Зорий Балаян

Следственный эксперимент

В пожелтевших подшивках газет я прочитал о подвиге молодого человека, который вступил в схватку с матерым бандитом. Не поверилось. И немудрено. Безусый юноша, студент Ереванского политехнического института Михаил Мкртчян, находясь на производственной практике в Минске, случайно увидел на улице бежавшего ему навстречу вооруженного грабителя. Услышал доносившиеся вслед крики. Увидел у того в руке пистолет. Бандиту и в голову не приходило сворачивать с тротуара, по которому шел навстречу юноша. Он был уверен, что дорогу ему расчистят сами прохожие. Чего стоил один только вид человека, совершившего преступление, да еще с пистолетом в руке. Бандит не ожидал, что юноша, которого он не хотел замечать, так стремительно преградит ему путь. Он не успел выстрелить. Начавшаяся неожиданно схватка застигла его врасплох и ошеломила.

Это произошло более двадцати лет назад. Тогда о Михаиле Мкртчяне писали белорусские газеты. Рассказывалось в них о геройском поступке, о том, как министр внутренних дел республики вручил парню именные часы. Потом о нем писали молодежные газеты Армении. Спустя так много лет мне захотелось узнать о дальнейшей судьбе выпускника политехнического. Признаюсь, недолго пришлось искать героя. Выяснилось, что он стал прекрасным инженером. А сейчас Мкртчян занимает ответственный пост. Разговорившись с Михаилом, я сказал, что хочу написать о нем. Он отговаривал. Мол, четверть века молчали, не вспоминали, а теперь, когда находится на ответственной работе… «Можно - после пенсии», - предложил он шутливо. Я сдался, но, думаю, не совсем.

Сейчас я вспомнил об этой истории потому, что в статьях, в которых авторы рассказывали о Михаиле, довольно часто встречались слова «ограбление»,

«грабитель», «бандит». Обычные, очень точные слова, без которых, наверное, невозможно рассказать о том, как вооруженный рецидивист напал на сберкассу и, наставив По перепугавшихся женщин пистолет, взял большую сумму денег. Около шестидесяти тысяч.

Работая над повестью о том, как выкрали из банка более полутора миллионов рублей, я должен был быть очень осторожным с терминами. В моем случае не было нападения, столкновения с охраной, с работниками банка. Была кража. Помню, даже спорили специалисты. Кто-то из них сказал: «Мягко выражаясь, украли… полтора миллиона рублей. Чуть меньше, чем во время «ограбления века»…

Преступление мне показалось значительным, из ряда вон выходящим. И захотелось непременно написать об ограблении банка. Захотелось еще и потому, что буквально с первых часов мои знакомые, а подчас и незнакомые по-разному, по-своему рассказывали о «взятии банка». Чуть ли не у каждого была своя версия ограбления.

К версиям я еще вернусь. Пока скажу читателю, что не собираюсь во всех подробностях описывать многосложную работу оперативной группы, которую создали сразу же после совершения преступления. В группу входили опытные работники милиции и прокуратуры, представители других служб. Я попытаюсь лишь рассказать о работе одного прокурора, который давно стал легендой в нашем городе. О нем рассказывали были и небылицы. Называли его провидцем, оракулом. Говорили еще, что он становился беспомощным, если преступление совершали неопытные подростки или великовозрастные дебилы. В таких случаях прокурор, который долгие годы работал в уголовном розыске, потом следователем прокуратуры по особо важным делам, просто терялся. Он не мог предвидеть действий преступников. Чтобы предугадать очередной шаг человека, совершившего преступление, надо поставить себя на его место. А чтобы рассказать о самом провидце, оракуле, надо видеть его непосредственно в работе.

Я видел прокурора в его кабинете, из которого он редко выходил. Он творил, как творит ученый в лаборатории. Я следил за его медлительными движениями, за ходом его мыслей. И подумал, что скорее расскажу, нежели покажу события, связанные с ограблением банка и раскрытием преступления. Надо было бы поступить наоборот, но я все же решил рассказать. Еще не приступив к работе, я чувствовал, что напишу не просто очередную повесть, а повесть-репортаж. Одно знал твердо: в прокурорском кабинете я лишь соберу материал, услышу о самих преступниках. А вот репортаж придется вести непосредственно с места, где проводится следственный эксперимент…

В те августовские дни я по утрам спешил в кабинет прокурора, как на работу.

Собственно, так оно и было. Моя работа для других незаметна, никому не в тягость. Сидел в сторонке, чаще всего в уголочке, и слушал. Не сказал бы, что легкое это дело - слушать, и слушать внимательно, о чем говорят другие, запоминать, записывать то, что может пригодиться. А ведь еще надо знать, что именно может пригодиться, а что лишнее. Нынче не так важно получать информацию, как не загромождать память лишним грузом. И я записывал.

Прокурор Арташес Суренян каждое утро, встречая меня, говорил одно и то же:

«Садитесь вон там в углу. Сегодня, по-моему, для вас будет день интересным». Но никогда не раскрывал своих планов заранее. Не было исключением и то августовское утро. Суренян, бросив с ходу свое традиционное, добавил: «Следственный эксперимент». Он не сомневался в том, что я хорошо знаю, что это такое. Я действительно знал, о чем идет речь. Знал, с какой скрупулезностью будут «повторять» само преступление. На том же месте, лучше в то же самое время суток.

И каждый шаг необходимо снять на кинопленку. Дело серьезное. Статья предусматривает высшую меру наказания. А вдруг во время суда обвиняемый скажет, мол, все, о чем здесь, в этом зале, говорится, ерунда. Ничего подобного не было.

Меня застращали, заставили наговаривать на самого себя.

Бывали ведь и такие случаи. В самом деле, что терять человеку, который знает: его поведут на смерть. Говорят, каждый преступник, идущий, так сказать, на «дело», заранее знает статью, по которой его будут судить. В зале суда наивных людей не бывает. И не случайно обреченный человек изворачивается, хитрит, ищет лазейку. На худой конец стремится затянуть процесс - все подальше от рокового часа. Случалось, в самый разгар судебного заседания обвиняемый наотрез отказывался от своих прежних показаний. Вот тут-то по команде судьи опускали в зале занавес, И начинался… киносеанс. На экране демонстрировался фильм, рассказывающий и показывающий следственный эксперимент.

Суренян нажал на клавишу селектора и, не дождавшись, пока ему ответят, бросил:

– Заходите!

Я смотрел на хозяина кабинета чаще всего сбоку. Плотный мужчина сорока пяти лет, волнистые седеющие волосы, прямой нос с едва заметной горбинкой, большие карие глаза, огромный лоб. Знал я его давно. Никогда не видел этого человека в сорочке, в летней тенниске. В любую жару он надевал костюм с галстуком. Однажды я спросил его: мол, жара, духота, и - пиджак, галстук? Он ответил одним словом:

«Протокол». Немного погодя добавил: «Надоело все это». Я хорошо понимал, что надоел ему не только этот самый протокол.

В кабинет вошли два молодых следователя. Всего несколько дней я знал их обоих, но мы уже успели подружиться. Самсон Асатрян, небольшого роста, с бычьей шеей, длинные волосы на затылке и на висках тщетно пытались закрыть большую лысину. И долговязый Вардан Хачатрян с массивным носом, оседланным роговыми очками. Они вели следствие по делу, которое в те дни волновало многих. Каждое утро Самсон и Вардан докладывали, что было по разработанной схеме добыто накануне, и, получив соответствующие указания, отправлялись на новую встречу с задержанными, которые подозревались в ограблении банка. И каждый раз я отправлялся вместе с ними. Но на сей раз я понял: мы не поедем по обычному, ставшему для нас привычным маршруту. Сегодня будет проведен самый, пожалуй, главный следственный эксперимент. Преступники должны будут показать свой маршрут от начала до конца.

Куда ехали, как ехали? Как взбирались на чердак? Как вышли из слухового отверстия на крышу? И чтобы непременно на каждом этапе показывали все сами. Ведь это будет сниматься на пленку. Словом, надо восстановить картину ограбления в деталях, шаг за шагом.

Я должен был вкратце рассказать читателю, как ограбили банк. Это нужно в первую голову для того, чтобы рассеять кривотолки, приостановить поток новых и новых легенд, которые порождали другие легенды. И еще: я изучал дело для себя.

Легче всего обвинить охрану банка. Или безапелляционно считать, что ограбление совершили непосредственно его сотрудники. Хотя, спору нет, и охрана была виновата, и даже сотрудник банка оказался наводчиком. Однако ни охрана, ни сотрудник банка понятия не имели, как все же похищены деньги. Они многого не знали До самого суда не знали того, о чем я день за днем узнавал в ходе расследования.

Они не присутствовали на следственном эксперименте, как я, который в тот жаркий августовский день видел многое собственными глазами, словно свидетель преступления. Однако все началось задолго до ограбления банка. Еще до того, как преступники на одной из своих попоек узнали, где, в каком точно месте находится в банке комната-сейф.

На той попойке были троюродные братья Николай и Феликс Каланяны, обоим по двадцать семь лет. Ранее не судимы. Нигде не работающие. Присутствовал Завен Багдасян, двадцатичетырехлетний сотрудник банка, живущий по соседству с Размиком Каланяном, хозяином дома, где проходила попойка. С фамилиями, понимаю, не сразу можно разобраться. Я уже говорил, Николай и Феликс - троюродные братья. У них деды - братья. А вот отцы Николая и Размика - родные братья. Но я постараюсь сделать все, чтобы не было ощущения семейного ребуса. Буду называть их в основном по именам.

Там, за тем столом, родилась идея, или, вернее, была подана идея об ограблении банка. Родилась не всуе. Работник банка давно уже был связан с воровскими компаниями. А тут вдруг за столом заговорил о деньгах Николай, мечтавший о выгодном дельце. Завен слишком хорошо знал как о способностях, так и о возможностях Николая. Началось все еще до того, как они пьянствовали у Размика, рабочего ювелирной фабрики. Завен знал в подробностях о многих кражах Николая.

Знал и о том, что тот всегда выходил сухим из воды.

Совсем недавно Николай и Феликс в Армавире ночью ограбили сберкассу. Разобрали угол стены, влезли в помещение, вскрыли сейф. В нем обнаружили шесть тысяч рублей и пистолет. Грабители (термин, повторяю, не совсем точен) выехали за город и там стали стрелять из пистолета в… птичек. Баловались? Да, наверное.

Им обоим было по двадцать три года. Деньги растаяли как снег, выпавший ненароком в мае. Требовалось подумать о новом предприятии. И вот тут пришла в голову новая идея. Двоюродный брат Николая Размик Каланян трудится хоть и чернорабочим, но на ювелирной фабрике. Сам бог так устроил. Операцию Николай разработал, как всегда, профессорски. Редко кто спорил с ним. Редко кто позволял себе вносить хоть какие-нибудь изменения в план. Знали, что Николай учел все до мелочей. Главное, точно представлять, что и как надо делать на самом объекте, то бишь на ювелирной фабрике. И Размику дали задание: изучить весь процесс работы. Куда вначале поступают слитки? Как они охраняются? Кем? Когда строже всего? Ясное дело, под особым контролем находится уже готовая продукция. Ведь кусочек драгоценного металла, превращенный руками золотых дел мастера в произведение искусства, становится намного дороже. Ну а слитки они и есть слитки. Обыкновенные пластинки. Не совсем, конечно, обыкновенные. Словом, золото. Но еще не драгоценные изделия. Хранятся пластинки в специальных шкафах.

«Раньше настоящие воры, - любил повторять Николай, - прежде чем отправиться на промысел, глядели на небо. Если вовсю светила луна, то они откладывали дело до новолуния или хотя бы до туманной ночи. Нынче надо выбрать выходной или, как раньше называли, базарный день». И, верный своей формуле, он задумал ограбление ювелирной фабрики в выходной. Парни молодые, натренированные, ничего не стоит, улучив момент, сигануть через невысокий забор. Так оно и было сделано… …А дальше предстояло самое, может, привычное в предприятии Николая - разобрать стену. Дело - трудоемкое. Раньше им занимался только сам Николай, но с тех пор, как в его жизни появился троюродный брат Феликс Каланян, кое-что изменилось.

Николай, медлительный, спокойный, плотный, с покатыми, как у штангиста, плечами, мог часами сидеть неподвижно и размышлять, философствовать. Феликс был полной противоположностью Николая. Сухой, поджарый, с хорошо развитой мускулатурой. У него была добрая, по-детски наивная улыбка, которая редко сходила с лица.

Податлив, как пластилин. Николай довольно легко и быстро завоевал Феликса, поняв, что он действительно для него находка. Николай придумал ему кличку «Индеец Джо», которая должна означать, что Феликс является человеком бесстрашным, ловким. И самое главное - он сделает, непременно сделает все, что ему будет приказано. Прикажет Николай, чтобы Феликс пробил стену и пролез в дыру - можно не сомневаться, так и будет сделано. Если есть у воров свой, присущий каждому почерк, то у Николая он в Умении пробить стену. Он ненавидел современные бетонные дома. Ничем их не возьмешь. А начнешь долбить - шуму наделаешь на всю округу. Другое дело - каменная или, того лучше, кирпичная кладка. Один за другим вытаскиваешь расшатанные с помощью зубила и молотка камни или кирпичи. А много ли надо вытащить? Всего-то несколько штук. Главное, чтобы прошла голова. А там тренированному человеку ничего не стоит протащить и плечи, и все тело. …Стену разбирали и на ювелирной фабрике. Стену цеха, в котором, по сообщению Размика, золотые пластинки остаются на ночь. После работы их вроде никто не взвешивает, не считает. Привыкли, что никто никогда не воровал, вот и никакой такой особой строгости.

Пролезли. В считанные минуты добрались до цеха, где и хранилось золото. Николай стал набирать в мешок слитки. Набрал уже больше килограмма, больше пяти, больше десяти, больше двадцати. Торопили его Феликс и Размик, а он не мог остановиться.

И когда уже собирались дать деру, как-то так уж получилось, все трое одновременно увидели за окном, со стороны двора фабрики, человека, который во все глаза смотрел на них, приоткрыв рот и стоя неподвижно. Лишь через секунду-другую он очухался, заорал. Николай вмиг оценил обстановку. Задержаться хотя бы на мгновение - погореть начисто. Еще не известно, какая здесь, на фабрике, сигнализация. Дал команду смываться. Но золото все-таки не бросил.

Мешок с пластинками он спрятал в дымовой трубе. Пока единственный сторож, случайно, кстати, прохаживавшийся в то время по двору, неистово кричал и шумел, грабители успели пролезть через дырку, перепрыгнуть через забор.

На следующий день они узнали, что мешок с тридцатью двумя килограммами золота нашли… …Вечером на квартире у Размика они по предложению Николая решили отметить «траур». Настроение у всех троих было подавленное. Феликс, который обычно с покорностью слушался Николая, осмелился после третьей стопки упрекнуть шефа.

Зардевшись не от водки, но от того, что все-таки осмелился пожурить самого шефа, сказал: «Можно было хотя бы по нескольку пластинок рассовать по карманам. А то ведь что вышло: натерпелись страху и ушли ни с чем». Николай хорошо понимал: в эту минуту в который уже раз решается вопрос его авторитета. Упрек шеф воспринял спокойно. Он выпил рюмку и, не закусив, ответил:

– Впредь я прошу и тебя, и вообще всех никогда не сомневаться в правильности моих решений. Я не скажу, что в противном случае прибью тебя и каждого. Я скажу лишь, что такое сомнение помешает делу.

– Но ведь можно было хотя бы несколько пластинок… - вставил Размик, бритоголовый молодой человек с косым левым глазом.

– Это была бы самая страшная ошибка, - спокойно сказал Николай, - нас могли задержать, скажем, на проходной, даже на территории. Ведь мы чудом прошли незамеченными. Могло бы не быть чуда. Ну а если бы нас задержали и обнаружили золотые пластинки? Что бы ты тогда сказал? Хотя можешь не отвечать. И знайте, за все надо платить. И больше всего платят за свободу. Будем считать, что заплатили два пуда золота. Неплохая цена за нашу свободу. Она стоит, может, больше. …Свобода свободой, но есть нечто большее, чем она. То есть великая возможность воспользоваться ею сполна. А для этого нужны деньги. Много денег. По мнению Николая, жалкую формулу «деньги счет любят» придумал какой-то крохобор.

Воспользоваться свободой сполна - это значит денег не считать. «Сколько я помню себя, дома только и было, что разговоры о деньгах, - вспоминал Николай. - Отец с матерью только об этом и говорили. Особенно невмоготу стало, когда заболел отец.

Это было в Краснодаре, где я жил до шестнадцати лет. Врачи поставили диагноз: рак. Замучил нас с матерью батя. Остались кожа да кости, а он все не умирал.

Жил, жадно хватая воздух, не подозревая, что мать втихаря продает все, что можно продать. Нужны какие-то лекарства. Каждый день матери говорили, мол, у кого-то тоже был рак, да вот такой-то таким-то лекарством вылечил. И мать всегда ездила куда-то, иногда за тридевять земель, чтобы непременно достать лекарство. Правда, часто приезжали из Нинакана в Краснодар брат и другие родственники отца, помогали, но знаю одно: денег никогда не хватало. Мать давала мне вещи, чтобы я продавал их на базаре. Я продавал, но не все деньги приносил. Я видел, что они отцу не нужны. Все равно ничего ему не помогает. Весь высох и лишь нас мучает.

Ну а мать все равно деньги тратила на отца. Сама жила впроголодь, а больному покупала самое дорогое, самое свежее. Обо мне даже забыла. Вот я и тратил с дружками деньги. Собственно, какие там Деньги, мелочь одна. Много ли дадут за какой-то старинный железный пояс, за какие-то протертые ковры да дорожки»

После смерти отца шестнадцатилетний Николай бросил школу. Сутками не ночевал дома. Мать вся извелась. Она знала, что сын ворует из дома вещи и продает. Завел себе дружков, с которыми пил водку. Написала письмо в Нинакан брату покойного мужа, расписала все как есть, дала понять, что сын просто от рук отбился.

Просила, чтобы забрали его к себе. Нужен, как говорится, мужской глаз.

Пристроить бы юношу в вечернюю школу, на работу. Жалко парня. Смышленый, даже толковый, любит читать книги, но неуправляем. Дело кончится плохо. Приехал дядя Амаяк из Нинакана, забрал шестнадцатилетнего племянника к себе. Приодел, устроил в десятый класс вечерней школы. Решил присмотреться, разузнать, к чему душа лежит у парня. А тот на третий день избил до полусмерти мужа своей двоюродной сестры. Когда же сестра пристыдила его, поднял руку и на нее. Оставаться в доме дяди он уже не мог…

Траурный вечер по случаю неудавшегося ограбления ювелирной фабрики закончился в прямом смысле слова под столом. Все трое от перевозбуждения напились и, словно по команде, одновременно отключились. На следующее утро Размик оставил друзей спящими и отправился на работу. Николай и Феликс, может, спали бы еще, если бы в дверь не постучали.

– Джо, открой дверь, - сказал Николай.

– Голова трещит. Открой ты.

– Ты наглеешь, Джо.

– Это ты наглеешь.

– Какая тебя муха укусила? - сказал Николай, и сам пошел открывать дверь.

В гости к ним спозаранку пришел Сема-Кяж. Рыжеволосый парень, которому едва исполнилось восемнадцать. Семен Хлебников с самого начала признал в Николае кумира, с которым можно себя чувствовать как за каменной стеной. Когда Николай рассказывал Семе Хлебникову об ограблении армавирской сберкассы, то ловил себя на мысли, что того завидки берут. Надо же, выйти целехоньким из сберкассы с уймой денег да еще в придачу с пистолетом! И вот Николай Каланян дал команду Кяжу поискать какой-нибудь объект, куда можно пробраться сквозь стену. Двое суток юноша бродил по городу в поисках такого объекта, пока не набрел на магазин, в котором продают магнитофоны. Рядом с памятником архитектору.

– Проходи, Кяж, - сказал Николай, закрывая за ним дверь, - тут Индеец Джо требует поменять ему прозвище.

– Ничего я не требую, - сказал Феликс.

– Как не требуешь? Требуешь. Разве может настоящий Индеец Джо своему шефу сказать: «Ты наглеешь»?

– Тебе-то что? Ты холост. А у меня в Нинакане жена, ребенок. Я надеялся на тебя и сказал, что еду на шабашку. Вот женишься и узнаешь, что такое, когда мужик возвращается домой без денег.

– Чего тут спорить? - вставил Хлебников. - Каждый магнитофон стоит не меньше тысячи. Все они небось импортные. А взять можно столько, сколько сил хватит.

– Ты это о чем, Кяж? - спросил Николай.

– Я твое поручение выполнил. Нашел, как ты сказал, объект. Стена - каменная кладка. Угол выходит в проулок. Ни единой души. Вставайте, лучше пойдем на разведку.

– Вот видишь, Индеец Джо, я же говорил, что Кяж - настоящий мужчина, а ты… - и Николай с размаху двинул кулаком в лицо сидящего на кровати Феликса.

Николай и Семен прохаживались недалеко от памятника архитектору, вглядываясь в… тишину ночного города, когда Феликс бесшумно разбирал стену радиомагазина.

Феликс трудился примерно полтора часа. Как и было условлено, закончив работу, он без сигнала сам вышел на улицу. Медленно подошел к родничку, который тихо журчал у памятника архитектору, попил воды и так же медленно вернулся назад. Теперь уже он стоял на часах, или, как сам выразился бы, на атасе. Вскоре Николай и Семен возникли из темноты, неся по огромному мешку. Дотащили до родничка, поставили на краю тротуара. Тут же появился Феликс, таща за собой огромную, как арба, двухколесную тачку, на которой были сложены несколько мешков, наполненных хлебными отходами. Точно такие же мешки, как те, в которые уложены магнитофоны.

По всему городу они катили эту арбу. Феликс и Семен не раз хотели остановить попутные служебные машины, но всякий раз Николай строго и уверенно запрещал. Ему нужно было доказать своим сообщникам, что каждая деталъ в разработанном им плане имеет особое значение. И когда у центрального рынка их остановила милицейская патрульная служба, Николай спокойно сказал двум молодым милиционерам.

– По поручению райкома комсомола мы всю ночь собирали хлебные отходы. Еле стоим на ногах. Оставляем эти мешки под вашу охрану, а сами отправляемся спать.

Завтра, если можно, притащите тележку к зданию Орджоникидзевского райкома комсомола. Оттуда на грузовиках хлебные отходы должны отвезти в подшефный колхоз.

Один из милиционеров потрогал мешки, от которых пахло прокисшим хлебом, и виновато сказал:

– Нет уж, ребята! Сделали доброе дело, так доведите его до конца. Мы должны проверять объекты.

– Так ведь и мы идем с объекта, - с каким-то ухарством сказал Николай, всем своим видом давая понять Семену, что это он уже сказал для него, обыграв слово «объект». - Помогите хоть довезти до здания райкома, - добавил он, - можно ведь привязать нашу колымагу к вашему «Москвичу».

Так и сделали. Дом, в котором жил Размик Каланян, находился рядом со зданием райкома комсомола. Мешки с магнитофонами были перетащены в сарай, где хранились старые, никому в наши дни не нужные вещи: примусы и железные кровати, ветхие чемоданы и всякая старинная утварь. Мешки хорошо разместились под железной ржавой кроватью. Забросали их рваными туфлями, бидонами из-под краски, пустыми мешками из-под картошки. Лишь к утру легли спать. Николай перед снсм сказал:

– Завтра разным транспортом добираемся до магазина. Лишь после этого я решу, как быть с магнитофонами. Думаю, что сможем реализовать их через неделю, не раньше…

Но Николай ошибся. Бояться ему было нечего. Когда они к назначенному часу объявились у магазина, то там ничего такого, чего могли ожидать, и не было. Там вообще ничего не было, даже дыры в стене. Вначале грабители, словно сговорившись, посмотрели по сторонам. Не поверили собственным глазам. Зачем-то остановили взгляд на памятнике архитектору. Подошли поближе к магазину.

Успокоились лишь тогда, когда увидели заделанную дыру.

– Интересно, - вымолвил едва слышно Феликс, улыбаясь.

– Они, наверное, были здесь рано утром, - сказал Семен.

– Кто они? - спросил Николай.

– Как кто? Милиция.

– Никакой милиции здесь не было.

– Как так?

– Очень просто. Зачем советской милиции нужна дубинка?

– Какая еще дубинка?

– Обыкновенная. Мы украли дубинку у вора. Вор у вора… …Итак, на квартире у Размика Каланяна подвыпившие друзья гадали-рядили, где бы достать денег. С магнитофонами было слишком много хлопот. Около двадцати штук продали и все - по дешевке. Такова была установка Николая. Правда, он был уверен, что никто не ищет магнитофоны. Можно спокойно сдавать их даже в комиссионный магазин. Но все же это какой-то, как сам выразился, неловкий товар.

Можно погореть на продаже. И вообще: торговать - это недостойное настоящего вора дело. Так считал Николай. Большого стыда нет, когда товар сбывают разом, оптом.

Но где найдешь такого покупателя? Все же ворованные магнитофоны дали немалый доход. По команде Николая две тысячи рублей сразу же отправили в Нинакан семье Индейца Джо.

На магнитофонах заработали около пятнадцати тысяч. Но они канули, словно мешок муки, оброненный в реку. Всего один раз съездили в Москву и вернулись оттуда уже без копейки. Правда, приобрели кое-что. Феликс купил себе костюм. Кяж - куртку.

А Николай - любовь. И имя у нее было соответствующее: Любовь Кузнецова.

Блондинка двадцати трех лет. Замужем. Муж в настоящее время - будем точнее, в то время - находился в местах не столь отдаленных. Познакомился Николай и с братом Любы - московским таксистом Вадимом Кузнецовым. Всего на год старше сестры.

Светлый, с пшеничными усиками.

Все осталось позади, в Москве. Все кончилось вместе с деньгами. И теперь нужны новые деньги.

– А чего гадать? - неожиданно громко заговорил Завен Багдасян.

– У тебя есть предложение? - спросил Николай.

– Банк.

Компания словно по команде расхохоталась. Смеялись долго. Не изменился в лице лишь Завен. Он дождался, пока собутыльники утихли, и, стараясь быть спокойным, сказал:

– Никто из вас не знает, что такое психологический барьер. Так и умерли бы, не узнав, если бы не я.

– Я слышал, ты пишешь диссертацию? - спросил Николай.

– Да. Но там нет ни слова о психологическом барьере, который никто не хочет перейти. Все почему-то уверены, что банк брать нельзя.

– Что ты имеешь в виду под «брать»? - спросил Николай.

– «Брать» - это значит брать деньги, - ответил Завен.

– «Брать» - это значит напасть и захватить. А у меня, да будет тебе известно, другие принципы. Меня в Краснодаре один дядька, тогда я еще был пацаном, прозвал Лазером.

– Это почему же?! - спросил Феликс.

– Есть такие лучи. Стену пробивают. Сейчас у нас есть более совершенный лазер - это Индеец Джо. А брать банк, идти на вооруженное ограбление - это не по мне. И потом, ведь это - банк! Не какая-нибудь там касса или даже сберкасса.

– А я не предлагаю идти на вооруженное нападение. Все намного проще.

– Но это же банк!

– Знаю. Как-никак я там работаю, а не ты.

– Там же сейфы, сигнализация, охрана, наконец.

– Все верно. Стены - броня. Двери - попробуй дотронься.

– Ты издеваешься?

– Нисколько. А вот потолок… обыкновенный потолок. Тоненькая бетонная плита.

Тридцатых годов. Если не ногтем, то простым сверлом запросто можно ковырнуть.

Это же твой метод. Через стену. Только на сей раз стена не вертикальная, а горизонтальная.

– А как оказаться на потолке?

– Это уже решай сам. Могу сказать, что над комнатой-сейфом находится, как у нас называется, музыкальная комната.

– Что за музыкальная комната? - вмешался в разговор Феликс и осекся под строгим и злым взглядом Николая.

– Обыкновенная. Там собираются работники, отдыхают, иногда веселятся. Сейчас там хранятся музыкальные инструменты.

– Мне непонятно. Деньги хранятся не в подвале? - В том-то и дело. На втором этаже. А музыкальная комната на третьем.

– Пошутили и хватит. Меняем тему, - сказал Николай. - Банк не для нас.

– Именно для вас. Я тебе все покажу. При успешной операции… сорок тысяч мои.

– Никакой операции, - перебил его Николай. - Сказано - забыто. Пусть твой психологический барьер перейдет кто-то другой. Я - капитан дворовой футбольной команды. И играть в высшей лиге мы не можем. Дыхание не то. Ищите что-то другое.

Ювелирные магазины, например. Посмотрите, где и в каком месте есть слабинка в стене. Нынче ведь умники из охраны приклеивают какие-то штуки на стеклах окон и дверей. Смотришь, словно огромные тараканы ползают по ним. Кто из них задумается над стеной? Никто. Вот и будем брать стены приступом. Ищите.

– И все-таки подумай над моим предложением, - заключил Багдасян.

– Я уже вынес решение - забыто. Если еще раз повторишь, пеняй на себя.

С раннего утра банковский переулок, как называли горожане часть улицы Шаумяна, был оцеплен милицией. Следственная машина, на которой ехали следователи прокуратуры Самсон Асатрян, Вардан Хачатрян и я, не без труда добралась до банка. Десятки, если не сотни раз я проходил здесь, и ни разу мне в голову не приходило рассматривать здание банка, приглядываться к фасаду, считать, сколько в нем этажей. Никогда не знал, что к зданию банка примыкает жилой дом. И вот теперь я изучаю архитектуру, как говорят мои друзья-следователи, «объекта», чтоб представить, как все это происходило.

К зданию подъезжают все новые и новые машины. Из них выходят незнакомые мне люди. Кто в штатском, кто в военном, кто в милицейском. Они обязаны обеспечить полную безопасность при проведении следственного эксперимента. С минуты на минуту должна подкатить с соответствующим эскортом машина с двумя преступниками.

Простите (опять термин), с двумя подозреваемыми в ограблении банка. С Николаем и Феликсом Каланянами.

– Неужели ты думаешь, что они могут удрать? - обратился я к Самсону. - Или их могут выкрасть, что ли? Асатрян пожал своими могучими плечами и сказал:

– Предосторожность не помешает. Мало ли что может быть? Никто ведь не верил, что могут, так сказать, Руку поднять на банк. Вот и теперь. Кто его знает, может, кто-то что-то уже задумал. Правда, привезут их в наручниках. Полная машина вооруженной охраны.

– И что мы должны делать?

– Снять на пленку все, как было.

Месяца через два после пьяного разговора на квартире у Размика Каланяна Завен Багдасян неожиданно увидел в помещении банка Николая и Феликса.

Завидя их, Багдасян стал наблюдать за ними. Но не мог не обратить внимание на то, что друзья остановились именно у той двери, о которой он говорил. Николай то и дело подходил к зарешеченному окну, рассматривал двор, шагал по коридору, словно считал количество дверей. И когда они вновь подошли к двери музкомнаты, откуда ни возьмись перед ними вырос, будто проявился на фотопленке, Завен.

– Все-таки решились? - спросил он.

– Да, решились, - ответил Николай, - здесь дождаться товарища. Договорились с ним.

– Неплохое место для свидания. Но я вам не сказал самого главного. Откроете дверь - надо сделать два шага прямо и шаг влево. И - сверли.

– Не понимаю, о чем ты говоришь! - сказал Николай и заспешил по коридору. За ним поплелся Феликс.

Они вышли на улицу. Перешли через дорогу к скверу, где журчало великое множество фонтанчиков. Феликс предложил сесть в тени на скамейке и обмозговать.

– Я знаю, о чем ты думаешь, шеф.

– Ошибаешься. Это ты думаешь, что надо убрать Завена.

– Я в своей жизни не раздавил даже муравья.

– А я давил. Людей давил. Не до смерти, но до полусмерти - это точно. И не раз.

– А говоришь, я ошибаюсь, - сказал Феликс.

– Ошибаешься. Давить его не будем.

– А что будем?

– Ничего не будем. Пачкать руки о мразь нельзя.

– Почему он мразь?

– Придет время - я тебе объясню. А пока надо купить тетрадь и карандаш. Нет, лучше - альбом для рисования.

– А это еще зачем?

– Рисовать будем…

И каждый день Николай, чаще всего без компаньона, приходил в банковский переулок с альбомом и карандашом в руке. Часами следил за тем, как передвигается наружная охрана. Когда и куда подъезжают инкассаторские машины. Во сколько выходит последний служащий, во сколько опечатывается внутренняя решетчатая дверь…

Несколько ночей напролет Николай и Феликс проводили в сквере, прохаживаясь вдоль бесчисленных рядов фонтанов. Ни одно окно трехэтажного здания ночью не горело.

Вскоре Николай убедился, что, собственно, никакой внутренней охраны и нет.

Где-то там во дворе появляется иногда милиционер, а вот в самом здании - ни души. «Наверное, правильно, - рассуждал он, - что делать охране внутри, когда и без того все закрыто, все находится под включенной сигнализацией? Да и потом, вовнутрь можно пройти только через наружные входы. По стене не пролезешь. Через крышу - невозможно. Форточек открытых нет. Да и была бы - что с того? Человек - не птица. Опять остается самое невероятное: стена. Но это ведь не какая-нибудь провинциальная сберкасса и не какой-нибудь радиомагазин. Это - банк. Вот стена и охраняется. И стена, выходящая на улицу, и стена, выходящая во двор. Но у каждого дома обычно четыре стены. Третья тоже выходит на улицу, вернее в переулочек. А четвертая? К четвертой примыкает жилой дом. Разумеется, у двух зданий - не общая смежная стена. Это значит - пробить придется не одну стену, а две. Сначала чердачную. Она не несущая - перегородка и только. Но все же и там положен камень на камень. Не так, как при кладке несущей стены, и цемент не тот, и подгонка. И все же - стена. Но главное, есть где подступиться. Продырявил обе стены - и выходи прямо в коридор третьего этажа. Тот самый этаж, где находится музкомната. Не все, наверное, знают, что комната для отдыха очень нужна банковским работникам. Работа не просто сидячая, не просто монотонная, она требует большой внимательности, напряжения. И такая комната для снятия напряжения, стресса очень нужна.

Итак, точно определено место, где Индеец Джо должен пробить сначала стену-перегородку чердака, а потом и капитальную стену третьего этажа банка. …Уже вскоре мы почувствовали, что задыхаемся под раскаленной крышей чердака.

Воздух как в парнике в летнюю пору. Но самое, я бы сказал, нелепое то, что там было темно. Выходило, зря тащились наверх. Зря один за другим поднялись на чердак по отвесной, лесенке, приставленной к грязной, покрытой паутиной стене.

Главная цель - снять кадры на пленку. А там тьма, ни зги не видно. Оказавшийся в какой-то миг со мной Самсон тихо сказал шепотом:

– Я сам виноват. Должен был заранее все посмотреть, предусмотреть. А теперь попробуй достань свет, Нужна переноска. Потеряем уйму времени.

Подошел в темноте Вардан. Он предложил открыть слуховое отверстие на крыше, пробраться оператору наверх и снять оттуда хотя бы один кадр.

– Нет, два кадра, - поправился он, - пусть Феликс покажет рукой куда-то в глубь чердака. Этого достаточно. И второй кадр: пусть пролезет через слуховое отверстие.

Я в диалог специалистов не влезал. Видел, как накаляется обстановка. Служба охраны начала ворчать. Мол, притащили их сюда, а сами теперь гадают, как быть.

Не знают, чего хотят. По правде говоря, я сам не очень понимал, что даст, скажем, первый кадр: Феликс показывает рукой куда-то в глубь темного чердака.

Лишь потом я узнаю, что Вардан Хачатрян был, конечно, прав. Преступник начал долбить стену на чердаке, но вскоре прекратил это занятие. Он начал, но не продолжил.

К началу июля у Николая было все готово. Но он еще весь не раскрылся перед Феликсом. Не говорил также, что надо и чего не надо брать с собой в «ночной поход». Обо всем решил рассказать лишь тогда, когда точно для себя установит день. Скорее всего, во второй половине июля или первой половине августа. Именно в это время большинство людей находится в отпуске. Это мог быть не любой день недели, а обязательно - с пятницы на субботу. Ибо в субботу и воскресенье учреждения не работают. Значит, в запасе будет два дня, И они нужны не только для того, чтобы выиграть время, скрыться, пока очухаются. Запас нужен для страховки: если в первый день по какой-либо причине дело сорвется, повторить «ночной поход» через сутки. Наконец день был выбран - двадцать второе июля, пятница. Николай решил поведать об этом Индейцу Джо за городом. Никто из сообщников не должен ничего знать. Даже те, кто верой и правдой служил шефу, кто не раз ходил с ним на дело и показал себя. А город имеет и уши, и глаза…

Поздно вечером Николай и Феликс возвращались с пикника на попутной машине.

Каждая минута приближала их к тому дню, который был назван в столь конспиративной обстановке. Решили отметить событие. Выпили изрядно. Устроились они на заднем сиденье, пели, смеялись. Николай, то и дело подмигивая своему попутчику, пальцем выводил на стекле две двойки. И одно только это приводило в восторг обоих. Цифра «двадцать два» их умиляла. Настроение пассажиров передалось постепенно водителю, и он хохотал вместе с ними, ничуть не догадываясь о причине веселья. И, может, на какое-то мгновение он слишком увлекся своими пассажирами, не заметил, что навстречу на бешеной скорости несется машина с горящими фарами.

Водитель взял вправо, да, видимо, слишком резко. Машина сошла с асфальта, задергалась на ухабах и, с грохотом ударившись о вкопанный столб, опрокинулась набок. …Николай очнулся в районной больнице. Проснулся от сильной боли в спине. Рядом находились врач и сестра.

– Что с Феликсом? - спросил он громко, морщась от боли.

– А кто такой Феликс? - ответил вопросом на вопрос врач.

– Брат мой. Мы ехали вместе.

– Он был за рулем?

– Нет. Мы сидели сзади.

– Царапины. Он ждет в коридоре.

– Если можно, пропустите его ко мне.

Феликс вошел в палату в накинутом на плечи халате. Подошел к койке Николая, который молча смотрел в потолок, и тихо сказал:

– Как ты?

– Глупых вопросов не задавай. Сейчас же езжай в город. Найди Карине и привези сюда.

– А зачем она тебе в таком-то состоянии?

– Не остри, Индеец Джо. У нее отец какая-то шишка в медицине. Скажи, пусть устроит так, чтобы меня перевели в город, в другую больницу.

– Ты же не выдержишь дороги. Я сам видел, на спине нет живого места.

– А чего меня положили на спину?

– А ты, можно сказать, не лежишь. Сидишь с запрокинутой головой.

– Вот так и сяду с запрокинутой головой в городской больнице… Дело переносится ровно на две недели. На пятое августа. В пятницу.

– Ты же к тому времени не встанешь на ноги. Осталось три недели, - сказал Феликс, улыбаясь.

– Не скаль зубы.

– Зубы могу не показывать, но ты к пятому августа не сможешь.

– А мне и не надо быть рядом. Я тебе только мешать буду. Пойми, Феликс, я распишу все по нотам. Тебе придется только сделать так, как я предусмотрел. А для этого я должен быть в городе. Только оттуда можно будет руководить делом.

Судя по всему, до пятого меня не выпишут.

– Хорошо, я скажу Карине. Только не делай так, чтобы я чувствовал себя ишаком.

Ты давишь на меня умом. Ну, скажи, зачем привозить сюда Карине? Я ей объясню, и она сделает. Узнает, что это нужно тебе, вмиг сделает.

– Я не давлю на тебя, Индеец Джо. Я не виноват, что ты сам выбираешь себе роль ишака. Когда девушка навещает больного, то никому в голову не придет кривая мысль. Глядишь, потом понадобится ее визит. …Ровно неделю пролежал Николай в районной больнице. И всю неделю каждый день навещали его Феликс и Карине. Три года назад Николай познакомился с Карине у Семы Хлебникова. Была замужем, имеет пятилетнюю девочку. Муж вопреки протестам тестя-профессора уехал шабашить и не вернулся. Карине никак не походила на молодую мать. Скорее - невеста на выданье. Тонкая, хрупкая, с темными раскосыми глазами. Одевалась модно. Николаю она понравилась сразу. Это было в те дни, когда после реализации магнитофонов, перед самой поездкой в Москву, он не знал, в каком кармане сколько лежит денег. Тратил он их быстро, с размахом. На первое же свидание с Карине купил ей браслет за тысячу двести рублей. Подобно тому человеку из анекдота, который, уронив в темноте пятак, поджигает сотенную, чтобы при свете пламени найти монету, Николай нарочно ронял какую-нибудь безделушку, зажигал при всех сотенную купюру и освещал комнату. Сам, конечно, не лез искать.

Только освещал. И это нравилось Карине. Как-то. она спросила Николая, где он работает, откуда у него деньги. Николай ответил витиевато: где-то в каком-то институте. Однако деньги в основном зарабатывает в карточной игре, в которой якобы нет ему равных.

Через неделю Николая перевезли в город, в больницу скорой помощи. Отец Карине помог. Он даже устроил ему одноместную палату. Но этого было мало. Николай просил, чтобы окно выходило во двор больницы, куда заезжают обычно машины сотрудников. На вопрос Карине: «Зачем тебе это?» ответил: «Без запаха бензина не могу заснуть».

В один из визитов Феликса Николай передал список вещей, которые тот должен достать в ближайшие дни. Перечень предметов вызвал у него недоумение. Складной лом. Да такой, чтобы складывался на три части и чтобы диаметр был три сантиметра. Полдюжины сверл десяти-одиннадцатимиллиметровых с победитовыми наконечниками. Фонарь. Перчатки. Коловорот. Ножовка. Несколько полотен для ножовки. Зубила. Молоток. Детский зонтик…

Больше всего Феликса удивил этот самый детский зонтик. Злился на собственное скудоумие. Никак не мог понять, для чего ему в его предприятии нужен зонтик, да еще детский? И, может быть, поэтому первым долгом решил достать зонтик. Но каково же было его изумление, когда выяснилось, что нигде нет детских зонтиков.

В южном солнечном городе, население которого на треть составляют дети, невозможно приобрести детский зонтик. «Бывают иногда, - говорили молоденькие продавщицы. - Когда будут? Наверное, зимой». Остальные предметы Феликс достал в течение одного дня, за исключением складного лома и победитовых сверл. Одну запись не смог разобрать. …В палате Николая не оказалось. Кто-то из больных сказал, что он на перевязке.

Накануне швы сняли, а теперь делают первую перевязку. Феликс обратил внимание, что в углу палаты приставлены к стене несколько пакетов с фруктами. «Значит, кто-то навещал Николая», - подумал он. Но удивило Феликса, что кто-то приходил к его шефу после десяти вечера. Он и Карине ушли из больницы ровно в десять, когда Николай включил крохотный телевизор, чтобы посмотреть программу «Время».

Дверь неожиданно резко открылась. На пороге показался скрюченный и согнутый в три погибели Николай. Феликс бросился ему навстречу, услужливо, но неуклюже попытался помочь. Взбираясь на койку, Николай спросил:

– Все достал?

– Нет, не все.

– Почему? - нахмурился Николай.

– Ты же сам говорил: в ближайшие дни.

– Но можно же было сделать мне приятное: перевыполнить план.

– Я и так старался. Но нигде нет детского зонтика. И потом, я совершенно не понимаю, зачем нужен этот зонтик?

– Потом объясню. Чего еще не достал?

– Складной лом. Хотя его сегодня обещали мне.

– Еще чего?

– Еще в одном месте я никак не мог разобрать твой почерк. Только цифру понял: шестьдесят сантиметров.

– Надо будет достать веревку, крепкую, как трос. Тебе понадобится не менее четырех с половиной метров, Но лучше с большим запасом. Через каждые шестьдесят сантиметров сделаешь массивный узел. Чтобы легче подниматься и держаться. Я надеюсь, ты продолжаешь тренироваться?

– Конечно. В тот день пошел на спортивную площадку, Три раза подтянулся на одной руке.

– Что еще можешь?

– По канату взбираюсь до самой балки три раза подряд.

– С грузом?

– Саквояж висит у меня на шее.

– С каким весом?

– Не знаю, набит песком и камнями.

– Надо взвесить как-нибудь. Придется поднять до тридцати килограммов. Я уже рассчитал.

– И все-таки для чего зонтик? - спросил Феликс, терзаясь в догадках.

Дверь открылась без стука. В палату весело, с шумом вошла Карине. Поставила к стене еще один пакет. Подошла к Николаю и поцеловала его в щеку.

– Кара, - обратился к ней Николай, - тут старуха, которая убирает палату…

Добрая такая старушка…

– Знаю я ее. В тот день пятирублевку сунула ей в карман.

– Так вот. Она попросила достать для внучки детский зонтик. У тебя небось среди детских игрушек завалялся. Принеси.

– Хорошо, я спрошу старушку, может, ей еще что надо.

– Я тебе запрещаю это делать.

– Я просто спрошу…

– Я сказал! - повысил голос Николай.

– Хорошо-хорошо, успокойся. Подумаешь, делов-то - детский зонтик!

Пока оператор несколько раз подряд снимал кадры на чердаке, Вардан Хачатрян в самом углу, где было темнее, при свете спички рассматривал стену и что-то записывал в блокнот. Я подошел к нему. Он попросил, чтобы я посветил ему спичкой. Сам измерил рукой валявшийся у ног туфовый камень, обточенный с одной стороны. Показал мне при очередной вспышке света на глубокую яму в стене.

– Вот отсюда Феликс вытащил камень. Но, видать, передумал по ходу дела. Я, кажется, догадался, почему передумал. Поэтому попросил сделать второй кадр.

– Я никак не могу уловить суть и смысл того, о чем вы говорите.

– Зажгите еще раз, - сказал он и, дождавшись света, вновь взялся за измерение.

Теперь он уже измерял выемку в стене. - До сих пор, - продолжил он, - вот до этого самого места, если быть точнее, мы считали, что каждым шагом командовал Николай. Но здесь, уверен, начинается своего рода творчество Феликса. Это очень важно. А то получается, что Индеец Джо всего лишь слепой исполнитель воли своего шефа.

– А в чем заключалось само творчество?

– Вот на этот вопрос я и хочу ответить. Как, по-вашему, вот этот камень за какое время можно вытащить из зацементированной лунки?

– Смотря кто работает. Я смотрел на руки Феликса: мышцы ходуном ходят.

– Он натренировал мышцы, как культурист. Растил мышцы ради силы, не думая о дыхании. Такой человек вряд ли долго смог бы работать в духоте. Дело было в пять часов вечера, в самую жару. Если сейчас, в такую рань, мы здесь едва выдерживаем, то каково же было в пять часов вечера? Да еще долбить час за часом.

Так что Феликсу пришлось искать другой путь к осуществлению Цели. Об этом мог не знать Николай, который, кстати, отказывается от своего руководства.

– Но вы же сами говорите, что Индеец Джо не только слепой исполнитель чьей-то воли, он сам проявил инициативу, так сказать, работал творчески.

– Да, но надо доказать, что этот единственный случай отклонения от разработанного плана не есть нарушение самого плана, автор которого Николай.

– Туманно для меня.

– Пока нам нужна истина. Одна лишь истина…

– Не вижу привычной улыбки Индейца Джо, - сказал Николай входящему в палату Феликсу.

– Настроения нет.

– Чего это?

– По ночам вижу моего мальчика.

– А может, жену?

– Жену тоже.

– Потерпеть придется. Ты же и для ребенка, для жены идешь на ответственное дело.

Может, последнее рискованное дело в жизни.

– Может, действительно последнее?..

– Не каркай. Я имею в виду, что нам хватит с тобой до конца дней. А сгореть - невозможно. Все учтено, рассчитано. Я тебе об этом сто раз говорил, мы никогда не погорим. Это просто невозможно. Горят только те, кто заодно планирует мокрое дело. А мы об этом не помышляем, у нас все по-другому. Подумаешь, несколько сот тысяч хотим иметь… А если сработаешь четко - будет больше. А пока давай прорепетируем. Для чего складной лом?

– Чтобы открыть любые двери.

– Для чего зубила и молоток?

– Ты мне лучше скажи, для чего мне детский зонтик? Я уже больше недели ломаю голову.

– Ты мне не ответил на мой вопрос.

– Зубила и молоток - мой постоянный инструмент. Зачем ты спрашиваешь?

– Чтобы ты ответил.

– Долбить стену. Продырявить потолок коловоротом. Дальше действовать вновь зубилом и молотком.

– Для чего ножовки?

– Пилить арматуру, которая проходит вдоль бетонной плиты.

– Все пилить?

– Нет. Одну оставить. С самого края.

– Для чего?

– Чтобы привязаться к ней.

– Каких размеров сделаешь дырку в потолке?

– Примерно сорок сантиметров диаметром.

– Как будешь сверлить?

– С краев, по окружности. Потом буду выковыривать ломом и зубилом.

– Какая высота потолка от пола?

– Более четырех метров.

– Когда будешь работать ломом и зубилом, куда будут падать куски бетона?

– Туда,вниз. На пол.

– Какая высота?

– Я уже говорил, более четырех метров.

– Который час будет примерно, когда начнут падать куски бетона на пол?

– Примерно три-четыре часа ночи.

– То есть эти куски будут падать с такой высоты в абсолютной тишине, когда даже на улице ни шороха, ни единой машины, когда даже птицы еще не начали свои утренние песни. Значит, будет стоять грохот от падения кусков бетона.

– И еще какой грохот! - согласился Феликс.

– Значит, на улице будет все слышно.

– Возможно.

– И что ты предпримешь?

– Постелю на полу одеяло.

– Не шути. Что ты предпримешь?

– Буду работать осторожно.

– Все равно куски, большие и маленькие, будут падать. Это же огромная площадь - сорок на сорок. Несколько десятков кусков. Несколько десятков громких ударов.

– А что ты предлагаешь? - спросил Феликс.

– Предлагаю всего один удар.

– А остальные?

– А остальных не должно быть.

– А что должно быть? - Феликс уже сам заинтересовался, ему не терпелось узнать, как предотвратить шум.

– В первую же дырку просунуть детский зонтик.

– И что?

– Зонт пройдет и раскроется.

– И кто его будет держать?

– Ты.

– А кто будет сверлить, долбить, ковырять?

– Ты.

– У меня две руки.

– И две ноги.

– Ноги для того, чтобы ходить и стоять на них.

– К ноге можно привязать зонтик.

– Можно.

– Я не спрашиваю. Я утверждаю.

– Зонтик, значит, раскроется…

– Зонтик раскроется и без всякого шума наполнится осколками бетона.

– И ты молчал столько дней?! - Феликс привычно засиял.

– Молчал. Так было надо.

– А как быть, когда зонтик наполнится, когда закончу работу? Бросить - грохнется и, можно сказать, взорвется, как бомба.

– Бросать не надо. Надо опускать - зонтик обратно не влезет.

– Как я опущу на такую глубину?

– На веревке.

– Значит, я должен привязать его к ноге на длинной веревке.

– Ты умница, догадлив, как настоящий Индеец Джо. И если так, то подумай: чего еще забыл? Что должен еще взять с собой?

– Не знаю. Вроде уже обо всем договорились.

– Ты забыл о самом, может, главном. Но об этом я тебе скажу накануне. То есть через три дня… А теперь уходи. Скажи Карине и всем, кто приходил ко мне, что в больнице карантин. Пусть никто не приходит сюда. Никто. Не приходи и ты ровно два дня. Придешь на третий день. Утром пятого августа. Я тебя снова буду экзаменовать.

– Но почему два дня я не должен приходить сюда? Вдруг возникнут вопросы какие?

– Много вопросов не возникнет. А если возникнет что - решим пятого августа. Мне самому эти два дня нужны. Вот я тебе сказал о том, что ты забыл о самом главном.

А ведь я сам не знаю, что именно мы забыли. Я просто чувствую. И мне надо два дня, чтобы все продумать.

– По-моему, мы учли все.

– По-твоему. Но не по-моему.

В ту ночь Николай не сомкнул глаз. Он ни на минуту не сомневался, что операция завершится успешно. По крайней мере, оснований для опасений нет. Конечно, стопроцентную гарантию никто не даст. Но за девяносто процентов Николай ручался самому себе. А десять? Вряд ли Феликс мог догадаться, что именно ради оставшихся сомнительных десяти процентов и взял Николай эти двое суток. Вроде тайм-аута.

Остаться наедине с собой, никого не видеть, ни с кем не разговаривать. Десять процентов - это немало. Каждый из них может привести в пропасть.

«В пропасть - кого? - рассуждал про себя Николай, лежа на спине. Боли он уже не чувствовал. - В пропасть упадет в случае провала Феликс. Не могут же заподозрить человека, лежащего в больнице? Ведь во время взятия банка я буду здесь играть в домино, в карты, в нарды. Индеец Джо хороший парень. От него зависит все. В том числе и то, чтобы не было никаких сомнений вообще. В Краснодаре меня прозвали Лазером. Знали бы они, какое я ничтожество по сравнению с Индейцем Джо! Я верю в него. Никаких десяти процентов. К черту сомнения! Ну а если что случится? Такова жизнь. Значит, надо, чтобы он взял с собой пистолет. Я против мокрых дел. Но пистолет нужен на всякий случай. Пусть он его не применит. Но лучше, если в случае чего у него обнаружат оружие. Так будет лучше для нас обоих. Если гореть, то гореть нужно одному и до конца. Феликс меня не выдаст. А выдаст - ничего страшного. У меня алиби. Я лежал в больнице. Я выпрямиться не могу, не то что ограбить банк. Пистолет осложнит положение Феликса - это верно. Дело будет оформлено, как вооруженное ограбление. Говорил же, что забыли самый, может, важный предмет. В случае провала погорит один Феликс. На первом же свидании с женой она ему скажет, что шеф во всем помогает, регулярно через ребят шлет деньги. Если погорим оба, кому это выгодно? Феликсу? Вряд ли. Я на свободе худо-бедно сумею помочь его семье, которую бедняга даже во сне стал видеть в последнее время. Мне, разумеется, тоже невыгодно. Так что все идет правильно…

А пистолет нужен. Конечно, если он выстрелит, то песенка его спета. Что поделаешь? Однако чую, интуиция подсказывает: мы что-то еще забыли. И очень существенное. Я найду, спать не буду два дня - но найду. Ведь с самого начала я учел самое главное - возможности и способности Индейца Джо, который с гордостью мальчишки признался, что три раза подтягивается на одной руке.

Следственный эксперимент продолжался. Съемки на чердаке закончились. Нужно было всем спуститься вниз и через парадный подъезд войти, теперь уже вместе с Феликсом и Николаем, в банк, подняться на третий этаж. Tам есть что снимать.

Последними с чердака спустились мы с Варданом, потные, в промокших насквозь рубашках На улице, несмотря на солнце, нас сразу обдало приятной прохладой.

Вардан остановился, протер очки.

– Я должен еще раз подняться на чердак. Суренян подкинул идею. Хочу ее развить, но не получается.

– Что именно?

– Надо еще поговорить с Суреняном…

Сразу после окончания следственного эксперимента я сидел в обжитом мною уголке в кабинете Суреняна и слушал, время от времени черкая карандашом в толстом блокноте.

– Ну а когда ты доберешься до сути? - спросил Вардана Суренян.

– Адвокат Феликса упорно твердит, что его подзащитный - жертва Николая Каланяна, - сказал Вардан, глядя в свои записи.

– Между прочим, доля истины в этом есть. Феликс, конечно, не малое дитя, но жертвой в некотором роде его можно считать.

– Но защитник Николая Каланяна твердит другое: мол, его подзащитный лежал в тяжелом состоянии в больнице, а посему вообще ни в чем не виноват или виноват лишь в подстрекательстве.

– Идею свою давай, идею. Все это мы хорошо знаем.

– У меня создается впечатление, что Феликс дважды пробирался в банк.

– Непонятно.

– Мы установили, что на месте преступления были обнаружены шесть бутылок минеральной воды, причем одна даже полная.

– И что из этого?

– А то, что я обнаружил еще две бутылки на чердаке. Рядом с туфовым камнем, который Феликс успел вытащить из стены. Итого, восемь бутылок.

– Ты считаешь, что Феликс взял с собой слишком много бутылок?

– Да. Но не только это. Две бутылки, которые валялись на чердаке, были из-под «Арарата». Из шести же бутылок, найденных у отверстия в потолке, пять были из-под «Джермука». И лишь одна «Арарат». Вряд ли он мог взять в одном магазине разные.

– Пока все логично. А какая, кстати, вода была запечатана?

– «Джермук»…

До полудня Николай ждал Индейца Джо, не отходя от окна, откуда хорошо обозревался двор первой городской больницы скорой помощи. Он уже явно нервничал.

Времени до вечера еще много, но его бесила беспечность Феликса, который не спешил к шефу за последними инструкциями. Ведь он не раз говорил, что забыли что-то, и об этом он скажет в последний день. Николай не зря провел две бессонные ночи. Он наконец нашел то, без чего невозможно ограбить банк.

Где-нибудь на севере - пожалуйста, можно, а в южном городе пятого августа, когда с утра уже дышать нечем, невозможно без воды.

Николай не спускал глаз с ворот, через которые проходили люди и проезжали машины на территорию больницы. Он уже запросто отличал машины, принадлежащие сотрудникам больницы, и машины посетителей. Обычно сторож, слегка наклонившись, вглядывался в лицо водителя и, узнав врача, опускал натянутую вдоль ворот цепь.

Если же водитель «чужак», сторож качал головой, давая понять, что проезд запрещен. «Чужак» непременно выходил из машины, подходил к вахтеру, минуту-другую о чем-то болтал, потом совал тому что-то в карман и возвращался к машине. Цепь, звякая, падала на землю, и машина спокойно въезжала на территорию.

Очередной «чужак» вел несложные переговоры с вахтером. Николай смотрел, позевывая, на эту наскучившую сцену, когда через висящую цепь ловко перепрыгнул Индеец Джо. Он догадался, что друг, можно сказать, висит на окне, поэтому поднял руку для приветствия раньше, чем тот успел увидеть его.

– Однако ты… - начал Николай, как только Феликс переступил порог палаты, но тот перебил:

– Я хороший мальчик.

– Ты, видать, с утра съел сердце льва.

– Львиного сердца не ел, но стакан чая выпил.

– Будет хорошо, если ты сегодня ничего или почти ничего не съешь.

– А как пахать на голодный желудок?

– На голодный желудок не очень хочется пить. Я тут за эти два дня нашел самое важное упущение.

– Мы все учли. Я мысленно отрепетировал.

– Мы забыли о воде.

– О какой воде?

– Ты должен взять с собой пять бутылок минеральной воды.

– Ты с ума сошел! Это же шум, грохот, наконец, груз. И так тащу с собой всякие железки. Одна лишь дрель, как настоящая гиря. А тут еще пять бутылок. Подумаешь, захочу пить - потерплю. Сколько раз бывало…

– Такого ни разу не бывало. На чердаке ты изойдешь потом. Не легче будет, когда станешь сверлить потолок. Но и этого мало. Страх у одних вызывает голод у других - жажду. Обратил внимание: когда человек волнуется, поражен неожиданным известием, ему дают стакан холодной воды?

– Да.

– Вспомни, когда люди говорят друг другу: выпей воды - успокойся?

– Да, вспомнил.

– Сколько же ты собираешься брать с собой воды?

– Одну бутылку.

– А для сверла? Работать будешь с бетоном. Сверло накалится.

– Ну, две бутылки.

– Меньше пяти - запрещаю! Бутылка воды стоит десять копеек без тары. Из-за нескольких копеек потеряем несколько миллионов.

– Так-таки несколько миллионов? Третьего дня счет вели на тысячи…

– На сотни тысяч.

– Пусть так. А теперь на миллионы. Аппетитик, однако!

– Не аппетит, а расчет. Повторяю, не в кассу колхозного клуба полезешь… Не менее пяти бутылок!

– Хорошо, хорошо, сделаю, как ты велишь…Но Феликс не сделал, как велел Николай. Впервые, может, Индеец Джо ослушался своего шефа. Он взял с собой не пять, а три бутылки «Арарата».

В полпятого вечера он сидел на скамейке в сквере у бесчисленных фонтанов. У ног его лежал новенький туристский рюкзак. Он лихорадочно курил, задыхаясь от жары, которую не могли остудить шумные фонтаны. Ровно в пять с закинутым за плечо рюкзаком он уже поднимался по вертикальной лесенке, ведущей с площадки третьего этажа примыкающего к банку жилого дома на чердак. Еще неделю назад по приказанию Николая он проверил, что за люди живут в квартире под чердаком, там, где ему придется ковыряться в стене. Выяснилось, что ни единой души нет не только в квартире, которая больше всего беспокоила грабителей, но и на всей площадке. И ничего удивительного: начало августа. Феликс смело расположился в самом углу чердака, вытащил из рюкзака зубила, молоток, фонарь и две бутылки «Арарата».

Работу начал, не теряя ни минуты.

С самого начала Феликс понял: расчет на то, что чердачная стена поддастся легко, оказался неверным. Николай не подумал, что дом построен в тридцатых, а не в семидесятых годах. Тогда строители не халтурили, даже возводя, так сказать, второстепенную чердачную стену. Более трех часов он провозился, пока добрался с одного бока туфового камня до дна лунки. Вытащив камень, он убедился, что стена тройная. Три слоя камней. Для того чтобы расшевелить камень из второго слоя, надо вытащить еще один, иначе не доберешься до шва - ведь камни уложены в шахматном порядке. Время от времени высвечивая фонарем «фронт работ», Феликс ловил себя на мысли, что не пробьет стену и до полуночи. А там стена самого банка и бетонный потолок комнаты-сейфа, точнее, бетонный пол музыкальной комнаты. «Кажется, шеф оказался прав. Как всегда, - подумал Феликс, осушая вторую бутылку «Арарата». - Осталась всего одна, а еще больше хочется пить, чем до этого. Надо терпеть. Другого выхода нет».

Но терпеть стало невмоготу. Пот лился в три ручья. Дышать становилось труднее. И Феликс решил подойти к слуховому окну подышать свежим воздухом. Высунув голову из квадратного отверстия на крыше, он почувствовал свежесть и прохладу. Феликс жадно глотал вечерний воздух, поглядывая на угол стоящего рядом банка. Ему был хорошо виден весь третий этаж здания. Неожиданно лицо его просияло. Он смотрел и не верил собственным глазам. Окна открыты настежь. С них были сняты не только решетки, но и сами рамы. Все до единой. Феликс вспомнил, как Николай передал слова Завена, что в банке затеяли ремонт. Железные решетки и сами окна стояли внутри, в коридоре, приставленные к стене.

Феликс поднялся на крышу. Был уже девятый час вечера. Он медленно подполз к сияющему квадратному окну третьего этажа банка. Оно было в самом конце коридора.

Оба здания трехэтажные. Всего лишь на метр возвышался чердак жилого дома над подоконником банка. Только один прыжок. Не рассчитаешь - упадешь с третьего этажа на строительный мусор и разобьешься насмерть. Рассчитаешь - значит долбить две стены не приется…

И Феликс не стал мешкать. Он уже понял, что обратно на крышу пробираться будет еще легче. С подоконника - на выступ окна, оттуда всего полметра до крыши Он вернулся на чердак. Спешно запихал в мешок зубила, молоток, фонарь… И через минуту уже был в коридоре третьего этажа банка.

Я еще сидел в углу кабинета прокурора Суреняна, когда Асатрян и Хачатрян, доложив о результатах первого дня следственного эксперимента, отправились, как они говорили, зафиксировать на бумаге все, что было рассказано устно.

– Ну, как вам день? - спросил меня Суренян, когда молодые следователи закрыли за собой дверь.

– Впечатлений много. Но, знаете, больше от ваших ребят, которые только что докладывали вам, нежели от бандитов в наручниках.

– А что именно? Я имею в виду наших ребят.

– Разные они. Самсон работал очень скрупулезно. Без его команды оператор и кадра не снял. Он как режиссер.

– А следователь во время следственного эксперимента и есть режиссер.

– Самсон сделал все так, как вы говорили ему утром. Отрабатывал версию: каким образом и как грабитель пролез в банк… А Вардана словно не интересовал сам следственный эксперимент…

– Он хорошо знает, что Самсон не пропустит ни единой мелочи. Для фильма, который снимается во время следственного эксперимента, детали существенного значения не имеют. Грабитель должен показывать рукой объекты, где он орудовал. А вот для самого следствия, а тем более для суда, Хачатрян, можно сказать, сегодня сделал открытие. Вардан прав: Феликс не мог с первого захода проделать такую работу или такой объем работы. Он на самом деле хорошо развил свои мышцы, но у таких редко открывается спасительное второе дыхание.

– А какое имеет значение для суда, с первого или со второго захода грабитель овладел деньгами?

– В данном конкретном случае это имеет значение для адвокатов. Мы должны показать все, как было на самом деле.

– Вардан тут признался, что его идею еще накануне подкармливали вы.

– Я ему сказал, чтобы он проверил, как и почему Феликс нарушил разработанный Николаем план. Ответ на этот вопрос развеет легенду, что Феликс - всего лишь инструмент в руках шефа. Так что Вардан Хачатрян блестяще решил задачу.

Замигала квадратная клавиша селектора. Суренян нажал на нее. Послышался громкий, но с явными помехами голос:

– Арташес Оганович, пришел директор радиомагазина.

– Займитесь им сами.

– Хорошо. Я думаю, грабители правильно определили: именно вор у вора…

– Займитесь этим магазином вообще и директором в частности. Что касается краденых магнитофонов, то тут дело гиблое. Мы никогда ничего не докажем. Ни один из краденых магнитофонов, конечно, не был зарегистрирован в магазине… Ладно, потом поговорим.

Группа, принимавшая участие в следственном эксперименте, поднималась по широким лестницам банка на третий этаж. Сотрудники пристально рассматривали так непохожих друг на друга двух одногодков в наручниках. Они шли по тому самому маршруту, по которому впервые после рассказа наводчика поднимались к музыкальной комнате. Группа останавливалась на каждом этаже, задавая неизменный вопрос:

«Здесь?» Грабители отрицательно качали головами, показывая руками выше. И все это снималось на пленку. На третьем этаже вновь остановились. Окна, конечно, были уже зарешечены. Вереница людей медленно подошла к музыкальной комнате.

Впереди шли два охранника, чуть отставая от них - Николай и Феликс. Им сказали, чтобы они сами остановились у двери, которую «рассчитали» по рассказу наводчика.

И они одновременно остановились у музыкальной комнаты. Послышался стрекот киноаппарата. Преступники показали на дверь. Затем по команде Самсона Асатряна Николая отвели в сторону. К съемкам готовили одного Феликса. Он подошел к окну, которое год назад было открыто во время ремонта. Феликс показал двумя Руками, где стояла приставленная к стене решетка от окна. Затем вновь направился к музыкальной комнате. Показал, как ломом открыл дверь. Тогда, год назад, руки, его были в перчатках…

Открыв дверь, Феликс, как было «предписано» шефом, сделал два шага вперед, но шаг влево сделать не мог - мешал стол, на котором лежало несколько музыкальных инструментов. Он отодвинул стол в сторону, начал ломом выковыривать податливый паркет, освободив от него с квадратный метр цементного пола, покрытого черной смолой. Тотчас же начал сверлить. Поработав два часа, Феликс почувствовал, что просто умирает от жажды. Достав из рюкзака последнюю бутылку «Арарата», он опорожнил ее на одном дыхании. На каждую дырку уходило более двадцати минут.

Толщина бетона пятнадцать сантиметров. Сверлил и думал о воде. Нестерпимо хотелось пить. Думал о Николае, который предвидел эти мучительные минуты. Он и до этого относился к шефу с большим уважением, но тут Николай представился ему чуть ли не колдуном.

Феликс уже хорошо понимал, что работать дальше не. в силах. Может даже потерять сознание от мучительной жажды. Он встал, выпрямился, в полутьме направился, шатаясь из стороны в сторону, к выходу, крепко держа лом в руках. Наткнулся на дверь. Открыл ее ломом. Пошарил в комнате, заставленной столами, которые едва угадывались в тусклом свете ночного города. Воды не было… Одну за другой он открывал двери. Иногда прислушивался, приложив ухо к створке. И всякий раз ему четко слышалось журчание воды. Тогда он с особым остервенением открывал двери.

Воды не было.

Набрел наконец на туалет, который был закрыт. Ворвался туда, словно кто с силой подтолкнул его. Открыл кран: тщетно. Пошел воздух. Приподнял крышку бачка, полез рукой. Сухо. Ни капли даже на дне.

Феликс готов был зарыдать. Неожиданно возникло желание, чтобы появилась охрана и задержала его. Уж они-то прежде всего напоили бы его. Он шел обратно по коридору. Лишь на мгновение остановился у дверей музыкальной комнаты, бросил в темноте взгляд на валяющиеся на полу свои вещи и двинулся дальше: в окно п на крышу, а там к скверу с фонтанами.

В несколько прыжков, на которые тратились последние силы, он оказался в сквере, припал к крохотному фонтану, не задумываясь, что совсем рядом, на углу сквера, журчит родничок с холодной ключевой водой. Пил он долго, время от времени переводя дыхание и обливая лицо водой. Выйдя из неглубокого бассейна, он снял туфли, вылил из них воду, сел на край скамейки и почувствовал, как его охватила слабость. Хотелось лечь и уснуть, ни о чем не думать. Только спать.

Лишь усилием воли Феликс заставил себя встать. Он уже знал, что мокрые ноги в мокрых туфлях сами понесут его к Николаю, который ждет, не отходя от больничного окна.

Примерно полчаса ходу от больницы скорой помощи. Но Феликсу показалось, что прошла целая вечность. Николай стоял у окна. Уже светало, и он не мог не видеть, что Феликс вернулся не только с пустыми руками, но и опустошенный.

«Провал» - читалось во всем облике Феликса, который еле плелся по больничному двору…

– Тебя обнаружили? - тихо спросил Николай, разглядывая Индейца Джо.

– Нет.

– А в чем дело? - Николай облегченно вздохнул.

– Вода! - едва шевеля губами, сказал Феликс.

– Какая вода? Я вижу, тебя настигло наводнение.

– Я умирал от жажды. Я не смог…

– Сколько бутылок воды ты взял с собой?

– Три.

Николай с размаху ударил напарника по лицу. Поднял руку, готовясь нанести второй удар, но задержал ее. Феликс не шелохнулся от первого удара. Он спокойно готов был принять и второй, и третий удары. Создалось впечатление, что он ждал наказания, даже желал его.

– Ладно, раздевайся и ложись спать, а я посижу рядом. Ты не удивляешься, что дверь в больницу открыта?

– Нет.

– Почему?

– Ты, наверное, устроил.

– Я. Ты понимаешь, я все устраиваю. Я думаю, прежде чем что-то делать. Если бы я сказал: тысячу бутылок, надо было взять тысячу.

– А как бы я потащил с собой тысячу?

– Ложись спать, Индеец Джо.

Феликс так и не успел сказать Николаю, что стены чердака и банка ему не пришлось пробивать. Сил уже не хватило. Когда он проснулся, проспав четыре часа, то почувствовал, что ему не хочется рассказывать шефу обо всех подробностях.

Собственно, если бы он и захотел рассказать, то не сумел бы. Вначале помешали сестры и врачи: приносили Николаю то термометр или лекарства, то просто так открывали дверь, то еще что. Потом начался обход, и Николай вынужден был разбудить Феликса. А после обхода 8 больницу пришла Карине.

– Ты почему запрещаешь тебя навещать? - сказала она, садясь на край кровати.

– Голова болела, - ответил Николай.

– А Феликсу можно? Он вон с утра уже у тебя. И помятый такой, словно ночевал здесь.

– Кара, я всю ночь не спал. Оставьте меня одного. А ты, Индеец Джо, проводи ее домой.

– Но, Коля…

– Я хочу спать, - твердо повторил Николай и зло посмотрел на Карине.

– Хорошо-хорошо, мы уходим, - сказала она.

– Приходи завтра после обеда. Я надеюсь, у меня будет хорошее настроение. А пока ты выйди и подожди в коридоре Феликса.

Карине поцеловала Николая в щеку и выпорхнула из палаты. Николай подошел к Феликсу, стоящему у окна, и шепотом сказал:

– Иди домой, но сначала подойди к объекту. Если там что не так - сразу догадаешься. Хотя я уверен, там все спокойно. Ровно в пять повторишь вчерашний маршрут. Возьмешь с собой воды. Думаю, трех бутылок хватит. Завернешь их в белую бумагу. Так ведь нынче ходят в гости, неся водку или коньяк. Смело можешь» войти в подъезд. Но для того, чтобы не вызвать подозрения у случайно оказавшихся там жильцов… что нужно делать?

– Я не знаю. Я уже ничего не соображаю.

– Нужно погладить брюки. Посмотри только, в каком ты виде. Переоденься. А теперь иди.

Феликс медленно поплелся к выходу. Николай резко окликнул его.

– Я ошибся, - тихо сказал он.

– Это меня радует.

– Почему?

– Выходит, и ты можешь ошибаться…

– Да, я ошибся. Не вздумай переодеваться - плохая примета. Просто приведи себя в порядок.

– А бриться можно?

– Ни в коем случае. А еще лучше зайди сюда в четыре часа. Понял?

– Понял.

По-видимому, барахлил киноаппарат. По крайней мере, после того, как оператор что-то сказал Самсону, все засуетились. Вновь потащили Феликса кокну, откуда он, словно киноартист, готовящийся к дублю, примеривался, как должен подойти к некогда заветной двери. Застрекотал аппарат. Все ринулись за «киногероем».

Я смотрел на эти странные для меня киносъемки и не переставал думать о Суреняне, о прокуроре, который только раз побывал в самом банке - в день, когда состоялось ограбление. И больше практически не выходил из своего кабинета. На основании одних лишь расчетов он вычислил, что Феликс «взял» банк не с первого захода.

Раздельно допрашивая Николая и Феликса, прокурор узнал, что шеф понятия не имел, каким образом Индеец Джо проник на третий этаж. Однако не сомневался: все остальное до мельчайших подробностей разработано «шефом». Пожалуй, лишь место на полу, где намечалось пробить дыру, было указано не Николаем. Место это, как мы знаем, определил наводчик. Но остальное уже делалось под диктовку Николая.

Феликс потом, скорее желая выразить свое уважение к Николаю, нежели выдать того, скажет, что, работая (он так и говорил - «работая»), он все время отчетливо слышал голос шефа, его команды. Суренян спросил как-то: «А ты смог бы сейчас вспомнить какую-нибудь конкретную команду, которая якобы давалась тебе Николаем?» - «Смог бы, - сказал Феликс, немного подумав, - он, например, говорил: не пей воду большими глотками. Точно знаю, он об этом не предупреждал в больнице, а вот там, в музыкальной комнате, мне так послышалось. И я уже пил маленькими глотками, чувствуя, что пить хочется меньше, да и страх проходит. Я лишь остервенело работал, сверлил».

Когда в первый раз сверло прошло насквозь, Феликс почувствовал облегчение. Он начал ковырять ломом. Теперь уже Индеец Джо боялся отступить хоть на йоту от плана шефа, норовя как можно быстрее просунуть в дыру детский зонтик. Но долго еще пришлось ему ковыряться, прежде чем сложенный зонтик смог пройти в нее. Он привязал к ручке длинную веревку, обмотав второй конец вокруг щиколотки. Куски бетона один за другим падали в раскрытый зонтик. Он вновь вспомнил о своем шефе, который не переставал давать команды. Часто приходилось руками отрывать прилипшие к арматуре окаменевшие плоские плитки бетона. Как только образовалась большая щель, Феликс взялся за ножовку. Пилить он начал неровно, дергаясь, сломал пару полотен, пока наловчился. Однако второй конец арматурного прута дался куда быстрее. Он пилил лишь до половины, сгибал прут вниз-вверх и довольно легко ломал у основания.

Через полчаса Феликс определил глазом, что запросто сможет пролезть в отверстие.

Лишь потом измерят его точно: тридцать четыре на тридцать один. Он привязал к арматуре другую веревку, на которой через каждые шестьдесят сантиметров были завязаны узлы. Феликс осторожно опустил наполненный до краев зонтик на самое дно «колодца», поразившись бесконечности глубины. Спустил ноги в отверстие, и стал медленно пролезать в него. Повиснув под самым потолком, он схватил приготовленный рюкзак и ловко стал спускаться вниз.

В комнате было очень темно. Лишь уродливой формы дыра виднелась над головой.

Феликс включил фонарь, повел им вдоль одной стены, другой, третьей. Кругом были деньги, аккуратно сложенные в каких-то гнездах, которых он никак не мог разглядеть. Главное - не закрыты, не в железном сейфе. Собственно, он давно уже усвоил, что сама комната - это сейф. Стены непробиваемые, двери, наводчик говорил, как на линейном корабле - руками не откроешь. Не теряя времени, он стал запихивать пачки в рюкзак. Уловив взглядом высвеченные лучом фонарика наиболее крупные купюры, он брал в основном их. Брал, считая, и из других гнезд. Николаем была дана такая команда: разные купюры, но крупных - побольше.

Наполнив рюкзак до отказа, Феликс надел его и начал взбираться наверх. Вновь он с благодарностью вспомнил Николая, который заставлял тренироваться. На тренировке чаще всего поднимался на пять-шесть метров по канату с двухпудовой гирей. Рюкзак примерно такого же веса. И он легко поднялся под самый потолок, повис на согнутой руке, а другой стал вытаскивать пачки из рюкзака и выбрасывать через отверстие. Когда в рюкзаке осталась примерно половина содержимого, он запихнул его в дыру, оттолкнул в сторону… …По банковскому переулку медленно шел молодой человек, с каждой минутой чувствуя, как тяжесть все сильнее давит на плечи. Он приближался к просторной площади, время от времени оборачиваясь. Понимая, что вряд ли сумеет дотащить такой груз до больницы, Феликс намеревался остановить любую случайную машину.

Кстати, именно такая установка была ему дана. Остановить любую машину. На худой конец, можно и милицейскую. Предложение подвезти до больницы обезоружит любого и каждого. У площади Феликс остановился, опустив рюкзак на асфальт. Услышав шум приближающейся одинокой машины, он шагнул в сторону дороги. Машина тотчас затормозила.

– Чего это в такую рань в больницу да еще с рюкзаком? - спросил водитель, когда уже подъезжали к цели.

– С поезда я. Брат в больнице. Хочу прежде его повидать, потом ехать домой. Будь добр, если можешь - подожди меня во дворе.

– А почему не подождать для такого дела? Конечно.

– Я тебя не обижу.

– Будет тебе! Нашел о чем говорить.

Машина подъехала к воротам больницы. Натянутая цепь преградила путь. Феликс вышел из машины, подошел к сторожке, успев помахать рукой торчащему в окне Николаю, и вскоре вернулся к воротам. Сам опустил цепь и показал водителю рукой, чтобы подогнал машину к самой стене.

Николай исчез в просвете окна, словно его там и не было. Не успел Феликс добраться до машины, как он уже оказался внизу в больничной пижаме. Они обнялись. Водитель смотрел через ветровое стекло на братьев и улыбался.

– Ну, заводи, дорогой, - скомандовал Николай, - поедем с братом домой.

– Разве можно из больницы в такую рань? Больной небось?

– Ничего, друг, сто лет не виделись с братом, - сказал Николай, садясь в машину.

– А куда ехать?

– По дороге, по которой меня сюда привез, а у места, где подобрал, я покажу дорогу. А едем в район Саритах, - тяжело проговорил Феликс.

– А куда именно? - спросил водитель.

– Ты не так понял, друг. Брат хотел сказать: через Саритах к вокзалу, - вставил Николай, ущипнув Феликса за ногу, - там, не доезжая до вокзальной площади, - жилой дом.

Водитель машины от денег отказался наотрез, повторив: «Ценю тех, кто к родному брату относится с любовью».

Грабители взяли такси и через десять минут были у себя на квартире, которую снимали у одинокой старухи в старинном квартале города - Саритахе. Одноэтажный Уродливый домик, доживающий свой век в огромном городе. Такие дома не ремонтируются, к ним не подводятся коммуникации. Возле них всегда растет одно или два тутовых дерева. В углу обычно чистого утрамбованного дворика весной цветет сирень. В одном из таких домов по улице Нар-Доса Каланяны снимали комнату. В шестом часу они добрались до цели, затащили рюкзак в комнату и положили его на кровать Николая.

– Что будем делать? - тихо спросил Феликс.

– Прежде всего закроем дверь на ключ и начнем считать.

– А потом?

– А потом припрячем и поедем в больницу. Я там должен быть до того, как сестры начинают разносить эти дурацкие термометры. Ну, начнем, пожалуй. Как, по-твоему, что нам для начала нужно?

– Не знаю.

– Бумага и карандаш. Записывать надо, иначе запутаемся. Но вот еще что: прежде чем ты откроешь рюкзак, мы должны с тобой определить общую сумму. Угадать то есть.

– А это еще зачем?

– Для спортивного интереса. Как, по-твоему, сколько здесь килограммов?

– Два пуда будет.

– Будем считать, тридцать кило. Каких купюр больше?

– Крупных, как ты велел. Наверное, сторублевых намного больше.

– Тогда записываю… Примерно… - Николай минуту-другую что-то писал, бурча под нос, подумал и объявил: - Около полутора миллионов.

Феликс громко засмеялся. Николай бросился к нему, преодолевая боль в спине, и зажал ему ладонью рот.

– Рехнулся? Разбудишь старуху - хлопот не оберешься. Время потеряем.

– Да она же глухая.

– А черт ее знает, глухая ли! Ну, открывай. Феликс ловко развязал шнурки, отстегнул ремни и откинул клапан. Николай посмотрел на новехонькие купюры совершенно спокойно, не проявляя никаких эмоции. Лишь тихо скомандовал:

– Приподними рюкзак и высыпь все на кровать, Считать начнем со сторублевых и тут же отправлять обратно в рюкзак. Так, думаю, будет правильнее.

Феликс бросал в рюкзак по кирпичику сторублевых купюр. В каждой пачке - сто штук. И когда он, нудно и монотонно считая, дошел до ста, Николай его остановил.

– Ты знаешь, сколько уже насчитал?

– Сто пачек.

– А сколько это рублей?

– Как сколько? Сто на сто - десять тысяч.

– Сколько ты классов кончал, Индеец Джо?

– Хватит, чтобы с утра до вечера считать деньги, - сказал Феликс, довольный своей шуткой.

– Меня всегда называли «способным, но ленивым». Иногда - «очень способным, но очень ленивым». А ты все-таки был беспросветным двоечником. Ну, сколько ты насчитал денег?

– Сто на сто - десять тысяч. Я тебе так и говорил.

– Сколько ты пачек насчитал уже, кроме тех, что на кровати, Индеец Джо? - Николая охватило возбуждение.

– Сто надо умножить на десять тысяч, - догадался Феликс.

– Вот возьми теперь, дорогой мой профессиональный двоечник, умножь на бумаге эти цифры.

Феликс принялся черкать на бумаге. Не сразу он вывел ответ. Но через некоторое время вслух произнес, словно не веря самому себе:

– Ровно миллион!..

– Умница, Индеец Джо. Ровно миллион. А теперь, мой мальчик, продолжай. Сегодня тебе предстоит решать много задач.

Феликс отправил в рюкзак еще десять сторублевых пачек и к написанному миллиону приплюсовал еще сто тысяч. Потом начал считать пятидесятирублевые купюры.

Экзаменов Николай больше не устраивал - слишком поджимало время. И записи уже вел сам. Выходило в общей сложности сто десять пачек сторублевок, пятьдесят пачек пятидесятирублевок, тридцать пачек двадцатипятирублевок и сто пачек десятирублевых купюр, бывших в употреблении. Итого - один миллион пятьсот двадцать пять тысяч рублей. Николай сложил лист вчетверо, хотел положить в карман, но достал спички, чиркнул и демонстративно сжег бумагу.

– Так будет правильно, Индеец Джо. Эти цифры я и без того не забуду до конца своих дней. А ты, юноша, Уникальный человек. Полное отсутствие знаний в элементарной математике, но зато брал, считая. Это трогательно. Я люблю тебя, Джо! Я бы так не смог. При всей моей аккуратности я бы просто без разбора набил рюкзак. Ты соткан из железа. Насчитал сто десятирублевых и ни пачки больше или меньше. Знали бы твои школьные учителя о твоих математических способностях - сгорели бы от стыда.

– Ты что-то, шеф, на себя не похож. Не заболел часом?

– Заболел, Индеец Джо, заболел. Теперь ты представляешь, как я должен буду думать! Ты знаешь, о чем думают чемпионы, взбираясь на пьедестал почета?

– Ни разу не поднимался.

– Они думают о том, что легче завоевать звание чемпиона, чем удержать его. Чем удержаться на пьедестале. А пока, мой мальчик, отодвинь, пожалуйста, стол.

– Нет, ты явно чокнулся. «Мой мальчик», «пожалуйста», как чужой человек, - весело ворчал Феликс, отодвигая стол в угол комнаты.

– А теперь приподыми вон ту широкую доску.

– Как приподнять?

– Очень просто. Поддень топором - приподнимется, как миленькая.

Феликс приподнял доску и порядком удивился, узнав, что под полом было заранее расчищено место, сделано какое-то углубление.

– Когда это ты успел? - спросил Феликс.

– Давно еще.

– Ты знал, что все будет именно так, как теперь?

– Разве это обязательно? Важен принцип. Нам нужен был тайник. Вот он у нас и есть.

Мешок с трудом запихнули в широкую щель, сверху накрыли доской. Феликс притащил коврик, который был куплен еще до аварии Николаем. Он вспомнил, как долго еще издевался над шефом, мол, зачем тебе этот дурацкий коврик, уж не вздумал ли жениться. И теперь, расстилая его на полу, Феликс подумал, как легко ему живется с этим человеком. Человеком, который словно видит наперед.

Стол был поставлен на прежнее место, в комнате стало намного уютнее. Несколько минут Николай молча смотрел на коврик и совершенно спокойно сказал:

– Давай назад. Убери все и вытащи рюкзак.

– Зачем? - удивился Феликс.

– Не теряй времени! - отрезал Николай.

Феликс как-то недовольно вытащил рюкзак, поднес к кровати и ждал распоряжений.

– Я думаю, нарушается гармония чисел, - сказал Николай.

– Чего-чего? - нараспев спросил Феликс.

– Вытащи десять пачек сторублевых!

– Зачем сейчас?

– Вопросы надо было задавать в школе. А здесь выполнять надо. Сто тысяч рублей отвезешь сегодня же в Нинакан и зароешь в брезентовом мешочке под деревом у вас в саду, под ореховым деревом.

– Зачем?

– Заладил - «зачем?». На черный день! Но, повторяю, только под ореховым деревом.

И чтоб никто не видел. В брезентовом мешочке и поглубже.

– Но ведь я для жены нахожусь в Барнауле…

– Не суетись. Слушай меня внимательно. Сто тысяч на черный день. И ты сейчас дашь клятву, что никому никогда не скажешь об этом.

– А кому я могу сказать? И почему ты так ухватился за эти несчастные сто тысяч?

– Они, я тебе сказал, на черный день. Клянись!

– Да клянусь, клянусь! Сам черт тебя не поймет. Полтора миллиона - в сторону, а заговорил о ста тысячах, словно они важнее всего.

– Еще неизвестно, что важнее.

– Ладно, я сделаю, как ты велишь.

– Под ореховым деревом.

– Под ореховым деревом, - повторил Феликс. - Лучше объясни, как быть с женой?

– Скажешь, что подвернулся случай и ты махнул прямо из Барнаула на денек домой. - - Это с пустыми-то руками?

– С полными. Кстати, ни единым рублем без моего разрешения не пользоваться.

– Деньги-то общие.

– Общие. Только ровно через сутки всей стране будут известны их номера…

– Ясно.

– Это хорошо, что ясно. А теперь забирай три пачки Десятирублевых для жены. Ты их заработал как шабашник.

– А номера? А серии? Жена же погорит.

– Не волнуйся. Десятирублевые можно тратить как угодно и сколько угодно. Они уже ходили по рукам. Может, одну из десяток ты давал кассирше, когда покупал рюкзак?

А теперь она вернулась к нам.

– А почему же так мало жене? Семья как-никак.

– Вот именно, семья. Много - подозрительно. А три куска - норма. Это нужно, чтобы жена поверила, что ты трудишься, не жалея себя, для дома, для семьи. Дело в том, что скоро мы уедем в длительную командировку. Чего доброго - жена объявит розыск и опишет примета мужа милиции. Так что вези ей, так сказать, аванс. Так и скажи - аванс.

– А при чем тут эта твоя, как ее, гармония?

– Понимаешь, меня беспокоит, что сторублевых пачек ты взял с бугорком. Пусть в мешке останется ровно сто штук, ровно миллион. Красиво. Ну, разве это не гармония, Индеец Джо? Один миллион ровно, не считая мелочи, которой набирается более пятисот тысяч. Ты знаешь, в раннем детстве я писал стихи, а потом бросил.

Сменил профессию…

В понедельник восьмого августа в десять часов пятнадцать минут утра в кабинете прокурора раздался телефонный звонок. Арташесу Суреняну сообщили об ограблении банка. Прокурор спросил, не выдавая волнения: «Жертвы есть?» Ему ответили отрицательно. «Сколько взяли?» Суренян спросил машинально. Он хорошо понимал, что вряд ли так быстро можно определить похищенную сумму. Необходимо произвести ревизию, и тогда по недостаче определится сумма. Он не спросил, когда совершено преступление: ничуть не сомневался, что для этой цели использовались выходные дни. Лишь коротко бросил, не дождавшись конца доклада: «Выезжаем». Нажал на кнопку селектора и повторил: «Выезжаем». Суренян хорошо знал, что Самсон Асатрян не будет его ни о чем расспрашивать. Знал также, что если прокурор сказал «выезжаем», это значит - едут на место преступления втроем. И Самсон позвонил Вардану.

В машине Суренян сообщил лишь о том, что ограбили банк.

– Подробностей никаких,- - добавил он, - так что вопросов не задавайте. На месте определимся.

В музыкальной комнате собралось много народу. Несмотря на обилие света, фотограф беспрерывно щелкал со вспышкой. Кто-то, стоя на коленях, проводил измерения, называл вслух цифры, другой вел записи в блокноте.

Навстречу прокурору поспешил одетый в гражданский костюм седовласый мужчина.

– Здравствуйте, Арташес Оганович! - сказал он.

– Здравствуйте, Гурген Еремович. Могу себе представить, как тут наследили ваши ребята.

– Милиция следы ищет…

– Не обижайтесь. Опять мы с вами ударимся в амбиции и делу только помешаем. А пока дайте команду прекратить всякие замеры. Фотограф пусть снимает сколько угодно, а остальным - не активничать.

В следующую минуту целая группа молодых людей освободила площадку, в центре которой зияла дыра.

– Есть у вас какая-нибудь картина, Гурген Еремович?

– Уму непостижимо, как преступники вообще пробрались в банк!

– Преступники? А сколько их было?

– Думаю, по крайней мере, не один.

– Надо быть осторожнее с отпечатками пальцев, - сказал Суренян, разглядывая интерьер комнаты, то и дело переводя взгляд на отверстие. - Я не хочу поучать.

Если они работали не в перчатках, то будет нетрудно хотя бы определить, сколько было человек.

– Отчаянные парни.

– Наверное.

Прокурор словно не замечал своих помощников. Он знал, что ребята изучат все, что потом может понадобиться. Суренян лишь несколько раз подходил к угловому окну и, высунув голову, смотрел то на крышу, то на двор.

Недолго длился и осмотр комнаты-сейфа.

Через два часа в кабинете Суреняна началось первое совещание по делу об ограблении банка. За длинным столом сидели друг против друга Самсон Асатрян и Вардан Хачатрян.

– Ну, что скажете, друзья? - спросил Суренян, обращаясь сразу к обоим.

– Их, думаю, сейчас в городе нет, - сказал Асатрян. - - Этот вопрос в данный момент не самый главный, - сказал Суренян. - Пусть Вардан скажет, что сейчас важнее всего.

– Важнее всего - почему Самсон тщательно проверял все двери коридора?

– Он определял, - сказал Суренян, - для чего преступнику нужно было открывать все двери подряд. Ведь тот заранее знал комнату, которая находится над деньгами.

– А я, - вставил Самсон, - сразу заметил, что вы Арташес Оганович, и эта каланча в очках, - он кивнул на Вардана, - обратили внимание, как я брал на заметку двери третьего этажа. Но зато и я обратил внимание, как вы, но не каланча в очках, рассматривали через открытое окно крышу соседнего дома.

– Не только крышу, - сказал Хачатрян, - Арташес Оганович рассматривал и двор тоже.

– Ну хорошо. Хватит подкалывать друг друга. Лучше скажите, почему я смотрел на двор?

– Я думаю, - сказал Хачатрян, - мой друг, который так много времени уделяет моей персоне, сразу подумал о том, что Арташес Оганович подумал о том, что…

– Слишком много думающих, - перебил Суренян. - Пока я вижу, лучше всех думал грабитель.

– Почему вы упорно говорите грабитель, а не грабители? Не во множественном числе?

– Потому что в банк вряд ли могли пробраться двое.

– Непонятно, - пришел на помощь другу Вардан.

– А я-то думал, что вы уже обо всем догадались. Кстати, так и не договорили. Так почему я смотрел вниз через окно?

– Думали о том, как пробрался вор в банк. А он, возможно, перелез через крышу, - сказал Вардан.

– Правильно. Значит, сейчас вы оба поедете к жилому дому, что у банка. Заберете с собой начальника жэка, подниметесь на чердак, осмотрите, опишете. Там, думаю, найдете много интересного. А потом под ответственность начальника жэка опечатаете люк, через который пробираются на чердак. Ну а я смотрел вниз, чтобы определить, что стало бы с грабителем, если бы он упал.

– Разбился бы насмерть.

– Правильно. Это был прямо-таки гимнаст, акробат, если не сказать - альпинист.

Как, по-вашему, мог бы и второй, если бы таковой имелся, так же ловко перейти с крыши в окно?

– Почему нет? Если один смог, почему не смог бы другой?

– Вот и попробуйте сегодня сами. Оба, Я разрешаю. Поднимитесь сегодня же на крышу, подойдите к краю, примерьтесь и постарайтесь прыгнуть в окно, которое находится на полметра ниже… Кстати, не вздумайте и w самом деле прыгать.

Просто посмотрите к убедитесь. Больше ничего. Убедитесь в том, что это мог сделать не просто человек смелый, но и очень тренированный. Человек-кошка. Ну а много ли бывает в воровской компании своих «суперменов»? Как правило, один.

– Но ведь этот самый человек-кошка должен был знать, что где лежит, - сказал Самсон. - Значит, кто-то навел его.

– Возможно. Вот к главному на сегодня мы и подошли. Взять список всех без исключения сотрудников банка. Сделать выписки из личного дела каждого. Словом, чтобы на всех была краткая характеристика, только написанная не администрацией, а вами лично. Не делать исключения ни для кого, в том числе и для администрации.

Работать тонко. Наводчик, если таковой есть, конечно, один. А подозревать придется практически всех. Даже управляющего, даже начальника охраны.

– Начальнику охраны скоро сто лет, - сказал Вардан.

– И уже работает там не меньше ста, - добавил Самсон.

– Вот и хорошо, что вы все понимаете. Значит, надо быть очень осторожным. У нас, между прочим, нет такой статьи, которая запрещала бы привлекать к ответственности столетних. А начальник должен предстать перед судом уже за то, что, когда затеяли ремонт, не подумал об усилении охраны. Это же надо - открытые окна. Ни рам, ни решеток. Да там не то что через крышу, можно было со двора метнуть веревку с каким-нибудь крюком и, зацепившись за подоконник, подняться по стене. Я для примера говорю, так сказать, в порядке бреда. Но ведь действительно можно было что-то такое придумать.

– Вот и придумали, - сказал Самсон.

– И вам придется думать да придумывать. Я очень жду результатов вашего похода на чердак. Ну а все остальное надо уже делать, как положено всей нашей службе.

Подключить придется многих. Оперативная группа - примерно человек двадцать, если не больше. Постепенно будут вовлечены другие службы. А теперь идите. Я останусь один. Думать, извините, буду. Чего и вам советую. Учтите, поменьше, так сказать, классической криминалистики. Я хочу сказать, чтобы вы не очень надеялись на технические и прочие лабораторные результаты. Побольше думать, я бы сказал, думать по-человечески, ставя себя на место преступников.

– Преступников?

– Да, преступников. Залез, может, один. Но действовала, конечно, группа. Мало того, уверен: главным действующим лицом является не тот, кто полез в банк. Вы обратили внимание на валяющийся в груде бетонных обломков детский зонтик?

Придумано гениально, но не тем, кто применил зонтик на практике.

– Почему? - удивился Самсон, глядя при этом на Вардана, а не на своего начальника, по-видимому, догадываясь, что право ответить на вопрос тот все равно переадресует другу.

– Очень просто, - начал торопливо Хачатрян. - Значит, так: зонтик нужен для того, чтобы камни не падали с грохотом на пол. Согласен - гениально, потому что - просто. Но почему не мог додуматься до этой мысли тот, кто применил открытие?

Скорее всего, у него… Ну, как вам сказать, у него…

– У него усы, - сострил Самсон, зная, что замечания не получит.

– Ничего подобного, - ничуть не смутившись, продолжил Вардан, - хотя, вполне возможно, у него есть усы. Кстати, могли бы поспорить на этот счет. Так вот, он не смог бы додуматься, Арташес Оганович, потому что у него…

– Усы…

– Нет. У него другой склад ума. Вот что у него.

– Ничего себе! - растягивая слова, произнес Самсон, - Теория буржуазных юристов.

Ты бы еще сказал, что сын вора всегда будет вором. Это же надо - другой склад, другой амбар, другое овощехранилище…

– Тут, Самсон, ты, по-моему, проиграл.

– Насчет усов?

– Насчет усов это вы потом побьетесь об заклад. А вот что «склад ума» другой - это верно. Чья-то очень опытная рука… Именно поэтому придется поднять все подобные дела, раскрытые и особенно нераскрытые. Помните, несколько лет назад пытались ограбить ювелирную фабрику? Поднимите и это дело. Чтоб завтра все было у меня на столе!

– Завтра? - одновременно и с явным удивлением выпалили оба.

– Завтра! Я же сказал, что будут подключены еще люди. Список готовит мой заместитель Шаген Айказян. Вы для меня сейчас самые главные действующие лица. В оперативном отношении все остальные подчиняются вам. Завтра… И удивляться не надо. Время не ждет.

– Последнее, Арташес Оганович, - сказал Вардан, - как по-вашему, где сейчас находятся преступники?

– Вам нужен точный адрес?

– Нет, можно и в общих чертах. Ну, скажем, успели ли они выехать?

– Нет, конечно. Они же думающие люди. Зачем сразу же в бега? Опасно и хлопотно, особенно вначале. Надо припрятать деньги, осмотреться, прислушаться. Что же касается более конкретной географии, то мы ее обмозгуем, когда узнаем, какие купюры и вообще сколько денег взято. Да идите же, наконец. Марш на чердак! И потом сразу сюда…

Николай лежал поверх одеяла. Он хорошо знал: состояние, которое испытывал он рано утром, когда с Феликсом считали деньги, называется эйфорией. Всего два неполных курса филологического факультета университета, но прочитано так много, что хватило бы на все пять лет учебы. Читал все, что попадалось под руку. Больше нравились книги о психологии, о физиологии. И не мог держать в руках учебники по университетской программе. Знал, доучиться до конца не сможет, рано или поздно бросит учебу. Мечтал перевестись на какой-нибудь другой факультет, где найдется хотя бы один любимый предмет. Но мечту так и не осуществил.

Бросив учебу, Николай начал читать еще больше. И уже не все подряд, что попадало под руку. В основном книги, в которых рассказывалось о характере, о воле, о духе человека, психических состояниях, которые он испытывает в той или иной ситуации.

Так что он хорошо знал термин «эйфория». Знал также, что после возбуждения, как после бурной пьянки, наступает упадок, заторможенное состояние, когда на тебя давит неимоверная тяжесть, одолевает безразличие ко всему. Даже к миллиону пятистам двадцати пяти тысячам рублей.

«Хотя нет, - подумал Николай, - трех тысяч уже нет. Отныне деньги будут только таять. Фраернулись мы с Индейцем Джо. И меньше всего виноват он. Это я ему говорил: бери купюры покрупнее. Но ничего не сказал, чтобы новехоньких не брал.

А тут из полутора миллионов - только сто тысяч уже ходивших. Ну, ладно - особых проблем не будет с новыми двадцатипятирублевками. Не станут же власти из-за такой мелочи всю страну проверять?.. Посложнее с четвертью миллиона в пятидесятирублевках. Вряд ли у честного человека больше чем два раза в году в кармане оказывается пятидесятирублевая бумажка. С зарплатой редко выдают такие деньги Но черт с ними, с пятидесятирублевками, как-нибудь можно было бы жить и дышать, но сторублевые! Миллион сто тысяч!.. Убить его мало. Гад! Боюсь, я теперь всю жизнь буду презирать моего верного Индейца Джо. Жадность фраера сгубила. Я должен был об этом подумать. Теперь попробуй покажи хоть в захудалом буфете или в московском ресторане сторублевую купюру с проклятой серией, которую не забыть мне никогда. Серия АИ. По всей стране пошли уже шифрограммы, чтобы быть настороже с этой серией. Представляю, сколько человек погорит… Невинный джентльмен вытащит из бумажника бумагу, на которой красивыми буквами написано:

«Государственный казначейский билет - 100 рублей», вытащит, и тут его - цап за руку. Иди объясняйся, что ты не верблюд. Одна лишь бумажка. А тут десять тысяч бумажек. Это значит - надо рисковать десять тысяч раз. Можно проскочить один раз, сто раз, тысячу раз, наконец. Но десять тысяч раз… Можно пока жить на полмиллиона. И жить припеваючи. Но я не смогу чувствовать себя нормальным человеком. Зуд меня замучает. С ума сойду, пока не освобожусь от груза. Я не могу быть рабом собственных денег, чтобы, как лисица, облизываться на виноград.

Не успокоюсь, пока все до последнего рубля не будет служить мне. Жадность фраера сгубила - это не про меня. Недоработанность - это еще не жадность. Феликса надо убить… И все же молодец Индеец Джо, Он моя рука, моя нога, мои мышцы. Я люблю его…»

Прокурор Арташес Суренян сидел за столом в своем кабинете и что-то чертил на большом листе. Обводя очередную линию, он заглядывал в блокнот и делал записи.

Время от времени нажимал на клавишу селектора. «Черти, - бурчал про себя, - куда запропастились? Наверное, нашли что-то интересное на этом чердаке. Убей меня бог - но все началось с чердака…» …Оба следователя возникли в дверях одновременно. Видя, что хозяин кабинета смотрит на них поверх очков, они остановились.

– Вы приказали входить без доклада, - сказал, краснея, Самсон.

Суренян снял очки, выпрямился в кресле и громко сказал:

– Проходите. Я тут начертил угол жилого дома и банка. Размеры дали мне архитекторы. Подойдите поближе.

Следователи быстро обошли стол и через плечо Суреняна стали рассматривать чертеж.

– Слишком близко к углу нарисовано окно, - сказал Самсон.

– И размеры не те, - добавил Вардан, наклонившись над самым столом, - причем два размера неверны…

– Какие два?

– И расстояние от края окна до угла, и высота между крышей и подоконником.

– А откуда вы знаете?

– Измеряли, - сказал Самсон, - я придерживал за ремень Каланчу, а он мерил.

– Что нашли на чердаке?

– Ничего там нет. Чердак как чердак. Валяются какие-то пустые ящики…

– Так не годится. Читайте вслух записи.

– Значит, так, - начал Вардан, - четыре пустых ящика из-под помидоров или винограда, детские санки, сломанная детская коляска…

– Хватит. Не бросилось ли вам в глаза что-то необычное?

– Вроде ничего такого. Были там пустые бутылки. Так ведь они нынче всюду есть…

– Ну хорошо. Будем считать, что чердак нам ничего не дал. Хотя можно считать и по-другому: он дал многое только потому, что ничего не дал. А теперь моя очередь докладывать. Мне сообщили о количестве похищенных денег…

– Миллион пятьсот двадцать пять тысяч, - сказал Самсон.

– А откуда вы знаете?

– Весь банк знает.

– Значит, и весь город!

– А я предупреждал. Ну что ж, поехали дальше. Тут мы ничего не сможем сделать. А в каких купюрах? Тоже вам известно?

– Да, к сожалению, - сказал Вардан.

– Собственно, ничего удивительного, - словно оправдываясь за кого-то, сказал Суренян, - деньги считали банковские ревизоры. Правда, в присутствии наших людей, но все же работу вели не наши специалисты. Так что трудно упрекать их за болтливость. Значит, вам известно, сколько денег и какого достоинства. Тогда давайте думать. И думать за грабителей тоже.

– А что думать, Арташес Оганович, - сказал Самсон, - они могут без боязни истратить по крайней мере около четверти миллиона…

– Верно. Ну а дальше?

– А дальше, - сказал Вардан, - дальше они должны разменивать крупные купюры на мелкие.

– Верно, но не совсем. Будете ли вы менять сторублевые купюры на более мелкие, если вам известно, что номера записаны и разосланы повсюду? Думаю, не будете. А что же тогда?

– Все-таки пытаться менять.

– Опять верно. Но как? Что надо сделать, чтобы разменять одну бумажку? Две практически невозможно предъявить ни в каком магазине. Разве не так?

– Так, - сказал Самсон.

– Так, - повторил Вардан и добавил: - Не всякую кассиршу упросишь разменять сто рублей. В сберкассе вряд ли разменяют - там не до этого. В банке опасно…

– Вот и нашли ответ, - довольный своими помощниками, сказал Суренян.

– Как нашли? - удивился Самсон.

– Очень просто - сберкасса. Преступники будут менять в ней сторублевые бумажки на облигации трехпроцентного займа. Точнее, будут покупать их. Тут двойная выгода. С одной стороны, трехпроцентные облигации - те же живые деньги, с другой - можно припеваючи жить на одних только выигрышах.

– Мне думается, - сказал Вардан, - они надолго уйдут в подполье. Подождут год-два, а то и больше, и вылезут на поверхность.

– Логично, - сказал Суренян, - только мне кажется, так преступники не поступят, потому что слишком молоды. Ни опыта, ни мудрости - одна лишь энергия. Уверен, они уже начали тратить деньги, бывшие в употреблении.

– Может, вы, Арташес Оганович, и возраст преступников укажете? - спросил Самсон.

– А цвет волос не хочешь? - ответил вместо начальника Вардан.

– А что? Цвет волос не скажу, хотя идеальные криминалисты давно бы уже нашли па месте преступления парочку-другую волосинок. Как-никак преступник трудился несколько часов, потел, вытирал лицо, чесал голову. Но идеальных криминалистов не бывает. А вот возраст скажу: между двадцатью пятью и тридцатью. Среднее составляет где-то около двадцати семи - двадцати восьми.

– Если так и окажется, Арташес Оганович, - сказал Вардан, - я про вас песню сложу. В школе стихи писал.

– Ты сначала найди их, поэт!

– Найдем, - уверенно сказал Суренян.

– И все-таки как вы определили возраст?

– Человек, которому больше тридцати, вряд ли сумел, даже вряд ли бы осмелился совершить такой опасный переход над пропастью. Этого не сделал бы, кстати, и слишком опытный человек. Опыт обычно отрезвляет человека. Так что это молодые люди - во-первых. Не имеющие большого жизненного и профессионального опыта - во-вторых.

– В каком смысле профессионального? - спросил Самсон.

– Ну, воровать они, конечно, воровали не раз. Но вот, судя по всему, не попадались. Словом, они, как мне кажется, не судились. Но не будем торопить время, скоро получим данные об отпечатках пальцев, о самом почерке ограбления и все прочее. И тогда кое-что прояснится…

– Ничего не прояснится, Арташес Оганович! - вставил Самсон. - Отпечатков пальцев не будет, волос тем более, да и почерк… Какой уж там почерк - перелететь с крыши на крышу…

– Учитесь, товарищ Хачатрян, у своего коллеги. Смотрите, как он логично излагает свою мысль и, главное, какой милый, рождественский пессимизм. Однако шутки в сторону. В целом я согласен с мнением следователя Асатряна. Особой информации для размышления мы не получим. Но мы должны делать свое дело. Преступников должны найти мы. Обезвредить, вернуть деньги государству, наказать виновных. Что же касается почерка, то я не совсем согласен с товарищем Асатряном, - Суренян посмотрел на часы и продолжил мысль: - Преступники вряд ли с самого начала решили использовать переход с крыши на подоконник.

– Но ведь они именно так и сделали.

– Как по-вашему, сколько бы времени потребовалось, чтобы с такой, я бы сказал, грамотностью подготовиться к операции,чтобы ее разработать?

– Месяца два, - сказал Асатрян.

– Если не больше, - добавил Хачатрян, поправляя очки.

– А когда сняли решетки с окон?

– Три дня назад, - ответил Вардан, - то есть три дня, если считать с пятницы…

С пятого августа… Если вычесть два выходных дня.

– А когда было совершено преступление? - спросил Суренян.

– Пятого, - ответил Самсон, - или, вернее, с пятого на шестое.

– Ну а почему, кстати, не с шестого на седьмое, то есть не с субботы на воскресенье?.. Ладно, это другой вопрос. Нас сейчас интересуют решетки. Выходит, их сняли чуть ли не накануне преступления. А как же с мнением, что они должны были готовиться месяцами? Чердак у меня не случайно не выходит из головы. Если они думали действовать через чердак, то похожий почерк можно подобрать. Надеюсь, вы подняли дело о попытке ограбления ювелирной фабрики?

– Да, конечно. Завтра оно будет у вас на столе.

В середине сентября к Николаю из Москвы приехала Люба Кузнецова. Он ей не звонил, не давал телеграммы, а отправил в столицу Индейца Джо, который и передал Любе просьбу отправиться за Николаем и привезти его, больного, в Москву.

Самолетом, мол, врачи запретили, нужно поездом. «В знак любви, - сказал ей Феликс, - он просил передать золотой браслет». Еще он сказал, что Николай выиграл огромную сумму в карты.

И вот теперь Люба с Николаем готовились к поездке. Он щедро оплачивал все ее покупки, устроил в гостинице. Зачем вызывать недовольство у квартиросъемщицы, вечно ворчащей старухи? Сколько бы ей ни платили - не дождешься улыбки на лице, все чем-то недовольна. В последнюю ночь Николай ночевал дома. Он положил чемодан под кровать и лег спать сразу после программы «Время». Любе наказал, чтобы не выходила из гостиничного номера. Мало ли что может случиться: пристанет кто - хлопот не оберешься. Друзей еще два дня назад предупредил: уезжает в Москву.

На следующий день Люба Кузнецова, заказав в гостинице такси, приехала к Николаю за час до отправления поезда. Николай с чемоданом уже стоял на улице. Не без труда он поднял его и сам же пристроил в багажнике. Ехали молча. Николай думал о новеньком чемодане, который жалко было класть в грязный багажник, я с брезгливостью смотрел в затылок водителю. Вспомнил он, как заказывал железный ящик, как ровно через неделю саритахский железных дел мастер отдал ему симпатичный ящичек со специальным замком. Вспомнил еще, как долго искал в магазинах чемодан соответствующего размера, куда можно было бы вложить железный ящик. И чтобы чемодан был с молнией. «Так надо, - говорил он сам себе. - Я отказался от самолета - мало ли что! Но и поезд - не собственная крепость. Да и проверять могут нынче всех подозрительных. Правда, Люба своей внешностью отводит все подозрения. Она, бедняжка, даже не знает, что прикрывает меня. Я умею за все платить. Я отплачу…» Николай обнял Любу, и она прижалась к нему.

– Люба, пусть носильщик отнесет чемодан и твою сумку до вагона, а я поищу жратвы на дорогу, - предложил он, подзывая носильщика.

Люба молча согласилась и медленно зашагала за тележкой. Николай не пошел за «жратвой». Отошел в сторону и наблюдал - не будет ли хвоста. А когда и впрямь за носильщиком пошел сначала сержант, а через десяток шагов - капитан милиции, у него потемнело в глазах.

Николай предусмотрел и такой вариант: на всякий случай накануне купил два авиабилета. Один на Новосибирск, другой - в Ташкент. Города он не выбирал, просто встал за билетами в кассу, где меньше людей. Билеты намеревался порвать тотчас же, как только поезд тронется… Николай пробрался в вагон через противоположный тамбур. Осторожно протискивался по коридору, стараясь не вызывать подозрения у проводницы и не попасться Любе на глаза. Удрать всегда можно успеть. Главное, чтобы его не увидела Люба.

Как только носильщик, пыхтя, втащил чемодан в тамбур, капитан милиции подошел к Любе, отдал честь и попросил показать документы. Люба достала паспорт.

– Первый раз вижу, чтобы на железной дороге проверяли документы.

– Всякое бывает, девушка, - сказал капитан, - что у вас в чемодане, уж больно тяжелый?

– Это не мой чемодан.

– Так чей же чемодан, если не ваш?

– Моего друга.

– Ах, друга!

– Вы почему говорите с издевкой? Да, друга. Он пошел купить еды на дорогу.

– Ну конечно, еды. А в чемодане небось, соль везете.

– Почему соль?

– Соль очень тяжелая.

– Не только соль тяжелая, - парировала Люба, - тяжелым бывает и свинец…

– И золото.

– И золото тоже.

Весь этот странный диалог Николай слушал, стоя в двух шагах, у окна в узком коридоре спального вагона. Люди проходили с вещами и чуть ли не каждый делал ему замечание: встал, мол, на самой дороге. А Николай слышал только голоса капитана и Любы. Когда заговорили про соль и свинец, он понял, что милиция о банковских деньгах и не подозревает. Он сделал два резких шага, притворяясь запыхавшимся, и выпалил:

– Что случилось? Это мой чемодан.

– А, вот и хозяин объявился! - сказал капитан, - Ну, что купили на завтрак?

– Купишь здесь у вас!

– У кого это «у вас»?

– У вас, у кого же. Вы, транспортная милиция, тоже в ответе за все, что происходит на дороге.

– Однако субчик! Ты лучше скажи, что в чемодане?

– А у меня, собственно, и нет чемодана, - сказал уверенно Николай. - Это не чемодан, а чехол магнитофона.

– Сержант, проверь, что говорит этот субчик, - приказал капитан.

Пока сержант проверял, Николай, не выдавая волнения, подошел к капитану и сказал ему шепотом:

– Не надо меня оскорблять при даме. Если нужно, возьмите чемодан, разбейте маг об асфальт перрона, но не оскорбляйте. Невеста как-никак.

– Кажется, он прав, товарищ капитан, - сказал сержант, - действительно - магнитофон. В железном ящике, как обычно сейчас бывает.

– Проверить надо. Мы как раз получили данные, что украли магнитофон. Так что давайте в отделение, там разберемся.

– Товарищ капитан, - Николай взял его под руку и повел к углу тамбура, - магнитофон отцовский. Грех на душу берете. Позорите меня при невесте. Возьмите вот пять рублей, и дело с концом.

Капитан подозвал сержанта и так же тихо, как Николай, сказал тому:

– Нет, ты посмотри на этого субъекта. Он издевается. Хочет отделаться пятью рублями.

Николай с отчаянной наглостью достал из кармана сторублевую купюру с серией АИ и сказал:

– Вот все мое богатство. Разменяйте, возьмите себе, сколько полагается, но оставьте мне столько, чтобы хватило не подохнуть с голоду до Москвы.

Капитан приказал сержанту проводить пассажира до ближайшего киоска или ларька и разменять деньги.

Николай передал киоскерше «Союзпечати» купюру с серией АИ, получив взамен десять десяток. На обратном пути он всунул в карман сержанта три червонца, а через минуту помахал им обоим из открытого окна вагона. Состав медленно плыл по перрону, набирая с каждой секундой скорость. «Итак, первая купюра наверняка останется незамеченной. А если и обнаружат - это только поможет мне. Нас будут искать в городе. Практически невозможно будет добраться до капитана и сержанта.

А доберутся - те не дураки, промолчат. И еще: Индеец Джо сказал, что стенка пачек со сторублевками была неровной. Значит, накануне такая же серия пошла в дело, в люди вышла…»

– О чем ты задумался, Коля? - спросила Люба, устраиваясь у окна.

– Я выиграл крупную сумму и попал в беду.

– Как это?

– Все они одной масти.

– Кто?

– Деньги. Сторублевые купюры и все новехонькие, одной серии. Я боюсь, краденые.

Так что придется покупать на них облигации.

– Ну и купишь. Подумаешь, делов-то…

– Не так-то будет все просто. Что я тебе скажу: в сберкассах будут смотреть не столько на серии купюр, сколько на рожи тех, кто будет приносить деньги. Если у владельца денег кавказские черты - подозрение. А нет, значит, никому и в голову не придет посмотреть на серию.

– И что ты предлагаешь?

– Ничего я не предлагаю. Надо в Москве найти парня с истинно русской физиономией и дать ему подзаработать.

– А чего тебе далеко ходить? Брат мой, да ты его знаешь, таксистом работает - с него можно портреты славянских героев писать.

– Ну ладно, доберемся - посмотрим. А пока надо сварганить чего-нибудь пожевать.

Я же не смог на вокзале ничего достать.

Две недели Суренян ждал своих помощников, отправившихся в различные города страны. И вот наконец оба у него в кабинете, докладывали о командировке. Суренян обратил внимание, что друзья стали какими-то уж больно серьезными.

– Не поссорились ли из-за чего-либо? Или кого-либо? - спросил он, стараясь придать начавшейся беседе привычный тон.

– Мы вчера весь вечер делились впечатлениями. В милиции давно уже забыли об ограблении банка, в сберкассах и слыхом не слыхали. Мы отдавали в окошко наши сторублевые купюры с серией АИ, и хоть бы что. Даже голову не поднимет деваха, - Самсон махнул рукой.

– Мы так их никогда не найдем, - сказал Вардан.

– Не понимаю. Может, вы самоустраняетесь от работы? Если так, милости просим. А настроением своим не давите на меня… Вы уверены, что нигде никакой проверки не ведется? Тогда не будем попусту надеяться на них. Мы сами должны организовать проверку.

– По всем сберкассам страны?

– Зачем по всем? Преступники уже наверняка в Москве. И давно.

– Откуда вы знаете? - спросил Вардан.

– Ничего я не знаю. Я предполагаю. Они сначала поехали куда-то на периферию, поменяли деньги, убедились, что ничего опасного нет. Приехали в Москву и обосновались там. Могу вас заверить: где-то на Камчатке они бы давно погорели. А московские службы уверены, что преступники не осмелятся обосноваться в столице.

Об этом знают и грабители. Да и школьники теперь знают, что оружие или типографию надежнее всего прятать в доме жандарма… Меньше подозрения. Вот по этому принципу, будем надеяться, они и действуют. У нас нет другого выхода. Мы не продвинулись ни на шаг, но в то же время немало сделано. Преступники, когда шли на дело, перешли психологический барьер. Им это удалось, А что в таких случаях приходит к человеку?

– Уверенность, - ответил Вардан.

– Верно. Их теперь не покидает уверенность. А это, если хотите, опасно. Такое состояние притупляет внимание. Десять месяцев молодые парни кутят…

– Кутят?

– Непременно кутят. Они теперь уже не одни. Вряд ли они осмелятся со своими кавказскими физиономиями рыскать по сберкассам. Значит, привлекли для своего предприятия блондинов и блондинок.

Ну а почему все-таки Москва? - спросил Вардан.

– Пусть на этот вопрос ответит товарищ Асатрян.

– Потому, - с ходу начал Самсон, - потому…

– Вот именно «потому», - перебил его Вардан, - хоть бы малость подумал для приличия, а уж потом говорил…

– Потому, - не обращая внимания на реплику друга, продолжил Самсон, - что «подозрений меньше»…

– Об этом уже говорил Арташес Оганович…

– А я хочу добавить. Раз не проверяют серии денег, то удобнее всего сбыть сторублевки в восьмимиллионном городе. Там и суеты больше, и гостей, и, конечно, сберкасс больше. Не пойдешь же каждый раз в одну и ту же сберкассу.

– Учитесь, товарищ Хачатрян, - сказал Суренян.

– Это потому, что у него друг талантливый.

– Итак, я вас командирую в Москву. С пустыми руками не возвращаться. Все хвастаетесь. Вот и возьмите с собой ваши таланты, думаю, груз будет не ахти какой. И выпишите в банке столько сторублевых купюр с серией АИ, сколько в Москве и в Московской области сберегательных касс.

– Вот это командировка! - сказал Вардан.

– Во кутнем! - вставил Самсон.

– Кутнете. Непременно кутнете на два рубля шестьдесят копеек в день. Деньги каждый раз будете давать в сберкассу на обмен и каждый раз, если вас, конечно, не изобличат, вести с работниками…

– С работницами…

– Ладно, с работницами, - согласился Суренян, - разъяснительную работу. Они должны уяснить самое главное - со сторублевками подозревать всех, так сказать, в буквальном смысле слова, невзирая на лица.

Николай не мог остановиться у Любы. Невозможно чуть ли не каждый день при ней и при ее брате Вадиме Кузнецове открывать железный ящик и подвергать их соблазну.

В другом районе столицы, на Краснопресненской улице, с помощью Вадима снял комнату у одинокой старой женщины. Так было удобнее и надежнее. Феликс ночевал у Вадима, который жил с сестрой в двухкомнатной квартире на Филевской. И такая арифметика общежития была выгодна Николаю. Он всех легко мог собрать вместе.

На второй день после прибытия в Москву Николай спросил у изрядно подвыпившего Кузнецова:

– Где ты работаешь?

– Я тебе сто раз говорила, что он таксист, - ответила за брата Люба.

– Я понимаю. Я хочу знать, сколько ты, Вадим, зарабатываешь в день чаевых?

– Ну, где-то рубликов шесть в среднем. Бывает больше, бывает меньше.

– Я тебе буду платить вдвое больше. И тоже в среднем. Когда больше, когда меньше.

– Не понимаю, - сказал Кузнецов, поглаживая пшеничные усы.

– И я не понимаю, - вновь влезла в разговор мужчин Люба.

– А тут понимать нечего. Чего парню ишачить с утра до вечера, возить грубых раздраженных гостей столицы, пьяных пассажиров, гулявших до полуночи любовников и любовниц? Если уж мы решили заняться делом, то нужна своя машина, свой шофер.

– А где взять машину? - спросила Люба.

– На базаре.

– Как на базаре?

– Очень просто. На базаре продают не только сушеные грибы, семечки да квашеную капусту. Есть базар, где торгуют автомашинами. Завтра же купим. Лучше всего, легче всего и удобнее всего - «Жигули».

На следующий день Николай и Вадим с утра отправились за первой своей крупной покупкой. Оформили за семь тысяч, а заплатили тринадцать новыми двадцатипятирублевыми купюрами и старыми десятками. Оформили все как положено - комар носа не подточит.

Николай не рисковал начинать обмен денег на трехпроцентный заем. По его просьбе Люба нашла двух подруг - чтобы никто из парней не остался в одиночестве. И вшестером вылетели в Ташкент. В центральной гостинице взяли два трехместных номера. Два дня пьянствовали, на третий Вадим с утра отправился в сберкассу с конвертом, в котором было всего десять сотенок. Деньги предварительно измяли.

Придали им вид бывших в употреблении. Николай и Феликс ждали у входа в сберкассу.

– Если проскочит, - сказал Николай, - значит, мы напрасно боялись.

– Проскочит, - улыбаясь, сказал Феликс, - делать, что ли, нечего людям - проверять какую-то несчастную серию.

Завидя Вадима, беспечно выходящего из дверей, Николай пошел ему навстречу.

– Порядок, - тихо сказал Кузнецов.

Еще много раз Вадим Кузнецов произносил слово «порядок», выходя из помещения очередной сберкассы Ташкента, где они поменяли в общей сложности двадцать тысяч рублей.

– Едем в Москву! - скомандовал Николай. - Там и климат лучше, и тюбетеек меньше, и время московское. …И в городе, где местное время - только московское, преступники безнаказанно поменяли еще сто тысяч рублей. Убедившись, что нигде не обращают внимания на серию АИ, Николай, чтобы вовсе снять подозрение, иногда давал Кузнецову вместе с сотенными пятидесятирублевые и двадцатипятирублевые бумажки. Подобное сочетание действительно начисто исключало всяческие подозрения.

С тысячи рублей перешли на две тысячи. Обошлось. Решили обменять три тысячи - иначе конца не видно. А Николай торопился. Голова шла кругом, иногда трещала от раздумий. Тысяча проблем. Еще месяц-другой, и «неудобные» деньги станут безопасными. А ведь надо решать еще проблему Любы и Вадима. С ними, правда, такой уж особой проблемы нет. «Они ни на минуту не сомневаются, что я выиграл в карты, - рассуждал Николай, - у них у самих рыльце в пушку. Не выдадут.

Шантажировать не дам - опережу их, сам время от времени буду шантажировать. Да и понадобятся они мне еще. Другое дело с Феликсом. Мой бедный Индеец Джо… Совсем скис, хандрит. Не захочет - все равно невольно выдаст, проболтается, раскроется, потратит деньги безмозглым образом. Погорит не сейчас, так потом. А я должен думать и о том, что будет потом. Нужно купить диплом юриста. Может, за пять тысяч трудно достать такой Диплом, за десять - нелегко, но за сто тысяч можно купить и красный диплом. Не пожалею денег и на продвижение по служебной лестнице. Никто не уличит в отсутствии специальных знаний. Я прочитал много книжек и прочитаю еще больше. И буду в органах. Накрою парочку «малин», и меня заметят. А там откроется дорога в группу, которая работает над раскрытием преступления, имя которому - ограбление банка. Поиздеваюсь над этой группой, буду сам себя искать. Я приближу моих «коллег» к моменту, когда все уже будет раскрыто, потом они запутаются, как путается размотанный клубок ниток Я буду стоять перед зеркалом и сам с собой разговаривать, допрашивать себя самого. И Феликса… Феликс! Беда с тобой. Что-то надо придумать. Ты прости меня. но другого выхода нет. Ты уже сейчас хандришь. Так что мне ничего другого не остается, как убрать тебя, Индеец Джо. Я не столкну тебя с поезда - ты все равно сделаешь сальто и встанешь на ноги, как кошка. Из пистолета - шуму много. Ножом - непременно выживешь. Только - отравление. Ходят тут бродят какие-то мужики из санэпидстанции. Предлагают услуги - выводить мышей да тараканов. А чем человек не мышь, не таракан? Существа живые: и люди, и мыши с тараканами. И яд для них один, общий. Видит бог, я этого не хочу. И, видит бог, иначе я не могу. И времени уже нет. Колесо фортуны вертится. Покупают золотой заем уже на три тысячи. Надо попробовать дать и больше. Необходимо торопить время. Мое время…» …В тот день Вадим Кузнецов повез с собой шесть тысяч рублей. Он привычно вошел в сберкассу, бросил с ходу какую-то байку о северных льготах и попросил продать облигации трехпроцентного займа. На шесть тысяч.

Кассирша молча взяла деньги. Так же молча стала считать двадцатирублевые облигации. Насчитала на три тысячи и, переводя взгляд на посетителя, спокойно сказала:

– Давно такого богатого клиента не было. Аж кассу опустошил. Так что погоди, милок, принесу еще.

– А откуда принесете?

– Как откуда? Откуда надо! Из сейфа, конечно.

– Ну давай, а то меня такси ждет.

– При таких деньгах думать о такси… Я мигом… Кузнецов ждал, облокотившись о деревянную стойку, то и дело влезая по пояс в окно кассы. От прежнего нагловатого спокойствия не осталось и следа. Никак не мог сладить с невесть откуда нахлынувшей дрожью, которая катилась по всему телу. Не отдавая себе отчета, он резко оттолкнулся от стойки и выскочил из сберкассы.

Известие об осечке Николай принял совершенно спокойно. Только приказал Любе съездить на такси к той самой сберкассе и определить обстановку. Он несколько раз произносил слово «осечка». «Не провал, - думал он - только осечка. Иначе Вадима схватили бы на месте. Нет, это не провал. Это - осечка. Парень сглупил, струсил. Должен был дождаться. Провала не должно быть. Я все учел…»

Николай не мог учесть лишь того, что накануне двое следователей объехали все сберкассы Москвы и Московской области. И каково было бы его удивление, если бы он узнал, что следователи приехали из города, где было совершено ограбление банка. Не мог он знать и того, что следователи ездили по сберкассам в сопровождении своих московских коллег, притворялись клиентами, которые покупали на сторублевые купюры облигации трехпроцентного займа. Приезжие следователи специально отрастили усы и бороды, чтоб, как говорил их шеф Суренян, на лбу было написано - «кавказец». Николай продолжал верить, что произошла ошибка. И тут вернулась Люба. Она с порога подмигнула Николаю и бросила ему любимое слово брата - «порядок». Это означало, что в сберкассе нет никакого шухера, то бишь - шума. И вообще ничего подозрительного она не видела. Мало того: зашла внутрь, прислушалась - ничего похожего. Рассказала и о том, что, когда выходила, встретила двух небритых бичей. Один коротышка, второй долговязый, в очках.

Запомнила их, потому что оба были мятые, словно с поезда. И еще потому, что говорили друг с другом по-армянски. «А некоторые слова, слава богу, я знаю, - завершила Люба, - наслышалась тут с вами».

– Они были только вдвоем? - спросил Николай.

– Кажется. А почему ты спрашиваешь?

– Ты мне толком не ответила на вопрос.

– Я думаю, вдвоем. Хотя за ними вплотную шел еще один. Но тот не был на них похож. Да и одет не как они.

– Мы завтра выезжаем, - сказал Николай.

– Как выезжаем? - удивилась Люба.

– Куда выезжаем? - добавил, не дождавшись ответа, Вадим.

– В Нинакан, - не чувствуя еще тревоги, ответил за Друга Феликс.

– Неужели вы не понимаете, что они приехали за Вадимом?

– Вот эти помятые бичи?

– Да.

– Или они дураки, или рассчитывали, что Вадим дурак - будет битый час ждать их там. Убей меня, но не похожи на милицию.

– Небритые, мятые - это все маскировка. Деньги бичи-шабашники отправляют по почте. Чаще всего - с Центрального телеграфа. Там и получают деньги. А что им делать в сберкассе?

– Что и все делают. Класть башли на книжку. Или забирать.

– Шабашники отправляют башли на аккредитив А брать - это смешно. Откуда у него в районе Чертанова книжка? А сзади их плелся местный «мусор». Коллега так сказать.

Они же по всей стране обычно сотрудничают. Работают сообща.

– Ну а для чего с таким опозданием заявляться в сберкассу?

– На деньги посмотреть, на те шесть тысяч, поговорить с кассиршей. По ее рассказу составить словесный портрет Вадима. Чего тут лясы точить? Человек, не моргнув глазом, оставил на память три тысячи рублей и смылся. Оставил не какие-нибудь башли, а именно те, которые ищут уже десять месяцев. Чего мы тут гадаем?

– Все ясно. Но ведь еще надо найти нас, - сказал Вадим.

– Тебя найдут в два счета. Твой портрет уже написан муровским художником. Для истории. Для Третьяковской галереи. Ну, вот что. Я поехал к себе, на Красную Пресню. Собирайтесь в дорогу. Люба остается, а остальные - на дно. Страна большая.

Поздно вечером зазвонил телефон в гостиничном номере. Трубку взял Самсон Асатрян. Он доложил обстановку прокурору Суреняну. Рассказал, как четко и грамотно московская милиция организовала розыск преступников. То и дело повторял: «Прямо позавидовать можно. Такая строгая дисциплина». Суренян сказал по телефону, что если сумеют перекрыть все вокзалы и аэропорты, если участковая служба сумеет провести опрос так же четко, как это делают в институте Геллапа, то к утру они будут задержаны. Хотя тут же опроверг своя оптимистический прогноз: перекрыть вокзалы и аэропорты практически невозможно. Что же касается участковой милиции, то она окажется беспомощной среди многоквартирных домов-исполинов. Другое дело - старые поленовские московские дворики. Там все на виду у всех. Уж если кто дважды прошел по двору из незнакомых - везде сущие старухи враз возьмут на заметку.

После разговора по телефону Самсон и Вардан, побритые, в выглаженных костюмах, поехали к своим московским коллегам уже официально участвовать в крупнейшей операции.

Всю ночь бодрствовала московская милиция. У каждого сотрудника, «прочесывающего» вокзалы и аэропорты, у всех участковых милиционеров в кармане лежал переснятый с цветного рисунка художника портрет молодого парня. Пышные светлые волосы, большие голубые глаза, пшеничные усы.

В десять часов утра следующего дня участковый милиционер Иван Матвеевич Трифонов вошел в старинный дворик на Краснопресненской улице недалеко от зоопарка. Он разговорился с женщиной, которая прогуливалась с крохотной девочкой. Справился у женщины, не видела ли в этих местах временных жильцов, например с Кавказа или Средней Азии. Женщина показала рукой на ветхий домик, едва заметный за двумя ветвистыми тополями.

Иван Трифонов подошел к домику, на который указала женщина с ребенком. «Таких домов, - подумал он, - теперь мало осталось в Москве. И в каждом из них, как правило, одинокая старуха. Дети оперились, выпорхнули, получив квартиры в новых домах. А вот старухи, редко старики - остались. Они держатся в таких домах до последнего. Уходят только тогда, когда во двор с ревом вламывается бульдозер».

Не успел участковый подойти вплотную к двери, как перед ним выросла хозяйка дома.

– Здравствуй, тетя Нюра! - приветливо сказал участковый.

– Здравствуйте, - тихо ответила она, - если опять уговаривать, то ничего не выйдет.

– О чем это вы, тетя Нюра?

– Все о том же. Не поеду я на край света. Я здесь родилась.

– Да я о другом. Я по поводу вашего квартиранта.

– Уже донесли? Никакой он не квартирант. Поживет несколько дней, и не видать неделю. Голоса его никто не слышал, а уже донесли. Да я и денег не брала с него.

Он всегда приносил продукты. А деньги старалась не брать.

– Где же он теперь?

– Аккурат давеча уехал.

– Когда это давеча, теть Нюр?

– Да с утра. Взял свои вещи и сказал, что уезжает.

– А куда?

– Домой, наверное, к себе. В Армению, кажись.

– А в Москве у него никого не было?

– Было, как не было! Он у них и пропадал. И девица там. Кажется, невеста ему. Я говорила, что жениться надо. А он - скоро, теть Нюр, скоро.

– Ну а телефончика у невесты нет?

– А почему вы все расспрашиваете? Натворил он что Николай-то? Да заходите в дом.

Чего стоим на пороге? Неровен час, соседи черт-те что подумают. С утра, мол спозаранку милиционер заявился.

– Никто ничего дурного не подумает. Я же ваш участковый. Мы проверяем квартирантов. Ничего, конечно, если кто погостит, а то ведь, случается, годами живут без прописки. - Участковый говорил, осматривая комнату. Старенький комод, тяжелый стол с гнутыми ножками, старый массивный телефон на приземистой тумбочке. Он подошел к телефону и вновь справился, нет ли номера у невесты квартиранта.

– Телефон есть. Он же не раз звонил. И ему звонили. И мне он звонил.

– Теть Нюр, наберите номер… Если вдруг он там, то скажите, что забыл здесь сверток. Если же спросит, что в свертке, ответите, что не можете без него открыть. Скажите, что на ощупь там какие-то твердые пачки.

– А зачем все это? Вы сначала объясните мне.

– Так надо, теть Нюр. Представитель власти не стал бы вас беспокоить, если в этом нет надобности. Да и много ли беспокойства: позвонить и сказать несколько слов?

– Так ведь не в беспокойстве дело. Люди мы, человеки. Старая я женщина, но имею свои принципы. И у меня были свои двадцатые годы, когда выше принципа ставились только принципы.

– Тем более, теть Нюр. Вот и давайте будем принципиальными. Нам что нужно?

Посмотреть на вашего квартиранта, поговорить. Ошибемся - скатертью дорожка. А вдруг это тот самый человек, который совершил тяжкое преступление? А жил он у вас. На что, кстати, не имел права. Тогда как?

– Ваша правда. Я позвоню. Только скажу: не может он, Николай, совершить тяжкого, как вы говорите, преступления, - сказала тетя Нюра и набрала номер телефона. …Трубку подняла женщина. Тетя Нюра по голосу узнала невесту своего квартиранта. Попросила передать трубку Николаю, так как тот оставил какой-то сверток…

Как только хозяйка ветхого дома закончила разговор и положила трубку, участковый позвонил в отделение. Он представился и сказал всего несколько слов, попросил выслать людей на Краснопресненскую. Попросил также, чтобы по телефонному номеру выяснили адрес «невесты» и послали туда людей. Если ошибка - извиниться, и дело с концом.

Оставив такси на улице, Николай побежал через арку и двор к дому, в котором квартировал несколько месяцев. Он открыл дверь, бросился на кухню, где у плиты возилась хозяйка дома. Спросил, запыхавшись:

– Где сверток, теть Нюр? Спешу на самолет. Не отрываясь от плиты, она показала рукой на занавеску, за которой находилась его кровать. Николай подозрительно взглянул на занавеску, перевел взгляд на согбенную старуху, склонившуюся над плитой, и боком подошел к распахнутому настежь окну. Неожиданно занавеска отдернулась и в тесной кухне во весь рост встала фигура участкового.

– Ваши документы? - спокойно спросил Трифонов. Николай резко опрокинул стол на участкового, с силой ударил по голове старуху и выпрыгнул в окно. Дважды перекувыркнувшись уже на земле, он вскочил и устремился к арке. Вслед за ним выпрыгнул из окна и побежал участковый. Под старинной аркой в нешироком проходе дорогу Николаю перекрыли три милиционера. Он остановился на мгновение, которого ему, казалось, было достаточно, чтобы принять решение. В прыжке ударил головой в лицо одного из них. Сделал обманное движение, будто хотел пробежать под стеной, но быстро изменил направление и проскочил под другой. Чувствуя, что на большой скорости не удержится на ногах, он вновь кувыркнулся. Но встать на ноги не успел. В прыжке его накрыл всем телом милиционер и ловко вывернул руки за спину…

– Когда приехали? - спросил Суренян, обращаясь одновременно к Самсону Асатряну и Вардану Хачатряну.

– Ночью, - ответил Самсон.

– Не драматизируй. Утром, - поправил друга Вардан.

– Значит, с корабля на бал, - сказал Суренян. - Ну что ж, докладывайте. О многом, конечно, я уже знаю. Детали! Прежде всего могу сказать вам: узнав в первый же день, что фамилия обоих Каланян, я вспомнил, что она мне знакома.

Оказывается, такую же фамилию я встречал в списках работников ювелирной фабрики.

Не частая, скажем прямо, фамилия. Вызываю я этого самого ювелирного работника и прямо в лоб, мол, смотри, парень, что получается: четыре года никто ничего не знал о том, кто пытался ограбить ювелирную фабрику. И может, еще сто лет никто не знал бы… Я его спрашиваю:

«Улавливаешь, на что я намекаю?» А он: «Нет». Но, вижу, волнуется. Чует, что-то произошло. Ну, я и говорю:

«Поймали мы твоих братьев-дружков, так что расскажи, - говорю, - честно, как все было - облегчишь свою участь. Нет - пеняй на себя». И парень выложил все, как было. Так что еще одним нераскрытым преступлением меньше.

– Наверное, теперь еще кое-что выяснится, - сказал Самсон. - Парни с размахом.

– Когда они будут здесь?

– Только вчера этапировали. Думаю, дней шесть, - сказал Вардан, - их же везут с комфортом, как вы и приказали, раздельно. Николай так и не знает, задержаны или нет его сообщники. А остальные вообще уверены, что шефа, как они его называют, мы еще не взяли.

– Это очень важно. На первых порах они дадут нам так много, что потом и делать будет нечего. Разве только заниматься следственным экспериментом. Ну а что они сказали о наводчике? Кстати, кто первый о нем заговорил?

– Николай, - ответил Вардан.

– А Феликс, собственно, никого и не выдавал. Он лишь во всех подробностях рассказывает, как действовал сам. Ни словом не обмолвился о своем шефе, пока мы сами ему об этом не напомнили, - сказал Самсон.

– Так он же не знает, что Николай задержан.

– Не знает. Но мы ему объявили, что нам все известно. А когда сказали, что его дружок в тот день находился в больнице, он от удивления сник. Зато Николай всех назвал, с самого начала. И валит в основном на работника банка Завена Багдасяна да на Феликса Каланяна, который и действовал якобы по схеме наводчика.

– А как он ведет себя?

– В первый день во время допроса в Москве все хорохорился, никак не мог прийти в себя. На второй - болтал без умолку, выдавал себя за жертву, за человека, которого околпачили, И опять болтал. На третий день, почувствовав, что дело намного серьезнее, чем ему кажется, смотрел на нас уже зверем. А с одним из московских следователей отказался говорить, потому что тот к нему обращался на «ты». На четвертый день начал торговаться. Готов был выложить все и даже, как сам выразился, «больше, чем надо», только при условии, при гарантии, что судить его будут не по одной статье с Феликсом, который является единственным грабителем банка.

– Жить хочется…

– Очень, видать, хочется, - сказал Самсон.

– Тут ведь не просто жить хочется, - сказал Суренян. - Тут расчет особый. Скажем так: ему ведь двадцать семь лет. Кстати, кто-то обещал написать песню, если я угадаю возраст воров, - Суренян не дал опомниться своим подчиненным и тотчас же продолжил: - Отсидит пятнадцать. Выйдет в сорок два года. Мужчина, как говорится, в соку. Только жить да жить, тем более если… Ну кто из вас догадается… Тем более если…

– Тем более если, - первым начал Вардан, - сообщника расстреляют и, соответственно, можно будет уже не бояться.

– Что-то тут есть, но не то. А что скажет товарищ Асатрян?

– Тем более если возраст позволит начать все сначала, даже создать семью. Хотя такой человек…

– Вот именно, такой человек… Тем более если где-то в надежном месте тебя ждут немалые средства на всю, так сказать, оставшуюся жизнь. Я тут подсчитал.

Государству мы вернули один миллион двести девяносто, короче - триста тысяч.

Пусть они потратили сто тысяч, пусть даже сто пятьдесят. Они сказали, что потратили, вы поверили на слово. Конечно, они не могут составить отчет по командировке и квитанции не могут представить бухгалтерии. Но есть же элементарный трезвый расчет. Что-то припрятано. Николай с самого начала был уверен, что напарнику будет вышка, а ему - сойдет. Николай был уверен и в том, что Феликс не проболтается. Ведь в таких случаях прячут на черный день. А кто из нас знает, когда именно наступит этот самый черный день? Все Думаем, как бы нам ни было тяжело, что он, этот самый день, - впереди. Так что до последнего Феликс может об этом и не сказать. Ну а Николай - тем более.

– А если они так до конца и не скажут? - спросил Вардан.

– Они и не обязаны. Это мы должны у них выудить. Например, Феликсу передать о признании Николая, который и рассказал о спрятанных на черный день деньгах И наоборот, Николаю сказать, что Феликс признался. Это ведь государственные деньги. Ни единой копейки, похищенной у государства, нельзя давать спокойно тратить похитителю.

– Я боюсь вновь прослыть неоригинальным, но не могу не сказать, что парень этот - голова, - проговорил Самсон.

– Бросьте, - махнул рукой Суренян, - я тоже поначалу так думал. То, что он вытворял до банка, у меня не вызывает интереса. Брал не так умом, как нахальством, которое у него росло от чувства безнаказанности. А банк… Как вам сказать? Такое стечение поистине счастливых обстоятельств… Чтобы деньги хранились на втором этаже, чтобы охрана пребывала в гипнозе от сознания, что у нас банки не грабят, чтоб, наконец, какие-то болваны оставили настежь открытыми окна здания… Я бы сказал, не так они выиграли, как мы все проиграли. А как вел себя этот самый голова? Как, по-вашему, что он должен был сделать, чтобы вконец запутать всех нас с этими самыми сторублевками?

– Подождать, - сказал Самсон.

– Самсон прав, - согласился Вардан.

– Он хорошо знал, что деньги эти будут искать всегда. До скончания века…

– Что бы вы сделали на его месте? - спросил Самсон.

– Я бы не пожалел денег. Деньги, они ведь не только делают деньги. Они еще и берегут их. Он должен был подбросить пачку с серией АИ в одном месте, подбросить в другом, Рассыпать их в одном месте, потом в другом - на стадионе, в кинотеатре, на площади одного города и на проспекте другого. Вот тогда-то пошла бы путаница. В банки страны стали бы поступать купюры, которые мы ищем. И мы ничего поделать не смогли бы. Не будешь ведь задерживать всех людей подряд?

– А почему бы нет? Деньги-то, ясное дело, нечестные.

– Очень даже честные. Нашел человек сторублевую купюру. Огляделся по сторонам - никого нет. Что же, он должен сразу бежать в стол находок?

– Но ведь это чужие деньги! - удивился Вардан.

– Не клад же нашел. А одну-единственную бумажку. Что же, по-вашему, статью учредить в уголовном кодексе на каждый такой конкретный случай? Соблазн - это извечная слабость человека. Нельзя сплошь и рядом наказывать каждого, кто соблазнился на что-то. Куда будет вернее сделать все, чтобы человек не подвергался этому самому соблазну. Это значит - закрыть наглухо, черт возьми, окна банка. Человечество придумало замки и ключи не потому, что кругом одни воры… …Читатель уже знает, что сто тысяч рублей были припрятаны в нинаканском саду под ореховым деревом. Знает, потому что старший следователь прокуратуры Арташес Суренян разгадал тайну преступников, а два его помощника, Вардан Хачатрян и Самсон Асатрян, сумели выведать ее. В форме репортажа я попытался рассказать о работе полюбившихся мне людей, которые сделали все, чтобы зло непременно было наказано.

Суть же последнего следственного эксперимента сводилась к тому, чтобы Феликс поднялся по тонкой веревке на четыре с лишним метра с двухпудовым грузом.

Естественно, подобный эксперимент проводили не в самом банке. Важно то, что в бетонной панели было вырезано абсолютно идентичное отверстие. Для чистоты эксперимента дали сначала подняться, так сказать, простому смертному. То бишь нетренированному человеку - молодому парню из охраны. Ничего у парня не выходило. Мотался, как боксерская груша. Покачался из стороны в сторону и свалился на землю, как мешок, под общий хохот присутствующих. Больше всех смеялся Феликс, окруженный вооруженными охранниками. Затем за дело взялся всамделишный гимнаст. Вардан мне сказал, что гимнаст - кандидат в мастера спорта. Спортсмен лихо перебросил через плечо тяжелый рюкзак и довольно ловко начал подниматься по веревке. Но уже с середины все заметили, как он замедлил ход, как его тоже начало вертеть, качать из стороны в сторону. С грехом пополам он Добрался до дыры, но надо было еще, повиснув над потолком, вытаскивать свободной рукой плотные пачки бумаги из мешка и просовывать в дыру. Гимнаст успел вытащить несколько пачек, но рука, на которой он держался, подтянувшись, постепенно распрямлялась. И наконец выпрямилась. Через некоторое время гимнаст поднялся еще раз, но уже без груза. Это тоже было предусмотрено экспериментом. А вдруг преступник тоже не с первого захода «решил задачу»? Без груза гимнаст поднялся довольно легко. Но вот пролезть через крохотное отверстие никак не мог.

Как ни старался - ничего не выходило Фигура такая же, как у Феликса. Даже, можно сказать, потоньше, поизящнее. Однако все попытки оказались тщетными. …Феликс начал подниматься в полной тишине. Лишь на самом старте он немного волновался, потом быстро оправился. Лез наверх плавно, уверенно. Где-то на середине даже поднял ноги, зафиксировал «угол». Дальше поднимался, опираясь на узлы, которые были завязаны через каждые шестьдесят сантиметров. Под самым потолком он повис на согнутой руке и стал вытаскивать пачки. Разгрузил рюкзак примерно наполовину и стал проталкивать его через отверстие. В следующее мгновение он просунул в дыру левую руку по самый локоть. Затем - голову. Оперся локтем о край отверстия. И начал протискиваться через него, словно ввинчиваясь.

Как только вылез наверх, два охранника схватили его за руки и надели наручники.

Ему надевали наручники, а он улыбался. Глаза горели счастьем, словно он выиграл бой на ответственных спортивных состязаниях. Я смотрел на его сильные руки с набухшими жилами, в наручниках и думал: если бы возмездие настигло Николая сразу после первого же совершенного преступления, то, наверно, эти руки, рожденные для добра, сегодня творили бы хорошие дела. Не подоспело, не пришло своевременно возмездие и не предотвратило зло, которое породило только зло. Так бывало всегда. И так, наверное, будет еще долго. К несчастью…

Перевод ВЕРЫ АСЛАНЯН

Content

Зорий Балаян
Следственный эксперимент