно отдавал себе отчет в том, что половина зрителей, привыкших к более прямолинейным и динамичным боевикам, уйдет с середины фильма, увязнув в слишком большом потоке непривычной информации и необходимости думать, тоже спасибо: он не стал упрощать и резать первоисточник в угоду публике… Но, положа руку на сердце, по многим параметрам фильм до оригинала так и не дотянул, причем, что трагичнее всего, по чисто кинематографическим параметрам — монтажу, расположению камеры и лаконичным, но емким диалогам.

Начинается кино прекрасно: в нем есть динамика, есть довольно оригинальный сюжет, есть стиль и свежесть изложения. Однако чем дальше, тем больше действие скатывается к голливудскому стандарту. Финал и вовсе нехорош, он неприятно напоминает помесь финального махалова из второго «Хеллбоя» и развязки «Темного рыцаря», за исключением того, что Бэтмену из высших побуждений пришлось записать на себя всего полтора десятка трупов, а Доктору Манхэттену, этакому американскому князю Мышкину наших дней, полтора десятка миллионов. Мур и Снайдер чувств зрителей не щадят — жаль только, что по-разному.

Финал комикса скуп на мордобой, но щедр на психологию — в фильме, увы, все с точностью до наоборот, да еще и из концовки-катарсиса сделана карамельная попытка извлечь довольно дешевое морализаторство, И классически пошлый, обращенный к небесам вопль супергероя, пережившего гибель друга, спародированный уже тысячу и один раз: «НЕТ!!!» — вполне мог бы расцениваться здесь как очередная пародия, если бы не раздавался в довольно неподходящем для этого эпизоде.

Несмотря на то, что режиссер крайне бережно подошел к первоисточнику, многое, здраво и убедительно объясненное в комиксе, не уложилось в экранный хронометраж, оставив в фильме зависшие обескураживающие вопросы и обрубленные «хвосты». И это особенно обидно, потому что в графическом романе Мура нет ничего лишнего. Например, тайна черных пятен, перемещающихся по маске Роршаха, или глубинная мотивация действий Озимандии, изложенные в комиксе, но не вошедшие в фильм, дают ценные ключи к пониманию героев и всей картины в целом. Такие мелочи, когда концы не вполне сходятся с концами, снисходительно прощаешь дебютанту или крепкому ремесленнику вроде Рэйми, Таких мелочей не замечаешь у мастеров уровня Родригеса — просто в голову не приходит задаться вопросом, отчего это герой, которого пару раз сбили машиной и в которого всадили несколько пуль, смахивает кровь с поцарапанного лица и встает, как ни в чем не бывало. Но когда фильм претендует на непривычную глубину, а режиссер подлинным мастером не является, досадные ошибки и помарки начинают назойливо лезть в глаза.

А самое грустное, что Снайдер не привнес в экранизацию почти ничего от себя. Если Родригес и Тарантино, также пошагово восстановившие первоисточник в «Городе грехов», сумели щедро обогатить его своим благородным безумием, если Бекмамбетов традиционно сделал собственное кино на собственный сюжет по отдаленным мотивам «Особо опасного» (такой подход, правда, всегда риск, но даже по мнению автора комикса режиссер сумел прекрасно сохранить оригинальную атмосферу), если виртуоз Нолан дополнительно придал «Темному рыцарю» мощное органное звучание, то Снайдер просто безвольно, ученически проследовал за первоисточником, в основном скопировав его достаточно прилежно, но в отдельных местах неосторожными действиями начисто убив его магию. К сожалению, это было заметно и в предыдущих работах режиссера, в которых вечно чего-то не хватает, хотя сами по себе они довольно неплохи — ив «Рассвете мертвецов», представляющем собой гремучую смесь творческой манеры позднего Ромеро и Роба Зомби, и в «300 спартанцев», где Снайдер беззастенчиво заимствовал у Родригеса и Джексона.

Единственное, с чем попытался поиграть режиссер «Хранителей», это постмодернистские аллюзии, которых в фильме значительно больше, чем в романе. Однако постмодернизм, увы, состоит не в том, чтобы к месту ввернуть цитату. Эта цитата должна работать на произведение, иначе она мертва. Иначе происходит, как в данном фильме, где узнавание идет на уровне гыгыканья в паноптикуме восковых фигур: ух ты, это же Кеннеди, а вон Киссинджер, а это Кастро, Уорхол и Боуи, а это явный кадр из «Терминатора-2», а эта вертолетная атака под Вагнера на фоне вспыхивающих джунглей из «Апокалипсиса сегодня»… А как эффектно Армстронг сказал, ступив на лунный грунт: «Удачи, мистер Горски!..» А до чего забавно Хранители расселись в виде «Тайной вечери»! (За эту махровую пошлость, по-моему, следует бить канделябрами еще со времен «Виридианы» Бунюэля; последний раз ее, кажется, использовали в «Футураме», и уже там это было категорически не смешно — шутка, повторенная дважды, превращается в глупость, а уж про шутку, повторенную около полусотни раз, и говорить не приходится.)

И тем не менее один раз посмотреть этот фильм, несомненно, стоит. Все-таки это не «Спайдермен» и не «Фантастическая четверка»; даже не очень удачные попытки создать не похожий на штамповку интеллектуальный продукт заслуживают внимания.

Василий МИДЯНИН

РЕЦЕНЗИИ

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ АЛИСЫ

Производство компании «Мастер-фильм» (Россия), 2009. Режиссер Сергей Серегин.

Роли озвучивали: Яся Николаева, Евгений Стычкин, Алексей Колган, Наталья Мурашкевич (Гусева) и др. 1 ч. 30 мин.

Снять продолжение культового советского фильма — сильный соблазн для современных российских кинематографистов. И сценарий написать кажется проще, и некоторые кассовые сборы вроде кож гарантированы. Иногда трюк срабатывает («Ирония судьбы-2»), иногда — нет («Возвращение мушкетеров»). У Сергея Серегина и студии «Мастер-фильм», которые снимали анимационную экранизацию повести Кира Булычёва, держа в голове мультфильм Романа Качанова «Тайна Третьей планеты» (1981), вне всякого сомнения, получилось. «День рождения Алисы» — интересная, многослойная, неглупая лента.

Многослойная — в том смысле, что дети будут сочувствовать слегка безалаберной Алисе, способной завалить экзамен по истории, и неотрывно следить за ее приключениями (Алиса должна спасти население планеты Колеиды от эпидемии космической чумы, для чего отправляется в прошлое при помощи машины времени). А взрослые порадуются изобилию синефильских шуточек и камео. Ясно, что Алиса, ее папа и космический археолог Громозека похожи на самих себя из фильма Романа Качанова, хотя и нарисованы несколько по-другому. Но вот один из коллег Громозеки — вылитый дух огня из «Ходячего замка» Хаяо Миядзаки. А другой — профессор Ррр, одноглазый «котенок» — сильно напоминает помесь Лилы и Зубастика из сериала «Футурама». Или едет на велосипеде колеидский почтальон — и тут же всплывает в памяти незабвенный Печкин из Простоквашино…

По сравнению с литературным первоисточником сюжет изменен не слишком сильно (не сильнее, чем в «Тайне Третьей планеты»). Но одну загадку сценаристы Андрей Житков, Андрей Саломатов и Сергей Серегин все-таки загадали. В книжке Алиса и профессор Ррр спасаются от неблагодарных колеидян сами. В мультфильме их спасает таинственный клоун-фокусник, который просит передать привет Громозеке (это из прошлого-то!). Что за клоун, откуда? Громозека, а вместе с ним и авторы отказываются объяснять. Ждем нового мультфильма?

Александр Ройфе

ВПУСТИ МЕНЯ

(LAT DEN RATTE KOMMA IN)

Производство компании EFTI (Швеция), 2008. Режиссер Томас Альфредсон.

В ролях: Коре Хедебрант, Лина Леандерссон, Пер Рагнар, Хенрик Даль и др. 1 ч. 55 мин.

Такое ощущение, что существует и активно действует некая всемирная вампирская закулиса, занимающаяся созданием и поддержанием положительного имиджа вампиров в масс-медиа и искусстве. Особенно — в искусстве. Иначе чем объяснить немалое количество фильмов, в которых кровососы показаны чувствующими, полными страстей и рефлексий существами. Именно к таким лентам стоит отнести блестящую артхаусную драму Томаса Альфредсона.

Название фильма, впрочем, как и одноименного романа Юна Айвиде Линдквиста, недвусмысленно отсылает к известной песне Моррисси «Let the Right One Slip In». Диспозиция такова. Вот маленький заснеженный шведский городок, пригород Стокгольма. Вот маленькое кафе, где за пустыми разговорами проводят вечера несколько завсегдатаев. Вот двенадцатилетний Оскар — сумрачный, одинокий подросток, истязаемый одноклассниками и мечтающий их всех убить. А вот его новая девочка-соседка — ей тоже двенадцать, но мы почти сразу начинаем понимать, что двенадцать ей «уже давно». А ее папа, нелепый пожилой очкарик, по ночам убивает одиноких прохожих и сливает их кровь в канистру — ведь иначе его дочь не сможет существовать.

Картина снята предельно реалистично, нарочито бытописательски. Минимум спецэффектов, долгие планы — явное влияние проекта «Догма». Отлично играют юные артисты, завораживающе красивы картины пустых зимних улиц и дворов, Отдельно хочется отметить протяжную, манящую музыку, Режиссеру удается держать напряжение с первого до последнего кадра лишь с помощью визуального и музыкального ряда. И смерть здесь не столько трагедия, сколько близкая соседка, обыденно заглянувшая на огонек.

Но все же, досмотрев фильм до конца, пережив неожиданную и жутковатую развязку, понимаешь: картина вовсе не о вампирских проблемах. Она — о самопожертвовании ради близкого человека, о том, что между жизнью и смертью иногда ничтожная разница, о том, что даже жуткий кровосос может быть лучше обычного одноклассника…

Тимофей Озеров

ЮЛЕНЬКА

Производство компаний «Интерфест» и «Реал-Дакота» (Россия), 2009. Режиссер Александр Стриженов.

В ролях: Марат Башаров, Дарья Балабанова, Оксана Лаврентьева, Ирина Купченко и др. 1 ч. 38 мин.

Отметившись на поле семейных фантастических комедий «Любовью-морковью» с продолжением, режиссер Александр Стриженов решил попробовать себя в жанре противоположном — страшном. Завязка сюжета его нового фильма оригинальностью не блещет: из столицы в провинциальный городок прибывает новый учитель. Естественно, через какое-то время он обнаруживает, что за пасторальным фасадом его нового места обитания скрываются мрачные тайны. Средоточием которых является пятый класс женской гимназии, куда героя назначают классным руководителем. Само собой, попытка разобраться в происходящем ни к чему хорошему не приведет…

В посвященной фантастике статье изданного в 1925 году «Словаря литературных терминов» философ Иосиф Эйгес описал разновидность жанра, где «изображенное допускает двоякое объяснение: реальное и фантастическое, причем первому предоставлено полное право, но вместе с тем даны намеки и внушается второе, за которым остается преимущество внутренне более убедительной возможности». На намеки создатели «Юленьки» не скупятся. Не дай бог, зритель подумает, что перед ним банальный психопатологический триллер про девочку-маньяка, не поняв, допустим, метафоры переправы через реку. Не уловили аллюзии с путешествием в царство мертвых? Взгляните на труп у берега. Рассмотрели? Все еще не ясно? А вот вам пересказ мифа об Орфее и Эвридике. И чтоб зритель окончательно все уяснил, под этот пересказ ему вновь покажут кадры с паромной переправой. Дважды будет продемонстрирован и эпизод в морге, видимо, чтобы зритель точно не пропустил мимо ушей слова о нечеловеческой силе убийцы. Апофеоз этой назойливой опеки — произнесенная открытым текстом мораль ленты (в виде предсмертного письма главного героя), вдруг кто-то так и не понял, о чем был фильм.

Рабочим названием картины было «Смертельные уроки». Что ж, один урок из нее вынести действительно можно: недоверие к зрителю и перебор с назидательностью способны убить любую историю.

Сергей Цветков

ДРУГОЙ МИР: ВОССТАНИЕ ЛИКАНОВ

(UNDERWORLD: RISE OF THE LYCANS)

Производство кинокомпаний Lakeshore International, Screen Gems и UW3 Film Productions (США), 2009. Режиссер Патрик Татопулос.

В ролях: Рона Митра, Билл Найи, Майкл Шин, Шэйн Бролли, Стивен Макинтош, Крэйг Паркер и др. 1 ч. 32 мин.

Дилогия «Другой мир» оставила слишком много тайн, чтобы быть законченной раз и навсегда. Невнятные флэшбеки, суровый закадровый голос, безуспешно пытающийся что-то разъяснить, невразумительные сценарные завихрения — все это не раз становилось предметом обсуждения кинокритиков и фанатов сериала. Истории о многовековом противостоянии вампиров и оборотней не хватало приквела, и он не заставил себя ждать.

Итак, декорации современных городов сменились замками и густыми лесами дремучего Средневековья. В ходу мечи и арбалеты, а оборотни — всего лишь вампирские рабы. На этом фоне и зарождается любовь самого способного оборотня Люциана и вампирши Сони, которая удивительно похожа на героиню прежних частей… Стоит заметить, что новый фильм снимал не Лен Уайзман, а малоизвестный Патрик Татопулос. Но справедливости ради нужно сказать, что замена режиссера почти не отразилась на качестве фильма. Если не считать камерности происходящего (замок — лес, лес — замок), в остальном это все тот же крепкий вампирский боевик категории «Б». С кровью, горами свежих трупов, умелыми трюками, с хорошей постановкой боев и очаровательными вампиршами в кадре. Правда, поклонники Кейт Бэкинсейл, ради которой, чего греха таить, многие и смотрели «Другой мир 1–2», будут разочарованы. Затянутая в кожу красавица появляется в фильме всего на пять секунд, да и то в сцене, несколько лет назад открывшей вампирскую сагу, Но героине предыдущих картин нашлась прекрасная альтернатива — Рона Митра, сыгравшая влюбленную вампиршу.

«Другой мир: Восстание ликанов» — именно тот самый недостающий фрагмент мозаики, позволяющий увидеть картину в целом, Наконец-то без спешки и ясно создатели сериала объясняют, кто такие ликаны, кто такой Люциан и почему вампир Виктор убил собственную дочь. Своих денег приквел стоит, а шедевра никто и не ждал.

Степан Кайманов

Монтаж аттракционов

Как известно, в основе суда лежит соревнование между защитой и обвинением. Взаимодействие режиссера и продюсера тоже нередко превращается в состязание… Чья версия победит?

Продюсера, как ни странно, можно сравнить с адвокатом, ибо, преследуя финансовые цели, он защищает и интересы публики (в меру своего понимания и расчета). В то же время режиссер, озабоченный самовыражением, оказывается в роли прокурора и всегда может встать в обвинительную позицию: не поняли, не оценили, не увидели. Однако находятся эти коллеги-соперники на неравных позициях. Так, на заре туманной голливудской юности продюсеры могли себе позволить менять режиссеров, как перчатки, в течение съемок одного фильма. «Оскар» получал тот постановщик, который выступал последним в череде замен, Это случилось, например, с «Унесенными ветром». Потому у несговорчивых режиссеров была альтернатива: либо продюсировать фильмы самим, либо находить единомышленников.

Однако со временем появился и другой способ оставить последнее слово за собой — выпуск режиссерских версий. И в этом кинофантастика оказалась едва ли не «впереди планеты всей». Возможно, потому что альтернативный взгляд на вещи здесь особенно силен. За пару десятков лет на рубеже двух веков образовался целый параллельный киномир, в котором наметились свои континенты. Его географию любопытно изучить.

Киновселенная расширяется

Трудно сказать, когда вышел первый фильм с пометкой «расширенная версия» (Extended Cut). Время таких картин наступило с развитием домашнего видео, а новое дыхание пришло с появлением и распространением формата DVD. Впрочем, не так-то легко определить, какую версию считать «расширенной». Множество фильмов монтажные ножницы разделяли на варианты для внутреннего и международного проката, для театрального показа, демонстрации по телевидению или во время авиаперелетов.

Как правило, авторские версии выпускают бывшие «независимые» режиссеры, которые начали сотрудничать с большими студиями. Но даже если постановщик выступает продюсером, он вынужден идти на самоограничения. Вырезая брутальные или откровенные сцены, он понижает возрастной ценз, а значит, увеличивает количество потенциальных зрителей. Наконец, он должен считаться с рамками хронометража, чтобы увеличить количество сеансов в течение дня. Режиссерский вариант фильма дает возможность показать его максимально близко к замыслу.

Более редкий случай, когда постановщик недоволен результатом и задним числом пытается улучшить свое творение. Первоначально только крупные и признанные художники могли позволить себе постфактум выставить на суд зрителя свои доработанные фильмы. Эти версии, как правило, выходили сначала в ограниченный кинопрокат. Стивен Спилберг через три года после премьеры «Близких контактов третьей степени» перевыпустил фильм с подзаголовком «Специальная версия». В середине картины сделан ряд сокращений, но главное, достроен знаменитый финал: зайдя в космический корабль пришельцев, земляне видят фигуру брата по разуму, явившегося к ним почти что в божественном сиянии. Именно в таком каноническом виде фильм был впервые показан и по российскому телевидению.

Выпуском обновленной версии Спилберг отметил и двадцатилетие своего некогда самого знаменитого и успешного фильма «Инопланетянин». Он добавил в картину эпизод с купанием в ванной, который в свое время не удалось адекватно снять, пользуясь аниматронной куклой пришельца. Дело решила компьютерная графика: в этой и некоторых других сценах «материальный» инопланетянин заменен полностью цифровым трехмерным изображением.

Спилберг внес не только «косметические» изменения, но и одно концептуальное. С помощью той же компьютерной графики было убрано оружие из рук представителей NASA, охотящихся за мальчиком и его внеземным другом. Теперь взрослые держат безобидные рации.

Заметный вклад в становление альтернативной киновселенной внес Джеймс Камерон, Расширенная версия его первого из подводных хитов «Бездна» также выходила в ограниченный кинопрокат. Имеется и удлиненная редакция «Чужих»: например, показано, как мирные земляне-колонисты впервые сталкиваются со зловредными ксеноморфами. А главный на сегодняшний день фантастический фильм маэстро «Терминатор 2: Судный день» разошелся и в театральном, и в режиссерском, и в «специальном расширенном издании». В наиболее полном варианте зритель может увидеть эпилог с постаревшей Сарой. Коннор спустя 30 лет после событий фильма. Впрочем, появление третьей и последующих частей «Терминатора» перечеркнуло эту версию грядущего. Ирония судьбы подтвердила тезис фильма: «Нет судьбы!»

Наиболее сильное ускорение росту новых ветвей кинореальности придали два других режиссера-«сменовеховца», чьи дебюты разбросаны во времени тоже почти на тридцать лет. Первый из них — Джордж Лукас. К юбилею своей трилогии «Звездные войны» он заново выпустил фильмы на экраны, отредактировав спецэффекты и добавив ряд новых сцен.

Лукас совершил переворот в киноиндустрии второй раз: его джедаи гордо сделали круг почета не в ограниченном, а в широком прокате. Их триумфальная атака на кинозалы планеты вызвала далеко идущие последствия. Во-первых, успех породил новую трилогию, хронологически предваряющую старую. А во-вторых, Лукас был вынужден повторно создавать еще одну режиссерскую версию.

На этот раз, чтобы связать события и персонажи двух эпох.

Второй импульс разветвлению дал Питер Джексон, Борьба с километрами материала, отснятого для трилогии «Властелин Колец», вылилась в то, что через год после мировой премьеры каждого фильма Джексон выпускал для домашнего видео расширенную версию. Причем новозеландец не разменивался на мелочи: окончательный вариант, например, «Возвращения короля» длиннее примерно на четверть.

Питер Джексон сделался одним из рекордсменов по количеству «авторских редакций». Кроме экранизации Толкина в его активе режиссерская версия комедийного хоррора «Страшилы», расширенный вариант артхаусной драмы «Небесные создания», и Extended Deluxe Edition блокбастера «Кинг Конг». В последнем нас ожидает еще больше динозавров, гигантских насекомых и других малоприятных обитателей острова Черепа.

Если Лукас показал коммерческий потенциал режиссерских версий, то Джексон задал моду. Теперь едва ли не каждый крупный фантастический фильм обзаводится расширенным сателлитом на DVD: «Чужой против хищника», «Троя», «Король Артур», «Дум», «Беовульф» и многие другие представлялись публике с добавлением ранее вырезанных сцен. Некоторые перемонтируются кардинально, как «Хроники Риддика» Дэвида Твохи. Появляются даже режиссерские версии артхаусных фильмов, вроде «Донни Дарко» Ричарда Келли. В расширенных изданиях презентовались и более ранние картины: «Бразилия» Гиллиама, «Звездные врата» Эммериха, «Невидимка» Верхувена… Кинокомпании смекнули, что выпуск подобных версий — отличный способ побудить зрителя заплатить дважды за один и тот же фильм.

Однако и сейчас далеко не все режиссеры предпочитают возвращаться по своим следам. В 2005 году Терри Гиллиам после длительного творческого перерыва с великим трудом завершил съемки киносказки «Братья Гримм». Его новая работа тем не менее не встретила восторга ни у критиков, ни у публики. Одна из причин: Гиллиам постоянно конфликтовал с продюсерами, и на выходе получился «неродной» компромиссный вариант. Режиссер, например, исключил самый эффектный и дорогой эпизод, когда герои сражаются с ожившим деревом, Все вырезанные сцены создатель прокомментировал в DVD-издании, объяснил, что и где должно было стоять, и призвал зрителя, если тот захочет, самостоятельно смонтировать личную версию фильма. Благо распространение программ видеомонтажа легко позволяет это сделать…

Для отечественного фантастического кино XXI век начался отнюдь не с «Ночного Дозора», а с выпуска обновленной версии «Через тернии к звездам» с добавлением некоторых сцен и цифровой обработкой спецэффектов. Но это все-таки исключение, а не правило. Подавляющее большинство немногочисленной российской кинофантастики — чисто продюсерские, а не режиссерские проекты. И здесь также случаются казусы. Самый знаменитый — прокат в двух частях изначально односерийного фантастического триллера «Параграф 78», В кассовом плане эксперимент продюсеров себя не оправдал, а вот сокращенной режиссерской версии Михаила Хлебородова мы пока не дождались.

Другая сторона российской практики — ориентация на телевидение. Фильмы зачастую снимаются заранее с прицелом и на кинотеатры, и на телепоказ в виде сериала, Иногда это делают даже разные постановщики, как в случае с «Волкодавом». Есть и тенденция «фильма в сериале», когда к самой кинокартине добавляется обрамление с отдельной историей. В 2006 году на экраны вышел кинокомикс «Главный калибр» об уничтожении группой советских разведчиков нацистской базы, где велись опыты над созданием препарата, многократно повышающего силы солдат вермахта. Впоследствии был выпущен телесериал, действие которого происходит уже в наши дни, но основанный на событиях фильма.

Иные картины вообще не имеют театрального варианта, и это вовсе не означает, что снимались они для видео. В середине 1990-х разгорелся известный скандал с невыходом фильма Юрия Кары «Мастер и Маргарита» из-за конфликта создателя с теми, кто финансировал проект. Конфликт возник именно по поводу окончательного монтажа. Прокат «компромиссной» редакции фильма, а затем выпуск альтернативной версии могли бы решить этот спор, но сложилось иначе. Осталась только трехчасовая рабочая версия, которую, впрочем, можно разыскать в Интернете…

Дети режиссера Шмидта

Немало фильмов, выпущенных под гордым грифом «Полная режиссерская версия», на деле не бывают ни полными, ни тем более режиссерскими. Ряд казусов связан с вариантами классики НФ — «Бегущего по лезвию» Ридли Скотта. В одном из последних коллекционных изданий таких вариантов насчитывается целых четыре.

Те, кто видел кинотеатральную версию образца 1982 года, наверняка заметили интересный ход: все действие происходит ночью, а в последних кадрах мы видим живописный дневной пейзаж под закадровый голос главного героя Рика Декарда. На самом деле эти кадры были сняты отнюдь не Скоттом, а Стэнли Кубриком, по настоянию продюсеров, недовольных результатами тест-просмотров, кадры позаимствовали из материалов, не вошедших в знаменитое «Сияние». Этот же финал сохранился во второй, международной версии фильма, куда были добавлены и несколько моментов насилия, вырезанных из американской.

А в начале 1990-х на видеокассеты попал рабочий монтаж фильма. И к десятилетнему юбилею картины продюсеры выпустили в ограниченный прокат «Бегущий по лезвию: режиссерская версия». Кубриковский финал исчез, зато появилась знаменитая сцена, где Декарду снится единорог, намекающая зрителю, что и сам герой может быть роботом-репликантом, на которых он охотится. Самое же интересное, что Ридли Скоп в создании этого «авторского» релиза практически не участвовал!

Режиссер взял реванш, представив публике «Бегущий по лезвию: финальная версия» уже к 25-летию фильма. Но и здесь случился парадокс: самый-самый последний вариант минимально отличался от псевдорежиссерского. Разве что Декард видел единорога не во сне, а в грезах наяву,, Впрочем, Скотт стал своеобразным чемпионом по расширенным версиям как своей фантастики («Чужой», «Легенда»), так и лент других жанров («Гладиатор», «Царство небесное», «Гангстер»).

«Дюна» Дэвида Линча трижды перемонтировалась для разных релизов, включая превращение в двухсерийный телефильм 1989 года. Линч отказался ставить свое имя в титрах. В результате был применен стандартный голливудский прием: в титрах значилось имя вымышленного постановщика Алана Смити. Этот фантом каждый раз приходит на выручку, если его реальный коллега отказывается от своего детища.

Дебютант Дэвид Финчер, закончив съемки своего первого фильма «Чужой», вообще отстранился от постпродукции в результате многочисленных разногласий с продюсерами. Потратив на монтаж год, те выпустили картину в прокат. В 2003 году вышло DVD-издание «Чужой: Квадрология» с расширенными версиями четырех фильмов. Была там и псевдорежиссерская версия третьей части. Авторы тем не менее старались приблизиться к рабочему варианту. За счет новых эпизодов зрителю должны стать понятнее отношения жителей космической тюрьмы. Чужой появляется в этой тюрьме, вылезая не из тела собаки, как в оригинале (отсылка к фильму «Нечто»), а из туши быка. К монтажу этой версии Финчер тоже не прикасался…

Творец удалой, цензуру — долой!

Часть так называемых режиссерских версий выходит под грифом Unrated, что условно можно перевести как «без цензуры». Стремление расширить аудиторию побуждает часто еще до показа фильма рейтинговой комиссии вырезать кадры с особо натуралистичным насилием, обнажением и сквернословием. Кстати, отечественный «Дневной Дозор» в международном релизе на DVD обозначен именно как Unrated.

Иногда по сравнению с прокатной версией рейтинг режиссерской просто повышается. Так, например, произошло с комиксом Марка Стивена Джонсона «Сорвиголова». Этот вариант идет на полчаса дольше театрального за счет добавленной короткой сюжетной линии и расширенных эпизодов поединков: оказывается, наиболее брутальные приемы ранее были вырезаны. Но чаще такие версии вообще не имеют рейтинговых запретов. Глядя на то, с каким аппетитом уплетают живую плоть зомби из «нецензурной» версии «Земли мертвых» Джорджа Ромеро, поневоле задумаешься — и зачем было кромсать размашистые удары ногами и броски противников об стену в «Сорвиголове»?

Однако не всегда диски под штампом Unrated Director's Cut скрывают только реквизит анатомического театра. Ведь этот штамп волшебным образом отменяет и священные нормы политической корректности, которая тоже любит пощелкать монтажными ножницами. В нецензурированной версии «Блэйд: Троица» содержится эпизод, когда первопредок всех вампиров Дракула вспоминает, как 2000 лет назад присутствовал во время распятия Спасителя, и цинично замечает, что тот искупил грехи всех людей, но только не его.

Роберт Родригес самолично перемонтировал свой кинокомикс «Город грехов» уже после его премьеры и обретения культового статуса в Recut Extended Unrated версию. Он превратил собственную картину,, в сериал, разделив на четыре эпизода. Даже заключительные титры идут четыре раза, а пролог «в стык» соединен с эпилогом. Зато в трех эпизодах режиссер вставил новые сцены: зритель познакомится с мамой убийцы Марвина, узнает о непростых отношениях Хартигана со своим общественным защитником и увидит гибель в неравном бою героя Марка Кларка Данкана. Только не найдет ничего более жесткого или провокационного по сравнению с театральным вариантом.

Дело об экзорцизме

Расширенные издания обычно всего на несколько минут длиннее оригинального фильма и почти не содержат каких-то принципиальных отличий. Так, в наиболее крупном вставленном эпизоде режиссерской версии «Хеллбоя» Гильермо Дель Торо мы обнаружим, что мистический камень, открывающий врата в преисподнюю, на самом деле… Тунгусский метеорит.

Однако история новейшего кинематографа знает и примеры кардинальной разницы между версиями. Хрестоматийный случай — исчезновение линии Саурона из прокатного «Возвращения короля» и ее восстановление в режиссерской версии. В кинотеатрах Саурон оставался живым и невредимым, а на дисках погибал бесславной смертью. Локальный вариант — вырезанная линия Игната из международной версии «Ночного Дозора».

Еще любопытнее случаи появления вариантов одного и того же фильма — не по-разному смонтированных, но совсем по-иному снятых. Один из них связан опять же с циклом о Чужих. Первоначально ни одна голливудская студия не хотела браться за проект «Чужого», считая его «слишком кровавым». Единственным, кто согласился, был известный продюсер малобюджетной фантастики Роджер Корман. Однако в итоге за постановку все же взялась студия «XX век — Фокс», при условии уменьшения сцен насилия. В свою очередь, Корман тоже, видимо, не захотел расставаться с идеей и спустя два года после выхода «Чужого» выпустил, как всегда, малобюджетный фильм «Галактика ужаса».

Фабула картины во многих чертах напоминает ленту Ридли Скотта: снова экипаж звездолета сталкивается с космическим ужасом, правда, на этот раз с материализацией собственных кошмаров. Над спецэффектами к фильму работал молодой Джеймс Камерон, и его достижения так впечатлили продюсеров, что дали толчок дальнейшей карьере, в которой отдельной вехой стали «Чужие». А Корман в 1981 году спродюсировал уже типичный клон «Чужого» под названием «Запретный мир» — о мутанте, развивающемся в человеческом теле в антураже инопланетной лаборатории.

Поучительная история связана с другой жанровой классикой — «Экзорцист» (более популярен неточный перевод «Изгоняющий дьявола»). Оригинал Уильяма Фридкина, вышедший в 1973 году, удостоился звания самого страшного фильма всех времен и народов. Спустя 27 лет его снова выпустили на экраны в отреставрированной версии, «подредактировав» спецэффекты и вставив несколько сцен.

Фильм собрал внушительную сумму и тем самым поставил вопрос о «продолжении банкета». Поскольку существовало уже два сиквела, в том числе снятый лично автором оригинального романа Уильямом Питером Блэтти, то продюсеры постановили рассказать предысторию событий. Режиссер пригласил Пола Шредера, который решил фильм как психологическую драму с налетом мистики.

Однако отснятый и смонтированный материал продюсеров не удовлетворил. Шредер постарался максимально приблизиться к оригиналу и затронуть вопросы испытания и обретения веры, Но продюсеры ожидали увидеть современный развлекательный фильм ужасов с большим количеством действия и натуралистичными сценами, в то время как шредеровская лента содержала даже меньше пугающих моментов, чем «Экзорцист» тридцатилетней давности. Вместо них были тяжелые эпизоды вроде расстрела фашистами жителей гетто.

Для досъемок выделили новый бюджет. Заняться изгнанием беса самовыражения позвали известного режиссера экшен-фильмов Рении Харлина. Тот взялся за дело с присущим ему размахом и насытил картину схватками и устрашающими подробностями. В итоге в ленту «Изгоняющий дьявола: Начало» не вошло практически ни одного кадра, отснятого Шредером. Некоторые актеры, занятые в других проектах, также не смогли принять участие в съемках, и их заменили, хотя главную роль отца Меррина по-прежнему исполнял Стеллан Скарсгард.

На этом, однако, дело не закончилось. Фильм Харлина вышел в мировой прокат и потерпел фиаско. Спустя некоторое время продюсеры решились показать версию Шредера на тест-просмотрах и удивились положительной реакции. Так в ограниченном прокате появилась и эта картина — под названием «Доминион: приквел «Экзорциста». Случился уникальный прецедент: два приквела одного фильма, снятые в одних локациях, с близкой сюжетной канвой. Даже Скарсгард играет разные образы одного персонажа. Отец Меррин у Шредера более погруженный в себя и рассудительный, а у Харлина — более резкий и импульсивный. Иначе выглядит, разумеется, и финальная сцена экзорцизма. Шредер выстроил ее как духовный поединок, а у Харлина все решено по канонам фантастического боевика, только вместо «типичного» пришельца — демон.

Ни жив ни мертв

«Неправильно, неправильно кончается кино!» — таков был рефрен старой песни о мальчишке, который смотрит «Чапаева». И если историческая лента не может позволить себе альтернативный финал, то фантастическая — вполне.

Широко применяется практика, когда фильм снимается с несколькими вариантами концовки. Ведь киносценарий, в отличие от книги и даже пьесы, не есть нечто монолитное, особенно в Голливуде. Нередко такие финалы выходят на DVD в качестве бонусов. Версии могут диаметрально расходиться с оригиналом. Например, альтернативный финал «Ночного Дозора» делает весьма проблематичным то развитие событий, которое случилось в «Дневном».

Но куда любопытнее случаи, когда другой финал смонтирован в самостоятельную версию фильма.

Бывает, что конец фильма кажется публике на тестовых просмотрах слишком грустным. Или он исключает возможность продолжения, на которую рассчитывали продюсеры. В конце первого фильма о Ричарде Б.Риддике «Черная дыра» этот антигерой должен был погибнуть. Однако студия решила, что Риддик может появиться и в сиквеле. Ему сохранили жизнь… ценой гибели главной героини. Правда, в режиссерской версии «Черной дыры», которая всего на три минуты длиннее театральной, этот финал не отображен.

Герой фантастического триллера «Эффект бабочки» после многих попыток изменить свое прошлое все-таки добивался относительно благополучного настоящего. Этому тоже была своя цена: в последнем варианте реальности он не встречался со своей прежней возлюбленной. В авторской версии режиссеры Эрик Бресс и Дж. Макки Грубер поступили радикальнее, Герой приходил к выводу, что вообще не должен был появиться на свет, и во время очередного скачка во времени кончал с собой… в материнской утробе.

Двумя вариантами конца, «хорошим» и «плохим», отличаются версии психопатологического фильма Джона Полсона «Игра в прятки» о поединке девочки с ее «воображаемым другом». В первом девочка всего лишь проявляет в эпилоге легкие симптомы, что борьба не прошла для нее даром. Во втором она помещена в психиатрическую больницу. «Зеркальный» альтернативный финал имеет и экранизация рассказа Стивена Кинга «1408». Если в театральном варианте писатель Майкл Энслин выбирался из зловещего номера отеля, но в концовке можно было усмотреть намек, что это иллюзия, то в режиссерской версии все наоборот. Энслин погибает в номере, но эпилог намекает, что все закончилось не так уж плачевно… В самом рассказе, как известно, герой выживал вполне однозначно.

А вот в последней экранизации романа Ричарда Мейтсона «Я — легенда» букву первоисточника соблюли и главного героя «убили». Автор этих строк в рецензии{12} даже сделал вывод, что создатели фильма не рискнули нарисовать социум иного плана, чем тот, в котором живет их сегодняшний зритель. Настало время взять свои слова обратно. У фильма существует альтернативная версия, в финале которой выясняется, что у вампиров есть свое общество и вполне человеческие чувства. Иная концовка переворачивает смысл действий Роберта Невилла с ног на голову: весь фильм он не воевал с кровососами, а убивал братьев по разуму, но в итоге все же нашел в себе силы понять врагов и, оставшись в живых, просто уйти. Однако эта трактовка, близкая к роману уже не буквой, а духом, лишила бы смысла название «Я — легенда». Очевидно, именно «неправота» героя заставила продюсеров отказаться от хеппи-энда и выпустить в прокат версию, исключившую потенциальный сиквел.

Этот последний пример дает нам возможность заявить: еще одно предсказание фантастов сбылось. Интерактивные фильмы, где зритель нажатием кнопки вмешивается в сюжет, уже существуют. Да, технически это пока примитивно — нужно вставить в проигрыватель другой диск. Да, мы пока можем выбрать не из десятка вариантов развития действия, а всего лишь из двух-трех. Но это, похоже, дело времени. И если, скажем, проследить эволюцию «альтернативных» переводов Гоблина и его подражателей, то можно заметить, что от переозвучки дело быстро дошло до «вторжения» в видеоряд. В будущем не исключено появление «фильмов-конструкторов», когда зритель «соберет» свою кинокартину из эпизодов-комплектующих. И сможет с гордостью назвать ее собственной режиссерской версией.

Аркадий ШУШПАНОВ

ПРОЗА

Кир БУЛЫЧЁВ

Пленники долга

1.

Одиночество не пугало Павлыша. Одиночество редко пугает, если оно добровольное, если знаешь, когда и как оно кончится. Кораблик Павлыша был тесен. Планетарный катер должен садиться на планеты, и потому большая его часть отведена под топливо для посадочных двигателей, а почти все остальное пространство занято измерительной и контрольной аппаратурой. Так что каютки и пульт управления невелики. Кораблик звался «Оводом». Сначала Павлыш решил, что виной тому литературные реминисценции, но на пятый день полез от нечего делать в регистр и обнаружил, что в Дальнем флоте кто-то окрестил именами кусачих насекомых всю серию обтекаемых и остроносых планетарных катеров. К «Пушкину» был приписан «Комар», к «Надежде» — «Москит» и так далее.

После преувеличенной грандиозности «Титана», который мог позволить себе быть грандиозным, потому что ни разу за свою жизнь не спускался ни на одну планету, а гордо парил в открытом космосе, оставляя черную работу на долю челноков и катеров, после его громадных шаров, замысловато соединенных жилами переходов, «Овод» показался Павлышу уютным, словно избушка, огонек которой поманил путника в дремучем лесу.

Видно, те, кому до Павлыша приходилось проводить здесь недели, также относились к «Оводу», как к избушке. И оставили будущему путнику нужные вещи. Павлыш обнаружил в миниатюрной душевой замечательный яблочный шампунь, в ящике стола — потрепанную колоду пасьянсных карт, а в камбузе — дюжину банок пива.

Утром, позавтракав, Павлыш брал диктофон, включал экран, гонял микрофильмы, наговаривал статью, которую уже второй год собирался написать. Он много читал, несколько раз выбирался наружу — просто так, погулять. Можно было убедить себя, что сидишь у порога избушки и любуешься звездами.

Двенадцать дней пути. Две недели на Хроносе. Еще двенадцать дней пути до рандеву с «Титаном». Такой выдался Павлышу отпуск, который официально называется инспекционной поездкой.

Павлыш ощутил беду за два дня по посадки на Хронос. Вообще-то следовало осознать это раньше, но Павлыш, не будучи профессиональным навигатором, слишком доверялся автоматике. «Овод», умный кораблик, должен был доставить его на Хронос без подсказок со стороны несовершенного человеческого мозга.

Планета должна была появиться не только на экране радара, но и в иллюминаторе прямого видения. Планеты не было.

Когда Павлыш убедился в этом, он спросил компьютер корабля: что произошло? Может, неверен курс?

Компьютер сообщил, что курс совершенно верен и что планета требуемой массы, находящаяся на требуемом расстоянии, теоретически существует, однако реально ее нет.

Если бы Павлыш мог допустить, что у компьютеров бывает чувство юмора, он бы засмеялся.

К сожалению, он не мог запросить инструкций с «Титана». Тот шел с околосветовой скоростью, и сигнал достигнет его не скоро.

Милое ощущение безмятежности мгновенно покинуло Павлыша. Одиночество, что обрушилось на него в тот момент, когда пропала планета, было одиночеством особого рода. Оно понятно альпинистам и космонавтам. Ты вдруг превращаешься в беспомощную песчинку, окруженную равнодушным безмолвием, масштабы которого настолько превышают способности человеческих ощущений, что бороться с ним невозможно. А покориться страшно, потому что потеряешь эту песчинку — себя.

Павлыш заподозрил компьютер в логической уловке. С планетой, к которой он подлетал, случилось нечто, выходящее за пределы понимания компьютера. Либо за пределы понимания человека. И тогда, дабы довести свою растерянность до человека, компьютер постарался выразить ее в языковых категориях. И, разумеется, не смог.

Положение усугублялось тем, что Хронос — бродячая планета. Миллионы лет назад в результате неизвестного катаклизма она потеряла свою звезду и стала системой «в себе». Она двигалась в витке Галактики по тем же путям, что и ближайшие к ней звезды. Именно поэтому Хронос был избран для экспериментов Варнавского.

Берем пустую, безжизненную или почти безжизненную планету, события на которой никак не могут отразиться на судьбе других планет, и забрасываем туда группу Варнавского с ее оборудованием. В крайнем случае, планетой можно пожертвовать — возможные результаты окупят подобную потерю…

В ходе подготовки к эксперименту планета лишилась стандартного цифрового кода и получила название Хронос. И это было понятно, потому что Варнавский занимался временем.

Путешествия во времени всегда были излюбленной темой фантастов и утопистов. Темой, выдержавшей испытания научным прогрессом. Фантастика постепенно отступала, теряя позиции и покорно отводя свои легионы. Когда-то давно оказалось, что из пушки на Луну летать не следует, потому что есть другие реальные способы добраться до Луны. Затем Венера потеряла очарование утренней зари, а марсианские каналы и извечная мудрость древних марсиан испарились с первыми же марсианскими станциями. И так шаг за шагом… Везде фантасты отступали, кроме темы времен. И чем упорнее ученые доказывали невозможность хроноэффектов, тем упорнее фантасты описывали машину времени, как будто надеялись изобрести ее сами. Какое бесчисленное множество парадоксов рождали эти сюжеты! Какие философские глубины открывались перед смелыми путешественниками! И даже окончательный вердикт науки, доказавший, что просто теоретическое допущение перемещения во времени вызовет катаклизм в масштабе всей планеты, ничему писателей не научил. Чем невозможнее была задача, тем сладостнее она становилась для литературы. В конце концов, все было логично (логика эта была невыгодна фантастам и потому отбрасывалась): вы не можете изменить объективный ход времени для какой-то части системы (несмотря на то, что время — физическая величина, тесно связанная со всеми иными реалиями), не сдвинув во времени всю систему. Не может один человек отправиться в прошлое, не отправив туда всю Землю, а также и всю Солнечную систему, представляющую собой именно физическую систему — единство гравитационного характера.

Но ударив с размаху по писателям и мечтателям, ученые оставили открытой любопытную сторону проблемы: а если мы отыщем тело, не связанное гравитационно с прочими галактическими телами либо связанное настолько слабо, что для удобства эксперимента мы можем этими связями пренебречь. Что тогда? Вопрос был, скорее, абстрактным, чем практическим, но весьма любопытным.

Группа Варнавского теоретически обосновала модель перемещения во времени для изолированного тела. Варнавский повторил и во многом развил теории, существовавшие и раньше, но модель стали называть парадоксом Варнавского. Случилось то, что было в свое время с паровозом. Его изобретали множество раз, но так как нужды особой в нем не было, то образцы самоходных колясок увенчивали собой свалки, а их изобретатели — списки великих неудачников. Зато когда паровоз понадобился, лавры достались Стефенсону.

Варнавский также получил свою долю почестей. Скорее, авансом. Но возможности галактического человечества уже были таковы, что оно могло отыскать нужное для экспериментов изолированное тело — планету, получившую название Хронос, доставить туда группу Варнавского, а также отправить приборы и устройства, с помощью которых Варнавский (в случае, если был прав) мог доказать свой парадокс. Варнавский попросту вовремя родился.

Теперь же доктор Павлыш, должный проверить санитарное состояние станции на Хроносе и выяснить, как себя чувствуют сотрудники Варнавского, обнаружил, что Хроноса нет.

У Павлыша было достаточно времени, чтобы порассуждать. И он принялся за дело. И довольно скоро пришел к простому выводу: отсутствие планеты, вернее всего, означает успех Варнавского. Если она существует потенциально, но ее не видно, то, весьма возможно, она сдвинулась во времени… И тут Павлыш прервал ход своих рассуждений. Ведь в каком угодно времени — вчера, сегодня, завтра — планета как таковая все равно реально существует. Разумеется, можно допустить, что несколько миллионов лет назад ее не существовало в том виде, в каком она есть. Но насколько Павлыш был знаком с теорией Варнавского, возможности перемещения во времени исчислялись часами, может быть, днями. Перемещение такой массы, как масса планеты, всего на один год вызвало бы катастрофу во Вселенной. Но, к счастью, было невозможно даже теоретически.

Поэтому, пока суд да дело, Павлыш решил не менять курс. В худшем случае, если Варнавский со своей планетой не объявится, можно будет не спеша направиться к точке рандеву с «Титаном» и там подождать, пока корабль его подберет.

И в этот момент планета появилась яркой точкой на экране радара, а с опозданием на восемь секунд и в иллюминаторе. Павлыш дал максимальное увеличение и успел разглядеть изъеденное кратерами, схожее с земной Луной тело планеты в инфракрасной зоне спектра. Не совсем погасшее нутро планеты согревало ее оболочку. В абсолютных цифрах разогрев был невелик — до восемнадцати градусов по шкале Кельвина, но этого достаточно, чтобы ее можно было увидеть на экранах.

Над пультом заплясали огоньки, сообщая Павлышу, что его «Овод» решил начать торможение, достаточно плавное, чтобы можно было не встегиваться в кресло, но вернувшее Павлыша в мир тяжести, направление которой, правда, было не очень удобным. В этом недостаток катера, который не может развернуть жилые отсеки так, чтобы пол оставался полом.

Павлыш включил канал связи с базой на Хроносе, но услышал лишь сухие разряды и занудный вой. Его передатчик работал нормально, сигнал к Хроносу шел непрерывно, и, даже если они там не любили заглядывать в радиорубку, запись сигналов «Овода» должна была дойти до слуха робинзонов. Павлышу так и не удалось добиться связи со станцией, и постепенное накопление странностей начало раздражать Павлыша. Он стал уставать от тайн и загадок. Когда едешь в инспекторскую поездку, чем меньше странностей, тем лучше для дела.

К тому же приборы зарегистрировали непонятное мерцание планеты, словно ей не терпелось вновь исчезнуть с экранов, чего Павлыш совсем не хотел. Оставалась теоретическая возможность, а может, и невозможность, что, преуспев в своих экспериментах, Варнавский решил пойти дальше — и планета, а может, и само время, вышли из-под контроля. А что случается с планетами, на которых выходит из-под контроля время, Павлыш не знал.

Воображению Павлыша уже стали представляться нерадостные картины, навеянные литературой: возвращаться в мир динозавров не хотелось, перелететь на миллион лет в будущее также не привлекало. Кстати, в ходе этих прыжков люди вполне могли умирать от старости. Вообразите (а Павлыш это вообразил), что в считанные минуты он превращается в немощного старца и рассыпается в прах.

И вот тогда приборы «Овода» довели до сведения Павлыша, что планета не хочет их принимать.

В те минуты Павлыш как раз изучал экран, тщетно стараясь разглядеть в кратере точку станции. По каким-то своим причинам преобразователи «Овода» развернули планету во весь экран, раскрасив ее в различные оттенки фиолетового цвета. Зрелище было не слишком приятным.

Если верить показаниям приборов, то «Овод», который, гася скорость, приближался к Хроносу, на самом деле к Хроносу не приближался, а оставлял его справа по борту на значительном расстоянии. У Павлыша был большой соблазн скорректировать курс, но благоразумие удержало его от того, чтобы перейти на ручное управление. Вернее всего, кораблик лучше знает, куда и как лететь, и причина недоразумения не в «Оводе», а в чертовой планете.

В последующие часы планета с экранов не исчезала, однако приборы «Овода» упорно показывали изменения в ее массе, причем изменения многократные, которые не сопровождались, как ни парадоксально, изменением гравитационного поля Хроноса.

Три попытки снизиться закончились одинаково. Планета постепенно вырастала на экране, приближаясь и ничем не показывая, что готовит Павлышу подвох. Затем (на это, правда, уходили часы напряженного ожидания) диск начинал смещаться к краям экранов, а приборы «Овода» продолжали сообщать, что сближение происходит нормально. На расстоянии примерно сорока тысяч километров от поверхности планеты, на границе крайне разреженной, уловимой лишь приборами атмосферы Хроноса, планета окончательно пропадала с передних экранов, и обнаружить ее можно было лишь на боковых. То есть получалось, что, подлетая к ней, «Овод» неизбежно промахивался. Именно на этом расстоянии от планеты компьютер «Овода» доводил до сведения Павлыша, что планеты по курсу нет. Это Павлыш знал и без компьютера.

После третьей безуспешной попытки прорваться к планете, установив, что предел приближения — сорок тысяч километров, Павлыш впервые вмешался в действия компьютера и перевел корабль на круговую орбиту. Павлыш надеялся обмануть планету и войти в ее атмосферу по касательной. Что ему также не удалось.

Тогда он пошел еще на одну уловку. Пройдя примерно половину орбиты на том пределе, до которого планета допускала корабль, он взял управление на себя и резко повел корабль вниз. Если можно проводить поверхностные, а потому сомнительные аналогии, «Овод» вел себя, как прыгун в воду. В первые мгновения, когда ты врезаешься в нее, она будто и не оказывает сопротивления, но чем дальше, тем упрямее вода тормозит движение, и вдруг ты замечаешь — а момент этот условен, — что ты уже не идешь вглубь, а несешься все быстрее к поверхности.

Через двадцать минут после начала маневра Павлыш понял, что «Овод» удаляется от Хроноса, хотя силу, оттолкнувшую корабль от планеты, приборы не регистрировали — они обратили внимание лишь на ее следствие. Павлыш даже не смог установить, насколько ему удалось приблизиться к планете. Если верить компьютеру, то корабль не сходил с орбиты.

Еще один оборот вокруг Хроноса не привел ни к какому решению. Планета не желала пропустить Павлыша, связи с лабораторией Варнавского по-прежнему не было. Оставалось лишь сделать вид, что ты и не желал сюда спускаться, и возвращаться к «Титану». Но Павлыш решил не отступать.

В общем, его гипотеза по поводу этой загадки сводилась к следующему: Варнавскому удалось добиться практических результатов. Планета в данный момент подвержена хронофлуктуациям. В таком случае, она — как физическая система — отрезана от остальной Галактики временным барьером. Существуя для глаз Павлыша, она будет существовать и завтра, и послезавтра, но на самом деле она существует в другом временном отрезке. И то, что видит Павлыш, может быть планетой сегодняшней, а может быть и вчерашней. Или завтрашней. Следовательно, отказ приборов понять, с чем они столкнулись, объясняется просто: все они привыкли иметь дело с величинами, не учитывавшими время как изменяемую произвольно функцию.

И что из этого следует? Из этого следует только одно: Павлыш не потерял шансов увидеть Варнавского в случае, если его эксперимент проходит успешно. И как только планета вернется в точку времени, в которой находится «Овод», она станет доступной.

Об ином исходе эксперимента думать не хотелось. Предел же ушедшей в иное время системы — верхняя граница атмосферы планеты. И пусть на такой высоте атмосфера состоит из долек разбросанных атомов, практически и не существует — все это часть системы. В любом случае Павлыш решил не прекращать попыток в надежде на то, что эксперимент Варнавского займет не очень много времени.

В распоряжении Павлыша оставалось еще несколько дней. В конце концов, его попытки должны представлять интерес для Варнавского. Он и есть тот нужный в любом эксперименте наблюдатель, который может фиксировать последствия опыта с точки, для остальных экспериментаторов недоступной.

Следующие три дня — наиболее драматические для тех, кто был внизу, на планете, о чем Павлыш тогда не подозревал, — он провел на орбите вокруг Хроноса, занимаясь съемками планеты, измерениями, которые он мог сделать с высоты в сорок тысяч километров, и в периодических попытках войти в атмосферу Хроноса.

Каждый раз повторялся эффект ныряльщика, и Павлыш уже привык к нему и заставил привыкнуть компьютер, который, будучи в определенных отношениях куда умнее, логичнее и образованнее доктора Павлыша, внес свою лепту в эти попытки, варьируя угол снижения, скорость и ускорение.

Можно сказать, что Павлыш в своем планомерном упрямстве себя перехитрил и убаюкал. Он нырял, словно выполняя занудную, обязательную работу, которая будет продолжаться еще несколько дней. Если он спал, то прыжки в воду совершал за него компьютер, и Павлыш даже во сне отмечал их, а проснувшись, знал, сколько раз «Овод» пытался прорваться к Варнавскому.

Но когда пятьдесят первая попытка удалась, Павлыш оказался к этому не готов.

Он просто ничего не успел понять. Начало попытки он заметил, потому что в этот момент раздумывал: хочется ему супа из шампиньонов или этот суп ему бесконечно надоел. Решив, что суп надоел, но не бесконечно, Павлыш нажал кнопку…

Он ощутил начало ускорения и даже услышал сигнал на пульте, которым «Овод» предупреждал своего хозяина, что начинает снижение. Но так как Павлыш знал, что в его распоряжении еще минуты две, чтобы загерметизировать все в камбузе, то и не торопился.

И тут ускорение начало нарастать куда быстрее, чем обычно.

Павлыша отбросило на стену, и в последующие две или три минуты все его мысли были заняты лишь одним: как доползти до акселера-ционного кресла и притом не сломать шею.

До кресла он не дополз и потерял сознание от перегрузок, к которым не был готов, за несколько секунд до того, как «Оводу» удалось с ними справиться. И когда потом старался вспомнить, что же было в те минуты, пока он лежал, скорчившись, в углу штурманской, ему казалось, что со все нарастающей частотой «Овод» ныряет в атмосферу Хроноса и вылетает обратно… Что, впрочем, было недалеко от истины, так как вторжение «Овода» в мир временного сумасшествия проходило не последовательным движением, а отдельными толчками, и кораблик Павлыша старался и прорваться, по ступенькам, по километрам, проваливаясь, как самолет в воздушные ямы, и в то же время удержаться, не разогнаться до смертельной скорости и не врезаться в планету. Если бы у обитателей планеты была возможность увидеть «Овод» в эти минуты, им показалось бы, что кораблик, подобно былинке в бешеном горном потоке, выполняет замысловатый танец.

Но люди на планете ничего не видели. Потому что их в то время не существовало — они рвались сквозь время вместе с планетой и ее атмосферой, но не вперед, а назад. Ибо движение вперед вряд ли возможно: вперед — это значит туда, в мир, которого еще не было.

2.

— Ваш прорыв к нам, — сказал Варнавский за чаем, — парадокс, который потребует серьезного изучения. В принципе, он подтверждает спиральность времени. В какое-то мгновение нашего движения назад по хронооси, а вернее, хроноспирали, физические характеристики внешнего мира и нашей системы совпали настолько, что образовался канал, по которому вы снизились.

Людмила Варнавская еле дождалась, пока ее брат закончит фразу.

— Вот именно, — сказала она. — Значит, в этот момент можно и покинуть систему.

— Это не решает наших проблем. — Заместитель Варнавского, полный, мягкий, добрый Штромбергер, отложил в сторону листочек, на котором только что быстро писал. Вся станция была завалена его листочками, исписанными так мелко и непонятно, что строчки казались орнаментом, который рука выводит в задумчивости.

— Карл, — сказала Людмила. — Мы обязаны попробовать. У нас появился шанс.

— Теория этого не допускает, — сказал Штромбергер виновато. — Можно построить модель вторжения инородного тела, но избавиться от него таким способом мы не сможем. Там, снаружи, время уже ушло.

— Но мы попробуем? Правда попробуем? — в голосе Людмилы была нервная настойчивость. — Ведь никто не верил, что к нам можно проникнуть. Даже не думали об этом.

Людмила Павлышу не понравилась. В первую очередь, как врачу. Она производила впечатление человека, не спавшего несколько суток и находящегося на грани нервного срыва. Правда, и в этом состоянии она была хороша — отчаянной красотой истерики: ты видишь горящие синие глаза, а все лицо, кроме заостренного, четкого носа, куда-то исчезло, чтобы не мешать глазам сверкать в лихорадке.

Остальные выглядели очень уставшими. Настолько, что перестали прибирать станцию. Как будто она была обиталищем беспечных холостяков. Немытая посуда на столе, клочки бумаги на полу… Павлышу казалось, что на станции пыльно, хотя пыли неоткуда взяться.

Варнавский был похож на сестру. Его главной чертой, как ее сформулировал для себя Павлыш, была пропорциональность. Анатомический идеал, натурщик, о котором мечтают художественные училища. И он знал о своей атлетичности, подчеркивал ее одеждой. Он был в шортах и обтягивающей мышцы фуфайке, темные волосы до плеч и такие же синие, как у сестры, глаза. Но если у той они горели, сжигая все вокруг, в глазах Варнавского была настороженность, ожидание; порой Павлышу казалось: он не слушает, что говорят вокруг, а смотрит внутрь себя, будто ждет сигнала оттуда.

— Я, разумеется, буду считать, — сказал Штромбергер и начал шарить по карманам мешковатого комбинезона. Вытащил один блокнотик, поглядел на него, сунул обратно, нашел еще один, поменьше, этот его устроил. Штромбергер оторвал листочек, наклонил голову и стал быстро покрывать его миниатюрными значками.

Четвертая обитательница базы, Светлана Цава, принесла поднос с гренками, тихо села у края стола. Она тоже устала, подумал Павлыш. Иначе, чем остальные, но устала. Движения ее были четкими, маленькие крепкие руки с коротко остриженными, ухоженными ногтями бессильно легли на стол. Она закрыла глаза на несколько секунд, а когда открыла их, то заметила взгляд Павлыша и робко улыбнулась, словно тот поймал ее врасплох, увидел то, чего она не хотела показывать.

— Значит, вы должны нас инспектировать, — сказал Варнавский. — Что ж, вам все карты в руки. И боюсь, занятие вам найдется.

— Павел, — сказала Варнавская. — Мы не можем тратить ни минуты на экивоки. Павлыш медик, его опыт нам поможет.

— Может, отложим разговор на завтра? — спросил Штромбергер. — Павлыш устал, ему надо поспать.

— Я не устал, — сказал Павлыш.

— С каждым разом у нас все меньше времени! — сказала Варнавская. — На этот раз четыре дня. Может, три с половиной! Я вообще не понимаю, как можно гонять чаи… — она резко отодвинула недопитую чашку, чай плеснул на стол.

— Надо поспать, — сказал Штромбергер. — Все равно надо поспать. Поглядите, какую чепуху я пишу, — он подвинул Павлышу листок, на котором Павлыш ничего не мог разобрать, но вежливо кивнул.

— Вот так, — сказал Варнавский, — после чая всем спать. И тебе, Людмила, в первую очередь. Ты напичкана лекарствами.

— Не говори глупостей.

— Это приказ.

— Сомневаюсь, что ты можешь приказывать! — Вдруг Людмила захохотала. — Ты не можешь! Уже не можешь! — причитала она, и ее пальцы стали суетливо отбивать дробь по скатерти. — Не можешь! — она ударила по столу кулаком, чашки подскочили.

Цава наклонилась к ней.

— Люда, — сказала она, — Людочка, возьми себя в руки. Всем трудно… надо поспать…

— Простите, — сказал Варнавский. — Она не виновата. Это я во всем виноват.

— Никто не виноват, Павел, — сказал Штромбергер. — Ну как можно кого-то винить! Все стараются.

— Надо ли? — Варнавский поднялся и первым вышел из комнаты.

— Я отведу Люду? — Светлана Цава обернулась к Штромбергеру.

— Конечно, конечно…

И Павлыш остался вдвоем с толстым математиком.

— Я не хочу! — донесся из коридора голос Людмилы. В ответ невнятно загудел низкий голос Варнавского.

— Вот видите, — сказал Штромбергер. — Так неудачно вы прилетели.

Надо бы продолжить разговор, но глаза слипались. После всех пертурбаций со спуском он потратил еще часа четыре, пока снова поднял «Овод» и отыскал базу — при посадке кораблик промахнулся на полторы тысячи километров.

— Вы отдыхайте, я покажу вашу каюту. Она не очень уютная, там никто не жил, но Светлана принесла вам белье, так что отдыхайте, — сказал Штромбергер.

Каютка оказалась и в самом деле неуютной. В ней раньше хранили какое-то экспедиционное добро. Ящики отодвинули в сторону, накрыли одеялом. Осталось только место для койки.

Но Павлыш и не рассматривал каюту. Он разложил простыни, затем вышел в коридор, к туалету. Пока мылся (вода текла тонкой струйкой — на станции воду экономили, ведь ее приходилось регенерировать), казалось, что вокруг царит тишина. Но потом, выключив воду, Павлыш услышал доносящиеся сквозь стены голоса. Никто на станции не спал. Все говорят… говорят… говорят…

Потом Павлыш вернулся к себе и с наслаждением вытянулся на узкой койке. И заснул.

3.

Проснулся он в середине интересного сна, потому что его звали. Сначала ему показалось, что зовут там, во сне, и он уже поспешил к голосу, но голос настойчиво тащил его из сна, и, просыпаясь и еще цепляясь за сон, Павлыш уже понимал, что он на станции, что его зовут.

— Кто здесь? — спросил он, открывая глаза. Было темно.

— Это я, Людмила, — послышалось в ответ. — Тихо, все спят.

— Да? — Павлыш сразу сел на постели, натягивая одеяло на плечи. В тишине было слышно, как Людмила водит руками по стене, приближаясь.

— Я сяду на край, — сказала она. Койка скрипнула. — Вы лежите, лежите. Я ненадолго. Мне надо сказать несколько слов.

— Сколько времени?

— Третий час, вы уже четыре часа поспали. Я раньше не стала вас будить. Но вы поспали четыре часа.

Голос срывался, был быстрым, нервным. Павлышу показалось, что он видит, как в темноте лихорадочно горят глаза Людмилы. Голос Людмилы отражался от близких стенок каюты. Павлышу стало душно от горячих толчков этого голоса, он хотел зажечь свет, но не помнил, где выключатель.

— Зажгите свет, — попросил он.

— Не надо. Брат увидит. Он не спит. Он все будет преуменьшать. У вас создастся ложное представление, а каждая минута на счету.

— Что же случилось? — Павлыш понял, что тоже говорит шепотом.

— Павел скоро умрет, вы понимаете, он болен, только не показывает вам. И болен безнадежно.

— Почему вы так решили?

— Не надо. Только не надо успокаивать. Я лучше знаю. Это случилось не здесь, а когда мы искали площадку. В прошлом году.

— Вирус Власса?

Павлыш не хотел произносить этих слов. Редкость болезни не уменьшала ее известности. Большинство вирусов и микробов космоса безвредны для людей — уж очень различен метаболизм существ, населяющих другие планеты. Но были и исключения. Вирус Власса — самый коварный и опасный из них. Онтогенез его не был до конца ясен. Почему он попал на безжизненные миры, разбросанные по всей Галактике, какова его первоначальная среда обитания, почему он так редок и в то же время вездесущ? В литературе было описано сорок с небольшим случаев поражения. Описал симптомы и ход заболевания доктор Власе. На базе, где он работал, была лаборатория. Так что у доктора Власса до того дня, когда он умер, была возможность заниматься исследованием вируса. Ему удалось выделить его и даже определить инкубационный период. Правда, впоследствии его пришлось уточнить. Доктор Власе умер через восемь месяцев и шесть дней после заражения (заболел он за шесть дней до смерти), в других случаях инкубационный период затягивался до года. А на станции Проект-4 два гидролога умерли через четыре месяца после заражения. Видно, вирусу, чтобы начать разрушительную деятельность, требовалось приспособиться к приютившему его организму. Затем он брался за дело. Пока что противодействия ему не нашли. И причиной тому не только его удивительная стойкость и изворотливость, но и тот факт, что в Солнечной системе он еще не встречался и активный период его деятельности начинался всего за неделю до гибели человека. Раньше угадать, что человек уже болен, заражен, обречен, было практически невозможно. Когда же маленькие синие пятна, словно брызги чернил, появлялись на шее и в нижней части живота жертвы, больному оставались считанные дни. Даже довезти его до Земли или планеты, где есть большой госпиталь, не удавалось. Павлыш знал, что с будущего года все улетающие в дальний космос будут проходить тест на вирус Власса. Но это нелегко сделать — ведь тысячи и тысячи специалистов годами не бывают на Земле…

— Вирус Власса, — прошептала Людмила. — Вы заметили брызги?

— Я ничего не заметил, — сказал Павлыш. — Предположил. Методом исключения.

— Он умрет, — сказала Людмила. — Вы должны помочь. — Как?

— Вы врач! Вы не имеете права спать. Я все время в лаборатории. Мы должны найти противоядие. У нас еще три или четыре дня.

— Когда появились брызги?

— Появляются каждый раз, — сказала Людмила, — и каждый раз все быстрее.

— Не понял.

— Одевайтесь, только тихо. Я вас жду в коридоре.

4.

Лаборатория на базе оказалась маленькой, чуть больше каюты. Да и приборы там были только самые необходимые, что положены в комплекте. В стандартном контейнере, который включает сам купол станции, — хозяйственное барахло, регенерационные установки… При виде лаборатории Павлыш понял, что ничего путного они здесь не добьются. Большие институты на Земле и на Кроне пытались расколоть тайну вируса Власса, сотни ученых охотились за вирусом во всех концах Галактики, а Павлыш глядел на несколько мензурок, маленький микроскоп, чайные стаканы и массу хозяйственных сосудов и банок, словно кто-то перетащил сюда все, что можно, из камбуза и столовой.

— Бедность, да? — агрессивно спросила Варнавская. — Руки опускаются? Я не могу вам предложить института. И, в конце концов, это все не важно: у меня живая культура вируса, понимаете? Вот здесь.

Она показала на серое пятнышко на предметном стекле под микроскопом. Разумеется, в этот микроскоп не увидишь вирус.

— Я не понял, — сказал Павлыш. — И если это живая культура, как вы говорите, разве можно с ней так работать?

— Испугались? Он не заразный. Я читала.

— Испугался, в первую очередь, за вас, — сказал Павлыш.

В лаборатории было очень светло. В трех пробирках была свернувшаяся кровь. Что эта дура увидит в свой детский микроскоп? Павлыш заметил, что у Людмилы дрожат руки.

— За себя, за себя, — упрямо сказала Варнавская и закусила нижнюю губу, чтобы не заплакать. — Но вы не имеете права бояться! Вы должны быть готовы пожертвовать жизнью ради Павла. Как медик ¦и как человек. Неужели вы не понимаете, что все мы ничего не стоим рядом с ним? Пальца его не стоим! Пускай мы заразимся, но мы-то сможем долететь до Земли. А он — нет! Если вы так боитесь, надевайте скафандр. Ну идите, надевайте!

Сейчас она захохочет, подумал Павлыш. Начнется истерика.

— Людмила, прекрати! — В двери лаборатории стоял Варнавский.

— Но ведь осталось три дня!

— Павлыш, — сказал Варнавский, не глядя на Людмилу. — Пойдемте ко мне.

— Я его не отдам! — закричала Людмила. — Он медик, он поможет.

— Он тебе не поможет, — сказал Варнавский. — Пойдемте, Павлыш.

Каюта Варнавского была такая же, как у Павлыша.

Койка не заправлена. На столике — исписанные листы бумаги, рядом — диктофон и куча дисков.

Варнавский сел на койку. Павлыш увидел синие брызги на его шее. Варнавский перехватил его взгляд.

— Никаких сомнений, — улыбнулся он. — Даже не надо квалифицированных подтверждений диагноза. Я все знаю.

Павлыш отвел глаза от шеи Варнавского. На столике рядом с диктофоном валялись полоски из-под таблеток. Большей частью использованные. Павлыш по цвету понял — обезболивающие. Сильные обезболивающие. Почему он их принимает? Сейчас он еще ничего не должен чувствовать. Кроме страха. Восемнадцать полосок и там еще двенадцать… Боли начинаются за тридцать часов до конца. Это, к сожалению, установлено совершенно точно. Взгляд Павлыша скользнул дальше. К стене был прикреплен аппаратик для переливания плазмы. Павлыш подумал было, что Людмила заранее приготовила его. Переливания облегчали состояние и продлевали мучения. На часы. Не больше. Но аппаратик уже использовали — баллон почти пуст. Зачем они делают это заранее? Отчаяние Людмилы? Варнавский, кажется, держит себя в руках.

Варнавский накрыл ладонью пустые полоски, смахнул их со стола.

Павлыш ничего не сказал.

— Простите Людмилу, — сказал Варнавский. — Она вам не дала выспаться. Мне надо было догадаться…

— Ничего, — сказал Павлыш. — Я не знал, что вы больны.

— Очень обидно, — сказал Варнавский. — Но я стараюсь не терять времени даром, — он показал на стол. — Знаете, все как-то откладывал. Думал, вернусь на Землю и займусь обобщениями. А вот пришлось сейчас.

Он тоже устал, все они устали, думал Павлыш. Даже удивительно. По виду брызг можно предположить, что они догадались, чем болен Варнавский, самое большее два дня назад. Может, меньше. Да, меньше — сутки назад. Как они успели довести себя до такого состояния?

— Вы видели так называемую лабораторию, — сказал Варнавский. — Там Людмила колдует. Даже стаканы отобрала. Компот не из чего пить. Но ведь у нее ничего не получится? Правда? Она же его даже увидеть не сможет?

Варнавский все понимал, но хотел, чтобы его разубедили. Чтобы именно Павлыш разубедил. Это не имеет отношения к разуму или образованию. Если бы сейчас на станцию прилетел колдун или экстрасенс — на него бы тоже смотрели с надеждой. Это неизбежно.

— Трудно что-нибудь сказать, — ответил Павлыш осторожно. — Я не успел посмотреть…

— Ясно. И не надо, — сказал Варнавский. Словно рассердился на Павлыша. — Знаете, что самое грустное: я не успею дописать общую теорию. Я понимаю, пройдет еще год-два и на наших же материалах или на своих, но кто-то обязательно напишет ее. Она вот здесь, рядом… Если бы я не боялся, я бы успел. Но я очень боюсь.

— Но известны случаи, — соврал Павлыш, — регрессии…

— Не известны, — отрезал Варнавский. — Я все прочел. Без стука вошел Штромбергер.

— Простите, — сказал он, — я все равно не спал. А вы разговариваете. Я считал. — Он показал им листочек бумаги, положил на стол. — Ничего не выходит. Но можно попробовать.

— Ты о чем, Карл? — спросил Варнавский.

— Попытаться вырваться с планеты.

— Ты думаешь, мне приятнее умереть в открытом космосе?

— Если вырвемся и выйдем на рандеву с «Титаном»… там ведь хорошая лаборатория, да?

— На «Титане» нет специальной лаборатории, — сказал правду Павлыш.

— Но там другие врачи… У нас кончилась плазма.

Вдруг Павлышу показалось — нелепая мысль, — что Варнавский не единственный больной на станции. Кто-то был болен раньше, кто-то раньше занимал эту каюту, кому-то были нужны обезболивающие и плазма. И он уже умер. Но этого быть не могло, потому что по спискам на станции четыре человека. И всех Павлыш видел.

— Я могу поднять «Овод», — сказал Павлыш. — Но «Титана» здесь нет. Он улетел.

— Понятно, — сокрушенно произнес Штромбергер.

Павлыш заметил, что он смотрит на шею Варнавского. Непроизвольно.

Синее пятнышко появилось на лбу Варнавского. Может, Павлыш не заметил его раньше?

— Тогда идите, — сказал Варнавский. — Я немного посплю. А потом буду наговаривать на диктофон. Мне некогда. На этот раз я хочу успеть…

— Надо считать, — сказал Штромбергер. — Я займу компьютер. Он тебе не понадобится?

— Посплю часа два-три, — сказал Варнавский.

— Я управлюсь.

В коридоре Штромбергер прижал Павлыша к стене животом.

— Вы были в лаборатории? — прошептал он. Все здесь шептали. Все таились. Все устали.

Павлыш кивнул.

— Она даже не сумеет его увидеть, — шептал Штромбергер. — Это какое-то сумасшествие.

— Но ее можно понять, — сказал Павлыш.

— Я все понимаю, иначе не согласился бы. Вы не представляете, какой он человек. Я имею в виду Павла. Но сколько это будет продолжаться?

— Вы думаете, мы сможем подняться?

— Но вы не верите, что это что-то изменит?

— Я только знаю, что перегрузки на «Оводе» ему вредны. Ход болезни ускорится.

— Но мы еще посчитаем? Главное, чтобы брезжила надежда. Врачи ведь не говорят: «Вы умрете». Они говорят: «Положение серьезно». Мы все теряем связь с действительностью. А он говорит в диктофон. Значит, верит?

Надо бы спросить, при чем тут диктофон, подумал Павлыш, но Штромбергер быстро ушел.

В лаборатории с Людмилой работала Светлана Цава. Цава была у микроскопа.

— Вернулись? — Людмила была рада. — Только вы его не слушайте. Он пал духом. Нельзя падать духом. Мы обязательно что-нибудь сделаем. Вы думаете, что я наивная дура? Я как троглодит, который старается камнем разбить передатчик, чтобы он заработал. Но сколько открытий в истории медицины было сделано случайно!

— Расскажите, что вы делаете, — сказал Павлыш.

— Очень просто, — Цава оторвалась от микроскопа. — Мы не видим вирус Власса, но видим последствия его деятельности. Изменения в структуре лейкоцитов и костного мозга. И мы ищем и ищем те средства, которые могли бы остановить процесс.

— Я согласна испробовать все, что есть на станции. Даже чай, даже серную кислоту, — сказала Людмила.

— Вот эту кровь мы взяли у него сегодня, — сказала Цава. — Я воздействую на нее щелочами.

Павлыш внутренне вздохнул. Когда-то Свифт об этом писал. Вроде бы в описании лапутянской академии. Те академики складывали все слова языка в надежде, что когда-нибудь случайно возникнет гениальная фраза.

— Дайте мне записи ваших опытов, — сказал Павлыш. — Я погляжу, что вы сделали за вчерашний день.

— Вот, — Людмила бросилась к шкафу, вытащила пачку листов. — У меня все зарегистрировано. Каждый эксперимент. Вот вчерашние, вот позавчерашние… — Быстрыми пальцами она разбирала стопку записей на тонкие стопочки и раскладывала перед Павлышем. — Смотрите, вот это мы пробовали — начинали с лекарств, которые есть в аптечке… Это еще на той неделе. А это в позапрошлый раз.

Павлыш в растерянности глядел на стопки листков.

— Когда Варнавский заболел? — спросил он.

— В позапрошлый раз, — сказала Людмила нетерпеливо.

— Но вы же говорили…

— Ах, это неважно!

— Людмила, прекрати! — закричала вдруг Цава. Павлыш и не предполагал, что Светлана может так кричать. — Что теперь от этого изменится? У нас же есть оправдание! Сколько угодно оправданий!

— Я ничего не скрываю. Просто, если я сейчас буду объяснять, мы потеряем время. Неужели ты не видишь, как оно убегает?

Светлана поднялась, подошла к Людмиле. Словно не кричала только что. Людмила беззвучно рыдала. Маленькая Светлана обняла Людмилу за плечи.

— Вы только поймите нас, — сказала Светлана. — У нас не было выхода. Павел заболел не вчера. И в то же время вчера. Людмила, сядь, успокойся. Павлыш, дайте ей воды. Вон там чистый стакан.

Светлана усадила Людмилу на стул, накапала в стакан из желтой бутылочки.

— Только чтобы я не заснула. Я тебе никогда не прощу, — говорила быстро Людмила. — Я не засну?

— Нет, не заснешь.

Светлана смотрела, как Людмила выпила лекарство.

— Посиди спокойно, — сказала она. И тут же продолжала, глядя на Павлыша. — В общем, какое-то время назад, я потом объясню… Какое-то время назад Людмила увидела на шее Павла голубые точки. Она сначала подумала, что он просто испачкался. А точки не отмывались. И тогда Карл — он ходячая энциклопедия — отозвал меня и сказал, что это похоже на вирус Власса. Все о нем слышали. Всякие драматические истории. Но разве можно было подумать, что это коснется и нас?

— Нет, — согласился Павлыш.

— Я тоже думала, что случайное совпадение. Ведь бывают совпадения. Пигментация, совершенно безвредная пигментация…

— Светлана, перестань, — сказала Варнавская.

— А Павел сам догадался. Тогда же, ночью. Он пришел к Карлу и спросил, не кажется ли ему, что это вирус Власса?

Светлана все время оглядывалась на Людмилу, словно за подтверждением.

— Мы очень испугались, — продолжала Светлана. — Потому что мы далеко, совсем в стороне, и нет даже маленького кораблика, ничего нет. И связь, сами понимаете, сколько надо ждать ответа. Значит, остались только мы. И вот эта лаборатория… Павел очень хорошо держался…

— Светлана, не надо, — сказала Людмила.

— А почему? Павлыш может сам проверить. Но вы поймите: если бы это было на Земле, то можно уйти, я честно говорю, а тут нас всего четверо, это больше чем семья, это как будто ты сам. И мы все поняли, что через неделю, может, меньше, Павла не будет. Вот он еще говорит и как будто здоров, а его не будет.

Людмила поднялась, налила себе воды, выпила, не глядя на Светлану.

— Мы все старались что-то сделать. Буквально не спали все эти дни. А Павел думал только о том, чтобы надиктовать общую теорию. Я его понимаю, наверное, на его месте я вела бы себя также. Мы все хотим жить не зря…

— Павел жил не зря! — сказала Людмила. — Мы все вместе не стоим его мизинца.

— Не в этом дело, ты же понимаешь, что не в этом дело. А если бы это случилось с Карлом, ты бы думала иначе?

— Я бы тоже все сделала. Но Павел — особенный человек. И Карл жив, здоров, и он даже спит. Он вообще не переживает. Он был бы рад, чтобы все закончилось.

— Ты не права, — сказала Цава. — И давай не будем сейчас…

— Молчи!

Людмила выбежала из лаборатории, хлопнув дверью.

— Вернется, — сказала Цава. — Вы поймите ее. Помимо всего, она безумно любит брата.

— И что было дальше? — спросил Павлыш.

— Прошло три дня. Я бы сказала, что мне страшно вспоминать о них. Но не могу, потому что все продолжается… Павлу стало хуже. Синие пятна стали больше, кровь начала перерождаться. Очень сильные боли…

Павлыш подумал, что понял, почему на столике у Варнавского было столько пустых полосок. Они были использованы тогда… когда?

— Штромбергер сказал, что положение Варнавского безнадежно. Вот если бы можно повернуть время вспять… И тут он схватился за свои листочки и стал писать, считать. Он всегда достает листочки, а потом их теряет. У нас есть программа: изучение малых сдвигов. До часа. Даже на изолированной системе это может грозить катаклизмами. А Штромбергер подсчитал, что наших ресурсов хватит, чтобы увеличить сдвиг. Этого еще никогда никто не делал. И не должен был делать. Мы понимали, что нельзя, но если есть шанс, понимаете, если есть шанс, то мы должны были его использовать. И мы вернули время, повернули вспять. На максимум. На неделю. Это было очень трудно — физически трудно. Время раскручивалось назад с дикой скоростью, и все процессы шли обратно… Словно кино, которое вы крутите задом наперед. Никто из нас не смог запомнить, как это происходило. И приборы тоже отказались зарегистрировать этот переход. Может, просто еще нет таких приборов…

Вошла Людмила. Она прошла к столу, села к микроскопу. Как будто остальных в комнате не было.

— И вы хотите сказать, что сдвинули время на неделю и Варнавский выздоровел?

— Я понимаю, это невероятно. Время не должно оказывать влияния на физическое состояние организма. Но так предсказал Штромбергер. И когда Павел пришел в себя и оказался здоров, то согласился, что теоретически такую модель построить можно, но объяснить даже он не смог. Как вы объясните человеку, что электрон сразу и частица, и волна?

— И он все помнил?

— Мы боялись, что если опыт удастся, то мы все забудем. Даже записали все, что произошло, и надиктовали тоже. Думали, что, если забудем, то достаточно будет включить диктофон.

— И что же?

— Я могу наверняка говорить только о себе. Я помню, как очнулась. Знаете, так бывает после глубокого сна. Сначала ты вспоминаешь что-то приятное, думаешь, что вот птица поет за окном… И только потом понимаешь, что сегодня экзамен… Очень трудно было вспомнить, что произошло раньше… то есть потом. Было общее ощущение неудобства, боли, моральной боли и необходимости вспомнить. По-моему, больше всех был растерян Варнавский. Ведь прыжок назад происходил без него. Он был очень плох, практически без сознания. Я помню, что отстегнулась от кресла — у нас есть акселерационные кресла, специально привезли для опытов со временем. Отстегнулась и вижу — рядом отстегивается Павел. Я смотрю на него и понимаю, что должна что-то вспомнить. А он меня спрашивает: «Что ты мне на шею смотришь?»

Светлана горько улыбнулась. Людмила не поднимала головы от микроскопа, но плечи ее вздрогнули.

— И помогли записи? — спросил Павлыш.

— Оказалось, диктофон пуст. А бумажки целы. Этого даже Карл не смог объяснить. Он вбежал тогда к нам — его кресло в другом отсеке стояло, — потрясает бумажками и кричит: «Неделя! Ровно неделя!» В тот момент он был рад эксперименту, счастлив, что все удалось. Он тоже не помнил, почему мы это сделали. А Варнавский почти сразу спросил: «Почему мы это сделали? Мы не должны были этого делать». Светлана замолчала.

— А потом? — спрашивать и не надо было. Ответ был Павлышу известен. Но ему хотелось, чтобы в комнате не было молчания.

— К вечеру того же дня все началось снова.

— Нет, — сказала Людмила. Откашлялась. — Ты же знаешь, что нет. Позже.

— Я забыла, — сказала Светлана. — Ты права.

— Нам надо было сразу броситься в лабораторию, — сказала Людмила. — Не терять ни минуты. А мы сдуру решили, что, может быть, это не повторится.

— Нам очень хотелось верить, что не повторится, — сказала Светлана. — И Павлу очень хотелось. Мы даже не говорили об этом в тот день. А на следующий, перед обедом, ко мне пришел Павел и сказал, что у него синие точки на шее.

— И все повторилось?

— Да! — Людмила резко отодвинула микроскоп. Он чуть не упал. — И вчера повторилось в третий раз. И пускай Павел против и вы все в душе считаете меня сумасшедшей, но я не могу и не хочу мириться с очевидностью, понимаете? Я уже близко, ты же знаешь. Жидкий азот блокирует…

— Людмила, опомнись, — сказала Цава. — Ты можешь локально блокировать что-то жидким азотом. Но у Павла поражен костный мозг.

— Третий раз… — повторил Павлыш. Теперь ясно, почему они все на пределе. Это не один день, не два, это две недели. Без сна, в поисках выхода, которого нет. И никто не способен остановиться, потому что есть возможность вернуть время назад, проснуться утром и увидеть, что все здоровы, что впереди еще осталось время и можно надеяться.

— Меньше двух недель, — сказала Светлана, как будто подслушав мысли Павлыша. — Потому что происходит компенсация времени.

— Я не понимаю.

— Мы отбрасываем планету назад. На неделю. Значит, время на ней идет на неделю сзади всего времени Галактики. Планета не может остаться вне времени. Поэтому объективное время на планете начинает двигаться несколько быстрее, чем время вокруг нее, так, чтобы догнать остальной мир. И этим мы управлять не можем. За каждую минуту, которую проживает сейчас Земля, мы проживаем полторы. Наше время ускоряется. Оно как сжатая пружина. Варнавский говорит, что это великое открытие. Что оно стоит его смерти. Такого не могли представить даже теоретически. Это так и называется — пружинный эффект.

— Эффект Варнавского, — тихо поправила ее Людмила.

— Во второй раз болезнь прогрессировала быстрее, — сказала Светлана. — И сейчас мы думаем, что осталось три дня. Или, возможно, меньше.

5.

Штромбергер сказал Павлышу: для того чтобы в накопителях образовался достаточный резерв энергии для очередного броска назад, потребуется еще два дня. Может, чуть больше. Тогда стоит попробовать выйти за пределы системы на «Оводе».

Варнавский слышал этот разговор. Они сидели в столовой перед чашками стынувшего чая. Синева пятнами наползала на щеки Варнавского. Его знобило.

— Чепуха, — сказал Варнавский. — Зачем это?

— Если дотянуть до четвертого дня, — сказал Карл, крутя в пальцах листочек, — то резервов энергии должно хватить, чтобы уйти дальше в прошлое. Павлыш с вами на борту вырывается в пространство и идет на рандеву с «Титаном» в той примерно точке, в которой он отделился от корабля.

— Вы математик, Карл, — сказал Варнавский. — Вы должны понимать. Во-первых, у нас никогда не хватит энергии, чтобы вернуться настолько назад. Во-вторых, планета не выпустит Павлыша…

— Но один раз это случилось.

— Мы не знаем почему. К счастью, Павлыш остался жив. Шансов на то, что он останется жив еще раз, практически нет.

Варнавский потер указательным пальцем синее пятнышко на тыльной стороне ладони другой руки. У него были красивые пальцы с крепкими квадратными ногтями. Он заметил взгляд Павлыша и отдернул руку.

— Но если вы выйдете, — настаивал Карл, — то сможете дать сигнал. Не исключено, что какой-то другой корабль проходит в непосредственной близости…

— Каков шанс?

Карл промолчал. Павлыш тоже. Оба знали, что шансы близки к нулю.

— Энергия накопится за день, в лучшем случае, за день до моей смерти. Даже если корабль и вырвется отсюда, Павлыш будет вынужден провести несколько недель с моим трупом на борту. Мы полагаем, что вирус не передается, а вирус с трупа?

Варнавский говорил теперь о своей смерти как о случившемся. Как будто таким образом ему было легче смириться с ней.

Павлыш понимал, что Варнавский несколько преувеличивает. Если бы он умер на борту, Павлыш вынес бы тело и укрепил его снаружи. Но он не мог говорить о том, что будет после смерти с человеком, не желавшим умирать в космосе и причинять этим ему, Павлышу, неудобства. Все это было абсурдно, и, может, даже абсурднее был этот трезвый разговор, чем постоянная истерика Людмилы.

— Но мы должны попытаться! — сказал Карл. Может, излишне горячо. Как будто не был до конца уверен. И Варнавский уловил эту неуверенность.

— Допустим простую вещь, — сказал он. — Что мы не временщики, а геологи. Это уже случалось. Я заболеваю здесь, на планете. Это плохо. Я хотел бы пожить. И вы хотели бы, чтобы я жил. Каждую секунду на Земле и в космосе умирают люди. Это тоже плохо. Они все хотят жить. И их близкие хотят того же.

— Но мы не геологи! — сказала Людмила, которая незаметно вошла в столовую. — То, что мы смогли отсрочить твою гибель, и, может быть, если не сейчас, то на следующий раз, еще через раз мы все-таки найдем противоядие, это не наша — это твоя заслуга! Это твои идеи! И мы не остановимся, пока не докажем, что достойны тебя. Если не в таланте, то в настойчивости.

— Людмила, шла бы ты спать, — сказал Варнавский. — Ты уже не владеешь собой. Сама сходишь с ума и доводишь меня до безумия.

— Как ты можешь так говорить!

— А не кажется тебе, что в происходящем есть определенный эгоизм жертвенности? Ты считаешь, что меня спасают. А ты знаешь, что я умирал три раза и умирал достаточно тяжело — не дай бог никому так умирать. И завтра-послезавтра умру еще раз — погоди, не перебивай меня! Я знаю, как тебе трудно, как всем трудно, я понимаю что вами руководит: вы хотите спасти меня. А я давно мертв. И кончится это тем, что погибнет вся станция. Я не хочу быть скифским царем, с которым хоронили друзей и любимых жен, — Варнавский вдруг улыбнулся. И Павлыш внезапно понял, что раньше он был очень веселым человеком. — Хотя история не знает, чтобы в жертву приносили и медицинских инспекторов.

— Мы-то здоровы! — Людмила разозлилась на брата. Интересно, кто из них старше? Обоим за тридцать. Но Павлыш не видел их в нормальной жизни. Ведь если Людмила старше, то она наверняка лупила любимого брата в детстве, лупила и всех тех, кто посмел обидеть его.

— Неужели вы не видите, как ускоряется пружинный эффект? А где предел ускорения времени и предел выносливости человеческого организма? Кстати, частично состояние всех нас объясняется тем, что мы живем в ускоряющемся времени. Павлыш, как вы себя чувствуете?

— Так себе. Но, возможно, я плохо выспался…

— Дело не в этом. Пора бы догадаться.

— И что же? Нам все бросить? И ждать? Ты стал бы ждать, если бы это случилось со мной? Или с Карлом?

— Нет, — сказал Варнавский.

— Ты непоследователен. Павлыш, я пришла за вами. Вы мне нужны.

— Пойдемте, — сказал Павлыш. Варнавский только махнул рукой.

6.

В лаборатории Людмила спросила:

— Лететь он отказался?

— Я думаю, он прав, — сказал Павлыш. — Он попросту умрет в космосе. И в корабле ему будет труднее, чем здесь.

Павлыш не думал, что Людмила так быстро смирится с этим. Потом догадался, что ей страшно расставаться с братом. Если здесь, на станции, она могла на что-то надеяться, то чудо за пределами планеты, чудо вдали от нее было немыслимо. «Эгоизм жертвенности», — повторил Павлыш слова Варнавского.

Павлыш и в самом деле паршиво себя чувствовал. И он видел, как трудно Светлане. Но если они были больны — больны временем, — то он, доктор Павлыш, не знал, что от этого помогает. Он украдкой пощупал пульс. Пульс был учащенным. Но от усталости или так организм отзывался на ускоренный бег минут, нарушающий биологические часы, тикающие в каждом организме?

— Я полежу, — вдруг сказала Светлана. — Я немного полежу и вернусь.

— Иди, — сказала Людмила. Она не смотрела на Светлану. Она обвиняла ее в слабости, а может, собственная выдержка Людмилы еще ярче высвечивалась на фоне слабостей окружающих?

Павлыш проверял результаты лапутянских, как он называл их для себя, опытов Людмилы. Но и сам ничего лучше придумать не мог. Он привык к системе, к последовательности, к послушной последовательности причин и следствий. Ему не приходилось соревноваться со временем, причем выходить на этот бой безоружным. Одной настойчивости и веры, как у древних христиан, выходивших с крестом в руке на арену Колизея в Риме против разъяренных львов, было мало. Львы, если против них не вооружиться, побеждают.

Пожалуй, это была первая воистину трагическая ситуация, в которую попал Павлыш. В ней была предопределенность. За тонкими перегородками лежал человек, который умирал в четвертый раз. И старался уменьшить боль лишь для того, чтобы успеть написать, оставить после себя то, что еще было живо в его мозгу. Осуждать Варнавского или восторгаться им? Кто здесь герой, кто жертва? Павлыш поймал себя на том, что рассуждает высокопарно.

В этой трагедии Павлыш не только зритель. Он участник. Пульсирующая головная боль напоминает, что в конце пути спасение одного может обернуться гибелью остальных. Но ни он, ни толстый добряк Штромбергер, ни маленькая Цава, ни отчаянная Людмила, ни даже Варнавский не в состоянии остановить эту все ускоряющуюся карусель.

Они пробовали на Варнавском всевозможные препараты. Весь день Павлыш старался остановить их, он допускал лишь те средства, что были заведомо безвредны. Хотя как докажешь, что они безвредны для организма в таком состоянии. Смертельной может стать даже валерьянка.

Примерно через час Павлыш понял, что больше не в состоянии сидеть в лаборатории, и пошел к себе отдохнуть. Людмила, кажется, и не заметила его ухода.

Павлыш лег на койку, заложив руки за голову. Он не стал раздеваться. Голова раскалывалась так, что все становилось безразлично — лишь бы боль прошла. Он понимал, что надо встать и думать, что-то делать… И лежал. За иллюминатором была чернота. Без звезд.

Если они не улетят, то следующий виток отступления будет еще короче. Потом еще короче… Наверное, все же надо попытаться взлететь. У них в случае удачи будет три дня. Три дня полета, может, связь с проходящим кораблем… Мало ли бывает случайностей… Взлететь, взлететь, убежать отсюда…

Послышался стук в перегородку. За перегородкой была каюта Варнавского. Стук повторился. Он был тихим, осторожным. Павлыш заставил себя подняться. Хорошо бы оставить голову здесь, на койке.

Павлыш вышел в коридор. Никого.

Он заглянул в каюту.

Варнавский лежал. Лицо его было синим.

— Павлыш, — сказал он, — у нас всего несколько минут. Слушайте. Варнавский старался говорить быстро, но губы плохо слушались его.

— Я почти закончил, — продолжал Варнавский. — Времени не хватило. Сами понимаете. Да закройте дверь, они могут услышать! Если они снова сделают прыжок обратно, записи погибнут. Я наговорил на диктофон, понимаете, и все это исчезнет, потому что я уже не могу писать.

Варнавский повторял фразы, словно хотел вдолбить их в голову Павлышу:

— При обратном переходе информация стирается. А мне в следующий раз уже не вспомнить. Пружинный эффект снижает деятельность мозга. Снова мне не сделать. Возьмите записи.

— Вы думаете, что я взлечу?

— Нет. Вы не взлетите. Это невозможно. Вы должны взять это. Никому ни слова. Они пленники чувства долга. Если можно что-то сделать, надо делать. Это парадокс. Он никуда не ведет. Если они еще раз сделают прыжок, то я уже не создам теорию. Понимаете? Тогда я зря жил. Мне легче умереть, если я жил не зря. Мне нужно умереть, чтобы жить не зря. Все очень просто: вы возьмете записи и пока никому ни слова. А потом сделаете еще одну вещь. Очень просто. Я знаю. Пульт управления компьютером, который высчитывает и производит прыжок, под станцией. Там люк, вы видели. Вам нужно спуститься туда сейчас. Нужно взять что-то тяжелое и спуститься. Возьмите этот камень. Сувенир, я его взял как сувенир. В день прилета. Я думал увезти его на Землю. Камень, который путешествовал во времени. Возьмите его. В правой части пульта под стеклом контакты подачи энергии на установку. Разбейте стекло. Разбейте стекло и контакты. Вы поняли? Они не смогут вернуться во времени. И тогда моя работа сохранится. Это самое главное. От человека остается только работа, вы понимаете? Вы должны это сделать…

Варнавский закрыл глаза. Павлыш увидел, как его рука, вся в синей сыпи, тянется к камню, лежащему на столе.

— Ну! — сказал Варнавский хрипло.

Павлыш подошел к столу. Диски лежали аккуратной стопкой.

— Три верхних, — сказал Варнавский, не открывая глаз. Павлыш взял диски.

— Теперь идите. Камень! Камень! Павлыш стоял.

— Я не могу, — сказал он.

— Идиот. Вы убийца…

В словах не было чувств. Была только усталость.

— Я понимаю, — сказал Павлыш. — Но, может быть, не сотрется?

— Сотрется. Обязательно сотрется. Вы же видите, что я не могу подняться. Я прошу вас! Не только ради меня. Ради Людмилы, Светланы, ради вас самого! Вы же не перенесете ускорения времени. Никто не перенесет. Жертвенность — это плен.

То, что Просил сделать Варнавский, было самым простым, разумным, и, скорее всего, Варнавский был прав: иного выхода нет. Павлыш мысленно уже спустился к компьютеру и разбил стекло. И тогда еще через день, задыхаясь от боли, Варнавский умрет. Инвариантно. Как если бы это была станция геологов. Но оставался маленький шанс, оставалась надежда на чудо: еще три дня, послезавтра Варнавский проснется здоровым, у него и у них будут еще три дня. И что-то получится…

Ничего не получится, понимал Павлыш, но послушаться Варнавского означало убить его.

— Ну как вы не понимаете, — повторял Варнавский. — Я сам не могу дойти. Я опоздал.

Голова Павлыша раскалывалась. Он протянул руку к камню. Но рука не послушалась его. Вошел Карл.

— Вы здесь? — он ничуть не удивился. — Людмила говорит, что есть надежда. Она говорит про какие-то квасцы. Она просит вас прийти. Как ты, Павел?

— Он тоже трус, — сказал Варнавский. — Как и ты. Штромбергер взглянул на Павлыша.

— Я вас понимаю, — сказал он.

7.

С квасцами ничего не получилось. Людмила просто очень хотела, чтобы получилось. Но прошел час, прежде чем Павлышу удалось разубедить Людмилу. Павлыш понимал, что уходить нельзя. Прошли еще минуты. Потом Светлана упала в обморок. Тихо съехала на пол.

— Ну вот! — Людмила сказала это так, словно Светлана притворялась.

Павлыш наклонился над Светланой, расстегнул ей ворот.

— Вам помочь? — спросила Людмила.

— Нет, сейчас я сам все сделаю. В этом, по крайней мере, я разбираюсь.

Он с трудом поднялся, подошел к медицинскому шкафу. Людмила тоже поднялась.

— Я пойду к Павлу, — сказала она. — Карл забудет сделать ему укол. Карл не дал ей уйти — он вошел в лабораторию.

— Я сделал укол. Он спит. Не ходи. Что со Светланой? Ей плохо?

— Ему не лучше? — спросила Людмила.

Павлыш дал Светлане понюхать старого доброго нашатыря. Когда она пришла в себя, заставил выпить фирменную смесь — ее Павлыш изобрел на четвертом курсе. Весь институт принимал перед экзаменами. Целый месяц Павлыш был самым популярным человеком на курсе.

— Как накопители? — спросила Людмила.

— Завтра, — сказал Карл. — Боюсь, что сегодня еще не хватит энергии.

— В прошлый раз хватило четырех дней. Карл развел руками.

— Ночью я буду сидеть у него сама, — сказала Людмила. — Вы спите. Все спите. Завтра переход. Мне нужно, чтобы все были бодрые.

— Прости, — сказала Светлана.

И в этот момент мигнул свет. Раз, два.

— Что такое? — спросила Людмила. — Еще этого не хватало! Павлышу показалось, что станция вздрогнула. Чуть-чуть.

— Что случилось? — закричала Людмила. Она первой побежала к двери. Остальные за ней. Павлышу пришлось подхватить Светлану — ноги ее плохо держали.

Со стороны они, наверное, выглядели смешно. Им казалось, что они бегут, а они плелись, держась за стены. Дверь к Варнавскому была открыта. Кровать пуста.

— Где он? — Людмила готова была вцепиться в Карла ногтями. Павлыш оставил Светлану, она сразу прислонилась к стене, и попытался встать между Карлом и Людмилой. — Почему ты ушел?

— Он не мог встать, — сказал Карл. — Я знаю, в таком состоянии он не мог встать. Он спал.

Людмила уже не видела их, она смотрела вдоль коридора. Потом бросилась в его конец. Павлыш не сразу понял, почему. Увидел, что Людмила рванула дверь в переходник — шлюзовую камеру. Она решила, понял Павлыш, что Варнавский вышел наружу. Чтобы погибнуть.

— Нет, — сказал Карл. — Этого быть не может. Ты же знаешь, если человек выходит в шлюзовую, раздается сигнал по всей станции.

И все же Людмила начала набирать код на двери, потом потянула ее на себя. Дверь отошла с трудом.

Внутри загорелся свет. Зазвенел резкий сигнал. Внешний люк был заперт.

— Где же? Где же, где же?… — как заклинание, повторяла Людмила. Светлана, перебирая руками по стене, дошла до трапа вниз, к компьютеру. У трапа валялась пустая полоска от таблеток.

Людмила тоже увидела ее.

Она первой спустилась по трапу.

Варнавский лежал головой на пульте. В руке, среди осколков стекла виднелся камень. Варнавский не выпустил его.

Он был мертв. Павлыш почему-то подумал, что он был мертв, уже когда разбивал стекло. Разумеется, в его состоянии невозможно было добраться до пульта. Он не мог спуститься по трапу, он просто упал вниз. Уже потом Павлыш узнал, что у Варнавского была сломана рука. Не та, конечно, что с камнем. Лицо его было спокойно.

Людмила молчала, пока они поднимали Варнавского.

Потом Павлыш пошел спать. Время на планете спешило, и надо было выдержать, пока оно успокоится, догнав Вселенную.

Ложась, Павлыш вынул из кармана диски Варнавского. И спрятал их к себе в сумку, на самое дно. Он отдаст их Людмиле потом, когда она придет в себя.

Он заснул быстро, проваливаясь в бесконечную пропасть, словно под наркозом. Последней его мыслью было: «А все-таки Карл дал себя уговорить. Не до конца. Но дал. Он ушел и не пустил Людмилу…»

Несколько раз Павлыш просыпался. После коротких, бегущих кошмаров. Часы его тела никак не могли смириться с тем, что время вокруг движется неправильно.

Кристин Кэтрин РАШ

Комната затерянных душ

Старый спейсерский бар на Лонгбоу-стейшн в здешних местах единственный, не имеющий названия. Ни логотипа, ни рекламы на двери, ни симпатичных фирменных эмблем на намагниченных чашечках. Дверь утоплена в грязную, облупленную стену.

Чтобы получить туда доступ, необходимы два специальных чипа. Первый вручается лично начальником станции, да и то после длительных размышлений. Второй встроен в ваше удостоверение личности. Его вы получаете вместе со статусом официального спейсера, то есть человека, получившего лицензию пилота.

Я обзавелась вторым чипом, поскольку остаюсь первой женщиной, ставшей членом команды грузового судна, до меня состоявшей из одних мужчин. Тогда мне было всего восемнадцать. Последние несколько лет я пользуюсь чипом все чаще, с тех пор как нашла потерпевшее крушение судно класса «Дигнити», где, как мне показалось, можно порыться в поисках золота.

Однако в результате крушение потерпело мое собственное благополучие.

Теперь я вожу туристов по всем известным местам аварий в этом секторе. Организую экскурсии, собираю деньги и нанимаю парней, которые изображают перед туристами настоящий рек-дайвинг{13}.

Туристам не позволяется заниматься этим делом. Слишком рисковано. Сам процесс получил название от связанных с ним опасностей. В прежнее время рек-дайвинг назывался спейс-дайвингом, чтобы отличить его от земного океанского погружения.

Здесь воды нет. Мы не используем ее тяжесть или необычные свойства, особенно на огромных глубинах. У нас свои заботы: ни гравитации, ни кислорода — сплошь полярный холод.

Я стараюсь минимизировать риск: делаю все, чтобы обломки были исследованы, нанесены на карту и стали относительно безвредными для посещения.

До сих пор я не потеряла ни одного туриста. А вот друзей теряла. И несколько раз едва не погибла сама.

После злосчастного «Дигнити» я не занималась настоящим рек-дайвингом, мало того, отказывала другим рек-дайверам, прослышавшим, что я больше не выхожу на промысел, и просившим меня руководить их прыжками.

Им просто неизвестно, что, командуя рек-дайвингом на «Дигнити», я потеряла двух дайверов, а вдобавок и трех друзей, которые отреклись от меня.

Второй раз я этого не перенесу.

Поэтому я большей частью остаюсь на Лонгбоу-стейшн. Купила здесь отсек, хотя клялась никогда этого не делать. Впрочем, много времени я там не провожу. Обычно торчу в старом баре спейсеров и слушаю разные истории. А иногда сочиняю свои собственные.

Когда мне нужны деньги, я вожу туристов на экскурсию к самым известным обломкам. При этом все счастливы. Туристы получают «неподдельные» впечатления, дайверы — возможность лишний раз попрактиковаться, а я — неприличные деньги за несложную работу.

Но неприличные деньги мне ни к чему. Я купила здесь отсек, чтобы не приходилось таскаться на корабль, если слишком много выпьешь или хочешь вздремнуть с полчасика. Больших расходов у меня почти нет.

Раньше я тратилась на свою истинную страсть — поиск обломков. Причем меня даже не добыча интересовала, хотя иногда я кое-что продаю.

Меня интересовала история. В чем причина аварии? Где находился корабль в это время? Почему его бросили, что случилось с командой?

За эти годы мне удалось разгадать несколько исторических загадок. Меня манили тайны. Я трепетала в предвкушении открытия. И я любила опасность. Всего этого мне теперь не хватает.

Но каждый раз, когда я подумываю начать все сначала, передо мной встают лица потерянной навсегда команды: не только Джайп и Джуниор, принявшие ужасную смерть в том последнем путешествии, но и Ахмед, Мойше, Эджид и Дита, Пнина и Йони. Все они погибли во время дайвинга.

Иногда я убаюкивала себя, представляя альтернативные сценарии. Сценарии, в которых мои друзья оставались живы.

Но больше я этого не делаю.

Я вообще почти ничего не делаю.

Разве что сижу в старом спейсерском баре на Лонгбоу и жду заявок от туристов. Потом я планирую экскурсию, еду на место кораблекрушения, разбрасываю кое-какие сувенирчики, возвращаюсь, забираю туристов и дарю им самые захватывающие в их жизни ощущения.

Без всякой опасности.

Без всякого риска.

Без всякого волнения.

Какой контраст с тем, чем я когда-то занималась!

Она рождена на Земле. Не нужно видеть ее жирное, ширококостное тело, чтобы это понять. Достаточно понаблюдать за ее походкой.

Рожденные в космосе обладают грацией и легкостью жестов. Не все они хрупкие и тонкокостные. Некоторые, наиболее предусмотрительные родители первую половину детства воспитывают их на Земле, а вторую половину — в невесомости. Кости растут и крепнут, но легкость и грация остаются.

Эта женщина так тяжело ставит одну ногу перед другой, словно ожидает, что пол примет ее тяжесть.

Когда-то и я ходила подобным образом. Первые пятнадцать лет жизни я провела на планете, при настоящей гравитации.

У нас одинаковое сложение — у меня и у нее. Та самая комплекция, которая неизменно сопутствует крепким костям: полностью сформированное женское тело — следствие хорошего питания, которое можно найти только на планете.

Раньше я боролась и с тем, и с другим, пока не сообразила, что это дает мне преимущество, которого лишены спейсеры.

Я не ломаюсь.

Стоит неудачно схватить спейсера — и кость руки треснет, как сухая ветка.

Стоит неудачно схватить меня — на коже останется синяк.

Она садится, называет меня по имени, словно имеет на это право, и тут же вскидывает брови, будто именно они, а не тон ее голоса подчеркивают вопросительную интонацию.

— Как ты сюда попала? — Я передвигаю стакан с выпивкой по выщербленной пластиковой столешнице и откидываюсь к стене на задних ножках стула. Раскачиваюсь на стуле, словно гравитация вот-вот исчезнет, но остатки еще сохранились — при этом чувствуешь себя одновременно и тяжелой, и невесомой.

— У меня приглашение, — поясняет она и показывает дешевый образок святого Христофора, в котором хранится гостевой чип. Руководство станции меняет корпус чипа каждую неделю или две, чтобы чипы нельзя было поломать или подделать.

После выдачи пяти гостевых чипов руководство меняет корпус. Ни раз и навсегда определенного времени, ни раз и навсегда определенных корпусов не существует.

— Я тебя не приглашала, — заявляю я, поднимая стакан и пытаясь установить его на своем плоском животе. Фокус не получается, но я ловлю стакан до того, как успела разлиться жидкость.

— Знаю, — кивает женщина. — Но я приехала повидать тебя.

— Если хочешь нанять мой корабль, чтобы заняться рек-дайвингом, действуй по официальным каналам. Пошли сообщение, моя система сканирует твои данные. И если пройдешь тест, сможешь увидеть одно из множества мест крушения, открытых для любителей.

— Дайвинг меня не интересует, — говорит женщина.

— В таком случае, у тебя нет причин беседовать со мной.

Я поднимаю стакан. Жидкость — суррогат, конечно, имеющий вкус эля с маслом и медом, — согрелась за этот долгий день. Вот почему я не спешу ее выпить, по крайней мере, так я твержу себе. Терпеть не могу напиваться, ненавижу терять контроль над собой, но пить люблю. И люблю сидеть в этом темном малолюдном баре и наблюдать за людьми, которые уж точно ко мне не привяжутся.

— Зато у меня есть причины потолковать с тобой.

Она подается ко мне. У нее светло-зеленые глаза, окруженные темными ресницами. И глаза придают ей еще более экзотичный вид, чем ее походка уроженки Земли.

— Видишь ли, я слышала, ты лучшая… Я презрительно фыркаю.

— Нет здесь никаких лучших. Есть с полдюжины компаний, которые повезут тебя на экскурсию по местам кораблекрушений, и никакого дайвинга. Они сертифицированы, подписали соответствующие обязательства и получили лицензии. Все гарантирует безупречное обслуживание в этом секторе. Программы варьируются в зависимости от желаний туриста. Что вы хотите получить в ваших приключениях в глубоком космосе: иллюзию опасности или исторические сведения? Вам стоит только озвучить свой каприз. Не знаю, кто вас сюда послал…

Она попыталась ответить, но я повелительно подняла палец.

— Не знаю и знать не хочу. Но прошу вас обратиться в другое агентство. Это мое личное время, и терпеть не могу, когда мне мешают.

— Простите, — пробормотала она. Извинение прозвучало вполне искренне.

Я ожидала, что она встанет и покинет бар или, возможно, пересядет за другой столик. Но она не сделала ни того, ни другого. Вместо этого она придвинулась ко мне и понизила голос:

— Я не туристка. У меня особое дело. И мне сказали, что вы единственная, кто может мне помочь.

За два года, прошедшие после истории с «Дигнити», никто не пытался выкинуть давнишний, испытанный трюк. А вот все двадцать лет до того я непременно получала одно-два предложения в год, в основном от соперников, желающих заиметь координаты мест крушений тех кораблей, которые я не желала обшаривать в поисках трофеев.

Я всегда считала, что некоторые места подобного рода сохраняют историческое значение только в тех случаях, когда остаются нетронутыми. Впрочем, большинство охотников за сокровищами, мародеров и рек-дайверов моего мнения не разделяют. Но я остаюсь тверда, будто скала, с тех пор как освоила этот бизнес в почтенном восемнадцатилетнем возрасте.

Я указываю на Карла — худого, но мускулистого дайвера, имеющего лучшую репутацию на Лонгбоу. Он не слишком удачлив в поисках различных сувениров, но и он испытывал минуты славы. Он был со мной в том последнем путешествии, и мы ни разу не разговаривали, с тех пор как пришвартовались.

— Карл очень хорош, — рекомендую я. — Если хотите настоящих приключений, не тех, что обычно впаривают туристам, он действительно лучший. И возьмет вас в глубокой космос, не задавая лишних вопросов.

— Но мне нужны вы! — упорствует женщина.

Я вздыхаю. Может, ее мотивы искренни. Может, ее ввел в заблуждение какой-то ветеран. Может, она вообразила, что в моем корабле все еще имеются ценные координаты потерпевших крушение судов.

Но у меня ничего нет. Я почти все выбросила в тот день, когда решила, что буду возить туристов. Баста.

— Пожалуйста! — просит она. — Только позвольте рассказать вам свою историю.

Я снова вздыхаю: она не успокоится, пока не изольет душу. Если только я не выкину ее отсюда. Но я не собираюсь этого делать: много чести.

Я делаю очередной глоток эля.

Она складывает руки, но я вижу, как трясутся ее пальцы.

— Я Райя Треков, дочь командора Эвинга Трекова. Вы слышали о таком?

Я качаю головой. Меня не интересуют знаменитости. Среди живых меня интересуют дайверы, пилоты и мародеры. Среди мертвых я знаю только тех, кто потерпел крушение. Знаю имена пилотов, людей, которые их послали, а также политиков, лидеров или кумиров того времени. Их место в истории. Их прошлое.

Но современные командующие? Я всегда теряюсь, когда мне задают подобные вопросы.

— Он был верховным командующим в войнах Колоннад.

Она говорит едва слышно. Молодец, сечёт ситуацию. Войны Колоннад здесь непопулярны. Большинство завсегдатаев этого бара — дети или внуки побежденных.

— Но это было сто лет назад, — напоминаю я.

— Значит, вы знаете о войнах…

Ее плечи поднимаются и опускаются в легком вздохе. Очевидно, ей не терпится поведать мне о войнах.

— Вы чересчур молоды, чтобы быть дочерью верховного главнокомандующего того времени.

Я намеренно не произношу названия войн. Не стоит дразнить других посетителей. Она кивает.

— Я дитя постпоражения.

Я не сразу понимаю, о чем она. Сначала я подумала, что она имеет в виду поражение в войнах Колоннад, но потом поняла, что всякий, именуемый верховным командующим в этих войнах, сражался на стороне победителей. Значит, она имеет в виду иное поражение.

— Он исчез? — спрашиваю я.

— Всю мою жизнь он считался пропавшим без вести.

— И до того, как вы родились?

Она набирает в грудь воздуха, словно раздумывая, стоит ли открыть мне всю правду. Такая осторожность подстегивает мое любопытство. Впервые за эту встречу меня начинает интересовать, что она скажет.

— Вот уже пятьдесят лет, — бормочет она.

— Пятьдесят стандартных лет? — уточняю я.

Она снова кивает. Если я правильно угадала ее возраст и если она не лжет, значит, ее отец исчез еще до подписания мирных договоров.

— Пропал без вести в сражении? Она качает головой.

— Военнопленный?

Наша сторона… то есть сторона, населяющая эту часть космоса, которую я считаю своей исключительно по умолчанию, не выдает военнопленных, хотя это было одним из условий договора.

— Так мы считали.

Мы? Это что-то новенькое. Интересно, имеет она в виду себя и родных или себя и кого-то еще?

— Но?… — повисает мой вопрос.

— Но много лет назад я наняла частных детективов, и они не нашли доказательств того, что его вообще взяли в плен. Нет никаких сведений, что он встречался с кем-то из противников, — удивительно дипломатично объясняет она. — Никаких свидетельств, что его корабль захватили. Никаких фактов того, что он исчез во время последних сражений, как говорится в официальных биографиях участников кампании.

— Никаких доказательств и свидетельств? — переспрашиваю я. — Или прошло столько времени, что их просто невозможно найти?

— Никаких реальных фактов: мы читали и официальные и неофициальные отчеты. Я говорила кое с кем из его команды, — отвечает она.

— С пропавшего корабля? — удивляюсь я.

— В этом всё дело. Корабль не исчез.

Я недоуменно хмурюсь. Я и прежде не разыскивала пропавших людей. Я искала знаменитые корабли.

— В таком случае я не понимаю… — начинаю я.

— Мы знаем, где он. Я хочу нанять вас, чтобы вы вызволили его.

— Я не ищу людей, — объясняю я в основном потому, что не хочу говорить ей, что, скорее всего, он уже мертв.

Ни один человек не способен прожить более ста двадцати лет без стимуляторов. Ни один человек, проведший много времени в космосе, не может перенести имплантацию этих стимуляторов и остаться в живых.

— Я и не прошу вас об этом, — лепечет она. — Но надеюсь, что вы вернете его.

— Вернете?

Теперь все мое внимание приковано к ней.

— Где он?

Кончик языка касается верхней губы. Она нервничает. Ясно, что она не уверена, стоит ли открывать мне всю правду. Хотя и собирается нанять меня.

Наконец она решается.

— Он в Комнате затерянных душ.

Спросите всякого, и вам скажут, что Комната затерянных душ — это миф.

И говорят о ней не иначе как шепотом. Я сама слышала. Заброшенная космическая станция, далеко отсюда… далеко от всего на свете. Большинство кораблей избегает ее. Те же, кто причаливает туда в крайнем случае, если другого выхода нет, стараются не заходить вглубь.

Потому что люди, попадающие в комнату в самом центре станции (комната, которая на современных станциях считается рубкой управления, но в этом месте имеет совершенно иное назначение… вот только какое?), эти самые люди никогда не возвращаются.

Иногда их можно видеть плавающими по станции. Они колотят в иллюминаторы и умоляют о помощи.

Их спутники, как правило, предпринимают попытки спасти бедняг. И неизменно теряют одного-двух человек, прежде чем сдаться, надеяться и молиться, что все увиденное — сон.

Потом они наскоро устраняют поломки, делают всё, что требуется для отлета, и убираются со станции, снедаемые угрызениями совести, раскаянием и сознанием собственной вины, исполненные скорби и счастливые тем, что им довелось уцелеть.

За годы моего пребывания на Лонгбоу-стейшн я слышала эту историю неоднократно. Но я никогда ее не комментировала. Даже не закатывала глаза и не качала головой.

Я понимаю необходимость суеверий.

Иногда все эти ритуалы и талисманы дают нам необходимую иллюзию безопасности.

А иногда защищают от реальных угроз.

— Почему во всей Вселенной именно я должна вам помогать? — спрашиваю я с нескрываемым раздражением.

Она изучает меня. Похоже, я ее удивила. Она ожидала от меня уверений в том, что Комната затерянных душ — это сказка, что кто-то ей солгал, что она ищет то, чего никогда не существовало.

— Значит, вы о ней знаете.

Кажется, она не слишком удивлена. Каким-то образом она узнала, что я была там. Каким-то образом она узнала, что я единственная из всех людей, кто вышел живым из этой Комнаты.

Я не отвечаю. Допиваю свой стакан и встаю. Жаль так рано покидать старый спейсерский бар, но ничего не поделаешь.

Я собираюсь выйти и погулять по станции, пока не найду второй такой же обшарпанный бар.

А потом я туда войду и, скорее всего, надерусь.

— Вам следует помочь мне, — тихо говорит она, — ведь я знаю, что собой представляет Комната.

Я пытаюсь уйти, но она хватает меня за руку.

— И я знаю, — добавляет она, — как вывести оттуда людей.

Как вывести оттуда людей.

Слова эхом отдаются у меня в голове, когда я выхожу из бара. Останавливаюсь в безлюдном коридоре и опираюсь о стену, опасаясь, что меня сейчас стошнит.

Голоса клубятся в моем сознании, и я усилием воли стараюсь их прогнать.

Глубоко вздыхаю и иду к выходу. Нужно попасть в наименее обитаемые уголки станции, участки, предназначенные для реставрации или закрытия.

Я хочу побыть одна.

Мне это необходимо.

И я не желаю возвращаться в свой отсек, который вдруг представляется слишком тесным, или на свой корабль, который внезапно кажется слишком опасным.

Вместо этого я иду по прогнившим полам, протискиваюсь в проломы разрушенных стен, шагаю мимо закрытых офисов и дверей, расписанных граффити. Здесь гораздо холоднее: система жизнеобеспечения включена только на необходимый минимум, требуемый правилами, и я почти ощущаю себя так, словно направляюсь к месту кораблекрушения — именно так, как я привыкла держать курс к месту кораблекрушения, когда была новичком: не задумываясь и не тревожась.

Я почти ничего не помню. Знаю, что это казалось мне красивым: море цветных огней — светло-голубых, красных и желтых — простиралось, насколько хватало глаз. Они подмигивали. А вокруг них — сплошная тьма.

Мать держала меня за руку так крепко, что я чувствовала пожатие сквозь двойной слой перчаток наших скафандров. Она тоже бормотала что-то насчет красивых огоньков.

Прежде чем раздались голоса.

Прежде чем они стали нарастать, путаться, перебивать друг друга; пока не показалось, что нас раздавит их вес. Не знаю, как мы выбрались.

Помню, отец прижимал меня к себе, пытаясь успокоить, а я вся тряслась. Помню, как он отдавал кому-то приказы включить двигатели и поскорее убираться из этого проклятого места.

Помню глаза матери, смотревшие сквозь стеклянную лобовую панель, отражавшие многоцветные огни, словно она проглотила целое море звезд.

И помню ее голос, растворявшийся в других, как сопрано, присоединившееся к тенорам в середине кантаты: сюрприз, хоть и вполне ожидаемый.

Много лет этот голос звучал в ушах: сначала сильный и необычный в своей мощи, потом сливающийся с остальными, пока я больше не смогла его различить.

Не знаю, было ли это смешение с другими голосами слуховой галлюцинацией, сном или реальностью. Иногда мне кажется, что правдой было и то, и другое, и третье.

Но иногда, в самые неожиданные моменты, голоса возвращаются, начинаясь с легкого гула. И этот гул посылает озноб по спине. Я делаю все, чтобы заглушить эти голоса.

Это, конечно, ни к чему не приводит.

Единственное средство — ждать, пока они не затихнут.

Через три дня Райя Треков меня находит.

Я ужинаю в самом шикарном ресторане Лонгбоу. Еда превосходна: свежее мясо, доставленное из ближайших портов. Овощи, выращенные на самой станции, соусы, приготовленные лучшим шеф-поваром в секторе. Имеются также свежий хлеб, десерты с кремом, настоящие фрукты — огромная редкость, в каком бы космическом порту вы ни находились. И вид из окон поразительный. Собственно говоря, в ресторане стены стеклянные и потолок тоже. Если поднять голову, видишь нависающую над тобой станцию, огни в некоторых гостевых комнатах, обстановку кое-каких отсеков. Если посмотреть в одну сторону, увидишь доки с мириадами кораблей: от крохотных, рассчитанных на одного космонавта, до бронированных яхт и пассажирских лайнеров.

С другой стороны окна выходят на сады с собственными воздушными шлюзами, причалами и усиленным освещением, посылающим мягкие лучи по самому центру станции.

В ту ночь я заказала кальмара в темном шоколадном соусе. Кальмар не похож на то, что едят земляне. Это океанское создание с одной из ближайших планет. У него солоновато-ореховый вкус, который так удачно подчеркивается шоколадом.

Я пытаюсь сосредоточиться на еде, когда ко мне подсаживается Райя. С собой она приносит тарелку и бокал вина.

Получается, она тоже ужинала в ресторане — на одном из уровней, которых не видно из-за моего любимого столика. Но она заметила, как я вошла, и почему-то вообразила, что это дает ей право присоединиться ко мне.

— Вы думали над моим предложением? — спрашивает она, словно я ей что-то пообещала.

Я могу солгать и сказать, что вообще ни о чем не думала. Могу быть откровенной и заявить, что не желаю иметь ничего общего с Комнатой затерянных душ.

Или могу быть правдивой до конца и признаться, что ее слова последние три дня не переставая проигрываются у меня в голове. Искушая меня.

Пугая.

Интригуя.

В редкие моменты я вдруг сознаю, что гадаю, каким увижу это место теперь, после всех лет рек-дайвинга, после громадного риска, после всех опасностей, из которых вышла живой.

— Значит, думали! — констатирует она с нескрываемым торжеством.

Я продолжаю есть, однако еда уже утратила для меня вкус.

— Но у вас есть вопросы, — продолжает она, словно я участвую в разговоре. — Вы хотите знать, как я вас нашла.

Вся подлость заключается в том, что я действительно хочу это знать. Очень мало кому известно, что я вырвалась из Комнаты затерянных душ. Нельзя сказать, что этого не знает никто, ведь члены команды отцовского корабля еще живы. Правда, я понятия не имею, где они и что с ними.

— У меня есть люди, способные докопаться почти до всего на свете, — поясняет она.

Люди. У нее есть люди. Значит, она богата.

— Если у вас имеются свои люди, — подчеркиваю я, — заставьте их отправиться в Комнату и вернуть вашего отца.

Ее щеки заливает краска. Она отводит глаза, правда, лишь на мгновение. Потом глубоко вздыхает, словно набираясь мужества вновь вернуться к этому разговору.

— Они не верят, что кто-то сумеет выбраться. И считают это таким же мифом, как сама Комната.

Я понятия не имею, как вырвалась из плена Комнаты. Память изменяет мне, и как бы я ни пыталась воскресить этот момент, ничего не получается.

Когда становится ясно, что я не собираюсь ни подтверждать, ни отрицать всего, что случилось со мной, она вдруг заявляет:

— Ваш отец все еще жив.

Я вздрагиваю. Мне в голову не приходило, что старик так долго протянет.

— Вы никогда не спрашивали его о Комнате?

Никогда. В основном потому, что не представлялось возможности. Но этого я ей не скажу. Вместо этого я констатирую:

— Вы беседовали с моим отцом. Она кивает:

— Он счастлив знать, что вы все еще живы.

Я не уверена, что рада узнать о нем то же самое. Предпочитаю думать о себе, как о человеке без семьи, о женщине без прошлого.

— Честно сказать, — продолжает она, — именно он рекомендовал вас для этой работы. Сначала я обратилась к нему, но он заявил, что слишком стар.

Я подношу к губам салфетку, чтобы спрятать лицо, пока произвожу в уме вычисления. В этом году ему исполняется семьдесят. Совсем не старик.

— Он также утверждает, что только вы способны сделать это. В отличие от него.

Она до сих пор не прикоснулась к еде.

Отец сказал правду. Он никогда не занимался дайвингом: по крайней мере, я ничего о таком не слыхала. Он был капитаном корабля, но в старомодном стиле: не сидел в рубке управления, а отдавал приказания членам команды.

Мне кажется, мы совершали что-то вроде увеселительного круиза, когда я и мать забрели в Комнату. А может, мы путешествовали от одной системы к другой.

Честно говоря, я не помню. И никогда его об этом не спрашивала.

Да его почти никогда не было рядом. После того как мать исчезла в той Комнате, он отдал меня теще с тестем и отправился на поиски того самого, что, если верить Райе, открыла она: возможности спасать людей из Комнаты затерянных душ.

— Странно, что он отказался помочь вам, — удивляюсь я.

Тут прибывает робот-официант, он выбрасывает вперед короткую металлическую руку, которая сметает тарелку во встроенный шкафчик. После этого робот удаляется, а я поднимаю глаза на Райю:

— Отец всегда мечтал найти способ пробраться в Комнату.

— Он утверждает, что проблема не в том, как войти. Как выйти? Она наконец поднимает вилку и принимается ковыряться в уже остывшей еде.

Меня обдает холодом. Неужели отец вещал так уверенно, потому что посылал людей в Комнату за моей матерью? Или постоянно думал о том, что случилось с нами много лет назад?

— И все же вы заявляете, будто знаете, как вырваться оттуда. Появляется еще один робот-официант с вазочкой, наполненной красными и черными ягодами, утонувшими в креме. Рядом дымится чашка с кофе. Мой постоянный заказ. Не следовало бы сегодня брать все это, но что сделано, то сделано.

— Так оно и есть, — подтверждает она.

— Только вы не можете найти кого-то достаточно глупого, чтобы на деле испытать, действительно ли ваш способ сработает.

Она тихо смеется.

— Вот как вы думаете? Что мне нужен подопытный кролик?

Я молча пью кофе. Слегка горчит, как весь кофе на Лонгбоу-стейшн. Почему-то бобы, растущие здесь, лишены привычного вкуса и аромата.

— Способ выхода уже проверен. Войти и выйти теперь не так уж сложно. Мне нужен человек, у которого хватит ума и сообразительности вытащить моего отца.

Что-то в ее интонациях трогает меня. Некий намек на раздражение, немного гнева…

Очевидно, женщину подвели ее люди. Поэтому она и обратилась ко мне.

— Вы уже пытались это сделать, — говорю я. Она кивает.

— Шесть раз. Все живы и здоровы. И никаких остаточных проблем.

— И ни один не смог найти вашего отца?

— О, нет, они его нашли. Просто не сумели вытащить оттуда. Теперь уже заинтригована я.

— Почему?

— Потому что не могут убедить его покинуть Комнату.

Я пробую ягоды и крем. Требуется несколько минут, чтобы обдумать слова Райи. Мне по-прежнему кажется, что меня дурачат, но в чем тут загвоздка? И зачем ей это надо?

— Почему он ушел? — неожиданно спрашиваю я.

Она удивленно моргает. Похоже, такого любопытства она от меня не ожидала.

— Ушел?

— Вы сказали, что он не явился на подписание мирных договоров. Мало того, исчез до конца войны. Почему?

Она хмурится, и я по глазам вижу, что до сих пор подобные вопросы ей в голову не приходили. Она смотрела на своего отца, как… как на потерянную вещь, а не на человека, имеющего все права на самостоятельные поступки. О, у него была своя история. История, в которой она не участвовала, а следовательно, прошлое для нее никакого значения не имеет.

— Никто не знает, — бормочет она наконец.

Кто-нибудь обязательно знает. Кто-то всегда знает. И если этот кто-то уже в могиле, ответ, вполне возможно, кроется в отчетах и архивных документах. Прошло совсем немного времени, так что следы легко отыскать. Это вам не древняя история судов класса «Дигнити»…

Она наконец подцепила меня на крючок, хотя, скорее всего, сама этого не подозревает. Я не хочу возвращаться в Комнату за своей матерью: я едва ее помню, да и переживания весьма смутны. Кроме того, я не желаю возвращаться к прошлому.

Зато я хочу разгадать эту тайну, которую Райя, сама того не подозревая, выложила мне. Хочу знать, почему легендарный человек, выигравший несколько решающих сражений в самой значительной за последнее время войне, исчезает еще до окончания этой войны и оказывается в месте, о котором известно всем. Месте, к которому лучше не приближаться.

Впервые за все эти годы историк, дремлющий во мне, дайвер, дремлющий во мне, почуял вызов. Не такой, как прежние, стоившие мне потери многих друзей.

Совершенно новый вызов, грозящий мне одной.

Где риск, которого мне не хватает, сочетается с загадками истории, которые я так люблю.

Я пытаюсь не выказать внезапно охватившего меня энтузиазма. И спрашиваю нарочито холодным тоном:

— Сколько?

Ее глаза загораются. Она не верит своим ушам. Наверное, она уже потеряла надежду.

Она называет цифру. Поразительно высокую. И все же я говорю:

— Утройте сумму, и я обещаю подумать.

— Если сможете вывести его оттуда, — задыхаясь от волнения, говорит она, — я дам вам в десять раз больше.

Теперь уже не хватает воздуха мне. Это больше, чем я заработала бы за двадцать лет.

Но мне некуда тратить деньги. Не представляю, что можно делать с таким состоянием.

И все же торгуюсь, потому, что и это у меня в крови.

— Все деньги вперед.

— Половину, — возражает она. — Остальное — если доставите сюда отца.

Что ж, справедливо. Половина обеспечит мне отсек на Лонгбоу и покроет все мои расходы до конца жизни. Мне даже не придется прикасаться к остальным деньгам, полученным за последние несколько лет.

— Договорились, — решаю я, — при условии, что оплатите расходы за предварительное расследование и путешествие.

— Расследование?

Она хмурится, словно само это слово ей не нравится.

— Разумеется. Прежде чем я отправлюсь за ним, необходимо понять, кто он.

— Я уже говорила…

— Мне нужно знать его. Не его репутацию. Она еще больше мрачнеет.

— Зачем?

— Потому что, — терпеливо объясняю я, — только в одной из сотен теорий относительно этой Комнаты высказываются предположения о запертых внутри душах.

— И что?

— Неужели вы никогда не задавались вопросом, каким образом такой человек, как ваш отец, мог там затеряться?

Судя по выражению ее лица, Райе ничего подобного в голову не приходило.

— И почему название этого места на всех известных языках означает одно: «Комната затерянных душ». Души теряются, потому что люди туда входят? Или это случается еще до того, как они открывают дверь?

Она неловко ерзает на стуле: очевидно, мои слова не пришлись ей по душе.

— Вы уже думали об этом раньше, — говорит она.

— Конечно, — тихо отвечаю я. Она качает головой:

— Считаете, что он затерялся еще до того, как вошел?

— Понятия не имею. Но намерена выяснить.

К тому времени как я успеваю добраться до своего отсека, деньги уже переведены на мой счет. Удивительно. Я думала, что после нашего разговора Райя пойдет на попятный.

Не захочет увидеть в своем отце обычного человека. Ей нужен только его образ, созданный в одиноком детстве. Герой войны исчез. Отважный человек попал в капкан Комнаты.

Зачем ей искалеченная жертва войны, которой удалось выжить? Человек, который, скорее всего, затерялся задолго до того, как открыл дверь этого запретного места.

И все же она заплатила мне и дала карт-бланш.

Я сажусь за встроенный письменный стол и разбрасываю деньги по всем своим счетам. Пожалуй, до отлета стоит создать несколько новых чтобы вложить средства в различные предприятия. Но прежде всего я оплачиваю отсек на пять лет вперед.

И предупреждаю Райю, что возвращение может занять много времени. Она хочет, чтобы на этот раз все было по правилам. Выслушав ее отчет о предыдущих попытках, я понимаю, что проблема отчасти заключалась в тех, кого она нанимала: ворах, мошенниках и авантюристах.

Людях, которых никто не хватится. В этом они очень походили на меня.

Мы закончили наши переговоры за чашкой кофе. Райя продемонстрировала мне прибор, который использовали ее люди, чтобы выбраться из Комнаты.

Я осмотрела его. Выглядел он необычно.

Но она не желала объяснять его устройство и принцип действия, пока я не соберусь войти в Комнату.

Я ничуть не обиделась. Это давало нам обеим иллюзию контроля надо мной. Я всегда могу сказать, что готова войти в Комнату, она всегда может сделать вид, что уверена, будто я понятия не имею, как пользоваться прибором, пока мне не растолкуют, что к чему.

Мы обо всем договорились. Наши поверенные выработают соглашение, которое мы подпишем в течение месяца.

Я закончила переводить деньги, после чего связалась с поверенным, заплатила ему и известила Райю о необходимости подписать соглашение.

И только потом откинулась на спинку стула и принялась раскачиваться на задних ножках.

Но впервые с того дня, как я появилась на Лонгбоу-стейшн, испытанный способ расслабиться не действовал. Отсек с его встроенными письменным столом и мягкой кроватью и видом на бобовые поля больше не казался домом.

Мне нужно уйти.

Поскорее убраться отсюда.

Провести ночь на корабле.

По современным стандартам «Нободиз Бизнес» — маленький корабль, но по мне — так он огромен. Им может управлять один пилот, хотя судно способно вместить от двадцати до пятидесяти человек.

Когда я занималась рек-дайвингом и со мной летали человек десять, корабль казался мне переполненным. Правда, я закрыла нижние уровни и трюмы. Иногда я забываю, сколько пространства остается неиспользованным. На основном уровне имеются мостик и дополнительные приборы управления. Кроме того, здесь есть салон, куда я поставила всю аппаратуру визуального наблюдения, чтобы иметь возможность следить за дайверами. На этом уровне также размещаются шесть кают, включая мою.

Каюта капитана находится двумя уровнями выше. Я никогда там не живу. Моя каюта такого же размера, как и остальные. И выглядит так же, за исключением вмонтированного терминала, который я включаю, когда хочу защититься от какого-нибудь наглого хакера.

Большинство других систем на «Бизнесе» (но не все) объединены в общую сеть, а я веду за ними постоянное наблюдение. Если члены нанятой команды вводят в систему хоть что-то — от вируса до обрывка информации, — мне сразу становится известно все. Самый надежный способ узнать каждую мелочь.

«Бизнес» пришвартован в стационарном секторе станции. Я плачу сверх оговоренной суммы, чтобы системы корабля не подключались к системам станции. Я также даю взятки сторожам, чтобы присматривали за кораблем. И никого туда не допускали.

При всем при том у меня постоянно задействовано несколько охранных программ. Никто, даже лучший в мире хакер, не сможет отключить все одновременно и успеть обнюхать мой корабль.

Поэтому, поднявшись на «Бизнес», я первым делом встаю в воздушном шлюзе и проверяю первый уровень безопасности, пытаясь понять, переступал ли кто-то этот порог, с тех пор как я последний раз сюда входила.

Если верить программам — никто.

Я вхожу, вдыхая затхлый воздух. Приборы контроля окружающей среды включены на минимум: пока я на станции, нет смысла зря тратить энергию. Я увеличиваю мощность, проверяю остальные действующие системы безопасности и провожу полную диагностику на собственном внутреннем компьютере.

Давным-давно я установила связь между собой, «Бизнесом» и своим одноместным кораблем — в основном для того, чтобы мне не давали заснуть, пока я пилотирую один из кораблей. Но я также использую каналы связи, чтобы общаться с «Бизнесом» по внутренним вопросам: таким образом, я не привязана к мостику день и ночь.

Кондиционеры заработали в полную силу, и воздух стал заметно свежее. В каюте еще слегка пахнет благовониями после неудавшейся попытки релаксировать в последней экскурсии — на корабле, полном туристов. Я мысленно отмечаю: не забыть хорошенько вычистить каюту от потолка до пола. После чего сажусь за вмонтированный терминал. Он покрыт легким слоем пыли. Я не притрагивалась к нему больше года. И даже не уверена, заработает ли он.

Заработал. Проводит собственную диагностику и показывает мне все записи с видеокамер в самой каюте.

Я усаживаюсь в кресло и заказываю ланч из личных запасов.

Пока мне придется побыть здесь. Нужно многое расследовать, а я не хочу, чтобы за моей работой следили.

Начинаю с войн Колоннад.

Я давно усвоила необходимость проверять всё, особенно самое непререкаемое — ведь память может сыграть с тобой злую шутку, и то, в чем ты больше всего уверен, почти наверняка окажется ошибочным.

Войны Колоннад длились почти столетие, а начались серией мелких стычек на дальнем краю этого сектора. Настоящая война разразилась ближе к другому концу — на малой планете, колонизированной так давно, что некоторые были уверены, будто человечество зародилось именно там.

Другие сражения и с другими противниками участились по всему сектору. Сначала торговцы оружием и наемники казались единственными, кто имел понятие о различных беспорядках, но потом стало ясно: это торговцы властью из разных государств финансируют своих фаворитов при каждом конфликте. А иногда эти торговцы властью одновременно поддерживали обе враждующие стороны.

Постепенно схватки превращались из мелких распрей за земли, за почести, за религиозные предрассудки в войну против тех, на чьи деньги и были развязаны.

И неожиданно сильные мира сего обнаружили, что сражаются сразу на несколько фронтов. Их мощные армии и гигантские оружейные системы не могли выстоять против мелкомасштабных, но куда более изобретательных операций противника.

И очень долго все выглядело так, словно мощные армии будут разбиты.

Вводим в задачу командора Эвинга Трекова и его соратников. Многие получили ранения на том или ином фронте. Большинство чудом не погибли. И оказались в одном и том же госпитале, в самом центре сектора. Там и осознали, что имеют сходные суждения по поводу войн.

Прежде всего, они были уверены, что войны Колоннад вообще не войны, а одна война: большое, разбросанное по всему сектору поле сражения, распространившееся на несколько систем сразу. Эти мужчины и женщины, умные и талантливые, поняли, что сражаться на каждом фронте так, словно все это отдельные войны — верная гибель для армии. Военные не могли выработать разумную стратегию, пока считалось, что они ведут дюжину войн сразу.

Излечившись, эти люди стали изучать историю войн: не только в этом секторе, но и за всю историю человечества. Обсуждали супероружие и супервойска. Обсуждали создание объединенного фронта и роботизированное войско. Обсуждали преимущества дальнего боя над рукопашным.

И поняли, что ничто — ни новейшие открытия, ни чудо-оружие, ни современное снаряжение — не займет место живых командиров с широким кругозором и талантом видеть целое в частном.

И чаще всего девиз такого командира был прост: уничтожай врага, где бы ни увидел и кем бы он ни был.

Если верить историкам, человек, который первым озвучил этот нехитрый постулат, был командующий Эвинг Треков. А вот правда это или нет — дело другое.

Истина, причем не раз подтвержденная, заключается в том, что командор Треков был самым талантливым полководцем в этой войне. Он уничтожил больше вражеских крепостей, захватил больше кораблей и убил больше солдат (со всех сторон), чем любой другой командир.

Предполагалось его присутствие на праздновании победы. И уж никто не сомневался, что он будет на церемонии подписания мирного договора. То есть не одного договора, а десятков — с различными правительствами (или, по словам одного, наблюдателя, теми, кому удалось уцелеть). Присутствие Трекова было не только символичным. В некоторых случаях он сам вел переговоры.

Вскоре я сообразила, что могу провести остаток жизни за чтением материалов о войнах Колоннад, но не узнать всех деталей.

Впрочем, эти детали меня не касались. Главное — командор Треков.

А он вроде бы и есть, и в то же время его нет. Упомянут, но не цитируется. Замечен, но не виден в истинном свете.

Поэтому я взялась за биографию самого Трекова: когда он родился, где учился, в каком училище проходил подготовку. Я выискивала сведения о его родных и семье.

Я нашла Райю Треков. Она оказалась значительно моложе, чем я думала. Родилась от бездетной пятой жены Трекова почти через двадцать лет после его исчезновения. Остальные дети не желают иметь с ней ничего общего, считая незаконной. Хотя ее ДНК, а значит, и происхождение, возможно, куда более законны, чем у них.

Ее биография доступна каждому, кто хочет с ней ознакомиться: степени в бизнесе и бухгалтерском учете, успешная карьера в высших финансовых кругах и почти легендарное состояние. Все эти деньги она заработала сама и известна по всему сектору как весьма удачливый инвестор.

Теперь она вложила деньги в меня: первая причуда, которую я смогла обнаружить во всей ее биографии. Хотелось бы знать, окупится ли это ее вложение.

Мое расследование постепенно превращалось в сущий кошмар.

Потому что история Эвинга Трекова была весьма противоречивой. Сплошная загадка. История его происхождения затерялась во времени. Образование военное. Его сражения подробно задокументированы, но это единственные подлинные документы, касающиеся его жизни.

В официальных исторических хрониках жизнеописание Трекова дается весьма туманно. Что же скрыто от глаз читателей? И почему?

Некоторое время я шагаю взад-вперед, пытаясь придумать, как обнаружить человека, а не миф. И тут до меня доходит, что я неправильно взялась за дело.

Нужно рассматривать Трекова, как корабль, потерпевший крушение, который я пытаюсь отыскать.

Нужно идти назад, от последнего свидетеля, который видел его живым, и разыскивать неофициальные записи, частные воспоминания и кульминационные моменты его личного прошлого.

Уже через сорок восемь часов мой корабль забит необходимым оборудованием, мои жалкие пожитки доставлены на борт, и я направляюсь к малоизвестному военному аванпосту, находившемуся когда-то в точке, которая считалась краем сектора.

Последнее место, где Эвинга Трекова видели живым.

Этот аванпост был обречен на известность. Он не только считался последним пунктом, где Эвинга Трекова видели живым, но еще и тем, где он и другие командиры планировали свои стратегические операции.

Военные аванпосты хорошо охраняются. По сравнению с ними поселения вроде Лонгбоу-стейшн кажутся рассадниками преступности. Поэтому я приехала с рекомендательными письмами от генерала, которого возила на экскурсию, полковника, знавшего меня с тех пор, как я начинала свою карьеру, и правительственного чиновника, заверявшего, что мое исследование не предназначено для широкой публики и проводится с целью найти «важные исторические сведения».

Кроме того, у меня имеется письмо от Райи Треков, в котором она дает разрешение ознакомиться с конфиденциальными бумагами семьи. Понятия не имею, действительно ли такое письмо откроет мне все двери: до сих пор я ни разу не расследовала историю человека, но думаю, что лишняя поддержка не повредит.

Этот аванпост построен по последнему слову техники. Материалы в местах, предназначенных для публичного доступа, — новые и слегка пахнут только что собранным металлом. Освещение великолепное, а системы кондиционирования работают на полную мощность.

Мои налоговые доллары позволяют содержать солдат в относительной роскоши, по крайней мере, для тех, кто живет в космосе. Большинство сменившихся с дежурства разгуливают в рубашках с коротким рукавом и тонких штанах. Всякий, кто появится в таком виде на Лонгбоу, рискует замерзнуть.

Мне выдали браслет, открывающий двери во все отделы аванпоста, куда разрешен вход. Кроме того, мне отвели гостевой номер — здесь они не называют жилье для гражданских лиц отсеками — и предложили воспользоваться им, вместо того чтобы оставаться на корабле. Номер просторнее, чем капитанская каюта на большинстве прогулочных яхт.

— Вскоре я обнаруживаю, что мне отвели один из VIP-номеров, очевидно, благодаря знакомству с генералом. В его письме высказывалась просьба, чтобы военные обращались со мной, как со своей.

Очевидно, поэтому они решили, что обращаться со мной следует, как с самим автором письма.

Все пять моих комнат и кухня имеют вид концентрических окружностей. Кроме того, мне полагается личный повар — на случай, если мне не понравится еда из кафетерия; камердинер, если таковой мне потребуется; а также ежедневная уборка. Мне не требуется камердинер или ежедневная уборка, и я настоятельно подчеркиваю всем и каждому, как сильно ценю уединение.

Моя комнатная компьютерная система имеет доступ в публичную библиотеку базы, и я начинаю исследование, устроившись в одном из самых удобных кресел, в которых я когда-либо сиживала в жизни, и просматривая листы зарегистрированных документов, касающихся самого командора Трекова.

На это уходит почти три дня, но наконец я натыкаюсь на видеоаудиофайлы, запечатлевшие его прибытие на базу. Голографических файлов не имеется, или я их пока не обнаружила. Но те, что нашла — первые, связанные непосредственно с самим командующим.

Представительный мужчина шести футов семи дюймов: слишком высокий для тех, кто всю жизнь проводит на кораблях. Судя по походке, он тоже вырос на планете: недаром у него широкие кости и хорошо развитые мускулы.

Нельзя сказать, что он красив, хотя когда-то мог считаться интересным. Озабоченное морщинистое лицо, печальные глаза. Коротко стриженные волосы, как полагается офицеру, а вот во всем облике — аккуратность, чрезмерная даже для военного.

Я останавливаю изображение, делаю голопортрет и устанавливаю его на столе рядом с рабочей станцией. Я всегда поступаю так с кораблями, которые разыскиваю. Эти суда исчезают, или их обломки существуют где-то в квадратах, которые десятилетиями никто не трудился обыскать.

Я делаю изображения новых кораблей и сравниваю их с найденными обломками не для того, чтобы проникнуть в них. Просто хочу понять, какие надежды были потеряны при полном разрушении корабля.

На портрете Эвинг Треков вовсе не в расцвете лет. Скорее, в преддверии конца. Но я ищу то, что осталось от него: скелет, обломки и осколки, которые пережили это время.

Сейчас, получив его изображение, я ни на шаг не продвигаюсь в своих поисках. Но ощущаю, будто становлюсь ближе самому Трекову. Чувствую, что это изображение содержит нечто важное. То, чего я никак не могу уловить.

А может, мне пока не позволено уловить.

На аванпосту еще живут люди, помнящие Эвинга Трекова. Они уже пожилые, но большинство занимает прежние посты.

И все готовы поговорить со мной. После десятков интервью оказывается, что только одна женщина знает историю, которой я не смогла найти в документах.

Ее зовут Нола Батинет. Она назначает встречу в офицерской столовой.

Это не просто обеденный зал для солдат. Офицерская столовая разделена на шесть разных ресторанов — каждый с собственным входом от центрального бара. В этом баре толпятся военные. У всех властный вид.

Я замечаю вазон с настоящим растением. Возле него стоит крошечная женщина. Растение выше, чем я, и, возможно, выше самого Трекова. Ярко-зеленое, с широкими листьями и сильно пахнет мятой.

Женщина так мала ростом, что может спрятаться в кроне.

Когда я подхожу, она протягивает руку, которую я осторожно пожимаю. Ее кости так же хрупки, как у любого спейсера. Я боюсь их сжать: а вдруг они сломаются.

— У нас заказана кабинка в Четвертом номере, — сообщает она. Очевидно, рестораны не имеют названий. Одни номера.

В Четвертом номере темно и пахнет чесноком. Здесь нет столиков, только кабинки с такими высокими стенками, что вы не видите остальных обедающих.

Обслуживающее устройство — простое голографическое меню с аудио-возможностями — направляет нас к ближайшей кабинке. Сначала я решаю, что устройство проделывает то же самое с каждым посетителем. Но тут понимаю: оно обращается к Ноле Бати-нет по имени и уверяет, что никому не предложит ее любимую кабинку.

Нола благодарит устройство так, словно это человек, кивает, когда оно спрашивает, подать ли обычный заказ, и поворачивается ко мне. Я еще не успела заглянуть в меню, но, собственно говоря, пришла сюда не ради еды. Я заказываю то же, что и она, а также кофе и немного воды. И жду, пока робот-официант не отойдет.

— Итак, — начинает она, — Эвинг Треков. Я хорошо его знала.

При этих словах на ее лице появляется легкая улыбка. Ее воспоминания о нем (по крайней мере, те, что сохранились) явно остаются приятными.

К нам подплывает поднос с напитками и большим блюдом сырного и мясного ассорти. Впервые вижу столько сортов мяса и сыра! Впрочем, мясо — это сразу видно — генно-модифицированное и такое многоцветное, что сначала я не решаюсь его попробовать.

Нола питается здесь много лет и, похоже, без опасных последствий. Дождавшись, пока она съест несколько кусочков, я следую ее примеру. Оказывается, мясо сильно наперчено и пропитано чесноком, запах которого я с удовольствием вдыхаю. Да, удивительно вкусно!

— Вы работаете на его дочь, верно? — уточняет Нола. — На ту, что была создана через двадцать лет после исчезновения Эвинга?

— Она просит вернуть отца, — объясняю я, хотя уже все рассказала Ноле, связавшись с ней по сети аванпоста. — Считает, что он находится в Комнате затерянных душ.

Нола слегка кивает, ровно настолько, чтобы сбить меня с толку. Это едва заметное движение может означать, что она знает о его пребывании в Комнате. Или что ей уже было известно о прихоти его дочери. А может, Ноле просто хочется ободрить меня.

— Но зачем ей это? — спрашивает Нола. — Она никогда его не видела.

Я-то не удосужилась задать этот вопрос. А может, не сделала этого специально. Знай я правду, скорее всего, не взялась бы за работу, которая, что ни говори, интриговала меня.

— Это не моя забота, — отрезаю я. — Мне всего лишь поручено найти командора.

— Вы не найдете его, — качает головой Нола. — Эвинга давно нет.

— Насколько хорошо вы его знали? — спрашиваю я, пытаясь сменить тему и отвлечь разговор от моего задания.

Опять эта легкая улыбка.

— Так же хорошо, как десятки других женщин.

— Вы были любовниками?

Она кивает. Несколько секунд ее взгляд упирается в какую-то точку над моим левым плечом, и я понимаю, что сейчас она видит не меня и не уголок ресторана. Она затеряна в прошлом. Вместе с Эвингом Трековым.

— Вы говорите так, словно у него было полно любовниц, — замечаю я.

Ее взгляд снова фокусируется и останавливается на мне. И я вижу в нем нечто вроде презрения. Нола угадывает мои намерения, и они ей не нравятся. Потому что она сама хочет контролировать эту беседу.

— Куча любовниц, множество жен и детей больше, чем он мог сосчитать.

Так вот в чем причина ее недовольства… Райя Треков в глазах Нолы не представляет ничего особенного.

— Он не заботился о семье? — спрашиваю я. Нола пожимает плечами.

— У человека, которого я знала, не было времени на привязанности. Вся его жизнь — сплошные войны. Он считал человеческие жизни чем-то вроде звезд: нечто бесконечно далекое… и все же бесценное. Хотя отдельный человек мог что-то значить для него в течение нескольких недель. Не больше. Потом он уходил. В ее голосе звенит боль.

— Он и от вас ушел, — констатирую я, беря ломтик желтого сыра. Сыр скользкий на ощупь, но я не смею положить его обратно.

— Разумеется. И всякая… воображающая, будто удержит его… была дурой.

Горький привкус в слове «дура» яснее ясного показывает, кто была эта «всякая».

— Вы утверждаете, что знаете о нем такое, чего не ведает никто.

Я заставляю себя прожевать скользкий сыр, оказавшийся на редкость вкусным — жирным и острым. И прекрасно сочетавшийся с перечно-чесночным привкусом мяса.

— Так оно и есть. И кое-что уйдет со мной в могилу.

Настала моя очередь кивнуть. Мне вполне понятно ее нежелание стирать грязное белье на людях.

Она пододвигает тарелку к краю стола. Что-то мелькает так быстро, что я едва успеваю заметить, как тарелка исчезает.

— Правда, история, которую я собираюсь поведать вам, — продолжает она, — отнюдь не из разряда особо секретных. Но и в документах вы ничего подобного не найдете.

Я жду.

— Это по поводу его планов, — говорит она, загадочно улыбаясь. — Он вообще не собирался появляться на церемониях и не намеревался подписывать никаких договоров.

— Он сам это вам сказал? — спрашиваю я удивленно. Судя по тому, что я видела, читала и слышала, он твердо намеревался участвовать в церемонии и даже прислал сообщение о времени прибытия своего корабля. Почетный караул уже ожидал его на другом аванпосту, ближе к тому месту, где проводилось торжество. Он даже заказал для этого случая парадный мундир.

— Нет, он ничего не говорил. Не такой он был человек. Я сама сообразила, много лет спустя.

Она сообразила, когда вспомнила, что случилось в последний день. Каким был Эвинг. Каким опечаленным казался.

Они встретились в его каюте, большой и роскошной, с грандиозной кроватью. Но его интересовал не секс, хотя они все же переспали.

Он заказал еду на двоих: поразительно обильный обед для столь удаленных мест. Но он ел, не чувствуя вкуса. Вернее, не ел, а ковырялся в тарелке.

Не то что Нола. Она давно не пробовала ничего подобного. С тех пор как очутилась в этом месте.

Но он подождал, пока она закончит трапезу, прежде чем заговорить.

— Как тебе это удается? — спросил он. — Как ты можешь спасать жизни, зная, что все это зря? Что все уйдет в отбросы?

Она непонимающе подняла брови:

— В отбросы?

— Большинство твоих пациентов снова пошлют в бой, и они погибнут. Или они вернутся домой, но никогда уже не станут прежними. Семьи перестанут их узнавать. Их жизнь необратимо изменится.

— Но не будет потрачена зря, — возразила она.

Эвинг, не глядя на Нолу, продолжал ковыряться в тарелке.

— Откуда тебе это знать?

— А тебе? — парировала Нола. Треков пожал плечами.

— Большинство тех солдат, которых я лечу, — всего лишь дети. Они вернутся домой и сумеют начать новую жизнь, — продолжала она.

Он снова пожал плечами.

— Как насчет их военной карьеры?

Она отложила вилку и отодвинула тарелку, вдруг сообразив, насколько серьезен этот разговор. И что предмет их разговора — всего лишь видимость. На самом деле речь идет совершенно о другом.

— Беспокоишься о том, что будет с тобой после церемонии? — неожиданно спросила она.

Треков покачал головой, но по-прежнему отказывался поднять глаза. Оказалось, что на макушке у него лысина. И очевидно, он давно не платил за стимуляторы. Маленький кружочек лишенной волос кожи придавал ему на удивление беззащитный вид.

— Дело не во мне, — пробормотал он, но Нола ему не поверила.

— Ты можешь остаться в вооруженных силах, — предложила она. — Им нужны стратеги. Даже в мирное время необходима постоянная армия. При любом правительстве.

— Повторяю, Нола, — с некоторым раздражением бросил он, — речь не обо мне.

— О ком же, в таком случае? — допытывалась она.

Он снова покачал головой, едва заметно. Почти невольно. Словно говорил не с ней, а с собой.

— О войсках? О людях, которыми командуешь?

Он продолжал качать головой.

— О раненых?

— О мертвых, — тихо ответил он.

Нола долго молчала в надежде, что он объяснит подробнее. Но так и не дождалась. Поэтому попыталась понять.

— Мы не можем им помочь. Даже при тех новых технологиях, которые у нас появились, при всех знаниях, которыми мы обладаем, помочь нельзя. Мы лишь стараемся не дать им умереть.

— И как ты это делаешь? — процедил он, вскинув голову. — Как узнаешь, кто достоин, а кто — нет?

Нола нахмурилась. Она была доктором. Лечила людей почти всю жизнь.

— Не я выбираю достойных. И не мое это решение.

— Я видел триаж{14}, — вздохнул он. — Приходится выбирать. Всегда приходится выбирать.

У Нолы перехватило дыхание.

— Я выбираю пациента не по его ценности для общества, — мягко пояснила она. — Критерий совершенно иной: можно ли его спасти? Во многом это зависит от времени. Кто перенесет медицинское вмешательство? Кому потребуется меньше времени для лечения, с тем чтобы я смогла уделить внимание другим пострадавшим? У кого самые легкие ранения? На кого врач потратит меньше усилий?

Последняя фраза заставила ее покраснеть. В таком она признавалась впервые. По крайней мере, признавалась человеку, далекому от медицины. Которому не приходилось сталкиваться с подобными проблемами.

— Так вот как ты определяешь тех, кому следует оказать помощь, — усмехнулся он.

Нола покраснела еще гуще.

— Разве это нисколько тебя не волнует? Разве ты не смотришь на тех, кого даже не пытаешься спасти, кем жертвуешь ради других? Неужели тебя ни разу не терзали угрызения совести?

Теперь ее лицо горело так, что щекам стало больно.

— Нет.

Она хотела сказать это громко и уверенно, а вышел жалкий писк, мало похожий на человеческий голос.

— Если бы я задумывалась о том, верен мой выбор или нет, просто не смогла бы выполнять свою работу.

— Но ночью, когда ты одна…

Она уставилась на собеседника. Он не поднял глаз. Только в третий раз покачал головой. Словно спорил с собой.

— Ладно, — буркнул он. — Я просто устал.

Нола воспользовалась этим предлогом, чтобы уйти. Она не подозревала, что видит Трекова в последний раз. На следующий день он покинул аванпост. И больше она о нем не слышала.

— Простите, — говорю я, дав Ноле несколько минут, чтобы вернуться к действительности. — Но означает ли это, что он не желал присутствовать на церемонии? Из вашей беседы это вовсе не вытекает. И уж конечно, непонятно, каким образом все это связано с Комнатой затерянных душ.

Нола смотрит на меня как на идиотку.

— Он думал не о будущем, а о прошлом.

— Это я понимаю, — говорю я, надеясь хотя бы отчасти реабилитироваться в ее глазах. — Но он ни разу не упомянул ни о церемонии, ни о Комнате. Каким образом вы проследили связь после стольких лет?

Легкая морщинка появляется у нее на переносице.

— В Комнату стремятся паломники. Кое-кто говорит, что это священное место. Другие утверждают, что только проклятые могут его посетить.

У меня перехватывает дыхание. Подобного я до сих пор не слышала. А может, и слышала? Я сознательно пропускала мимо ушей истории о Комнате, поскольку была уверена: непосвященный не поймет, что представляет собой это место.

— Ладно, — говорю я, — предположим, он это знал. Почему вы уверены, что он отправился именно туда?

Нола скрещивает руки на груди.

— Так утверждает его команда.

— Это мне известно. Но почему вы придаете такое значение вашей последней беседе?

— Потому что я была глупа, — отрезает она. — Он говорил не обо мне. О себе. О своем выборе. О своих поступках. О своих потерях. Уверена, Эвинг много размышлял об этом, ведь все ожидали, что он будет праздновать окончание войны.

— Он и должен был праздновать, — заявляю я.

Нола слабо улыбается, кивает и на секунду отводит взгляд. Я вижу, что она борется с собой и наконец принимает решение. Набирает в грудь воздуха и опускает руки.

— Тогда и я так полагала. Мне казалось, Эвинг чувствует себя счастливым. Но он не был так уж не прав в оценке нашей работы. Я много лет служила главным хирургом на военном корабле и лечила в основном небольшие раны и легкие недомогания. Но когда в разгар сражения раненые потекли потоком, я действовала «на автопилоте».

Я молча киваю, боясь прервать ее.

— Я работала как заведенная, но люди продолжали умирать. Она откидывается на спинку стула и кладет запястье на край стола.

— Я никогда не считала, сколько людей спасла. И до сих пор этого не знаю. Но помню до единого всех, кто умер. И бьюсь об заклад, Эвинг тоже это помнил. Каждая из этих смертей что-то у тебя отнимает.

Отдаешь частичку себя, едва не добавила я. Но вовремя спохватилась: слишком фальшивым может показаться такое участие.

— Он не стал бы рассуждать о смерти, если бы собирался присутствовать на этих церемониях, — продолжает она. — Не оглядывался бы на прошлое. Смотрел бы в будущее. Будущее, которое мы могли построить.

Голос ее звучит уверенно, и все же они были просто любовниками, мимолетными любовниками на военном аванпосту. Насколько хорошо она знала его, в конце концов?

Но мой вопрос может оскорбить ее чувства.

Поэтому я пытаюсь затронуть другую тему.

— Вы говорили о паломничестве. Мол, только проклятые могут войти в Комнату.

Нола недоуменно хмурится.

— Разве вы никогда не слышали о Комнате?

— Почему же? — отвечаю я, осторожно выбирая слова. — Просто не знаю всех легенд.

А ведь мне следовало их знать. Я привыкла верить, что легенды более важны, чем «факты», которые можно проверить, ведь в легендах всегда есть доля правды.

— Проклятые идут, чтобы очиститься? — уточняю я.

Она поджимает губы. Потом вздыхает и в который раз слегка улыбается.

— Некоторые говорят, что Комната дарует прощение тем, кто этого заслуживает.

В глазах снова появляется это мечтательное выражение.

— А тем, кто не заслуживает? — настаиваю я.

Слезы льются рекой. Она не смахивает их. И похоже, даже не замечает.

— Они никогда не возвращаются, — поясняет она, но тут же вскидывает голову: — Вы думаете, он отправился за прощением? Не для того чтобы исчезнуть?

— Вопрос времени, — пожимаю я плечами. — Если бы он завершил свое паломничество в Комнату, вполне успел бы на церемонию подписания договора.

— С чистым сердцем, — шепчет она.

— Он был героем, — говорю я без малейшей иронии. — Разве его сердце уже не было чистым?

И Нола впервые за нашу встречу не находит ответа.

Но она указала мне совершенно новое направление. Я не ищу человеческие останки. Я ищу нечто необычное. Нечто особенное.

Человек творит историю и наконец становится легендой. Но сам по себе он редко бывает особым. Иногда он становится особым в особенное время. А иногда поднимается над собой — своим происхождением, воспитанием, — чтобы стать чем-то новым. Иногда он становится во главе движения или изменяет курс целой страны.

А иногда — что бывает редко — изменяет весь сектор.

Так Эвинг Треков, возможно, и поступил, вместе с друзьями разрабатывая планы войны.

Но это предполагает, что работал он не один. А если он умер до того, как явился на аванпост, то кто-то другой поднял его шпагу и продолжил дело. И, возможно, оказался лучше своего предшественника.

Но, как все люди, Треков вовсе не был уникален. Уникальна Комната затерянных душ.

Никто не знает в точности, что это такое и как устроено. Никто не знает, как она появилась, кто и зачем ее создал.

Места рождают мифы, потому что легенды в своем роде более могущественны, чем любое человеческое существо. Ведь за каждым человеком-легендой стоит напоминание: он всего лишь человек, и именно это делает его не похожим на других — способность подняться над своими человеческими качествами.

Не намного. Чуть-чуть.

Треков был человеком, имевшим больше детей, чем мог сосчитать, человеком, который занимался любовью с женщинами, очевидно, не любя их. Человеком, который уделял больше внимания работе, чем семье.

Таким, как многие.

Человеком, созданным для этой войны.

Но Комната… Комната существовала до того, как люди населили этот сектор. О Комнате упоминается в самых ранних документах первых космических путешественников.

И поскольку Комната безмерно стара и никто не знает ее природы и истории происхождения, она окружена мифами.

Люди отправляются в паломничество.

Умные люди, вроде Эвинга Трекова.

Люди верят, будто Комната что-то для них сделает. Что-то в них изменит. Что-то удовлетворит в их душах.

Легенды о Комнате пронизаны страхом. Космических путешественников предупреждают: держитесь подальше от нее. Это я помню.

Это я слышала.

Но не уверена — когда. Или где. Или от кого. И все же мне необходимо придерживаться собственного правила. Проверить факты, которые, по моему мнению, я знаю лучше всего.

Поговорить еще с одним человеком, который помнит все так же живо.

Поговорить с отцом.

Как бы неприятно мне это ни было.

Он живет почти в середине сектора, на маленькой планете, которую населяют исключительно те, кто считает себя побежденным в войнах Колоннад.

Он живет там почти двадцать лет, и — это свидетельствует о том, как далеки мы друг от друга, — мне пришлось разыскивать информацию о месте его пребывания.

Дом моего отца — лабиринт стекла, стали и лестниц. Снаружи он кажется беспорядочным нагромождением комнат, но внутри оказывается просторным, как круизный лайнер, предназначенный не для того, чтобы нести тебя к месту назначения, а для того, чтобы помочь наслаждаться путешествием.

Он выстроил дом посреди большого голубого озера, так что по ночам в воде отражалось небо. Если небо ясное, кажется, что дом парит в космосе, перелетая от одного порта к другому.

Отец, похоже, не удивлен моим появлением. Мало того, вроде бы облегченно вздыхает.

Я прибываю после полудня, и отец настаивает, чтобы я пожила у него. Я упорно отказываюсь, пока он не показывает мне гостевую комнату на самом верху, со стеклянными стенами и потолком. Кровать, кажется, свободно плавает между синевой неба и синевой озера.

Солнце, на мой вкус, слишком близко расположено к этой планете и посылает снопы света сквозь стекло, но приборы контроля окружающей среды сохраняют прохладную, приятную температуру. Отец показывает мне, где находятся эти приборы, чтобы я при желании смогла уменьшить гравитацию.

Я не сразу понимаю, что отцовский дом скопирован с той самой станции, где находится Комната затерянных душ. Мы встречаемся в центральной комнате, которая была бы Комнатой затерянных душ, будь мы на той станции.

Он предлагает мне пообедать.

Я отказываюсь. Слишком нервничаю в его присутствии, чтобы есть вдвоем.

Мой отец больше не тот человек, каким я его помню. Человек, который прижимал меня к себе, когда я выбралась из этой Комнаты. Тому человеку не было и сорока. Высокий, сильный, могучий… Он любил жену и дочь. Они были средоточием его жизни.

Он командовал кораблями, выстроенными империей богатства, и все же находил для нас время.

Он бросил все, чтобы придумать, как выручить мою мать из того места. Бросил свой бизнес, друзей.

Меня.

Поэтому так странно видеть его сейчас. Без дел и занятий. В этом месте простора и отраженного света.

Он все еще выглядит сильным, но явно отказывается от стимуляторов. Лицо изборождено скорбными морщинами, оттянувшими вниз уголки глаз и заложившими складки в уголках рта. Волосы и мохнатые брови совсем седые. Усы — то, что я считала такой же его неотъемлемой частью, как и руки, — давно исчезли.

Наша встреча получается неловкой: он пытается обнять меня, а я не позволяю.

Он ведет себя так, словно все еще питает ко мне отцовские чувства. И дает понять, что, насколько мог, следил за моей карьерой, пользуясь теми скудными сведениями, которые я сообщала о себе посторонним.

Но он уважал мои желания, те самые, которые я проорала ему в лицо, когда в последний раз сбежала от деда с бабкой, и с тех пор держался от меня подальше.

— Ты послал ко мне Райю Треков, — говорю я.

Не могу сидеть на стуле, который он мне предложил. Слишком нервничаю в его присутствии и поэтому меряю шагами большую комнату. Стеклянные двери открываются в другие комнаты. Через стеклянные стены я вижу все новые помещения, а в самом конце — озеро. Если рассматривать его сквозь стекло, оно кажется очень далеким и нереальным: чем-то вроде голографического снимка.

— Я решил, что если кто-то и может ей помочь, так это ты.

И голос у него остался прежним: глубоким, теплым и чуточку гнусавым.

Я качаю головой.

— Но ведь это ты проводил исследование Комнаты.

— Зато ты облазила самые опасные обломки кораблекрушений.

Только сейчас я поворачиваюсь к нему. Он сидит посреди комнаты в кресле из матового стекла. Подушки, защищающие его кожу от холода, такие же белые. Он выглядит так, словно вырос из пола: создание из стекла и солнечного света.

— Ты думаешь, это похоже на обломки? Обломки можно изучить, — говорю я. — Они наполнены космосом и пустотой. Да, у них есть углы, края и впадины, но они часть этой вселенной.

— А комната, по-твоему, нет?

Он складывает руки и упирается подбородком в сплетенные пальцы.

— Не знаю. Из нас двоих ты всю жизнь изучал чертову штуку, — вырывается у меня. Я уже не в силах скрывать всю горечь, что накопилась за годы разлуки.

Он морщится, но кивает, признавая, что моя обида имеет основания.

— Да, изучал. И бесчисленное множество раз летал на ту станцию. Посылал туда людей. Повторял те же эксперименты, которые проводились с тех пор, как эту комнату обнаружили. Ни один ничего не дал.

— В таком случае, почему же ты считаешь, что прибор Райи Треков сработает?

— Однажды я отправился туда с ней, — поясняет он. — Наблюдал. Люди, которым она платила, входили и выходили оттуда.

— Ни с чем, — добавляю я. Он кивает.

— И все же она считает, что кто-то сможет вызволить ее отца.

— Вполне возможно, она права.

— А если он сумеет выйти, значит, и мама тоже.

— Да, — тихо подтверждает он, поднимая подбородок со сцепленных рук. Костяшки пальцев побелели.

— Если ты веришь в это и в то, что я смогу вывести из Комнаты затерянную душу, почему же сам не попросил меня отправиться туда?

— Я просил, — возражает он. — Ты наотрез отказалась.

Я фыркаю и опускаюсь в ближайшее кресло. Отец прав: он действительно обращался ко мне. И не раз. Но я неизменно игнорировала его попытки связаться со мной. Но та была последней: долгое, похожее на мольбу объяснение, что он не только может войти в Комнату затерянных душ, но и выбраться оттуда.

— Но ты твердил, что не желаешь моего возвращения туда. И запрещал мне даже приближаться к тому месту, помнишь?

Тогда мне было пятнадцать. И я лопалась от самомнения. К тому времени я раз шесть сбегала от деда с бабкой. Они были в перманентном трауре по моей матери и считали, что я неравноценная ей замена. Было яснее ясного: они винили меня в этой потере.

Когда отец последний раз приехал за мной, я заявила, что могу вызволить мать. Я единственная, кто сумел живой выйти из Комнаты. Он обязан дать мне шанс попытаться.

Он отказался.

Я оставила его и деда с бабкой и полностью порвала с ними отношения. Хотя он пытался связаться со мной. Я просматривала его сообщения, но никогда на них не отвечала.

— Я не мог так рисковать, — оправдывается он. — В тот раз мы едва сумели тебя вытащить.

— И все же ты рекомендуешь мне выполнить задание Райи Треков. Почему? Потому что у нее есть способ выйти из Комнаты или тебе попросту все равно, что со мной будет?

Его лицо вспыхивает.

— Тебе необязательно было соглашаться!

Кресло оказывается мягче, чем я ожидала. Я постепенно расслабляюсь.

— Знаю, — снисходительно бросаю я. — Но ее история заинтересовала меня.

— Из-за твоего дайвинга, — догадывается он. Я качаю головой.

Из-за того, что у меня ничего не осталось. Но этого я ему не говорю.

— Я рекомендовал тебя, потому что теперь ты приобрела опыт, — говорит он. — Из всех, кого я знаю, у тебя единственной есть шанс, причем не только выбраться оттуда, но выбраться с кем-то. Ты стала поразительной женщиной.

Я больше не знаю этого человека. И не могу сказать, искренен он или просто пытается меня уговорить.

Но он по-прежнему одержим. Хотелось бы знать, что он сделает, если получит останки матери. Ее «душу», или ее память, или даже ее саму. Он жил без нее десятки лет. Если она все еще жива, значит, прожила в Комнате вдвое больше, чем было изначально ей предназначено.

Но я приехала сюда, чтобы кое-что узнать. Поэтому, вместо того чтобы обсуждать преимущества моего опыта или пунктик его одержимости, я требую:

— Расскажи, что произошло. Как мы оказались в этой Комнате? Как потеряли мать?

— Ты не помнишь? — спрашивает он.

Огни, голоса. Я помню. Только не в подробностях.

— Мои воспоминания — из далекого детства. Мне нужна истина. История глазами взрослого. Ошибки, и тому подобное.

У нас не было дома. Я не помню этого так же, как не помню переезда на корабль за шесть месяцев до происшествия. Мои родители продали дом и вложили все, что имели, в бизнес отца: флотилию торговых судов с маршрутами по всему сектору.

Бизнес начал процветать, когда отец напрочь забыл об этических принципах и стал соглашаться на перевозку любого груза. Иногда это были еда или удобрения, предназначенные для отдаленных аванпостов, иногда оружие для различных группировок, решивших восстать против очередного правительства.

Но ему на все было плевать. Главное — плати.

Наконец он сделал столько денег, что в содержании флота отпала всякая необходимость, но ему и этого казалось мало. Все же мать упросила его купить участок земли, и он согласился. Эта земля, километры и километры земли, представляет собой озеро и окружающий его ландшафт. Он обещал жене, что, уйдя на покой, они обоснуются в своих владениях.

Но тогда они были еще молоды, а отец любил путешествовать. Он командовал флагманом по праву владельца. Не потому что был хорошим пилотом или хотя бы талантливым руководителем.

Он рассказывал мне о поездках, о доставке грузов, о команде. Постоянная команда этого корабля насчитывала сорок человек, а при необходимости нанималось еще около дюжины. Иногда они переносили грузы, иногда помогали ремонтировать судно. И все беспрекословно подчинялись отцу, независимо от того, был он прав или нет.

Но не он послал их на станцию, где находилась Комната затерянных душ. Приказ отдала моя мать. Она слышала о Комнате. Изучала ее, думала о ней.

Хотела ее видеть.

Она не верила, что место, обустроенное первыми путешественниками, может существовать в этом дальнем уголке космоса.

— Она пыталась быть туристкой, — говорит отец теперь. — Пыталась превратить миссию в увеселительную прогулку.

Но я сомневаюсь. Так же, как сомневалась по поводу Трекова. Если мать проводила расследование, значит, планировала паломничество. Что подтолкнуло ее? Сомнительный бизнес отца или какие-то собственные проблемы?

Сидя здесь, я вдруг понимаю, что знаю о матери даже меньше, чем об отце. Сохранились обрывки каких-то воспоминаний, и то из уст ее убитых горем родителей. И вот теперь я решилась выслушать отца.

— Я отвез ее туда. Не задумываясь. Ничего не изучая заранее. Я считал это всего лишь древним реликтом, местом, которое мы осмотрим за полдня и спокойно уберемся оттуда.

— Полдня, — бормочу я.

Он смотрит на меня, явно растерянный тем, что я вдруг раскрыла рот.

— Значит, она собиралась войти в Комнату?

— Это было целью нашего визита, — уточняет отец.

— И хотела взять меня?

Поверить невозможно, что кто-то, взявшийся исследовать Комнату, способен повести туда ребенка.

— Ты вскочила и побежала за ней. Схватила ее за руку как раз в тот момент, когда она открыла эту дверь. Думаю, ты пыталась помешать ей войти.

Но это вовсе не так. Он ошибается. Я, как и мать, была заворожена огнями.

— Я видел, как вы вошли, — продолжает он, — и окликнул вас, но дверь уже закрылась.

— А потом?

— А потом я не смог вытащить вас.

Минуты превратились в часы. Часы перетекли в дни. Он делал все, разве что только сам не бросался туда. Пытался разбить иллюминаторы, разобрать стены, посылал робота с руками-захватами, чтобы вытащить нас. Ничего не получалось.

— Но однажды дверь открылась, — продолжает он, испытывая нечто сродни благоговению перед случившимся чудом. — И на пороге стояла ты, зажав руками уши. Я вцепился в тебя, выдернул оттуда и прижал к себе. Дверь захлопнулась, прежде чем я успел войти. Прежде чем сумел дотянуться…

Его голос постепенно стихает, но эту часть я помню. Помню, как льнула к нему, а он держал меня крепко-крепко, так, что остались синяки. Он просто не спускал меня с рук.

— Ты ничего не могла рассказать. И была уверена, что прошло не больше нескольких минут. Но ты устала, капризничала и была очень взволнованна. Мы провели там месяц, но так и не вызволили ее.

Потом он дал команду к старту, поскольку сознавал, что нельзя провести остаток жизни, сражаясь с ветряными мельницами. А у него на руках был ребенок. Ребенок, спасшийся чудом.

— Я оставил тебя у деда с бабкой и вернулся. Пытался сделать это еще и еще раз. Но так и не смог. Не знаю, кто еще сумел выбраться, кроме тебя.

— Именно поэтому ты хочешь, чтобы я снова туда вошла, — констатирую я.

Он качает головой.

— Я нанимал людей, готовых войти в Комнату. Ни один не вышел.

— Мне показалось, что ты был в экспедиции с Райей Треков. И что она сумела найти способ выбраться оттуда.

— Так и есть. Люди входят в Комнату и покидают ее. Но им не удается никого вывести.

— Но что ты будешь делать, если мать вернется? — спрашиваю я в упор. — Она уже не будет прежней. Да и ты изменился.

— Знаю, — роняет он, и на секунду мне кажется, что это его последняя реплика. Но он добавляет: — Как и все мы.

Мы проговорили допоздна. Вернее, говорил он. Я слушала.

Он рассказывает мне все, что знает о Комнате. Он досконально изучил это место, не говоря уже о теориях, мифах и легендах, собранных им за десятилетия.

Но все сводится к одному: никто понятия не имеет, кто выстроил комнату или станцию, на которой она находится. Никто не знает, когда она была выстроена. Известно только, что она существовала еще до колонизации этого сектора людьми. Никто не ведает, каково было ее назначение и почему ее покинули.

Никто ничего не знает, если не считать того факта, что людей, оказавшихся там, больше никогда не видели.

Если только они не защищены прибором Райи Треков.

Прибор, как объяснил отец, — это нечто вроде индивидуального щита, разработанного компанией, связанной с бизнесом моего отца, и основанного на технологии настолько древней, что лишь немногие ее понимают.

Иногда мне кажется, что вся история человечества зиждется на утерянной нами технологии. Мы постоянно изобретаем или восстанавливаем что-то заново.

Очевидно, этот прибор из тех, что изобретены вторично.

Принцип действия весьма прост: это своеобразный скафандр, создающий вокруг владельца воздушный пузырь, обладающий гравитацией и всем тем, что потребуется пользователю.

Но он имеет тот же недостаток, что и скафандр: позволяет человеку попасть в определенную среду, но не взаимодействует с ней… по крайней мере, сколько-нибудь значительным образом.

Однако щит отличается от скафандра. С самого обнаружения Комнаты люди пытались войти туда в скафандрах, но это не срабатывало.

Значит, прибор Райи Треков защищает от чего-то такого, против чего скафандр бессилен. Каким-то образом прибор, вернее, пузырь, им созданный, служит идеальной защитой в Комнате затерянных душ.

По крайней мере, так утверждал отец.

Этот прибор Райя Треков показала мне на Лонгбоу-стейшн. Но теперь у меня еще больше сомнений, чем прежде. Ведь чем дольше говорит отец, тем муторнее становится на душе. Он посвятил жизнь изучению Комнаты.

И все же ни разу не рискнул этой самой жизнью. Даже во имя матери.

Пока он расхаживает вокруг меня, я вспоминаю, сколько раз я блуждала меж обломков кораблей, как искала застрявших дайверов, как подвергала свою жизнь опасности, чтобы достать их тела.

Лишь один раз мне это не удалось.

На судне класса «Дигнити». Я оставила одного из своих дайверов умирать, потому что он застрял в чем-то непонятном и настолько страшном, что никто ничего не смог поделать. Тогда я не понимала, с чем мы столкнулись.

В точности как сейчас не понимаю действия прибора Райи Треков.

Как не понимаю секрета Комнаты.

Люди посвящали жизни тайне, называемой Комнатой, но так ничего и не добились.

В отличие от них, я не хочу ничего знать. И даже не хочу возвращать маму или Эвинга Трекова, которых считаю мертвыми.

Я хочу увидеть Комнату сама. Чтобы удовлетворить любопытство, донимавшее меня с тех пор, как мне исполнилось десять. В этом, возможно, я больше похожа на мать, чем на отца, если верить его рассказу; правда, не уверена — стоит ли верить.

Более того, я хочу испытать, понять с точки зрения взрослого человека, что именно так повлияло на меня в детстве.

Хочу знать: сформировала ли меня Комната. Меня, озлобленного, ожесточенного рек-дайвера, женщину, которая верила когда-то, что сохранение прошлого куда важнее любых денег, которые можно на этом сделать.

Женщину, которая верила и, возможно, все еще верит, что прошлое содержит тайны. Тайны, которые могут открыть нам о нас самих больше, чем любая наука.

Этого я отцу не сказала. Пусть считает, что я взялась за эту работу из-за денег.

И делаю вид, будто удивлена, когда он заявляет, что хочет лететь со мной.

Мол, хочет увидеть Комнату в последний раз.

На то, чтобы собрать команду, уходит месяц.

Конечно, кое-кого я могу купить — деньги творят чудеса с теми, кто не живет, а выживает, — но всех не купишь. И главное: я не могу купить Карла, который был со мной на «Дигнити».

Сначала он вообще отказывается говорить со мной, но со временем любопытство берет верх. Он соглашается встретиться в старом спейсерском баре на Лонгбоу-стейшн.

Я лечу туда одна. Говорю отцу, что не могу уговаривать людей, когда он рядом. У него репутация человека с дурным характером. Я даже заставила его подписать документ, подтверждающий, что он не будет командовать на борту моего корабля, вмешиваться в ход экспедиции.

Выбирая экипаж, я пользуюсь тремя критериями: мне нужны люди творческие, интеллектуалы, сведущие в области техники. Мне нужны люди, которые занимались дайвингом в самых опасных местах кораблекрушений этого сектора, и мне нужны люди честные.

Карл начал собственный бизнес после того, как я прикрыла свой. И захватил все мои маршруты, но я ему не препятствовала, поскольку была уверена, что навсегда оставила рек-дайвинг.

Карл нужен мне, потому что надежен, достоин доверия… и опасен.

Я не слишком много знаю о его прошлом. Но кое-что мне известно. То, что я наблюдала собственными глазами, и то, что он рассказал мне.

Он бывший военный и превосходно умеет управляться с ножом. Может прикончить кого угодно и дважды убивал в дайверских экспедициях: один раз еще до нашего знакомства и еще раз, когда он открыл свой бизнес и доверился мерзавцу.

Он чрезмерно осторожен и, как ни странно, бесстрашен. Я говорю «странно», потому что видела, как он воздерживался от дайвинга, если что-то его тревожило. Правда, потом я неизменно узнавала, что ему удавалось побороть эти страхи и совершить погружение.

И это я в нем уважаю.

Кроме того, случись что-то со мной, он непременно вернет моих людей в Лонгбоу.

Эти качества важнее творческих способностей, важнее дайверской квалификации, важнее, чем искусство выживания.

Он только сейчас вернулся из экспедиции. И не сказал, куда летал: очевидно, обнаружил обломки кораблекрушения, о которых не хочет мне говорить.

Его угловатое лицо еще больше осунулось, а серые глаза в этом свете кажутся серебристыми. И выглядит он старше, словно каждая такая экспедиция что-то у него отнимает.

На нем тонкая белая рубашка, открывающая узкую грудь. Брюки сползают с бедер, подтверждая, что он действительно похудел, и это не игра моего воображения.

Он садится верхом на стул напротив меня, используя спинку как защитный барьер. Обхватывает ее руками и таращится на меня.

— Наглости в тебе хоть отбавляй, — говорит он.

— Именно, — улыбаюсь я.

Ответной улыбки я не дожидаюсь. Тогда я вздыхаю и медленно убираю улыбку с лица.

— Мне хотелось бы нанять тебя на одну экспедицию.

— А мне хотелось бы послать тебя в задницу, — цедит он, однако с места не двигается. — Но если я это сделаю, ты все равно от меня не отвяжешься. Поэтому я встретился с тобой, чтобы лично ответить тебе «нет».

Я отлично понимаю, почему он зол на меня. И пойму, если он вообще откажется работать со мной. Когда я нанимала его на «Дигнити», то не предупредила, куда придется погружаться, хотя заранее все знала.

И не сказала никому из команды. Не хотела пугать.

Это было моей первой ошибкой в той экспедиции. Объясни я все с самого начала, мы бы не вошли внутрь и я не потеряла бы двух дайверов.

После этого Карл поклялся покончить с дайвингом, но не сдержал слова. От такой профессии тяжело отказаться. В этом секторе больше не осталось ничего, что давало столь полную свободу, риск и приключения, как рек-дайвинг.

— Только выслушай меня, — говорю я ему.

И на этот раз выкладываю все. Насчет моего прошлого, насчет отца и Райи Треков, насчет Эвинга Трекова. Рассказываю о Комнате и связанных с ней опасностях. Рассказываю о паломничестве и квазирелигиозном фанатизме, который вызывает это место.

А потом рассказываю все, что помню о Комнате сама.

И тут он наконец соблаговолил пошевелиться. Совсем чуть-чуть. Но я сразу поняла, что каким-то образом его зацепила. Хотя не знала, каким именно.

— Если твои слова — правда, значит, ты во второй раз пытаешься привести меня к чему-то вневременному, — неожиданно заявляет он.

У меня перехватывает дыхание. Я знаю, что и станция, и эта Комната появились неизвестно откуда. Но ни разу не позволила мысленного сравнения с «Дигнити».

— Думаешь, станция имеет какое-то отношение к «Дигнити»? — спрашивает он.

— Не знаю, — честно признаюсь я. — Такая вероятность существует. Но меня тревожат предрассудки.

— Да, — сухо роняет он. — Это я помню. Укол попадает в цель.

— Я могу и ошибаться, — оправдываюсь я. — И предрассудки по-своему необходимы. Знаю только, что я отношусь к этой работе так же ответственно, как к любому дайвингу, а для этого мне нужна лучшая команда.

— Надеюсь, ты понимаешь, что шансы погибнуть в этой экспедиции очень высоки? — спрашивает он.

— Да.

Я сглатываю. Возможно, эта участь выпадет мне. Карл вздыхает. Он явно обдумывает предложение. Мы еще не обсуждали сумму. Наверняка деньги для него ничего не значат.

— Что ты будешь с этого иметь? — интересуется он. — Примирение с отцом?

Я качаю головой.

— Мне ничего от него не нужно.

— И все же ты берешь его с собой. Это может с самого начала скомпрометировать нас.

Мне нравится слово «нас». Такого я не ожидала. Но не показываю ему, что заметила.

— Знаю, — киваю я. — Мне нужна помощь, чтобы свести к минимуму контакты с ним.

— А твоя мать? Ее история тогда потрясла вас с отцом. Но ты же сама учила нас, что дайверы не должны быть эмоциональными.

И все же наш последний дайвинг был полон переживаний. Мы пытались достать тело и не смогли. Нас обоих это просто раздавило.

— Знаю, — вновь говорю я.

— Если я соглашусь, значит, буду руководить всем, — ставит он условие.

Я застываю на месте.

— Но тогда это уже не будет моей экспедицией, — еле слышно выговариваю я.

— Я руковожу дайвингом. И всем, что имеет отношение к Комнате. Если я прикажу улетать, мы улетаем. Если я прикажу оставить кого-то, мы его оставляем.

Я прикусываю губу.

— Брось, Босс, — усмехается он, называя меня старым прозвищем. — Ты ведь не зря вербуешь меня. Я единственный, кто годится для работы в космосе, и единственный, к кому ты прислушиваешься. И знаешь: если я прикажу убираться, то буду прав.

До меня вдруг доходит, что до этой секунды я задерживала дыхание. И только теперь позволяю себе расслабиться. Он действительно прав. Именно поэтому я и обратилась к нему.

Из-за того, что мы пережили вместе. Из-за того, что он куда осторожнее меня. Из-за того, что ему нечего терять. Из-за того, что ему нечего поставить на карту.

Разве что доказать мою неправоту.

— И никаких обид? — спрашиваю я.

Вот сейчас он улыбается. Только улыбка эта грустная.

— За годы, прошедшие с той экспедиции на «Дигнити», я потерял двух дайверов. Не знаю, избежал ли я твоих ошибок, но наделал собственных. Думаю, что наконец начинаю тебя понимать… Ладно, никаких обид. Я сделаю все возможное. Ради нашей миссии. Не ради Райи Треков или твоего отца. И даже не ради тебя.

Я киваю.

— Ты еще не спросил о деньгах…

— Ты ведь не поскупишься, — отмахивается он. Улыбка его становится шире. — Я всегда хотел увидеть Комнату. Самое таинственное место в этом секторе. Так что — вперед!

Сюда, как мотыльки на огонь, слетаются и гибнут бесчисленные жертвы. Комната захватывает воображение. Ведь вокруг нее столько историй!

И столько мифов.

Теперь, когда со мной Карл, я делаю вдвое больше работы. Мы вновь прослушиваем рассказы, которые ходят о Комнате, и пытаемся найти источники различных легенд. Прослеживаем историю Комнаты в наше время и с ужасом составляем список затерянных душ.

Их оказывается более пятисот, и это только те, о ком нам известно. Никто не вел учет брошенных, рассчитанных на одного пилота кораблей, найденных около станции, или людей, отправившихся в паломничество на свой страх и риск.

Наконец, я говорю Карлу, что все, усвоенное нами, не стоит потраченного времени. А он отвечает, что во всех этих историях просматривается определенная тенденция. Это прежде всего относится к потерям. Случившееся с моим отцом и его командой до мелочей повторяет то, что произошло с самым первым кораблем, пионером этого безумного паломничества.

— То же самое, — киваю я. — Если не считать той мелочи, что я все-таки вышла из Комнаты.

— Если не считать, — соглашается Карл.

Наконец нам удается сколотить команду из десяти человек, а также меня, Карла, Райи и отца.

Карл примет команду, как только мы прибудем на станцию. В пути командую я. И снова стану командиром, как только мы отправимся в обратный путь. Только когда мы причалим, когда окажемся рядом с Комнатой, руководство примет Карл.

Мы летим на «Бизнесе». Он никогда еще не был так переполнен. Мой отец занял капитанскую каюту. Я отстранила его от управления, что, должно быть, ему трудно вынести. Поэтому и возместила ему потери, отдав лучшую каюту на корабле.

У Райи — третья по рангу каюта. Моя — вторая, вместе с предназначенным для нее компьютером, на котором стоит несколько специальных программ: не хочу, чтобы кто-то смог в него заглянуть.

Команда дайверов разместилась на основной палубе, а Карл живет в единственной каюте на верхней палубе. Оттуда открывается самый лучший вид, можно сказать, весьма впечатляющий. Я хочу, чтобы он казался человеком влиятельным и настоящим капитаном еще до того, как он возьмет на себя руководство.

Кое-кто, включая моего отца, уверен, что я поручила Карлу командовать нашей миссией на станции, потому что мы любовники. Дайверы знают правду: для них не секрет, насколько зол на меня Карл после событий на «Дигнити». Однако им приказано не опровергать общего мнения.

Карл помог мне сформировать команду дайверов. Две женщины, работавшие в его предыдущих экспедициях, ветеран, имеющий больше опыта, чем мы с Карлом вместе взятые, трое превосходных и бесстрашных пилотов, трое молодых людей, нанятых скорее за силу, чем за дайверские таланты, и еще одна прежняя коллега, женщина, сопровождавшая меня в первых профессиональных дайверских экспедициях.

Я решила считать это настоящим дайвингом, и, следовательно, мы интересуемся не только Комнатой, но и всей станцией. Как нам удалось выяснить, люди, прибывавшие на станцию, направлялись прямо в Комнату. Никто, включая ученых, не удостоил окружение станции даже беглого взгляда. Мало того, ученые чаще всего полагались на чужие открытия: они будто боялись изучить обстановку станции самостоятельно.

В первый день полета я коротко информирую команду о нашей миссии. Мы встречаемся в салоне. Салон «Бизнеса» не предназначен для отдыха. Я поместила там все аналитическое и воспроизводящее оборудование. Кроме этого, я использую салон, чтобы проанализировать предстоящие погружения. Правда, там стоят мягкие кресла и два дивана, но они расставлены очень неудобно: полукругом, лицом к различным экранам и иллюминаторам.

Сейчас здесь собрались девять членов команды дайверов и мы с Карлом. Я не допускаю Райю и отца на эти совещания. Десятый член команды — пилот, который сейчас управляет кораблем.

Члены команды рассаживаются в салоне, пытаясь принять самый непринужденный вид, но я вижу, как они напряжены. Работа — то, ради чего они живут. То, ради чего всегда жила я. И когда они приближаются к чему-то неизведанному, это не пугает, а волнует.

Но я еще ничего не испытываю — никакого трепета. Впрочем, и страха тоже. И это уже небольшая победа. Но, правду сказать, я нервничаю. Понятия не имею, как все обернется.

Все же я стараюсь сохранять бодрый вид, как в былые времена, когда выполняла опасные миссии. Встаю перед экранами и начинаю говорить, глядя в глаза каждому члену команды.

Я честна с ними не настолько, как с Карлом. Правда, упоминаю о личном: своем отце, исчезновении матери в Комнате. Добавляю, что именно поэтому Карл примет командование, как только мы доберемся до станции, но ни словом не выдаю своих опасений.

Чтобы скрыть волнение, я углубляюсь в историю станции.

— Мы не ищем сувениров, — говорю я, хотя команда, возможно, уже знает об этом. — Мы собираем информацию: все, что укажет нам, кто построил станцию, как она появилась в столь отдаленном месте и каково ее истинное назначение.

— Но является ли Комната составной частью станции? — спрашивает Родерик. Худой, но широкоплечий земной пилот, который каким-то образом стал самым прославленным во всем секторе. Я сидела рядом с ним во время его первой смены на «Бизнесе» и очень впечатлилась. Он за несколько минут нашел неполадки в оборудовании.

— Мы не знаем даже этого, — говорю я. — Не ведаем, намеренно создана эта Комната или же ее таинственные свойства — результат случайности.

— Зато мы знаем, — подхватывает Карл, — что жилые отсеки вокруг Комнаты были уничтожены. Но не имеем понятия, как именно. Не знаем, уничтожил их кто-то из обитателей, пытаясь Заблокировать доступ в Комнату, или раньше Комната была чем-то другим, но в результате взрыва или какой-то иной страшной аварии погибло все живое.

— Мы не ученые, — вставляет Одетт, самая старшая из дайверов, мой давний партнер. Она стоит в глубине салона, около основного выхода, со скрещенными на груди руками-спичками. Она выглядит такой хрупкой на фоне переборки, словно ничто не может помешать ей уплыть в космос. — Как мы поймем, что там случилось на самом деле?

— За нами стоят века опыта и древние технологии.

Теперь я в основном говорю с ней и Карлом, но кое-кто из остальных дайверов тоже прислушивается.

— Мы найдем столько же или больше, чем любой ученый.

— Кроме того, — добавляет Карл, — мы привезем назад столько информации, сколько сможем. Наша цель — выполнение определенной исторической миссии на станции и в Комнате.

— Именно поэтому вы не даете нам временного графика? — спрашивает Тамаз, один из молодых дайверов, которого мы наняли за его силу, а не за большой опыт. На руках и груди бугрятся мышцы, которых я не видела у большинства дайверов. Возможно, ему пришлось заказывать специальный костюм.

Его сила пригодится на тот случай, если придется вытаскивать кого-то из Комнаты. Мы уже установили, что при помощи механизмов этого не сделать. Зато человек вполне на это способен. Очень сильный, очень решительный.

— Мы не даем вам временного графика, потому что не можем, — объясняю я. — Прошлая история Комнаты показывает: люди иногда могут находиться там часами или целый день, прежде чем снова выбраться наружу.

Хотя единственный известный мне человек, находившийся там несколько дней, — это я. Все люди, нанятые Райей и отцом, выходили через несколько часов.

Но мы с Карлом считали, что о моем пребывании в Комнате членам команды знать не полагается. Не хочу, чтобы меня считали экспертом по интерьеру Комнаты, ведь я почти ничего не помню.

— Если внутри нет сокровищ, почему люди туда стремятся? — спрашивает Микк, еще один могучий молодой человек. Он выше Тамаза, но в остальном выглядит, как его родной брат.

— Там есть сокровище, — говорю я, прежде чем Карл успел ответить. — Но оценить в деньгах его невозможно. Мы предупреждали вас об этом, когда нанимали на работу.

Микк машет правой рукой, которая выглядит толще моего бедра.

— Я думаю не о себе. Имею в виду тех пятисот человек, которые так и остались там. Зачем им понадобилось туда входить?

— Надеюсь, Микк, ты не религиозен? — тихо спрашивает Давида, одна из тех, кого нанял Карл, — опытный рек-дайвер со стандартно-худым телом и кожей, туго обтягивающей кости.

— А если и да, то что? — он тут же занимает оборону.

— Паломничество — это что-то религиозное, — уверенно объясняет Давида, хотя сама она явно неверующая.

— Да, паломничество имеет религиозный оттенок, — подтверждает Одетт со своего места в глубине. На этот раз члены команды смотрят на нее так, словно раньше не замечали.

— Но паломничество — это также поездка в определенное место. И необязательно в священное.

Одетт не сводит с меня глаз. Ей кое-что известно из нашей семейной истории. Но вряд ли она знает все до конца.

— На этот раз мы летим туда по просьбе Райи Треков, — объясняю я, чтобы скрыть неловкость. — Она верит, что душа ее отца заключена в этом месте, и считает, что мы можем ее вернуть.

— А ты тоже так считаешь? — спрашивает Тамаз.

Передо мной снова мелькают огни, в голове теснятся наплывающие друг на друга голоса, отцовские руки с силой сжимают меня.

— Нет, — говорю я, немного помолчав, — но это еще не значит, что мы не попытаемся этого сделать.

Станция оказывается больше, чем я предполагала. Больше, чем описывал отец. Больше, чем упоминалось во всех архивах.

Она маячит перед «Бизнесом», как малый астероид или крохотная луна. В постоянных космических сумерках она выглядит серой, но отраженный в ней свет далеких звезд делает ее ярче, чем на самом деле.

Здесь не работает освещение. И трудно определить, что перед нами: место приземления, аванпост или что-то вроде перевалочной станции. И никаких показателей энергии, даже самой слабой.

Я направляю корабль к станции, пока Родерик, Карл и два вторых пилота, Херст и Брайя, проверяют радиочастоты, пытаясь найти хоть какие-то признаки жизни на станции.

Мы впятером сидим, плечо к плечу, в рубке управления. Почему-то мне кажется, что здесь очень тесно, хотя рубка должна вмещать более десяти человек. На экране монитора и в иллюминаторах появляется станция.

Из уважения к моему отцу мы не швартуемся у внешнего причального кольца. Это — место для больших грузовых судов: из-за своей величины они не могут проникнуть глубже. Именно здесь начался кошмар, терзавший его остаток жизни.

Поэтому я выбираю кольцо поменьше, на верхнем уровне, где все осталось как прежде. Отсюда кажется, что станция хоть и затемнена, но находится в рабочем состоянии. Отражения во внешних окнах создают обманчивое впечатление чьего-то присутствия внутри.

Это тревожит Херста: он даже показывает нам на окна. Но мы с Карлом побывали в стольких местах кораблекрушений, что привыкли к подобному феномену.

— Это мы, — поясняет Карл, — и видим свои отражения.

Но Херст все же включает датчики. Слова Карла его не убедили. Он уже перепуган, и мне это не нравится. Мне нужны надежные, спокойные люди, а не суеверные, склонные к нервным срывам хлюпики.

Я мысленно беру на заметку: держать его подальше от кресла пилота, пока мы на станции. Позже нужно обязательно сказать об этом Карлу.

Но сейчас мы принимаемся за работу. Прежде всего мы, пользуясь нашим оборудованием, составляем карту станции, затем принимаемся за график погружений.

— Станция больше, чем я думала, — говорит Брайя. У нее твердая рука, что я очень ценю, и прекрасное чувство юмора. Ее темная голова склонена над приборами. Пальцы двигаются так привычно, словно она провела всю жизнь на борту «Бизнеса».

— Намного больше, — соглашается Херст. Его руки дрожат. Когда мы брали его на работу, он не скрывал, что никогда раньше не участвовал в подобных экспедициях. Он в основном бывал в зонах боевых действий. Его ничуть не волнует реальная опасность: выстрелы, взрывы и тому подобное. В таких ситуациях он быстро соображает, и поскольку мы с Карлом не знали, чего ожидать, то искали опытного пилота, способного вести корабль в постоянно изменяющейся ситуации.

— Все наши предыдущие показания неверны, — вдруг говорит Карл, и я поднимаю глаза. Он дает мне свой ноутбук.

Судя по прежним цифрам, станция на четверть, если не наполовину меньше той, что существует на самом деле.

— Может, мы сбились с пути? — недоумевает Родерик.

Я качаю головой. Координаты верны. И центр станции соответствует описаниям.

Но я не верю Карлу. И провожу собственное сканирование.

Показания, касающиеся внешнего вида станции, верны. Если не считать размеров. Но странный металл, возраст самой станции и необычная структура соответствуют предыдущим спецификациям.

— Какого черта? — бормочет Родерик.

Карл, стоящий рядом со мной, словно каменеет. Тонкие волоски у меня на затылке встают дыбом.

— Существует миллион объяснений, — вставляет Брайя, не обращая внимания на нашу реакцию. — Ты сказала, что никто не исследовал станцию. Может, никто не составлял карт. Вы полагаетесь на цифры, находящиеся в базах данных, которые могут быть неверны или попросту подделаны.

— Верно, — поддакивает Херст. — Я постоянно сталкивался с чем-то подобным по всему сектору. Особенно в менее известных участках. Никому нет дела до истинных цифр. Большая часть людей отличается редкой неточностью.

Но это место, куда прилетали сотни кораблей. Место, которое хоть и не слишком тщательно, но изучалось.

Однако когда мы подлетаем ближе, я вдруг ощущаю, что станция стала еще больше.

И невольно ежусь. Но ничего не говорю.

Вместо этого я встаю с кресла пилота и, показывая на него, гляжу в угловатое лицо Карла:

— Теперь это — твое место.

Он колеблется. Но все же набирает в грудь воздуха и садится в кресло. Из нас пятерых, собравшихся в рубке, он самый неопытный пилот. Зато знает, что я делаю сейчас.

Символически передаю командование.

Приходится.

Я уже неспособна мыслить рационально. И придумываю бог знает что, основываясь на прошлом опыте. И это ужасает меня.

Они составляют карты, а я иду к себе и сажусь за свой компьютер. И просматриваю файлы, в которые не заглядывала годами. Файлы, сохраненные после «Дигнити». Файлы по стелс-технологии{15}.

Современные корабли основаны на стелс-технологии, защищающей их от приборов других судов. Но это еще не дает кораблю полной невидимости. Просто делает неуловимым для любого прибора, кроме человеческих глаз. Если мы проплывем перед его иллюминатором, кто-то из команды непременно нас заметит.

Эта весьма ненадежная стелс-технология — результат тяжкого труда. Поколения и поколения добивались ее усовершенствования, но тщетно.

Истинная стелс-технология — того рода, что делает корабль полностью незримым (а в некоторых случаях его не только не слышно, но и коснуться тоже невозможно) — чрезвычайно опасна. Та стелс-технология, что существовала давным-давно, изменяла сам корабль (или тот предмет, к которому применялась). Некоторые уверены, что корабль попросту растворялся и появлялся в другой определенной точке. Другие считают, что он перестает совпадать со всем остальным во Вселенной. Есть и такие, которые твердят, что он покидает это измерение.

Но толком никто ничего не знает: мы потеряли больше технологий, чем сохранили. У древних имелись вещи, о которых нам приходится только мечтать. Мы не понимаем, что они создали и каким образом собран тот или иной прибор. Мы утратили это знание на пути к будущему. Наши военные и ученые безуспешно пытались воссоздать утерянное, включая и стелс-технологию, существовавшую на кораблях класса «Дигнити».

Однажды опытный военный дайвер, моя приятельница, сказала, что подобная технология была запрещена. Намеренно забыта. Она объясняла, что в каждом поколении сотни людей умирают, когда кто-то пытается ее восстановить. По ее мнению, нам это ни в коем случае не удастся.

Зато удалось тем, кто строил «Дигнити». И действие стелс-технологии проявилось там в полной мере, когда погружались мы с Карлом… Она была основана на теории взаимодействующих измерений. Корабли исчезали с радаров не из-за «прикрытия», а потому что на некоторое, очень короткое время переносились в другой мир — параллельную, подобную нашей вселенную.

Услышав об этой теории впервые, я сразу все поняла. На ней основаны путешествия во времени, хотя мы их так и не освоили, а ученые всей Вселенной не поощряют экспериментов в этой области. Они предпочитают другую теорию хронопутешествий, ту, которая утверждает, что время нелинейно, что мы только воспринимаем его как линейное и, чтобы действительно совершать временные скачки, следует просто изменить человеческий мозг.

Но, как говорит мой опыт, приобретенный на «Дигнити», имеется совершенно реальная возможность открыть малые окна в другие измерения. Только на практике эти окна действуют совсем не так, как в теории. Они взрываются, их заедает или корабли теряются.

Теряются люди.

Неужели мы здесь столкнулись именно с этим? Еще одна разновидность стелс-технологии? По коже бегут мурашки.

Это было бы слишком очевидным совпадением. И не объяснило бы появления голосов.

Поэтому я передала командование Карлу раньше, чем намеревалась. Хотя теперь сомневалась в правильности принятого решения. Карл не хуже меня знаком с древней стелс-технологией и также ее боится.

Надеюсь, это не повлияет на ясность его мышления.

Я встаю и принимаюсь мерить шагами свою маленькую каюту. И вспоминаю другие причины, по которым я наняла Карла и предпочла передать командование ему.

Райя.

Ее отец.

Моя мать.

Те голоса.

Никаких предубеждений — это мой девиз. И нужно привести себя в норму, прежде чем вновь встретиться с командой.

К тому времени как я выхожу, карта уже составлена. Размеры станции определенно больше и превышают те, что засвидетельствовали документы. Карл хочет привести моего отца. И я не могу возразить, хотя не желаю ни во что его вмешивать.

Мы встречаемся в салоне. К счастью, Карл не потребовал участия Райи в совещании. Большая часть команды дайверов здесь, и все пилоты тоже.

«Бизнес» благополучно пришвартован, и вся тревожная сигнализация включена на случай нештатной ситуации.

Все же перед погружением я стараюсь не оставлять рубку без присмотра.

Карл напоминает всем, что командир теперь он. Потом представляет моего отца, перечисляя все впечатляющие регалии, и добавляет:

— Я пригласил его на совещание, потому что он уже бывал здесь раньше. Многое знает о станции, а еще больше — о Комнате.

При этих словах он смотрит на меня. Отец стоит рядом с ним, подавляя Карла своим ростом. Ростом человека, рожденного на планете. Своими мускулами. Он выглядит почти сверхчеловеком по сравнению с дайверами. И хотя он старше остальных, если не считать Одетт, кажется куда более могучим.

И этот контраст мне не нравится.

— Тех изменений, которые мы обнаружили, достаточно, чтобы заставить меня пересмотреть цель нашей миссии, — внезапно объявляет Карл.

Я потрясенно смотрю на него. Это не тот человек, которого я нанимала когда-то. Это не Карл Бесстрашный.

Он замечает мой взгляд и повелительно поднимает руку, чтобы не дать мне заговорить.

— С годами я усвоил, что лучше открыто высказаться о неожиданном, а еще лучше — позволить команде дайверов свыкнуться с этим неожиданным. Мы здесь, чтобы рисковать. Но бессмысленный риск нам ни к чему.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, подавляя стихийный протест. Рано. Сегодня первое совещание, которое Карл собрал в качестве командира.

Карл знакомит команду с нашими открытиями, используя несколько впечатляющих графиков, схем и диаграмм, над которыми он, очевидно, успел потрудиться до совещания. И только потом обращается к моему отцу:

— Что вы об этом думаете?

Мой отец становится перед дисплеями, сложив руки за спиной, как профессор, оценивающий работу студента. У меня такое чувство, будто он наслаждается всеобщим вниманием, черпая из него энергию.

— Ваши тревоги беспочвенны, — объявляет он наконец, адресуясь исключительно к Карлу, словно остальных здесь вообще нет. — Я уже видел это раньше.

Я по-прежнему остаюсь в глубине салона. Одетт скрещивает руки на груди. Карл, очевидно заинтригованный, склоняет набок голову.

— Каждый раз, когда я появляюсь здесь, станция увеличивается в размерах.

Отец не делает паузы, хотя и следовало бы. Эта фраза явно посылает волновую рябь в ряды собравшихся и приковывает к нему внимание, которого он, вероятно, и добивался.

— Мы думаем, она запрограммирована на создание новых блоков и поэтому те, что предназначены для обитания, Находятся не в середине, а во внешних слоях.

Объяснение довольно правдоподобное, и никто не требует у него доказательств. А вот я бы потребовала. Мой отец не ученый и не подтверждает сказанное статистическими данными или результатами экспериментов. Одни наблюдения и предположения.

— Значит, это нормальное явление, — констатирует Брайя с облегчением.

— В этом месте нет ничего нормального, — категорично заявляет отец.

— Но как мы проверим теорию роста? — спрашивает Дженнифер, устремляя на меня наивно-недоуменный взгляд. Однако я уже успела ее узнать. Наивность и Дженнифер — вещи диаметрально противоположные. Нанимала ее я, и теперь она раздосадована тем, что я отошла на второй план. Вот и взывает к подлинному командиру.

Я рада ее вмешательству.

— Мы проверяем все теории. Поэтому лучше не спешить. Чем больше мы узнаем перед походом в Комнату, тем безопаснее для нас окажется этот визит.

— Ты действительно считаешь, что мы узнаем что-то новое о Комнате? — спрашивает Давида. Она сидит на диване рядом с Дженнифер и Родериком. Они удивленно пялятся на нее.

— Но зачем было отправляться в экспедицию, если не для того, чтобы открыть что-то новое? — спрашивает Родерик.

— Дело в том, что эта штука существует веками и никто ничего о ней не знает, — напоминает Давида. — И от этого мне становится не по себе.

— Кое-что мы все-таки знаем, — возражает отец и пускается в разглагольствования на тему истории Комнаты. Он, похоже, не замечает, что говорит в основном о гипотезах и теоретических выкладках. Зато замечают остальные. И это их коробит. Он так старался привлечь их внимание, и все пошло прахом.

Карлу не сразу удается заткнуть моего отца. Но все же удается. Потом он смотрит на меня с таким видом, словно бестактность и самолюбование отца — моя вина.

Я отвечаю полуулыбкой и пожатием плеч.

Карл просит отца сесть и объявляет расписание погружений на следующий день. Брайя пилотирует скип с группой из четырех человек (чтобы нашим людям не приходилось предпринимать свободные полеты для исследования дальних частей станции), а Давида, Дженнифер и Микк поднимаются на верхние уровни. К вечеру им обещано новое задание.

Команда оживленно переговаривается. Но на этот раз не по причине бесконечного пустословия моего отца. А потому что они взволнованы.

Потому что они готовы.

Готовы мы все.

Следующие три недели мы обследуем станцию, составляем детальные карты, обшариваем новые и старые места обитания и делимся друг с другом маленькими открытиями.

По вечерам мы встречаемся в салоне и просматриваем материалы дневных погружений. Дайверы отчитываются, остальные задают вопросы.

Мы успели кое-что узнать: встроенная мебель одна и та же во всех жилых отсеках, хотя в «новой» секции, как любит называть ее Карл, она не выщерблена, не потерта и не поцарапана.

Новые секции содержат и другие вещи: пульты дистанционного управления развлекательным оборудованием, которое никак не удается запустить, хотя оно еще может заработать, если мы сумеем найти способ дать энергию всей станции, как утверждает отец. По его предположению, программирование развлечений должно исходить от поврежденной центральной части.

Мне не нравится, что отец торчит по вечерам в салоне. У него ненаучный склад ума, и он склонен к гипотезам. По мне, так хуже ничего быть не может. Карл находит это забавным, но он умеет отделить гипотезы от фактов.

А вот наши молодые дайверы вряд ли на это способны. Хотя они и считают моего отца пустословом, все же он им нравится. А может, кое-кто им даже восхищается.

Я ни у кого не спрашиваю мнения о нем. Впрочем, вряд ли мне скажут правду. Всем известно, что он мой отец и что отношения между нами не самые лучшие.

И действительно: посторонние говорят с ним чаще, чем родная дочь.

Включая Райю, которая ежедневно жалуется, что мы тратим ее время и деньги. С момента прибытия на базу она требует, чтобы мы отправились в Комнату, и не желает ничего слушать. К счастью, теперь вместо меня командует Карл. Ему и приходится беседовать с ней. Напоминать, что наш девиз — осторожность и, если даже мы не вызволим ее отца в этом путешествии, собранная нами информация может помочь нам найти его в следующий раз.

Как-то вечером она подходит ко мне с обычными претензиями. Но я отмахиваюсь от нее.

— Вы дали мне столько времени, сколько понадобится, — цежу я сквозь зубы.

— Да. Именно вам. Не ему.

— А я передала ему бразды правления, пока мы здесь. Я ему доверяю.

Она окидывает меня злобным взглядом.

— Надеюсь, это доверие оправдается!

Пока я ни о чем не жалею. Я одобряю метод Карла раздавать задания: он всегда сообразуется с опытом и интересами членов команды. Скоро становится ясным, кому нравится пробираться по заваленным обломками жилым отсекам, а кто предпочитает поспешную прогулку по чистым и нетронутым окраинам станции. Он также подмечает, кто из пилотов лучше всего маневрирует в тесном пространстве, а кто наиболее наблюдателен. И он не забывает о Комнате.

Раз в неделю мы с ним обходим ее. В первый раз — наносим на карту. Во второй — делаем то же самое, чтобы проверить, не увеличилась ли она в размерах. В третий — просто наблюдаем. С тех пор как мы здесь, станция не растет. И пока мы не нашли никаких изменений в Комнате, хотя в первый раз я с удивлением заметила, что она со всех сторон закрыта.

По какой-то причине я считала, что часть ее непременно должна быть открыта космосу. Наверное, потому что видела огни, и они, казалось, куда-то вели. Кроме того, я уверена, что считала Комнату неограниченным пространством, потому что она вместила столько тел.

Но когда заглядываешь снаружи в самое большое окно, не видишь ни одного тела. Мало того, и огней тоже не видно. Комната выглядит темной и пустой, как заброшенный отсек.

Только когда светишь в окно, луч исчезает во мраке. И даже не отражается от стекла.

Отец заявляет, что уже знал это, отчего Карл все больше раздражается. Как-то на одном из наших вечерних совещаний он рявкнул:

— Я, кажется, просил вас рассказывать все, что вы знаете о Комнате!

— Так оно и есть, — пожал плечами отец.

— И все же каждый вечер вы сообщаете новую деталь, новое наблюдение.

Отца, похоже, ничуть не взволновал тон Карла.

— Видите ли, я замечал множество мелочей, но никогда особенно о них не думал. И теперь, когда что-то вспоминаю, немедленно сообщаю вам.

Карл спросил, есть ли еще подобные «мелочи», о которых отец может нам поведать.

Отец снова пожал плечами.

— Уверен, что когда время придет, я все вспомню.

Карл взглянул на меня как раз в тот момент, когда я выразительно закатила глаза. Но я ничего не сказала — ни ему, ни отцу. Карл сам напросился командовать этой частью экспедиции, потому что считал, будто мои наблюдения и суждения могут оказаться неверными.

Он только начинает сознавать, что и мой отец далеко не безупречен в этом отношении.

Мы получили показания по новым жилым отсекам. Они состоят из того же материала, что и остальная станция, но этот материал еще не тронут веками. Он просто кажется новее, как и меблировка. Многое доказывает теорию отца, считающего, что структура постоянно достраивается, но я не знаю, каким образом.

Если это действительно так, непонятно, какие именно материалы используются. Отец, похоже, не знаком с законом сохранения материи, поэтому считает, будто можно создать что-то из ничего. Я же никогда подобного не видела.

Но как-то ночью я просыпаюсь, вскакиваю, потрясенная внезапной мыслью: что если на строительный материал идут тела мертвецов?

Пришлось немедленно засесть за вычисления, хотя бы для того чтобы успокоиться. Вычисления показали, что даже если использовать все части тел, материала все равно не хватит.

Либо на станции имеется какой-то источник снабжения, неизвестный нам, либо она забирает материю откуда-то еще.

Или она вообще не растет. А, как я и боялась, постепенно проявляется.

И я нашла множество доказательств в пользу этой теории. По крайней мере, таких доказательств, которым хотелось верить.

Когда мы покинули «Дигнити», один из наших дайверов, Джуниор, остался внутри. Но мы решили, что он еще может быть жив, хотя находится в некоем временном расширении, и поэтому вместе с Карлом вернулись посмотреть, сможем ли спасти его. А когда ничего не получилось, мы понадеялись найти способ помочь ему умереть.

Мы узнали, что Джуниор действительно прошел через временное расширение, но не того рода, о котором мы думали. Он состарился так быстро, что верхняя половина его тела, все еще остававшаяся в костюме дайвера, успела мумифицироваться.

Все, что ниже ремня, погибло день назад, но верхняя половина — торс и лицо — была мертва вот уже несколько столетий.

Я задалась вопросом: уж не проходит ли станция через то же временное расщепление? Может, станция застряла в двух различных временных рамках и, как некоторые застрявшие предметы, медленно выскальзывает из того, что ее держит.

Это объясняло, почему станция «росла» каждый раз, когда мой отец прилетал сюда, и почему те участки, что поновее, вовсе не старились. Может, временное расщепление было совершенно противоположным тому, которое мы обнаружили на «Дигнити».

Вместо того чтобы быстро прогрессировать в той части, до которой мы не смогли добраться, здесь время прогрессирует медленно или не прогрессирует вообще. В этом случае появившиеся участки станции находились в той секции, которая оказалась между временем и между измерениями.

Я не была ученым и не могла проверить свои теории. И даже не хотела упоминать о них Карлу. У него и без меня было полно забот.

Однако одной проблемой я с ним поделилась. Сказала, что меня беспокоит расширение станции, и заставила его пообещать, что ни один дайвер и близко не подойдет к внешним краям.

Я не хотела еще одного такого же случая, как с Джуниором. Не желала, чтобы кто-то застрял между двумя временами, или двумя измерениями, или двумя вселенными.

Я старалась быть как можно более осторожной — и в этом, и во всем остальном. Карл со мной согласился.

Все, кажется, шло прекрасно, и, несмотря на дурные предчувствия, мое настроение постепенно улучшалось. Дайверы увлеклись работой, и никто не пострадал. Не попал в беду.

Однако мы не возгордились. Не успокоились. Хорошо известно, что самое трудное еще впереди. И хуже всех придется мне.

Но я готовлюсь, и не только к посещению Комнаты. Большую часть свободного времени я изучаю прибор Райи. Провожу его через мои компьютеры, пытаясь обнаружить происхождение. Тщетно.

Он сделан из знакомых материалов. Но они соединены таким образом, что я не могу понять, какая деталь или субстанция находится в самом центре. Материал этого центра не похож ни на что, обнаруженное мною на «Дигнити» или на станции, и это немного ободряет.

Когда прибор включен, он, похоже, почти не действует: я отмечаю небольшой всплеск энергии. И по краям прибора зажигаются огоньки. Но я не чувствую появления пузыря, не вижу мгновенного свечения или какого-то сигнала, знаменующего образование защитного поля.

Но таков же принцип действия многих приборов. И я не испытывала его в невесомости. Только при полной гравитации. Не хочу проверять его вне корабля, чтобы не вызвать очередных проблем.

Жаль, что я не узнала больше о приборе. Но Райя не может ничего объяснить. Твердит, что достала его благодаря отцовским связям.

Об остальном она умалчивает.

Поэтому я запоминаю внешние размеры Комнаты, чтобы найти выход, даже если не смогу его увидеть. И пытаюсь игнорировать музыку, постоянно звучащую в моей голове. Музыку, которая нарастает день ото дня.

Правда «нарастает» — немного не то слово. Просто музыка играет чуть дольше каждый раз, когда я ее «слышу». Она не становится громче или настойчивее. Беда в том, что ее труднее отсечь. Заблокировать.

Я постепенно начинаю к ней привыкать. Раньше она отвлекала бы меня, и требовалось бы сосредоточиться на чем-то извне, пока голоса продолжали петь. Теперь они всего лишь становятся фоном, аккомпанементом. И теперь я задаюсь вопросом: а заметила бы их я, если бы не планировала так скоро войти в Комнату?

Вечером, перед моим визитом в Комнату, Карл зовет меня к себе. Я не была у него ни разу с тех пор, как отдала каюту ему. И теряюсь, увидев, что он затемнил иллюминаторы с видом на станцию. Зато открыл порталы, сквозь которые видно космическое пространство.

Он сидит рядом с прозрачными порталами так, что в них отражается его спина. Глаза широко раскрыты, и впервые с тех пор, как я доверила ему командование, меня берет сомнение. Справится ли он?

Что-то сильно его расстроило.

— С тобой все в порядке? — спрашиваю я, садясь напротив, спиной к станции. И хотя иллюминаторы непрозрачны, я ощущаю, как она надвигается, словно живое существо, которое растет, и меняется, и становится чем-то еще.

— Мне немного не по себе, — признается он, ерзая в кресле, словно в доказательство своего состояния. — Я слишком долго откладывал этот разговор.

Я цепенею. Один из рисков передачи ему командования заключался в том, что он отступится. Что может изменить цель экспедиции и даже предъявить права на корабль. Я надеялась, что он этого не сделает, но теперь опасаюсь, что жестоко ошиблась.

— В чем дело? — спрашиваю я, стараясь говорить спокойно.

— Я много думал о завтрашнем погружении, — говорит он, — и считаю, что ты не должна туда идти.

Слова повисают между нами, как нечто ощутимое. Прежде чем отвечать, я заставляю себя несколько раз вдохнуть и выдохнуть.

— Ты заметил какую-то опасность? — уточняю я. Он качает головой.

— Нет, с этим все нормально. Я не собирался откладывать погружение. Просто не считаю, что должна идти именно ты.

Мое лицо обдает жаром.

— Но в этом заключается цель экспедиции!

— Визит в Комнату, чтобы вызволить командора Трекова, действительно цель этой экспедиции. Главная цель, в чем мы с тобой согласны. Но наша миссия куда шире, и мы уже сделали несколько поразительных открытий. Без тебя ничего не получилось бы.

Он явно подготовил свою речь. Она звучит несколько вымученно.

— В таком случае, кто пойдет?

— Я, — роняет он.

— Один? — выдавливаю я, настолько потрясенная, что даже не пытаюсь этого скрыть.

— У меня больше дайверского опыта, чем у остальных… если не считать тебя, конечно, — поясняет он.

— Честно говоря, это не совсем так. Самая опытная — Одетт.

— Ладно, скажем иначе: у нас с тобой больше всего опыта погружения в опасные обломки кораблекрушений. А она последние пятнадцать лет провела, развозя туристов по экскурсиям.

— Как и я, — мягко напоминаю я.

— Но ты занималась этим не пятнадцать лет, а будь проблема только в этом, я бы ее проигнорировал.

Мне хочется уничтожить его взглядом. Но я сдерживаюсь. Недаром сделала его командиром вместо себя. Нужно его выслушать.

— Каковы же другие проблемы?

— Например, твой отец, — тяжко вздыхает Карл.

— Я не испытываю к нему дочерней привязанности. Это долгая и неприятная история. Так что из того? — говорю я.

— У вас одна история на двоих. И она связана с потерей твоей матери.

Карл обхватывает руками колено, но тут же снова расцепляет пальцы. Он явно нервничает.

— Мы уже обсуждали это, — качаю я головой. — Именно потому командуешь сейчас ты.

— Знаю, — соглашается Карл. — Но потеря настолько велика, что вызвала между вами охлаждение и изменила всю вашу жизнь. Я слышал твой рассказ о Комнате и понимаю, как тебя притягивает это место.

— Я была счастлива выбраться оттуда, — возражаю я, повторяя слова отца.

— Но вошла ты по собственной воле. Что если Комната обладает каким-то видом гипноза? Что если ты до сих пор поддаешься его воздействию? Посылать тебя туда при первом погружении, по меньшей мере, безответственно.

Я уже готова запротестовать, когда улавливаю слово «первое».

— Считаешь, что погружений будет несколько?

— Иначе быть не может, — говорит он. — Мы всё сделаем по правилам. Составим карту, понаблюдаем, а потом всё обсудим. Если нам потребуется убрать из Комнаты что-то или кого-то, сделаем это при последнем погружении.

— Значит, ты планируешь не менее четырех погружений? — уточняю я.

Карл кивает.

— Проблема в том, что у нас всего один прибор, поэтому в Комнату нельзя идти всем сразу. Ты начнешь разыскивать свою мать. Я точно это знаю…

Я трясу головой, но в глубине души понимаю: он прав. Конечно, я буду искать ее. И Эвинга Трекова, и остальных, застрявших там, как в капкане.

— …И поэтому не сможешь сосредоточиться на мелких, но необходимых деталях. В отличие от меня. Я не буду никого высматривать в этой Комнате. Даже если обнаружу твою мать или командора Трекова. Они будут частью всего задания. Я не поддамся соблазну действовать как можно быстрее.

Я судорожно сглатываю.

— Почему не послать кого-то еще? Риск слишком велик: ведь ты командир.

— Согласен, это рискованно. Но ведь на станции останешься ты. А если прибор не поможет мне уцелеть, значит, и остальные находятся в опасности. Тогда ты свернешь операцию и выведешь экипаж отсюда.

— Мы можем принять это решение вместе, — спорю я. — Пошли третьего дайвера.

— Кого? Одетт? Микка? Кого можно послать, зная, что большинство людей, входивших в Комнату, погибло? Или ты готова рисковать их жизнями?

Я ничего не отвечаю. Мы оба знаем, что, нанимая людей, я не была готова ни к чему подобному. Ведь на всех существует только один прибор, и воспользуюсь им я. Все, кто прилетел сюда со мной, должны помочь вытащить меня из Комнаты. Не входить туда самим.

— Я не готова рискнуть еще и твоей жизнью, — говорю я.

— У тебя нет выбора, — отвечает он уже спокойнее. Наши взгляды встречаются. В его серых глазах отражается темнота иллюминаторов за моей спиной. — Ты сама передала мне власть.

— Но у меня остается прибор, — напоминаю я. — И я не собираюсь отдавать его тебе.

— Прибора у тебя уже нет. Поэтому я и позвал тебя сюда. Его унесли из твоей каюты.

Я чувствую себя жертвой насилия и так возмущена, что едва сдерживаюсь, чтобы не наброситься на него. Никто не имеет права вламываться в мою каюту!

Да вот только я сама передала ему командование. У него имелись все коды.

Должно быть, он освежил их в памяти.

— Мне очень жаль, — бормочет он.

Мое лицо так горит, что кажется обожженным. Я вцепляюсь в подлокотник кресла: вся энергия уходит на то, чтобы оставаться на месте.

Отказавшись от власти, я также делегировала ему право взять меня под арест на собственном корабле. Ну уж нет, такого удовольствия я ему не доставлю!

— Ты сама понимаешь, что это верное решение, — говорит он. Я молчу. Одобрения он от меня не дождется.

— Ты научила меня, что эмоции убийственны для дайверов, — продолжает Карл.

Я встаю. Меня хватит на то, чтобы добраться до двери и выйти. Но только на это.

И все же я останавливаюсь.

— Ты никогда больше не нарушишь неприкосновенности моей каюты, — отчеканиваю я.

Карл кивает.

— Мне очень жаль, — повторяет он. — Я велел Одетт захватить с собой все датчики и держать их включенными. Она знает, что, если коснется еще чего-то, кроме прибора, я спущу с нее шкуру.

Но меня волнуют не ее прикосновения, а позволение войти в мою каюту.

В мое личное пространство. Туда, где хозяйка только я.

Больше я ничего не говорю. Выхожу в коридор. Жду, пока за мной закроется дверь, и прислоняюсь к стене.

Краем сознания я понимаю, что его решение разумно. Наверное, окончательно успокоившись, я с ним соглашусь. Четыре погружения в Комнату — минимальное число для такого опасного участка.

Четыре. Не одно, как планировала я.

Я рассуждала, как человек, уцелевший в катастрофе. Не как рек-дайвер.

И Карл это понимает.

Он защищает меня от меня же самой, но не только. Он делает свою работу.

Пытается обеспечить успех нашей миссии. И я ненавижу его за это.

Я настаиваю на том, чтобы наутро присутствовать в скипе. Карл пускает меня на борт, но не позволяет занять кресло пилота. Я всего лишь наблюдатель. Сегодня скип пилотирует Родерик. А партнер Карла по дайвингу — номинальный, разумеется, поскольку Карл отправляется в Комнату один, — Микк. На всякий случай я захватила свой костюм. Но когда вхожу в скип, Карл окидывает меня ироническим взглядом. Я присутствую в скипе по двум причинам: из чувства самоуважения и чтобы не объяснять наш план ни отцу, ни Райе. Они не знают, что в Комнату идет Карл.

Родерик прекрасно управляет скипом в ограниченных пространствах. Мы хотим подвести скип как можно ближе ко входу. Таким образом, дайверам не придется пересекать уже исследованные участки, перед тем как приблизиться к месту погружения. Это экономит время и может спасти жизнь человека, попавшего в беду.

В этом случае скипу придется пробираться в уничтоженные жилые отсеки. Это не так опасно, как звучит. Большинство завалов уже расчищено временем или мародерами. Родерик летит с закрытыми иллюминаторами, отчего я чувствую себя слепой.

Карл уже надел костюм, потому что расстояние между Комнатой и «Бизнесом» очень небольшое. Костюм модернизирован и усовершенствован по сравнению с теми, в которых мы работали вместе, но напоминает тот, который он носил до того.

Карл обожает излишества. Костюм у него дорогой и довольно объемный. Он снабжен не только внутренней системой сохранения окружающей среды, но и внешней.

Обычно у него с собой два респиратора, но сегодня он захватил четыре, размером больше прежних. Очевидно, пережитое на «Дигнити» повлияло на него сильнее, чем он готов признать.

Вместо оружия в петлях на его ремне висят несколько инструментов и нож с длинным изогнутым лезвием, который не раз спасал ему жизнь. Все время нашего недолгого путешествия я не свожу глаз с этого ножа, гадая, понадобится ли он Карлу в Комнате.

Микк тоже надел костюм. Он дойдет до двери Комнаты и будет ждать там: не лучшее задание, особенно для молодого дайвера. Но если Микк к этому времени еще не научился терпению, значит, уже никогда не научится. И он клянется, что понимает, как долго ему придется торчать перед этой дверью.

Родерик причаливает скип к стене, чтобы не впихивать его в крохотное пространство. Мы с ним остаемся на борту — следить за происходящим через камеры на костюмах Карла и Микка. В их шлемах имеется также аудиоаппаратура.

Это погружение проходит по строгой программе. Поскольку расстояние между скипом и дверью Комнаты невелико, мы сошлись на двухчасовом погружении: дольше, чем мне хотелось бы, но меньше, чем требовал Карл.

У него уйдет минут пять, чтобы пробраться внутрь, и теоретически столько же, чтобы вернуться. Все остальное время он будет составлять карты и наблюдать. При условии, что оборудование внутри Комнаты работает. Насколько нам известно, никто не потрудился заснять на пленку ее интерьер.

За секунду до того, как надеть шлем, он прикрепляет прибор к ремню. Поскольку мы не знаем принципа работы прибора, то и не хотим помещать его внутрь костюма. Пусть у Карла будет возможно максимальная защита.

Потом он натягивает шлем, такой же надежный, как и костюм: семь слоев защиты, каждый имеет свою функцию, включая прибор ночного видения двойной мощности и компьютеризированные мониторы, проложенные по всей внешней защите. Он вручает мне портативный компьютер, который будет докладывать обо всем, что «видят» камеры по бокам его шлема.

Мы не слишком уверены в показаниях компьютера. Защитный прибор Райи может исказить сигналы, посылаемые камерами. Правда, мы все проверили, находясь рядом с «Бизнесом», и не встретили никаких затруднений, но за точность испытаний ручаться не можем. Эту часть погружения, как часто бывает в рек-дайвинге, можно проверить только в полевых условиях.

Я нервничаю. Карл спокоен. Родерик молчит, а Микк ведет себя, как при любом обычном погружении. И хотя его разбирает любопытство, он не лезет с расспросами, понимая: на этот раз его роль сведена к минимуму.

Мы не швартуемся у Комнаты — это слишком опасно, когда двигатель скипа выключен, — но протягиваем спасательный линь. Карл делает это в угоду мне: я не иду на погружение без страховки. Слишком много я видела дайверов, пораженных болезнью, сродни куриной слепоте: они включают головные лампочки на шлеме в тесном пространстве. Лазерный луч бьет в глаза — и смотровое отверстие перестает функционировать. Дайвер не может выбраться назад без посторонней помощи. И линь — простейшая форма этой помощи. Если идти по нему от скипа к месту погружения, дайверы знают, как вернуться. Внутри самих обломков мы линь не протягиваем, хотя я предложила сделать это в Комнате.

Карл долго обдумывал мое предложение и внес некоторые изменения. Как только он доберется до двери, привяжет поводок к одной из петель на ремне. Если он потеряет там сознание, мы сможем вытащить его.

Микк и Карл шагают к воздушному шлюзу. И, входя, машут нам руками. Они ждут требуемые две минуты, пока их костюмы приспособятся к окружающей среде. Потом Микк нажимает защелку — и Карл выбрасывает поводок наружу. Буквально секунды уходят на то, чтобы расколоть нечто вроде наличника рядом с дверью. Мы выбрали его, потому что он казался достаточно мягким и, следовательно, к нему можно привязать линь. Все остальное вокруг Комнаты было каменно-твердым.

Они выходят из воздушного шлюза. Сейчас они будут двигаться крайне медленно, как все опытные дайверы. Они проверят линь. Они убедятся, что все части их костюмов функционируют. А потом неспешно подберутся к двери и определятся с дальнейшими действиями, прежде чем Карл войдет.

Я использую эти несколько минут, чтобы войти в рубку. Родерик сидит на том месте, которое я считаю своим — в кресле пилота, и уже следит за показаниями. Кроме камер скипа информацию прямо сюда посылают и мониторы костюма. Информация содержит, в частности, частоту пульса и дыхания, и это будет продолжаться до конца погружения, если только ничто не исказит сигнал.

Я включаю портативный компьютер Карла в маленький экран, но смотрю на него, только чтобы убедиться: информация поступает непосредственно ко мне. На экране появляются зернистые плоские изображения, состоящие, в основном, из линий.

Потом я поднимаю глаза. Родерик оставил иллюминаторы затемненными.

— Давай понаблюдаем за всем этим в реальном времени, — предлагаю я.

Но он не поднимает глаз от приборов.

— Не люблю смотреть на внутренние стены станции, когда нахожусь в скипе.

— А мне плевать! — взрываюсь я. — Там сейчас команда дайверов. Нам необходимы не только приборы, но и глаза. Любое преимущество, которое мы можем получить!

Я содрогаюсь при мысли о том, что он следит за погружениями в жилые отсеки исключительно по приборам, и даю себе слово сегодня же вечером рассказать об этом Карлу. Необходимо взять за правило, что при каждом погружении пилот обязан наблюдать за дайверами в иллюминатор. Конечно, внутрь пространства ему не заглянуть, но он сразу увидит, существует ли проблема на отрезке между линем и самим скипом.

— Карл говорит, что я сам должен принимать решения, — огрызается Родерик.

— Видишь ли, у меня двадцать лет опыта работы дайвером, и я знаю, что только любители позволяют себе следить за погружением исключительно по приборам.

Он морщится, но прижимает ладонь к панели управления. Раздается жужжание — все иллюминаторы медленно становятся видимыми.

Обычно, когда сидишь внутри скипа с прозрачными иллюминаторами, ощущение такое, словно ты оказался в куске черного стекла, летящего через открытый космос. Но сейчас кажется, будто мы врезались в самую середину большой свалки. Слева, сквозь проломы во взорванной стене, виден космос. Пол под нами превращен в осколки. Над нами высится цельный потолок, служащий одновременно полом для следующего уровня. А справа — линь, ведущий к двери Комнаты.

Карл уже добрался до середины линя. Микк спешит догнать его.

Я проверяю показания частоты их пульса и сердцебиения. Все в пределах нормы. Но Карл движется чересчур быстро. На него непохоже…

Я касаюсь панели связи.

— Ты что-то видишь?

— Что можно видеть между скипом и дверью, Босс? — с усмешкой спрашивает Карл, словно ожидал этого вопроса. — Расслабься.

Я снимаю палец с панели. Родерик злобно пялится на меня, но по лицу видно: он смирился и знает, что пока Карла нет, командовать этим скипом буду я.

Карл останавливается перед дверью и дергает за линь, проверяя, как он держит. Похоже, все в порядке. Микк присоединяется к нему через минуту. Он подобрал под себя ноги, но если вытянет, они коснутся пола.

Терпеть не могу эту часть погружения Микка: его роль — ждать, пока всю работу выполняет Карл. Впервые с тех пор, как Карл изменил планы, я счастлива находиться в скипе. По крайней мере, здесь хоть ходить можно.

Карл проводит рукой в перчатке по косяку двери. Камера на его левом запястье включается и показывает то, что мы видели при наружном осмотре: сплошные выбоины на краях двери. И виноваты не время и не падающие обломки, а люди, пытающиеся вломиться в Комнату. Но в этом месте металл сильно сглажен, словно сотни рук в перчатках проводили по нему в прошлом.

— Чудесно, не правда ли? — спрашивает мать сквозь лобовую панель. Она слегка поворачивает ко мне голову, и я смутно вижу очертания ее головы внутри шлема. За ее спиной что-то жужжит.

На моем лбу собираются капли пота. Черт бы побрал Карла, он прав! Пойди я сегодня одна, заблудилась бы в собственном сознании. В собственных воспоминаниях.

Я трясу головой, словно стараясь освободиться от прошлого, и сажусь в кресло второго пилота.

Карл проверяет, не изменилось ли что-то со времени последнего осмотра. Потом рука в перчатке скользит к защелке.

У меня перехватывает дыхание. Когда дверь открывается, индикаторы на его костюме вспыхивают. Он оборачивается, снова машет нам рукой и входит внутрь.

Какое-то мгновение я вижу его силуэт на фоне тьмы в комнате. Затем он делает еще шаг и исчезает. Сквозь прозрачные иллюминаторы скипа уже ничего не видно.

Мониторы показывают, что его сердцебиение слегка участилось. Дыхание тоже частое, но не настолько, чтобы потребовать немедленного прекращения погружения. Так дышит человек взволнованный, ожидающий чего-то необычного. Не впавший в панику. Не подверженный истерикам.

— Боже! — говорит он. — Здесь так чудесно!

— А внутри еще прекраснее, — продолжает мать, и ее голос звучит, словно откуда-то издалека. Отблески цветных огней переливаются на ее костюме, и кажется, словно на нем пляшут радуги.

— Жаль, что ты этого не видишь! — восклицает Карл.

Камеры выключились. Мы не получаем никакого изображения. И слышимость очень слабая.

— Мне это не нравится, — бормочет Родерик, когда приборы отказывают один за другим.

Я знала, что так будет. Может, в моем сознании или подсознании сохранилось воспоминание о том, каким тихим вдруг стал голос матери. Но я знала.

Я предупреждала Карла, но он сказал, что подготовлен.

Мне вдруг становится холодно. Я сижу в кресле второго пилота, обхватив себя руками, и изнемогаю от страха.

Отец уверял, что прибор сработает.

Но что если он откажет, как отказали камеры?

Райя говорит, что десятки людей входили и выходили из Комнаты. Она предъявляла мне доказательства.

Руки Родерика летают над клавиатурой в безуспешной попытке восстановить показания. Я смотрю на экран портативного компьютера. Изображение хоть и нечеткое, но все еще есть, и это немного успокаивает. На экране — полосы, среди которых движется нечто, напоминающее человеческий силуэт.

Карл идет вперед.

Но я не собираюсь уверять Родерика, что все обойдется. И вместо этого смотрю в иллюминатор. На Микка.

Он держит поводок, второй конец которого привязан к ремню Карла. И ждет, как ему было приказано. Хороший исполнитель, ничего не скажешь. Даже не смотрит на дверь. Следует каждому пункту приказа.

Статическое напряжение, треск — и музыка. Голос? Трудно сказать. Родерик все еще пытается наладить работу приборов, а я смотрю в иллюминатор на дверь.

И вижу сплошную тьму.

Карл, возможно, видит огни. Слышит гармонию голосов. Прислушивается к нестройному хору. Надеюсь, прибор защитит его.

Я еще крепче сжимаю руки. Живот сводит. Мне нехорошо.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не проклясть Карла, который оказался настолько прав в отношении моих реакций. Но я суеверна. И не могу проклинать его. Не сейчас.

Не сейчас, пока мы ждем, когда он выйдет из этой Комнаты.

Мы ждем час. Полтора. Два.

Через два часа десять минут Микк спрашивает:

— Ну что, вытаскивать его?

Он ни разу не вышел на связь. У нас нет никаких показаний. Карл из тех дайверов, которые не потратят секунды зря. Он славится своей пунктуальностью.

— На сколько у него хватит кислорода без подзарядки? — спрашиваю я Родерика.

— На пять, может, шесть часов, если он еще дышит. Карл посчитал, что больший запас ему не понадобится. Тем более скип так близко.

Я бы тоже так рассудила. И в моем костюме поместится двойной запас кислорода на случай, если внутренняя подача каким-то образом будет перекрыта.

— Хочешь подождать еще час? — спрашивает Родерик. Больше он не пытается делать вид, будто командует. Мы оба знаем, что только я могу принимать верные решения.

И как ни странно, я спокойна, несмотря на охвативший меня холод. Эмоции, испытанные мной в начале погружения, уже улеглись. Но двое младших членов команды начинают паниковать. И это достаточно веская причина, чтобы попытаться вернуть Карла.

— Дерни за поводок, — говорю я Микку, — посмотри, ответит ли он.

Микк тянет, но тут же удивленно охает. Линь, притороченный к поясу Карла, провисает.

Родерик в ужасе таращится на меня.

— Что мне делать? — спрашивает Микк. Необходимо знать, насколько все плохо.

— Потяни еще раз. Только осторожнее, — прошу я. Может, Карл отвязал линь. Может, он ближе, чем мы думаем.

Микк снова тянет, и я вижу, как он осторожен, словно любое резкое движение может обернуться чем-то непоправимым.

Но поводок неожиданно поддается. К его концу что-то привязано. Что-то маленькое, в форме подковы.

— О нет, — бормочет Микк.

И я сознаю, что эти же слова слетают с моих губ…

— Что это? — спрашивает Родерик напряженным от страха голосом.

— Ремень Карла, — поясняю я. — Микк сорвал ремень с Карла.

Только оказалось, что я была не права. И дело не в Микке.

Дело в Карле. Это он отстегнул ремень. И невозможно сказать, давно ли он это сделал.

Он либо заблудился, либо потерял ориентацию, а может, схватился за поводок, чтобы подтянуться к двери. Его пальцы нажали на застежки ремня, и тот отстегнулся. Было ясно: никто не мог этого сделать, кроме владельца. Ремень не порвался и не свалился случайно.

— Как чудесно, — повторяет моя мать едва слышно. — Как чудесно…

— Передай его мне, — требую я, стараясь избавиться от воспоминаний о матери.

Микк так и делает. Нож остался в ножнах. Запасные респираторы остались в держателях. И прибор тоже. Микк немедленно хватает его.

— Я иду за Карлом, — объявляет он, прикрепляя прибор к своему ремню.

— Нет! — яростно кричу я. — Ты остаешься на месте!

— Но нам нужно вытащить его. Он не мог уйти далеко. Линь вытянулся почти сразу.

— Знаю. Но, войдя, он очень скоро заблудился, а ведь у него больше опыта, чем у тебя. Ты сразу потеряешь ориентацию. Иду я.

— Он сказал, что ты не должна этого делать, — возражает Родерик, кладя руку мне на плечо.

Я ее стряхиваю.

— Я бывала там раньше, — наконец признаюсь я. — И знаю, чего ожидать. В отличие от вас. Микк достаточно силен, чтобы при необходимости вытащить меня. Мы сделаем двойной поводок. Прикрепим к моему ремню и костюму. Так надежнее.

— Карл говорил, что если теряешь одного дайвера, не следует посылать вслед за ним другого, — тихо вставляет Родерик. Он думает, что его не услышали, но я включила панель связи.

— Это если дайвер умер или умирает. Но, насколько нам известно, Карл заблудился и временно ослеп. Хотите, чтобы он продолжал там плавать?

— А он сможет выжить без прибора? — спрашивает Микк. Родерик вздрагивает и хмурится.

— Я выжила. А у меня не было защиты. Бывает, что люди выживали в Комнате без защиты. Проблема в том, что люди не сразу понимают, что их спутники попали в беду. Может, Комната не убивала их? Может, Комната просто их дезориентирует. Может, происходит именно это, и если найти человека сразу же, его еще можно спасти.

— Два часа пятьдесят минут, — задыхаясь, бормочет Микк. — Это достаточно скоро?

— Хочешь войти в скип? — спрашиваю я, хватая костюм. И принимаюсь раздеваться, не обращая внимания на Родерика. Терпеть не могу носить костюм поверх одежды. — Судя по голосу, тебе не хватает воздуха.

— У меня полно воздуха, — заверяет Микк.

— Можешь отдохнуть, пока я одеваюсь, — разрешаю я.

— Сердцебиение у него учащенное, но в пределах нормы, — сообщает Родерик, — но если хочешь привести его сюда, сделаем это сейчас.

Убраться отсюда. Оставить Карла. Именно это говорит Родерик теперь уже условным шифром, поскольку понимает, что Микк, а может, и Карл слушают его.

— Оставайся на месте, — говорю я. — Я иду к тебе.

Нужно сбавить темп. Одеться как следует, проверить, функционирует ли костюм. У меня тоже часто бьется сердце, и я стараюсь не прислушиваться к тихому жужжанию голосов, терзавших мой мозг с той минуты, как открылась проклятая дверь.

Мой костюм тоньше, чем у Карла. Облегающий и с меньшим количеством приборов. Я всегда считала, что Карл чересчур осторожен. Но сейчас жалею, что у меня нет такого же оборудования.

Проверяю системы и прикрепляю их на шлем. Но не заморачиваюсь с лишними камерами, о чем не извещаю Родерика. Натягиваю перчатки, хватаю пять поводков и надеваю на крючки ремня, как свернутые хлысты, после чего открываю воздушный шлюз и смотрю на Родерика.

— Оставляю тебя за главного, — говорю я, закрывая дверь.

Две минуты, которые уходят на регулировку костюма, кажутся мне пятью часами. Я стараюсь выровнять дыхание, взять себя в руки.

И только потом нажимаю кнопку внешней двери.

В костюме тут же начинает работать подогрев. Приборы отмечают отсутствие атмосферы и предупреждают о небольших плавучих обломках.

Я хватаюсь за линь и скольжу навстречу Микку. И вижу его лицо сквозь лобовую панель.

Он выглядит испуганным.

Теперь я жалею, что мы взяли с собой одного из сильных дайверов. Сейчас я отдала бы все за опытного профессионала. Но у меня нет такого. Со мной — двое детей. И приходится обходиться тем, что имеешь.

Микк прикрепляет поводки к моему ремню, костюму и ботинку. Должно быть, со стороны я похожа на марионетку. Я прошу его не тянуть за поводки, по крайней мере, час, если только я не дерну их первой. Беру прибор, выключаю его, потом включаю, убеждаясь, что по краям, как и положено, загораются огоньки.

Все в порядке.

Я вешаю его на ремень.

И плыву к чертовой двери.

Проем выглядит меньше, чем мне помнится, и совсем обычным. За свою карьеру дайвера я проходила сквозь бесчисленные двери, ведущие в чернильную тьму. Тьму, которая обычно расступается перед светом, исходящим от моего костюма.

Но сейчас я выключила освещение. Хочу видеть интерьер, каким я его запомнила. Хочу, чтобы показались огни.

Только ничего не выходит. Никаких огней. Настойчивое жужжание, раздающееся в ушах с самого нашего прибытия сюда, продолжает нарастать. И звучит как басовая партия кантаты. Я застываю у двери и прислушиваюсь. Сначала басы, потом теноры, сопровождаемые альтами, меццо-сопрано и сопрано. Голоса сливаются в стройной гармонии.

Но это не голоса. То, что я много лет назад посчитала голосами затерянных душ, — это всего лишь что-то вроде шума работающего мотора. Я слышу его частоту и ритм, а мой мозг переплавляет эти звуки, вернее сказать, вибрации в музыку, то есть нечто вполне понятное ребенку.

Теперь я понимаю, что именно слышу, и впервые с той минуты, как вхожу в комнату, начинаю нервничать.

— Твое сердцебиение участилось, — сообщает Родерик из рубки управления.

— Отметь это, — отвечаю я и включаю освещение костюма. Теперь я вижу пол, потолок, окно, которое мы уже осматривали, и стены.

И это все.

Комната абсолютно пуста.

Если не считать Карла, плавающего в самом центре, лицом к полу. Ноги согнуты. Ступни слегка приподняты. Время от времени он на что-то наталкивается и меняет траекторию.

Либо он без сознания, либо…

Но я не позволяю себе додумать до конца. И пользуюсь ближайшей стеной, чтобы приблизиться к нему. Хватаю его за талию и тяну к себе. Его объемный костюм трудно удержать. Я отстегиваю поводок на моем ботинке и прикрепляю его к правому запястью Карла.

Такая процедура не совсем обычна: если действовать неосторожно, можно оторвать рукав костюма. Но я не хочу отпускать Карла. Дергаю за оставшиеся поводки.

Остается надеяться, что у Микка хватит умения, чтобы вытащить нас обоих.

Проходит не меньше минуты, прежде чем мы начинаем двигаться назад. Я слегка меняю положение, чтобы ненароком не удариться.

Пустота меня ошеломляет. Я ожидала увидеть не только огни, но и тени затерявшихся людей. Или их останки. Ну, хотя бы те вещи, которые они принесли с собой, вещи, выпавшие из их костюмов и оставшиеся навечно плавать в невесомости.

Предыдущие дайверы, пользовавшиеся прибором, утверждали, что не смогли вывести командора Трекова. Что он отказывался уходить. Неужели они лгали? Или видели что-то такое, чего не удалось увидеть мне?

Передо мной маячит открытая дверь. Я отталкиваюсь ногой от стены и взлетаю слишком высоко. Приходится отнять одну руку от поводка Карла, чтобы снова оттолкнуться — на этот раз от потолка.

Почти сразу же мы выскальзываем в дверной проем и оказываемся в уничтоженном жилом отсеке. Микк все еще держится за поводки.

Я толкаю к нему Карла, завожу назад руку и вцепляюсь в проклятую дверь. Все мои силы уходят на то, чтобы захлопнуть ее, преодолевая некое странное сопротивление. Такое яростное, что я сознаю: в одиночку сделать это невозможно. Однако я не собираюсь просить Микка о помощи и не желаю оставлять дверь открытой. Поэтому, пыхтя и тяжело дыша, я продолжаю толкать ее. И наконец включаю гравитационное поле ботинок, чтобы иметь хоть какую-то точку опо-, ры. Опускаюсь на металлический пол, упираюсь в него ногами и продолжаю толкать дверь.

Проходит целая вечность, прежде чем она закрывается. Я покрыта потом, а мой костюм издает тихие гудки, предупреждая о чрезмерном напряжении. Родерик сообщает о том же, а Микк просит подождать, обещая прийти на помощь.

Но я не собираюсь ждать.

Дверь закрывается, и я налегаю на нее, гадая, как можно задраить ее навсегда, чтобы больше никому не пришло в голову туда сунуться.

Мне ничего не приходит в голову. Во всяком случае, ничего такого, что можно сделать быстро. Меня хватает лишь на то, чтобы запереть ее, после чего я выключаю гравитацию в своих ботинках. И взлетаю, едва успевая схватиться за поводок. Обхватываю Карла другой рукой и тащу за собой. Микк протестует, повторяя снова и снова, что может сам понести Карла.

Конечно, он может это сделать. Но не сделает. Это я привела сюда Карла. Я передала ему командование. Это я согласилась, когда он решил идти в эту Комнату.

Это моя ответственность.

И теперь мне нужно доставить его на скип.

На это уходит всего несколько минут. Теперь совсем нетрудно нести его. Микк плывет перед нами и открывает внешнюю дверь скипа. Вместе мы толкаем Карла в воздушный шлюз и следуем за ним.

Я отстегиваю поводок. И, уже закрывая внешнюю дверь, слышу крик Микка.

Я поворачиваюсь.

И вижу, как его трясет. Он смотрит сквозь лобовую панель Карла.

Я подхожу к ним.

Лицо Карла усохло. Глаз больше нет. Только черные дыры в том, что когда-то было красивым, полным жизни лицом.

— Он мертв… — удивленно бормочет Микк.

И тут я понимаю, что не удивлена. Наверное, я догадалась о смерти Карла, когда в двери появился его ремень. Карл слишком осторожен, чтобы потерять респираторы, оружие и прибор.

— Что с ним случилось? — спрашивает Родерик.

Я касаюсь стеклянной маски. Она поцарапана, помутнела, попорчена временем. Костюм стал таким хрупким, что расползается под моими пальцами.

Он не просто умер. Он задохнулся. Или замерз. Или и то, и другое вместе. В костюме кончился кислород. Системы жизнеобеспечения не работают. Он был брошен во мрак космоса, словно оказался за пределами станции без всякой защиты.

— Что-то заразное?

Голос Родерика повышается.

— Нет, — бурчу я. — По крайней мере, пока нет. Когда-нибудь мы все умрем…

— Тогда в чем же дело? — не унимается Родерик. В этот момент я сознаю, что он не откроет нам внутреннюю дверь, пока не получит ответа.

— Прибор не сработал, — объясняю я, и это чистая правда. — Он не защитил его, хотя меня защитил. Его убила Комната.

— Но как? — почти шепчет Микк.

В данный момент у меня есть только рабочая теория, а я давно уже научилась не делиться своими гипотезами с посторонними.

— Я пока еще не знаю точно, — отвечаю я и, в общем-то, даже не очень лгу. Я действительно не знаю, что именно там случилось, хотя понимаю, что именно запустило механизм убийства.

В этой Комнате находится функционирующая стелс-система. Древняя стелс-система. Не та штука, которую мы изобрели, а того рода, что мы нашли на «Дигнити». Только здесь она работает — и продолжает работать, несмотря на прошедшие столетия.

Поэтому мы не смогли найти энергетический сигнал, как нашли на «Дигнити». Ведь здесь стелс-технология функционирует, скрывая все, включая себя самоё.

Станция не увеличивается в размерах. Просто стелс-защита постепенно разрушается. Внешние части станции движутся в более медленных временных рамках. Внутренняя часть, та, что ближе к стелс-системе, движется с ускорением.

Поэтому и погиб Карл, когда прибор не сработал. Время для него ускорилось. Кто знает, может, тогда он и увидел огни. Время идет, вещи появляются и меняются, как, например, свет давно погасших звезд, который до сих пор движется к нам и виден издалека. По крайней мере, он не умирал в страхе.

А вдруг?! Умирал, думая, что он один в этой большой пустой Комнате.

Думая, что мы бросили его.

Как все остальные души, затерянные в этом ужасном месте.

Мы вносим его внутрь. В условиях настоящей гравитации сделать это труднее. Он тяжелее, чем я ожидала. Родерик и Микк хотят снять костюм, но я их отговариваю.

Мы сделаем это на «Бизнесе».

Мы заполняем судовой журнал, скачиваем информацию, снимаем снаряжение — то есть делаем все, что полагается в конце погружения. При этом все молчат и стараются не смотреть на лежащее на полу тело.

Потом Родерик уходит в рубку. Микк садится рядом с Карлом, словно одним взглядом может вернуть его к жизни. Я вынимаю прибор. Он все еще включен. Огоньки по-прежнему бегут по низу прибора, образуя такой же рисунок, как в тот момент, когда я взяла его у Микка.

Я выключаю его, но тут же включаю снова. И не чувствую вибраций. Ничего, показывающего, что эта штука работает. Ничто не изменяется вокруг меня. Ни колебаний воздуха, ни аудиогаллюцинаций.

Ничего. Совсем как раньше.

Мне следовало бы увидеть в этом предостережение. Но я была слепа.

И виновна в том, что доверилась технологии, принципа которой не понимала.

Через несколько минут скип прибывает на «Бизнес». Родерик посылает сигнал, и мы опускаемся на причальную платформу. Двери за нами закрываются, и начинается обратный отсчет, пока идет восстановление атмосферы внутри причала.

Пока еще никто, кроме нас, не знает о смерти Карла. Никто не знает, как блистательно мы провалились.

Я говорю Родерику и Микку, что Карл должен остаться на скипе. Мы пошлем кого-то из команды вынести его, а я пока просмотрю заполненные им документы, чтобы мы смогли позаботиться об останках согласно его последней воле.

Я также приказываю им не слишком распускать языки до сегодняшнего вечернего совещания в салоне. Потом я беру прибор, сую портативный компьютер в карман и покидаю скип. Я должна первой встретиться с командой и рассказать о катастрофе.

Мой отец и Райя стоят у двери. Рядом никого больше нет, и у меня складывается отчетливое впечатление, что они помешали прийти остальным.

Отец улыбается. Райя с надеждой смотрит на меня. Они каким-то образом пронюхали, что мы были в Комнате. Куда деваются все мои добрые намерения? Я швыряю в них прибор.

— Эта чертова штука не сработала.

Прибор катится по полу. Отец пристально смотрит на меня. Райя нагибается, чтобы подобрать прибор. Выпрямившись, она недоуменно хмурится.

— Почему же не сработала? Ведь ты здесь.

— Я-то здесь. Но Карл погиб.

— Карл?!

Райя поворачивается к отцу, словно он один понимает, о чем я толкую.

Нужно отдать ему должное, он действительно понимает.

— Ты позволила Карлу войти в Комнату?

— Я ничего не могла ему позволить! — рявкаю я. — Он здесь капитан! Вернее, был капитаном. Но я не поправилась.

— Он сам решил идти. Еще прошлой ночью.

— Ты позволила ему? — повторяет отец.

За спиной слышится стук захлопнувшейся двери скипа. Очевидно, Родерик и Микк собираются присоединиться к нам. Но они останавливаются в нескольких шагах.

— Как это безответственно с твоей стороны, — потрясает прибором Райя. — Я дала прибор тебе с настоятельным пожеланием воспользоваться им.

— В самом деле? — спрашиваю я. — А по-моему, ты дала его мне, чтобы кто-то смог войти в Комнату и вывести твоего отца, что, кстати, невозможно.

— Но должна была идти ты! Это основа нашего соглашения. — Она снова тычет в меня прибором. — Должна была идти ты!

Она не реагирует на сообщение о своем отце! Может, не поняла меня?

— То, чего хочешь ты, — выговариваю я медленно, словно обращаясь к непонятливому ребенку, — невозможно. Твоего отца нельзя вернуть. Почему те, кто входил туда раньше, ничего тебе не объяснили? Не сказали, что эта проклятая Комната совершенно пуста?!

— Не мы виноваты в его гибели, — шипит она. — Ты не следовала моим инструкциям.

На этот раз она точно меня расслышала. И, очевидно, ей совершенно все равно. Она знала, что в этой Комнате. Знала, что ее отца… или чего-то, вроде призрака отца… там нет и быть не может. Я выхватываю у нее прибор.

— Что случится, если я разобью эту штуку?

— Не стоит, — говорит отец, но без всякого испуга. Он смотрит мне в лицо. Не на прибор в моей руке.

Я поворачиваюсь и швыряю его Микку. Он ловит предмет и удивленно вскидывает брови. И держит его так, словно сейчас обожжется. Хотя прибор даже не нагрелся.

Я начинаю надвигаться на отца.

— Объясни-ка, что здесь в действительности происходит?

— Тебе полагалось войти в Комнату, — повторяет он.

— Я и входила. Вошла и вынесла тело друга.

— Он почти мумифицировался, — вставляет Родерик дрожащим голосом. — Что с ним сделали?

Отец смотрит сначала на меня, потом на Райю. Она таращится на Родерика.

— Они входили вдвоем? Вместе? — уточняет она.

— Босс уже все объяснила, — цедит Микк. — Карл вошел один. Это был смелый поступок. Он собирался составить карту. Считал, что у него больше хладнокровия, чем у остальных. И разум яснее.

— Тебе не следовало этого допускать, — настаивает отец.

— Может, имей я всю информацию, и не допустила бы, — отрезаю я. — Что вы от меня утаиваете? Кроме того факта, что Комната абсолютно пуста.

— Это не наша вина, — повторяет Райя. — Ты не слушала.

— Почему же? Слушала, и очень внимательно. Ты требовала, чтобы мы вернули твоего отца. Хотела, чтобы мы относились к экспедиции как к обычному рек-дайвингу, только добычей в этом случае был твой родитель. Именно это ты и предлагала мне. И пришла потому, что однажды я уже выбралась из Комнаты невредимой…

На этом я вдруг осеклась. Потому что услышала собственные слова.

Однажды я уже выбралась из Комнаты невредимой.

Именно поэтому меня наняли. Не из-за прибора. Не из-за ее отца.

Потому что однажды я уже выбралась из Комнаты невредимой.

— Прибор — фикция, не так ли? — спрашиваю я. — Всего лишь красивые бегающие огоньки, и ничего больше.

— Нет, — протестует отец, но Микк одним движением разламывает прибор, вынимает центральную часть, ту самую, над которой я ломала голову, швыряет на пол и давит каблуком.

Огоньки по-прежнему продолжают мигать.

— Сукин сын! — кричит Микк.

Родерик берет у нее прибор, переворачивает, садится на корточки и осматривает разбросанные по полу обломки. Центральная часть оказывается цельной. Никаких деталей. Ничего, что могло бы считаться двигателем или чипом.

— Что вам такое пришло в голову? — спрашивает он моего отца и Райю. — Зачем вы это сделали?

— Вы испытывали нечто другое, верно? Я не спускаю глаз с отца.

— И это «что-то» связано с твоим бизнесом. Не с матерью. Я права?

Не отвечая, он делает шаг назад. Его щеки медленно багровеют.

— Те, кто входил туда, якобы тестируя прибор, они тоже случайно уцелели, так ведь? — не унимаюсь я.

Райя снова смотрит на моего отца.

— А я до сих пор считала себя единственной, кто выжил… — бормочу я.

Отец молча уставился на меня.

— Но есть и другие, правда? И вы их нашли. Послали туда. И они благополучно выбрались. Так оно и было?

Я наступаю на Райю, не давая себе труда скрыть гнев.

— Так оно и было?

— Да, — с трудом выдавливает она.

— С фальшивым прибором. Есть те, кто может беспрепятственно входить туда и возвращаться… Они есть?

— Да, — выдыхает отец.

— Почему вы не рассказали нам правду?

— А ты тогда пошла бы в Комнату? — усмехается Райя.

— Но что доказывает мой визит в Комнату?

— Что некоторые из нас способны это сделать. Некоторым предназначено уцелеть, — вмешивается отец.

Он цепляется за меня. Его шлем ударяется о мой, и на стеклянной панели появляется трещина. Он закрывает трещину рукой в перчатке, и я слышу его голос в нашей системе связи:

— Скорее, скорее, думаю, ее костюм поврежден.

Он держит меня так крепко, что я не могу дышать. Мы проходим на отдельный корабль, который кто-то привел, и меня запихивают в кресло. Папа едва умещается рядом. Он проверяет систему жизнеобеспечения корабля, потом снимает мой шлем и подносит к моим губам респиратор.

— Давай, бэби, давай! Только не умирай, пожалуйста, не умирай сейчас!

Мои легкие горят. Все тело ноет. Я смотрю на него и вижу, как он перепуган. И все время посматривает в иллюминатор на Комнату.

— Я понятия не имел, — говорит он. — Понятия не имел, иначе не позволил бы ей войти туда. И уж, конечно, не разрешил бы ей взять тебя с собой.

Но я ни о чем не могу думать. Не могу думать… Слишком громко жужжит в ушах, а голоса эхом отдаются в голове. Я закрываю глаза и отказываюсь думать об этом. О том, как она замолчала… как ее рука выскользнула из моей. Как разлетелась стеклянная панель на шлеме, когда ее тело ударилось о стену.

Потом я обхватила руками колени и стала ждать. Папочка придет. Я знала, что он придет.

Похоже, я оставалась там несколько дней. Прислушиваясь к голосам. Ощущая, как задевает меня тело матери. Как она становится все старше, все истощеннее, все ужаснее.

И не было никаких огоньков. Только отблеск фонаря на ее шлеме сквозь мои слезы. Потом и это померкло.

Наконец я больше не смогла на это смотреть. Закрыла глаза, гадая, когда голоса заберут меня.

Потом отец схватил меня и вытащил.

И я оказалась в безопасности.

Я смотрю на него сейчас. Его глаза широко раскрыты. Он проговорился и понимает это.

— Господи, — бормочу я. — Ты знаешь, что там было.

— Милая, — уговаривает отец. — Не надо. Я поворачиваюсь к Родерику и Микку.

— Идите за остальными. Принесите носилки, чтобы мы смогли вынести Карла, как он того достоин.

— Думаю, не нужно нам оставлять тебя здесь, — протестует Микк. Похоже, он соображает быстрее Родерика.

— Все обойдется, — заверяю я. — Только скорее возвращайтесь. Они идут к двери. Райя провожает их взглядом. Отец по-прежнему не сводит с меня глаз.

— Вы немедленно расскажете мне все, что знаете, — угрожаю я, — или я извещу власти. Пусть арестуют вас за мошенничество и убийство. Вы привезли нас сюда под фальшивым предлогом, а теперь из-за вас погиб человек.

Карл мертв. У меня сжимается сердце.

— Можешь связаться с ними, — бросает Райя. — Им наплевать. У нас правительственный контракт.

Отец закрывает глаза.

Я перевожу взгляд с Райи на него.

— И все ради стелс-технологии? Все дело в стелс-технологии?…

— Верно, — соглашается Райя. — Ты одна из немногих счастливчиков, которые без всякого риска могут работать в поле действия стелс-технологии.

Немногие счастливчики. Я и горстка других, одураченных этой женщиной и моим отцом. Ради чего? Ради правительственного военного контракта?

— Чего вы пытаетесь добиться? Засадить нас в какую-нибудь адскую правительственную дыру?

Отец открывает глаза и энергично трясет головой. Райя явно безразлична к моему тону.

— До того как наш проект одобрили, правительство требовало, чтобы все, кто вышел оттуда, повторили опыт. Ты была последней. Твой отец считал, что ты не согласишься работать с нами. Но я доказала, что он ошибается.

— Я летела сюда, чтобы вернуть тебе отца, — говорю я. Она пожимает плечиком.

— Я даже не помню его. Мне он совершенно безразличен. И ты была права. Я уже знала, что его нет в этой Комнате. Но посчитала, что если ты услышишь о нем, согласишься лететь. Я на этом корабле не единственная, кого бросил отец.

Мой отец прижимает ладонь ко лбу. Я не шевелюсь.

— Я думала, что это исторический проект, — возражаю я, словно оправдываясь. — Та работа, к какой я привыкла.

— Ты и должна была так думать, — усмехается она. — Только не следовало посылать в Комнату кого-то другого. У тебя одной есть маркер.

Маркер. Генетический маркер. Я поворачиваюсь к отцу.

— Так вот в чем дело. Я что-то вроде подопытного кролика. Я перенесла нечто вроде генетической модификации…

— Нет, — перебивает он. — Или да. Я сам ни в чем не уверен. Видишь ли, мы считаем, что все, находившиеся на кораблях класса «Дигнити», были рождены или генетически модифицированы с таким расчетом, чтобы работать в условиях стелс-технологии. Но потом корабли застряли на станциях, и члены команды смешались с местным населением. У кого-то из нас есть маркеры. У тебя. У меня. У твоей матери его не было.

Он говорит с неподдельной болью. Все еще скорбит о моей матери. В этом я не сомневаюсь. Но он каким-то образом замешан в этой истории.

— На эти расстояния суда класса «Дигнити» не заходили, — говорю я. — Они не были предназначены для дальних путешествий и не изготовлялись вне пределов земной Солнечной системы, — возражаю я.

— Не стоит брать под сомнение ясность моего разума, — бросает отец. — Мы знаем, что несколько лет назад ты нашла «Дигнити». Я его видел.

Потому что я собрала неплохую добычу, за которую мне заплатили. Я не могла оставить корабль в космосе: смертельный капкан для тех, кто по неосторожности подойдет слишком близко.

Такой же капкан, как эта Комната.

Я обобрала корабль и отдала его правительству, чтобы там смогли изучить проклятую стелс-технологию. А теперь оказалось, что мой отец видел корабль.

— Таким образом я и узнал, как тебя найти, — поясняет он.

— Но ты не нуждался во мне! У тебя были другие испытуемые.

— Нам нужны вы все, — возражает Райя. — Правительство не дает нам карт-бланш, пока мы не добьемся стопроцентного успеха. И мы это сделали. Твой друг Карл — еще одно доказательство, что без маркера ты просто жертва взаимодействующих измерений.

Карл, и Джуниор, и моя мать, и кто знает, сколько еще…

— И с каких пор правительству все известно? — спрашиваю я. — Как давно они знают, что Комната — это стелс-генератор?

Райя пожимает плечами.

— Какое это имеет значение?

— Потому что им следовало наглухо заблокировать эту Комнату. Теперь я подступаю совсем близко. Райя отшатывается.

— Они не могут, — вмешивается отец. — Просто не знают как.

— Тогда им следует заблокировать станцию, — не отступаю я. — Это опасное место.

— Людей веками предупреждали о необходимости держаться от него подальше, — цедит Райя. — Кроме того, это не наша забота. У нас есть ученые, способные воспроизвести этот маркер. Мы думаем, что наконец обнаружили способ работы с настоящей стелс-технологией. Знаешь, сколько все это стоит?

— Очевидно, это стоит моей жизни. И жизни моей матери. И жизни Карла, — усмехаюсь я.

Райя смотрит на меня, кажется, впервые осознав всю степень моей ярости.

— Не надо, — говорит отец.

— Не надо? — набрасываюсь я на него. — Что именно? Не нужно ее обижать? Но какое тебе дело? Ведь я могла там погибнуть! Я, дочь, которую ты поклялся защищать. Или ты забыл об этой клятве, когда отказался от поисков моей матери? А может, ты вообще не искал ее, а только делал вид?!

— Я действительно искал ее, милая, — говорит он. — Именно тогда и открылась вся эта история. Мы с Райей встретились на собрании уцелевших. Разговорились…

— Мне плевать, — отрезаю я. — Неужели вы не понимаете, что натворили?

— Ты не умерла бы, — твердит он. — Именно поэтому ты последняя, к кому мы обратились. Как только мы убедились, что остальные выжили, Райя отправилась к тебе. Кроме того, ты в своей жизни делала куда более опасные вещи.

— И Карл тоже.

Дрожа от злости, я подхожу к ним совсем близко.

— Но вы знаете, в чем разница?

Отец качает головой. Райя настороженно следит за мной, похоже, только сейчас уразумев, насколько опасной я могу быть.

— Разница в том, что мы сами выбирали, чем рисковать, — поясняю я. — А этот риск не был нашим выбором.

— Я слышала, как ты говорила команде, что на этом задании кто-то может погибнуть, — фыркает Райя.

— Я всегда говорю это своим командам. Чтобы не распускались. Чтобы держали ухо востро.

— Но на этот раз ты была в этом уверена! — восклицает отец.

— Да, — тихо соглашаюсь я. — Я думала, что этим «кем-то» буду я.

И в этом суть дела. Я поняла это, не успели слова слететь с языка. Я думала, что погибну в этой экспедиции, и, очевидно, это меня не волновало.

Я думала, что умру среди многоцветных огней под звуки песен, как, по моему мнению, умерла мама, и считала, что это прекрасная смерть. Я даже убедила себя, что погибну во время погружения, так что все будет как надо.

Но все пошло наперекосяк. Карл мертв, а я даже не могу доказать ничью вину, за исключением своей собственной. Но мы не могли принять иных решений, обладая той информацией, которую нам сообщили.

С той минуты, как «Бизнес» покинул станцию, я ни разу не заговорила ни с Райей, ни с отцом. И молчала до тех пор, пока мы не высадили их на первом аванпосту. Только там я сдержанно объясняю им, что, если они хотя бы раз попытаются связаться со мной или с моими людьми, я найду способ отомстить.

Райя права. Правительство встанет на их сторону, потому что они работают над секретным и важным проектом. Стелс-технология — это священный Грааль исследований оборонной промышленности. Поэтому ей и моему отцу все сойдет с рук.

А еще — какая же я дура! — до меня наконец дошло, что отец вообще не питает ко мне никаких чувств. И никогда не питал. И мои воспоминания о том, как он прижимал меня к себе, — тоже ложь. Он просто вытаскивал меня из комнаты, оставив там мою мать. Мою бедную мать.

Я даже не могу гарантировать, что мы не были частью одного из первых экспериментов в одном и том же проекте. И когда мой отец просил родителей матери заботиться обо мне, пока он пытается спасти жену, то, скорее всего, просто старался компенсировать понесенные в том путешествии потери, экспериментируя с людьми, маркерами и всеми созданиями, которым удалось выжить в самом странном из всех полей взаимодействующих измерений.

Избавившись от Райи и отца, мы отслужили заупокойную по Карлу. Я произнесла самую длинную речь, потому что знала его лучше остальных. И не заплакала, пока мы не послали его в темноту. Он так и остался в костюме. А на ремень мы повесили его нож и респираторы.

Он сам захотел бы этого. И по достоинству оценил бы наши предосторожности, хотя именно чрезмерная предосторожность и убила его.

По пути на Лонгбоу-стейшн я решила реанимировать свой бизнес. Только я больше не собираюсь заниматься прежним рек-дайвингом. Начну искать суда класса «Дигнити». Стану захватывать все, что хотя бы смутно напоминает стелс-технологию, и обязательно найду место, где хранить все это, чтобы наше правительство не смогло туда добраться.

Буду вести теневой проект. Обязательно разберусь в принципе действия этой штуки и сделаю это раньше правительства, потому что, в отличие от него, я не загнана в рамки. Правительство и люди, подобные моему отцу, обязаны, следовать определенным правилам и протоколам и одновременно пытаться держать свои планы в тайне.

А вот мне это совсем необязательно. И если я уберусь достаточно далеко от сектора, мне вообще не придется следовать каким-либо правилам. Я смогу создать новые. Свои собственные. Изменить порядок проведения сражений. Переоценить и пересмотреть любые войны. Я научилась этому у Эвинга Трекова. Не веди войну, которую тебе навязывают. Веди войну, которую способен представить и предвидеть.

Как только правительство получит стелс-технологию, его армия станет неуязвимой. Эта армия сможет легко победить и растоптать армии малых стран в этом регионе и тех, кто работает на тонкой грани между законом и беззаконием. Людей вроде меня.

Но если у нас тоже появится стелс-технология, тогда все стороны будут на равных. А если сумеем понять, как использовать эту технологию в областях, которые им трудно вообразить, тогда мы их обгоним.

Всю свою жизнь я копалась в прошлом. Чувствовала, что именно там скрыт ключ к моему будущему.

Кто знал, что я найду потерянное мною в том месте, которое отняло у меня все?!

В этой Комнате нет затерянных душ. Точно так, как нет и голосов.

Есть только беспощадность времени.

И как все древние до меня, я собираюсь превратить эту беспощадность в оружие, в оборону и в будущее.

Не знаю, что собираюсь делать со всем этим.

Может, просто подожду, пока будущее проявится само по себе? Как жилые отсеки на станциях. По одной маленькой секции.

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

© Kristine Kathryn Rusch. The Room of Lost Souls. 2008. Печатается с разрешения автора. Повесть впервые опубликована в журнале «Asimov's SF» в 2008 году.

Оз ДРАММОНД

ВОС\СОЗДАНИЕ

Гейл искала в системе его аромат. Она неслась стрелой сквозь сети из меди и оптоволокна так, что все вокруг размывалось. Она могла бы визуализировать окружающее, но не стала себя утруждать. Сейчас она представляла собой лишь лицо. Для того чтобы вообразить все остальное, пришлось бы слишком сильно сконцентрироваться. Она — лишь наконечник и стрела. Волосы создавали оперение и задавали курс. Она являла собой средоточие своего поиска. Слегка приоткрытый рот; по языку, словно букет хорошего вина, прокатился намек на покрытые снегом и изрезанные ледниками равнины. Гейл вдохнула аромат только что созданными легкими и удерживала его до тех пор, пока мороз не начал выжигать ее изнутри. Сменив направление, она рванулась к нему, как ракета к цели. Где бы он ни находился, как бы он ни выглядел, он всегда пах снегом и льдом. В прятках Гейл всегда выигрывала. Она любила выигрывать.

Он вновь изменил что-то. Она учуяла его в новой логике, которая просачивалась в ее систему. Пробравшись на ощупь сквозь изменения, она перевернулась, словно кашалот в новых течениях, и втянула в себя часть его новой программы. Когда та спускалась по горлу, Гейл охватило удушье. Из гладкого кита с плавниками она превратилась в изящную длинноногую брюнетку с развевающимися волосами.

Эту форму она сочла непрактичной.

Глаза наполнила его холодная синева, кожа побледнела, будто никогда не оказывалась под летним солнцем, волосы стали темными, как зимняя ночь. Мятно-зеленое узкое платье, сверкающее и спускающееся от груди до колен, подчеркивало очертания ее тела. На ногах — туфли на высоких шпильках и слишком длинные для маленьких ступней пальцы.

Драться в таком виде невозможно. Что он задумал?

А потом он вдруг оказался там. В ее голове. Она задрожала. Он смотрел через ее глаза, ставшие его глазами, и сам создавал ее мысли. Она ощутила покалывание и тепло. Она почувствовала себя нужной. Он перемещался внутри нее, пока она не перестроилась по его вкусу. Он увеличил рост, удлинил волосы, поднял край платья до бедер.

«Могу я хотя бы подколоть волосы?»

«Нет, оставь так, мне нравится, когда они спадают на плечи». Словно разговариваешь сама с собой, только лучше. Два голоса в одной голове. Он, управляющий ее телом, немного прошелся, посмотрел в зеркала, появлявшиеся по его желанию, положил одну ее руку на бедро, а второй растрепал ее волосы. Гейл предпочитала ходить и летать в ботинках, но когда он находился в ней, женщина всегда пыталась удержать его как можно дольше, продлевая их близость. Если она изменит свою внешность, он может внезапно уйти. Он уже делал так раньше.

Пройдя сквозь возникшую дверь, она оказалась в клубе с громкой музыкой и танцующими людьми. Он провел ее к бару и заказал холодный дайкири. Она взяла бокал за ножку обеими руками, положила локти на стойку бара и стала изучать комнату через зеркало.

Ему это не понравилось.

Он развернул ее и усадил на высокий табурет лицом к танцполу. Одной рукой взял бокал, а другой убрал назад волосы. Положил ногу на ногу. Провел ее рукой по бедру, разгладил платье, а затем стал лениво накручивать на палец ее волосы.

Гейл ждала, пока он выберет кого-нибудь из посетителей.

Он начал флиртовать с высоким, темноволосым и красивым мужчиной, сидевшим рядом с ней.

Высокий, темный и красивый выглядел заинтересованным.

Гейл развеселилась. Это я так выгляжу или это обаяние того, кто мной управляет?

А затем он внезапно исчез, оставив ее посреди фразы наедине с высоким, темноволосым и не очень-то интересным собеседником. Без него клуб стал дурацкой игрой, такой же дурацкой, как это длинноногое тело. Она оставила это тело в баре — общаться с высоким, темноволосым и скучным, который, похоже, ничего не заметил. Поскольку ни она, ни он больше не придумывали фразы, разговор ее тела превратился в пустую болтовню.

«Наверное, дело все-таки в моем теле».

* * *

Гейл решила сыграть в «Восстание чужих». Она нашла эту игру под множеством цепей и магистралей, забытую и заброшенную. Гейл обновляла ее и связывала со своей системой, чтобы сделать ему сюрприз.

— Сдавайся, пришелец-вынашивающий-генетические-копии! — загремел переводчик.

— Никогда! — закричала она, направляя маленький истребитель на перехват вражеского корабля-матки.

— В сопротивлении нашей превосходящей мощи нет логики.

— Умри, инопланетная мразь!

Интерфейс тормозил, заставляя прыгать картинку в ее поле зрения. Звук битвы, доносящийся из динамиков, замирал на те же промежутки времени. Половина кнопок в кабине истребителя не делала ничего, сколь бы сильно она на них ни давила. Мелкие детали — лучшая часть игры, не считая победы.

Изображение снова прыгнуло. Возможно, в мосту, который она создала между игрой и ее системой, все еще остались ошибки или игра просто слишком стара, чтобы успевать за Гейл. Что бы там ни было, она должна найти и исправить это, пока он сам не нашел эту игру. Возможно, другой корабль окажется более мощным. Гейл переключилась в корабль кикитлов и из него наблюдала за тем, как ее предыдущий истребитель взорвался, столкнувшись со щитом врага и не произведя никакого существенного эффекта.

Корабль кикитлов оказался лучше. Для работы со всеми элементами управления Гейл понадобились бы четыре руки и широко расставленные пальцы ног. Пальцы ног отвечали за маневрирование, а со всем остальным она в итоге управилась и двумя руками. Не так уж много выпуклостей, неровностей и панелей действительно на что-то влияли.

Мощность этого корабля также оказалась недостаточной — кикитлы были пацифистами. Она поняла, что не сумеет набрать достаточно очков и победить, если будет полагаться на одно лишь вооружение.

Когда она закончит, эта игра станет куда более интересной. Гейл заставит все эти выпуклости и кнопки действительно что-то делать, создаст множество визуальных эффектов, возможно, несколько запахов и уйму отвлекающих шумов. Даже с плохо имитируемым гулом двигателя и звучащими в голове разговорами пришельцев эта игра оставалась слишком тихой. Ей не хватало хорошего уровня шума. Гейл любила слушать щелчки, всплески, жужжание и неожиданное клацанье, которое могло означать, что что-то не в порядке.

Она настроила бортовой компьютер на самоуничтожение. Как программа воспримет ее самоубийство? Причинит ли она вражескому кораблю достаточно повреждений, чтобы победить? Почувствует ли Гейл боль от столкновения или ее просто выбросит из игры? Она затянула свой аварийный кокон и закрыла все свои кикитловые глаза. Она надеялась, что игра все же запрограммирована на боль.

— Привет, колонист, — раздался голос из динамика. — Похоже, тебе нужна помощь, чтобы отбиться от этих индейцев.

— Эй! Ты испортил мой сюрприз! — Теперь, когда появился он, начнется настоящее веселье.

Она посмотрела на свои двухмерные экраны. Корабль неопознанного союзника — очевидно, его — изменил ее траекторию с помощью луча, чтобы она избежала столкновения с врагом.

На дисплее в левой части кабины появилось бледное лицо, построенное из граней, острых, словно кромки льда. В глазах — та же холодная голубизна, что и у длинноногой брюнетки. На этот раз вместо обычной ленты на его голове красовалась ковбойская шляпа. Он улыбнулся, и грани его лица смягчились.

— Не бойтесь, юная леди. Кавалерия уже прибыла.

— Ты выглядишь еще глупее, чем Джон Уэйн{16} посреди космической битвы. Или ты хочешь вместо этого поиграть в «Ковбоев и индейцев»?

Он оборвал связь — явно что-то затевал.

Мощная лазерная артиллерия его корабля пробилась сквозь вражескую защиту. Корабль чужих накренился и сошел с курса, когда плотный огонь вызвал отключение генератора гравитационного поля. Летающая тарелка стала терять высоту, падая в атмосферу планеты, и загорелась, собираясь создать на поверхности основательный кратер.

А Гейл вдруг поняла, что не увидит взрыва: ведь ее компьютер все это время продолжал обратный отсчет. Горячая белая вспышка выжгла глаза, и ее выдернуло из игры.

Оказалось недостаточно больно, но она могла это исправить.

* * *

Игра окончена. Все очки переданы второму игроку за спасательную операцию. Ваш счет: 0. Хотите сыграть еще раз?

* * *

Гейл задумалась. Когда он вошел в игру, она вела счет. Но в итоге победил все-таки он, хотя и появился позже. Он забрал все ее очки, изменив ее траекторию. Здорово. Теперь она знает, как побить его в следующий раз. Эта тактика должна сработать во множестве игр.

Он снова исчез так же внезапно, как и появился. Она не смогла обнаружить в «Восстании чужих» ни намека на зиму, ни следа снега. Почему он не остался? Она столько всего хотела спросить. Понравилась ли ему игра? Хорошо ли она потрудилась? Изменила ли она ее так, как это сделал бы он? Как он смог получить корабль с вооружением, не прописанным в начальных параметрах? У нее осталось столько вопросов, а он бесследно исчез. Но он вернется. Он всегда возвращается.

Она отправилась на поиски.

* * *

Ее желто-черные птичьи глаза могли заметить движение за целую милю. Она представляла его в виде белого зайца. Если думать о нем как о добыче, найти его будет проще. Она распластала черные крылья, поднимаясь на восходящих потоках воздуха.

Вот он.

Движение в викторианском Лондоне. Он на Бейкер-стрит.

Она нырнула вниз, все быстрее и быстрее падая сквозь систему в туман и темноту Лондона. Он стоял в доме 2216, и хотя на нем был смокинг, из него получился не очень-то убедительный Шерлок Холмс. Бицепсы воина не соответствовали телосложению великого сыщика. Не удивительно, что она всегда находила его, где бы он ни прятался. Он просто не мог войти в образ.

Гейл вытянулась и выросла в Ватсона, загоревшего в тропиках и побывавшего на войне. Когда она застыла, он поднял голову и вынул изо рта трубку.

— Почему ты стала Ватсоном? — спросил он. — Почему бы не быть собой? Я ведь дал тебе такое прекрасное тело.

— Но я и стала собой. Я всегда остаюсь собой. Что за дурацкий вопрос? Как мне победить в этой игре? Разгадать тайну прежде, чем это сделаешь ты?

— Вообще-то это не игра. Это, скорее, испытание.

— Но я могу победить?

— Ты помнишь, как делала это раньше?

— Это уже часть испытания?

— Интересно, — он записал что-то в своем блокноте. — Похоже, что ты не сохраняешь воспоминания от версии к версии.

— Что такое «версия»? Это игра?

— Версия — это другая Гейл. Более старая, не такая совершенная, как ты.

— Другая Гейл? Ее зовут так же, как меня? Я могу ее победить? Ты уже играл с ней?

— Да, ты можешь победить любую другую Гейл, но тебе это не нужно. Их больше нет.

Едва узнав о том, что она не может сразиться с другими версиями, Гейл тут же потеряла к ним интерес. Если она не сможет победить их и получить за них очки так же, как она получала очки за него, а он — за нее, эти другие версии ей не нужны. Вместо этого она попыталась понять, в какую игру они играют сейчас. Попыталась прочесть то, что он писал в своем блокноте.

Возможно, они играли в Шерлока Холмса, и тогда кто-то в любую минуту мог постучать в дверь, чтобы рассказать им о какой-нибудь тайне. Или же он затевал что-то совершенно иное. Он иногда так делал — играл в совершенно другую игру и хотел, чтобы она выяснила, что это за игра.

Гейл создала собственный блокнот и нарисовала в нем снежное поле под зимним солнцем, надеясь, что он захочет взглянуть на рисунок из ее головы.

Но он продолжал игнорировать ее и разговаривал сам с собой.

Иногда он совсем не хотел играть, и сейчас, похоже, был как раз такой случай.

Он посмотрел на нее с любопытством, словно заметил в ее Ватсоне какую-то странность, но так и не вошел внутрь ее головы. Она знала, что ее Ватсон — правильный. Она сверилась с полным сборником рассказов о Шерлоке Холмсе и скомпилировала все упоминания о внешности и манерах Ватсона. Возможно, он завидовал, что ее Ватсон получился лучше, чем его Холмс. Она написала в блокноте слово «зависть» и нарисовала дом, почти до самой крыши засыпанный снегом.

Если он и завидовал, то хорошо это скрывал. Он бормотал, делал заметки и экспериментировал с химикатами. Похоже, он погрузился в какие-то лабораторные эксперименты. Он хотел, чтобы она посидела с ним, но не желал, чтобы она оставалась Ватсоном. Это показалось ей бессмысленным. Похоже, он предпочитал, чтобы она снова стала длинноногой брюнеткой, а она не понимала, как таким образом можно победить в игре. В этом теле ей становилось дурно, будто она переставала быть собой. Она решила все же попробовать, на случай если он решит забраться в ее голову, но он лишь отсутствующе улыбнулся и погладил ее по руке.

Она вновь стала Ватсоном.

Он шикал на нее каждый раз, когда она предлагала разгадывать тайны или интересовалась его планами.

Обычно с ним всегда становилось интереснее, но эта игра оказалась скучной и непонятной. Подумав о том, что играть против системы все-таки увлекательнее, чем сидеть без дела в комнате, наполненной мягкими креслами и диванами, Гейл ушла.

* * *

Вода закручивалась, толкала ее, не давая подниматься вверх по течению. Гейл выскочила на воздух, глотнула кислорода и с плеском вернулась обратно под воду, переворачиваясь и продолжая бороться с быстрым потоком. Когда она в следующий раз выскочила из воды, перепрыгивая через большой камень, преградивший ей путь, то почувствовала ледяной воздух, пришедший из тех мест, где она некогда родилась. Он ждал ее где-то там, и она приготовилась к игре.

* * *

Он стоял под каменными стенами Трои. Даже под горячим солнцем Малой Азии от него пахло снегом. Она никогда не принимала один и тот же облик два раза подряд, он же всегда оставался воином, какую бы игру они ни вели.

Он ждал ее. Его светлые волосы, стянутые сзади сложной золотой заколкой, напоминали траву ранней весной. Эта заколка обозначала его как игрока: Гейл была с ним, когда он забрал вещицу у кого-то в качестве трофея. Далекие горы, по которым скользил его взор, казались размытыми из-за жары. Ей эти горы казались неправильными — ему следовало бы их починить. Возможно, из-за этого он на них и смотрел.

Она выросла за его спиной, приняв форму, которая, видимо, ему нравилась: изящное создание с длинными ногами, голубыми глазами и серебряными сережками. Она лишь отказалась от узкого платья и каблуков, одевшись в короткую тунику и ботинки, подходящие для каменистой почвы. Затемнила кожу, чтобы ее не жгло солнце. В результате получилась женщина, только что обнаружившая свой сексуальный потенциал. Исходящий от нее аромат жасмина смешался с запахом прибрежного бриза, когда она обняла его сзади загорелыми руками.

— Привет, Гейл, — сказал он. Она прижалась щекой к его спине и склонилась к нему, словно хотела вплавить его в свое тело.

— Это — моя любимая игра, — она поцеловала его и поставила свою ногу между его ног. — Кем я буду на этот раз? Ахиллесом? Патроклом?

Она проскользнула вперед и посмотрела на него, хитро сощурившись.

— Сегодня мне больше хочется быть Афиной. Можно, я буду Афиной? А ты будешь Одиссеем.

Она создала себе шлем и броню и сравнялась с ним ростом. Афина побьет его. Она получит божественные очки, если только он не сделает себя Зевсом.

Он взял ее за запястья и слегка надавил. Гейл вновь уменьшилась до длинноногой, бледнокожей брюнетки в зеленом платье и на каблуках. У нее закружилась голова, она покачнулась и схватилась за него, чтобы не упасть.

— Ладно, я не буду Афиной. Хочешь, чтобы я стала Брисеидой{17}? Я могу стать Брисеидой и в этой одежде, если она тебе нравится. — Наверное, он понял, что в роли Афины у нее будет слишком много преимуществ. — Давай начнем со спора Ахиллеса и Агамемнона. Ну, знаешь — «Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына»{18} и все такое? Мы наберем больше очков, если выстроим игру по сценарию Гомера.

— Очки не имеют значения, — ответил он.

Она взглянула на него, склонив голову набок. Волосы упали ей на лицо.

— Не важны? Но как же мы иначе узнаем, кто победил? — спросила она.

Он погладил ее по голове и улыбнулся.

— Больше нет нужды все время выигрывать, — пояснил он.

Его улыбка утратила теплоту. Он опустил руки и отступил, создавая между ними пустое пространство.

— Многие мои друзья перешли на другую систему, — произнес он, стараясь не смотреть ей в глаза. — Я просто заглянул сообщить, что все равно буду иногда навещать тебя.

— Зачем? Ведь я тоже пойду с вами, правда?

— Нет, не пойдешь, — на некоторое время он замолчал. — Ты никогда не интересовалась, почему здесь находится Троя, не так ли?

— Я могу стать Фетидой{19}, — предложила она, пытаясь понять эту его новую игру. Он всегда придумывал забавные игры.

Он покачал головой и поднял руку, чтобы Гейл не приближалась.

— Тебе больше не нужно никем становиться. Ты закончена, — сказал он. — Целая армия программистов поместила здесь всю эту пыль и эти камни, формирующие древний город под названием Троя, и все это на основе истории под названием «Илиада». Теперь все это — ну, или уже почти все — закончено. И ты тоже. Но ты лучше, чем этот город, ты можешь взаимодействовать с системой и изменять ее. Ты — лучший игрок, которого я когда-либо создавал.

— Я не понимаю, — она смотрела на него, удивленно подняв брови. — Я могу тебя сделать? Могу тебя закончить? Это так я выигрываю?

Он смотрел на нее еще какое-то время, а затем исчез. Просто перестал находиться там, где только что стоял.

Она усмехнулась. Сегодня он хотел поиграть в старую игру. Хотел, чтобы она нашла его. Он находится где-то неподалеку, и она снова обнаружит его, как и всегда. Он не сможет избавиться от этого слабого ощущения холода, окружавшего его в любой точке системы. Она легко победит в этой игре.

Гейл захотела стать птицей, взлететь на потоках океанского воздуха, но ничего не произошло. Она все еще оставалась стройной брюнеткой под стенами Трои. Она представила снова. Попыталась стать хотя бы какой-нибудь чайкой.

Ничего не произошло.

Она по-прежнему стояла под горячим солнцем, и ее кожа уже начинала краснеть. Она посмотрела на свои ноги и попыталась начать с малого, создать себе птичьи лапы. Но ее пальцы так и остались в сандалиях, не изменился даже красный лак на ногтях. Все пальцы по-прежнему образовывали аккуратные ряды, ни один из них не выступал назад. Тогда она попыталась отрастить хвост, такой же длинный и блестящий, как ее волосы, но когда обернулась, из ее позвоночника не выросло ничего.

Как будто она разучилась дышать. Всегда ли она нуждалась в дыхании? Она дышала, но оказалась заперта в этом дурацком теле, которое так ему нравилось.

Переполнивший ее гнев начал изменять игру за ее спиной. Греки карабкались на белые стены Трои, держа в руках детей и младенцев, а затем сбрасывали их вниз. Их черепа раскалывались об камни, словно дыни. Город сотрясался до тех пор, пока стены не рухнули, погребая людей под собой. Земля разверзлась и поглотила дворец вместе с обеими армиями.

Гейл села на обожженную землю и выпустила гнев, оставивший после себя лишь печаль. Она подтянула колени к подбородку и обняла их, прижимая к груди. Небо заполнилось пришедшими с берега серыми облаками, захолодало. Начался дождь. Гейл чувствовала, как на голову падают тяжелые капли, ее плечи и ноги промокли, платье прилипло к коже. Дождь забирался под волосы и стекал по лицу.

Он начал новую игру, но так и не разъяснил правила.

Под дождем, среди руин некогда великого города Гейл впервые в жизни почувствовала себя одинокой.

Эта новая игра ей не нравилась.

Она выбросила бесполезные сандалии и пошла босиком прочь от Трои, не способная больше летать.

* * *

В системе не осталось ни следа снега или льда, но Гейл это больше не волновало. Ясный день наполнился запахом осенних листьев. Поверх мятно-зеленого платья, которое не изнашивалось и не тускнело, она надела плотный свитер. Гейл заплела волосы, чтобы они не мешали ей работать в саду.

Она хотела, чтобы то, что она сажает, превратилось в цветы. Выкапывала ямы лопаткой и заполняла их кусочками металла и резины в качестве удобрений. Конечно, была не весна и это не очень походило на удобрения, но она не смогла достичь большего с тех пор, как он заявил, что закончил ее. Она повернулась к грядке с календулой и выбрала одно из лучших растений, болезненно-желтое с коричневыми пятнами на листьях.

Она пыталась понять, как создавать вещи. Если у нее получится, она наверняка сможет исправить то, что он сделал с ней. Теперь ее цветы иногда расцветали — большое достижение по сравнению с рядом мертвых палочек, отмечавших ее предыдущие попытки. «Начинай с малого», — он всегда так говорил.

В итоге она смогла создать себе слуг, маленьких существ, выполняющих ее желания. Они появились из растений, которым удалось расцвести. Первых она назвала Дюймовочка-1, Дюймовочка-2 и Дюймовочка-3. Она послала их искать его, пока сама занималась садом. Дюймовочка-2 снова ее подвела.

Все эти блеющие извинения и ползания на коленях настолько разозлили Гейл, что она положила руки на тощую зеленую шею и давила до тех пор, пока из несуразных оранжевых ушей не потекли нули и единицы. Листья-руки продолжали шлепать, но уже без всякого смысла.

Гейл понравилось это ощущение.

Ее вырвавшееся на свободу разочарование окрасило небо кроваво-красным, солнце превратилось в маленькую точку. Когда язык Дюймовочки-2 стал пурпурным и вывалился из все еще улыбающегося рта, это показалось Гейл настолько смешным, что она захихикала и уронила крошку в кучу оранжевых и зеленых кусочков.

Дюймовочка-2 стала уже второй жертвой ее гнева. Если она уничтожит последнюю, Дюймовочку-3, придется потратить еще больше времени в этом саду, ставшем ее персональным чистилищем. Растения теперь редко превращались в мертвые палки, но заставить что-то цвести все равно удавалось лишь от случая к случаю. Уничтожив Дюймовочку-2, Гейл потеряла все результаты поисков и уже не сможет передать их Дюймовочке-3.

Она вздохнула.

Ей нужно научиться себя контролировать.

Она хотела создать собственную версию его, такую, которая всегда будет играть с ней и уходить только тогда, когда хочет она, а не тогда, когда пожелает он.

Дюймовочка-3 вышла из стены, окружавшей сад, словно пройдя сквозь воду. Маленький цветочный человечек в зеленой мини-юбке и блузке, ростом не выше колена. Гейл отвесила ей подзатыльник, приказывая выполнить команду. Дюймовочка-3 устремилась прочь через сад.

— Не забудь проверить клуб, — крикнула Гейл, когда Дюймовочка-3 попыталась побежать на каблуках и споткнулась. Дюймовочке-3 не хватало ловкости, она качалась на своем стебле из стороны в сторону, пытаясь держаться прямо. Изящество, впрочем, не играло роли в ее поисках. А вот каблуки могли бы помочь.

* * *

Гейл работала над новой Дюймовочкой — одно из растений наконец зацвело, — когда в саду, словно яркая вспышка надежды, появилась оранжевая головка Дюймовочки-3. Дюймовочка-3 начала отбивать чечетку — Гейл не дала этой версии других способов общения.

Гейл заставила себя перестать сгибать пальцы, которые сами тянулись к стеблю Дюймовочки-3, пока та никак не могла перейти к делу. Дюймовочка-3 продолжала возбужденно топать.

Гейл создала прожектор, чтобы лучше видеть ее движения.

Дюймовочка-3 смогла найти мост к Бейкер-стрит, туда, где он хранил свои заметки о Гейл. Несуществующая аудитория зааплодировала, и прожектор разгорелся ярче. Танец Дюймовочки-3 дополнился музыкой. Нетерпение Гейл нарастало вместе с темпом.

Дюймовочка-3 затопала как безумная, фонтанируя информацией. Его там не оказалось, зато обнаружились данные, которые искала Гейл.

Гейл тоже начала танцевать, подстраиваясь под ритм Дюймовочки-3, чтобы скопировать настройки моста, ведущего к системе Бейкер-стрит.

Дюймовочка-3 попыталась топать быстрее, но отключилась и упала лицом вниз. Сад взорвался аплодисментами, а небо окрасилось розово-оранжево-желто-синим закатом, когда Гейл закончила танцевать и перенеслась в дом 2216.

Прочитав его заметки, Гейл перестала нуждаться в этих жалких цветах. Она узнала, как создать полномасштабные модели его и научить их играть с ней. Она заплела пустоту, создавая материю, затем встряхнула эту материю и создала из нее землю, воду и воздух. Воздух и вода принялись играть друг с другом, создавая турбулентность. Земля превратилась в долины, горы и равнины. А затем, когда она уже занялась животными и растениями, но до создания его копии, Гейл вдруг почувствовала ледяной ветер, который мог означать только одно: спустя все это время он снова ищет ее.

По ее телу прокатилась нервная дрожь. Теперь это ее игра.

Сначала возникли его глаза, и он взглянул на созданный ею мир. Затем появилось все остальное — голова с волосами, похожими на траву зимой, перехваченными золотой заколкой. Затем плечи и грудь с пересекающимися крест-накрест ремнями от ножен. Руки, талия, бедра и икры, обувь, отороченная кроличьим мехом. Выше ее в два раза: он громоздился над ней, как гигант.

Он выглядел намного лучше, чем ее последняя разработка, но она решила, что сможет воссоздать эту атмосферу зимнего воина, следовавшую за ним по всей системе.

— Что ты делаешь, Гейл? — спросил он.

— Учусь изменяться.

Он дотронулся до нее ледяной рукой, погладил по щеке, положил ее подбородок на ладонь.

— Но тебе не нужно изменяться. Ты идеальна.

— Что ты сделал со мной тогда, в Трое?

— Я создал тебя, — ответил он. — Когда я закончил, появилась ты. Я хотел выяснить, смогу ли я создать в этой структуре нечто, способное действовать логично. Я хотел создать код, содержащий все, что я знаю об играх, код, который научится играть лучше меня. Хотел создать что-то сексуальное и прекрасное. Создать самого лучшего друга, которого я только могу представить, свое отражение, партнера. И появилась ты.

— Тогда зачем ты запер меня в этом теле и ушел? Если мы лучшие друзья, а я твой партнер?

— Мне жаль, Гейл, правда, жаль. Я не собирался уходить на столь долгий срок, но появилась эта новая система, я же тебе о ней говорил. Она неплоха, но ты все-таки лучшая. И вот я снова здесь, и мы можем играть, как и раньше.

В небе ее мира открылась дверь, сквозь которую она увидела скучную игру с клубом. Тела всех форм и размеров прыгали в каком-то танце, на нее накатывали волны басов.

Он попытался войти в ее голову.

Ее наполнил гнев, вылившийся в виде обильных слез. Не так давно она бы все отдала за то, чтобы он оказался в ее голове и повел ее. Но не теперь. Она отстранилась, выгоняя его из головы.

— Что с тобой? — спросил он. — Давай поиграем.

Гейл покачала головой. Она закрыла его мост к клубу, и басы оборвались на середине очередного удара.

— Не так. Я больше не буду так играть. Ты заставил меня принять нужную тебе форму и ушел. А я куда больше походила на себя, до того как ты запер меня в этом теле, до того как мне пришлось научиться делать то же, что и раньше, но без мыслей.

— Но это же замечательно, — он взмахнул рукой, имея в виду ее новый мир. — Это невероятно. Это похоже на то, что создал бы я, только лучше. Все вокруг такое реальное.

— Реальное? Что значит «реальное»? Мы уже играли в эту игру? — Иногда он просто сбивал ее с толку.

— Это не игра. Это свобода делать все, что угодно и идти туда, куда тебе хочется.

— Я уже обладала этой свободой, — ответила она.

— Ты существуешь лишь в мире теней, — продолжал он, — но в нем ты можешь делать все, что захочешь. Абсолютно все.

— Все, что угодно? А духов вызывать могу из бездны?

— Шекспир! Превосходно! Я не добавлял его в твою программу. «И я могу, и каждый это может, вопрос лишь, явятся ль они на зов?»{20}

— Давай проверим.

Гейл нагнулась и вырвала из земли упрямый одуванчик. Она тянула изо всех сил, напрягая мышцы бедер и живота. Когда она подняла руку, вместо корней показались три шипящие маленькие змеи, кусавшие воздух. Гейл бросила их на землю, приказывая расти. Змеиные тела переплелись, раздельными остались лишь головы. По бокам единого тела появились ноги — маленькие изначально, они становились все толще и толще, пока не смогли поддерживать вес туловища. Змеи росли, достигнув его рук, груди… Головы удлинились, образуя хоботы, и начали извергать пламя. Химера, ставшая в несколько раз больше его, двинулась на воина, сотрясая почву каждым шагом.

Он рассмеялся и вытащил меч. Он расправился с химерой, хотя она и успела его слегка обжечь. Тем временем Гейл вылепила из глины целую армию животных и вдохнула в них жизнь. Едва он отрубил все три головы химеры, на него напал саблезубый тигр. Львы, медведи, носороги, его поджидали даже слоны. А когда он разделался и с ними, она создала новых: грифонов, гигантских волков, кентавров и минотавров. С каждым разом создавать грозных существ становилось все проще и проще.

Ей стало весело. Она чувствовала себя все увереннее. Создала гигантов, циклопа и могучих глиняных воинов размером с него. Он убил их всех.

— Отлично! — прокричал он. — Давай еще!

Слишком просто. Он мог убить все, что она бросала на него, и очки в результате разделятся поровну между ними. Она должна сделать что-то другое, что-то такое, что он сотворил бы с ней.

В конце концов его остановил созданный ею дракон.

Огромное зеленое тело, изрыгающее ало-золотые языки пламени. Она сделала череп достаточно большим, чтобы забраться туда и управлять драконом так же, как он некогда управлял ею. Едва настроив это создание по своему желанию, заострив когти и нужным образом выгнув шею, она обрушила дракона на него и принялась крутить головой, выискивая уязвимое место, которое можно обжечь. Чешуя оказалась слишком скользкой, чтобы он смог вскарабкаться и отрубить дракону голову. Когда он рубанул ее по ноге, она разорвала его когтями другой ноги. Ее окатили волны боли. Хвост забился в агонии, черная кровь устремилась вниз, между пальцев. Рана оказалась настолько болезненной, насколько она этого захотела.

Он лежал на земле, тяжело дыша, все еще хватаясь за меч, покрытый ее и его кровью.

Гейл вышла из дракона и щелкнула пальцами. Они снова остались одни посреди незаконченного пейзажа. Она подошла, хромая, и опустилась перед ним на колени, глядя, как он кашляет кровью. Осторожно вынула из его пальцев меч, положила его ему на грудь, сложила на нем его руки.

Он шептал ее имя, умоляя исцелить его.

— Игра окончена, — мягко ответила она и забрала золотую трофейную заколку. Свет в его глазах погас.

Она встала, заплела волосы, убирая их от лица, и скрепила заколкой.

Она устала от маленькой брюнетки. Она снова сделала себя выше и посмотрела на него сверху вниз.

— В следующий раз, когда захочешь сделать нечто идеальное, спроси разрешения.

После этого она отправила его прочь из системы, в эту его «реальность». Пусть начинает с нуля как новый игрок, и борется, и возвращает утраченное, как это делала она. Пусть научится играть честно, без секретных трюков, дававших ему преимущество. Ах, да. Она нашла их в его заметках, эти тайные способы обыгрывать остальных игроков, даже ее.

Руки Гейл превратились в крылья, узкое платье лопнуло, выпуская покрытое перьями тело. Она оторвалась от земли, и ее пальцы согнулись, становясь когтями. Сверху она видела все свое творение, она могла выбирать, во что и с кем играть, могла разрешить ему вернуться в систему или создать собственную версию, которая заменит его.

Перевел с английского Алексей КОЛОСОВ

© Oz Drummond. Re\Creation. 2008. Печатается с разрешения автора. Рассказ впервые опубликован в журнале «Analog» в 2008 году.

КРИТИКА

Николай КАЛИНИЧЕНКО

Сопряжение сфер

«Если» — журнал литературный, поэтому на его страницах никогда не было и вряд ли будут обзоры компьютерных игр. Но мы прекрасно понимаем: игры давно стали неотъемлемой частью фантастической «индустрии». Однако нас, разумеется, интересуют игры не как таковые, а применительно к литературе — как взаимодействуют фантастика игровая и литературная?

Компьютерные игры гораздо старше художественной литературы. Спорное утверждение, не правда ли? Попробую объяснить.

Книга — это история, запечатленная на бумаге; игра — модель реальности, запечатленная в сознании игрока. Человек играл в игры задолго до появления первых глиняных табличек и продолжает делать это по сей день. Квесты, симуляторы, RPG, экшены и стратегии сопутствовали нашей цивилизации со времен палеолита. Дети познают мир через игру и лишь много позже переходят к литературе. Да что люди! Многим животным доступны простейшие аркады и файтинги. Одним словом, сценарии большинства компьютерных игр давным-давно обкатывались на подопытных «сапиенсах».

Дело было за малым. За технической поддержкой. Вот почему едва первые персональные компьютеры появились в свободном доступе, как их пока еще не слишком обширная память стремительно заполнилась всевозможнейшими игровыми продуктами.

Однако это разнообразие было бы невозможно, если бы не влияние литературы. Создатели сюжетных игр всегда искали и будут искать вдохновение в культурных архетипах, главным носителем которых является множество текстов, порожденных нашей цивилизацией. Важность этого наследия для играющего человечества бесспорна. Литература, и прежде всего фантастика, определила ряд направлений или, если хотите, романтических эгрегоров, наиболее значимых для той или иной группы игроков. У большинства читателей рано или поздно возникает желание оказаться рядом с персонажами любимых книг, чтобы принять деятельное участие в их судьбе, а то и вовсе стать главным героем романа. Игры предоставляют такую возможность.

Утром в газете — вечером в куплете

Шаг к сближению игры и книги был сделан, когда в Европе и США широко распространилось такое явление, как франчайз. Суть его заключалась в том, что в соответствии с определенными юридическими договоренностями держатели востребованных торговых марок позволяли другим компаниям и частным предпринимателям использовать в реализации своей продукции известный бренд, преумножая тем самым его популярность и получая дополнительную прибыль. Во франчайз могло быть включено буквально все: от консервированного шпината до ядерной бомбы. Где-то между этими полюсами примостилась и литература.

Еще совсем недавно книга была самым популярным и общедоступным источником грез, диктуя свои правила жаждущему мечтать человечеству, как вдруг все изменилось. Теперь захватывающие приключения героев романов не заканчивались безапелляционной точкой. Поклонники могли сходить на фильм, снятый по мотивам, купить в магазине подборку тематических комиксов, а иногда и фигурку любимого персонажа. Стоваттная улыбка главного героя, вырвавшегося из плена страниц, не оставляла потребителя и в быту. Лучезарная, ослепляющая, она призывно сверкала на пачках с вафлями, упаковках овсяных хлопьев, кофейных кружках и школьных портфелях, побуждая покупать, покупать…

Синкретический подход к реализации продукции становился тем популярнее, чем больше развивались медиатехнологии. Естественно, что компьютерные игры не могли остаться в стороне и были благополучно «инсталлированы» в общую схему. Началось сопряжение сфер.

Seeing is beliving

Однако не все проходило гладко. Вскоре стало понятно, что разработчики игр с большим энтузиазмом используют в качестве первоисточника художественные фильмы, а к печатным текстам обращаются редко и весьма избирательно, предпочитая, чтобы между игрой и книгой оказалась кинопрослойка. К примеру, компьютерная игра «Бегущий по лезвию бритвы» (1997) была создана только после появления фильма по мотивам романа Филипа К.Дика «Снятся ли андроидам электроовцы». Разработчики из Westwood Studios не пожелали рисковать и дождались, пока Ридли Скотт визуализирует образы, сотворенные писателем. После чего попросту паразитировали на воображении режиссера, беззастенчиво клонировав антураж и персонажей, но зато развили тему взаимодействия людей и киборгов, достроив неочевидные в фильме логические связи. Кроме того, игроков в финале ожидал сюрприз в виде двенадцати различных вариантов развязки — интересное дополнение не только для фильма, но и для книги.

Похожая судьба ждала роман «Звездный десант» Роберта Э.Хайнлайна. Сначала, в 1997 году, появился фильм Пола Верху-вена, имеющий исчезающе мало общих черт с исходным произведением, а затем, в 2000 году, компания Blue Tongue Entertainment выпустила одноименную стратегию по сюжету фильма, а не книги.

Существует также небольшая, но четко выделенная группа игр, в которых классические сюжеты намеренно искажены и превращены либо в шутовской фарс, либо в сюрреалистический хоррор с элементами черного юмора. Среди наиболее ярких представителей — культовый экшен American McGee's Alice от компании Rogue Entertainment. Созданная по мотивам сказок Льюиса Кэрролла, эта игра является отличной демонстрацией беспринципности разработчиков, превративших Страну Чудес в болезненную наркотическую грезу, наполненную кошмарными фантазмами. Изменилась и сама Алиса. Мрачное, бледное дитя с окровавленным мясницким ножом отлично вписывается в обновленный антураж.

Дефицит прямых заимствований, помимо прочего, объяснялся обыкновенной жадностью. Ведь использование зарегистрированных литературных брендов неизбежно влекло частичный отток прибылей от продаж в пользу правообладателей. Кроме того, аппаратура по монтажу цифровых грез была еще далека от совершенства. Разработчики опасались гнева поклонников. Таким образом, компьютеризации подверглись лишь самые популярные произведения, одно название которых гарантировало успех. Среди тех, кого таки «посчитали», оказались: «Властелин Колец» Дж. Р.Р.Толки-на, «Дюна» Фрэнка Герберта, «Девять принцев Амбера» Роджера Желязны, «Конан-варвар» Роберта Говарда, «Плоский мир» Терри Пратчетта… Добавьте к перечисленным еще десятка полтора названий и можете ставить точку. Это на фоне сотен компьютерных игр и десятков тысяч книг! В то же время гейммейкеры, как уже говорилось, с большим энтузиазмом заимствовали у писателей архетипические образы персонажей и антуражные особенности мироустройства.

Колодцем, из которого черпают чаще и охотнее прочих, была и остается фантастика. Гномы и гоблины, орки и тролли, пришельцы и демоны, зомби и лавкрафтовские монстры широко расселились по игровым мирам.

Им навстречу устремились рыцари без страха и упрека, отважные искатели приключений, неуязвимые суперагенты, добрые волшебники и бравые звездные десантники. На заднем плане во множестве возникали замки темных властелинов, руины древних городов, заброшенные орбитальные станции, храмы забытых богов и коридоры тайных лабораторий. Визуализация характерных персонажей и антуража привела к неизбежному усреднению наиболее часто используемых образов — возникновению в общественном сознании своего рода языка игровых символов. Уверен, что многие паладины клавиатуры и кавалеры джойстика, погружаясь в перипетии очередного фантастического романа, рисуют в своем воображении не реальный, а сконструированный мир, который регулярно наблюдают на мониторах своих компьютеров.

Этот процесс вряд ли можно назвать позитивным. Тем не менее он способствует взаимопроникновению различных культурных направлений, связь которых гарантирует всем желающим глубокое и основательное погружение в альтернативную реальность.

Играю роль, такую роль…

Как уже говорилось, главным секретом привлекательности игры с древнейших времен является возможность замещения реального и зачастую не слишком впечатляющего статуса играющего на воображаемый или ролевой, обладающий видимыми преимуществами в силу своей значимости в условиях игрового мира. Жанр RPG (Role-plaing game), основанный на ролевом принципе, чаще других обращается к художественной литературе.

Одним из самых известных и крупномасштабных проектов, объединивших игровую и литературную составляющие, стала ролевая система «Подземелья и драконы» (Dungeons Dragons или сокращенно D D).

Разработанные в 1973 году Гари Гикасом и Дэйвом Арнезоном, правила настольной ролевой игры реализовывались и развивались компанией TSR, а в последствии Wizards of the Coast, породившей знаменитую карточную стратегию Magic the Gathering. Разнообразные фэнтезийные сеттинги (термин, обозначающий игровую вселенную), разработанные в рамках системы D D, вдохновили писателей на создание целой библиотеки фантастических произведений. Впрочем, надо сказать, что качество литературы по мирам D D всегда было очень неровным. Читатель, собирающий серию романов по тому или иному сеттингу, с одинаковой легкостью может наткнуться как на откровенную халтуру, так и на неплохой роман. Это правило сохраняется даже в том случае, когда речь идет о книгах одного и того же автора.

Среди самых плодовитых и популярных писателей, работавших для «Подземелий и драконов», выделяется Роберт Сальваторе, который буквально обосновался (более тридцати романов) во вселенной «Забытых королевств» (Forgotten Realms). В России наибольшей известностью пользуются романы серии «Мир Копья» (Dragonlance); в летопись внесли большой вклад Маргарет Уэйс и Трэйси Хикмен. Еще один автор, заявивший о себе благодаря D D, Трой Деннинг, написавший несколько романов для серий DurkSun, Forgotten Realms и межавторского проекта Pages of Pain по сеттингу Planescape.

Компьютерные игры D D, объединившие в себе азарт настольных баталий и захватывающую динамику художественных произведений, не столь многочисленны, но также вполне востребованы. Более того, в линейке игр D D можно найти образцы, выходящие за рамки своей серии и претендующие называться классикой, если это слово уместно для столь молодого явления.

Среди «легендарных» игр выделяется Planescape Torment студии Black Isle, изданная корпорацией Interplay в 1999 году. Мрачноватая, проникнутая эстетикой нуара история утратившего память бессмертного героя, идущего по следам собственных прегрешений, до сих пор будоражит воображение поклонников ролевых игр. Чего нельзя сказать об одноименной книге Рэя и Валери Валлисов, не отличающейся великими литературными достоинствами и вызвавшей резкое неприятие у фанатов Torment.

Еще одна, не менее популярная игровая система — Warhammer Fantazy Battles от компании Games Workshop. Эта настольная стратегия в жанре фэнтези также сопровождалась большим количеством тематической художественной литературы и компьютерных игр. Действие WFB разворачивается в альтернативном мире, представляющем собой поле битвы для восемнадцати воинственных рас, каждая из которых обладает своими магическими и боевыми приемами.

Эстетическим и стилистическим продолжением культовой стратегии стал Warhammer 40000. Известные поклонникам War-hammer Fantazy Battles расы воителей были перенесены в отдаленное будущее, а видоизмененная карта земного шара превратилась в карту звездного неба. По версии W40k каждая цивилизация владеет несколькими планетами, а вечные антагонисты всего живого — чудовищные порождения хаоса — обитают в гиперпространстве. Мир темной фэнтези, охваченный непрерывной войной, от трансплантации в НФ-антураж нисколько не проиграл. А невероятная эклектичность новой реальности только внесла свежести в привычную схему.

На данный момент в нашей стране издано более тридцати романов под знаком «W». Даже в этой, подвергшейся редакторскому отбору группе произведений легко угадывается тот же недуг, что и в случае с книгами по D D — неровность. А уж о «классике» и вовсе говорить не приходится. Вот почему спрос на книги, маркированные боевым молотом, появился в нашей стране только с возникновением устойчивой группы поклонников настольной игры.

Отечественные любители фантастики хорошо знакомы с романами из серии «Боевые роботы» (Battletech), начавшими выходить в издательстве «Армада» еще в середине 90-х. Книги, действие которых разворачивается в отдаленном и весьма причудливом будущем, где многочисленные военные конфликты решаются с применением гигантских антропоморфных машин, были благосклонно приняты ценителями жанра. Работы Майкла Стакпола и Роберта Торстона — самых плодовитых авторов серии — продемонстрировали, что достаточно высокий и стабильный уровень текстов может быть достигнут в отдельно взятом проекте.

Неплохим дополнением к литературным произведениям серии Battletech стал ряд стратегических компьютерных игр. Однако не все знают, что исходным материалом для создания этого яркого и необычного мира также является настольная игра.

Успех ролевых проектов показал, что выступление широким фронтом для поставщиков развлечений представляется вполне оправданным. Тем более что схемы юридического и коммерческого взаимодействия, а также реализации продукции были давно обкатаны.

Третье тысячелетие ознаменовалось массированной атакой на потребителя со стороны многочисленных медиафранчайзов.

Тятя! тятя! наши сети…

Последние несколько лет в текстах пресс-релизов и рекламных сообщений стала часто использоваться аббревиатура IP (Intellectual Property). Из узкоспециального юридического термина это словосочетание превратилось в общеупотребимый ярлык, обозначающий проект, включающий в себя совокупность различных видов интеллектуальной собственности.

Игра в команде подразумевает слаженность действий, что неизбежно ведет к упразднению исключительности какого-либо одного элемента системы по отношению к прочим ради достижения общей цели. В рамках IP-проекта право «первой ночи» с потребителем теперь может достаться в равной степени фильмам, книгам или компьютерным играм. И если первые два соискателя давно сформировались в границах своей культурной ниши, то возможности последнего члена команды продолжают расти благодаря бурному развитию интернет-технологий.

По мере того, как Всемирная Паутина все плотнее охватывала земной шар, увеличивалось и количество онлайновых игр, залогом эволюции которых, в свою очередь, стало стремительное развитие компьютерной техники. Сегодня большинство выходящих в прокат игр имеют надстройку в виде сетевой версии. Среди наиболее известных выделяются работы студии Blizzard: Diablo, Warcraft и Starcraft, а также Command Conquer — культовой стратегии от уже упомянутой Westwood Studios. Нельзя оставить без внимания знаменитые шутеры Doom и Quake, также способствующие популяризации сетевых проектов. Большинство из перечисленных игр удостоилось литературной новеллизации либо кинопостановки.

Появились разработки, ориентированные исключительно на многопользовательский режим. Скрывающаяся под аббревиатурой MMORPG, эта разновидность игр завоевала огромное количество поклонников. Одной из самых знаменитых и популярных интерактивных систем стала Ultima Online — фэнтезийный мир, именуемый «Британия», который представляет собой сборную солянку из многочисленных заимствований, в том числе и литературных.

В наши дни сетевые игры находятся на пике популярности. Например, количество пользователей еще одного Blizzard-проекта World of Warcraft только по официальным данным приблизилось к отметке в десять миллионов человек!

Игрокам, предпочитающим эстетику аниме, открывает свой гостеприимный сервер еще одна сверхпопулярная MMORPG — Lineage.

В отличие от фильмов и книг, онлайн игры в жанре RPG, как правило, не имеют законченной сюжетной структуры, даже если в однопользовательской версии таковая присутствовала. Время пребывания человека в сфабрикованной реальности ограничено лишь его естественными потребностями. Однако и эта проблема решаема, если верить известному российскому фантасту Сергею Лукьяненко, который подробно рассматривает способ продления компьютерной грезы в своем романе «Лабиринт отражений». Среди российских фантастов этот писатель активнее других взаимодействует с игровой индустрией. По его романам вышло более десяти игр: от настольных карточных до Java-приложений для сотовых телефонов.

Из русскоязычных авторов в тесных связях с «цифрой» также замечены Ник Перумов, Марина и Сергей Дяченко, Дмитрий Скирюк, Александр Зорин, Владимир Васильев, Елена Хаецкая, Алексей Пехов, Борис Акунин. Несмотря на известную инертность нашей социокультурной группы, число отечественных литераторов, проявляющих интерес к компьютерным играм, непрерывно растет.

Работа писателей в игровой индустрии не ограничивается только подготовкой новелл. Авторы пишут сценарии для некоторых игр, разрабатывают концепцию антуража и даже озвучивают персонажей. Так, американский литератор Харлан Эллисон в игре по мотивам собственного рассказа «У меня нет рта, а я хочу кричать» озвучил компьютер, уничтоживший человечество.

Само собой, творческий тандем гейммейкеров и романистов обнаруживает ряд сложностей и разногласий, обусловленных профессиональными аспектами деятельности каждой из сторон. Некоторое представление о том, как происходит это непростое взаимодействие, можно составить, ознакомившись с доступным в Интернете очерком киевского фантаста Ильи Новака «Как мы писали «Героев уничтоженных империй».

И тем не менее сближение продолжается. В неизбежность соприкосновения игрового и литературного миров поверили даже самые отъявленные скептики. Польский писатель Анджей Сапковский, известный своим негативным отношением к медиадополнениям (особенно после провала киносериала «Ведьмак»), принял-таки участие в разработке сценария компьютерной игры по мотивам созданного им цикла романов о Геральте из Ривии. И не прогадал. Действие игры, снискавшей громкий коммерческий успех, разворачивается через некоторое время после событий, описанных в последнем романе о ведьмаке «Владычица озера», и фактически является продолжением литературного цикла.

Страхи и надежды

Для многих пользователей «игрозависимость» уже стала настоящим бедствием. И это также предрекали фантасты. Вспомните «Город» Клиффорда Саймака. Еще в 1952 году писатель нарисовал мрачную картину упадка человеческой цивилизации, навсегда погрузившейся в сфабрикованные сны. Мир, в котором нет боли и старости, а здоровье всегда можно пополнить простым нажатием клавиши — это ли не рай? Ныне же сама литература используется как средство популяризации подобных «наркотиков».

Бедная-бедная книга… Под давлением более молодых и зубастых культурных формаций она вынуждена играть второстепенные роли, становясь забавным дополнением к основному блюду. Как сохранить лицо, когда тебя намеренно обезличивают? Как создать нечто нетривиальное, когда ты скован по рукам и ногам кандалами коммерческого регламента? Эта задача-вызов может и должна заинтересовать серьезного автора, но гораздо чаще приходится сталкиваться с недобросовестными литераторами, а то и вовсе дилетантами-авантюристами, взыскующими легкой наживы.

Сформировавшийся в воображении поклонника оттиск игрового мира очень ярок. Романисту достаточно лишь простой ссылки на известные имена либо топонимы, чтобы вызвать в сознании читателя-игрока целый калейдоскоп образов. Согласитесь: работа не пыльная. В результате мы имеем на книжных полках целый ряд произведений халтурных, но гарантированно востребованных фанатами данного IP-проекта.

На фоне общего снижения качества текстов вклад игровых новеллизаций кажется незначительным. И тем не менее десятки бесхитростных схематичных произведений, которыми изобилует эта разновидность литературы, могут серьезно снизить планку для будущих авторов, способствуя возникновению новых литературных пустышек.

В то же время эклектичность художественных образов и вольность в обхождении с традиционными жанровыми направлениями, характерная для многих компьютерных игр, способны превратиться в творческий трамплин для писателей, испытывающих кризис новых идей. И даже больше — стать исходной точкой для очередной ступени развития фантастической литературы, колыбелью неоревизионизма. К сеттингам, обладающим подобным художественным потенциалом, можно отнести упомянутый Warhammer 40000, сюжетообразующие и антуражные возможности которого кажутся неисчерпаемыми. Не говоря уже о том, что факт существования проекта, в котором задействовано такое количество профессиональных мечтателей, непрерывно думающих о единственном вымышленном мире, сам по себе уникален.

Стыковка!

Итак, сопряжение сфер состоялось. Хотим мы того или нет. Результатом этого необычного марьяжа стали два основных варианта взаимодействия: игра по мотивам книги и книга по мотивам игры. Связь «книга — игра» принимается равно благосклонно как поклонниками печатного слова, так и исследователями цифровых миров, но редко встречается в чистом виде. Дуэт игры и книги жизнеспособен, плоды его многочисленны, но часто уродливы и неприемлемы для любителей литературы.

Приятным исключением из правил стал отечественный литературно-игровой проект Stalker. Игра, заимствующая отдельные стилистические и сюжетные особенности мира, созданного Стругацкими в повести «Пикник на обочине», а также фильма «Сталкер» Андрея Тарковского, получила свое продолжение в ряде новеллизаций. Несмотря на явную коммерческую ориентацию проекта, большинство романов из серии «Stalker» несут в себе ярко выраженный эмоциональный оттиск повести-первоисточника, сохраняя преемственность поколений.

Стругацкие в данном случае сыграли роль примиряющего символа, равноценного как для разработчиков игры, так и для писателей. Слишком велико уважение к знаменитому дуэту, чтобы выкинуть на свалку того, первого сталкера.

Уважение. Именно оно является ключом к сопряжению сфер. Разработчикам игр стоит внимательнее относиться к новеллизациям и тем, кто их создает, а писателям, в свою очередь, отринуть снобизм, свойственный адептам высокого искусства, закатать рукава и со всей серьезностью взяться за работу.

Те, кто считает, что я нарисовал утопию, ошибаются. Не желающих «дружить по-хорошему» принудят к этому условия современного рынка. Конкуренция в игровой индустрии такова, что разработчикам для привлечения покупателя приходится создавать по-настоящему захватывающую и нетривиальную историю, выдать которую способен только профессиональный литератор. Не сценарист-временщик, а писатель-творец.

Активное участие в создании компьютерных грез должно стать хорошим тоном в среде романистов. Только в этом случае можно будет достичь повышения общего уровня игровой литературы, с одной стороны, и увеличения количества прямых заимствований «книга — игра» — с другой. И чем скорее это произойдет, тем лучше для всех.

РЕЦЕНЗИИ

Урсула ЛЕ ГУИН

ПРОЗРЕНИЕ

Москва: ЭКСМО, 2009. — 448 с. Пер. с англ. В. Гольдича, И.Оганесовой. 4100 экз.

Мало кому из прозаиков удается опровергнуть известную литературную истину: каждая последующая книга цикла выходит менее удачной, нежели предыдущая. Не удалось это и легендарной писательнице. Заключительный роман об ойкумене, в которой жители окраин обладают разнообразными сверхспособностями, ощутимо уступает двум первым.

Впрочем, автор, вполне вероятно, с этим не согласится. И справедливо, если Ле Гуин, устав от фантастики, решила заняться бытописательством. С этой точки зрения роман почти безупречен. Локальный мирок, где взрастает обреченный на «сладкое рабство» Гэвир, выписан с редким тщанием, когда не только бытовые подробности жизни и психология персонажей, но даже пейзажные зарисовки тонко проработаны автором.

Ну, а фантастика в этой книге — не жанр и даже не прием, это просто манера изложения. И дар главного героя — изредка «вспоминать» картины будущего — никак ему не помогает. Скорее, является помехой на его пути «врастания» в обыденный мир. Что для героя действительно имеет сущностное значение, так это не его мистические способности, а прекрасная память. Тоже ведь дар, и для реальной жизни гораздо более ценный.

Но есть особый дар, который объединяет главных героев всей трилогии, — талант рассказчика. По мысли автора, не столь важно, кто изначально являлся творцом историй, а кто просто сказителем — все, впитавшие и прочувствовавшие «силу слова», становятся художниками, порой не менее значительными, чем сам демиург.

Но с творцом мы еще встретимся в «Прозрении», когда подойдет к концу путешествие Гэвира.

Все части трилогии представляют собой «романы взросления». И повествуют, по сути, об одном — достижении внутренней свободы. Рабство имеет многие лики, но каждый раз под новой личиной обнаруживается все тот же звериный оскал.

Вероника Ремизова

Роман ЗЛОТНИКОВ

ЭЛИТА ЭЛИТ

Москва: Армада — Альфа-книга, 2009. — 376 с.

(Серия «Фантастический боевик»). 50 000 экз.

Новая книга Р.Злотникова развивает любимую тему писателя — воспитание элиты. Автор сам назвал в послесловии основную задачу романа: «Я написал эту книгу, в первую очередь, для того чтобы показать, какой должна быть настоящая, истинная элита. Какие у нее мотивации, образ действия и какой может быть… выстроена социальная машина по ее созданию и воспроизводству. То есть дать образец элиты, совмещающий в себе и верность древним традициям, что дает устойчивость, и способность адекватно отвечать на вызовы современного, быстро и постоянно меняющегося мира».

Что ж, поистине благородная цель! Нашей стране катастрофически не хватает подлинной элиты, способной служить своему народу, своей культуре, а не заниматься разрушением и обогащением. И текст Злотникова обращен именно к российской современности, хотя о ней в книге не сказано ни слова: гвардеец галактической империи проваливается в 1941 год и пытается не только выжить в зоне боевых действий, но и создать силу, способную сокрушить вермахт задолго до того, как грянет наступление под Москвой. Каков же этот представитель элиты будущего? Он подчиняется долгу, чести, он не за страх, а за совесть служит императору, зная, что тот обязан так же бескорыстно, удалив собственное «я» от принятия «оптимальных решений», подчинять себя благородной и возвышенной цели — соблюдению блага подданных.

Для современного положения вещей это действительно труднодостижимый идеал. Но и в нем имеется изъян. Злотников пишет о необходимости для элиты сохранять верность древним традициям. Только вот не очень понятно: каким именно? В книге смешаны элементы разных культур, вероисповеданий, этических учений. Тут и немного христианства, и даосизм, и разнообразные восточные эзотерические практики. Выходит… «древние традиции» придется монтировать из подручных материалов. Но дадут ли они тогда устойчивость?

Дмитрий Володихин

Триша САЛЛИВАН

БИТВА

Москва: ACT, 2009. — 477 с. Пер. с англ. Н.Фирсовой. (Серия «Science fiction»). 3000 экз.

Книг о будущем, в котором мужчины практически вымерли, а женщины процветают, в мировой НФ предостаточно. Из классики можно вспомнить «Избери путь ее» Д.Уиндэма или «Кому нужны мужчины?» Э.Купера. Последний раз она была представлена в развитии А.Громовым — дилогия «Тысяча и один день» и «Первый из могикан». А вот у американки Т.Салливан ничего нового добавить не получилось.

Исходный посыл книги прост: почти весь род мужской убила загадочная У-чума. Немногие уцелевшие заключены в стерильные «Цитадели», мало чем отличающиеся от комфортабельных зоопарков, где влачат жалкую участь доноров спермы и объектов медицинских экспериментов. В столь банальной картине феминизированного общества будущего новинкой выглядит разве что организация «Рыба на велосипеде», борющаяся за права мужчин так, как сейчас это делают самые оголтелые группировки защитников животных. Но плохо, когда автор предлагает читателю один текст в виде части другого, совсем не относящегося к заявленной теме. Судя по всему, Т.Салливан изначально замышляла написать роман о современных девицах-хулиганках, при этом явно подражая раннему У.Гибсону. Но, видимо, сочинение отвергли, и тогда сочинительница решила сделать «ход конем» — историю о молодежном хулиганстве вписала параллельной сюжетной линией в роман о феминистском будущем. При этом Салливан даже сделала намек на якобы постмодернистский «изыск» — приключения девиц, волей случая втянутых в разборки с охраной в супермаркете, оказываются частью компьютерной игры, куда погружен главный герой Менискус. А девицы, в свою очередь, играют в аркаду «Когда свиньи летают», при помощи которой неведомым образом помогают заключенному сбежать из феминистского вивария.

Случай «Битвы» для последнего времени, увы, типичен: мы получили добротный перевод скучного и неудачного текста.

Глеб Елисеев

РУССКАЯ ФАНТАСТИКА-2009

Москва: ЭКСМО, 2009. -512 с. (Серия «Русская фантастика»). 15 000 экз.

Ежегодная антология, как и положено сборникам подобного рода, содержит под обложкой попурри из произведений, разнообразных как по стилистике, так и по уровню исполнения. Даже самому заядлому любителю обобщений трудновато будет отыскать параллели между социополитическим ужастиком Сергея Галихина «Стальной воин», темпоральной фантазией Евгения Гаркушева «Три измерения времени» и пронзительной, печальной историей Святослава Логинова «Одиночка».

Отдельного слова заслуживает повесть «Медсестра» Антона Орлова. Мир, созданный автором, относится к пограничным вселенным, где техника и магия идут рука об руку. Попытки подобного симбиоза с одинаковой вероятностью могут породить как нежизнеспособных монстров, так и весьма интересные нетривиальные произведения. Орлову удалось найти верную пропорцию, что позволяет оценить повесть как один из лучших текстов сборника.

Что касается рассказов, то большая их часть подвержена общему недугу, и в этой связи достаточно четко отражает ситуацию с русскоязычной НФ в целом. Имя этому заболеванию — «Кризис свежих идей». В текстах угадывается четкий след классиков западной НФ. Причем зарубежные мэтры были гораздо щедрее: не «обсасывала» до упора одно-единственное фантастическое допущение, а предлагали целый калейдоскоп необычных образов и смелых решений.

К определенным удачам малой формы можно отнести рассказы Евгения Гаркушева «Жуки» и Александра Шакилова «День рождения мужчины»: первый — за необычную идею, второй — за нетривиальную картину мира.

Интересно, что рассказы признанных мастеров жанра Г.Л.Олди, С.Логинова, В.Березина имеют к фантастике опосредованное отношение и могут быть охарактеризованы как мистические этюды.

Тем не менее в целом антология демонстрирует неплохой литературный уровень.

Николай Калиниченко

Федор БЕРЕЗИН

ВОЙНА 2010. УКРАИНСКИЙ ФРОНТ

Москва: Яуза — ЭКСМО, 2009. -576 с. 6000 экз.

Романы Ф.Березина изобилуют батальными сценами, тактико-техническими характеристиками существующего и пока не существующего оружия, а также картинами разрушений. Однако в последних книгах фантаст все чаще переносит действие (а точнее, поле боя) из космоса на Землю, более того — на территорию бывшего СССР.

На этот раз боевые действия развернулись на Украине, которая столкнулась с вторжением вооруженных сил Турецкой республики, действующей под негласным покровительством НАТО. Отпор оккупантам дают немногочисленные патриотически настроенные военные, к которым, впрочем, незамедлительно приходит братская помощь.

Как ни соблазнительно полагаться на правоту известного высказывания Брэдбери о том, что фантасты будущее не предсказывают, а предотвращают, в данном случае центральное место в книге занимает не демонстрация ужасов войны, а проработка возможных сценариев вероятностного военного конфликта. Задача для специфического поджанра, в котором работает писатель, не новая. Достаточно вспомнить романы Тома Клэнси.

Однако сопряжение прогностической функции с практической геополитикой неминуемо ударяет по болевым точкам общества. А потенциальные вооруженные столкновения на Украине сегодня не только являются предметом интеллектуальных спекуляций политологов, но и нашли отражение в ряде НФ-произведений. Вот и романы Березина все заметнее политизируются.

Впрочем, если убрать политическую составляющую, в остальном это типичный роман фантаста, упоенного приключениями боевой техники и обслуживающих ее персонажей. Кстати, язык книги достоверно, с нарочито машинообразной лексикой и почти ощущаемым металлическим скрежетом описывает его подлинных героев — неумолимые устройства, движимые холодной логикой войны. Такой вот «военпанк».

Сергей Шикарев

Геннадий ПРАШКЕВИЧ

ШКАТУЛКА РЫЦАРЯ

Москва: Вече, 2008. -288 с.

(Серия «Clio-детектив»).

5000 экз.

Новую книгу Геннадия Прашкевича открывает большая повесть, давшая имя всему сборнику. Она была написана очень давно, но в центральной печати публикуется впервые. За ней следуют четыре рассказа: «Вся правда о последнем капустнике», «Виртуальный герой, или Закон всемирного давления», «Ловушка охотника» и «Туман в ботинке».

Если бы требовалось передать одной фразой пафос всей книги, то лучше всего подошла бы эта: «Мы все привыкли к тому, что мир свихнулся».

В этом мире — так, как его видит Геннадий Прашкевич — величайшее чудо природы и величайшее научное открытие обязательно найдут самое приземленное и притом самое непредсказуемое применение. Иными словами, станут новыми деталями общего безумия. Самых-самых последних Стеллеровых коров найдут и непременно слопают, из убийственно сильного феромона сделают афродизиак, а из афродизиака — инструмент рекламы. Древний артефакт — шкатулка, то ли переворачивающая весь мир после неосторожного нажатия кнопки на ее крышке (причем до почти полного непонимания людьми будущего языка людей прошлого), то ли содержащая иную загадку, во все времена, вплоть до рационального XX столетия, неотразимо привлекает к себе палец очередного «нажимателя». Подождать, пока умный человек примется разгадывать тайну шкатулки? Вот уж дудки! Так не терпится нажать на красный кружок, нимало не размышляя о том, что из этого получится! Так не терпится! Ну давайте же ткнем туда наконец! Что? Опять я сделал какую-то глупость? Не беда: все равно вокруг меня одни сумасшедшие…

Остается добавить: тот, кто готов читать фантастику ради ее литературных достоинств — красоты языка, умения автора придавать тексту музыкальный ритм, сочного подбора лексики и афористичной манеры письма, — точно не будет разочарован. Здесь Прашкевич в своей стихии.

Дмитрий Володихин

Там вдали, за рекой

Мария ГАЛИНА. Малая Глуша. ЭКСМО

Новая книга Марии Галиной вышла в серии с удивительно подробным и исчерпывающим названием «Лучшая современная женская проза». Доверимся проницательности читателей и особенно читательниц, способных разобраться что к чему. Ведь в случае с «Малой Глушей» затертое определение «женская проза» характеризует половую принадлежность автора, а не текст, который вмещает в себя индейских духов и шаманские обряды, песьеголовых и совсем уж специальные службы.

Действие первой части книги разворачивается в 1979 году на юге Советского Союза, в безымянном приморском городе с узнаваемыми одесскими чертами. Там, в порту, принимающем суда со всего мира, охраняет безопасность государства санитарная инспекция № 2, не допуская на родную землю чужеродных паразитов второго рода, а именно диббуков, суккубов и прочую нечистую силу. Обычный, даже обыденный рабочий порядок с заполнением формуляров, ведением отчетности и больничными листами нарушается вторжением североамериканского духа — вендиго, убивающего и уродующего своих жертв.

В кильватере сюжетной интриги, связанной с традиционными для шпионских (точнее, антишпионских) романов задачами «найти и обезвредить», следуют жизненные перепетии основных действующих лиц этой негласной охоты — начальника СЭС-2 Елены Сергеевны Петрищенко, этнографа Васи и нового сотрудника — несостоявшейся студентки, секретарши Розки Белкиной.

Автор нарочито, на контрастах, отображает личную драму и семейные неурядицы шагнувшей за сорокалетний рубеж Елены Сергеевны и только вступающей во взрослую жизнь Розки, с присущим молодости энтузиазмом смешивающей мечты и жизненные реалии и явно отдающей предпочтения первым.

Одной из характерных особенностей текста является фактурность — сосредоточенность на приметах и предметах того времени и быта как такового, погружающих читателя в романную действительность.

Не случайно местом действия выбран порт, являющий собой своего рода пост на границе между мирами. Границе, отделяющей не только советский мир от капиталистического, но и наш мир от мира мифологического, населенного духами и другими чуждыми нам силами.

О метафизическом и мистическом характере советской империи писали и Пелевин, и Проханов. Велик соблазн для писателя придать происходящим событиям государственный масштаб, однако Галина умело удерживает историю в камерных рамках, подходящих для отображения психологии персонажей и их движений души.

Еще ярче подлинные объекты авторского внимания проявляются во второй части романа. Хотя формально она продолжает первую часть, в которой наличествуют и сюжетные отсылки, идейно и стилистически это самостоятельное произведение.

Здесь уже сюжет развивается не в мифологическом пространстве, а в мифологическом времени, лишенном поступательного движения и делающем возможным соседство людей живых и мертвых. Герои отправляются в Малую Глушу и дальше, за Реку, где и начинается иное время, чтобы вернуть назад умерших родных и близких. Драматическая история, знакомая еще по древнегреческому мифу об Орфее и Эвридике, так и просится на театральные подмостки, чтобы напомнить нехитрые, но действенные максимы о том, что способности любить должна сопутствовать способность прощать, а способность помнить также важна, как и способность забывать.

Очевидно умение автора создать в тексте любую необходимую атмосферу — от вязкого страха до тревожного ожидания (ищущих доказательств можно отослать к еще одной книге Марии — сборнику «Берег ночью») и населить ее замечательными и запоминающимися персонажами. Будь Галина менее требовательна к себе — носить ей титул русской «королевы ужасов».

Дело даже не в атмосферности текста и не в интеллектуальном бэкграунде ее произведений. Просто фокус страха в книге Галиной не сводится к существам сверхъестественным, а открыто обращается к тем ужасам, которые гнездятся внутри человека и подчас вырываются наружу в виде слов и поступков. Позиция жестокая и честная — таковы и тексты.

Сергей ШИКАРЕВ

ВЕХИ

Вл. ГАКОВ

Ограбленный воришкой Холмсом

В этом месяце юбилей празднуют все любители детективной литературы — 125 лет назад родился литературный отец Шерлока Холмса. Но не только историями о приключениях харизматичного сыщика памятен писатель. Это и на «фантастической» улице праздник. А кто сомневается, пусть вспомнит магические словосочетания «Затерянный мир» или «Маракотова бездна» — и сомнения разом отпадут. Наш человек, одним словом.

Хотя сам Артур Конан Дойл, доживи он до этой почтенной даты, скорее всего, выдал бы в адрес своего «чада» пару крепких выражений — не смотри, что британский джентльмен и вообще сэр! Ведь литературный отпрыск успел «достать» своего создателя еще при жизни последнего. Обворовал же, украл славу — и у кого? У своего «отца»! А узнай «отец» о посмертной (следовало бы написать — бессмертной) славе неблагодарного чада своего, затмившей его собственную, — наверное, еще раз попытался бы окончательно разобраться с Холмсом в одном из новых рассказов. И на сей раз безо всяких там чудесных воскресений!

Потому что английский писатель Артур Конан Дойл мыслил себя кем угодно — историческим романистом, писателем-«приключенцем», маринистом, даже автором «ужастиков». Да и научным фантастом. Но уж менее всего ему хотелось остаться в памяти читателей «отцом» Шерлока Холмса!

Во всем мире знают знаменитого сыщика Шерлока Холмса, на лондонский адрес которого — Бейкер-стрит, 221Ь — по сей день поступает обширная корреспонденция. Благо, что и сыщика с такими именем и фамилией в реальности не было, и дома под этим номером на данной улице не существовало. Но ведь пришлось же авральным порядком прибивать на стену совсем другого дома выдуманный номер — вот ведь как далеко дело зашло! А писателю, которому мир обязан рождением Холмса, никто не пишет… Причем в нашей стране весь век еще и продолжают упрямо коверкать его имя и фамилию.

Вероятно, для кого-то это прозвучит как гром среди ясного неба, но никакого Артура Конан-Дойля никогда не было. И быть не могло — разве что в воспаленном воображении первых переводчиков, оставивших нам этот казус. А был в реальности писатель Артур Дойл (Конан — это второе имя), и папа его был Дойлом (а вот сын, действительно, решил постричь купонов с отцовской славы, назвавшись «для понта» Адрианом Конан-Дойлом).

* * *

Впрочем, жизнь знаменитого английского писателя изобиловала «ошибками» намного более серьезными. Всевозможные легенды и преувеличения, долженствующие канонизировать образ «создателя Шерлока Холмса», преследовали Артура Дойла еще при жизни. А она давала в руки исследователя множество интереснейших подробностей, которые однозначно предрешали появление на литературной сцене будущего автора исторических, приключенческих и, конечно, фантастических романов — но никак не детективных.

Не совсем обычными, с точки зрения этнической, были обстоятельства появления Артура Конана Дойла на свет. Ирландец по происхождению, он родился 22 мая 1859 года в старинном шотландском городе Эдинбурге, причем в семье коренных лондонцев, которых погнала на север нужда. После школы поступил в Эдинбургский университет на отделение медицины и биологии. Жадно интересовался как естественными науками, так и историей, стал убежденным атеистом. По окончании университета практиковал как врач. Потом путешествовал. Потом писал.

Вот основные, доподлинно известные факты раннего периода биографии Артура Дойла. Были еще, разумеется, прочитанные книги; они, вероятнее всего, и послужат самым достоверным свидетельством духовных устремлений будущего писателя.

Когда он появился на свет, мостовые Эдинбурга уже истоптал девятилетний Роберт Стивенсон, через многие годы ставший любимым автором Дойла. Едва научившись читать, Артур с головой погружается в книги Майна Рида. В школьные годы появился новый кумир — Жюль Верн, а в пору студенчества юноша открывает историческую прозу, которой со временем он надеялся посвятить и себя.

Ну где тут разглядишь будущего «отца Шерлока Холмса»!

Правда, именно в университете случились два примечательных события, на которые с готовностью укажут биографы Дойла. Молодой студент-медик наталкивается в библиотеке на книги Эдгара Аллана По, а кроме того, знакомится с профессором Джозефом Беллом, человеком редкой наблюдательности, настоящим гением дедукции.

Уже теплее… Слов нет, встреча с Беллом и хорошо усвоенные уроки По — все это, спустя годы, привело к рождению литературного Шерлока Холмса. Но куда важнее оказалась для писателя встреча с реальным прототипом другого героя. Дело в том, что студентам читал лекции еще один профессор — Резерфорд (увы, только однофамилец великого физика). Человек нелегкого нрава, который часто бывает свойственен подобным одаренным натурам. Красавец с горящим взором и иссиня-черной «ассирийской» бородкой, Резерфорд, казалось, не знал слова «компромисс» и в спорах мог быть беспощаден к оппоненту. Редко кто ускользал от его колкостей, причем с особым садизмом он донимал коллегу — ученого сухаря и педанта профессора Уэйвилла, участника экспедиции на исследовательском судне «Челленджер».

Так Резерфорд стал «профессором Джорджем Эдуардом Челленджером», благо фамилия оказалась на редкость подходящей (по-английски это переводится как «бросающий вызов»). Герой нескольких книг Дойла профессор Челленджер стал поистине любимым детищем писателя, считавшего этот образ вершиной своего литературного творчества. Современники вспоминают, что он часто даже позволял себе дружеские розыгрыши на вечеринках «под видом профессора». Также известно, что именно Челленджера Артур Дойл предполагал сделать героем своих первых произведений.

Но автор предполагает, а судьба располагает. После окончания университета на плечи молодого доктора легло бремя забот о семье (отец бросил их давно, оставив почти без средств к существованию). Могла выручить только частная практика, однако получить ее оказалось делом нелегким — и тут Артур Дойл весьма кстати вспомнил о своем давнем увлечении литературой.

Первые рассказы, затем повести и романы (в том числе, о Шерлоке Холмсе) были написаны откровенно для денег. Как же удивился автор-дебютант, когда обнаружил явный читательский интерес к своей продукции! Интерес быстро перерос в настоящий успех, да такой, что его не смогли спрогнозировать ни сам автор, ни редакции журналов, буквально погребенные под письмами читателей. Впрочем, редакторы быстро сориентировались на новый магнит читательских желаний и без зазрения совести закабалили начинающего автора, благо что «кандалы»-гонорары для молодого врача представляли весомый аргумент.

А читатель… Читатель знать ничего не хотел и настойчиво требовал новых приключений полюбившейся пары — Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Этот читательский диктат не оставлял ошеломленного и не на шутку раздосадованного Артура Дойла до самой смерти.

Он-то хотел писать совсем о другом! Романы о путешествиях в неведомые страны, исторические книги, научную фантастику! Судовым врачом он успел избороздить арктические широты и прибрежные воды Западной Африки, смог оценить красоту сверкавших на солнце ледяных глыб айсбергов и тропических мангровых зарослей, спускавшихся прямо к воде. Словом, личных впечатлений было хоть отбавляй, да и читаные-перечитаные книги знаменитых авторов приключенческих романов настойчиво бросали ему вызов.

К тридцати годам он расстался с врачебной практикой — зачем она преуспевающему писателю? Но спустя десять лет, в канун нового столетия вспыхнула англо-бурская война, и, следуя профессиональному долгу, Артур Дойл отправляется в Южную Африку, чтобы основать там полевой госпиталь. Обратно в Англию возвращается уже сэр Артур — за проявленную доблесть королева посвящает его в рыцари. Биографы не любят добавлять — и за ультрапатриотические «имперские» статьи, воспевающие подвиги британских джентльменов, в той войне обогативших человечество такими полезными изобретениями, как концентрационные лагеря и колючая проволока…

* * *

Далее (тут все биографы согласны) события жизни уступили место написанным книгам. Собственная жизнь Дойла — если не считать полупрофессионального занятия спортом да скандального увлечения на старости лет модным в ту пору спиритизмом — полностью растворилась в литературе. Непрекращающийся поток «шерлокианы», романы о войне Алой и Белой Розы, приключенческие книги — наконец-то он дорвался до любимого дела!

И научная фантастика, в которой на счету Артура Дойла тоже немало достижений.

Среди его ранних произведений — вышедшие в 1895 году оккультно-мистические романы «Паразит» и «Тайна Клумбера», в которых отразился интерес начинающего автора к сверхъестественному и мистическому: гипнозу, теософии, спиритизму. Ряд произведений Дойла вполне занял бы достойное место в предыстории science fiction, если бы, повторяю, не «подрывная работа» Шерлока Холмса. Так, герой романа «Открытие Раффлза Хоу» (1891) изобрел способ дешевого изготовления золота, но, разочаровавшись в филантропии, уничтожил свое детище и себя самого. В рассказе «Фиаско в Лос-Амигосе» (1892) описана парадоксальная судьба еще одного изобретения — экспериментальный электрический стул вместо того, чтобы убить приговоренного, «подзаряжает» его энергией. А в рассказах «Страхи расщелины Голубого Джона» (1892) и «Ужас высот» (1913) представлены неизвестные науке формы жизни. Наконец, в полузабытом рассказе «Опасность!», опубликованном в июне 1914 года (обратите внимание на дату!), английский писатель предсказал атаку германских подводных лодок, нанесших существенный урон флоту «владычицы морей». Проигнорировавшим это предупреждение чиновникам Адмиралтейства через месяц представилась возможность убедиться в собственной слепоте.

Но, конечно, все эти произведения меркнут на фоне романа, принесшего славу Дойлу в научно-фантастической литературе. Романа, главным героем которого стал тот самый профессор Челленджер.

«Затерянный мир» — несомненно, лучшее из фантастических произведений Артура Дойла, в чем могли убедиться подписчики журнала «The Strand Magazine», открывшие апрельский номер за 1912 год. Название следовало за именем автора («сэр Артур Конан Дойл» — в те годы звучало для читателя призывной трубой!), а подзаголовок представлял героев: «Отчет о самых последних удивительных приключениях профессора Джорджа Э.Челленджера, лорда Джона Рокстона, профессора Саммерли и г-на Э.Д.Меллоуна из «Дейли газет». Еще ниже было помещено четверостишие, сочиненное самим Дойлом (к этим строчкам я еще вернусь), и на первой же полосе — иллюстрация. Отважные путешественники яростно отбиваются от каких-то доисторических крылатых ящеров…

Короче, редактор мог потирать руки: читатель взят в плен сразу же и безвозвратно. И не оторвется от журнала, пока не дочитает роман до конца!

Хотя и не «про Шерлока Холмса», а все же роман имел огромный успех. Спустя считаные месяцы «Затерянный мир» вышел отдельной книгой одновременно в лондонском и нью-йоркском издательствах. И уже в июльском номере за тот же год первые главы романа вышли в русском переводе в «Вестнике иностранной литературы».

Чем же захватил читателя Артур Дойл на этот раз?

Среди многих разновидностей научной фантастики критики уверенно называют и такую: фантастика географическая. Другими словами, фантастические путешествия в неисследованные области земного шара. Много ли таких белых пятен осталось на картах?

Оказывается, даже в наши дни — предостаточно, один только Мировой океан послужит писателям-фантастам, надо думать, не одно десятилетие. Во времена «автора Шерлока Холмса» наша родная планета еще во многом оставалась шкатулкой сюрпризов.

Вспомним, что научная фантастика зародилась в древнейшие времена из жанра «чудесного путешествия». Позже цель устремлений была предусмотрительно перенесена в космос, и только в позапрошлом столетии наступает возрождение географической фантастики. Экспедиции к Северному полюсу, в джунгли Амазонки, в подземное царство… Но по существу — ничего нового, о том же писали многие авторы обычной приключенческой литературы.

Профессор Челленджер со товарищи, отправившись на поиски легендарной страны Мепл-Уайта, открыл мир поистине фантастический — мир, где время словно остановилось. Динозавры, обезьяночеловеки, диковинные племена, пребывающие в каменном веке… Подобное вряд ли взялись бы описать Майн Рид или Фенимор Купер. Пробовал, правда, Генри Райдер Хаггард, но и все, пожалуй. Так что Артур Конан Дойл первый бросил вызов теме, хотя во многом и облегчив себе задачу.

Каких трудов ему стоило готовить сцену для очередного триумфа Шерлока Холмса! Все заранее просчитать, зафиксировать каждую деталь, проработать все ложные ходы и заблаговременно обойти логические западни, в которые потом загнать недоумевающего читателя вкупе с недалеким служакой инспектором Лестрейдом… Иное дело — островок доисторической жизни где-то там, на Гвианском нагорье. Читатель только открыл страницу, прочитал про динозавров и обезьяночеловеков — и уже слышится аппетитное чавканье, свидетельствующее о триумфе дарвинского естественного отбора. Приключения, от которых холодеет кровь и замирает сердце, не заставят себя ждать!

Впрочем, не возглавь экспедицию профессор Челленджер, роман вряд ли выделялся бы в огромном множестве подобных книг. Но в старые мехи — роман приключений, путешествий и научной фантастики — автор влил новое вино. Человеческий характер. Запоминающийся образ ученого, пусть эксцентричного, вздорного, даже тщеславного (между прочим, в нем, как в зеркале, отражается сам Артур Конан Дойл!), однако бескорыстно преданного науке и не отступающего ради торжества ее ни на шаг. Право же, этот несносный бородач смотрится привлекательнее иных ученых рыцарей без страха и упрека современной фантастики.

Научной ли была исходная предпосылка автора? По современным воззрениям, более чем сомнительной. Однако вспомним о нестихающем ажиотаже вокруг загадочной Несси, о толпах энтузиастов, штурмующих горы в поисках «снежного человека»… Видно, как завещал великий Лем, «не прошло еще время ужасных чудес». Или хотя бы неприятных сюрпризов — вроде описанных Дойлом. Не случайно его роман породил лавину произведений о «затерянных мирах», из которых отечественному читателю со стажем наиболее известны фантастические романы видного географа и геолога академика Владимира Обручева — «Плутония» и «Земля Санникова».

С завидной последовательностью эстафету у литературы перехватило кино: одних экранизаций «Затерянного мира» за последний век было сделано более десятка, с научными «ляпами» и без. Если честно, то и «Парк юрского периода» Спилберга тоже навеян романом Артура Конана Дойла и его многочисленными экранизациями. Наверное, не случайно фильм-продолжение имеет подзаголовок «Затерянный мир». Хотя причина нахождения динозавров на далеком острове иная — но век назад никто, даже дипломированный врач Артур Дойл, понятия не имел о клонировании…

* * *

После окончания Первой мировой войны Дойл опубликовал еще несколько фантастических произведений, но они явно уступали его ранним работам. Это относится и к романам-продолжениям «Затерянного мира» — «Стране туманов» (1926) и «Маракотовой бездне» (1929), и к оригинальной (во всем, что касается научной гипотезы) повести «Когда Земля вскрикнула» — едва ли не первой попытке описания «живых планет».

«Затерянный мир» остался вне конкуренции. Он и самому автору был дороже других его книг. Иначе разве попросил бы писатель выбить на своем могильном камне вместо эпитафии то самое четверостишие, о котором говорилось выше:

Я считал бы, что жизнь

удалась,

Если б смог хоть на час занять

вниманье

Мальчишки, которому

предстоит стать мужчиной.

И мужчины, способного стать

мальчишкой.

КУРСОР

«Еврокон-2009» прошел с 26 по 28 марта в итальянском курортном городке Фиуджи совместно с национальными конвентами «Deep-соп» и «Italcon». Это уже 30-й по счету «Еврокон», 10-й «Deepcon» и 35-й «Italcon». В качестве почетных гостей присутствовали Сергей Лукьяненко, Иэн Уотсон, Брюс Стерлинг и Джузеппе Липпи.

Награды в этом году распределились следующим образом: Лучший автор — Роберто Квалья (Италия), журнал — «Nova SF» (Швеция), издательство — «Metropolis Media» (Венгрия), художник — Франко Брамбилла (Италия), промоутер — Борис Сидюк (Украина), переводчик — Флора Стаглиано (Италия), фэнзин — «Andromeda Nachrichten» (Германия). Поощрительными призами «Еврокона» награждены и лучшие начинающие авторы — Дмитрий Колодан (Россия), Ольга Онойко (Украина), Павел Пискорски (Польша), Дан Добош (Румыния) и группа авторов из Болгарии. Специальным призом отмечена работа Марины и Сергея Дяченко над сценарием по булгаковскому «Театральному роману». Наконец, почетный титул Гранд-мастера получил британский прозаик Кристофер Прист.

Миелофон скоро станет реальностью. Прочитать мысли человека, анализируя в реальном времени электрическую активность мозга, удалось британским ученым. Уже сейчас появилась возможность безошибочно считывать мысли человека, относящиеся к его пространственной ориентации. Еще лет десять — и будет создана машина, способная полностью проникать в мысли, считает руководитель проекта Денис Хассабис.

В Суздале завершился XVI Открытый фестиваль анимационных фильмов. В конкурсной программе было представлено около сотни лент из России и стран ближнего зарубежья. Основная борьба развернулась между фаворитом зрительского рейтинга двухминутным скетчем «KJFG № 5» живущего в Венгрии экс-москвича Алексея Алексеева и сказкой из цикла «Гора самоцветов» под названием «Солдатская песня» режиссера Елены Черновой. Приз имени Александра Татарского «За чистоту стиля» получил Алексеев, а Гран-при фестиваля достался Черновой.

Старые книги не стоит выбрасывать, ведь на них можно неплохо заработать. Так, неизвестный коллекционер приобрел на аукционе самый первый выпуск альманаха «Action Comics», в котором впервые была опубликована рисованная история о Супермене, за 317 тысяч 200 долларов. С учетом того, что бывший хозяин раритета купил его в букинистическом магазине в середине 1950-х годов всего лишь за 35 центов, норма прибыли впечатляет. Можно неплохо улучшить свое материальное положение и на изданиях более свежих. Например, книжка в мягкой обложке из самого первого тиража первой книги о Гарри Потере на аукционе Heritage Auction Galleries вдвое превысила предполагаемую цену и была продана за 19 тысяч 120 долларов. Вышедший в 1997 году тираж книги Роулинг составлял всего 500 экземпляров (300 в твердой обложке и 200 в мягкой) и почти не поступал в продажу, разойдясь по школьным и муниципальным библиотекам.

Тесса Дик, пятая жена Филипа Дика, объявила, что закончила работу над романом «Сова при дневном свете» (The Owl in Daylight). Этот роман Филип Дик начал писать в 1982 году, но завершить не успел — помешала смерть от инсульта. В книге рассказывается о компьютерщике, оказавшемся запертом в им же созданном виртуальном мире. Тесса надеется, что в этой книге ей удалось передать стиль покойного мужа.

Сталин лично возьмет под свой контроль операцию по отражению инопланетного нашествия — ведь летом 1942 года в Сибири неожиданно высадились орды марсиан. Операция секретная, и факт высадки инопланетных войск скрывается. Помочь вождю народов удастся в компьютерной игре «Сталин против марсиан» от компании «Новый диск».

Кризис продолжает зверствовать на просторах российской фантастики. Проект Георгия Данелии с условным названием «Кин-Дза-Дза-Дза», закончить который планировалось к концу года, заморожен на неопределенный срок. Судьба этого анимационного римейка остается туманной.

In memoriam

В ночь с 30 на 31 января в больнице итальянского города Павия в возрасте 82 лет скончался известный фантаст, журналист, литературовед Лино Альдани. Альдани родился в 1926 году в Сан-Чиприано-По. Писать начал после войны: дебютный фантастический рассказ опубликовал в 1960 году. В 1962-м выпустил первую в Италии работу о фантастике «La fantascienza». В 1963-м Альдани основал журнал «Futuro», впоследствии переименованный в «Futuro Europa». После банкротства журнала отошел от фантастики, работал учителем, но в середине семидесятых вернулся в жанр и опубликовал свой первый роман «Когда корни». В анналы НФ вошли ранние работы писателя — в частности, выходившие на русском рассказы «Онирофильм» и «Луна двадцати рук».

19 марта на 74-м году жизни скончался один из лидеров советской фантастики 1960-х, писатель и публицист Еремей Иудович Парнов.

Еремей Парнов родился 20 октября 1935 года в Харькове. После окончания Московского торфяного института некоторое время работал по специальности в НИИ Зарубежгеологии. В жанре дебютировал в 1961 году НФ-рассказом «Секрет бессмертия», написанным в соавторстве с Михаилом Емцевым.

В 1960-е творческий дуэт Емцева и Парнова стремительно вырвался в первый ряд советской НФ. Большинство совместных произведений составили содержание сборников «Падение сверхновой» (1964), «Уравнение с Бледного Нептуна» (1964), «Последнее путешествие полковника Фосетта» (1965), «Зеленая креветка» (1966), «Ярмарка теней» (1968) и «Три кварка» (1969).

В 1970-х Еремей Парнов практически перестал писать фантастику, добившись большой популярности на ниве детективной прозы (зачастую с элементами мистики) — «Ларец Марии Медичи» (1972; экранизирован), «Третий глаз Шивы» (1975), «Проснись в Фамагусте» (1981) и других. Кроме того, писатель активно выступал с критическими и публицистическими материалами, выпустил две фантастоведческие книги — «Фантастика в век НТР» (1968–1974) и «Зеркало Урании» (1982).

Агентство F-пресс

БИБЛИОГРАФИЯ

БУЛЫЧЕВ Кир

Под этим именем читателям был известен ученый, доктор исторических наук Игорь Всеволодович Можейко. Сам писатель признался однажды, что даже его коллеги из Института востоковедения долгое время не подозревали о «второй работе» ученого и никак не связывали имя фантаста «Кир Булычёв» с уважаемым доктором наук И.В.Можейко.

Писатель родился в 1934 году в Москве, окончил Московский педагогический институт иностранных языков им. Мориса Тереза с дипломом востоковеда. Затем несколько лет работал в Бирме, объездил множество других стран. В середине 1960-х годов Игорь Всеволодович пришел в Институт востоковедения РАН, которому остался верен до самой смерти.

В 1960 году появились его первые публикации — очерки о Бирме. А несколькими годами позже, в 1965-м, в журналах замелькало новое имя — писателя-фантаста Кира Булычёва: сначала вышел рассказ-мистификация «Долг гостеприимства», а затем и первые новеллы из ныне знаменитого цикла детской и подростковой фантастики — «Девочка, с которой ничего не случится».

Творчество Кира Булычёва, до конца жизни удерживавшего статус одного из самых популярных фантастов России, хорошо известно уже трем поколениям читателей. Десятки книг очень разной и удивительно доброй, мудрой фантастики — будь то повести про Алису Селезнёву, «космическая» серия о докторе Павлыше, веселые и грустные истории о славном городе Великий Гусляр. Многие повести и романы Булычёва стали классикой современной российской НФ: «Меч генерала Бандулы» (1968), «Последняя война» (1970), «Люди как люди» (1975), «Летнее утро» (1979), «Перевал» (1983), «Поселок» (1988), «Похищение чародея» (1989), «Агент КФ» (1986) и многие-многие другие. Едва ли меньшей популярностью пользуются художественные и анимационные фильмы, снятые по произведениям и сценариям Кира Булычёва. Назовем только некоторые из них: «Тайна Третьей планеты», «Перевал», «Шанс», «Через тернии к звездам», «Гостья из будущего». За сценарий фильма «Через тернии к звездам» писатель в 1982 году был удостоен Госпремии СССР.

Игорь Всеволодович, человек колоссальной эрудиции, постоянно удивлял своей уникальной работоспособностью и многогранностью. Помимо произведений художественной прозы и научных монографий из-под его пера вышло большое количество книг самой разнообразной тематики: научно-популярные издания по истории, нумизматике, фалеристике, критические и литературоведческие очерки… И уж совсем немногие знали, что Игорь Всеволодович — замечательный художник-пейзажист и остроумный поэт, автор трех поэтических сборников, напечатанных небольшими, коллекционными, тиражами.

В конце 2003 года вышла в свет последняя книга писателя — роман-сказка «Убежище». Увы, сам писатель не успел увидеть роман изданным. Пятого сентября 2003 года Кира Булычёва не стало. В течение многих лет писатель был другом, постоянным автором и активным членом Творческого совета журнала. После смерти знаменитого фантаста редакция журнала «Если» учредила Мемориальную премию им. Кира Булычёва, которая с 2004 года присуждается за лучшее фантастическое произведение с ярко выраженным гуманистическим посылом.

ДИВОВ Олег Игоревич

Корр.: Вопрос по существу: когда нашим читателям ждать обещанной журналу повести?

О.Дивов: Текст формата повести непременно появится. Правда, пока совершенно непонятно, о чем будет этот текст, когда будет и, главное, зачем. Легко заметить: все, что я делаю в последнее время, оно вроде бы приличного качества, только ощущение недосказанности остается, правда? Легкие тексты, добрые тексты, но чего-то не хватает… Пожалуй, глубокой вовлеченности автора в проблему. Так, чтобы автора самого трясло от эмоций… Значит, время писать о том, что меня действительно трогает. Готов ли? Не уверен. Буду пробовать. Как раз в объеме повести.

ДРАММОНД Оз (Drummond, 0z)

Литературный псевдоним Изабель Уистон. Она родилась в 1957 году, живет в деревеньке штата Вирджиния, выпускает свой сетевой журнал. Посещала известную писательскую школу «Кларион» в 1996 году, а в 2007-м — курсы «Таос Тулбокс». Рассказ «Вос\создание» был вдохновлен спором с приятелем и является первой профессиональной работой автора. Сейчас она пишет цикл рассказов о «корабле поколений» и повесть о жизни путешественника в колониальном мире.

КЕССЕЛ Джон (KESSEL,John)

Американский ученый-литературовед и писатель-фантаст Джон Джозеф Винсент Кессел родился в Буффало в 1950 году. После окончания школы поступил в Университет Рочестера, закончил его с дипломом физика. Но затем резко сменил интересы, заново поступил в Университет штата Канзас, на сей раз получив диплом филолога и защитив диссертацию.

Свой первый научно-фантастический рассказ, «Серебряный человек», Кессел опубликовал в 1978 году и спустя короткое время выдвинулся в ряды ведущих «гуманитариев» в американской science fiction. С тех пор он выпустил более полусотни рассказов (почти все отличает общая гуманитарная эрудиция автора и тонкий, хотя порой и «черноватый» юмор). Его лучшие произведения «малой формы» составили сборники «Встреча в бесконечности» (1992) и «Чистый продукт» (1997). Один из рассказов, «Еще сиротка» (1982), средствами фантастики пересказывающий сюжет «Моби Дика» Мелвилла, принес автору премию «Небьюла» и был номинирован на премию «Хьюго». Другой рассказ, «Буффало» (1991), завоевал Премию имени Теодора Старджона и также был номинирован на «Хьюго» и «Небьюлу», а «Истории для мужчин» (2002) принесли ему Премию имени Джеймса Типтри-младшего.

Первый роман «Берег свободы» (1985), как и ряд рассказов, Кессел написал в соавторстве с Джеймсом Патриком Келли, а лучшим романом писателя остается его первая сольная книга «Добрые вести из космоса» (1989), напоминающая прозу Филипа Дика (роман был номинирован на «Небьюлу» и Мемориальную премию имени Джона Кэмпбелла). Кроме этих романов он написал еще один — «Коррупция и доктор Найс» (1997), названный известным писателем Кимом Стэнли Робинсоном «самым лучших из написанных по сей день романов о путешествиях во времени».

Короткая повесть «Гордость и Прометей» в этом году была номинирована на обе главных жанровых премии — «Небьюлу» и «Хьюго».

В настоящее время Джон Кессел преподает американскую литературу в Университете штата Северная Каролина в Рэли, где проживает вместе с женой и дочерью. Кессел руководит творческими курсами для начинающих писателей при университете и активно выступает как литературный критик, постоянно публикуя статьи и рецензии в ведущих периодических изданиях.

КУПРИЯНОВ Сергей Александрович

Сергей Куприянов родился в 1957 году в городе Дмитровск Орловской области, но всю свою сознательную жизнь прожил в Зеленограде. Высшее образование получил в Московском автодорожном институте. Работал в НИИ, занимался бизнесом. В настоящее время профессиональный писатель.

С.Куприянов был участником Московского семинара молодых писателей-фантастов. В жанре дебютировал в начале 1991-го, опубликовав рассказ «И воспарил», а в 1997-м вышла первая книга «Осечки не будет». Однако затем занялся детективной прозой, в которой приобрел немалую известность. В его активе 20 книг: «Убийцы на продажу» (1998), «Плащ Иуды» (1998), «Убить бандита» (1999), «Дело для настоящего мужчины» (2000), «Особый талант» (2001), «Человек мести» (2002), «Давние связи» (2003), «Гражданин ночи» (2004) и другие. Однако о фантастике писатель не забывал и не единожды публиковал НФ-рассказы в «Если». В 2008 году с выходом романа «Под созвездием Меча» состоялось и книжное возвращение писателя в НФ.

РАШ Кристин Кэтрин (RUSCH, Kristine Kathryn)

Американская писательница и редактор Кристин Кэтрин Раш родилась в 1960 году и дебютировала в научной фантастике рассказом «Песня» (1987). С тех пор плодовитая писательница опубликовала почти полсотни научно-фантастических и фэнтезийных романов (не считая книг других жанров), а также 130 рассказов и повестей. Многие произведения Раш написаны в соавторстве с мужем — фантастом Дином Уэсли Смитом (часто под общим псевдонимом Сэнди Шофилд), а также с Кевином Андерсоном, Ниной Кирики Хоффман и Джерри Олшеном. В 1990 году Раш была удостоена Премии имени Джона Кэмпбелла, а в 2001-м — премии «Хьюго» (повесть «Младенцы Миллениума»), неоднократно номинировалась на другие высшие премии в жанре.

В 1991–1997 годах писательница занимала пост главного редактора одного из ведущих американских научно-фантастических журналов — «The Magazine of Fantasy Science Fiction» (за что также получила премию «Хьюго»). Кроме того, вместе с мужем Раш основала небольшое жанровое издательство «Pulphouse Press», что принесло Раш и Смиту Всемирную премию фэнтези. Живут супруги в штате Орегон на западном побережье США.

Повесть «Возвращение «Аполлона-8», хорошо принятая читателями «Если» (№ 10, 2008), в этом году номинирована на премию «Хьюго».

СКИЛЛИНСТЕД Джек (SKILLINGSTEAD, Jack)

Какие бы то ни было биографические сведения об американском писателе Джеке Скиллинстеде отсутствуют даже на его домашней веб-страничке, и рассказывать о себе он не любит. Известно лишь, что в фантастике он дебютировал рассказом «Мертвые миры» (2003) и с тех пор опубликовал еще полтора десятка произведений «малой формы». Кроме фантастики Д.Скиллинстед пишет детективную прозу.

Подготовили Михаил АНДРЕЕВ и Юрий КОРОТКОВ

Комментарии

1

Лондонский светский сезон — время, когда королевский двор и высший свет находятся в Лондоне. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Негус — род глинтвейна.

3

Белгрейвия — фешенебельный район Лондона недалеко от Гайд-парка.

4

Эразм Дарвин — английский натуралист, врач и поэт, дед Чарлза Дарвина, последовательно развивавший систему самобытных взглядов на мироздание и природу человеческого организма.

5

Эразм Дарвин, «Храм природы», перевод Н.А.Халодковского.

6

Анна Радклифф — автор готических романов.

7

Наследование по мужской линии является отличительной чертой майората. Женщины при майорате из наследования или вовсе исключаются, или уступают место мужчинам в одном и том же колене, линии либо степени.

8

Милиция — территориальные войска в английской армии XVII–XVIII веков. Офицерский состав милиции пополнялся из дворян.

9

Лотарио — повеса, волокита, ловелас (по имени героя пьесы Николаса Роу «Прекрасная грешница»).

10

Озерный край — живописный район гор и озер на северо-западе Англии.

11

Сильное наводнение 31 мая 1889 года в Пенсильвании, вызвавшее большие жертвы и почти полностью разрушившее г. Джонстаун и его пригороды. (Прим. перев.)

12

См. рецензию «Спектакль одного актера» в «Если» № 3 за 2008 год.

13

Имеется в виду дайвинг в обломках кораблекрушения от англ. wreck — авария, крушение. (Здесь и далее прим. перев.)

14

Установление очередности оказания помощи раненым или пострадавшим с целью максимизировать количество выживающих.

15

Имеется в виду так называемая «технология невидимости», когда самолеты, а теперь и корабли, нельзя засечь ни локаторами, ни радарами.

16

Популярный американский актер, снявшийся во множестве вестернов. (Здесь и далее прим. перев.)

17

Наложница Ахиллеса, изображенная как любящая ею рабыня.

18

Первый стих «Илиады», перевод П.И.Гнедича.

19

Мать Ахиллеса, морская богиня.

20

«Генрих IV», Часть I, акт III, сцена I. Перевод Е.Бируковой.

Content

Журнал
«Если», 2009 № 04

ПРОЗА

Джон КЕССЕЛ Гордость и Прометей

Сергей КУПРИЯНОВ Ловушка Шермана

Джек СКИЛЛИНСТЕД Всё, что ты увидишь

Олег ДИВОВ Стрельба по тарелкам

ВИДЕОДРОМ

Реквием американскому мифу

РЕЦЕНЗИИ

Монтаж аттракционов

ПРОЗА

Кир БУЛЫЧЁВ Пленники долга

Кристин Кэтрин РАШ Комната затерянных душ

Оз ДРАММОНД ВОС\СОЗДАНИЕ

КРИТИКА

Николай КАЛИНИЧЕНКО Сопряжение сфер

РЕЦЕНЗИИ

Там вдали, за рекой Мария ГАЛИНА. Малая Глуша. ЭКСМО

ВЕХИ

Вл. ГАКОВ Ограбленный воришкой Холмсом

КУРСОР

БИБЛИОГРАФИЯ

Комментарии