Бернхард Шлинк,

Вальтер Попп

ПРАВОСУДИЕ ЗЕЛЬБА

Часть первая

1

Господин Кортен ждет вас

Сначала я ему завидовал. Это было еще в школе, в берлинской гимназии имени Фридриха Вильгельма. Я донашивал отцовские костюмы, не имел друзей и не мог ни разу подтянуться на турнике. Он был первым учеником в классе, в том числе и по гимнастике, и все приглашали его на свой день рождения, а учителя, обращаясь к нему на «вы», делали это не только по долгу службы. Иногда за ним приезжал на «мерседесе» шофер его отца. Мой отец работал на железной дороге и в 1934 году как раз был переведен из Карлсруэ в Берлин.

Кортен терпеть не мог некомпетентности в любых ее проявлениях. Он научил меня делать подъем махом вперед и переворот из упора в вис. Я восхищался им. Кроме того, он показал мне, как нужно действовать с девицами. Я провожал до школы соседскую девочку, которая жила в нашем доме ниже этажом и училась прямо напротив моей гимназии, и смотрел на нее влюбленными глазами. А Кортен взял и поцеловал ее в кино.

Мы стали друзьями, потом вместе учились в университете, он на факультете национальной экономики, а я на юридическом, и я был постоянным гостем у них на вилле на берегу озера Ваннзее. Когда мы с его сестрой Кларой поженились, он подарил мне письменный стол, который до сих пор стоит в моей конторе, мощный, дубовый, с резьбой и латунными ручками.

Теперь я редко сижу за этим столом. Работа не позволяет мне особенно рассиживаться, а когда я вечером ненадолго заглядываю в контору, на моем письменном столе не громоздятся стопки папок с делами. Меня ждет лишь телефонный автоответчик, на маленьком дисплее которого я вижу число принятых сообщений. Я сажусь за пустой стол, верчу в руках карандаш и слушаю, что мне еще надо сделать или чего мне не следует делать, за что браться, а от чего держаться подальше. Я не люблю набивать лишние шишки. Хотя шишку можно набить и в собственной конторе, споткнувшись и ударившись лбом о стол, за которым давно уже не работаешь.

Война закончилась для меня через пять недель после того, как я попал на фронт. Спасительное ранение. Меня относительно быстро заштопали, и через три месяца я уже готовился к экзамену на асессора. Когда в 1942 году Кортен приступил к работе на Рейнском химическом заводе в Людвигсхафене, а я в гейдельбергской прокуратуре и у нас с Кларой еще не было квартиры, мы какое-то время делили с ним гостиничный номер. В 1945 году моя карьера прокурора закончилась, и он помог мне получить мои первые заказы, которые все так или иначе были связаны с экономической сферой. Потом он пошел в гору, и у него становилось все меньше времени на общение, а после смерти Клары взаимные визиты по случаю Рождества и дней рождений прекратились совсем. Мы вращаемся в разных кругах, я больше читаю о нем, чем слышу. Иногда мы случайно встречаемся на каком-нибудь концерте или в театре и чувствуем себя друг с другом вполне комфортно. В конце концов, мы ведь старые друзья.

Потом… Я хорошо помню это утро. Жизнь была прекрасна, мой ревматизм оставил меня на какое-то время в покое, голова была ясной, а в своем новом синем костюме я выглядел молодым. Во всяком случае мне так казалось. Ветер не доносил до Мангейма знакомую до боли химическую вонь, а направлял ее в Пфальц. В кондитерской на углу торговали шоколадными рогаликами, и я решил позавтракать на солнце, прямо на тротуаре. Какая-то молодая женщина шла по Мольштрассе. Чем ближе она подходила, тем симпатичнее становилась. Я поставил свой одноразовый стаканчик на карниз витрины и пошел следом. Через несколько шагов я уже открывал дверь своей конторы на Аугустен-анлаге.

Я горжусь своей конторой. В дверь и витрину этой бывшей табачной лавки я велел вставить дымчатое стекло. Выполненная незатейливыми золотыми буквами надпись на стекле гласит:

Герхард Зельб

Частные расследования

На автоответчике было два сообщения. Коммерческий директор Гёдеке просил отчета. Я уличил его руководителя филиала в обмане, и тот, обжаловав свое увольнение в суде, потребовал доказательств своей вины. Фрау Шлемиль с Рейнского химического завода просила позвонить ей.

— Доброе утро, фрау Шлемиль. Это Зельб. Вы просили меня позвонить.

— Доброе утро, господин доктор. С вами хотел поговорить господин генеральный директор Кортен.

«Господином доктором» меня не называет никто, кроме фрау Шлемиль. С тех пор как закончилась моя прокурорская деятельность, я не пользуюсь своим титулом: частный детектив с ученой степенью — это смешно. Но фрау Шлемиль была хорошей секретаршей и раз и навсегда запомнила, как меня представил Кортен во время нашей первой встречи в начале пятидесятых годов.

— А в связи с чем, если не секрет?

— Он охотно сам вам все объяснит за ланчем в казино.[1] В двенадцать тридцать вам удобно?

2

В Синем салоне

В Мангейме и Людвигсхафене мы живем под знаком Рейнского химического завода. Он был основан химиками профессором Дэмелем и коммерции советником Энтценом через семь лет после переезда Баденской анилиновой и содовой фабрики на другой берег Рейна. С тех пор он растет, и растет, и растет. Сегодня он занимает уже треть освоенной площади Людвигс-хафена и насчитывает около ста тысяч сотрудников. Производственные ритмы РХЗ и ветер самовластно определяют, где и когда в регионе должно пахнуть хлором, серой или аммиаком.

Казино располагается за территорией завода и пользуется собственной, вполне заслуженной славой. Наряду с большим рестораном для менеджеров среднего звена здесь есть несколько залов для руководства, выдержанных в разных цветах, соответственно тем краскам, синтез которых привел Дэмеля и Энтцена к первым успехам. И бар, у стойки которого в ожидании Кортена я простоял битых полчаса. Мне еще при входе любезно сообщили, что господин генеральный директор, к сожалению, задерживается. Я заказал второй коктейль «Aviateur».

— Кампари, грейпфрутовый сок и шампанское, в равных пропорциях.

Рыжеволосая веснушчатая девушка за стойкой была рада узнать что-то новенькое и расширить свой репертуар.

— Здорово у вас получается! — сказал я.

Она сочувственно посмотрела на меня:

— Вы ждете господина генерального директора?

У меня был богатый опыт ожидания — в машине, в подъездах, в коридорах, вокзальных и гостиничных холлах. Здесь я ждал в окружении золоченой лепнины и целой галереи живописных портретов, среди которых когда-нибудь появится и портрет Кортена.

— Дорогой мой Зельб! — Он шел ко мне энергичной походкой, маленький и жилистый, устремив на меня внимательный, осторожный взгляд голубых глаз; подстриженные ежиком седые волосы подчеркивали загорелую кожу, выдубленную ветром и солнцем на спортивных кортах. В квартете с Рихардом фон Вайцзеккером,[2] Юлом Бриннером[3] и Гербертом фон Караяном[4] он мог бы превратить «Баденвайлерский марш»[5] в мировой хит.

— Извини, что опоздал. А ты все еще балуешься сигаретами и алкоголем? — Он бросил неодобрительный взгляд на мою пачку «Свит Афтон». — Мне, пожалуйста, «Аполлинарис».[6] Ну, как поживаешь?

— Хорошо. Я теперь живу не спеша. Могу я себе это позволить в свои шестьдесят восемь или нет? За все подряд заказы уже не берусь. Через пару недель еду на Эгейское море — морской отдых на яхте. А ты все еще стоишь у штурвала?

— Рад бы бросить. Но придется потерпеть еще год-другой, пока меня кто-нибудь сможет заменить. Мы переживаем сложный период.

— Так, может, мне пора уже продавать? — Я подумал о своих десяти акциях завода, хранившихся в Баденской кассе служащих.

— Нет, дорогой мой Зельб! — рассмеялся он. — В конечном счете сложные периоды всегда приносили нам пользу. Но тем не менее случаются разного рода неприятности, которые время от времени отравляют нам жизнь. Как раз в связи с одной такой маленькой проблемой я и хотел повидаться с тобой, а потом свести тебя с Фирнером. Ты его помнишь?

Я хорошо помнил Фирнера. Несколько лет назад он стал директором, но для меня он по-прежнему был расторопным помощником Кортена.

— Он все еще носит фирменный галстук Гарвардской школы бизнеса?

Кортен не ответил. Взгляд его стал задумчивым, он словно взвешивал целесообразность введения фирменных галстуков на своем заводе.

— Пойдем в Синий салон, — сказал он, взяв меня за локоть. — Там уже накрыт стол.

Синий салон — это лучшее, что РХЗ может предложить своим гостям. Стиль модерн, мебель от ван де Вельде,[7] лампа от Макинтоша[8] и промышленный пейзаж Кокошки[9] на стене.

Стол был накрыт на двоих, и, как только мы сели, официант принес салат из сырых овощей.

— Я буду пить свой «Аполлинарис», а для тебя заказал «Шато де Санн», оно ведь тебе нравится? А после салата — огузок, не возражаешь?

Мое любимое блюдо. Как мило со стороны Кортена, что он подумал об этом. Мясо оказалось нежнейшим, а соус из хрена без этой противной мучной заправки, зато обильно сдобрен сливками. Для Кортена ланч закончился на салате из сырых овощей. Пока я ел, он перешел к делу:

— Я уже вряд ли когда-нибудь подружусь с компьютерами. Глядя на молодых людей, которых нам сегодня присылает университет и которые не в состоянии принимать самостоятельные решения и за каждой ерундой бегут к своему оракулу, я вспоминаю стихотворение про ученика чародея.[10] Представь себе, я почти обрадовался, когда мне доложили об инциденте с информационной системой. У нас одна из лучших в мире информационных систем управления производством. Я, правда, не совсем понимаю, кому и зачем нужна такая информация, но с терминала ты можешь узнать, что мы с тобой сегодня едим в Синем салоне огузок и салат из сырых овощей, кто из сотрудников в данный момент тренируется на нашем теннисном корте, у кого из служащих или рабочих концерна плохие или, наоборот, хорошие отношения с женой или мужем, в каком ритме одни цветы перед казино заменяются другими и как при этом переоформляются клумбы. Ну и, конечно же, компьютер содержит все данные бухгалтерии и кадровой службы, которые раньше хранились в папках.

— И чем же я тут могу быть вам полезен?

— Терпение, дорогой мой Зельб! Нас уверяли, что это одна из надежнейших систем. Пароли, коды доступа, информационные шлюзы, эффекты doomsday[11] и черт знает что еще. Все ради того, чтобы никто не мог влезть в систему без нашего ведома. Но именно это как раз и случилось.

— Дорогой мой Кортен… — Школьную привычку обращаться друг к другу по фамилии мы не стали ломать, даже подружившись. Но «дорогой мой Зельб» действует мне на нервы, и он это знает. — Дорогой мой Кортен, я еще школьником чувствовал себя полным идиотом, глядя на деревянные счеты, а ты хочешь, чтобы я на старости лет занялся паролями, кодами доступа и всякой электронно-вычислительной белибердой?..

— Да нет, по компьютерной части все уже улажено. Если я правильно понял Фирнера, у него имеется список лиц, которые могли вызвать сбои в нашей системе, и теперь надо выяснить, кто именно это сделал. В этом и заключается твоя задача. Расследование, наблюдение, слежка, хитрые расспросы — ну, все как обычно.

Я попытался вникнуть в детали, но он не захотел продолжать этот разговор.

— Деталей я и сам не знаю, все, что надо, тебе расскажет Фирнер. Давай не будем портить себе аппетит неприятными темами. Поговорим о чем-нибудь другом — с тех пор как умерла Клара, мы так редко общаемся.

И мы переключились на старые времена. «А помнишь?..» Я не люблю старые времена, я их давно сложил в мешок и засунул подальше. Мне следовало насторожиться, когда Кортен заговорил о жертвах, которые нам пришлось приносить самим и требовать от других. Но я пропустил нужный момент.

О новых временах нам почти нечего было сказать друг другу. Меня не удивило, что его сын стал депутатом бундестага — он с ранних лет отличался важностью и всезнайством. Кортен, похоже, презирал его; с тем большей гордостью он смотрел на своих внуков. Марион получила стипендию Учебного фонда немецкого народа, а Ульрих — премию в конкурсе «Молодые ученые» за свое исследование о простых числах близнецах. Я мог бы рассказать Кортену о своем коте Турбо, но решил воздержаться.

Я допил свой мокко, и Кортен поднялся из-за стола. Нас провожал лично директор казино. Мы отправились на завод.

3

Почти как вручение ордена

Идти было недалеко, всего несколько шагов. Казино находится напротив проходной № 1, в тени здания главного управления, которое в своей двадцатиэтажной безликости даже не могло претендовать на роль архитектурной доминанты в силуэте города.

В директорском лифте кнопки этажей начинались с 15-й. Офис генерального директора располагался на самом верхнем, двадцатом этаже; у меня даже заложило уши, пока мы ехали. В приемной Кортен сжал мою ладонь обеими руками, сказав на прощание «старина» вместо «мой дорогой Зельб», и исчез, оставив меня на попечение фрау Шлемиль, которая тут же доложила о моем прибытии Фирнеру. Фрау Шлемиль, секретарша Кортена с пятидесятых годов, заплатившая за его успех своей непрожитой жизнью, производила впечатление ухоженной подержанности. Она любила пирожные и носила на шее очки на золотой цепочке, которыми никогда не пользовалась. Сейчас она была занята. Я стоял у окна и смотрел поверх башен, цехов и труб на торговый порт и утопающий в бледной дымке Мангейм. Я люблю промышленные пейзажи, и мне было бы трудно сделать выбор между индустриальной романтикой и лесной идиллией.

Фрау Шлемиль прервала мои досужие размышления:

— Господин доктор, разрешите представить вам фрау Бухендорфф. Она заведует секретариатом господина директора Фирнера.

Я повернулся и увидел перед собой высокую стройную женщину лет тридцати. Заколотые на затылке темно-русые волосы придавали ее молодому лицу с круглыми щеками и полными губами выражение деловитости и компетентности. Верхняя пуговица на ее шелковой блузке отсутствовала, следующая была расстегнута. Во взгляде фрау Шлемиль я успел прочесть осуждение.

— Добрый день, господин доктор. — Фрау Бухендорфф протянула мне руку, глядя на меня своими зелеными глазами. Мне понравился ее взгляд. Женщины становятся красивыми, лишь когда смотрят мне в глаза. В прямом взгляде таится обещание, пусть ложное и даже невысказанное. — Разрешите проводить вас к господину директору Фирнеру?

Она первой вышла из комнаты, выразительно покачивая бедрами. Хорошо, что узкие юбки опять вошли в моду. Офис Фирнера находился на девятнадцатом этаже. Перед лифтом я сказал ей:

— Давайте спустимся по лестнице.

— А вы совсем не такой, какими я представляла себе частных детективов.

Я уже много раз слышал подобные замечания и давно знаю, какими люди представляют себе частных сыщиков. И дело не только в возрасте.

— Видели бы вы меня в плаще!

— Нет, я в положительном смысле. Этот традиционный тип в плаще не обрадовался бы досье, которое вам сейчас выдаст Фирнер.

«Фирнер»… Может, у нее с ним что-то было?

— Значит, вы тоже в курсе дела?

— И даже принадлежу к числу подозреваемых. В прошлом квартале компьютер каждый месяц начислял мне лишних пятьсот марок. А я через свой терминал имею доступ к системе.

— И вам пришлось возвращать деньги?

— Я не одна такая. То же самое случилось еще с пятьюдесятью семью коллегами, и руководство пока не решило, требовать ли деньги назад.

Когда мы пришли в ее комнату, она нажала на кнопку переговорного устройства:

— Господин директор, к вам господин Зельб.

Фирнер слегка располнел. Теперь он носил галстук от Ив Сен-Лорана. Его походка и движения по-прежнему были быстрыми, а рукопожатие вялым. На столе у него лежала толстая папка.

— Приветствую вас, господин Зельб. Хорошо, что вы взялись за это дело. Мы подумали, что лучше всего подготовить вам досье, из которого вы сможете узнать все детали. Уже установлено, что это был целенаправленный акт саботажа. Материальный ущерб нам пока удалось свести к минимуму. Но ситуация может повториться в любой момент, и мы теперь не можем доверять никакой информации.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Начнем с обезьян резусов. Наши готовые к отправке телексы, если они не срочные, обычно сохраняются в системе и рассылаются ночью, когда действует выгодный тариф. Так же обстоит дело и с нашими индийскими заказами — научно-исследовательскому отделу каждые полгода требуется около сотни резусов, с экспортной лицензией индийского Министерства торговли. Так вот две недели назад в Индию ушел заказ не на сто, а на сто тысяч обезьян. Слава богу, индийцам это показалось странным, и они запросили подтверждение.

Я представил себе сто тысяч обезьян на заводе и ухмыльнулся.

— Да-да, у этой истории, конечно, есть и комические стороны, — произнес Фирнер с вымученной улыбкой. — Хаос в расписании тренировок на заводских теннисных кортах тоже вызвал немало веселья. Теперь приходится проверять каждый телекс, прежде чем он отправляется адресату.

— А откуда вы знаете, что это была не простая опечатка?

— Секретарша, которая составляла текст, как обычно, попросила распечатать его для проверки и визирования. В распечатке стоит правильное число. Значит, изменения в телекс были внесены в то время, когда он ждал своей очереди на отправку. Мы изучили и другие случаи, собранные в этом досье, и убедились, что ошибки программирования или обработки информации исключены.

— Хорошо, я все это потом прочитаю. А пока не могли бы вы сказать мне что-нибудь о круге подозреваемых?

— Мы действовали по традиционной схеме. Из числа сотрудников, имеющих допуск к системе или теоретическую возможность проникновения в нее, мы исключили всех, кто работает у нас более пяти лет. А поскольку инцидент произошел семь месяцев назад, то отпадают и те, кто был принят на работу уже после него. В некоторых эпизодах удалось установить дату внедрения в систему, например в случае с телексом. Таким образом, отпадают все отсутствовавшие в тот день. Кроме того, мы протоколировали все данные некоторых терминалов за определенный отрезок времени и ничего не обнаружили. Ну и наконец… — он самодовольно улыбнулся, — мы, я полагаю, можем исключить и директоров.

— И сколько же человек остается?

— Около ста.

— Да на это же уйдут годы! А может, систему взломали какие-нибудь хакеры? О таких случаях то и дело пишут в газетах.

— Эту версию мы в тесном сотрудничестве с почтой тоже исключили. Вы говорите, годы… Мы тоже понимаем, что случай непростой. Но время не терпит. Это не просто неприятность — это бочка с порохом, если учесть, сколько коммерческих тайн и секретов производства таится в памяти компьютера. Это все равно что во время битвы… — Фирнер — офицер запаса.

— Оставим пока битвы в стороне, — прервал я его. — Когда вы хотите получить от меня первый отчет?

— Я бы попросил вас постоянно держать меня в курсе. Вы можете свободно располагать временем сотрудников заводской охраны, отдела защиты информации, вычислительного центра и кадровой службы, отчеты которых найдете в этой папке. Я думаю, мне не надо говорить вам о том, что все должно проходить в условиях полной секретности. Фрау Бухендорфф, удостоверение для господина Зельба уже готово? — произнес он в переговорное устройство.

Она вошла в кабинет и протянула Фирнеру пластиковый прямоугольник размером с банковскую карту. Он поднялся из-за стола и подошел ко мне.

— Я распорядился сделать ваш снимок, когда вы входили в здание, и запаять его в удостоверение, — сообщил он с гордостью. — С удостоверением вы можете в любое время свободно передвигаться по территории завода.

Он прикрепил мне его на лацкан с помощью пластикового зажима, похожего на прищепку для белья. Это выглядело почти как вручение Ордена. Я чуть не щелкнул каблуками.

4

Турбо поймал мышь

Вечер я провел за изучением досье. Действительно крепкий орешек. Я попытался распознать некую структуру, некую связь между отдельными случаями, лейтмотив внедрений в систему. Злоумышленник или злоумышленники проникли в отдел расчета заработной платы и сделали так, что секретаршам директоров, в том числе фрау Бухендорфф, несколько месяцев подряд начисляли на пятьсот марок больше, чем положено, работникам низкооплачиваемых категорий удвоили отпускные выплаты, а заодно уничтожили счета всех сотрудников, начинающиеся с «13». Они внедрились во внутризаводскую систему передачи информации, отправили в пресс-службу часть секретной директорской корреспонденции и уничтожили сведения о юбилеях, которые в начале каждого месяца получают руководители отделов. Программа распределения и резервирования времени тренировок на кортах подтвердила все заявки на одну из пятниц, день повышенного спроса, и однажды в мае на шестнадцать кортов явилось одновременно сто восемь игроков. И наконец, эта история с резусами. Я понимал вымученную улыбку Фирнера. Ущерб в пять миллионов для такого предприятия, как РХЗ, — далеко не самое страшное. Но тот, по чьей вине этот ущерб возник, знал все ходы и выходы в информационной системе управления производством концерна.

За окнами стемнело. Я в задумчивости несколько раз щелкнул выключателем лампы, но, несмотря на бинарность этого процесса, так и не смог глубже проникнуть в суть электронной обработки данных. Я стал перебирать в памяти своих друзей и знакомых в надежде вспомнить кого-нибудь, кто разбирался бы в компьютерах, и понял, как я стар. Орнитолог, хирург, гроссмейстер, несколько юристов, все пожилые люди, для которых компьютер, так же как и для меня, — книга за семью печатями. Я задумался о том, что́ это в принципе может быть за человек, который умеет обращаться с компьютерами и любит с ними возиться, попытался представить себе злоумышленника в порученном мне новом деле, — в том, что здесь действует только человек, я уже не сомневался.

Запоздалое мальчишество? Игрок, технарь-кудесник, шутник, затеявший грандиозный розыгрыш и избравший объектом своих проказ ни больше ни меньше — РХЗ? Или шантажист с холодной головой и умелыми руками, недвусмысленно намекающий, что может нанести и гораздо более ощутимый удар? Или политическая акция? Общественность переполошилась бы, узнав о масштабах хаоса, разразившегося на предприятии, которое работает с высокотоксичными материалами. Нет, злоумышленник, руководствующийся политическими мотивами, придумал бы совсем другие эпизоды, а шантажист уже давно мог бы нанести свой удар.

Я закрыл окно. Ветер изменил направление.

Для начала я решил поговорить завтра с Данкельманом, начальником заводской охраны. Потом надо будет просмотреть в отделе кадров личные дела всех ста подозреваемых. Хотя надежды на то, что я смогу распознать «игрока» по его персональным данным, у меня было мало. При одной мысли о том, что придется проверить сотню подозреваемых по полной программе, меня бросало в холодный пот. Я надеялся, что весть о начале расследования быстро облетит завод, спровоцирует дальнейшие инциденты — и круг подозреваемых сузится.

Да, не самое приятное дело. Мне только теперь пришло в голову, что Кортен даже не спросил, хочу ли я заняться расследованием. А я не сказал ему, что должен подумать.

В балконную дверь царапался мой кот. Я открыл ее, и Турбо положил передо мной мышь. Я поблагодарил его и отправился спать.

5

В гостях у Аристотеля, Шварца, Менделеева и Кекуле

Со своим специальным удостоверением я легко нашел место для парковки на территории завода. Молодой охранник проводил меня к своему шефу.

Данкельман явно страдал от сознания того, что он не настоящий полицейский и тем более не сотрудник какой-нибудь спецслужбы. Это было написано у него на лбу. В этом смысле все сотрудники охраны предприятий одинаковы. Прежде чем я приступил к расспросам, он успел сообщить мне, что оставил службу в бундесвере только потому, что она была для него слишком скучной.

— Мне понравился ваш отчет, — сказал я. — Вы там, кажется, упоминаете проблемы с коммунистами и экологами?

— Этих ребят трудно поймать за руку. Но тут даже школьнику понятно, откуда ветер дует. Честно говоря, я не понимаю, зачем понадобилось привлекать к расследованию вас, человека со стороны. Мы бы и сами разобрались.

В комнату вошел его помощник. Томас, как представил его Данкельман, производил впечатление компетентного, умного и результативного сотрудника. Я понял, почему Данкельману удалось удержаться на должности начальника охраны.

— Господин Томас, вы можете еще что-нибудь прибавить к отчету?

— Хотел бы обратить ваше внимание, что мы не собираемся полностью уступать вам поле деятельности. Нам ловить преступника удобнее и проще, чем кому бы то ни было.

— И как вы намерены это делать?

— Боюсь, что у меня нет желания посвящать вас в свои планы, господин Зельб.

— И тем не менее вам придется это сделать. Не заставляйте меня тратить время на разъяснение моих обязанностей и полномочий. — С такими людьми нужно быть жестче и официальней.

Томас попытался возразить мне. Но Данкельман перебил его:

— Хайнц, успокойся, все в порядке. Утром звонил Фирнер и сказал, что мы обязаны всеми силами и средствами помогать господину Зельбу.

Томас молча проглотил обиду и взял на два тона ниже:

— Мы решили с помощью вычислительного центра устроить ловушку с приманкой. Оповестим всех имеющих доступ к системе о создании новой, строго секретной и, что самое главное, абсолютно надежной базы данных. На самом деле эта база данных для хранения особо важных сведений пуста, ее практически не существует. Я бы очень удивился, если бы преступник не клюнул на информацию об «абсолютной надежности». Это же для него вызов, который он просто не может не принять. Он обязательно попытается ее взломать. Как только база будет запрошена, главный компьютер автоматически установит параметры пользователя, и тему можно будет закрыть.

План был довольно прост.

— А почему вы только сейчас решили сделать это?

— Вся эта история еще две недели назад мало кого интересовала. К тому же… — Томас нахмурился. — Нас, службу охраны, информируют в последнюю очередь. Понимаете, нас считают чем-то вроде сборища вышедших на пенсию или, еще хуже, с треском уволенных с работы полицейских, которые, правда, еще в состоянии натравить овчарку на какого-нибудь дурня, перелезающего через забор, но головой работать неспособны. А у нас, между прочим, хватает специалистов по всем вопросам, связанным с безопасностью производства, от охраны отдельных объектов и защиты личности до защиты данных. В мангеймской школе специалистов нашего профиля мы открываем новое отделение по подготовке дипломированных охранников для предприятий и учреждений. Американцы нас в этом деле, конечно, как всегда…

— …опередили, — закончил я за него. — Когда будет готова ловушка?

— Сегодня у нас четверг. Заведующий электронно-вычислительным центром сам займется этим в выходные, и в понедельник утром мы проинформируем пользователей.

Перспектива закончить расследование уже в понедельник была заманчива. Правда, ко мне этот успех не имел бы никакого отношения, но в мире дипломированных специалистов по охране предприятий и учреждений мне все равно делать нечего.

Я решил пока не сдаваться и сказал:

— В подготовленном для меня досье есть список подозреваемых, около ста человек. Нет ли у вас каких-нибудь дополнительных сведений по тому или иному подозреваемому?

— Хорошо, что вы заговорили об этом, господин Зельб, — ответил Данкельман. Он тяжело поднялся из-за стола, и, когда он пошел ко мне, я увидел, что он хромает. Он перехватил мой взгляд. — Воркута. В сорок пятом году я восемнадцатилетним мальчишкой попал в русский плен, вернулся в пятьдесят пятом. Если бы не наш рёндорфский старик,[12] я бы там и остался. Но вернемся к вашему вопросу. Да, на некоторых подозреваемых у нас имеются дополнительные сведения, которые мы решили не включать в отчет. Среди этих подозреваемых есть несколько политических, о которых нас в рамках правовой помощи информирует федеральное ведомство по охране конституции. Ну и несколько неблагополучных, у которых есть проблемы в семье, долги там, женщины и все такое.

Он назвал мне одиннадцать имен. Мы стали просматривать имеющийся материал, и я сразу же заметил, что на так называемых политических нет ничего, кроме обычной ерунды: во время учебы подписал не ту листовку, на выборах выдвинул свою кандидатуру не от той группы, участвовал не в той демонстрации. К своему удивлению, я обнаружил среди них и фрау Бухендорфф. Она вместе с несколькими другими женщинами приковала себя наручниками к забору перед домом министра по делам семьи.

— А чего они требовали? — спросил я Данкельмана.

— Этого нам федеральное ведомство не сообщило. После развода с мужем, который, скорее всего, и впутал ее в эти дела, она больше ни в чем таком замечена не была. Но я считаю, что если человек однажды влез в политику, то рано или поздно он опять возьмется за старое.

Интереснее всего оказался список «неудачников по жизни», как их назвал Данкельман. Химик Франц Шнайдер, сорок пять лет, несколько раз женат и разведен, страстный игрок. На него обратили внимание потому, что он слишком часто просил в отделе заработной платы выдать ему аванс.

— А как об этом узнали вы? — поинтересовался я.

— Это стандартная процедура: как только кто-то в третий раз попросит аванс, мы сразу же к нему приглядываемся.

— И что это конкретно означает?

— Все, что угодно, зависимости от ситуации, вплоть до слежки, как в данном случае. Если хотите, можете поговорить с Шмальцем, который тогда следил за Шнайдером.

Я попросил передать Шмальцу, что хотел бы встретиться с ним в двенадцать часов за обедом в казино. Я хотел уточнить, что буду ждать его перед входом у клена, но Данкельман махнул рукой:

— Не беспокойтесь, Шмальц — один из наших лучших сотрудников. Он сам вас найдет.

— Удачи вам! — сказал Томас. — Не обижайтесь на меня. Просто я всегда немного болезненно реагирую, когда кто-то сомневается в нашей компетентности. А вы к тому же человек посторонний. Но с вами было приятно общаться… Тем более что… — Он обезоруживающе рассмеялся. — Наши сведения о вас очень убедительно говорят в вашу пользу.

Выходя из кирпичного здания, в котором располагалась служба охраны, я заблудился. Возможно, я спустился не по той лестнице. Я очутился во дворе, вдоль стен которого стояли спецмашины службы охраны, синие, с фирменным знаком на дверцах — серебряное бензольное кольцо с аббревиатурой РХЗ посредине. Вход на торцевой стене был оформлен как портал с двумя колоннами из песчаника и четырьмя медальонами, из которых на меня печально смотрели почерневшие от пыли Аристотель, Шварц,[13] Менделеев и Кекуле.[14] По-видимому, это было старое здание главного управления завода. Я вышел из этого двора и очутился в другом, где фасады были сплошь увиты девичьим виноградом. Там стояла какая-то странная тишина, мои шаги на булыжной мостовой отзывались гулким эхом. Дома казались пустыми. Вдруг я почувствовал удар в спину. Испуганно обернувшись, я увидел перед собой ярко-пестрый мяч, который еще подпрыгивал по инерции, и бегущего ко мне маленького мальчика. Я поднял мяч и пошел навстречу мальчику. Только сейчас я заметил в углу двора, за розовым кустом, окна с гардинами и велосипед рядом с открытой дверью. Мальчик взял мяч, сказал «спасибо» и убежал в дом. На дверной табличке я прочел фамилию: «Шмальц». Пожилая женщина недоверчиво посмотрела на меня и закрыла дверь. Во дворе опять воцарилась мертвая тишина.

6

Рагу фин с зеленью

Когда я вошел в казино, меня окликнул маленький, худощавый, бледный черноволосый мужчина.

— Господин Зельб? — прошепелявил он. — Шмальц.

Мое предложение выпить аперитив он отклонил.

— Спасибо, я не употребляю спиртного.

— А как насчет сока? — Я не хотел отказываться от своего «Aviateur».

— У меня перерыв до часу. Можно, я, не откладывая, о деле? Хотя материала немного.

Ответ состоял из эллиптических предложений, причем без шипящих звуков. Может, он специально приучил себя избегать слов с шипящими?

Дама-метрдотель нажала на кнопку звонка, и пришла девушка, которая вчера стояла за стойкой директорского бара. Она проводила нас в большой зал на втором этаже и усадила за столик у окна.

— Вы ведь уже знаете, с чего я люблю начинать?

— Сейчас организуем, — ответила она с улыбкой.

Шмальц заказал рагу фин с зеленью, а я выбрал кисло-сладкую свинину по-китайски. Шмальц с завистью посмотрел на меня. От супа мы воздержались оба, хотя и по разным причинам.

За коктейлем я спросил его о результатах расследования по делу Шнайдера. Шмальц без единого шипящего звука очень четко доложил о проделанной работе. Несчастный человек, этот Шнайдер. После скандала в связи с его очередным требованием аванса Шмальц несколько дней следил за ним. Шнайдер играл не только в Бад-Дюркхайме, но и в частных игорных домах и наделал немало серьезных долгов. Когда какие-то молодчики, натравленные на него кредиторами, стали избивать Шнайдера, Шмальц вмешался и доставил его, не сильно пострадавшего, но совершенно невменяемого, домой. Наступил самый подходящий момент для объяснений с начальством. Было принято решение на три месяца освободить Шнайдера, ценнейшего сотрудника отдела фармакохимических исследований, от занимаемой должности и направить на лечение, а параллельно провести соответствующую работу в определенной среде, с тем чтобы Шнайдер не имел больше возможности играть. Службе охраны РХЗ пришлось использовать свои связи с представителями мангеймского и людвигсхафенского игорного бизнеса.

— Это было три года назад. С тех пор он больше не привлекал нашего внимания. Но я уверен, что это бомба замедленного действия.

Кухня в казино была превосходной. Шмальц ел торопливо. Он не оставил на тарелке ни одного рисового зернышка — привычка человека, страдающего неврозом желудка. Я спросил, что, по его мнению, будет с тем, кто стоит за этой компьютерной диверсией.

— Для начала как следует допросим. А потом хорошенько прижмем. Его надо раз и навсегда обезвредить. Он мог бы принести заводу еще много пользы — вроде толковый малый, талант.

Я предложил ему сигарету.

— Я лучше свои, — сказал он и достал из кармана пластиковую коробку с самодельными сигаретами с фильтром. — Это мне жена делает, ровно восемь штук на день.

Терпеть не могу самодельные сигареты. Они для меня из той же оперы, что и шкафы-стенки, жилые фургоны на приколе и вязаные чехольчики для туалетной бумаги у заднего стекла семейных воскресно-прогулочных автомобилей. Его слова о жене напомнили мне дверную табличку с фамилией «Шмальц».

— У вас сын?

— Не понял?.. — ответил он, недоверчиво глядя на меня.

Я рассказал о своих блужданиях по старой территории, о заколдованном дворике, увитом виноградом, и о мальчике с разноцветным мячом. Недоверие в глазах Шмальца исчезло, и он подтвердил, что в этой квартире живет его отец.

— Он тоже из старой гвардии, знает генерального еще с прежних времен. Теперь следит за порядком на старой территории. По утрам мы отводим к нему сына — моя жена тоже работает здесь, на заводе.

Еще я узнал, что раньше многие охранники жили на территории завода и Шмальц практически здесь вырос. Завод строился на его глазах, так что он знал здесь каждый закоулок. Жизнь посреди нефтеперерабатывающих установок, реакторов, дистилляторов, турбин, силосных башен и железнодорожных цистерн — даже мне, с моей любовью к индустриальной романтике, такой жребий представляется довольно унылым.

— И у вас никогда не возникало желания найти какую-нибудь работу за пределами РХЗ?

— Не хотел огорчать отца. Он всегда говорил: наше место здесь, генеральный же тоже не бросает лямку.

Он посмотрел на часы и вскочил.

— К сожалению, мне пора. С часу у меня — личная охрана. Спасибо за обед.

Мои послеобеденные штудии в отделе кадров не принесли положительных результатов. В четыре часа я окончательно убедился в бесполезности изучения личных дел. Я заглянул к фрау Бухендорфф, о которой уже знал, что ее зовут Юдит, что ей тридцать три года, что у нее высшее образование, что она преподаватель немецкого и английского, но не нашла подходящей работы по специальности. На РХЗ она уже четыре года, сначала работала в архиве, потом в отделе по связям с общественностью, где ее и заметил Фирнер. Жила она на Ратенауэрштрассе.

— Сидите, сидите! — сказал я, заметив, что она шарит ногами под столом в поисках туфель.

Она предложила мне кофе.

— Спасибо, с удовольствием выпью с вами кофе за наше добрососедство. Я прочел ваше личное дело и теперь знаю о вас все, кроме количества принадлежащих вам шелковых блузок. — На ней и сегодня была шелковая блузка, только на этот раз наглухо застегнутая.

— Это вторая, а если вы в субботу придете на прием, то увидите и третью. У вас уже есть приглашение? — Она придвинула ко мне чашку и закурила сигарету.

— А что за прием? — поинтересовался я, косясь на ее ноги.

— У нас с понедельника находится делегация из Китая, и на прощание мы хотим показать гостям, что у нас не только установки и агрегаты, но и угощение лучше, чем у французов. Фирнер считает, что для вас это удобный случай познакомиться и пообщаться кое с кем из интересующих вас лиц в непринужденной обстановке.

— А с вами я смогу пообщаться в непринужденной обстановке?

Она рассмеялась.

— Я буду заниматься китайцами. Но среди них есть женщина, роль которой я так до сих пор и не поняла. Может, она специалист по вопросам безопасности? Ее никак не представили, значит, это своего рода ваша коллега. Красивая женщина.

— Вы подсовываете мне ее, чтобы избавиться от моих ухаживаний, фрау Бухендорфф! И даже кофе не даете. Сегодня же пожалуюсь на вас Фирнеру.

Я еще не успел произнести все это, как мне стало стыдно за свои слова. Затхлое старческое донжуанство!

7

Небольшая авария

На следующий день воздух над Мангеймом и Людвигсхафеном был совершенно неподвижен. От духоты рубашка прилипала к спине, даже когда я не шевелился. Езда по городу была сплошной нервотрепкой — фокстрот для педалей сцепления, газа и тормоза; ощущалась острая нехватка третьей ноги. На мосту Конрада Аденауэра движение вообще застопорилось: кто-то кому-то въехал в задний бампер, а вслед за ними столкнулись еще двое. Двадцать минут я сидел в пробке, смотрел от скуки на поезда и встречные машины и курил, чтобы не задохнуться от выхлопов.

Встреча с Шнайдером у меня была назначена на половину десятого. Вахтер в проходной № 1 объяснил мне дорогу:

— Минут пять, не больше. Идите прямо, а как дойдете до Рейна, еще метров сто влево. Увидите светлое здание с большими окнами — это и есть лаборатории.

Я пошел в указанном направлении. На самом берегу Рейна я увидел вчерашнего мальчика с мячом. Теперь у него было игрушечное ведерко на веревочке. Он черпал ведерком воду из реки и выливал в водосток.

Заметив и узнав меня, он крикнул:

— А я вычерпаю Рейн!

— Желаю успеха!

— А что ты тут делаешь?

— Мне надо в лабораторию, вон туда.

— А можно я с тобой?

Он вылил воду из ведерка и подошел. Дети часто липнут ко мне, не знаю почему. Своих у меня нет, а чужие чаще всего действуют мне на нервы.

— Ну, пошли, — сказал я, и мы вместе отправились к зданию с большими окнами.

Мы уже были метрах в пятидесяти от здания, когда из двери выскочили несколько человек в белых халатах. Они помчались вниз, к воде. Потом из двери повалила уже целая толпа — не только в белых халатах, но и в рабочих комбинезонах, вперемешку с секретаршами в юбках и блузках. Это было довольно забавное зрелище. Я даже удивился, как можно бегать в такую духоту.

— Смотри, он нам машет! — сказал мальчик.

В самом деле, один из сотрудников в белом халате махал обеими руками и что-то кричал нам, но я не мог разобрать его слов. Хотя понимать особенно было нечего — он явно кричал, чтобы мы поскорее уносили ноги.

Первый взрыв обрушил на дорогу град стеклянных осколков. Я схватил мальчика за руку, но он вырвался. В первые мгновения меня словно парализовало: я не чувствовал никаких ранений или повреждений и по-прежнему, несмотря на непрерывный звон стекла, слышал какую-то странную, оглушающую тишину. Я видел, как мальчик бросился бежать, поскользнулся на стеклах, с трудом удержался на ногах, но, сделав еще два-три нетвердых шага, упал и по инерции перевернулся.

Потом раздался второй взрыв, я услышал крик мальчика и почувствовал боль в правой руке. За хлопком последовало резкое, угрожающее, зловещее шипение. Этот звук поверг меня в панику.

Взвывшие где-то вдалеке сирены вернули меня к жизни. Они пробудили во мне выработанные за время войны рефлексы бегства, поиска укрытия, оказания помощи.

Я бросился к мальчику, схватил его левой рукой и потащил назад, туда, откуда мы пришли. Он не поспевал за мной, но не вырывался и усердно семенил за мной на своих маленьких ножках.

— Давай, малыш, скорее! Надо бежать, потерпи немного!

Прежде чем повернуть за угол, я оглянулся. Там, где мы только что стояли, поднималось в темно-свинцовое небо зеленое облако.

Я напрасно махал проносившимся мимо машинам «скорой помощи». Наконец мы добрались до проходной, и вахтер принялся хлопотать. Он знал мальчика, который испуганно вцепился в мою руку, бледный и весь исцарапанный.

— Боже мой, Рихард! Что с тобой случилось? Погоди, я позвоню твоему дедушке. — Он пошел к телефону. — А вам я вызову «скорую помощь». Не нравится мне ваша рука!

Мне распорол руку осколок стекла; весь рукав моего светлого пиджака был пропитан кровью. У меня кружилась голова и звенело в ушах.

— У вас нет водки?

Следующие полчаса я помню смутно. Рихарда забрал дед, высокий, широкоплечий, грузный старик с голым черепом, выбритым сзади и с боков, и пышными белыми усами. Он легко, как пушинку, поднял внука на руки. Полиция попыталась проехать на территорию, чтобы выяснить обстоятельства происшествия, но ее не пустили. Вахтер налил мне вторую рюмку водки, а потом и третью. Приехала «скорая помощь» и отвезла меня к заводскому врачу, который зашил мне рану и повесил руку на перевязь.

— Вам следует немного полежать в соседней комнате, — сказал он. — Все равно вам сейчас с завода не выбраться.

— Почему это мне не выбраться с завода?

— У нас объявлена смоговая тревога, и все движение остановлено.

— Как это понимать? У вас смоговая тревога, а вы запрещаете покидать эпицентр смога?

— У вас совершенно неверные представления об этом. Смог — явление метеорологическое, и у него нет ни центра, ни периферии.

Мне это показалось полной чушью. Чем бы там ни был смог — я видел зеленое облако, и оно росло. Причем росло именно здесь, на территории завода. И я должен здесь торчать? Я решил поговорить с Фирнером.

Его офис превратился в штаб по ликвидации последствий аварии. В открытую дверь я увидел полицейских в зеленом, пожарников в голубом, химиков в белом и нескольких директоров в сером.

— Что, собственно, произошло? — спросил я фрау Бухендорфф.

— У нас произошла небольшая авария, ничего серьезного. Просто городская администрация сдуру объявила смоговую тревогу, и это вызвало переполох. А с вами-то что случилось?

— Меня слегка поцарапало во время вашей небольшой аварии.

— А как вы там очутились? Ах да, вы же собирались к Шнайдеру. Его, кстати, сегодня и нет.

— Я что, единственный пострадавший? А погибшие есть?

— Ну что вы, господин Зельб! Все ограничилось оказанием первой помощи на месте. А вам мы можем еще чем-нибудь помочь?

— Помогите мне выбраться отсюда.

У меня не было желания пробиваться к Фирнеру, чтобы услышать: «Приветствую вас, господин Зельб».

Из кабинета вышел полицейский, мундир которого пестрел знаками отличия.

— Господин Херцог, вы ведь едете в Мангейм? Не могли бы вы захватить с собой господина Зельба? Его тут немного поцарапало, не хотелось бы задерживать его здесь.

Херцог, крепкий мужчина, согласился меня подвезти. У проходной стояло несколько полицейских машин и репортеры.

— Постарайтесь сделать так, чтобы вас не сфотографировали с этой повязкой.

У меня и самого не было желания фотографироваться, поэтому, когда мы проезжали мимо репортеров, я наклонился к прикуривателю.

— А как получилось, что они так быстро объявили смоговую тревогу? — спросил я, когда мы ехали по словно вымершему вдруг Людвигсхафену.

Херцог проявил завидную осведомленность.

— После нескольких смоговых тревог осенью восемьдесят четвертого года мы решили провести эксперимент в Баден-Вюртемберге и Рейнланд-Пфальце, по новым технологиям, на новой правовой основе, при участии нескольких федеральных земель и разных ведомств. Идея заключается в том, чтобы мгновенно регистрировать вредные выбросы, соотносить их с метеорограммой и тут же объявлять смоговую тревогу, а не тянуть до последнего момента, когда объявлять ее уже поздно. Сегодня мы как раз впервые опробовали эту модель на практике. До этого мы только примерялись к подобным ситуациям.

— А как насчет взаимодействия с заводом? Я видел, как полицию не хотели пускать на территорию.

— Да, это одно из больных мест проекта. Химическая промышленность борется против нового закона на всех уровнях. В настоящий момент в Конституционном суде рассматривается жалоба на нарушения закона в данной области. По закону мы имеем право въехать на территорию завода, но пока, на этой стадии, стараемся не обострять отношения.

Дым от моей сигареты раздражал его, и он открыл окно.

— Черт побери!.. — воскликнул он и тут же поднял стекло. — Потушите, пожалуйста, вашу сигарету.

От едкого запаха, проникшего в машину через открытое окно, у меня сразу же начали слезиться глаза, а во рту появился какой-то ядовитый привкус, потом у нас обоих начался приступ кашля.

— Хорошо, что у этих ребят респираторы, — сказал Херцог.

У въезда на мост Конрада Аденауэра мы увидели перекрытую улицу, и оба полицейских, закрывших движение, были в противогазах. У края проезжей части стояло штук пятнадцать или двадцать машин. Водитель первой машины что-то говорил полицейскому, раздраженно жестикулируя и прижимая при этом к лицу цветной платок, — довольно смешное зрелище.

— Что же будет в час пик, когда все поедут с работы?

Херцог пожал плечами:

— Посмотрим, как поведет себя хлорный газ. Мы надеемся за послеобеденные часы постепенно дать возможность разъехаться по домам рабочим и служащим РХЗ. Это существенно облегчит ситуацию с транспортом в час пик. Сотрудникам других предприятий, возможно, придется переночевать на своих рабочих местах. Мы объявим об этом по радио и с помощью подвижных звуковещательных станций, если понадобится. Честно говоря, я не ожидал, что нам так быстро удастся очистить улицы.

— А эвакуации не ожидается?

— Если концентрация хлорного газа в ближайшие двенадцать часов не снизится наполовину, нам придется эвакуировать жителей из районов восточнее Лёйшнерштрассе и, может быть, даже из Неккарштадта и Юнгбуша.[15] Но у метеорологов обнадеживающие прогнозы. Где вас высадить?

— Если концентрация окиси углерода в воздухе позволяет, я был бы рад, если бы вы высадили меня на Рихард-Вагнер-штрассе перед дверью моего дома.

— Из-за одной только окиси углерода мы бы не стали объявлять смоговую тревогу. Самое страшное — это хлор. Тут уж, конечно, людям лучше сидеть дома или в офисе — во всяком случае, не болтаться по улицам.

Он остановил машину перед моим домом.

— Господин Зельб, а вы не частный детектив? — спросил он на прощание. — Если не ошибаюсь, мой предшественник как-то имел с вами дело. Помните регирунгсрата[16] Бендера и историю с парусными яхтами?

— Надеюсь, на РХЗ мы с вами занимаемся не одним и тем же делом. Вы уже что-нибудь знаете о причинах взрыва?

— А у вас есть какие-нибудь подозрения, господин Зельб? Вы ведь не случайно оказались на месте происшествия. Может, на РХЗ ожидали террористических актов?

— Об этом мне ничего не известно. Я занимаюсь относительно безобидным делом, которое не имеет к этой истории никакого отношения.

— Поживем — увидим. Нам, возможно, придется задать вам несколько вопросов, в управлении. — Он посмотрел на небо. — А пока что молите Бога, чтобы послал сильный ветер, господин Зельб.

Я поднялся на свой верхний этаж. Рана на руке опять начала кровоточить. Но меня больше волновало другое: неужели мое расследование действительно пойдет по совершенно другому руслу? Была ли это случайность — то, что Шнайдер сегодня не вышел на работу? Не слишком ли рано я отбросил версию о шантаже? А может, Фирнер не все мне рассказал?..

8

Можно спать спокойно

Я выпил стакан молока, чтобы избавиться от привкуса хлора во рту, и попытался наложить себе новую повязку, но мне помешал телефонный звонок.

— Господин Зельб, это ведь вы уезжали с РХЗ вместе с Херцогом? Вас что, руководство завода подключило к расследованию?

Титцке, один из последних настоящих журналистов. После того как закрылся «Хайдельбергер тагеблатт», он нашел себе место в «Райн-Неккар-цайтунг», но это был нелегкий хлеб.

— Какое расследование, Титцке? Не обольщайтесь понапрасну. У меня на РХЗ совсем другие дела, и я был бы вам очень благодарен, если бы вы меня сегодня вообще не увидели.

— Однако вам все-таки разумнее было бы сказать мне чуть больше, если вы не хотите, чтобы я просто написал, что видел.

— О своем заказе я при всем желании говорить не могу. Но я попробую устроить вам эксклюзивное интервью с Фирнером. Я сегодня еще буду звонить ему.

Мне понадобилось несколько часов, чтобы поймать Фирнера в перерыве между заседаниями. Он сказал, что версию о саботаже не может ни подтвердить, ни исключить. Шнайдер, по его сведениям, лежал в постели с воспалением среднего уха. Значит, его тоже заинтересовала причина, по которой тот не явился на работу. Он неохотно согласился принять завтра Титцке. Фрау Бухендорфф свяжется с ним.

После этого я попытался дозвониться до Шнайдера. Никто не брал трубку, что еще ничего не значило, хотя и было странно. Я лег в постель, и мне удалось уснуть, несмотря на боль в руке. Проснулся я к вечернему выпуску новостей. Диктор сообщал, что облако хлорного газа уходит в восточном направлении и что опасность, которой на самом деле и не существовало, окончательно минует в течение вечера. Комендантский час, которого, по сути, тоже никто не объявлял, прекращает свое действие в двадцать два часа. Я нашел в холодильнике кусок горгонцолы и приготовил из него соус к тальятелли,[17] которые два года назад привез из Рима. Стряпня доставляла мне удовольствие. Надо же — стоило им объявить комендантский час, как я опять начал готовить.

Мне не надо было смотреть на часы, чтобы понять, что 22.00 уже наступило. На улицах поднялся такой шум, как будто «Вальдхоф»[18] стал чемпионом Германии. Я надел свою соломенную шляпу и отправился в ресторан «Розенгартен». Рок-группа, именующая себя «Just for Fun», исполняла старые шлягеры. В пустых бассейнах фонтана, расположенных уступами, танцевала молодежь. Я в ритме фокстрота продвигался сквозь толпу. Музыке вторил скрип гравия под ногами танцующих.

На следующее утро я обнаружил в своем почтовом ящике бандероль от Рейнского химического завода с заявлением по поводу вчерашних событий, каждое слово в котором было выверено до микрона. Из этого послания я узнал, что «РХЗ стоит на страже жизни» и что одним из важнейших приоритетов его научных разработок является сохранение жизнеспособности немецкого леса. Ну, значит, можно спать спокойно.

К заявлению прилагался маленький пластиковый кубик с запаянным внутри живым семенем немецкой ели. Довольно милая штучка. Я показал кубик коту и поставил на камин.

Потом я отправился погулять по Маннхаймер-Планкен,[19] приобрел по пути недельный запас «Свит Афтон», купил на рыночной площади горячий сэндвич с печеночным паштетом и горчицей, навестил своего турка, торгующего хорошими маслинами, какое-то время наблюдал за тщетными усилиями «зеленых» — установивших информационный стенд на Параде-плац — нарушить мир и согласие между РХЗ и населением Мангейма и заметил среди собравшейся публики Херцога, которому организаторы акции тоже всучили несколько листовок.

После обеда я сидел на скамейке в Луизен-парке. Вход в парк стоит недешево, почти как в Тиволи,[20] поэтому в начале года я обзавелся годовым абонементом, и теперь мне надо было оправдывать затраты. Поглядывая на пенсионеров, кормивших уток, я читал «Зеленого Генриха».[21] На мысль перечитать роман меня навело имя фрау Бухендорфф.

В пять часов я отправился домой. Чтобы пришить пуговицу к смокингу, мне с моей больной рукой понадобилось целых полчаса. Наконец, взяв у водонапорной башни такси, я поехал в казино РХЗ. Над входом висел транспарант с китайскими иероглифами. На трех флагштоках трепетали на ветру флаги Народной Республики Китай, Федеративной Республики Германия и РХЗ. У входа, справа и слева, стояли две женщины в национальных костюмах Пфальца и выглядели так же убедительно, как кукла Барби в роли берлинского медведя. К воротам вереницей подъезжали автомобили. Все выглядело чинно и благородно.

9

Государство запустило экономике руку в декольте

В фойе стоял Шмальц.

— Как ваш сынишка? — спросил я.

— Спасибо, хорошо. Если можно, я хотел бы поговорить с вами потом и как следует вас поблагодарить. Сейчас не могу, надо быть здесь.

Я поднялся по лестнице и вошел через распахнутые двустворчатые двери в большой зал. Гости стояли маленькими группками, официанты и официантки разносили шампанское, апельсиновый сок, шампанское с апельсиновым соком, кампари с апельсиновым соком и кампари с газированной минеральной водой. Я не спеша прошелся по залу. Все было как обычно на приемах, перед тем как начинаются речи и открывается буфет. Я осматривался в поисках знакомых лиц и заметил рыжеволосую веснушчатую девушку. Мы улыбнулись друг другу. Фирнер увлек меня к одной из групп и представил трех китайцев, фамилии которых состояли из разных комбинаций одних и тех же трех слов: Сан, Цзинь и Ким, а также господина Эльмюллера, заведующего вычислительным центром. Эльмюллер пытался объяснить китайцам, как в Германии обстоит дело с защитой информации. Не знаю, что им в его словах могло показаться таким смешным, но они вдруг захохотали, как голливудские китайцы из какой-нибудь экранизации Перл Бак.[22]

Потом зазвучали речи. Кортен потряс гостей своим ораторским искусством. Начав с Конфуция, он быстро добрался до Гёте, перепрыгнул через Боксерское восстание и культурную революцию и упомянул бывший филиал РХЗ в Цзяочжоу только для того, чтобы вплести в свою речь комплимент для китайцев, напомнив, что последний руководитель этого филиала перенял у китайцев новый способ изготовления ультрамарина.

Глава китайской делегации не уступал ему в красноречии. Он рассказал о своей учебе в Карлсруэ, отдал должное немецкой культуре и экономике от Бёлля до Шляйера,[23] сыпал техническими терминами, которые я не понимал, и заключил свое выступление словами Гёте о том, что «Восток и Запад уж более неразделимы».[24]

После речи премьер-министра федеральной земли Рейнланд-Пфальц даже гораздо более скромный буфет произвел бы неизгладимое впечатление. Я начал с устриц с шафраном в соусе из шампанского. Хорошо, что там имелись столики. Терпеть не могу фуршеты, на которых приходится жонглировать сигаретой, стаканом и тарелкой, хотя целью этих мероприятий не в последнюю очередь является прием пищи. За одним столиком я заметил фрау Бухендорфф и рядом с ней свободный стул. Она выглядела восхитительно в своем костюме из «дикого шелка». Все пуговицы ее блузки были на месте.

— Вы позволите присоединиться к вам?

— Только принесите себе другой стул. Или вы готовы сразу же усадить вашу китайскую коллегу к себе на колени?

— Скажите, пожалуйста, а китайцы знают о взрыве?

— О каком взрыве? Шучу. Они вчера были сначала в замке Эльц, а потом испытывали новый «мерседес» на Нюрбургринге.[25] Когда они вернулись, все уже кончилось, а пресса сегодня освещает эту историю главным образом с метеорологической стороны. Как ваша рука? Вы ведь, можно сказать, герой! Вашему подвигу, правда, не суждено было стать темой газетных публикаций. А жаль — получилась бы неплохая история.

Явилась китаянка. У нее было все, что делает азиаток предметом мечтаний западного мужчины. Была ли она и в самом деле сотрудником службы безопасности, я тоже не смог понять. Я спросил ее, есть ли в Китае частные детективы.

— Нет частной собственности — нет частных детективов, — ответила она и в свою очередь спросила, есть ли в Германии женщины-сыщики.

Это привело к дискуссии на тему женского движения, переживающего упадок.

— Я плоцитала поцти вся немецкая зенская лителятуля. Как объяснить, сто муссины в Гельмании писут зенские книги? Китаес потеляль бы свое лисо.

Ссясливая Китая, подумал я.

Официант передал мне приглашение Эльмюллера пересесть за его столик. По дороге к нему я запасся морскими языками по-бременски.

Эльмюллер представил мне своего соседа, поразившего меня ювелирной точностью, с которой он распределил свои немногочисленные волосы на почти голом черепе, — профессора Остенрайха, заведующего правовым отделом и почетного профессора Гейдельбергского университета. Эти господа не случайно сошлись для совместной трапезы. Пора приниматься за работу. Меня после разговора с Херцогом очень занимал один вопрос.

— Господа, вы не могли бы объяснить мне, в чем суть новой модели смоговой тревоги? Господин Херцог из полиции в беседе со мной затронул эту тему и упомянул, что по поводу данной модели пока нет полного единодушия. Что, например, конкретно означает непосредственная регистрация вредных выбросов?

Остенрайх счел своим долгом выступить в роли главного докладчика.

— Это — un peu délicat,[26] как сказали бы французы. Вам следовало бы прочитать заключение профессора Венцеля, который скрупулезнейшим образом раскладывает по полочкам всю проблематику, связанную с определением границ компетенций, и вскрывает законодательную спесь Баден-Вюртемберга и Рейнланд-Пфальца. Le pouvoir arrête le pouvoir[27] — регулирование закона об охране окружающей среды от воздействия экологически вредных выбросов на федеральном уровне блокирует исполнение данного закона на уровне федеральных земель. Кроме того, мы имеем дело со свободой права собственности, защитой предпринимательской деятельности и частной сферой предприятий. Законодатель решил, что можно одним росчерком пера снять все эти противоречия. Mais la vérité est en marche,[28] существует еще, heureusement,[29] федеральный Конституционный суд в Карлсруэ.

— Ну а как же все-таки работает новая модель смоговой тревоги? — Я вопросительно посмотрел на Эльмюллера.

Однако Остенрайх не намерен был уступать роль ведущего дискуссии.

— Это хорошо, что вы интересуетесь технической стороной, господин Зельб. Я думаю, господин Эльмюллер вам сейчас все объяснит. Однако корень, l'essence,[30] нашей проблемы заключается в том, что государство и экономика лишь в том случае могут добиться плодотворного сосуществования и союза, если сохранят некоторую дистанцию по отношению друг к другу. А государство в данном случае, прошу прощения за столь смелую метафору, позволило себе запустить экономике руку в décolleté.[31] — Он звонко расхохотался, и Эльмюллер из приличия присоединился к его веселью.

Когда они отсмеялись и вновь воцарилось спокойствие или, как говорят французы, silenc,[32] Эльмюллер сказал:

— С технической точки зрения тут все довольно просто. Служба защиты окружающей среды обычно действует так: носители эмиссии, вода или воздух, проверяются на предмет концентрации вредных веществ. Если допустимые нормы превышены, предпринимаются попытки обнаружить и обезвредить источник загрязнения. Смог может возникать за счет того, что то или иное предприятие превышает допустимую норму выбросов. С другой стороны, смог может возникать и тогда, когда предприятия соблюдают нормы выбросов — если погода не справляется с этими выбросами.

— А как люди, которые отвечают за смоговую тревогу, определяют, с каким видом смога они в данный момент имеют дело? Они ведь, наверное, в зависимости от ситуации должны реагировать совершенно по-разному? — Эти вопросы становились для меня все интереснее. Я даже отложил на неопределенный срок следующий поход к буфету и закурил.

— Совершенно верно, господин Зельб. В принципе их действия в одном и в другом случае должны быть разными, но эти случаи трудно отличить друг от друга обычными способами. Например, из-за какой-нибудь одной угольной электростанции, которая резко превысила допустимые нормы выброса и которую не смогли вовремя выявить как источник загрязнения и призвать к порядку, останавливается все движение, а предприятия вынуждены сокращать производство. Чем новая модель непосредственной регистрации вредных выбросов особенно хороша, так это тем, что она, во всяком случае теоретически, позволяет избежать указанных вами проблем, господин Зельб. С помощью датчиков параметры выбросов измеряются там, где они возникают, и передаются в Региональный вычислительный центр, который таким образом имеет полную картину вредных выбросов. Более того, вычислительный центр вводит данные о выбросе или выбросах в электронную модель региональных метеорологических условий на ближайшие сутки, то есть составляется метеорограмма, позволяющая прогнозировать смог. Система раннего оповещения, которая на практике работает не так хорошо, как в теории, по той лишь причине, что метеорология попросту еще не выросла из детских штанишек.

— А как вы в этой связи оцениваете вчерашнюю ситуацию? Оправдала себя новая модель или скорее подвела?

— Она, конечно, сработала… — Эльмюллер задумчиво теребил свою бородку.

— Нет, нет, господин Зельб, тут я все-таки должен расширить узкотехнический взгляд на проблему до общеэкономической tour d'horizont.[33] Раньше бы ничего подобного не случилось. А у нас вчера разразился этот хаос с объявлениями через репродукторы, полицейскими проверками и комендантским часом. И для чего? Облако рассеялось само по себе, без всякого участия защитников охраны окружающей среды. А сколько страху! Подорвано доверие населения, пострадал престиж РХЗ — tante de bruit pour une omelette.[34] To есть этот случай как раз может послужить для федерального Конституционного суда наглядной иллюстрацией несоответствия нового законодательного регулирования.

— Наши химики сейчас выясняют, могут ли вчерашние показатели вообще оправдать объявление смоговой тревоги, — вновь взял слово Эльмюллер. — Они сразу же приступили к анализу данных о выбросе, которые мы тоже регистрируем в своей системе МЕТ и в информационной системе управления производством.

— Во всяком случае, за промышленностью все-таки было признано право на онлайн-доступ к государственной системе регистрации вредных выбросов, — сказал Остенрайх.

— Господин Эльмюллер, вы допускаете, что авария и случаи внедрения в компьютерную систему завода взаимосвязаны?

— Я и сам уже думал об этом. У нас практически все производственные процессы управляются с помощью компьютеров, и существует множество перекрестных связей между управляющей ЭВМ и системой MBI. Манипуляции из системы MBI? Я не могу исключить такой возможности, несмотря на множество защитных устройств. Однако о вчерашней аварии я знаю недостаточно, чтобы подтвердить обоснованность этой версии. Страшно представить себе последствия, если она подтвердится.

Остенрайховская интерпретация вчерашней аварии так меня заинтересовала, что я даже чуть не забыл про свою руку на перевязи. Я распрощался с ними и удалился в сторону буфета. Запасшись порцией филе барашка под корочкой из зелени на подогретой тарелке, я озирался в поисках Фирнера, когда ко мне подошел Шмальц.

— Господин доктор, мы с супругой были бы рады выпить с вами хотя бы кофе. — Похоже, он откопал мой титул и был рад с его помощью лишний раз обойтись без шипящего звука.

— Спасибо за приглашение, господин Шмальц, это очень любезно с вашей стороны, — сказал я как можно приветливее. — Но понимаете, до конца расследования я, к сожалению, не располагаю своим временем.

— Ну, значит, в другой раз. — Шмальц заметно огорчился, но, зная, что служебные интересы стоят выше личных, он с пониманием отнесся к моему отказу.

Я наконец отыскал глазами Фирнера, который как раз с тарелкой в руке возвращался от буфета к своему столику. Он на минутку остановился.

— Приветствую вас. Ну что, выяснили что-нибудь? — спросил он, неловко держа тарелку перед грудью, чтобы прикрыть пятно от красного вина на рубашке.

— Да, — ответил я просто. — А вы?

— Как прикажете вас понимать, господин Зельб?

— Представьте себе шантажиста, который сначала посредством манипуляций в системе MBI, а затем с помощью взрыва газа хочет продемонстрировать свою силу. Потом он потребует от РХЗ десять миллионов. Кому из руководства первому ляжет на стол это требование?

— Кортену. Потому что только он может принимать решения по таким суммам.

Фирнер наморщил лоб и непроизвольно взглянул в сторону стола на небольшом возвышении, за которым сидели Кортен, руководитель китайской делегации, премьер-министр и другие важные гости. Я напрасно ждал какого-нибудь замечания вроде: «Ну что вы, господин Зельб! Это уже из области фантастики». Он опустил тарелку. Пятно от вина довершило метаморфозу: из-под маски уверенности и независимости показался растерянный и напряженный Фирнер. Словно позабыв обо мне, он сделал несколько шагов в сторону открытого окна, потом взял себя в руки, вновь, как щит, поднял перед собой тарелку, коротко кивнул мне и решительно направился к своему столику.

Я пошел в туалет.

— Ну что, мой дорогой Зельб, есть прогресс? — Кортен пристроился к соседнему писсуару и принялся расстегивать ширинку.

— Ты имеешь в виду мое дело или мою простату?

Он, не прерывая процесса, захохотал. Он смеялся так, что ему пришлось даже опереться рукой о стену. Наконец я понял причину его веселья. Однажды мы уже так стояли перед писсуарами, в туалете гимназии имени Фридриха Вильгельма. Это был приготовительный маневр, перед тем как удрать с урока. Если бы учитель, господин Брехер, спросил про нас, староста класса должен был встать и сказать: «Кортену и Зельбу было плохо на перемене, и они сейчас в туалете. Я схожу посмотрю, может, им уже полегчало». Но учитель решил «посмотреть» сам, застукал нас бодрыми и веселыми перед писсуарами и велел в наказание простоять так еще час под присмотром сторожа-швейцара.

— Сейчас придет Брехер с моноклем! — опять прыснул Кортен.

— Тошнотик, сейчас придет Тошнотик! — вспомнил я его кличку.

Мы стояли с расстегнутыми штанами, хлопали друг друга по плечу и смеялись так, что у меня уже слезы катились градом и кололо в боку.

Тогда это могло закончиться для нас плачевно. Брехер нажаловался на нас директору, и я уже представлял себе взбешенного отца, плачущую мать и накрывшееся медным тазом освобождение от платы за учебу. Но Кортен все взял на себя, сказал, что я не виноват, что это он меня подбил удрать с урока. Так что письмо к родителям понес домой он, но его отец только посмеялся.

— Господин учитель, можно мне выйти? — сказал Кортен, застегивая ширинку.

— Как — опять?.. — Я все еще смеялся. Но веселье уже прошло; к тому же Кортена ждали китайцы.

10

Воспоминания о голубой Адриатике

Когда я вернулся в зал, все уже начали расходиться. Фрау Бухендорфф, проходя мимо, спросила меня, как я доберусь домой, ведь с больной рукой не могу вести машину.

— Сюда я приехал на такси.

— Я с удовольствием подвезу вас, мы ведь соседи. Через пятнадцать минут у выхода, идет?

Столики опустели, гости собирались в маленькие группки, которые тут же рассеивались. Рыжеволосая девушка еще стояла с бутылкой вина наготове, но все уже достаточно выпили.

— Привет! — сказал я.

— Ну как вам прием?

— Буфет был превосходный. Я даже удивляюсь, что еще что-то осталось. Кстати, раз уж что-то осталось — не могли бы вы организовать мне маленький пакетик для моего завтрашнего пикника?

— На сколько персон? — Она в шутку изобразила книксен.

— Если у вас найдется время, то на двоих.

— О, к сожалению, я завтра занята. Но я все-таки скажу, чтобы вам приготовили угощение на двоих. Одну минутку.

Она исчезла за створчатыми дверями и вскоре вернулась с довольно объемистой картонной коробкой.

— Видели бы вы лицо нашего шеф-повара! — хихикнула она. — Мне пришлось сказать ему, что вы хоть и со странностями, но важная птица. А узнав, что вы обедали с самим господином генеральным директором, он даже сунул в коробку бутылку «Форстер Бишофсгартена» позднего урожая.

Фрау Бухендорфф, увидев меня с коробкой, удивленно подняла брови.

— Я упаковал сюда вашу китаянку. Вы же видели, какая она маленькая и изящная? Руководитель делегации не отпустил бы ее со мной.

С ней мне почему-то приходили в голову только идиотские шутки. Если бы это было лет тридцать назад, мне пришлось бы признаться себе, что я влюблен. А что думать по этому поводу сейчас, в моем возрасте, когда уже не влюбляются?

У фрау Бухендорфф был «альфа-ромео-спайдер», еще старый, без этого жуткого спойлера.

— Поднять верх? — спросила она.

— Я привык даже зимой ездить на мотоцикле в плавках.

Нет, мой юмор и в самом деле с каждой минутой становится глупее. В довершение ко всему она неверно истолковала мою дурацкую шутку и принялась поднимать верх. И все оттого, что у меня не хватило духу сказать, что для меня нет ничего приятнее, чем ехать теплой летней ночью в кабриолете рядом с красивой женщиной.

— Нет-нет, оставьте, фрау Бухендорфф! Мне нравится ездить теплой летней ночью в открытой спортивной машине.

Мы ехали по висячему мосту над Рейном и портом. Я смотрел то на небо, то на мощные тросы моста. Ночь была светлой и звездной. Когда мы съехали с моста, то прежде чем нас поглотил лабиринт улиц, перед нами на несколько секунд открылась панорама Мангейма с его церквями, башнями и высотными домами. Перед светофором рядом с нами остановился мощный мотоцикл.

— Давай еще съездим на Адриатику![35] — крикнула девушка с заднего сиденья своему другу в шлем, стараясь перекричать рев мотора.

Летом 1946 года я часто бывал на этом озере в бывшем карьере, в название которого мангеймцы и людвигсхафенцы вложили свою тоску по южным краям. Тогда мы с женой еще были счастливы, и я наслаждался этим счастьем, миром и первыми сигаретами. Значит, туда все еще ездят. Сегодня это, конечно, проще и быстрее. Заманчиво — разок окунуться после кино в ночное озеро.

До этого мы ехали молча. Фрау Бухендорфф вела машину быстро, сосредоточив все внимание на дороге. Теперь она закурила.

— Голубая Адриатика… Когда я была маленькая, мы иногда ездили туда на нашем «опеле-олимпии». Ячменный кофе из термоса, холодные отбивные котлеты и ванильный пудинг в стеклянной банке… Мой старший брат уже считал себя взрослым, разъезжал на собственной «виктории-аванти», у него была уже какая-то своя жизнь. Тогда появилась мода — вечером, перед сном, ездить купаться. Сегодня мне все это кажется идиллией, а тогда, в детстве, эти поездки были сплошное мучение.

Тем временем мы подъехали к моему дому, но мне хотелось еще хоть немного продлить эту сладкую муку охватившей нас обоих ностальгии.

— Почему мучение?

— Мой отец хотел научить меня плавать, а с терпением у него было плохо. Боже, сколько я наглоталась воды на этих уроках плавания!

Я поблагодарил ее за то, что она подвезла меня.

— Это была очень приятная поездка под ночным небом.

— Спокойной ночи, господин Зельб.

11

Жуткая история

Хорошая погода ушла, подарив нам на прощание ослепительно-солнечный день. Мы с моим другом Эберхардом устроили пикник у Фойденхаймского шлюза и явно переоценили свои силы. Эберхард прихватил с собой деревянный ящичек с тремя бутылками довольно приличного бордо, и, открыв «на десерт» еще и «Форстер Бишофсгартен» с РХЗ, мы совершили роковую ошибку.

В понедельник я проснулся с жестокой головной болью. Кроме того, разыгравшийся от дождя ревматизм впился мне в поясницу и в бедра. Может, я именно поэтому неправильно повел себя с Шнайдером. Он вновь вышел на работу. Не под конвоем заводской охраны, а сам по себе. Я нашел его в лаборатории одного из коллег — его собственная сгорела во время аварии.

Он стоял, склонившись к холодильнику, и обернулся, когда я вошел. Это был высокий худой мужчина. Он нерешительным жестом предложил мне сесть на лабораторный табурет, а сам остался стоять со скрещенными на груди руками. У него было серое лицо, а пальцы левой руки пожелтели от никотина. Безукоризненно чистый белый халат должен был скрывать распад личности. Но этот человек дошел до предела. Если он был игрок, то проигравший и потерявший последнюю надежду. Один из тех, что в пятницу заполняют билет лото, а в субботу даже не смотрят, выиграли ли они.

— Я знаю, о чем вы хотите говорить со мной, господин Зельб, но мне нечего вам сказать.

— Где вы были в день аварии? Это-то вы должны знать? И куда вы потом исчезли?

— У меня, к сожалению, проблемы со здоровьем, и в последние дни я себя плохо чувствовал. А авария меня окончательно добила — пожар уничтожил важные документы.

— Но это же не ответ на мой вопрос.

— Что вам от меня нужно? Оставьте меня в покое!

В самом деле, что мне от него было нужно? Я не видел в нем гениального вымогателя. Эту руину я не мог представить себе даже в роли орудия, которым воспользовался кто-нибудь, не имеющий отношения к заводу. Но это еще ничего не значило, в моей практике всякое бывало. К тому же этот Шнайдер чего-то не договаривал, а зацепок у меня было не так уж много. На свою и на мою беду, он попал в списки подозреваемых. А тут еще мои муки похмелья и ревматизм и этот плаксиво-обиженный тон Шнайдера, который действовал мне на нервы. Если я уже не в состоянии справиться даже с таким типом, значит, мне пора на пенсию. Я собрался с силами и опять пошел в атаку:

— Господин Шнайдер, речь идет о расследовании актов саботажа, в результате которых завод понес миллионные убытки, и о предотвращении дальнейших угроз. До сих пор мне все охотно оказывали всяческое содействие. И ваше нежелание помочь мне, скажу вам прямо, наводит на подозрения. Тем более что в вашей биографии имеются криминальные страницы.

— Играть я бросил несколько лет назад. — Он закурил сигарету. Руки его дрожали. Курил он торопливо, мелкими затяжками. — Но если это вас интересует, пожалуйста: я был дома, лежал в постели. А телефон мы по выходным часто отключаем.

— Господин Шнайдер, сотрудники заводской службы охраны были у вас дома и никого не застали.

— Вы ведь все равно мне не верите. Поэтому я вообще больше ничего говорить не буду.

Такое мне приходилось слышать не раз. Иногда полезно было убедить собеседника в том, что ты ему веришь, какую бы чушь он тебе ни рассказывал. Иногда мне удавалось прикоснуться к боли, спрятанной под какой-нибудь нелепой, детской реакцией, так что она сама прорывалась наружу. Сегодня я был не способен ни на то, ни на другое. У меня пропало желание продолжать этот разговор.

— Хорошо, значит, нам придется продолжить наш разговор в присутствии службы охраны и вашего начальника. Мне бы хотелось избавить вас от этого. Но если вы до вечера не изъявите желания пойти мне навстречу… Вот моя визитная карточка.

Не дожидаясь его реакции, я вышел из комнаты. Несколько минут я стоял под козырьком на крыльце, смотрел на дождь и курил. «Интересно, на берегах Афтона[36] сейчас тоже идет дождь?» — подумал я. Я не знал, что делать дальше. Вспомнив, что эти парни из заводской охраны и вычислительного центра расставили свои ловушки, я решил посмотреть, как выглядят их «сети», и отправился в вычислительный центр. Эльмюллера на месте не оказалось. Один из его сотрудников по фамилии Таузендмильх, с бейджиком на груди, показал мне на мониторе извещение пользователей о ложной базе данных.

— Распечатать вам? Это секундное дело.

Я взял распечатку и пошел в кабинет Фирнера. Но ни Фирнера, ни фрау Бухендорфф на месте не оказалось. Какая-то секретарша принялась рассказывать мне что-то про кактусы. Я почувствовал, что на сегодня с меня хватит, и покинул завод.

Будь я моложе, я бы, несмотря на дождь, съездил на Адриатику, искупался и выветрил остатки хмеля. Если бы я мог хотя бы сесть за руль, я бы, наверное, так и сделал, несмотря на возраст. Но я все еще не мог водить машину из-за своей руки. Вахтер, тот самый, что дежурил в день аварии, вызвал мне такси.

— Это же вы, кажись, в пятницу привели сюда шмальцевского мальчишку, верно? Вы — Зельб? У меня тут для вас кое-что есть.

Он пошарил под своим сигнальным пультом, достал оттуда небольшой пакет и важно вручил мне его:

— Тут пирог. Сюрприз, короче! Фрау Шмальц испекла.

Я сел в такси и поехал в бассейн Хершельбад. Но в сауне был женский день. Тогда я велел таксисту отвезти меня в «Розенгартен», где я был завсегдатаем, и заказал сальтимбокка алла романа.[37] После обеда я пошел в кино.

Первый послеобеденный сеанс имеет свою особую прелесть, независимо от того, что показывают. Публика обычно состоит из бездомных бродяг, тринадцатилетних подростков и разочарованных в жизни интеллигентов. Раньше, когда еще многие школьники должны были ездить на занятия из окрестных деревень и дальних пригородов, они тоже были частыми посетителями дневных сеансов. Скороспелые подростки раньше приходили на дневные сеансы целоваться. Моя знакомая, Бабс, директриса реальной школы, говорила мне, что теперь учащиеся целуются прямо в школе и к часу дня обычно уже успевают удовлетворить эту потребность.

На этот раз мне не повезло с выбором зала, которых в этом кинотеатре семь, и мне пришлось смотреть «Оn Golden Pond».[38] Все артисты, исполнявшие главные роли, мне понравились, но когда фильм кончился, я лишний раз порадовался, что у меня нет ни жены, ни дочери, ни маленького выродка-внука.

По пути домой я заглянул в свою контору. Там меня ждало известие о том, что Шнайдер повесился. Фрау Бухендорфф наговорила мне все это сугубо деловым тоном на автоответчик и просила немедленно перезвонить.

Я налил себе рюмку самбуки.[39]

— Он оставил какую-нибудь записку?

— Да. Она у нас здесь. Похоже, ваше расследование закончено. Фирнер хотел бы поговорить с вами об этом.

Я сказал фрау Бухендорфф, что немедленно выезжаю, и вызвал такси.

Фирнер был в веселом расположении духа.

— Приветствую вас, господин Зельб. Жуткая история! Он повесился в лаборатории, на электрическом шнуре. Его обнаружила девчонка-практикантка. Мы, конечно, приняли все необходимые меры, чтобы спасти его. Но ничего не помогло. Прочтите его прощальное письмо. Это он и был. Мы нашли того, кого искали.

Он протянул мне фотокопию наспех исписанного листка бумаги, скорее всего письмо жене.

Прости, Дорле! Не думай, что ты недостаточно сильно любила меня, — без твоей любви я бы сделал это еще раньше. Теперь я уже не могу иначе. Они все знают, и у меня нет выбора. Я хотел сделать тебя счастливой, хотел так много дать тебе. Пусть Бог пошлет тебе более светлую жизнь, чем та, что выпала тебе в эти последние страшные годы. Ты ее заслужила. Целую тебя. Твой до гроба, Франц.

— Вы считаете, что нашли того, кого искали? Но это письмо ничего не дает. Я сегодня утром говорил с Шнайдером. Его убил игрок, который в нем сидел.

— Вы пораженец! — Он громко расхохотался мне в лицо.

— Если Кортен считает, что дело завершено, он, конечно, в любой момент может освободить меня от расследования. Но я думаю, что вы поспешили с выводами. Если вы, конечно, не шутите. Или вы уже отменили вашу операцию «Ловушка»?

Мои слова не произвели на него впечатления.

— Это уже подпрограмма, господин Зельб. Разумеется, ловушки еще стоят. Но в целом дело можно считать законченным. Остается только выяснить некоторые детали. Прежде всего — как Шнайдеру удалось произвести эти манипуляции.

— Я уверен, что вы мне скоро опять позвоните.

— Поживем — увидим, господин Зельб. — Фирнер заложил большие пальцы в проймы жилетки своего костюма-тройки и забарабанил остальными пальцами «Янки дудл».[40]

В такси по дороге домой я думал о Шнайдере. Был ли я виноват в его смерти? Или во всем виноват Эберхард, который взял с собой слишком много вина, в результате чего я с похмелья слишком грубо обошелся с Шнайдером? Или шеф-повар со своей бутылкой «Форстер Бишофсгартена» позднего урожая? А может, дождь и связанное с ним обострение ревматизма? Эти причинно-следственные цепочки и поиски виноватых можно было продолжать бесконечно.

Шнайдер в белом халате еще не раз вспоминался мне в последующие дни. Дел у меня было не много. Гёдеке потребовал еще один, более подробный отчет о вероломном руководителе филиала, а другой заказчик обратился ко мне, потому что не знал, что ту же информацию он мог получить от ведомства по делам общественного правопорядка.

В среду, когда моя рука уже заметно пошла на поправку, я смог наконец забрать свою машину со стоянки РХЗ. Хлор повредил лакокрасочное покрытие, придется включить это в счет. Вахтер поздоровался со мной и спросил, понравился ли мне пирог. Я забыл его в понедельник в такси.

12

Сычи

О причинно-следственных цепочках и проблеме вины я рассказал своим друзьям за доппелькопфом.[41] Мы несколько раз в году встречаемся по средам в «Баденских винных подвалах», чтобы поиграть в карты. Гроссмейстер Эберхард, орнитолог и профессор Гейдельбергского университета на пенсии Вилли, хирург мангеймской городской больницы Филипп и я.

Филиппу пятьдесят семь лет; он среди нас самый младший. Эберхард — наш патриарх, ему семьдесят два. Вилли на полгода младше меня. Доппелькопф — это, собственно, лишь повод повидаться и поболтать.

Я рассказал о Шнайдере, о его пристрастии к игре и о своих подозрениях относительно его причастности к актам саботажа, которые мне и самому казались несерьезными, но из-за которых я слишком жестко говорил с ним во время нашей первой и последней встречи.

— Через два часа он повесился. Думаю, не из-за моих подозрений, а из страха, что все узнают о его прогрессирующей игорной болезни. Как вы считаете, я виноват в его смерти?

— Ты же юрист, — ответил Филипп. — У вас же должны быть критерии для оценки таких ситуаций?

— С юридической точки зрения я не виноват. Меня интересует моральный аспект проблемы.

Мои друзья не знали, что мне ответить.

— Значит, мне нельзя выигрывать в шахматы, — задумчиво произнес Эберхард, — потому что противник может оказаться слишком чувствительным человеком и проигрыш наведет его на мысль о самоубийстве?

— Ну, если ты знаешь, что проигрыш может стать последней каплей, которая переполнит чашу его депрессивных страданий, значит, держись от него подальше и найди себе другого противника.

Эберхарда не удовлетворило предложение Филиппа.

— А что мне делать на турнире, где я не могу выбирать противников?

— Возьмем для примера сычей… — вступил Вилли. — Я постепенно начинаю понимать, почему мне так нравятся сычи. Они ловят себе мышей и воробьев, выкармливают птенцов, живут в дуплах или норах, им не нужны ни общество, ни государство, они отважны и ловки, верны свои семьям, в глазах у них — мудрость, и вот такой вот плаксивой болтовни о преступлении и наказании я у них никогда не слышал. Между прочим, если уж вы рассматриваете не юридический, а нравственный аспект — то все люди виноваты во всем.

— Да-да! Ложись как-нибудь ко мне на операционный стол. Если у меня в самый ответственный момент выскользнет из рук скальпель, потому что операционная сестра сводит меня с ума своей задницей, — значит, виноваты, по-твоему, будут все присутствующие в этом зале? — Филипп сделал широкий жест в сторону других столиков. Официант истолковал этот жест по-своему и принес нам очередную порцию напитков: пиво, вино — «Лауфенер Гутэдель» и «Принтер Вулканфельзен» — и ромовый грог для простуженного Вилли.

— Во всяком случае, если ты зарежешь Вилли, то будешь иметь дело с нами, — сказал я и поднял бокал в сторону Вилли.

Тот не смог ответить мне тем же, потому что его стакан с грогом был слишком горячим.

— Не бойтесь, я же не идиот. Если я ему что-нибудь не то отрежу, мы же не сможем играть в доппелькопф.

— Правильно, сыграем еще разок, — сказал Эберхард. Но еще до того, как были объявлены «свадьбы» и названы «свинки», он задумчиво сложил свой лист пополам, потом еще и еще раз и бросил на стол. — Шутки в сторону — мне, как самому старшему из вас, логичнее поднять этот вопрос: что мы будем делать, если один из нас… ну, короче… вы понимаете, о чем я.

— Если нас останется трое? — ухмыльнулся Филипп. — Будем играть в скат.[42]

— Есть у нас кто-нибудь на примете, кого мы уже сейчас могли бы привлечь в качестве пятого, запасного игрока?

— В нашем возрасте нам больше всего подошел бы священник.

— Нам необязательно все время играть. Тем более что мы все равно больше болтаем, чем играем. Можно просто вместе ужинать или ухаживать за женщинами. Вы только скажите, и я приведу каждому по сестричке.

— Женщины… — неодобрительно откликнулся Эберхард и вновь развернул свой листок.

— Насчет того, чтобы вместе ужинать, это неплохая мысль. — Вилли тут же велел принести меню, и мы все дружно заказали ужин.

Все было вкусно, и мы скоро забыли о проблемах вины и о смерти.

По дороге домой я заметил, что мне наконец удалось абстрагироваться от самоубийства Шнайдера. Интересно было только, когда позвонит Фирнер.

13

Вас интересуют детали?

В первой половине дня я редко бываю дома. Не только потому, что у меня много дел, а еще и потому, что меня как магнитом тянет в контору даже тогда, когда мне там делать нечего. Это пережиток моего прокурорского прошлого. Может, это еще и оттого, что в детстве я ни разу не видел своего отца дома в рабочее время, а тогда была еще шестидневная рабочая неделя.

В четверг я решил побороть эту привычку. Вчера вернулся из ремонта мой видеомагнитофон. Я взял напрокат несколько кассет. Вестерны уже много лет никто не снимает и не показывает, но я сохранил им верность.

Было десять часов утра. Я сунул в магнитофон кассету с фильмом «Heaven's Gate»,[43] который не успел посмотреть в кино и который теперь уже нигде не увидишь, кроме как на видео, и предался зрелищу бега наперегонки во фраках, который выпускники Гарвардского университета устроили во время выпускного вечера. Крис Кристофферсон[44] шел одним из первых участников состязания. Но тут зазвонил телефон.

— Хорошо, что я вас застала, господин Зельб.

— Вы думали, что я в такую погоду загораю на Голубой Адриатике?

За окном лило как из ведра.

— Вы в своем репертуаре, неисправимый сердцеед! Соединяю вас с господином Фирнером.

— Приветствую вас, господин Зельб. Мы уже думали, что дело закончено, а тут вдруг господин Эльмюллер говорит, что в системе опять кто-то похозяйничал. Я был бы рад, если бы вы заглянули к нам, хорошо бы сегодня. Как у вас со временем?

Мы договорились на шестнадцать часов. «Heaven's Gate» идет почти четыре часа, к тому же надо держать марку и набивать себе цену.

По дороге на завод я размышлял о том, почему Крис Кристофферсон плакал в конце фильма. Потому что старые раны не заживают? Или потому что они заживают и в один прекрасный день превращаются в бледные воспоминания?

Вахтер на главной проходной приветствовал меня как старого знакомого, но почтительно, приложив руку к козырьку фуражки. Эльмюллер встретил меня прохладно. Томас тоже присутствовал.

— Я вам рассказывал о ловушке, которую мы запланировали и приготовили, — сказал Томас. — И вот сегодня она захлопнулась.

— Но мышь вместе с салом благополучно унесла ноги?

— Можно и так выразиться, — с кислой улыбкой ответил Эльмюллер. — Произошло следующее: вчера утром главная вычислительная машина зарегистрировала обращение к нашей ложной базе данных с терминала ПКР 137, пользователь — номер 23045 ЦБХ. Этот пользователь, господин Кноблох, работает в главной бухгалтерии. Но в момент обращения к базе данных он был на совещании, у него была встреча с тремя сотрудниками финансового отдела. К тому же указанный терминал находится на другом конце завода, в здании очистной установки, и на нем как раз вчера в первой половине дня проводились профилактические работы офлайн.

— Господин Эльмюллер имеет в виду, что компьютер в этот момент был в нерабочем состоянии.

— То есть это означает, что за Кноблохом и его номером скрывается другой пользователь, а за ложным номером терминала — другой терминал. А вы разве не допускали, что злоумышленник постарается замести следы?

Эльмюллер с готовностью подхватил мою мысль:

— Конечно допускали, господин Зельб. Я все последние выходные думал о том, как бы нам его все-таки засечь. Вас интересуют детали?

— Ну, попробуйте объяснить. Если это окажется для меня слишком сложно, я скажу.

— Хорошо. Я постараюсь говорить как можно понятнее. Мы сделали так, чтобы работающие терминалы по определенной команде системы устанавливали в своей оперативной памяти маленький переключатель. Пользователь этого заметить не может. Команда была послана на терминалы в момент обращения к псевдобазе данных. Задача заключалась в том, чтобы позже по состоянию переключателя идентифицировать все терминалы, которые в тот момент были связаны с системой, причем независимо от номера терминала, который злоумышленник мог использовать как маскировку.

— Это что-то вроде идентификации украденного автомобиля не по фальшивому номеру, а по номеру двигателя?

— Ну что-то вроде того. — Эльмюллер ободряюще кивнул мне.

— Как же вы тогда объясните, что мыши в мышеловке не оказалось?

— Пока у нас нет этому объяснения, — ответил Томас. — То, о чем вы сейчас, возможно, думаете — внедрение в систему извне, — по-прежнему исключено. Ловушка, установленная почтой, все еще стоит и пока ничего подозрительного не зарегистрировала.

Нет объяснения! И это говорят специалисты! Меня раздражала моя зависимость от их специальных знаний. Правда, разъяснения Эльмюллера оказались мне по силам. Но проверить, насколько надежны принятые меры, я не мог. Вполне возможно, они с Томасом отнюдь не лучшие специалисты и перехитрить их не так уж сложно. Но что делать мне? Вникать во все эти компьютерные премудрости? Или заняться другими следами? Но какими? Я не знал, как быть дальше.

— Для меня и господина Эльмюллера эта история крайне неприятна, — сказал Томас. — Мы были уверены, что нам удастся изобличить преступника с помощью ловушки, и имели глупость заявить об этом. Время не терпит, но я все же не вижу другого пути, кроме как набраться терпения и тщательно, скрупулезно перепроверить все наши выводы и предпосылки. Может быть, стоит поговорить и с поставщиком системы, верно, господин Эльмюллер? Господин Зельб, вы можете нам сказать, как вы намерены действовать дальше?

— Сначала я должен как следует подумать.

— Было бы хорошо, если бы вы работали с нами в контакте. Давайте встретимся еще раз в понедельник в первой половине дня?

Когда мы уже встали и попрощались, я вдруг опять вспомнил про аварию.

— А что вам удалось выяснить о причинах взрыва и была ли в конечном счете оправданна смоговая тревога?

— Реакция РВЦ, Регионального вычислительного центра, похоже, была вполне обоснованной. А поиски причины аварии привели нас к выводу, что она не имеет отношения к нашей ЭВМ. Думаю, мне не надо вам говорить, какое облегчение я испытал, убедившись в этом. Сломанный вентиль — за это пусть отвечает производство комплектного оборудования.

14

Доходит как до жирафа

Под хорошую музыку хорошо думается. Я включил музыкальный центр, но пластинку с «Хорошо темперированным клавиром»[45] пока не заводил, потому что мне надо было сначала достать пиво из холодильника на кухне.

Когда я вернулся, моя соседка этажом ниже громко включила радиоприемник, вынуждая меня слушать ее любимый хит последних дней «We're living in a material world and I'm a material girl…».[46]

Напрасно я топал ногой в пол. В конце концов я снял домашний халат, надел пиджак и туфли, спустился по лестнице и позвонил в дверь. Я хотел спросить «материальную девушку», не найдется ли в ее «материальном мире» немного места для уважения окружающих. На мой звонок никто не открывал, и за дверью квартиры я не слышал никакой музыки. Судя по всему, дома никого не было. Другие соседи были в отпуске, а над моей квартирой — уже чердак.

Потом до меня дошло, что музыка раздается из моей собственной квартиры. Радиоприемника я к своему музыкальному центру не подключал. Я повозился немного с усилителем, но убрать музыку мне не удалось. Я включил пластинку. На форте Бах легко заглушал зловещий радиоканал, но пиано ему приходилось делить с диктором Юго-Западного радио, читавшим новости. Что-то в моем музыкальном центре было не в порядке.

Возможно, именно из-за проблем с хорошей музыкой мне в этот вечер ничего путного в голову не пришло. Я мысленно проиграл сценарий, в котором злоумышленником оказался Эльмюллер. В этой версии меня устраивало все, кроме психологической стороны. Игроком, шутником, затеявшим грандиозный розыгрыш, он не был. Мог ли он быть шантажистом? Все, что мне в разное время довелось узнать о преступности, связанной с использованием вычислительной техники, говорило против этой версии: преступник, орудием которого является компьютер, применил бы это орудие иначе. Он воспользовался бы системой, но вряд ли стал бы глумиться над ней.

На следующее утро я еще до завтрака отправился в радиомагазин. Я снова проверил свой музыкальный центр, но на этот раз все работало нормально, что еще больше меня смутило. Я терпеть не могу капризов какой бы то ни было техники. Пусть автомобиль еще исправно ездит, а стиральная машина еще стирает — я не могу спать спокойно, если хоть одна какая-нибудь крохотная и незначительная сигнальная лампочка не работает с прусской четкостью.

Я попал на очень толкового молодого человека. В его глазах я читал сочувствие по поводу моей технической отсталости; он почти готов был с дружеской фамильярностью назвать меня «дедушкой». Я, разумеется, тоже знал, что радиоволны не «притягиваются» радиоприемником, а просто существуют. Радио лишь воспроизводит звук. Молодой человек объяснил мне, что в усилителе имеются почти точно такие же схемы, как те, что обеспечивают воспроизведение в приемнике, и при определенных атмосферных условиях усилитель начинает функционировать как приемник. И тут, мол, ничего не поделаешь, с этим надо смириться.

По пути от Зеккенхаймерштрассе к моему любимому кафе «Гмайнер» под аркадами у водонапорной башни я купил газету. В киоске, где я обычно покупаю свою «Зюддойче цайтунг», рядом с ней всегда лежит «Райн-Неккар-цайтунг», и не знаю почему, но в моей памяти засела аббревиатура РНЦ.

В кафе, в ожидании яичницы с салом, я вдруг поймал себя на том, что мне не дает покоя странное чувство: как будто я должен сказать кому-то что-то важное, но никак не вспомню, что именно. Может, это как-то связано с РНЦ? Мне вдруг пришло в голову, что я так и не прочитал интервью Титцке с Фирнером. Но это было не то, что я пытался вспомнить. Кажется, мне вчера кто-то говорил об РНЦ? Нет, это Эльмюллер упоминал РВЦ, объявивший смоговую тревогу. РВЦ отвечает за регистрацию выбросов и смоговую тревогу. Но было еще что-то, чего я никак не мог вспомнить. И это «что-то» имело отношение к усилителю, который мог превращаться в радиоприемник.

Когда мне подали яичницу, я заказал кофе. Официантка принесла его лишь после третьего напоминания.

— Вы уж извините, господин Зельб, я сегодня плохо соображаю, все доходит как до жирафа. Вчера весь вечер сидела с внуком, с дочкиным малышом. У них с мужем абонемент в театр. Так они вернулись аж ночью — «Гибель богов» Вагнера оказалась такая длиннющая!

Доходит как до жирафа. Ну конечно — до РВЦ все доходит как до жирафа! Херцог рассказывал мне, как работает модель непосредственной регистрации выбросов. Те же данные обрабатывает и РВЦ, говорил Эльмюллер. А Остенрайх говорил об онлайн-связи РХЗ с государственной системой контроля за вредными выбросами. Значит, вычислительный центр РХЗ и РВЦ должны быть как-то связаны друг с другом. Позволяет ли эта связь проникнуть из РВЦ в систему MBI? И могли ли на РХЗ просто упустить из виду такую возможность? Я стал восстанавливать в памяти подробности разговора и вспомнил, что, когда мы говорили о возможных местах внедрения в систему, речь шла о терминалах и телефонных линиях вовне. Линия, соединяющая РВЦ и РХЗ, как я ее себе сейчас представил, ни разу не упоминалась. Она не относилась ни к телефонным линиям, ни к линиям, связывающим отдельные терминалы. Она, по-видимому, отличалась от них тем, что ею редко пользовались как средством связи. Она больше служила «руслом» для безмолвного потока данных от «непопулярных» среди сотрудников датчиков к каким-то регистрационным лентам. Данных, которые никого не интересовали и о которых можно забыть, если не происходит ничего необычного — тревоги или аварии. Я понял, почему мне не давал покоя хаос в моем музыкальном центре — неполадки таились внутри.

Я рассеянно ковырял яичницу, а в голове у меня безостановочно кружилась карусель вопросов. Прежде всего мне была нужна дополнительная информация. Говорить с Томасом, Остенрайхом или Эльмюллером я сейчас не хотел. Если они действительно забыли про связь между РВЦ и РХЗ, то их этот факт будет занимать больше, чем сама связь. Мне надо было своими глазами взглянуть на РВЦ и найти там кого-нибудь, кто мог бы объяснить мне кое-какие детали.

Я пошел в телефонную будку рядом с туалетом и позвонил Титцке. Выяснилось, что этот Региональный вычислительный центр находится в Гейдельберге.

— Скорее он межрегиональный, — прибавил Титцке, — потому что обслуживает два региона: Баден-Вюртемберг и Рейнланд-Пфальц. А что у вас там за дела, господин Зельб?

— А вам обязательно нужно все знать, господин Титцке? — ответил я и пообещал ему права на мои мемуары.

15

Бам, бам, ба-бам, бам…

Не откладывая это в долгий ящик, я поехал в Гейдельберг. Мне удалось отхватить местечко для парковки перед Юридическим семинаром. Пройдя несколько шагов до Эбертплац, бывшей Вредеплац, я нашел Региональный вычислительный центр в старинном здании с колоннами перед входом, в котором когда-то находился «Дойче-банк». В бывшем кассовом зале сидел вахтер.

— Зельк из издательства «Шпрингер ферлаг», — представился я. — Я хотел бы поговорить с кем-нибудь из службы контроля за вредными выбросами, из издательства должны были позвонить о моем визите.

Он снял трубку телефона.

— Господин Мишке, тут пришел сотрудник издательства «Шпрингер ферлаг», хочет с вами поговорить. Вам должны были звонить. Пропустить его к вам?

Я перебил его:

— Могу я сам поговорить с господином Мишке? — Поскольку вахтер сидел за обычным столом, без стеклянной перегородки, и я уже протянул руку, он растерянно отдал мне трубку. — Добрый день, господин Мишке. Моя фамилия Зельк, я из издательства «Шпрингер ферлаг», того самого, с лошадкой, научного, ну, вы знаете. Наш отдел информатики готовит материал о здешней модели автоматического учета вредных выбросов. С представителями промышленности я уже пообщался, теперь хотелось бы познакомиться и с другой, так сказать, составляющей. Вы не могли бы уделить мне немного времени?

Времени у него было мало, но он все же предложил мне подняться к нему. Его комната находилась на третьем этаже, дверь была открыта, окна выходили на площадь. Мишке сидел перед терминалом, спиной к двери, и что-то очень быстро и сосредоточенно печатал двумя пальцами.

— Входите-входите, я сейчас закончу! — крикнул он через плечо.

Я осмотрелся. Стол и стулья были завалены компьютерными распечатками и журналами — от «Мира компьютеров» до американского издания «Пентхауса». На стене висела доска с полустертой надписью мелом: «Happy Birthday, Peter!».[47] Висевший рядом Эйнштейн показывал мне язык, а на другой стене пестрели киноплакаты, с ними соседствовала фотография какой-то киносцены, которая мне ни о чем не говорила. Я подошел ближе, чтобы рассмотреть ее как следует.

— Мадонна, — пояснил он, не поднимая головы от клавиатуры.

— Мадонна?

Он повернулся ко мне. Костлявое лицо с резкими чертами и глубокими поперечными морщинами на лбу, маленькие усики, своевольный подбородок и густая шевелюра с пробивающейся сединой. Сверкнув очками в изысканно уродливой оправе, он окинул меня веселым взглядом. Может, опять вошли в моду те жуткие очки, которые в пятидесятые годы выписывали врачи больничной кассы? На нем были джинсы и темно-синий пуловер, надетый на голое тело.

— Могу загрузить вам ее на монитор из моей фильмотеки, если хотите. — Он жестом подозвал меня к себе, набрал несколько команд, и на мониторе мгновенно появилось изображение. — А вам знакомо это ощущение, когда никак не можешь вспомнить мелодию? Проблема любителей хитов и кинофанатов. Я эту проблему тоже решил с помощью моей базы данных. Хотите услышать музыку из вашего любимого фильма?

— «Барри Линдон», — сказал я, и через несколько секунд раздалось начало сарабанды Генделя, хоть и писклявым тоном, но вполне узнаваемое: бам, бам, бабам, бам…

— Здорово! — похвалил я.

— Ну так что вас привело к нам, господин Зельк? Как видите, я сейчас занят, и времени, честно говоря, в обрез. Вы говорили, вас интересуют данные о выбросах?

— Совершенно верно. В связи с готовящимся материалом о них в нашем отделе информатики.

В комнату вошел его коллега.

— Послушай, ты опять развлекаешься со своими базами данных? А синхронизацией регистрационных данных для церквей должен заниматься я один? Знаешь, что я тебе скажу? Это в высшей степени неколлегиально с твоей стороны!

— Разрешите представить — мой коллега Гремлих. Йорг, это — господин Зельк из отдела информатики. Он собирается писать о моральном климате в РВЦ. Давай ворчи дальше, это как раз будет живая иллюстрация к теме.

— Ну, Петер, ну ты даешь!.. — Гремлих возмущенно надул щеки.

На мой взгляд, им было лет по тридцать пять, но Мишке производил впечатление зрелого двадцатипятилетнего юноши, а Гремлих — хорошо сохранившегося пятидесятилетнего ворчуна. Костюм «сафари» и длинные редеющие волосы еще больше подчеркивали его угрюмость. Это лишний раз подтвердило правильность моей привычки коротко стричь уже далеко не самые пышные волосы. И я лишний раз спросил себя, изменится ли еще количество и качество моих волос, или процесс их выпадения уже закончился, как, скажем, способность деторождения у женщин в постклимактерическом возрасте.

— Отчет ты, кстати, давно уже мог бы запросить через свой терминал. Я сейчас занимаюсь обработкой данных переписи транспорта. Ее надо отправить сегодня. Вот, господин Зельк, поэтому вряд ли нам удастся нормально поговорить. Разве что вы пригласите меня на обед? В «Макдоналдс», а?

Мы договорились встретиться в половине первого.

Я не спеша пошел по Хауптштрассе, ставшей жертвой разрушительной политики семидесятых годов в области коммунального хозяйства. Дождя вроде бы не было, но погода все никак не могла решить, какой сюрприз преподнести нам в выходные. Надо будет попросить Мишке сделать метеорограмму, подумал я. В торговом центре «Дармштэдтер Хоф» я обнаружил магазин пластинок. Я иногда беру пробы духа времени — покупаю какую-нибудь репрезентативную пластинку или книгу, смотрю «Рембо-2» или слушаю какую-нибудь предвыборную дискуссию. В продаже как раз имелась Мадонна. Молодая продавщица посмотрела на меня и спросила, упаковать ли мне пластинку как подарок.

— Ну что вы! — ответил я. — Разве я похож на человека, который захочет подарить это кому-нибудь?

Выйдя из торгового центра, я увидел перед собой Бисмаркплац. Я бы навестил старика Бисмарка, стоявшего на своем пьедестале, но слишком плотный поток машин не позволил это сделать. Я еще успел купить в табачной лавке на углу пачку «Свит Афтона», и мне уже пора было идти на встречу с Мишке.

16

Как гонка вооружений

В «Макдоналдсе» было столпотворение. Мишке, ловко работая локтями, проложил нам обоим дорогу к стойке. Я еще не успел проголодаться как следует и взял по его рекомендации фишмак с майонезом, маленькую порцию картофеля фри с кетчупом и кофе.

Мишке, высокий и стройный, заказал роял-чизбургер, большую порцию фри, три порции кетчупа, еще один гамбургер с собой «на потом», яблочный пирог, а к нему два молочных коктейля и кофе.

За полный поднос я заплатил без малого двадцать пять марок.

— Недорого, правда? За обед на двоих! Спасибо за приглашение.

Мы долго не могли найти два свободных места за одним столиком. Я попытался приставить свободный стул к другому столику, но он оказался привинчен к полу. Я был поражен: ни в качестве прокурора, ни в качестве частного сыщика мне не приходилось иметь дела с кражей стульев в ресторанах. В конце концов мы пристроились за столик к двум школьникам, которые завистливо покосились на поднос Мишке.

— Господин Мишке, автоматический мониторинг вредных выбросов привел к первому после переписи населения крупному правовому спору, связанному с информационными технологиями, который к тому же был вынесен на рассмотрение федерального Конституционного суда. Отдел информатики ждет от меня статью, освещающую данную проблематику с юридической точки зрения. Я специализируюсь на юридических вопросах. Но мне нужно лучше понимать техническую сторону, и тут я рассчитываю на вашу помощь.

— Мм… — промычал он, с довольным видом уминая свой роял-чизбургер.

— В чем, собственно, состоит ваше информационное взаимодействие с промышленными предприятиями, выбросы которых вы контролируете?

Мишке проглотил очередной кусок чизбургера.

— Ну, тут можно долго перечислять — технология передачи битов, байтов и бодов, оборудование, программное обеспечение и т. д. и т. п. Что вас конкретно интересует?

— Я не специалист в вашей области, и поэтому мне трудно точно формулировать вопросы. Мне хотелось бы, например, понять, как объявляется смоговая тревога.

Мишке тем временем развернул маленький гамбургер «на потом» и принялся щедро поливать его кетчупом.

— Это довольно просто. Там, где происходит выброс вредных веществ, установлены датчики, которые круглые сутки передают нам по стационарным линиям данные о количестве вредных веществ. Мы регистрируем показатели и вводим их в нашу метеорограмму. Метеорограмма является результатом метеорологических данных, которые мы получаем от Германской метеослужбы. Если показатели слишком высокие или погодные условия не могут нейтрализовать эти выбросы, то у нас в РВЦ раздается сигнал тревоги и запускается процедура объявления смоговой тревоги, которая, кстати, на прошлой неделе отлично сработала.

— Мне сказали, что предприятия получают те же данные о выбросах, что и вы. Как это происходит с технической точки зрения? Они что, тоже подсоединены к датчикам — как две лампы на двойном штепселе?

Мишке рассмеялся:

— Ну, что-то вроде того. Технически это выглядит немного иначе. Поскольку на предприятиях не один, а много датчиков, то отдельные линии передач уже на заводе объединяют в узел. С этого сборного пункта, если можно так выразиться, данные по жесткой линии связи поступают к нам. И предприятие, как и мы, тоже получает данные с этого «сборного пункта».

— А насколько это безопасно? Я подумал, что промышленные предприятия могут быть заинтересованы в корректировке данных — в свою пользу.

Эта мысль настолько поразила Мишке, что он опустил руку с яблочным пирогом, так и не откусив.

— Для неспециалиста в нашей области вы задаете очень даже толковые вопросы! И мне как раз есть что сказать по этому поводу. Но, по-моему, после такого яблочного пирога… — он нежно посмотрел на упомянутое кондитерское изделие несколько болезненного вида, распространявшее синтетический аромат корицы, — нам следует завершить наш обед в кафе на Академиштрассе.

Я достал сигарету и принялся искать свою зажигалку. Некурящий Мишке ничем не мог мне помочь.

Мы направились в кафе через универмаг «Хортен». Мишке купил себе по дороге свежий номер «Пентхауса». В толчее универмага мы на несколько минут потеряли друг друга из виду, но в конце концов встретились у выхода.

В кафе Мишке заказал себе кусок вишневого торта, кусок фруктового пирога, слоеное «ухо» и кофе. Со сливками. «Да, этого на убой не откормишь», — подумал я. Я завидую стройным людям, которые могут лопать за троих, не заботясь о калориях.

— Так как насчет толкового ответа на мой толковый вопрос? — вернулся я к прерванной теме.

— Теоретически есть два открытых фланга. Можно попытаться химичить с самими датчиками, но они так надежно запломбированы, что это сразу же заметили бы. Другое место возможного внедрения — «сборный пункт», связанный с заводской линией. Тут политики пошли на компромисс, который я считаю совершенно неоправданным. Где гарантия, что именно на этом стыке не будут подделывать данные о выбросах или, хуже того, — самовольно изменять программные структуры системы смоговой тревоги? Мы, конечно, установили защиту и постоянно ее совершенствуем, но это же как гонка вооружений — любую систему обороны можно перехитрить с помощью новой системы нападения и наоборот. Бесконечная и бесконечно дорогая спираль.

Я с сигаретой во рту шарил по карманам в поисках зажигалки. Конечно же, напрасно. Мишки вдруг достал из правого нагрудного кармана своей лайковой куртки две новые одноразовые зажигалки в бумажно-пластиковой упаковке, одну черную, другую розовую.

— Можно это будет розовая, господин Зельк? — спросил он, разорвав упаковку. — Маленький презент универмага «Хортен». — Он заговорщически подмигнул мне, положил передо мной розовую зажигалку и дал прикурить черной.

Я мысленным взором увидел газетный заголовок: «Бывший прокурор покрывает кражу зажигалок». Поблагодарив Мишке и повертев зажигалку в руках, я сунул ее в карман.

— А наоборот? Можно ли из РВЦ внедриться в заводской компьютер?

— Если заводская линия ведет в компьютер, а не в изолированный терминал, тогда… Но вы теперь, в общем, и сами знаете, как это все выглядит, после всего, что я вам рассказал.

— Значит, вы действительно противостоите друг другу, как две супердержавы, с наступательными и оборонительными вооружениями?

— Будьте осторожны с подобными сравнениями, господин Зельк, — ответил он, теребя мочку уха. — Американцы в вашей метафоре могут быть только капиталистической промышленностью. Тогда мы, представители государства, автоматически оказываемся в роли русских. Как служащий государственного учреждения… — он выпрямился, расправил плечи и сделал лицо добропорядочного гражданина, — я должен дать решительный отпор этим наглым инсинуациям! — Он рассмеялся, опустил плечи и принялся за слоеное «ухо». — И еще, — прибавил он после паузы, — меня иногда забавляет мысль о том, что промышленность, добившаяся этого вредного для нас компромисса, сама себя наказала — потому что теперь конкуренты могут через нашу сеть хозяйничать в системах друг друга. РВЦ — орудие промышленного шпионажа! Занятно, не правда ли? — Он крутанул десертную вилку на тарелке, как рулетку. Когда она остановилась, ручка ее указывала на меня.

Я подавил вздох. «Занятная» гипотеза Мишке на порядок увеличила круг подозреваемых.

— Интересный вариант… Спасибо, господин Мишке, вы мне очень помогли. Если у меня еще будут вопросы, могу я вам позвонить? Вот моя визитная карточка.

Я достал из бумажника визитную карточку с моим домашним адресом и телефоном, на которой я значусь свободным журналистом Герхардом Зельком.

До Эбертплац мы шли вместе.

— А что говорит ваша метеорограмма о предстоящих выходных?

— Хорошие будут выходные — без смога и даже без дождя. Похоже, надо готовить купальные принадлежности.

Мы распрощались. Я поехал через Рёмеркрайзель на Бергхаймерштрассе, чтобы заправиться. Гудение бензина в трубопроводе лишний раз напомнило мне о линиях связи между РХЗ и РВЦ и еще бог знает какими предприятиями и фирмами. Если это действительно промышленный шпионаж, продолжил я свои размышления уже на автостраде, то чего-то в этой версии недостает. Все происходившее в информационной системе РХЗ не вяжется со шпионажем. Разве что шпион хотел замести следы. Но ведь заметать следы ему нужно было в любом случае — не только в случае опасения, что служба безопасности напала на его след? А почему он должен был этого опасаться? Может быть, уже одного из первых внедрений в систему было достаточно для его разоблачения? Нужно будет еще раз просмотреть отчеты. И позвонить Фирнеру, чтобы мне за выходные подготовили список предприятий, подключенных к системе смоговой тревоги.

Я въехал в Мангейм. Было три часа, жалюзи Мангеймской страховой компании были уже спущены, как корабельный флаг на вечерней заре. Только окна, образующие по ночам светящуюся букву «М», продолжали нести вахту. «М» — как Мишке, подумал я.

Этот Мишке мне нравился. В том числе и в качестве подозреваемого. Игрок, технарь-кудесник и шутник в одном лице — как раз то, что я искал с самого начала. Он обладал необходимой фантазией, необходимыми знаниями и сидел в самом подходящем для этого месте. Но одно лишь чувство — не улика. Если я попытаюсь припереть его к стенке одними этими рассуждениями, он спокойно пошлет меня подальше и будет прав.

Я решил последить за ним в выходные. У меня не было против него ничего, кроме подозрений, и по-другому отработать эту версию я не мог. Может, что-нибудь в его поведении подскажет мне какие-нибудь новые идеи. Если бы дело было зимой, я бы запасся на выходные литературой о компьютерной преступности. Слежка в зимнее время — трудная и малоприятная работа. А летом нестрашно, тем более что Мишке собирался на пляж.

17

Как Вам не стыдно!

То, что Мишке в настоящее время живет в Гейдельберге на Бургвег, 9, ездит на «ситроене ДС-кабриолет» — государственный номер HD-CZ 985, — не имеет ни жены, ни детей, получает, будучи регирунгсратом,[48] около пятидесяти пяти тысяч марок и аккуратно выплачивает личный кредит в размере более тридцати тысяч марок, взятый в Банке городского коммунального хозяйства, мне еще в пятницу сказал мой коллега Хеммельскопф из Бюро кредитных историй. В субботу в семь утра я был уже на Бургвег.

Бургвег — это маленькая, закрытая для автомобильного движения часть улицы, уходящей в гору и ведущей к замку. Жителям приблизительно пяти домов в нижней ее части разрешается парковать там свои машины, и у них есть ключ к шлагбауму, отделяющему Бургвег от Нижнего Фаулер-Пельца.[49] Я обрадовался, увидев машину Мишке. Это было загляденье, а не машина — зеленая, цвета бутылочного, стекла, сверкающая хромированными частями, с кремовым верхом. Вот, значит, на что пошли денежки, взятые в кредит. Свою машину я припарковал на крутом повороте Новой Шлоссштрассе, там, где почти отвесная прямая лестница ведет вниз к Бургвегу. Машина Мишке стояла передом к подъему; когда он поедет, мне нужен будет запас времени, чтобы одновременно с ним оказаться на Нижнем Фаулер-Пельце. Я занял наблюдательную позицию, с которой хорошо просматривался вход в его дом, меня же оттуда было не видно.

В половине девятого в доме, который я принял за соседний, на уровне моих глаз открылось окно, из него высунулся голый Мишке. Он потянулся, глубоко вдохнул уже теплый утренний воздух. Я в последний момент успел спрятаться за афишной тумбой и осторожно выглянул. Мишке меня не заметил. Он зевнул и начал делать наклоны.

В девять он вышел из дома, пошел на рыночную площадь перед церковью Святого Духа, съел там два сэндвича с лососем, выпил кофе в драгсторе[50] в переулке Кеттенгассе, пофлиртовал с экзотической красоткой за стойкой бара, потом кому-то звонил, читал «Франкфуртер рундшау», сыграл блицпартию в шахматы, сделал несколько покупок, отнес их домой, вышел с большой сумкой и сел в машину. Он явно собрался купаться: на нем были футболка с надписью «Grateful Dead»[51] и обрезанные джинсы, из которых торчали тонкие бледные ноги в сандалиях.

Ему нужно было развернуться, но шлагбаум внизу был открыт, так что мне стоило больших усилий не отстать от него на своем «кадете» и пристроиться к нему, пропустив вперед одну машину. Мне был слышен рев музыки из его колонок. «He's a pretender»,[52] — пела Мадонна.

Он двигался к автостраде в направлении Мангейма. В Мангейме он со скоростью восемьдесят километров в час проехал мимо павильона АДАЦ[53] и Административного суда, потом поехал вдоль Верхнего Луизен-парка. Неожиданно он резко затормозил и повернул налево. Когда я, пропустив встречные машины, тоже повернул, Мишке уже не было видно. Я медленно поехал дальше в поисках зеленого кабриолета. На углу Ратенауштрассе я услышал громкую музыку, которая вдруг резко оборвалась. Я осторожно двинулся дальше. Мишке вышел из машины и вошел в угловой дом.

Не знаю, что мне первым бросилось в глаза — адрес или машина фрау Бухендорфф, поблескивавшая серебром перед церковью Христа. Я опустил правое стекло и перегнулся к окну, чтобы взглянуть на дом. Сквозь кованую решетку ограды и заросший сад я увидел балкон на втором этаже. Там целовались фрау Бухендорфф и Мишке.

Ну надо же было такому случиться, чтобы именно эти двое оказались любовниками! Мне это было совсем некстати. Следить за человеком, который тебя знает, — вообще гиблое дело, но если тебя обнаружат, можно сделать вид, что это случайная встреча, и кое-как выкрутиться. Теоретически это возможно и с двумя знакомыми, но только не с этими. Фрау Бухендорфф представила бы меня Мишке частным сыщиком, а тот представил бы меня ей свободным журналистом Зельком! Если они поедут купаться, мне придется торчать за забором. Жаль, я так радовался возможности совместить полезное с приятным и специально захватил свои бермуды. Фрау Бухендорфф и Мишке все целовались, причем страстно. Кажется, в этом было еще что-то, что мне пришлось не по душе?..

Я был уверен, что они поедут на машине Мишке. Она стояла уже с открытым верхом. Я проехал немного дальше по Ратенауштрассе и припарковался так, чтобы видеть в зеркале садовые ворота и «ситроен».

Через полчаса они проехали мимо меня; я заслонился газетой, потом поехал за ними через «Суэцкий канал»[54] к озеру Штолленвёрт. Оно находится на южной окраине города, и вокруг него устроены два клубных пляжа. Фрау Бухендорфф и Мишке отправились на пляж Общества почтовых служащих. Я остановился перед входом. Сколько времени, интересно, сегодня могут провести на пляже молодые влюбленные? Когда я был молодым, на озере Мюггельзее купание растягивалось на несколько часов. Вряд ли это с тех пор кардинально изменилось. Я, правда, еще на Ратенауштрассе смирился с тем, что придется отказаться от купания, однако перспектива просидеть три часа в машине или простоять возле нее побудила меня к поискам другого решения. Виден ли этот пляж с другого берега? Проверить это, во всяком случае, стоило.

Приехав на противоположный берег, я сунул в сумку с пляжными принадлежностями свой «цейссовский» бинокль, унаследованный от отца, кадрового офицера, который проиграл с этим биноклем Первую мировую войну. Я купил входной билет, натянул бермуды, втянул живот и вышел на солнце.

Я выбрал место, с которого хорошо просматривался противоположный пляж. Народу вокруг было полно — люди отдыхали семьями, группами, парочками и поодиночке. Многие загорали топлес, и даже некоторые матроны отважились обнажить бюсты.

Когда я достал из сумки бинокль, на меня с разных сторон устремились осуждающие взгляды. Я направлял бинокль то на деревья, то на немногочисленных чаек, то на пластиковую утку, качавшуюся на волнах. «Надо было захватить с собой орнитологический атлас, — подумал я, — он бы, возможно, примирил возмущенную общественность с моим биноклем». Мне на несколько секунд удалось взять на прицел противоположный пляж. Расстояние вполне позволяло мне наблюдать за моей парочкой. Но мне не дали такой возможности.

— Как вам не стыдно! — возмутился какой-то отец семейства, живот и груди которого напоминали убежавшее из кастрюли тесто. Если бы мне кого-то и захотелось рассматривать, то уж во всяком случае не его и не его жену, тем более в бинокль. — Если вы немедленно не прекратите это безобразие, я вам разобью бинокль! Старый кобель!

Это был какой-то театр абсурда: мужчины вокруг в буквальном смысле не знали, куда глаза девать, — одни, чтобы увидеть как можно больше, другие наоборот — чтобы не увидеть лишнего, и я не рискую показаться старомодным, предположив, что женщины знают, что делают. И вот прихожу я, которого все это не интересует, — не то чтобы вообще, но во всяком случае сейчас мне совсем не до женских прелестей, у меня в голове только мое расследование; и именно меня подозревают, изобличают, обвиняют и упрекают в похотливости.

Таких людей нужно бить их же оружием.

— Это вам должно быть стыдно! При ваших формах вам не следовало бы загорать топлес, — ответил я и сунул бинокль в сумку. Кроме того, я встал, и он, увидев, что я выше его на голову, ограничился почти беззвучным ворчанием.

Я прыгнул в воду и поплыл на другой берег. Выходить из воды я не стал: фрау Бухендорфф и Мишке расположились на самом берегу, под палящим солнцем. Мишке как раз открывал бутылку красного вина. Это давало мне по крайней мере час времени. Я поплыл обратно. Мой оппонент, уже в гавайской рубашке, решал с женой кроссворд и больше ко мне не приставал. Я купил себе жареную колбаску с горчицей и картофелем фри и принялся читать свою газету.

Через час я уже поджидал их в машине на другом берегу. Но они появились у турникета только в шесть часов. Тоненькие ножки Мишке покраснели. Фрау Бухендорфф шла с распущенными волосами до плеч; ее голубое шелковое платье оттеняло загар. Они поехали к ней на Ратенауштрассе. Когда они вновь вышли из дома, на ней были короткие брючки в довольно смелую клетку и черный комбинированный кожано-вязаный пуловер, а на Мишке светлый льняной костюм. В нескольких шагах от дома они вошли в отель «Штайген-бергер» и направились в бар. Я терся в холле, пока не увидел, как они идут со своими бокалами от стойки бара в зал ресторана. Тогда я тоже пошел в бар и заказал «Aviateur». Бармен удивленно уставился на меня, я объяснил ему состав коктейля, и он небрежно кивнул. Мы разговорились.

— Представляете, как нам повезло! — сказал он. — Только что здесь была парочка, хотят поужинать в ресторане. Так вот, у него из бумажника выпала визитка, прямо мне на стойку. Он, правда, сразу же сунул ее обратно, но я успел прочесть, что там было написано: «Inspecteur de bonne table».[55] Мишленовец![56] Один из тех, что составляют гид. У нас, конечно, хороший ресторан, но я на всякий случай сразу же сказал про него метрдотелю, так что этой парочке обеспечено сегодня такое обслуживание и такая еда, какие им, наверное, и не снились.

— А вам обеспечены две звездочки или на худой конец три скрещенных вилочки и ложечки?

— Будем надеяться!

«Inspecteur de bonne table»… Черт побери! Сомневаюсь, что удостоверения подобного рода в самом деле существуют. Богатая фантазия Мишке меня поразила не на шутку. В то же время мне стало как-то не по себе от этого маленького фокуса. Да и состояние немецкой гастрономии навело меня на печальные размышления. Вот, значит, к каким средствам уже нужно прибегать, чтобы добиться приличного обслуживания?..

На сегодня я мог со спокойной душой закончить слежку. Мои подопечные отправятся после последней рюмки кальвадоса к фрау Бухендорфф или поедут к Мишке в Гейдельберг. Завтра утром, во время своей ранней воскресной прогулки до церкви Христа, я увижу перед домом фрау Бухендорфф на Ратенауштрассе либо обе машины, либо только ее машину, либо ни одной.

Я вернулся домой, накормил кота кошачьими консервами, а себя — равиоли и лег спать. Перед сном я еще немного почитал «Зеленого Генриха» и, засыпая, подумал, как хорошо было бы очутиться на Цюрихском озере.

18

«Нечистота мира»

В воскресенье утром я сам себе организовал чай и сливочное печенье в постель и принялся размышлять. Я был уверен: Мишке и есть тот, кого я искал. Он во всех отношениях отвечал сложившемуся у меня представлению о преступнике: он был и игрок, и технарь-кудесник, и шутник, а его склонность к жульничеству довершала картину. В качестве сотрудника РВЦ он имел возможность внедряться в информационные системы предприятий, а в качестве друга фрау Бухендорфф — мотив выбрать для этого именно РХЗ. Повышение жалованья директорских секретарш было анонимным подарком подруге.

Одних этих фактов, если дело дойдет суда, конечно, будет недостаточно. И тем не менее для меня они были настолько убедительны, что я думал уже не о том, он ли это действительно, а о том, как мне его изобличить.

Очная ставка, в надежде на то, что он под тяжестью обвинений сломается? Смешно! Устроить ему новую ловушку, вместе с Эльмюллером и Томасом, на этот раз уже с конкретным прицелом и более тщательно подготовленную? Во-первых, у меня не было уверенности в том, что это даст положительный результат, а во-вторых, я хотел провести поединок с Мишке сам и собственными средствами. Это дело оказалось одним из тех, которые пробуждают мой личный интерес. На сей раз этот интерес был, может даже, слишком личным. Во мне росло какое-то нездоровое чувство — смесь профессионального честолюбия, уважения к противнику, глухой ревности, классического азарта охотника, преследующего дичь, зависти к молодости Мишке. Я знаю, это все — «нечистота мира», которой неподвластны лишь святые, если не считать фанатиков, полагающих, что они тоже ей неподвластны. Но меня она иногда угнетает. Поскольку мало кто признается себе, что заражен ею, я начинаю думать, что один страдаю от этого недуга. Когда я учился в Берлинском университете, мой учитель, Карл Шмитт, излагал нам теорию, проводящую четкую границу между личными и политическими врагами, и все признавали его правоту и находили в этом оправдание своему антисемитизму. Меня уже тогда мучил вопрос: может, другие не выносят нечистоты своих чувств и стремятся прикрыть, приукрасить их? И может, моя способность проводить четкую границу между чувством и делом просто недоразвита?

Я сделал себе еще чашку чаю. Можно ли изобличить Мишке с помощью фрау Бухендорфф? Можно ли через нее заставить его еще раз, теперь уже под контролем, внедриться в информационную систему РХЗ? Нельзя ли воспользоваться Гремлихом и его явным желанием подложить Мишке свинью? Мне не приходило в голову ничего убедительного. Придется положиться на свой талант импровизатора.

Продолжать слежку не было никакой необходимости. Однако, отправляясь в «Розенгартен», где мы иногда по воскресеньям встречаемся с друзьями, я пошел не привычным путем мимо водонапорной башни, а мимо церкви Христа. «Ситроена» Мишке перед домом не было, а фрау Бухендорфф работала в саду. Я перешел на другую сторону, чтобы не здороваться с ней.

19

Бог в помощь!

— Доброе утро, фрау Бухендорфф. Как прошли выходные?

В половине девятого она все еще сидела с газетой, раскрытой на спортивной странице. Для меня уже был приготовлен список предприятий, подключенных к системе смоговой тревоги, около шестидесяти названий. Я попросил ее отменить мою встречу с Эльмюллером и Томасом. Мне не хотелось видеться с ними до окончания расследования. Впрочем, я и потом не горел желанием общаться с ними.

— Вы тоже восторженная поклонница нашего теннисного гения, фрау Бухендорфф?

— Что значит «тоже»? Вы хотите сказать — как вы или как миллионы других немецких женщин?

— Ну, я, во всяком случае, считаю, что он действительно потрясающе играет.

— А вы играете?

— Вы будете смеяться, но мне трудно найти достойного противника, который выдержал бы мой натиск. Правда, молодежь иногда побеждает меня просто потому, что у них другие физические возможности. Но в парном теннисе, с хорошим партнером, мне практически нет равных. А вы играете?

— Можно мне тоже похвастаться, господин Зельб, — в подражание вам? Я играю так хорошо, что мужчины наживают себе со мной комплексы. — Она встала. — Разрешите представиться: чемпион юго-западного региона среди юниоров в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году.

— Ставлю бутылку шампанского в качестве утешительного приза за комплекс неполноценности! — предложил я.

— Что это значит?

— Это значит, что я разделаю вас как Бог черепаху, а в утешение принесу вам бутылку шампанского. Но, как я уже говорил, лучше в парном турнире. У вас есть партнер?

— Да, у меня есть партнер! — ответила она с боевым задором. — Когда играем?

— По мне, так прямо сегодня, после работы, часов в пять. Чтобы вы недолго мучились неизвестностью. Но без предварительной записи мы же, наверное, не попадем на корт?

— С этим мой друг как-нибудь разберется. У него, кажется, есть кто-то в службе распределения теннисного времени.

— Где будем играть?

— На нашем заводском корте, в Оггерсхайме, я могу дать вам схему проезда.

Попрощавшись с ней, я явился в вычислительный центр и попросил господина Таузендмильха, взяв с него слово, «что это останется строго между нами», распечатку актуального расписания тренировок на теннисных кортах.

— Вы в пять часов еще будете здесь? — спросил я его.

Он заканчивал работу в половине пятого, но поскольку был молод, то с готовностью согласился задержаться и дать мне ровно в пять еще одну распечатку.

— Я обязательно доложу директору, господину Фирнеру, о вашей самоотверженной помощи.

Он просиял.

По дороге к главной проходной мне встретился Шмальц.

— Ну, как пирог, понравился? — осведомился он.

Мне хотелось думать, что его съел таксист.

— Передайте вашей супруге мою сердечную благодарность. Очень вкусный пирог! Как дела у вашего Рихарда?

— Спасибо, нормально.

Бедный Рихард! Тебе никогда не дождаться от отца более высокой оценки.

В машине я просмотрел распечатку сегодняшнего расписания тренировок на кортах, хотя знал, что не найду в ней записи о резервировании теннисного времени для фрау Бухендорфф или для Мишке. Потом я какое-то время просто сидел и курил. Играть нам, собственно, и необязательно: если Мишке в пять часов приедет и в нашем распоряжении действительно будет корт, значит, он попался. Но я все же поехал в Херцогенрид,[57] в школу к Бабс, которая была у меня в долгу, чтобы привлечь ее к участию в матче в качестве партнерши. Там как раз началась большая перемена, и я убедился, что Бабс была права: во всех углах обнимались и целовались парочки. Многие были в наушниках, даже среди тех, что стояли в компании с другими, играли или целовались. Может, им было недостаточно впечатлений, получаемых из внешнего мира? Или эти впечатления, наоборот, были для них невыносимы?

Я поймал Бабс в учительской, где она дискутировала с двумя практикантами о Бергенгрюне.[58]

— А я считаю, что его надо вернуть в школьную программу, — сказал один. — Великий тиран и суд,[59] политика вне примитивной, голой злободневности — это нужно нашей молодежи.

— Сегодня в мире опять столько страха, а Бергенгрюн говорит всем своим творчеством: не бойтесь! — поддержал другой.

— А мне кажется, Бергенгрюн безнадежно устарел… — растерянно возразила Бабс.

— Но фрау директор! — воскликнули ее оппоненты в унисон. — До Бёлля, Фриша и Хандке сегодня никому уже нет дела. Как же нам иначе подвести молодежь к теме новейшей истории?

— Бог в помощь! — прервал я дискуссию и отозвал Бабс в сторонку. — Извини, пожалуйста, но ты сегодня обязательно должна играть вместе со мной в теннис. Это очень важно!

Она обняла меня, сдержанно, сообразно месту и времени.

— Надо же! Кого я вижу! Ты ведь обещал съездить со мной весной в Дильсберг![60] А сам являешься, только когда тебе что-то понадобилось. Я, конечно, рада тебя видеть, но я все равно обиделась. — Она действительно смотрела на меня с радостью и в то же время обиженно.

Бабс — живая и отзывчивая женщина, маленькая, крепкая, с быстрыми движениями. Я знаю немногих пятидесятилетних женщин, которые так небрежно одеваются и так непринужденно себя ведут, сохраняя при этом обаяние своего возраста и не стремясь променять его на неестественную моложавость. У нее плосковатое лицо, глубокая поперечная складка на переносице, полные губы, решительный, иногда даже строгий рот, карие глаза с тяжелыми веками и коротко стриженные седые волосы. Она живет вместе со своими двумя давно выросшими детьми, Рёзхен и Георгом, которым с ней настолько комфортно, что они никак не решатся начать самостоятельную жизнь.

— Неужели ты действительно забыла нашу поездку в Эденкобен,[61] в День отцов?[62] Тогда получается, что это скорее мне надо обижаться на тебя!

— О боже!.. Где и когда я должна играть в теннис? Неплохо бы, конечно, узнать — почему?

— Я заеду за тобой в четверть пятого. Домой, договорились?

— А потом отвезешь меня на репетицию! — Она поет в хоре «Маннхаймер-лидертафель».

— С удовольствием. Мы с тобой сегодня играем с пяти до шести на теннисном корте РХЗ в Оггерсхайме. Смешанный парный турнир с одной секретаршей и ее другом, главным подозреваемым в деле, которое я сейчас расследую.

— Как интересно! — сказала Бабс.

Иногда мне кажется, что она не принимает мою работу всерьез.

— Если тебя интересуют подробности, я расскажу тебе все по дороге. А если нет — тоже неплохо: мне нужно, чтобы ты вела себя естественно и непринужденно.

Раздался звонок на урок.

Надо же — он действительно звучал так же, как и в мои школьные годы. Мы с Бабс вышли в коридор. Ученики устремились в свои классы. Они были не только иначе одеты, чем мы, и носили другие прически — у них были другие лица. Они показались мне какими-то более неприкаянными, они явно знали больше, чем мы в свое время, но эти знания их не радовали. У них была какая-то вызывающая, грубая и в то же время неуверенная манера двигаться. Воздух вибрировал от их крика и грохота. Мне даже стало не по себе.

— Как ты здесь выдерживаешь, Бабс?

Она не поняла. Возможно, не расслышала вопроса. Она вопросительно посмотрела на меня.

— Ну ладно, до скорого. — Я поцеловал ее. Несколько учеников засвистели.

Наслаждаясь покоем и тишиной в машине, я съездил в универмаг «Хортен», купил шампанское, теннисные носки и две аудиокассеты для своего отчета, который сегодня вечером собирался надиктовать на пленку.

20

Красивая пара

Мы с Бабс приехали минут за десять до начала игры. Ни зеленого, ни серебристого кабриолета еще не было. Меня это вполне устраивало. В свой теннисный костюм я облачился еще дома, шампанское я попросил поставить в холодильник. Мы уселись на верхней ступеньке лестницы, ведущей от террасы теннисного клуба к кортам. Отсюда нам хорошо была видна автостоянка.

— Ты волнуешься? — спросила Бабс. По дороге сюда она не проявила интереса к этой истории и сейчас спросила скорее из вежливого участия.

— Да. Мне, наверное, пора уже бросать работу. Раньше было как-то легче. Вот этот случай, например, неприятен тем, что главный подозреваемый, некий Мишке, мне очень даже симпатичен. Сейчас ты с ним познакомишься. Я думаю, он тебе понравится.

— А секретарша?

Может, она чувствовала, что фрау Бухендорфф в этом деле не просто статист?

— Она тоже очень приятная.

Мы с Бабс выбрали неудачное место: те, кто играл до пяти, теперь поднимались на террасу, а игроки следующей смены выходили из раздевалок и спускались мимо нас по лестнице.

— Твой подозреваемый ездит на зеленом кабриолете?

Теперь и я увидел, что подъехали Мишке и фрау Бухендорфф. Он выскочил из машины, торопливо обошел ее и с глубоким поклоном открыл ей дверцу. Она смеясь вышла и поцеловала его. Красивая, окрыленная, счастливая пара.

Фрау Бухендорфф заметила нас, когда они подошли к лестнице. Она помахала нам правой рукой и ткнула левой Мишке в бок. Тот тоже поднял руку в знак приветствия. В ту же секунду он узнал меня, рука его замерла в воздухе, лицо застыло. На какое-то мгновение Земля перестала вертеться, теннисные шары повисли в воздухе, как заколдованные, и звуки исчезли.

Потом все вновь ожило. Они поднялись к нам. Фрау Бухендорфф сказала:

— Мой друг Петер Мишке, а это господин Зельб, о котором я тебе говорила.

Я произнес обычные для таких случаев формулы вежливости.

Мишке поздоровался со мной так, как будто мы виделись впервые. Он превосходно играл свою роль, безошибочно выбирая жесты, улыбки, слова. Но это была отрицательная роль, и мне было почти жаль, что он играет ее с таким блестящим мастерством. Мне почти хотелось, чтобы он вместо этого выбрал правильное решение: «Господин Зельб? Господин Зельк? Человек с несколькими лицами?»

Мы отправились к дежурному по стадиону. Площадка № 8 была зарезервирована на имя Бухендорфф. Дежурный сообщил нам это холодным тоном с недовольным видом; он как раз препирался с какой-то пожилой супружеской парой, которая утверждала, что у них заранее было заказано время.

— Посмотрите сами — все площадки заняты, вашей фамилии в списке нет! — Он повернул монитор компьютера так, чтобы они тоже могли видеть.

— Ничего не знаю! — возмущенно воскликнул мужчина. — Я заказал время неделю назад.

Его жена уже смирилась с неудачей.

— Да ладно, Курт, это бесполезно! Ты, наверное, опять что-то перепутал.

Мы с Мишке переглянулись. Он сделал равнодушное лицо, но глаза его говорили, что он проиграл.

Этот матч я не забуду никогда. Мы с Мишке словно старались наверстать упущенное, компенсировать недостающий элемент открытой борьбы. Я играл с полной отдачей сил, но мы с Бабс все же потерпели сокрушительное поражение.

Фрау Бухендорфф сияла от радости.

— У меня для вас утешительный приз, господин Зельб. Как насчет бутылки шампанского на террасе?

Она единственная из нас совершенно непосредственно наслаждалась игрой и откровенно восхищалась своим партнером и противниками.

— Я тебя просто не узнаю, Петер! Ты сегодня, похоже, в прекрасном настроении?

Мишке старательно изображал искрящееся веселье. За шампанским мы с ним мало разговаривали. Разговор поддерживали женщины. Бабс сказала:

— Какой же это парный турнир! Если бы я была лет на двадцать моложе, я бы подумала, что мужчины сражаются за меня. А так получается, что это вы вдохновили их на спортивные подвиги, фрау Бухендорфф.

И они заговорили о возрасте и о молодости, о мужчинах и о любовниках, и фрау Бухендорфф, произнося какую-нибудь фривольность, каждый раз чмокала молчаливого Мишке в щеку.

В раздевалке мы с Мишке были одни.

— И что теперь будет? — спросил он.

— Я представлю руководству РХЗ свой отчет, а что они будут предпринимать, я не знаю.

— А вы можете не упоминать в своем отчете Юдит?

— Это не так-то просто. Она ведь в определенном смысле была живцом. Без нее мне будет трудно объяснить, как я вас вычислил.

— А вам обязательно объяснять, как вы меня вычислили? Может, будет достаточно моего признания, что это я взломал систему MBI?

Я задумался. У меня не было оснований опасаться, что он собирается обмануть меня. Главное — я не видел способа, как он мог меня обмануть.

— Я попробую. Только уж, пожалуйста, без фокусов! Иначе мне придется дополнить свой отчет задним числом.

Женщины ждали нас на стоянке. Неужели я вижу фрау Бухендорфф в последний раз? При этой мысли у меня защемило в груди.

— Ну что, до скорого? — сказала она на прощание. — Кстати, как продвигается ваше расследование?

21

Сердобольный ты наш!

Мой отчет Кортену получился коротким. И все же мне понадобилось пять часов времени и две бутылки каберне-совиньон, прежде чем я около полуночи закончил свой «диктант». Вся история расследования еще раз прошла перед моими глазами, и мне действительно было непросто оставить фрау Бухендорфф за рамками повествования.

Я описал связь РХЗ — РВЦ как открытый фланг системы MBI, с которого в информационную систему РХЗ могли проникнуть не только сотрудники РВЦ, но и другие подключенные к нему предприятия. У Мишке я позаимствовал характеристику РВЦ как «орудия промышленного шпионажа». Я порекомендовал перевести протоколирование данных о выбросах в автономный режим, отключив его от центральной системы.

Потом я в откорректированной форме изложил ход расследования — от своих разговоров и розыскных мероприятий на заводе до вымышленного психологического поединка с Мишке, во время которого он сознался в совершенных им компьютерных манипуляциях и изъявил готовность сделать официальное признание перед руководством РХЗ с разъяснением технических деталей.

С пустой и тяжелой головой я отправился спать. Мне снился теннисный матч в железнодорожном вагоне. Проводник в противогазе и толстых резиновых перчатках все время пытался выдернуть у меня из-под ног ковровую дорожку, стоя на которой я играл. В конце концов это ему удалось, и мы продолжили игру на стеклянном полу, сквозь который видны были мелькающие шпалы. Моей партнершей была какая-то безликая женщина с тяжелыми, обвислыми грудями. Каждый раз, когда она делала резкие движения, я боялся, что стекло под ней проломится. Когда оно и в самом деле проломилось, я с ужасом и облегчением проснулся.

Утром я отправился в контору двух молодых адвокатов на Таттерзальштрассе, и их секретарша, которая явно не страдала от перегруженности и которая иногда выполняла для меня небольшие печатные работы, пообещала набрать мой отчет к одиннадцати часам. Адвокаты тем временем играли на своем компьютере в «Амиго». Потом, просмотрев у себя в конторе почту, в основном проспекты по системам сигнализации и видеонаблюдения, я позвонил фрау Шлемиль.

Она долго ломалась, потом наконец организовала мне встречу с Кортеном за обедом в казино. Прежде чем забрать свой отчет, я купил в бюро путешествий на Планкен билет на ночной авиарейс в Афины. Анна Бредакис, подруга моих студенческих лет, просила меня заблаговременно сообщить о приезде, чтобы она успела навести на своей унаследованной от родителей парусной яхте порядок и составить команду из своих племянниц и племянников. Но я предпочел лишних пару часов провести в пирейских портовых кабачках, чем прочесть в «Маннхаймер-морген» об аресте Мишке и ждать, когда позвонит фрау Бухендорфф и соединит меня с Фирнером, чтобы тот льстиво поздравил меня с успехом.

Я на полчаса опоздал на обед с Кортеном, хотя что и кому я хотел этим доказать?

— Вы господин Зельб? — спросила меня какая-то серая мышь за стойкой с неестественно нарумяненными щеками. — Я позвоню господину генеральному директору. Присядьте, пожалуйста.

Я подождал в холле. Кортен пришел, сухо поздоровался.

— Ну что, дорогой мой Зельб, не идет дело? Тебе нужна моя помощь?

Это был тон богатого дядюшки, приветствующего своего племянника, который в очередной раз пришел клянчить деньги. Я удивленно посмотрел на него. Допустим, он устал и раздражен, но усталости и раздражения мне и самому было не занимать.

— Единственное, что мне от тебя нужно, это чтобы ты оплатил счет, который приложен к отчету вот в этом конверте. Остальное — на твое усмотрение: можешь послушать, как я раскрыл твое дело, а можешь потом сам обо всем прочитать.

— Ну, ну, ну, дорогой мой, зачем же так кипятиться! Почему ты сразу не сказал фрау Шлемиль, о чем речь?

Он взял меня под локоть и повел обратно в Синий салон. По пути я тщетно искал глазами свою рыжеволосую знакомую.

— Значит, ты все-таки раскрыл это дело?

Я кратко передал ему содержание отчета. Когда я за супом заговорил о незадачливости его команды, он кивнул с серьезным видом:

— Теперь ты понимаешь, почему я пока не решаюсь выпустить вожжи из рук? Вокруг одна посредственность. — Я не нашелся, что сказать по этому поводу. — Ну а этот Мишке, что он за фрукт?

— А каким ты представляешь себе человека, который заказывает для вашего завода сто тысяч резусов и аннулирует счета, начинающиеся на «тринадцать»?

Кортен ухмыльнулся.

— Вот именно, — продолжал я. — Веселый малый и, кроме того, компьютерный гений. Если бы он сидел в вашем вычислительном центре, ничего подобного не случилось бы.

— И как же ты вычислил этого «компьютерного гения»?

— Все, что я хотел сказать об этом, написано в отчете. У меня нет особого желания лишний раз распространяться на эту тему. Мне этот Мишке почему-то понравился, и, честно говоря, я с тяжелым сердцем припер его к стенке. Поэтому мне бы хотелось, чтобы вы с ним обошлись как-нибудь помягче… не слишком строго, понимаешь?

— Зельб, сердобольный ты наш! — рассмеялся Кортен. — Ты так и не научился идти до конца или не идти вовсе! — Потом, уже задумчиво, прибавил: — Но может, именно в этом твоя сила: ты деликатничаешь, лелеешь свою совесть и в конечном счете все-таки выдаешь результат…

Я обомлел. Откуда вдруг эта агрессия и этот цинизм? Слова Кортена больно задели меня за живое, и он, видя это, довольно поглядывал на меня.

— Не бойся, дорогой мой Зельб, мы не жаждем крови. А то, что я сказал о тебе, — я ценю это в тебе, пойми меня правильно.

Он мягко заглянул мне в глаза и тем самым подлил масла в огонь. Даже если он трижды прав — разве дружба не означает бережное отношение к иллюзиям другого? Но он неправ. Я почувствовал, как во мне закипает злость.

От десерта я отказался. И кофе я тоже предпочел выпить в кафе «Гмайнер». Да и Кортену нужно было к двум часам на совещание.

В восемь вечера я поехал во Франкфурт и оттуда улетел в Афины.

Часть вторая

1

К счастью, Турбо любит икру

В августе я уже снова был в Мангейме.

Я всегда с удовольствием уезжал куда-нибудь в отпуск, и недели, проведенные на Эгейском море, оставались в памяти жгуче-синим сиянием. Но с возрастом я все охотнее возвращаюсь домой. В свою нынешнюю квартиру я въехал после смерти Клары. Когда она была жива, мне не удавалось реализовать свои вкусы, и в пятьдесят шесть лет, наверстывая упущенное, я впервые вкусил радости обустройства своего жилья, которой другие обычно наслаждаются в молодые годы. Я люблю свои два кожаных дивана, которые стоили целое состояние, но зато выдерживают даже когти кота, старую аптекарскую полку, на которой стоят мои книги и пластинки, и корабельную кровать, встроенную в специальную нишу в моем кабинете. Я каждый раз, возвращаясь домой из какой-нибудь поездки, радуюсь встрече с Турбо, который хоть и остается под присмотром заботливой соседки, но все же тяжело переносит разлуку с хозяином.

Я поставил чемоданы на пол, открыл дверь и увидел в прихожей огромную корзину с подарками. Турбо приветственно потерся о мою штанину.

Открылась дверь соседней квартиры, и на пороге показалась фрау Вайланд.

— С приездом, господин Зельб! Боже, как вы загорели! Кот ваш очень скучал по вас, верно, малыш? Да, да, да… Вы уже видели корзину? Ее привез курьер с РХЗ. Жаль вот только, цветы завяли. Такие красивые цветы! Я сначала хотела поставить их в вазу, но потом подумала, что они все равно не достоят до вашего приезда. Почта, как всегда, у вас на столе.

Я поблагодарил ее и поспешил укрыться от ее чрезмерной словоохотливости за дверью своей квартиры.

В подарочной корзине были широко представлены все деликатесы, как те, что я люблю, так и те, которые терпеть не могу, — от паштета из гусиной печенки до икры. К счастью, Турбо любит икру. Открытка с художественным логотипом завода была подписана Фирнером. Руководство РХЗ благодарило меня за мои неоценимые услуги.

Гонорар они уже тоже выплатили. Среди писем, отпускных открыток от Эберхарда и Вилли и неизбежных счетов на оплату была и выписка из моего банковского счета. Подписку на «Маннхаймер морген» я забыл аннулировать; фрау Вайланд аккуратно сложила газеты стопкой на моем кухонном столе. Я пролистал их, прежде чем бросить в мусорный мешок, и почувствовал неприятный привкус затхлых политических страстей.

Я распаковал чемоданы и запустил стиральную машину, потом сходил за покупками, выслушал восторженные комплименты булочницы, мясника и бакалейщика по поводу моего отдохнувшего вида, поинтересовался новостями, как будто за время моего отсутствия тут бог знает сколько всего должно было произойти.

Школьные каникулы уже начались, улицы и магазины опустели. Мой взгляд автомобилиста обнаруживал свободные парковочные места там, где раньше их и представить себе было невозможно. Над городом повисла летняя тишина. Я привез из отпуска ту легкость души, благодаря которой в первые дни после возвращения домой все вокруг радует новизной и необычностью. У меня было какое-то ощущение невесомости, и мне хотелось продлить его. В контору я решил пойти после обеда, а сначала неуверенно направился в «Розенгартен», опасаясь, что он закрыт в связи с коллективным отпуском персонала. К счастью, я уже издалека увидел Джованни, стоявшего с салфеткой на руке у садовой калитки.

— Ты вернуться из Греция? Греция — плохо! Пошли, я приготовить тебе спагетти с горгонцола.

— Si,[63] Греция — плохо, итальяшки — prima![64]

Это была наша с ним привычная игра — «немец беседует с гастарбайтером».

Джованни принес мне бокал фраскати[65] и рассказал о новом фильме.

— Эта роль прямо для вас. Киллер, который мог бы стать частным детективом.

После спагетти с горгонцолой, кофе и самбуки я часок посидел с «Зюддойче цайтунг» в сквере у водонапорной башни, съел мороженое и выпил еще чашку кофе в кафе «Гмайнер» и только после этого явился в свою контору. Оказалось — ничего страшного. Автоответчик исправно информировал всех о моем отсутствии и не принял ни одного сообщения. Почты тоже было немного: кроме информационных листков Федерального союза немецких детективов, платежного извещения из налоговой инспекции, рекламных проспектов и предложения подписаться на Евангелическую энциклопедию, я обнаружил два письма. Томас приглашал меня преподавать в мангеймской специализированной школе охранников на отделении, готовившем дипломированных специалистов для охранных предприятий и структур. Объединение гейдельбергских страховых компаний просило меня незамедлительно связаться с ним, как только я вернусь из отпуска.

Я протер кое-где пыль, полистал информационные листки Союза детективов, достал бутылку самбуки, банку с кофейными зернами и рюмку из ящика письменного стола и налил. Я хоть и не признаю стереотипное представление о частном сыщике, атрибутом которого будто бы является бутылка виски в рабочем столе, но какая-то бутылка, по-видимому, все-таки должна быть. Потом я наговорил новый текст на магнитофонную ленту автоответчика, договорился о своем визите в Объединение гейдельбергских страховых компаний, решил не спешить с ответом Томасу и пошел домой. Остаток дня я провел на балконе, занимаясь всякой канцелярской ерундой. Изучая выписки из своего банковского счета, я произвел ряд математических действий и установил, что благодаря последним заказам я в денежном отношении уже почти выполнил свою годовую норму. И это после отпуска! Отрадный факт.

Мне удалось растянуть свое состояние «свободного полета» на несколько недель. Дело о страховом мошенничестве, за которое я взялся, я расследовал без особого рвения. Сергей Менке, посредственный артист балета Мангеймского национального театра, застраховал свои ноги на крупную сумму, и сразу же за этим последовал сложный перелом одной ноги. Причем он навсегда утратил способность танцевать. Речь шла о страховой выплате в размере одного миллиона, и страховая компания хотела убедиться в том, что это действительно был несчастный случай. От одной мысли, что кто-то способен сам сломать себе ногу, у меня мурашки побежали по спине. Когда я был маленький, мать рассказывала мне в качестве примера мужской силы воли историю о том, как святой Игнатий Лойола сам молотком сломал свою неправильно сросшуюся после перелома ногу. Я всю жизнь терпеть не мог членовредителей — маленького спартанца, который позволил лисице прогрызть себе живот, Муция Сцеволу[66] и Игнатия Лойолу. По мне, так пусть бы они все получили по миллиону — только чтобы исчезли из школьных учебников. Мой артист балета сказал, что сломал ногу, закрывая тяжелую дверцу своего «вольво». В тот вечер у него была высокая температура, а ему, несмотря на это, пришлось танцевать в вечернем спектакле, и после выступления он был немного не в себе. Поэтому, садясь в машину, он захлопнул дверцу, не успев убрать ногу. Я потом долго сидел в своей машине, пытаясь представить себе эту картину и понять, возможно ли такое. Больше я ничего предпринять не мог, пока не вернутся его коллеги и друзья, разлетевшиеся кто куда по белу свету в связи с окончанием театрального сезона.

Иногда я вспоминал фрау Бухендорфф и Мишке. В газетах я об этом случае ничего не нашел. Когда я однажды во время прогулки проходил мимо дома на Ратенауштрассе, ставни на втором этаже были закрыты.

2

Машина была исправна

Это была чистая случайность, что я в тот день, в середине сентября, вовремя обнаружил ее сообщение на автоответчике. Обычно я только вечером или уже на следующий день утром прослушиваю поступившие после обеда сообщения. Фрау Бухендорфф позвонила во второй половине дня и спросила, можем ли мы встретиться после работы. Я забыл в конторе зонтик, вернулся за ним, заметил сигнал на автоответчике и перезвонил ей. Мы договорились встретиться в пять часов. У нее был какой-то неуверенный и грустный голос.

Около пяти я был в конторе. Я сварил кофе, вымыл чашки, привел в порядок бумаги на столе, ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, опять поправил галстук и принялся двигать взад-вперед стулья перед столом, пытаясь поставить их ровнее. В конце концов они стояли так же, как и до этого. Фрау Бухендорфф пришла ровно в пять.

— Не знаю, стоило ли мне вас беспокоить. Может, у меня просто разыгралась фантазия…

Она, запыхавшись, остановилась у пальмы. На губах у нее застыла неуверенная улыбка, лицо было бледным, под глазами темнели круги. Я помог ей снять плащ, и мне бросились в глаза ее нервные движения.

— Садитесь. Хотите кофе?

— Да, пожалуйста. В последнее время я только и делаю, что пью кофе.

— С молоком и сахаром?

Мысли ее были где-то далеко, и она не ответила. Потом она вдруг, подавив все свои сомнения и колебания, решительно посмотрела на меня.

— Вы что-нибудь понимаете в убийствах?

Я осторожно поставил чашки на стол и сел напротив нее.

— Мне не раз приходилось заниматься делами, связанными с убийством. А почему вы спрашиваете?

— Петер погиб. Петер Мишке. Говорят, несчастный случай, но я не могу в это поверить.

— Боже мой!.. — Я встал и заходил взад-вперед вдоль стола. Меня била нервная дрожь. Летом, на теннисном корте, я, в сущности, сломал Мишке крылья, и вот его нет в живых!

В тот день я ведь в каком-то смысле разрушил и ее жизнь. Почему же она все-таки пришла ко мне?

— Я понимаю, вы видели его всего один раз, на корте, и он тогда играл как бешеный… Он и за рулем любит скорость, это верно, но он никогда не попадал в аварии и машину всегда водил очень уверенно и внимательно, поэтому то, что с ним якобы произошло, просто никак не вяжется с его стилем вождения.

Значит, ей ничего не известно о нашей с ним встрече в Гейдельберге. И о теннисном матче она бы тоже говорила иначе, если бы знала, что я разоблачил Мишке. Похоже, он ничего ей не рассказал, и в качестве секретарши Фирнера она тоже осталась в полном неведении о случившемся. Я не знал, что и думать по этому поводу.

— Фрау Бухендорфф, Мишке мне очень понравился, и мне тяжело слышать о его смерти. Но мы с вами оба знаем, что даже самый лучший водитель не застрахован от неожиданностей на дороге. Почему вы думаете, что это был не несчастный случай?

— Вы знаете путепровод над железной дорогой между Эппельхаймом и Виблингеном? Вот там это и случилось две недели назад. По сообщению полиции, Петера занесло на мосту, машина пробила ограждение и упала на рельсы. Он был пристегнут, но оказался погребенным под машиной. У него были сломаны шейные позвонки, и он скончался на месте. — Она всхлипнула, достала носовой платок и высморкалась. — Извините. По этому маршруту он ездил каждый четверг — после сауны в эппельхаймском бассейне он обычно репетировал со своей группой в Виблингене. Он занимался музыкой и был отличным клавишником. Дорога через мост — прямая, асфальт был сухой, и видимость там хорошая. Иногда там, правда, бывает туман, но в тот вечер было ясно и сухо.

— Свидетели есть?

— Полиция никого не нашла. Да и время было позднее, около одиннадцати вечера.

— А техническая экспертиза машины?

— В полиции говорят, что машина была исправна.

О Мишке можно было и не спрашивать. Его отвезли в отдел судебно-медицинской экспертизы, и если бы там были установлены наличие алкоголя в крови, инфаркт или еще что-нибудь в этом роде, фрау Бухендорфф сказали бы об этом в полиции. Я на секунду представил себе Мишке на каменном столе патологоанатома. В молодости я в качестве прокурора часто присутствовал на вскрытии. Я мысленно увидел, как они потом набивают ему брюшную полость «древесной шерстью» и зашивают ее крупными стежками.

— Позавчера были похороны…

Я задумался.

— Скажите, фрау Бухендорфф, кроме того, что вы мне рассказали, у вас есть еще какие-нибудь причины сомневаться в том, что это был несчастный случай?

— В последние недели он очень изменился. Был раздражен, рассеян, замкнут, из дома его было не вытащить. Со мной общался мало. Однажды чуть ли не вышвырнул меня — иначе это не назовешь. И никакие расспросы не помогали, он либо отмалчивался, либо отвечал уклончиво. Я уже думала, что он нашел другую, но потом он вдруг опять вспыхнул таким чувством, какого даже раньше не проявлял. Я уже вообще не знала, что и думать. Как-то раз меня одолела ревность, и я… Вы, наверное, думаете, что я от горя совсем расклеилась и что это обычная истерика. Но то, что случилось в тот день…

Я подлил ей кофе и взглядом предложил продолжать.

— Это было в среду. Мы оба взяли отгул, чтобы провести наконец побольше времени друг с другом. День как-то сразу не задался; и потом, это скорее мне хотелось побольше времени провести с ним, чем ему со мной. После обеда он сказал, что ему часа на два нужно отлучиться, съездить в вычислительный центр. Я видела, что он врет, и здорово расстроилась и разозлилась. Я чувствовала исходивший от него холод и уже представляла его с другой. И вот я сделала то, чего сама всегда терпеть не могла… — Она закусила губу. — Я проследила за ним. Он поехал не в вычислительный центр, а на Рорбахерштрассе, а потом в гору через Штайгервег. Мне было нетрудно незаметно следовать за ним. Он ехал на Солдатское кладбище. Я старалась держать приличную дистанцию. Когда я подъехала к кладбищу, он уже оставил машину на стоянке и вышел на центральную дорожку. Вы ведь, наверное, знаете Солдатское кладбище и эту дорожку, которая, кажется, ведет прямо в небо? В конце этой дорожки стоит огромный, почти с человеческий рост, грубо отесанный памятник из песчаника, похожий на саркофаг. Петер направился прямо к нему. Я вообще уже ничего не понимала и пошла за ним, прячась за деревьями. Когда он был уже почти в конце дорожки, из-за памятника вышли двое мужчин, быстро и бесшумно, словно возникли из воздуха. Петер смотрел то на одного, то на другого; у меня было такое впечатление, как будто он хотел заговорить с ними, но не знал, к кому из них обратиться.

Потом все произошло за считаные секунды. Петер повернулся к тому, что стоял справа; другой сделал два шага и, оказавшись у него за спиной, схватил его за руки. Второй ударил его в живот, потом еще и еще раз. Все происходило как во сне. Эти типы казались какими-то бесстрастными роботами, и Петер даже не пытался защищаться. Он, наверное, как и я, тоже был словно парализован. И все мгновенно кончилось. Когда я побежала в их сторону, тот, что бил Петера, спокойно, почти бережно снял у него с носа очки, бросил их на землю и растоптал. Потом они отпустили Петера и так же бесшумно и быстро, как появились, скрылись за памятником. Я еще несколько секунд слышала, как они бежали по лесу.

Когда я подбежала к Петеру, он, скрючившись, лежал на боку. Я… Впрочем, это не имеет значения. Он мне так и не рассказал, зачем поехал на кладбище и почему его избили. И не спросил, почему я поехала за ним.

Она умолкла. Судя по ее рассказу, Мишке имел дело с профессионалами, и я понял, почему она сомневается в случайности его гибели.

— Нет, фрау Бухендорфф, я не думаю, что это у вас истерика. Может, было еще что-нибудь, что показалось вам странным?

— Разные мелочи. Например, то, что он снова закурил. И совсем забросил свои цветы, так что они все засохли. Он и со своим другом вел себя очень странно. Мы встречались с ним в один из этих дней, потому что оба не знали, что делать. Я рада, что вы мне поверили. Когда я попыталась рассказать в полиции эту историю с кладбищем, они не проявили к ней никакого интереса.

— Вы хотите, чтобы я провел расследование и сделал то, чего не удосужилась сделать полиция?

— Да. Ваши услуги, кажется, стоят недешево. Я могу предложить вам десять тысяч марок, но мне хотелось бы знать настоящую причину гибели Петера. Вам нужен аванс?

— Нет, фрау Бухендорфф, мне не нужен аванс, и я пока не готов дать вам свое согласие. Все, что я сейчас могу, это, так сказать, провести предварительное следствие. Мне надо задать кое-какие вопросы, проверить кое-какие следы, и только тогда я смогу решить, возьмусь ли я за это дело или нет. Это будет недорого. Вы согласны на такие условия?

— Хорошо, господин Зельб, давайте так и сделаем.

Я записал несколько адресов, телефонов и сведений, пообещал держать ее в курсе и проводил ее до двери. На улице все еще шел дождь.

3

Серебряный Христофор

Мой старый друг, комиссар Нэгельсбах, служит в гейдельбергской полиции. Он давно ждет ухода на пенсию: с тех пор как он в пятнадцать лет начал свою карьеру с должности посыльного городской прокуратуры Гейдельберга, он уже успел построить из спичек Кельнский собор, Эйфелеву башню, Эмпайр-стейт-билдинг, Университет имени Ломоносова и замок Нойшванштайн, но копию Ватикана, свою главную мечту, которую невозможно реализовать, совмещая это занятие со службой в полиции, он откладывал на пенсионные годы. Я тоже с интересом жду развития событий. Творческая эволюция моего друга прошла на моих глазах. В его ранних работах спички были чуть короче обычных. Они с женой отрезали спичечные головки бритвенными лезвиями. Нэгельсбах тогда еще не знал, что спичечные фабрики выпускают спички и без головок. Его поздние творения приобрели за счет более длинных спичек нечто готическое. Поскольку его жена после перехода на длинные спички уже ничем ему помочь не могла, она принялась читать ему вслух, когда он работал. Начав с Ветхого Завета, прямо с Книги бытия, она в настоящий момент читает ему «Факел» Карла Крауса.[67] Так что комиссар Нэгельсбах — человек образованный.

Я позвонил ему утром, и когда в десять часов приехал к нему в Управление полиции, он сделал мне копию протокола.

— С тех пор как существует эта защита данных, у нас уже никто не знает, что можно, а что нельзя. Я решил для себя, что лучше не знать, чего нельзя, — сказал он, протягивая мне протокол. Он состоял всего из нескольких страниц.

— Вы знаете, кто составлял протокол?

— Хесселер. Я сразу подумал, что вы захотите с ним поговорить. Вам повезло: он сейчас здесь, и я уже предупредил его о том, что вы придете.

Хесселер сидел за пишущей машинкой и что-то с большим трудом печатал. Я все никак не возьму в толк, почему полицейских не учат как следует печатать на машинке. Может, в расчете на то, что это послужит дополнительной мерой воздействия на подозреваемых и свидетелей, для которых вид печатающего полицейского — настоящая пытка. Это действительно пытка: полицейский мучается сам и мучает машинку, вид у него при этом несчастный и ожесточенный, он страдает от сознания своего бессилия и в то же время готов на все — довольно зловещая и взрывоопасная комбинация. И если это не всегда побуждает подозреваемого или свидетеля к более искренним и подробным признаниям, то, во всяком случае, отбивает у него охоту менять свои уже с таким трудом зафиксированные и оформленные показания, как бы полицейский их ни исказил.

— Нам позвонил какой-то водитель, который проезжал по мосту после аварии. Его фамилия есть в протоколе. Когда мы приехали, врач уже был на месте и успел спуститься вниз, к пострадавшему. Он сразу увидел, что тому уже никакая помощь не нужна. Мы перекрыли дорогу и зафиксировали следы происшествия. Фиксировать, правда, было почти нечего. Был тормозной след, который показывал, что водитель резко затормозил и одновременно рванул руль влево. Однозначно объяснить, почему он это сделал, практически невозможно. Никаких признаков участия в ДТП другого транспортного средства не обнаружено — ни осколков стекла, ни следов чужой краски, ни другого тормозного следа. Ничего! Странный, конечно, случай, но все говорит о том, что водитель просто не справился с управлением.

— А где сейчас машина?

— На стоянке ремонтно-аварийной фирмы Байзеля, за Двухцветным домом. Эксперт уже осмотрел ее, так что Байзель в ближайшие дни отправит ее на металлолом. Плата за хранение уже сейчас превышает стоимость того, что от нее осталось.

Я поблагодарил и еще раз заглянул к Нэгельсбаху, чтобы попрощаться.

— Вы знаете «Гедду Габлер»? — спросил он.

— А что?

— Вчера читали про нее у Карла Крауса, и я так и не понял, утопилась она, или застрелилась, или ни то ни другое, и где все это произошло — у моря или в беседке, увитой виноградом? Краус иногда пишет так, что его трудно понять.

— Я знаю только, что она героиня Ибсена. Пусть ваша жена прочтет вам саму пьесу. А Карла Крауса дочитаете потом. Его вполне можно читать с перерывами.

— Не знаю, поговорю с женой. Мы еще никогда не откладывали начатую книгу.

Потом я поехал к Байзелю. Его не оказалось на месте, один из его рабочих показал мне машину.

— Вы уже знаете, что с ней будут делать? Вы родственник?

— Ее вроде бы собираются отправить на металлолом.

Сзади, с правой стороны, машина вообще казалась почти невредимой. Верх во время аварии был открыт и остался целым. Потом его подняли из-за дождя рабочие фирмы или эксперт. Левая сторона была всмятку и, кроме того, разорвана, ось и моторный отсек смещены вправо, капот сложился пополам, ветровое стекло и подголовники лежали на заднем сиденье.

— А, на металлолом. Ну да, вы же сами видите, что от машины ничего не осталось. — При этом он так явно покосился на стереоустановку, что я не мог этого не заметить. Она совершенно не пострадала.

— Не беспокойтесь, я не собираюсь снимать стереоустановку. У меня только одна маленькая просьба: можно я сам, без помощников, осмотрю машину? — Я сунул ему десять марок, и он оставил меня одного.

Я еще раз обошел машину кругом. Странно: на правую фару Мишке зачем-то наклеил крест из черного скотча. И опять меня поразил почти нетронутый правый борт. Присмотревшись внимательней, я заметил какие-то пятна. На темно-зеленом фоне они были почти не видны, и их было немного. Но они были похожи на кровь, и я задался вопросом, как могла попасть сюда кровь. Может, Мишке с этой стороны вытаскивали из машины? Были ли у него вообще открытые раны? Или поранился кто-нибудь из спасателей или рабочих ремонтно-аварийной службы? Может, это и не имело никакого значения, но меня вдруг так заинтересовало, кровь ли это, что я соскреб своим швейцарским перочинным ножом в коробочку из-под фотопленки немного краски с тех мест, где были пятна. Филипп отдаст это на анализ.

Откинув верх, я заглянул внутрь салона. На водительском месте следов крови я не нашел. Боковые карманы на дверцах были пусты. К торпедо была приклеена серебряная фигурка святого Христофора. Я оторвал ее: может, ее захочет оставить себе фрау Бухендорфф, хотя Мишке Христофор не помог.[68] Стерео-установка напомнила мне тот субботний день, когда я ехал за Мишке из Гейдельберга в Мангейм. В магнитоле еще торчала кассета. Я вынул ее и сунул себе в карман.

В механике я разбираюсь плохо. Поэтому я не стал тупо таращиться в моторный отсек или ползать под днищем. Того, что я увидел, было достаточно, чтобы представить себе столкновение машины с ограждением моста и падением на рельсы. Я достал из кармана плаща свой маленький «Ролляй» и сделал несколько снимков. К протоколу, который мне дал Нэгельсбах, прилагалось несколько фотографий, но на бумажной копии трудно было что-нибудь разглядеть.

4

Я потел в одиночестве

Вернувшись в Мангейм, я первым делом поехал в городскую больницу, отыскал кабинет Филиппа, постучал и вошел. Он не успел спрятать пепельницу с дымящейся сигаретой в ящик стола.

— А, это ты! — с облегчением произнес он. — Я обещал старшей сестре, что больше не буду курить. А ты здесь какими судьбами?

— Хочу попросить тебя об одном одолжении.

— Давай ты попросишь меня о нем за кофе. Пойдем в нашу столовую.

Когда он шагал впереди меня по коридорам в развевающемся белом халате, отпуская в адрес каждой хорошенькой медсестры по фривольной шутке, он был похож на Петера Александера в роли графа Данило.[69] В столовой он что-то зашептал мне про белокурую сестру, сидевшую через три столика от нас. Она посмотрела в нашу сторону; это был взгляд голубоглазой акулы. Я люблю Филиппа, но если его когда-нибудь сожрет вот такая вот акула, то я буду знать, что он это честно заслужил.

Я достал коробочку из-под фотопленки и поставил ее на стол перед Филиппом.

— Нет проблем, Герд, я попрошу проявить и напечатать твою пленку в нашей рентгеновской лаборатории. Но то, что ты уже начал делать снимки, которые не решаешься нести в фотоателье, — это убойная новость!

Похоже, Филипп и в самом деле не может думать ни о чем другом. Неужели я тоже был таким лет десять назад? Я мысленно заглянул в недалекое прошлое. После стольких лет пресной супружеской жизни с Кларой первые годы моего вдовства показались мне чем-то вроде второй весны. Но это была весна, исполненная романтизма, а бонвиванство Филиппа было мне чуждо.

— Не угадал, Филипп. В этой коробочке немного сухой автомобильной краски с примесью чего-то еще, и мне надо знать, не кровь ли это, и если да, то желательна еще и группа крови. Но это не результат дефлорации на капоте моей машины, как ты, наверное, подумал, а материал следствия, которое я веду.

— Ну, одно не исключает другого. Но как бы то ни было, я организую анализ. Это срочно? Ты подождешь?

— Нет, я позвоню тебе завтра. А когда мы вместе выпьем по стаканчику вина?

Мы договорились встретиться в воскресенье вечером в «Баденских винных подвалах». Когда мы вместе вышли из столовой, Филипп вдруг рванулся вперед — в лифт как раз вошла какая-то медсестра с дальневосточной внешностью. Он в последнюю секунду успел вскочить в кабину, прежде чем закрылась дверь.

В конторе я сделал наконец то, что мне давно уже пора было сделать: позвонил в офис Фирнера, обменялся несколькими словами с фрау Бухендорфф и попросил соединить меня с Фирнером.

— Приветствую вас, господин Зельб. Чем могу служить?

— Я хотел поблагодарить за корзину, которую обнаружил у себя в прихожей, когда вернулся из отпуска.

— А, вы были в отпуске? И где же вы отдыхали?

Я рассказал про Эгейское море, про яхту и про то, как видел в Пирейском порту судно с контейнерами РХЗ. Фирнер студентом путешествовал с рюкзаком на спине по Пелопоннесу, а сейчас время от времени ездит в Грецию по служебным делам.

— Мы занимаемся консервацией Акрополя, защищаем его от эрозии, проект ЮНЕСКО.

— Господин Фирнер, а чем закончилось мое дело?

— Мы последовали вашему совету и перевели протоколирование данных о выбросах в автономный режим, отключив его от нашей системы. Мы сделали это сразу же, как только получили ваш отчет, с тех пор у нас не было никаких проблем.

— А что вы сделали с Мишке?

— Он провел у нас целый день недели две назад и выдал кучу полезной информации о системе, возможностях внедрения и мерах предосторожности. Толковый малый.

— А полицию вы к этому делу не подключали?

— Мы в конце концов решили ее не привлекать. Через полицию эта история дошла бы до прессы, а нам такого рода публичность ни к чему.

— А как же ущерб?

— Мы все обдумали. Если вас это интересует: кое-кому из руководства идея просто отпустить Мишке на все четыре стороны после того, что он натворил, сначала показалась совершенно неприемлемой, ведь размер ущерба составил около пяти миллионов. Но, к счастью, экономические соображения перевесили юридические планы Эльмюллера и Остенрайха, которые хотели вынести дело Мишке на рассмотрение федерального Конституционного суда. В этом, конечно, было свое рациональное зерно: на примере случая с Мишке можно было продемонстрировать, каким опасностям подвергаются промышленные предприятия в связи с новым регулированием контроля за выбросами. Однако это тоже было чревато нежелательной оглаской. Кроме того, из Министерства промышленности до нас дошла информация, что, судя по всему, в Карлсруэ не видят особой надобности в еще одном докладе с нашей стороны.

— То есть все хорошо, что хорошо кончается?

— В свете того, что Мишке, как выяснилось, погиб в результате автомобильной катастрофы, я бы назвал такую формулировку несколько циничной. Но вы правы, для завода все действительно кончилось относительно хорошо. А вы к нам еще как-нибудь заглянете? Кстати, я и не знал, что вы с генеральным старые друзья. Он рассказывал нам об этом, когда мы с женой недавно были у него в гостях. Вы знаете его дом на Людольф-Крель-штрассе?

Я знал дом Кортена в Гейдельберге, один из первых домов, построенных в конце пятидесятых годов с учетом современных требований охраны личности и объекта. Я помню, как Кортен как-то раз вечером с гордостью демонстрировал мне миниатюрную канатную дорогу, связывающую его расположенный на крутом склоне дом с воротами.

— Если вдруг отключат электричество, она автоматически переключается на агрегат аварийного питания.

Мы с Фирнером на прощание обменялись любезностями. Было уже четыре часа — слишком поздно для обеда, слишком рано для ужина. И я отправился в бассейн «Хершельбад».

Сауна была пуста. Я потел в одиночестве, плавал в одиночестве под высоким куполом, украшенном византийскими мозаиками, один сидел в ирландско-римской бане, а потом на террасе, устроенной на плоской крыше. Завернувшись в большую белую простыню, я уснул в шезлонге, в большом пустынном холле. Филипп ездил по длинным больничным коридорам в кресле-каталке. Колонны, мимо которых он проезжал, были красивыми женскими ногами. Иногда они шевелились. Филипп, смеясь, объезжал их. Я тоже смеялся ему в ответ. Потом я вдруг заметил, что гримаса, исказившая его лицо, — вовсе не смех, а крик. Я проснулся, и первая мысль моя была о Мишке.

5

Да как Вам сказать?

Владелец «Кафе О» выразил себя в заведении, объединяющем все, что было модно в конце семидесятых годов, от ламп «fin de siécle»[70] и ручной соковыжималки до крохотных мраморных столиков а-ля бистро. У меня не было желания знакомиться с ним.

Фрау Мюглер, танцовщицу, я узнал по гладко зачесанным назад черным волосам, стянутым в конский хвост, ее костлявой женственности и по особенному взгляду. Быть еще более похожей на Пину Бауш[71] она не смогла бы уже при всем желании.

Она сидела у окна и пила свежевыжатый апельсиновый сок.

— Зельб. Это я вчера звонил вам.

Она посмотрела на меня, подняв бровь, и едва заметно кивнула. Я сел за ее столик.

— Спасибо, что уделили мне время. У руководства моей страховой компании есть еще несколько вопросов по поводу несчастного случая господина Менке, на которые, возможно, ответят его коллеги.

— А почему вы решили обратиться именно ко мне? Я не очень хорошо знаю Сергея и вообще недавно живу в Мангейме.

— Просто вы первая из его коллег, кто вернулся из отпуска. Скажите, вы не замечали у господина Менке в последние недели перед несчастным случаем признаков переутомления или нервных перегрузок? Мы пытаемся понять причину этой странной травмы.

Я заказал себе кофе, она — еще один апельсиновый сок.

— Я вам уже сказала, что плохо его знаю.

— Значит, вы не заметили ничего необычного?

— Да как вам сказать? Он всегда был очень тихим человеком, иногда казался подавленным… Но может, он всегда был такой! Я ведь здесь всего полгода.

— А кто из мангеймского балета его хорошо знает?

— Насколько мне известно, Ханна какое-то время более-менее тесно с ним общалась. Йошка тоже, по-моему, его приятель. Может, они смогут вам чем-то помочь.

— Господин Менке хороший танцовщик?

— Да как вам сказать? Во всяком случае, не Нуриев, но я тоже — не Бауш. А вы? Хороший специалист?

Я мог бы сказать: «Во всяком случае, не Пинкертон». Хотя для моей роли больше подошло бы: «Не Герлинг».[72] Но вряд я выиграл бы от такого сравнения.

— Второго такого страхового агента, как я, вы не найдете. Вы не могли бы назвать мне фамилии Ханны и Йошки?

Можно было и не спрашивать — она ведь здесь недавно…

— …а в театре все друг с другом на «ты». Вот вас, например, как зовут?

— Иеронимус. Друзья зовут меня Ронни.

— Ну, как вас зовут ваши друзья, мне знать совсем не обязательно. По-моему, имена тесно связаны с личностью человека…

Мне захотелось взвыть от тоски и убежать. Но я вежливо поблагодарил, заплатил у стойки и тихо ушел.

5

Эстетика и мораль

На следующее утро я позвонил фрау Бухендорфф.

— Я хотел бы осмотреть квартиру Мишке и его вещи. Вы не могли бы посодействовать мне?

— Давайте съездим туда вместе, когда я закончу работу. Заехать за вами в половине четвертого?

И вот мы поехали через деревни в Гейдельберг. Была пятница, короткий рабочий день, все уже готовили свои дома, садики, машины и даже тротуары к выходным. Пахло осенью, я чувствовал приближающееся обострение своего ревматизма и предпочел бы, чтобы верх машины был закрыт, но, не желая казаться стариком, молчал. В Виблингене я вспомнил про путепровод по дороге в Эппельхайм. Надо будет в ближайшие дни съездить туда. Делать этот крюк сейчас, вместе с фрау Бухендорфф, мне показалось неуместным.

— Вот отсюда идет дорога на Эппельхайм. — Она показала рукой в сторону маленькой церквушки справа. — Я чувствую, что должна посмотреть на это место, но все никак не соберусь с духом.

Она поставила машину на крытой стоянке у площади Корнмаркт.

— Я предупредила соседа о том, что мы придем. Петер снимал эту квартиру вместе с одним знакомым, который работает в Высшей технической школе в Дармштадте. У меня, правда, есть свой ключ, но я не хотела врываться в квартиру без разрешения хозяина.

Она не обратила внимания на то, что я знаю дорогу к дому Мишке. А я и не пытался изображать неведение. На наш звонок никто не вышел, и фрау Бухендорфф открыла замок своим ключом. В подъезде стоял прохладный дух подвала.

— Подвал под домом на целых два этажа уходит в землю.

Пол был из тяжелых песчаных плит. У стены, облицованной дельфтским кафелем, стояли велосипеды. Почтовые ящики уже кто-то успел взломать. Сквозь цветные оконные стекла на стоптанные ступени лестницы струился скудный свет.

— Сколько же этому дому лет?

— Лет двести, а то и триста. Петер очень его любил. Он жил здесь еще студентом.

Половина Мишке состояла из двух больших смежных комнат.

— Фрау Бухендорфф, вам совсем не обязательно смотреть, как я тут все обследую. Мы можем встретиться в кафе.

— Спасибо, но я справлюсь с собой. А вы уже знаете, что искать?

— Мм… — промычал я неопределенно, пытаясь сориентироваться.

В первой комнате был кабинет, у окна стоял большой стол, сбоку пианино, все стены были заняты книжными полками. На полках стояли папки-скоросшиватели, стопки компьютерных распечаток и книги. В окно видны были крыши старого города и склоны Хайлигенберга. Во второй комнате стояла кровать, покрытая лоскутным одеялом, три кресла в стиле пятидесятых годов, такой же шкаф, телевизор и музыкальный центр. Из окна слева был виден замок, а справа афишная тумба, за которой я прятался, когда следил за ним.

— У него что, не было компьютера? — удивленно спросил я.

— Нет. Он хранил кучу своих личных файлов в РВЦ.

Я повернулся к книжным полкам. В основном здесь были представлены математика, информатика, электроника, исследования в области искусственного интеллекта, кино и музыка. Тут же стояло роскошное издание Готфрида Келлера, а рядом высились стопки книг по научной фантастике. О содержимом папок говорили надписи на корешках — счета, свидетельства и аттестаты, путешествия, перепись населения и непонятные мне компьютерные материалы. Раскрыв папку со свидетельствами, я узнал, что в четвертом классе Мишке был отмечен призом. На письменном столе лежала стопка бумаг. Я просмотрел ее. Среди писем, неоплаченных счетов, проектов программного обеспечения и нот я обнаружил вырезку из газеты.

РХЗ чествовал старейшего рейнского рыбака. Во время своей вчерашней рыбалки 95-летний любитель-рыболов Руди Бальзер вдруг сам попался на крючок целой делегации РХЗ, возглавляемой генеральным директором доктором Кортеном. «Я не мог отказать себе в удовольствии лично поздравить этого выдающегося человека, самого почтенного представителя Объединения рейнских рыболовов. Несмотря на свои 95 лет, он по-прежнему бодр, как рейнский карась». На снимке запечатлен момент приветствия юбиляра и вручения ему генеральным директором доктором Кортеном подарочной корзины…

На переднем плане отчетливо видна была точно такая же корзина, какую получил и я. Потом мне попалась на глаза копия маленькой газетной заметки от мая 1970 года.

Ученые в роли узников-каторжников РХЗ. Институт современной истории поднял горячую тему. Темой последнего тома «Ежеквартальных сборников материалов по современной истории» стал принудительный труд еврейских ученых в германской промышленности с 1940 по 1945 годы. Согласно этим материалам именитые еврейские химики вынуждены были в тяжелых и унизительных условиях трудиться над разработкой химических боевых отравляющих веществ. Пресс-секретарь РХЗ сообщил о готовящемся к печати юбилейном сборнике материалов по случаю 100-летнего юбилея РХЗ в 1972 году, в одном из которых речь пойдет об истории предприятия в годы национал-социализма, и в частности о «трагических главах» этой истории.

Почему это заинтересовало Мишке?

— Вы не могли бы подойти сюда на минутку? — позвал я фрау Бухендорфф, которая сидела в кресле в соседней комнате и смотрела в окно.

Я показал ей заметку и спросил, не знает ли она что-нибудь об этом.

— Да, Петер в последнее время часто расспрашивал меня о разных вещах, связанных с РХЗ. Раньше он этого не делал. А что касается еврейских ученых, то я копировала для него и тот самый материал из юбилейного сборника.

— А откуда у него этот интерес, он вам не говорил?

— Нет, а я не спрашивала, потому что говорить с ним в последнее время вообще было непросто.

Я нашел копию юбилейной статьи в папке «Reference Chart Web». Она стояла среди компьютерных распечаток. «R», «С» и «W»[73] бросились мне в глаза, когда я скользнул прощальным, разочарованным взглядом по полке. В папке было множество газетных и журнальных статей, несколько писем, брошюр и компьютерных распечаток. Все это, насколько я мог видеть, в той или иной мере было связано с РХЗ.

— Я ведь могу взять эту папку с собой?

Фрау Бухендорфф кивнула. Мы покинули квартиру.

Обратно мы ехали по автостраде, и верх был поднят. Я держал папку на коленях, чувствуя себя при этом гимназистом.

— Вы ведь были прокурором, господин Зельб. Почему же вы бросили эту работу? — спросила вдруг фрау Бухендорфф.

Я достал из пачки сигарету и прикурил. Когда пауза затянулась, я сказал:

— Сейчас, фрау Бухендорфф. Сейчас я отвечу на ваш вопрос, одну минутку.

Мы тем временем обогнали огромную фуру с желтым брезентом и красной надписью «Вольфарт». Громкое название для транспортно-экспедиционной фирмы.[74] Мимо нас с ревом промчался мотоцикл.

— После войны я стал неугоден новым властям. Я был убежденным национал-социалистом, активным членом партии и жестким прокурором, который не раз требовал и добивался смертной казни для подсудимых. Было в моей практике и несколько громких процессов. Я верил в справедливость существующих порядков и считал себя бойцом юридического фронта. На другом фронте я не мог воевать после ранения сразу же вначале войны…

Ну вот, самое трудное было позади. Почему я не рассказал ей приукрашенную версию?

— После сорок пятого года я сначала какое-то время жил в деревне у родителей жены, потом занимался торговлей углем, а потом потихоньку занялся частными расследованиями. Карьера прокурора для меня навсегда закончилась. Я воспринимал себя исключительно как нацистского прокурора, которым когда-то был и которым больше ни при каких обстоятельствах быть не мог. Моя вера умерла. Вам, наверное, трудно себе представить, как вообще можно было верить в национал-социализм? Но вы выросли с теми истинами, которые мы после сорок пятого года постигали шаг за шагом. С мой женой дело обстояло еще хуже: она была белокурой красавицей-нацисткой и оставалась ею, пока не раздобрела и не превратилась в достойный продукт германского экономического чуда. — О своем браке мне больше не хотелось ничего говорить. — Во время денежной реформы коллег с нацистским прошлым опять стали брать на работу. Я бы, наверное, тоже тогда смог вернуться в юриспруденцию. Но я видел, во что превращала этих коллег забота о восстановлении в должности и само восстановление в должности. Вместо чувства вины они испытывали лишь обиду безвинно пострадавших и воспринимали восстановление в должности как своего рода компенсацию за несправедливое увольнение. Мне это было противно.

— Это больше похоже на эстетику, чем на мораль.

— Для меня разница между тем и другим все менее заметна.

— То есть вы не можете представить себе прекрасное, которое безнравственно?

— Я понимаю, что вы имеете в виду — Рифеншталь,[75] «Триумф воли» и тому подобное. Но с тех пор как я состарился, мне уже не кажутся прекрасными ни хореография масс, ни монументальная архитектура Шпеера,[76] ни вспышка атомного взрыва яркостью в тысячу солнц.

Мы стояли перед дверью ее дома. Было около семи вечера. Мне хотелось пригласить фрау Бухендорфф в «Розенгартен», но я не решался.

— Фрау Бухендорфф, у вас нет желания поужинать со мной в «Розенгартене»?

— Спасибо за приглашение, но… как-нибудь в другой раз.

7

Мать-кукушка

Вопреки своей привычке я взял с собой в «Розенгартен» папку Мишке.

— Есть и работать — плохой. Желудок болеть. — Джованни сделал вид, что хочет отнять у меня папку. Я не отпускал ее.

— Мы, немцы, всегда работать. И никакая не дольче вита.[77]

Я заказал кальмара с рисом. От спагетти я решил воздержаться, чтобы не закапать соусом бумаги. Зато несколько капель барберы[78] попало на письмо Мишке в «Маннхаймер морген» с текстом объявления:

Историк, сотрудник Гамбургского университета, ищет для своих исследований в области социальной и экономической истории устные свидетельства рабочих и служащих РХЗ о деятельности предприятия в период до 1948 года. Конфиденциальность и возмещение расходов гарантируются. Обращаться письменно. Код объявления: 379628.

Я насчитал одиннадцать откликов, написанных старческими каракулями или с трудом напечатанных на машинке. Авторы, как правило, сообщали лишь адрес, телефон и фамилию. Одно письмо пришло из Сан-Франциско.

Дали ли эти контакты какие-нибудь результаты, из материалов папки не явствовало. В ней не было никаких записей самого Мишке, никаких объяснений причин, по которым он начал собирать эти материалы и что намерен был с ними делать. Я нашел копию статьи из юбилейного сборника, а кроме того, маленькую брошюрку низовой группы химиков под названием «100 лет РХЗ. 100 лет — вполне достаточно» со статьями о несчастных случаях на производстве, о подавлении забастовок, о том, как завод наживался на военных поставках, о сращивании капитала и политики, о принудительном труде, о преследовании профсоюзов и спонсировании партий. Была даже статья об РХЗ и церквях, со снимком рейхсепископа Мюллера[79] перед большой колбой Эрленмейера.[80] Я вспомнил, что в студенческие годы в Берлине однажды познакомился с некой фройляйн Эрленмейер. Она была очень богата, и Кортен говорил, что она из семьи создателя упомянутой колбы. Я поверил ему, поскольку ее сходство с ним было налицо. Интересно, что стало с рейхсепископом Мюллером?

Газетные статьи и заметки в папке были датированы разными годами, самые ранние — 1947 годом. Они все были посвящены РХЗ, но собраны без всякой системы. На фотографиях, качество копий которых часто оставляло желать лучшего, было представлено руководство: Кортен, сначала просто директор, потом генеральный директор, его предшественники, Вайсмюллер, который вскоре после 1945 года ушел в отставку, и Тиберг, которого он сменил на посту генерального директора в 1967 году. Во время столетнего юбилея фотограф запечатлел торжественный момент, когда Кортен принимал поздравления Коля[81] и казался рядом с ним маленьким, изящным и аристократичным. В заметках речь шла об итогах, карьерных достижениях, производстве и опять же о несчастных случаях и авариях.

Джованни убрал тарелку и молча поставил передо мной рюмку самбуки. Я заказал чашку кофе. За соседним столиком сидела женщина лет сорока и читала «Бригиту».[82] На обложке я прочел крупный заголовок: «Стерилизация позади — а что дальше?» Я собрался с духом и сказал:

— Да, что же дальше?

— Простите?.. — Она посмотрела на меня недоумевающим взглядом и заказала «Амаретто».

Я спросил ее, часто ли она здесь бывает.

— Да, — ответила она, — я всегда ужинаю здесь после работы.

— Так вы тоже прошли эту процедуру? — Я кивнул на обложку.

— Да, представьте себе, я тоже прошла эту процедуру. И после этого благополучно родила! Получился славный мальчуган. — Она отложила журнал в сторону.

— Здо́рово! — сказал я. — А что по этому поводу говорит «Бригита»?

— Им такие случаи неизвестны. Тут речь идет главным образом о несчастных мужчинах и женщинах, которые после стерилизации вдруг загораются желанием иметь детей. — Она сделала глоток «Амаретто».

Я раскусил кофейное зерно.

— А ваш сын не любит итальянскую кухню? Чем он занимается по вечерам?

— Вы не будете возражать, если я пересяду за ваш столик, чтобы не кричать через весь зал?

Я встал, подвинул ей стул и сказал, что буду рад, если она… ну и так далее, то, что обычно говорится в таких случаях. Она перебралась ко мне со своим «Амаретто» и закурила. Я внимательнее всмотрелся в ее черты. Немного усталые глаза, упрямые складки у рта, множество мелких морщинок, матовые пепельные волосы, в одном ухе серьга, другое заклеено пластырем. Если я не проявлю бдительность, то через три часа буду лежать с этой женщиной в постели. Хочу я проявлять бдительность или нет?

— Отвечаю на ваш вопрос: мой сын в Рио-де-Жанейро, у своего отца.

— И что он там делает?

— Мануэлю уже восемь лет. Он ходит там в местную школу. Его отец учился в Мангейме. Я чуть не вышла за него замуж, чтобы он получил вид на жительство. Когда родился ребенок, мы решили, что он заберет его к себе.

Я недоуменно посмотрел на нее.

— Ну вот, теперь вы видите, что я — мать-кукушка. Не зря же я пошла на стерилизацию.

Она была права. Я видел, что она — мать-кукушка, во всяком случае, очень странная мать, и у меня пропало желание флиртовать с ней. Когда я несколько затянул паузу, она спросила:

— А почему вас, собственно, заинтересовала проблема стерилизации?

— Сначала я просто увидел заголовок на обложке. Потом мне понравилась ваша независимая манера ответа на мой вопрос. А сейчас ваша манера говорить о собственном сыне мне кажется даже чересчур независимой. Наверное, я слишком старомоден для такого рода независимости.

— Ну, у каждого свои представления о независимости. Жаль, что предрассудки так живучи. — Она взяла свою рюмку и уже хотела вернуться обратно за свой столик.

— Скажите мне еще, пожалуйста, что вы думаете об РХЗ?

Она неприязненно посмотрела на меня.

— Я понимаю, вопрос кажется глупым. Но у меня этот РХЗ сегодня целый день не выходит из головы, я уже, так сказать, за деревьями не вижу леса.

— Я много чего думаю об РХЗ, — произнесла она серьезно. — И я отвечу на ваш вопрос, потому что вы мне чем-то понравились. Для меня Рейнский химический завод — это противозачаточные таблетки, отравленный воздух и отравленная вода, это власть, это Кортен…

— А что Кортен?

— Я делала ему массаж. Я ведь массажист.

— То есть массажистка?

— Массажистки — это наши распутные сестрички. А я — массажист. Кортен полгода ходил ко мне на массаж со своей спиной, ну и рассказывал кое-что о себе, о работе. Иногда у нас даже разгорались настоящие дискуссии. Один раз он сказал: «Использовать других людей незазорно, главное — не дать им это почувствовать, это было бы бестактно». Мне эти слова долго не давали покоя.

— Кортен был моим другом.

— Почему «был»? Он же еще жив.

Да, почему «был»? Я что, уже успел похоронить нашу дружбу? «Зельб, сердобольный ты наш!» — эти слова постоянно преследовали меня на Эгейском море, и каждый раз, когда я вспоминал их, у меня внутри все холодело. Давно стершиеся в памяти воспоминания вновь оживали и, мешаясь с фантазиями, превращались в сны. От одного такого сна я очнулся с криком, в холодном поту. Мы с Кортеном отправились в поход по горам Шварцвальда — я точно знал, что это Шварцвальд, несмотря на высокие скалы и глубокие ущелья. Нас было трое: с нами пошел наш школьный товарищ, не то Кимски, не то Подель. Небо было синим, воздух густым и в то же время невероятно прозрачным. И вдруг под нами посыпались камни, бесшумно полетели вниз по отвесному склону, и мы повисли над бездной на веревке, которая в любую секунду могла оборваться. Над нами был Кортен. Он смотрел на меня, и я точно знал, чего он от меня ждет. Беззвучный камнепад усилился; я тщетно пытался покрепче впиться руками в расселины, закрепить веревку и вытащить третьего. Меня душили слезы бессилия и отчаяния. Я достал перочинный нож и принялся резать веревку под собой. «Я должен это сделать! Я должен!..» — думал я и резал. Кимски или Подель полетел в пропасть. Я видел все одновременно — барахтающиеся руки, улетающие все дальше и стремительно уменьшающиеся, ласково-насмешливый взгляд Кортена. Теперь он мог вытащить меня наверх, и когда я, всхлипывающий, с изодранными руками и ногами, уже почти поравнялся с ним, я опять услышал: «Зельб, сердобольный ты наш!» — и тут веревка порвалась, и…

— Что с вами? Кстати, как ваше имя? Меня зовут Бригита Лаутербах.

— Герхард Зельб. Если вы без машины, позвольте подвезти вас после этого нескладного вечера на моем нескладном «опеле».

— Спасибо, с удовольствием. Иначе бы мне пришлось брать такси.

Бригита жила на Макс-Йозеф-штрассе. Прощальный поцелуй в щеку вылился в долгие объятия.

— Ну что, поднимешься со мной наверх, дурило? Посмотришь, как живет стерилизованная мать-кукушка…

8

Кровь на все случаи жизни

Пока она доставала вино из холодильника, я стоял в гостиной, испытывая неловкость первого свидания, когда еще остро чувствуешь все, что не отвечает твоим вкусам и представлениям: волнистые попугайчики в клетке, постер с сестрами Пинац[83] на стене, Фромм[84] и Зиммель[85] на книжной полке, Роджер Уиттакер[86] на диске проигрывателя. На все это Бригита имеет полное моральное право, но твоя «повышенная чувствительность» не поддается доводам разума. Может, все дело во мне самом?

— Можно мне позвонить? — крикнул я в сторону кухни.

— Звони, не стесняйся! Телефон в верхнем ящике комода.

Я выдвинул ящик и набрал номер Филиппа. Раздалось восемь гудков, прежде чем он взял трубку.

— Алло! — произнес он елейным голосом.

— Привет, Филипп. Это Герд. Надеюсь, я тебе помешал.

— Вот именно, помешал, ищейка несчастная! Да, это была кровь, нулевая группа, резус отрицательный — кровь, так сказать, на все случаи жизни. Возраст пробы — две-три недели. Еще что-нибудь? Извини, но я тут задействован по полной программе. Ты же ее видел вчера — маленькая индонезийка в лифте. Она привела с собой подружку. Тут такое веселье!

Бригита вошла в комнату с бутылкой и двумя бокалами, налила вина и поднесла мне мой бокал. Я протянул ей наушник, и она с улыбкой слушала последние фразы Филиппа.

— Филипп, ты знаешь кого-нибудь в Гейдельбергском институте судебно-медицинской экспертизы?

— Нет, она работает не в судебной медицине. Она работает в «Макдоналдсе» на Планкен. А зачем тебе это?

— Мне нужна группа крови не бигмака, а Мишке, труп которого обследовали гейдельбергские патологоанатомы. И меня интересует, можешь ли ты узнать ее для меня. Вот зачем.

— Ну не сейчас же! Лучше приезжай ко мне, а завтра утром обсудим это за завтраком. Только захвати с собой какую-нибудь бабенку. Я не для того тут кувыркался, чтобы ты пришел и поживился на халяву!

— А это обязательно должна быть азиатка?

Бригита рассмеялась. Я положил ей руку на плечо. Она смущенно прижалась ко мне.

— Нет, у меня тут как в борделе Момбасы — приветствуются любые расы, любые классы, любые цвета и специализации. Только если ты действительно надумаешь приехать, прихвати еще выпивки.

Я положил трубку и обнял Бригиту. Она, слегка отстранившись, спросила:

— Ну, что дальше?

— А дальше мы берем с собой бутылку и бокалы, сигареты и музыку, идем в спальню и ложимся в постель.

Она чмокнула меня и сказала, стыдливо улыбнувшись:

— Только ты иди первым, я сейчас приду.

Она отправилась в ванную. Я нашел среди ее пластинок Джорджа Уинстона, завел ее, включил ночную лампу, разделся и лег в кровать. Я немного стеснялся. Кровать была широкая, белье свежее. Если мы не выспимся, то только по собственной вине.

Вошла Бригита, голая, с сережкой в одном ухе и пластырем на другом, насвистывая мелодию вслед за Уинстоном. Она была тяжеловата в бедрах, ее полные груди клонились вниз, как спелые плоды. У нее были широкие плечи и выступающие ключицы, придававшие ей что-то трогательное. Она скользнула под одеяло и положила голову мне на руку.

— Что у тебя с ухом? — спросил я.

— Ах, да это… — Она смущенно рассмеялась. — Это я так удачно причесалась — случайно вырвала сережку расческой. Было, правда, не больно, но кровь хлестала как из ведра. На послезавтра я записалась к хирургу. Он еще раз разрежет рану и соединит края ровно.

— Можно я сниму вторую сережку? А то я боюсь, что нечаянно вырву и ее.

— Значит, ты такой страстный? — Она сама сняла серьгу. — Герхард, давай я сниму твои часы.

Это было необыкновенно приятно — как она, склонившись надо мной, возилась с ремешком моих часов. Я притянул ее к себе. У нее была гладкая и душистая кожа.

— Я так устала… — сказала она сонным голосом. — Расскажи мне на ночь сказку.

У меня в груди разливалось блаженное тепло.

— Жил-был маленький кукушонок. У него, как и у всех кукушат, была мать. — Бригита с шутливым возмущением ткнула меня в бок. — Она была пестрая и красивая. Она была такая пестрая, что все остальные кукушки казались рядом с ней серыми, и такая красивая, что все остальные казались уродливыми. Сама она этого не знала. А ее сын, маленький кукушонок, знал и видел это. Он знал даже больше: что лучше быть пестрым и красивым, чем серым и уродливым, что отцы-кукушки ничуть не лучше и не хуже матерей-кукушек и что хорошо может быть там, где должно быть плохо, и плохо там, где должно быть хорошо. И вот в один прекрасный день кукушонок после школы взял и полетел куда глаза глядят и скоро заблудился. Он сам себя утешал, говоря себе, что ничего с ним случиться не может. Что в одной стороне он рано или поздно наткнется на своего отца, а в другой — на мать. И все же ему было страшно. Он видел под собой широкую, бескрайнюю землю с маленькими деревушками и большими сверкающими озерами. Сверху это было так занятно, но ему все казалось таким устрашающе чужим. И он все летел и летел…

Дыхание Бригиты стало ровным. Она, уже во сне, еще раз поудобнее притерлась ко мне и тихонько засопела. Я осторожно вытащил руку у нее из-под головы и выключил свет. Она повернулась на бок, я тоже. Мы лежали с ней, как чайные ложки в футляре для столовых приборов.

Когда я проснулся, было начало восьмого. Она еще спала. Я тихо, на цыпочках, вышел из спальни, притворив за собой дверь, отыскал кофеварку, приготовил кофе, надел брюки и рубашку, взял с комода ключи от квартиры и купил на Ланге-Рёттерштрассе круассанов. Прежде чем она проснулась, я уже сидел у кровати с кофе и круассанами.

Это был замечательный завтрак. А потом нам было так хорошо вместе в постели. В конце концов ей все же пришлось поторопиться, чтобы не опоздать к своим субботним пациентам. Я предложил подвезти ее к Коллини-центру, где находился ее массажный кабинет, но ей захотелось пройтись пешком. Мы ни о чем не договаривались. Но, обнявшись на прощание у двери квартиры, мы долго не могли оторваться друг от друга.

9

В состоянии полной беспомощности

Я уже давно не проводил ночь у женщины. После этого возвращение в свою квартиру — как возвращение в свой город из отпуска. Краткое состояние невесомости, прежде чем ты вновь погружаешься в обыденность.

Я приготовил себе чай от ревматизма, с чисто профилактической целью, и еще раз углубился в чтение материалов папки Мишке. Сверху лежала копия газетной заметки, которую я нашел на письменном столе Мишке и сунул в папку. Я прочел юбилейную статью под названием «Двенадцать темных лет». В ней лишь кратко говорилось о принудительном труде еврейских химиков. Да, они были, но вместе с ними страдал от этой вынужденной ситуации и сам РХЗ. В отличие от других крупных немецких предприятий, те, кто был занят на принудительных работах, сразу же после войны получили щедрые компенсации. Автор говорил, ссылаясь на Южную Африку, что современному предприятию любого профиля в принципе глубоко чуждо использование принудительного труда. Кроме того, работая на РХЗ, упомянутые категории лиц избежали многих ужасов концентрационных лагерей. Доказано, что процент выживших существенно выше среди узников из числа работавших на заводе, чем среди обычных заключенных. Очень подробно автор писал об участии РХЗ в Сопротивлении, вспоминал осужденных на смертную казнь рабочих-коммунистов и обстоятельно описывал процесс против Тиберга, ставшего впоследствии генеральным директором, и его тогдашнего сотрудника Домке.

Я помнил этот процесс. Я сам вел расследование. Сторону обвинения представлял мой шеф, оберпрокурор Зёделькнехт. Химиков Тиберга и Домке обвинили в саботаже и в каком-то нарушении расового закона — в каком именно, я уже не помню, — и приговорили к смерти. Тибергу удалось бежать, а Домке казнили. Все это происходило в конце 1943 — в начале 1944 года. В начале 1950-х годов Тиберг вернулся из США, где очень успешно руководил собственным химическим заводом, опять вступил в концерн РХЗ и вскоре стал его генеральным директором.

Много газетных материалов было посвящено пожару в марте 1978 года. В прессе говорилось о сорока миллионах марок ущерба, ничего не сообщалось о погибших или раненых, зато печатались заявления руководства РХЗ о том, что яд, выделявшийся из горящих пестицидов, был совершенно безвреден для человеческого организма. Меня потрясают подобные заявления представителей химической промышленности — получается, что яд, уничтожающий тараканов, которые, по всем прогнозам, переживут даже атомный холокост, для нас, людей, не более вреден, чем дым от древесно-угольного барбекю-гриля. На эту тему я обнаружил в папке также взятые из журнала «Штадт-штрайхер» материалы группы «Хлорно-зеленые», согласно которым во время пожара выделялись «севезояды» ТХДД,[87] гексахлорофен и трихлорэтилен. Многочисленные пострадавшие, рабочие завода, были тайно доставлены в принадлежащий заводу лечебно-оздоровительный центр в Любероне, на юге Франции. Кроме того, несколько копий документов и вырезок были посвящены долевому участию в акционерном капитале РХЗ и критике со стороны федерального ведомства надзора за деятельностью картелей, оставшейся в конечном счете без последствий. Речь шла о роли завода на фармацевтическом рынке.

Перед компьютерными распечатками я долго сидел в состоянии полной беспомощности. Я видел данные, названия, числа, кривые графиков и непонятные сокращения вроде BAS, ВОЕ и HST. Может, это были распечатки личных файлов Мишке, которые он хранил в РВЦ? Я решил поговорить с Гремлихом.

В одиннадцать я начал звонить по номерам, указанным в ответах на газетное объявление Мишке. Я представлялся профессором Зельком из Гамбургского университета и говорил, что хочу продолжить контакт, установленный моим коллегой для реализации научного проекта по социальной и экономической истории. Мои собеседники недоумевали: «мой коллега» сказал им, что их устные свидетельства не имеют для данного проекта никакой ценности. Теперь уже недоумевал я — один звонок за другим с одним и тем же результатом. Некоторые, правда, успели сообщить, что Мишке потому не придал значения их свидетельствам, что они начали работать в РХЗ лишь с 1945 года. Они с досадой говорили, что «мой коллега» мог бы избавить их от этой мороки, если бы сразу правильно сориентировал их относительно интересующего его периода работы на заводе.

— «Возмещение затрат»! Как же, держи карман шире! Может, вы возместите нам наши затраты?

Не успел я положить трубку после очередного разговора, как телефон зазвонил.

— До тебя не дозвониться! С какой это дамой ты так долго беседовал?

Бабс хотела удостовериться, что я не забыл про концерт, на который мы вместе собирались отправиться сегодня вечером.

— Я возьму с собой Рёзхен и Георга. Им так понравилась «Дива», что они решили обязательно сходить на Вильгельмину Фернандес.[88]

Про концерт я, конечно, забыл. Во время изучения содержимого папки одна моя извилина параллельно обдумывала организацию досуга сегодняшним вечером с учетом возможного присутствия Бригиты. Интересно, можно ли еще будет купить билет?

— Без четверти восемь у «Розенгартена»? Возможно, я приду не один.

— Ага, значит, это все-таки была дама. Она хоть красивая?

— Мне нравится.

Чтобы уж довести начатое дело до конца, я решил написать еще некой Вере Мюллер в Сан-Франциско. Я не знал, о чем конкретно мог спросить ее. Может, Мишке уже задавал ей конкретные вопросы. Именно это я и попытался выяснить в своем письме. Я понес его на главный почтамт на Парадеплац. На обратном пути я купил пять дюжин улиток на после концерта, а для Турбо — свежую печенку. Меня мучили угрызения совести, поскольку я на всю ночь оставил его одного.

Вернувшись домой, я хотел сделать себе сэндвич с сардинами, оливками и луком. Осуществить это намерение мне помешала фрау Бухендорфф. Ей сегодня пришлось ненадолго выйти на работу, чтобы что-то напечатать для Фирнера, а, возвращаясь домой через Цолльхофштрассе и проезжая мимо погребка «Трабер», она увидела перед входом одного из тех типов, которые избили Мишке на Солдатском кладбище.

— Я звоню из телефонной будки. Он, по-моему, еще не вышел. Вы можете сейчас приехать сюда? Если он выйдет, я поеду за ним. А вы, если меня здесь уже не будет, езжайте домой, я позвоню вам, как только смогу. — Она говорила срывающимся от волнения голосом.

— Боже мой, девочка, не делай глупостей! Вполне достаточно будет, если ты просто запомнишь номер его машины! Я сейчас же выезжаю!

10

У Фреда день рождения

На лестнице я чуть не сбил с ног фрау Вайланд, а отъезжая, чуть не переехал ее мужа. Я помчался мимо вокзала, через мост Конрада Аденауэра, не обращая внимания на бледные лица испуганных пешеходов и красный свет светофоров. Когда я через пять минут остановился на Цолльхофштрассе перед погребком «Трабер», машина фрау Бухендорфф еще стояла напротив, в зоне действия знака «стоянка запрещена». Я выскочил из машины и вошел в погребок. Стойка, буквально два-три стола, музыкальный и игровой автоматы, с десяток посетителей и хозяйка. Фрау Бухендорфф стояла у стойки с кружкой пива в одной руке и рубленой котлетой в другой. Я подошел к ней.

— Привет, Юдит! Сколько лет, сколько зим!

— Привет, Герхард! Выпьешь со мной пива?

К пиву я заказал две котлеты. Какой-то тип справа от нее сказал:

— Эти котлеты хозяйке делает ее мамаша.

Юдит представила мне его:

— Это Фред. Настоящий ве́нец. Он говорит, что у него сегодня серьезный повод выпить. Фред, это Герхард.

Для середины дня он выпил уже больше чем достаточно. С пьяной непринужденностью он шагнул к музыкальному автомату, оперся на него, выбирая пластинку, и, вернувшись, встал между мной и Юдит.

— Хозяйка заведения Юлия тоже из Австрии. Поэтому я люблю отмечать здесь свой день рождения… А вот и мой подарок! — Он похлопал Юдит всей пятерней по заду.

— А чем ты занимаешься, Фред?

— Мрамором и красным вином, импорт-экспорт. А ты?

— Работаю в сфере безопасности. Охрана объектов, личная охрана, телохранитель, инструктор служебных собак и так далее. Кстати, мне как раз нужны такие парни, как ты. Только вот с алкоголем тебе бы надо быть поаккуратнее.

— Надо же, «сфера безопасности»!.. Самая лучшая сфера — это вот такая вот крутая жопа. Верно, киска? — Поставив бокал на стойку, он положил и вторую руку на зад фрау Бухендорфф. На попку Юдит.

Она повернулась и изо всех сил ударила рукой по пальцам Фреда, лукаво глядя ему в глаза. Ему было больно, он убрал руки, но не рассердился на нее.

— А что ты делаешь здесь со своей безопасностью?

— Ищу подходящих людей для одного заказа. Очень даже выгодное дельце. Для меня, для тех, кого я найду, и для заказчика…

На его лице я прочел явный интерес. Может, потому, что на попке Юдит его рукам больше пока нечего было делать, он ткнул меня толстым указательным пальцем в грудь.

— А пупок у тебя не развяжется, дедуся, а?

Я схватил его руку, опустил ее вниз и резко вывернул его указательный палец в сторону, приветливо глядя ему при этом в глаза.

— Сколько же тебе сегодня исполнилось, Фред? Похоже, для моего дела ты пока еще не годишься, а? Ну ничего, не расстраивайся, давай я хоть угощу тебя пивом!

Его лицо исказилось от боли. Когда я отпустил его руку, он покачнулся. Интересно, что он будет делать — бросится на меня или предпочтет выпить со мной пива? Его взгляд упал на Юдит, и я понял, что будет дальше. Его примирительное: «Ладно, давай выпьем» — было отвлекающим маневром, в ту же секунду я почувствовал удар в грудь. Но я успел пнуть его коленом в пах. Он скорчился, держась обеими руками за мошонку. Когда он выпрямился, я изо всех сил ударил его правым кулаком прямо в нос. Он вскинул руки, чтобы защитить лицо, потом опустил их и удивленно уставился на свои окровавленные ладони. Я вылил ему на голову пиво из его стакана.

— Твое здоровье, Фред!

Юдит отступила в сторону, остальные посетители притихли. Только хозяйка активно вмешалась в конфликт:

— А ну-ка марш отсюда! Драться — на улице! — Она уже готова была оттеснить меня к выходу.

— Ну что вы, драгоценнейшая! Мы же пошутили, разве вы не видите? Мы же друзья, верно, Фред?

Фред кивнул, вытирая кровь с губ, и поискал глазами Юдит. Хозяйка, окинув быстрым взглядом свои владения, убедилась, что в зале опять воцарились спокойствие и порядок.

— Ну ладно, тогда выпейте по рюмочке. Я угощаю, — примирительно сказала она. У нее все было под контролем.

Когда она вновь принялась хозяйничать за стойкой, а Фред потащился в туалет, подошла Юдит, с тревогой глядя на меня.

— Это он был тогда на Солдатском кладбище, — тихо произнесла она. — Вы как — в порядке?

— Он, кажется, сломал мне пару ребер, но если вы согласны с этой минуты называть меня просто Гердом, я это как-нибудь переживу. А я бы называл тебя просто Юдит…

Она улыбнулась:

— Это же чистый шантаж! Но так и быть, я согласна. Я сейчас представила тебя в плаще.

— Ну и как?

— Тебе не нужен никакой плащ.

Вернулся Фред. В туалете перед зеркалом он придал своему лицу выражение досады и раскаяния и даже извинился.

— Для своего возраста ты неплохо машешь руками! Мне очень жаль, что я сорвался. Понимаешь, жизнь — довольно грустная штука, когда у тебя никого нет, а в день рождения это особенно чувствуешь…

Под маской его фальшивого дружелюбия таились коварство и обманчивое обаяние венского сутенера.

— Ладно, Фред, меня тоже иногда заносит ни с того ни с сего. Вот с пивом вышло нехорошо — это было лишнее. Но так получилось… — У него все еще были мокрые, слипшиеся волосы. — Ты уж не сердись. Я редко срываюсь с цепи — только из-за женщин.

— Ну, что будем делать? — спросила Юдит, невинно хлопая ресницами.

— Сначала отвезем домой Фреда, а потом я отвезу тебя, — решил я.

— Вот правильно! — поддержала меня хозяйка. — Фредль, ты уж сегодня не садись за руль. А машину потом заберешь. Возьмешь такси.

Мы загрузили Фреда в мою машину. Юдит поехала за нами. Фред сказал, что живет в Юнгбуше, «на Верфтштрассе, рядом со старой полицией», и попросил высадить его на углу. Мне было плевать, где он не жил. Мы поехали через мост.

— А это твое «выгодное дельце» — может, и мне там что-нибудь отломится? Я тоже занимался всякой там безопасностью, даже для одного здешнего большого завода…

— Мы еще успеем обо всем поговорить. Если ты парень не промах, я с удовольствием тебя возьму. Позвони мне. — Я выудил из кармана куртки визитную карточку, настоящую, и протянул ему.

На углу я его высадил, и он, слегка пошатываясь, взял курс на ближайшую пивную. В зеркале я еще видел машину Юдит.

Проехав по кольцу и обогнув водонапорную башню, я повернул на Аугустен-анлаге. Я ожидал, что за Национальным театром она моргнет мне на прощание фарами и поедет домой. Но она продолжала ехать за мной на Рихард-Вагнер-штрассе и до самого моего дома. Не выключая мотора, она ждала, пока я припаркуюсь.

Я вышел из машины, запер дверцы и направился к ней. Меня отделяли от нее всего семь шагов, и в эти семь шагов я вложил все свое мужское обаяние, накопленное за время упомянутой второй весны. Я склонился к ее окну, презрев опасность ревматизма, и указал рукой на свободное парковочное место.

— Я надеюсь, ты поднимешься на чашку чая?

11

Спасибо за чай

Пока я делал чай, Юдит ходила по кухне взад-вперед и курила. Она все еще была взволнована.

— Ничтожество! Какое ничтожество! — сказал она. — А как мне было страшно тогда на кладбище!

— Тогда он был не один. И признаться, если бы я не успел вовремя осадить его, мне тоже было бы страшно. Я думаю, Мишке был далеко не первым, кого он в своей жизни избил.

Мы взяли чай и перешли в гостиную. Я вспомнил о завтраке с Бригитой и порадовался, что это было не у меня и что грязная посуда не стоит в моей кухне.

— Я все еще не знаю, возьмусь ли за твое дело. Подумай сама, должен ли я за него браться. Я уже вел расследование по делу Петера Мишке — против него. И уличил его в том, что он влез в информационную систему РХЗ, то есть в своего рода краже со взломом.

И я рассказал ей все. Она слушала не перебивая. В ее взгляде я читал боль и осуждение.

— Я не принимаю осуждение в твоем взгляде. Я выполнял свою работу, а она заключается и в том, чтобы использовать людей, выставлять их в неприглядном свете, разоблачать их, даже если они тебе симпатичны…

— Ну и что дальше? Зачем же тогда эта страстная исповедь? Ты ведь, кажется, желаешь получить от меня индульгенцию?

— Ты — мой заказчик, — заговорил я, глядя в ее оскорбленное, неприязненное лицо. — А я привык, чтобы между мной и моими заказчиками была полная ясность. Ты, наверное, хочешь спросить, почему я не рассказал тебе эту историю сразу же… Я…

— Да, мне хотелось бы спросить об этом. Но, честно говоря, у меня нет ни малейшего желания выслушивать твои гладкие, трусливые, лживые объяснения. Спасибо за чай. — Она взяла свою сумочку и встала. — Сколько я должна вам за ваши труды? Пришлите мне счет.

Я тоже встал. Когда она в прихожей хотела открыть дверь, я убрал ее руку с дверной ручки.

— Ты для меня очень много значишь. И твое желание узнать правду о гибели Мишке пока еще не исполнилось. Не уходи так!

Пока я говорил, она не отнимала руку, которую я держал в своей ладони. Теперь она высвободила ее и молча вышла.

Я запер дверь на ключ. Потом достал из холодильника банку с маслинами и отправился на балкон. Светило солнце; Турбо, вернувшийся из очередного рейда по крышам, устроился у меня на коленях, громко мурлыча. Причиной этого проявления нежности были маслины. Я дал ему несколько штук. Внизу Юдит завела двигатель. Мотор взревел, но тут же заглох. Может, она сейчас вернется? Через несколько секунд она опять завела машину и уехала.

Заставив себя не думать о том, правильно ли я себя вел, я сосредоточился на маслинах. Это были замечательные маслины, черные, греческие, со вкусом мускуса, дыма и земли.

Просидев около часа на балконе, я вернулся на кухню и приготовил масло с зеленым сыром для улиток на после концерта. Было уже пять часов. Я позвонил Бригите и отсчитал десять гудков, прежде чем положить трубку. Гладя рубашку, я слушал «Валли»[89] в предвкушении Вильгельмины Фернандес. Потом я принес из подвала несколько бутылок эльзасского рислинга и поставил их в холодильник.

12

Заяц и ёж

Концерт проходил в Зале Моцарта. Наши места были в шестом ряду слева, так что можно было не волноваться, что дирижер будет заслонять певицу. Я окинул взглядом зрительный зал. Публика была смешанная — приятное сочетание разных категорий зрителей, от пожилых дам и кавалеров до детей и подростков, которым больше подошел бы какой-нибудь рок-концерт. Бабс, Рёзхен и Георг явились в каком-то странном настроении: мама с дочерью все время шушукались и хихикали, а Георг выпячивал грудь и напускал на себя важный вид. Сев между Бабс и Рёзхен, я похлопал одну по левой, а другую по правой коленке.

— Дядя Герд, я думала, ты сам приведешь себе женщину, чтобы похлопывать ее по разным местам. — Рёзхен брезгливо взяла мою руку двумя пальцами и сбросила ее со своей коленки. Ее рука была в черной кружевной мите́нке.[90] Жест был уничтожающим.

— Ах, Рёзхен, Рёзхен! Когда ты была маленькой девочкой и я спас тебя от индейцев и ты сидела у меня на левой руке, а в правой я держал кольт, ты так со мной не разговаривала.

— Индейцев больше нет, дядя Герд.

Что стало с той милой девочкой, которую я знал когда-то? Я посмотрел на нее сбоку — постмодерновая прическа, серьга в виде серебряного кукиша, плосковатое лицо, как у матери, и слишком маленький, все еще детский ротик.

Дирижер, по виду настоящий мафиозо, маленький, жирный, склонил перед нами свою завитую голову, взмахнул палочкой, и оркестр заиграл попурри из «Джанни Скикки».[91] Этот «мафиозо» был мастер своего дела. Скупыми движениями изящной палочки он извлекал из огромного оркестра нежнейшие звуки.

В его пользу говорило и то, что за литавры он усадил милейшую, одетую во фрак и брюки, маленькую литавристку. Я даже подумал, не подождать ли мне ее после концерта у служебного выхода и не предложить ли ей поднести до дома ее литавры.

Потом вышла Вильгельмина. С тех пор как она снялась в «Диве», она слегка располнела, но по-прежнему была восхитительна в своем усыпанном стразами вечернем платье. Больше всего мне понравилась ария Валли. Ею концерт и закончился, ею дива окончательно покорила публику. Это было приятное чувство — видеть, как дружно аплодируют и стар и млад. После двух с трудом выбитых номеров на бис, во время которых маленькая литавристка еще раз виртуозно заставила мое сердце барабанить с ней в унисон, мы, окрыленные, вышли в ночь.

— Пойдем еще куда-нибудь? — спросил Георг.

— Если хотите, пойдем ко мне. Могу предложить улиток и холодный рислинг.

Бабс просияла. Рёзхен заныла:

— Тащиться туда пешком?..

— Вы можете ехать на моей машине, — предложил Георг, — а мы с дядей Гердом пройдемся пешком.

Георг — серьезный молодой человек. По дороге он рассказывал мне о своей учебе на третьем курсе юридического факультета, о зачетах, об уголовном деле, над котором он сейчас корпел. Уголовное право в области защиты окружающей среды — это звучало интригующе, но было, в сущности, не чем иным, как одной из юридических форм все тех же проблем виновности или причастности, подстрекательства и пособничества, которые мне точно так же могли достаться сорок лет назад в мои студенческие годы на экзамене или зачете. Интересно, это юристы начисто лишены фантазии или такова действительность?

Бабс и Рёзхен ждали перед домом. Когда я открыл дверь в подъезд, оказалось, что света на лестнице нет. Мы в потемках, на ощупь, спотыкаясь и чертыхаясь, с грохотом и хохотом, полезли наверх, и Рёзхен, боявшаяся темноты, очень трогательно присмирела.

Получился очень милый вечер. Улитки всем понравились, вино тоже. Мой фокус удался на славу: когда я, вынув из внутреннего кармана пиджака маленький диктофон, с помощью которого могу делать довольно хорошие записи через крохотный микрофон, прикрепленный к лацкану, сунул кассету в свой музыкальный центр, Рёзхен сразу же узнала музыку. Георг понял, в чем дело, когда зазвучала ария Валли. Бабс вопросительно смотрела на нас.

— Мама, ты обязательно должна посмотреть «Диву», когда она опять пойдет.

Мы играли в «зайца и ежа»,[92] и в половине первого, когда игра достигла решающей фазы, у нас кончился рислинг. Я взял свой карманный фонарь и отправился в подвал. Не помню, чтобы я до этого когда-нибудь спускался в подвал без света. Но мои ноги за много лет уже так изучили эти ступени, что я шагал очень уверенно. Пока не добрался до предпоследней площадки. Здесь архитектор — наверное, для того, чтобы бельэтаж выглядел более высоким и представительным, — устроил не двенадцать, а четырнадцать ступенек. Раньше я никогда не обращал на это внимания; мои ноги тоже не зафиксировали этой детали нашей лестницы, поэтому после двенадцатой ступеньки, вместо того чтобы сделать маленький шаг вниз, я сделал широкий шаг вперед и чуть не сломал себе шею. Я, правда, успел вцепиться в перила, но боль пронзила мне спину. Я выпрямился, сделал на ощупь следующий шаг и включил фонарь. От страха у меня на секунду перехватило дыхание — всю торцевую стену площадки закрывало зеркало в гипсовой раме, и в нем, прямо напротив меня, стоял мужчина, направив мне в лицо ослепительный луч света. Прошла какая-то доля секунды, прежде чем я узнал себя, но у меня от страха и боли подкосились ноги. С бьющимся сердцем, на ватных ногах я медленно пошел дальше.

Мы играли до половины третьего. Когда они уехали на такси, я еще раз вскарабкался по темной лестнице наверх, убрал грязную посуду, привел в порядок кухню, потом выкурил сигарету перед телефоном, борясь с желанием позвонить Бригите. Однако старая школа победила.

13

Вкусно?

Все утро я пробездельничал. Лежа в постели, я листал папку Мишке и лениво думал о том, почему он начал собирать этот материал, попивал кофе и грыз слоеное печенье, которое припас вчера к воскресенью. Потом прочел редакционную статью газеты «Цайт», слащаво-сентиментальный опус издателя, политические рефлексии бывшего канцлера с мировым именем[93] и мечтания педанта. Я опять был в курсе дел, и мне уже не обязательно было услаждать свое эстетическое чувство еще и рассуждениями Райх-Раницки[94] по поводу книги Вольфрама Зибека[95] о воздушной кухне пилотов аэростата. Потом я нежничал с Турбо. Бригита по-прежнему не отвечала на звонки. В половине одиннадцатого снизу позвонила Рёзхен, которая приехала, чтобы забрать машину. Я набросил на ночную рубаху халат и предложил ей рюмку хереса. Ее вчерашняя прическа лежала в руинах.

В конце концов мне надоело это безделье, и я поехал на мост между Эппельхаймом и Виблингеном, где погиб Мишке. Это был солнечный осенний день; я ехал деревнями, над Неккаром лежал туман, на полях, несмотря на воскресенье, собирали картофель, кое-где уже виднелись желтые и красные листья, а из труб деревенских гостиниц поднимался дымок.

Сам по себе мост сказал мне не больше того, что я уже знал из полицейского протокола. Я смотрел на рельсы с пятиметровой высоты и думал об упавшем вниз «ситроене». В направлении Эдингена проехал автовагон. Перейдя на противоположную сторону и взглянув вниз, я увидел старый вокзал, красивое здание начала века, четырехэтажное, из песчаника, с круглыми сводчатыми окнами на втором этаже и маленькой башенкой. Вокзальный ресторанчик, похоже, еще работал. Я вошел внутрь. В зале было сумрачно, из десяти столов занято было три. У правой стены стояли музыкальный и игровой автомат и две видеоигры, на отделанной под немецкую старину стойке чахла комнатная пальма, под ней скучала хозяйка. Я сел за свободный стол у окна с видом на перрон и железнодорожное полотно, мне принесли меню с венским, охотничьим и цыганским шницелями, каждый из которых подавался с картофелем фри, и спросил хозяйку, какое у них дежурное блюдо. Plat du jour, как сказал бы Остенрайх. Она предложила жаркое из говядины, клецки с красной капустой, бульон из мозговой кости.

— Пойдет, — сказал я и заказал к бульону кувшинчик вислохского.

Вино мне принесла молодая девушка лет шестнадцати с непристойно пышными формами в сочетании с слишком узкими джинсами, слишком короткой блузкой и слишком красными губами. Она завела бы любого мужчину младше пятидесяти. Но только не меня.

— Приятного аппетита, — сказал она со скукой на лице.

Когда ее мать принесла мне бульон, я спросил ее про аварию на мосту в начале сентября.

— Вы что-нибудь видели?

— Это вам надо спросить моего мужа.

— И что он скажет?

— Ну, мы уже легли спать, и тут вдруг этот грохот. А потом опять. Я и говорю мужу: «Не иначе там что-то случилось». Он встал, взял газовый пистолет — потому что у нас все время кто-то взламывает автоматы. Но автоматы на этот раз были целехоньки. Что-то случилось у моста. А вы что, из газеты?

— Нет, я из страховой компании. Ну и что, ваш муж вызвал полицию?

— Да нет, мой муж же еще ничего не знал. Он увидел, что в зале все в порядке, и поднялся наверх, чтобы надеть что-нибудь. Потом вышел на пути, а тут уже и сирена «скорой помощи». Так зачем ему было еще куда-то звонить?

Ее ядреная белокурая дочь тем временем принесла мне жаркое и с любопытством прислушалась к нашему разговору. Но мать отослала ее на кухню.

— А ваша дочь случайно ничего особенного не заметила?

Было видно невооруженным глазом, что у хозяйки проблемы с дочерью.

— Да она ничего не замечает. Кроме мужиков. Ни одного не пропустит, ну, вы понимаете, о чем я. Я в ее возрасте такой не была.

А теперь уже поздно. В ее взгляде я прочел жадную тоску неутоленных желаний.

— Ну как, вкусно?

— Как у родной матери! — сказал я.

В кухне раздался звонок, и она отделила свою вожделеющую плоть от моего стола.

Я поспешил поскорее разделаться с жарким и вином.

По дороге к машине я услышал за спиной торопливые шаги.

— Эй, подождите! — За мной, запыхавшись, бежала дочь хозяйки. — Вы же спрашивали про аварию? Сотню дадите?

— Это зависит от того, что ты мне собираешься рассказать.

Девчонка, судя по всему, была уже матерая стерва.

— Полтинник — сразу, иначе я ни слова не скажу.

Мне хотелось услышать, что она скажет, поэтому я достал из бумажника две банкноты по пятьдесят марок. Одну я отдал ей, вторую скомкал в руке.

— Ну вот, короче: в тот четверг Лохматый привез меня домой на своей «манте». Когда мы ехали по мосту, там стояла машина, фургон. Я еще удивилась, чего это он стоит на мосту. Потом мы с Лохматым еще… ну, короче, того… И тут вдруг как грохнет! Я сразу выперла Лохматого, потому что подумала: сейчас выйдет отец. Мои предки Лохматого терпеть не могут, потому что он уже, считай, женат. А я его люблю. Ну, короче, не важно. В общем, я видела, как фургон отъезжал.

Я отдал ей скомканную банкноту.

— А как он выглядел, этот фургон?

— Да как-то странно. У нас тут такие не ездят. Больше я ничего не знаю. У него, кстати, не горели фары.

В дверях вокзального ресторана появилась ее мать.

— Дина! Сейчас же иди сюда! Отстань от человека!

— Да иду, иду! — Дина с вызывающей неторопливостью пошла обратно.

Жалость и любопытство заставили меня взглянуть на бедолагу, который мучился с этой женой и с этой дочкой. Я увидел на кухне маленького, тощего, потного человечка, орудовавшего кастрюлями, мисками и сковородками. Он, наверное, уже не раз пытался покончить с собой с помощью своего газового пистолета.

— Не делайте этого! Они этого не стоят.

На обратном пути я невольно высматривал «странные» фургоны, которые «тут не ездят». Но я не видел вообще никаких фургонов, дорога была по-воскресному пуста. Если то, что рассказала Дина, правда, то, получается, что полицейский протокол — далеко не исчерпывающая картина гибели Мишке.

Когда мы вечером встретились в «Баденских винных подвалах», Филипп сообщил мне, что у Мишке была четвертая группа крови. Значит, пятно на боку машины — не его кровь. И что из этого следует?

Филипп с аппетитом ел свою кровяную колбасу и рассказывал мне о пряниках в форме сердца, об операциях по пересадке сердца и о своей новой подружке, которая выбривает волосы на лобке в виде сердечка.

14

Давай немного пройдемся

Вчерашнее воскресенье я провел, занимаясь делом, на которое у меня нет заказчика. Для частного детектива это принципиально недопустимо.

Глядя сквозь тонированное стекло на Аугустен-анлаге, я дал себе слово отсчитать десять машин и решить наконец, как быть дальше. Десятой машиной был «фольксваген-жук». Я протиснулся за свой письменный стол, чтобы написать итоговый отчет для Юдит Бухендорфф. Конец должен иметь свою законную форму. Порядок есть порядок.

Я взял блокнот и карандаш и набросал основные тезисы. Что говорит против несчастного случая? С одной стороны, то, что мне рассказала Юдит, с другой — два громких удара, которые слышала мать Дины, и главное — рассказ самой Дины. Загадочный фургон был настолько острым фактом, что если бы я продолжил расследование, то первым делом принялся бы активно искать этот фургон и его водителя. Имел ли РХЗ какое-нибудь отношение к этому делу? Мишке, с какой бы то ни было целью, упорно собирал на него досье, и вполне вероятно, что это и есть тот «большой завод», на который работал Фред. Может, он и Мишке избил на Солдатском кладбище по поручению руководства завода? Потом у меня были еще следы крови на правом боку кабриолета Мишке. И наконец, стойкое чувство, что что-то тут не так, и разные обрывочные мысли последних дней. Юдит, Мишке и отвергнутый соперник? Еще одно внедрение Мишке в систему и убийство из мести? Или дорожно-транспортное происшествие с участием фургона, водитель которого скрылся с места трагедии? Я подумал о двух ударах — может, все-таки авария с участием третьего транспортного средства? А может, самоубийство? Мишке, запутавшись в этой ситуации и уже не видя выхода, покончил с собой?

Мне понадобилось немало времени, чтобы привести все эти наметки и заготовки к единому знаменателю. Почти столько же я просидел над вопросом, выписывать ли Юдит счет и на какую сумму. Я округлил получившееся число до тысячи марок и прибавил налог на добавленную стоимость. Потом, уже напечатав адрес на конверте, приклеив марку, вложив в конверт отчет вместе со счетом, заклеив его и надев плащ, чтобы опустить письмо в ближайший почтовый ящик, я опять сел и налил себе самбуки «с мухами».

Все шло наперекосяк. Мне будет не хватать этого дела, которое увлекло меня так, как это редко со мной случается. Мне будет не хватать Юдит — пора наконец себе в этом признаться.

Опустив письмо в ящик, я вернулся к делу Менке. Я позвонил в Национальный театр и договорился о встрече с заведующим балетной труппой. Потом позвонил в Объединение гейдельбергских страховых компаний и спросил, готовы ли они оплатить мне поездку в США. Два лучших друга и коллеги моего танцора-членовредителя, Йошка и Ханна, получили ангажемент на новый сезон в Питтсбурге (штат Пенсильвания) и уехали туда, а я еще никогда не был в США. Я выяснил, что родители Сергея Менке жили в Таубербишофсхайме. Его отец, капитан, служил там. Мать сказала мне по телефону, чтобы я приезжал к обеду. Капитан Менке всегда обедал дома. Еще я позвонил Филиппу и спросил, известны ли медицине случаи, когда люди сами ломали себе ногу, в частности дверцей машины. Он пообещал предложить эту проблему своей практикантке в качестве темы диссертации.

— Результат через три недели тебя устроит?

— Устроит, — ответил я.

Потом я отправился в Таубербишофсхайм. Времени у меня было достаточно, чтобы не спеша ехать по долине Неккара и выпить кофе в Аморбахе. Перед замком галдели школьники, ожидавшие экскурсии. Интересно, можно ли привить детям чувство прекрасного?

Господин Менке был смелый человек: он построил собственный дом, невзирая на опасность перевода в другой гарнизон. Он встретил меня в форме.

— Входите, господин Зельб. Времени у меня, правда, маловато, скоро нужно опять на службу.

Мы сели в гостиной. Хозяева открыли бутылку «Егермайстера»,[96] но никто не пил.

Сергея звали, собственно, Зигфридом, и он, к большому огорчению матери, еще в шестнадцать лет покинул родительский дом. Между отцом и сыном произошел полный разрыв. Отец не смог простить своему спортивному сыну то, что тот, благодаря фиктивному повреждению позвоночника, отвертелся от службы в бундесвере. Его балетная карьера тоже не нашла одобрения в семье.

— Может, это и к лучшему, что он теперь не сможет танцевать, — сказала мать. — Когда я навещала его в больнице, он опять был такой, как раньше, — мой Зиги.

Я спросил, как у него с тех пор было с финансами. Мне ответили, что у него были какие-то друзья или подруги, которые его поддерживали материально. Тут господин Менке все-таки налил себе «Егермайстера».

— Я бы с удовольствием подкинула ему деньжат, от бабушкиного наследства. Но ты же был против! — с упреком сказала мать. — Это ты всегда давил на него и в конце концов выжил его из дома.

— Оставь, Элла! Господину Зельбу это не интересно. К тому же мне пора на службу. Я провожу вас, господин Зельб.

Он стоял в дверях и смотрел мне вслед, пока я не уехал.

На обратном пути я заехал в Адельсхайм. В ресторане гостиницы было полно народу. Несколько коммерсантов, учителя из интерната; за одним из столиков сидели трое мужчин — как мне показалось, судья, прокурор и защитник из адельхаймского участкового суда, которые продолжали свой процесс в непринужденной обстановке, без обременительного присутствия обвиняемых. Мне это было знакомо по моей прокурорской жизни.

В Мангейм я вернулся как раз в час пик, и пятьсот метров по Аугустен-анлаге я ехал двадцать минут. Я открыл дверь конторы.

— Герд! — услышал я и, обернувшись, увидел Юдит, которая шла ко мне через улицу сквозь поток стоящих в пробке машин. — Мы можем поговорить?

Я опять запер дверь.

— Давай немного пройдемся.

Мы прошли по Мольштрассе и вышли на Рихард-Вагнер-штрассе. Юдит не сразу заговорила.

— В субботу я погорячилась. Я и сейчас считаю, что ты должен был мне еще в среду рассказать обо всем. Но я понимаю, что тебе было нелегко. Мне очень жаль, что я вела себя с тобой как с человеком, которому нельзя доверять. Я действительно часто веду себя как истеричка, с тех пор как не стало Петера.

Я тоже ответил не сразу.

— Я сегодня утром отправил тебе отчет, вместе со счетом. Ты получишь его сегодня или завтра. Это было для меня тяжелое испытание. Мне как будто что-то вырвали из сердца — тебя, Петера Мишке, ясность обо мне самом, которую я постепенно начал обретать благодаря этому делу.

— Так значит, ты согласен продолжать расследование? Скажи в двух словах, что там написано в твоем отчете.

Тем временем мы дошли до Кунстхалле.[97] Упали первые капли дождя. Мы вошли внутрь, и пока бродили по залам, стены которых были увешаны картинами XIX века, я рассказывал о том, что мне удалось выяснить, излагал разные версии, делился своими предположениями и вопросами. Перед картиной Фейербаха[98] «Ифигения в Авлиде» она остановилась.

— Красивая картина! Ты знаешь сюжет?

— Если не ошибаюсь, Агамемнон, отец Ифигении, решил принести ее в жертву богине Артемиде, чтобы та послала ветер и греческий флот смог отплыть в Трою. Мне тоже нравится эта картина.

— Хотелось бы знать, кто эта женщина.

— Ты имеешь в виду, с кого он ее писал? Это Нанна, жена римского сапожника. Фейербах ее очень любил. Ради нее он бросил курить. А потом она сбежала от него и от своего мужа с каким-то англичанином.

Мы пришли к выходу и увидели, что дождь еще не кончился.

— Что ты теперь собираешься предпринять?

— Завтра хочу поговорить с Гремлихом, коллегой Петера Мишке из РВЦ, а потом кое с кем на РХЗ.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Пока не знаю. Если понадобится твоя помощь, я скажу. Фирнер знает о твоих отношениях с Петером и о том, что ты поручила мне расследование?

— Сама я ему ничего не говорила. Но почему он мне ничего не сказал о причастности Петера к этой компьютерной истории? Ведь сначала он держал меня в курсе.

— И ты даже не узнала, что я закончил расследование?

— Нет, твой отчет сначала попал ко мне на стол. Текст был довольно мудреный — сплошь технические термины.

— Ты видела только первую часть. Очень бы хотелось узнать, почему. Ты не можешь это как-нибудь выяснить?

Она обещала попробовать. Дождь перестал, стемнело, загорелись первые огни. Дождь принес с собой вонь РХЗ. По дороге к машине мы молчали. У Юдит была усталая походка. Прощаясь с ней, я и в глазах у нее увидел глубокую усталость.

— Я неважно выгляжу, да? — спросила она, почувствовав мой взгляд.

— Да. Тебе надо куда-нибудь съездить на недельку.

— В последние годы мы с Петером всегда ездили в отпуск вместе. Мы и познакомились в клубе «Медитерране». И сейчас мы были бы уже на Сицилии. Поздней осенью мы обычно ездили куда-нибудь на юг. — Она заплакала.

Я положил ей руку на плечо. Сказать мне ей было нечего. Я молча ждал, пока она выплачется.

15

Вахтер меня еще помнил

Гремлиха было не узнать. Костюм «сафари» он сменил на брюки из шерстяной фланели и кожаный пиджак, волосы были коротко пострижены, над верхней губой красовались холеные усики а-ля Менжу,[99] и вместе с новым внешним обликом он гордо демонстрировал и новую, уверенную манеру поведения.

— Здравствуйте, господин Зельб. Или мне лучше называть вас Зельк? Что вас привело к нам на этот раз?

Я не знал, что и думать об этом. Мишке вряд ли стал бы рассказывать ему обо мне. А кто еще? Кто-то с РХЗ. Случайность?

— Хорошо, что вы уже в курсе. Это облегчает мне мою задачу. Мне нужно взглянуть на базу данных Мишке, которую он хранил здесь. Будьте добры, покажите мне ее.

— Простите, не понял?.. Здесь уже нет никаких баз данных Петера. — Он смотрел на меня растерянно и недоверчиво. — Какую, собственно, организацию вы сейчас представляете?

— Угадайте с двух раз. Значит, вы удалили базу данных? Ну что ж, может, так лучше. А что вы скажете об этом? — Я достал из портфеля компьютерную распечатку из папки Мишке.

Он положил ее на стол и довольно долго листал.

— Откуда это у вас? Это было распечатано пять недель назад здесь у нас, но к нашим базам данных это не имеет никакого отношения. — Он задумчиво покачал головой. — Я бы хотел познакомиться с этим поближе. — Он посмотрел на часы. — Мне пора на совещание.

— Я с удовольствием занесу вам эти бумаги как-нибудь в другой раз, а сейчас мне нужно взять их с собой.

Гремлих протянул мне распечатку, но у меня было такое впечатление, как будто я силой вырвал ее у него из рук. Я сунул эти, судя по всему, взрывоопасные бумаги обратно в портфель.

— А кто занял здесь место Мишке?

Гремлих смотрел на меня уже почти испуганно.

— Я вас не понимаю, господин Зельб, — сказал он и встал. — Давайте продолжим этот разговор в другой раз. Мне действительно уже пора.

Он проводил меня до двери.

Выйдя из здания РВЦ, я немедленно, из ближайшей телефонной будки на Эбертплац, позвонил Хеммельскопфу из Бюро кредитных историй.

— У вас есть что-нибудь на Йорга Гремлиха?

— Гремлих… Гремлих… Если у нас на него что-то есть, я сейчас же увижу это у себя на мониторе, минутку. Да, вот, Гремлих Йорг, родился девятнадцатого ноября сорок восьмого года, женат, двое детей, проживает в Гейдельберге, Фуртвенглерштрассе, ездит на красном «эскорте», HD-S 735. У него были долги, но, похоже, теперь дела его пошли в гору. Две недели назад он выплатил Банку городского коммунального хозяйства сразу всю оставшуюся сумму кредита. Около сорока тысяч марок.

Я поблагодарил его. Но Хеммельскопфу этого было недостаточно.

— Моя жена все еще ждет драцену,[100] которую ты пообещал ей весной. Когда ты заглянешь к нам?

Я включил Гремлиха в круг подозреваемых. Коллеги, у которых непростые отношения друг с другом; один внезапно получает путевку на тот свет, другой — кучу денег. И тот, что получил кучу денег, кроме того, слишком много знает… Версии у меня пока не было, но я почуял дичь.

РХЗ так и не изъял у меня пропуск. Благодаря этому обстоятельству я легко нашел место для парковки. Вахтер меня еще помнил и приветственно приложил руку к фуражке. Я отправился в вычислительный центр и «поставил под ружье» Таузендмильха, сделав все, чтобы не попасться на глаза Эльмюллеру. Было бы не очень приятно объяснять ему, чем я тут занимаюсь. Таузендмильх был, как всегда, собран и внимателен, сообразителен и усерден. При виде распечатки он присвистнул:

— Да это же наши базы данных! Правда, в какой-то странной последовательности. И распечатка не наша. А я думал, что со всем этим уже разобрались. Хотите, я попробую выяснить, где это было распечатано?

— Не надо. Скажите мне лучше, что это за базы данных?

Таузендмильх сел за компьютер и сказал:

— Надо посмотреть.

Я терпеливо ждал.

— Так, тут у нас сведения о заболеваемости весной и летом семьдесят восьмого года, дальше тантьемы[101] и реестры изобретательских предложений прошлых лет, в том числе до сорок пятого года, а здесь… нет, сюда мне уже не войти, но аббревиатуры, наверное, означают другие химические предприятия. — Он выключил машину. — Я еще должен вас поблагодарить, господин Зельб. Фирнер меня потом вызывал к себе и сказал, что вы очень лестно обо мне отзывались в своем отчете и что у него на меня особые виды.

Счастливый человек. Я на мгновение представил себе, как Таузендмильх, на правой руке которого я заметил обручальное кольцо, придет вечером домой и расскажет о сегодняшнем успехе своей хорошенькой, нарядной жене, ожидающей его с бутылкой мартини и вместе с ним по-своему работающей на его карьеру.

В отделе охраны я зашел к Томасу. На стене у него висел полуготовый план учебной подготовки дипломированных специалистов для охранных предприятий и структур.

— Я тут был по делам и решил заглянуть к вам, чтобы поблагодарить за любезное предложение преподавать у вас в школе. Чему я обязан этой честью?

— Меня поразило, как ловко вы решили нашу проблему защиты заводской информационной системы. Мы все могли бы поучиться у вас, в первую очередь Эльмюллер. Кроме того, одно из обязательных требований программы — участие в учебном процессе специалиста в области безопасности, имеющего свою собственную практику.

— И какой же аспект вы хотели мне предложить?

— Все — от практики до этики охранно-сыскной деятельности. С упражнениями и экзаменами, если это для вас не слишком обременительно. Начинается курс с зимнего семестра.

— Есть у меня одно серьезное сомнение, господин Томас. Так, как это представляется вам и как, на мой взгляд, и должно быть, я смогу учить молодых сыщиков лишь в том случае, если буду передавать им свой опыт на примере конкретного расследования. А это как раз очень непросто. Возьмем хотя бы дело, которое мы вместе с вами расследовали. Хоть я и не называю никаких имен и забочусь о должной маскировке, все равно через пару часов уже каждая собака знает, где сидит фазан.

— Вы имеете в виду директора Фазана, из отдела экспорта? Но он же недавно вышел на пенсию. И вообще…

— Фирнер говорит, у вас в этом деле еще были осложнения?

— Да, мы еще помучились с этим Мишке.

— Мне, наверное, все-таки нужно было прижать его как следует?

— После того как вы нам его сдали, он еще долго хорохорился.

— Ну, судя по тому, что я услышал от Фирнера, вы с ним обращались как с принцем: ни слова о полиции, о суде, о тюрьме — как тут не хорохориться!

— Ну что вы, господин Зельб! Мы же не дураки — рассказывать ему о том, что никто не собирается его сажать! Тут все было иначе. Он начал нас шантажировать! Мы так и не выяснили, действительно у него что-то было или он блефовал, но переполошил он всех здорово.

— Историями про темное прошлое?

— Да, историями про темное прошлое. Грозился обратиться в прессу, к нашим конкурентам, к профсоюзам, в промышленную инспекцию, в Федеральное ведомство надзора за деятельностью картелей… Знаете, может, это звучит жестоко — мне и самому жаль этого бедолагу, — но, честно говоря, я рад, что вся эта морока позади.

В комнату без стука вошел Данкельман.

— А, господин Зельб! Мы как раз сегодня говорили о вас. Что вы там все еще выясняете по поводу этого Мишке? Ваше дело уже давно закрыто. Не надо поднимать панику!

В разговоре с ним, как и с Томасом, я ступал по очень тонкому льду. От слишком прямых вопросов этот лед мог проломиться. Но «кто не любит опасность, тот впадет в нее».[102]

— Гремлих вам звонил?

— Я серьезно, господин Зельб: держитесь подальше от этой истории, — сказал Данкельман вместо ответа. — Мы не любим, когда нам мешают работать.

— Я считаю дело закрытым только тогда, когда мне все известно. Вы знали, например, что Мишке успел еще раз похозяйничать в вашей системе?

Томас внимательно слушал, глядя на меня с неприязнью. Он уже раскаивался в том, что пригласил меня преподавать в свою школу.

— Странные у вас представления о заказе на ваши услуги, — произнес Данкельман сдавленным голосом, с трудом совладав с собой. — Заказ считается выполненным, когда заказчик не желает продолжения расследования. А господин Мишке уже нигде больше не хозяйничает. Так что я попросил бы вас…

Я услышал больше, чем мог даже мечтать, и дальнейшее обострение наших отношений не входило в мои планы. Еще одно неосторожное слово, и Данкельман, чего доброго, вспомнит о моем специальном пропуске.

— Вы совершенно правы, господин Данкельман. Хотя вы ведь, наверное, тоже понимаете, что энтузиазм в нашем деле не всегда удается удержать в рамках заказа. Да вы не беспокойтесь — мне как частному детективу чрезмерная активность без официального заказа все равно не по карману.

Данкельман вышел из комнаты лишь наполовину примиренным. Томас с нетерпением ждал, когда я уйду. Но у меня для него была припасена конфетка.

— Возвращаясь к прерванной теме, господин Томас: я с удовольствием принимаю ваше предложение вести учебный курс. В ближайшие дни я пришлю вам свой Curriculum Vitae.[103]

— Спасибо за вашу готовность к сотрудничеству, господин Зельб. Будем на связи.

Я вышел из здания заводской охраны и опять оказался во дворике с Аристотелем, Шварцем, Менделеевым и Кекуле. Северную сторону дворика освещало усталое осеннее солнце. Я сел на верхнюю ступеньку крыльца перед заложенной кирпичами дверью. Мне было о чем подумать.

16

Заветное желание папы

Число фрагментов этого пазла все росло, но картина не становилась понятней.

Теперь я знал, что представляла собой папка Мишке, — набор средств, которые он собирался бросить в бой против РХЗ. Жалкий набор. Ему явно пришлось отчаянно блефовать, чтобы произвести на Данкельмана и Томаса то впечатление, которое он, похоже, все-таки на них произвел. Руководство РХЗ не торопилось объявлять Мишке, что оно не намерено передать его полиции, предать суду и упрятать за решетку. Зачем же им понадобилось оказывать на него давление? Что они решили с ним сделать и от чего он так неловко защищался с помощью своих хилых намеков и угроз?

Я вспомнил про Гремлиха. Он получил приличную сумму, странно вел себя сегодня утром, и я был почти уверен, что это он сообщил Данкельману о намерениях Мишке. Может, он был человеком РХЗ в РВЦ? Может, эта роль первоначально была отведена Мишке? Мы не пойдем в полицию, а ты будешь следить за тем, чтобы наши показатели выбросов всегда были «хорошими»? Иметь своего человека в РВЦ дорогого стоит. Система контроля за выбросами стала бы фикцией и больше не влияла бы на производство.

Но все это не объясняло убийства Мишке. Гремлих — убийца, которому нужна была сделка с РХЗ и не нужен был Мишке? Или в материалах Мишке все же было что-то опасное для РХЗ, чего я не увидел и что стало смертным приговором для Мишке? Но тогда Данкельман и Томас, без участия которых трудно было провести такую операцию, не говорили бы так открыто о конфликте с Мишке. А Гремлих хотя и производил более солидное впечатление в кожаном пиджаке, но представить его себе в роли убийцы, даже надев на него «гангстерскую» шляпу-борсалино, я не мог. Может, я вообще веду поиск не в том направлении? Фред мог избить Мишке по поручению РХЗ, но он с таким же успехом мог сделать это — и даже убить его — для любого другого заказчика. Мало ли в каких темных делах мог запутаться Мишке со своим авантюризмом! Я должен был еще раз поговорить с Фредом.

Я простился с Аристотелем. Дворики старого завода опять тронули мое сердце своим обаянием. Я прошел через арку в следующий двор, стены которого были объяты осенним огнем девичьего винограда. Никакого Рихарда, никакого прыгающего мяча. Я позвонил в дверь шмальцевской служебной квартиры. Дверь открыла уже знакомая мне пожилая женщина. Она была одета в черное.

— Фрау Шмальц? Здравствуйте, мое имя Зельб.

— Здравствуйте, господин Зельб. Вы отсюда поедете вместе с нами на похороны? Дети сейчас за мной заедут.

Через полчаса я уже был в крематории на главном кладбище в Людвигсхафене. Семья Шмальц без лишних слов, как будто так и должно быть, включила меня в число участников траурных мероприятий по случаю кончины старика Шмальца, и у меня не хватило духу сказать им, что я угодил на эти похороны чисто случайно. С фрау Шмальц, молодой четой Шмальц и их сыном Рихардом я поехал на кладбище, радуясь тому, что надел сегодня темно-синий плащ и строгий костюм. По дороге я узнал, что Шмальц-старший умер от инфаркта.

— Я ведь не так давно видел его, и у него был такой бодрый вид.

Вдова всхлипнула. Мой шепелявый друг рассказал об обстоятельствах смерти отца:

— Папа любил возиться с железяками, даже когда ушел на пенсию. У него была мастерская в старом ангаре на берегу Рейна, и он там приводил в чувство сломанные грузовики. А недавно он здорово поранился. Рана на руке была неглубокая, но доктор сказал, что у него было еще и кровоизлияние в мозг. Вся левая сторона у него не то чесалась, не то покалывала. Чувствовал он себя паршиво и лежал в постели. И вот четыре дня назад — инфаркт.

На кладбище было много народа с РХЗ. Данкельман произнес речь:

— Вся его жизнь была — охрана завода, а охрана завода была его жизнью.

Потом он зачитал прощальное слово от имени Кортена и его соболезнования родственникам. Председатель шахматного клуба РХЗ, во втором составе сборной которого Шмальц играл на второй доске, призывал благословение Каиссы[104] на усопшего. Оркестр РХЗ исполнил «Был у меня товарищ».[105] Забывшись на мгновение, растроганный Шмальц прошепелявил мне на ухо:

— Заветное желание папы!

Потом покрытый цветами гроб бесшумно поехал в кремационную печь.

Избежать поминальных пирогов и кофе мне не удалось. Правда, мне посчастливилось сесть подальше от Данкельмана и Томаса, хотя Шмальц-младший специально организовал для меня это почетное место. Я сел рядом с председателем шахматного клуба РХЗ, и мы беседовали о матче Карпова и Каспарова на звание чемпиона мира. Потом, уже за коньяком, мы начали с ним партию вслепую. На тридцать втором ходу я сбился. Мы заговорили о покойном Шмальце.

— Он неплохо играл, Шмальц. Хотя и начал поздновато. И вообще, надежный был человек. Не пропускал ни тренировок, ни турниров.

— А вы часто тренируетесь?

— Раз в неделю, по четвергам. Вот, три недели назад, Шмальц в первый раз не пришел на тренировку. Родные говорят, что он перетрудился в мастерской. Но понимаете, мне кажется, удар у него случился еще до того. Иначе бы он не сидел в тот день в своей мастерской, а пришел на тренировку. Значит, у него уже тогда что-то там развинтилось внутри.

Все было, как обычно на поминках: вначале тихие голоса, нарочитая скорбь на лицах, печально-торжественная сдержанность в словах и движениях, смущение, неловкость и общее желание поскорее отделаться от всего этого. Но уже через час компанию скорбящих можно отличить от любой другой компании только по одежде — не по аппетиту, не по шуму, не по мимике или жестам. Однако повод этого застолья все-таки настроил меня на философско-лирический лад. Интересно, как будут выглядеть мои собственные похороны? На первых скамьях кладбищенской часовни пять-шесть знакомых лиц — Эберхард, Филипп и Вилли, Бабс, может даже, Рёзхен с Георгом. А возможно, о моей смерти вообще никто и не узнает, и, кроме священника и четырех могильщиков, ни одна живая душа не будет провожать меня в последний путь. Я представил себе Турбо, плетущегося за гробом с мышью в зубах. На мыши — ленточка с надписью: «Дорогому Герду от любящего Турбо».

17

В контражуре

В пять я был в своей конторе, слегка захмелевший и в дурном настроении. Позвонил Фред.

— Привет, Герхард! Ты еще помнишь меня? Я хотел спросить, как там насчет твоего заказа? Нашел уже кого-нибудь?

— Пара кандидатов уже есть. Но я еще не решил, кого взять. Могу еще раз взглянуть на тебя. Но только если прямо сейчас.

— Идет.

Я вызвал его к себе в контору. Начинало смеркаться. Я включил свет и опустил жалюзи.

Фред приехал веселый и доверчивый. Это было не очень благородно с моей стороны, но я ударил первым. В моем возрасте я в такой ситуации не могу позволить себе рыцарское великодушие. Я ударил его в живот и, не теряя времени на то, чтобы снять с него солнечные очки, сразу ударил в лицо. Он, защищаясь, вскинул руки вверх, и я нанес ему еще несколько ударов в живот. Когда он робко попытался ответить мне правой, я завернул ее за спину, пнул его под коленку, и он упал на пол. Я крепко держал его руку.

— По чьей команде ты в августе избил на Солдатском кладбище того парня?

— Стой, стой! Больно! Ты что, с ума сошел? Я точно не знаю, шеф мне ничего не говорил. Я… Ай!.. Погоди, отпусти!

Постепенно, слово за словом, я вытащил из него кое-какие факты. Он работал на некоего Ганса, который получал заказы, вел переговоры с клиентами и не называл Фреду никаких имен, а только описывал ему внешность человека и указывал место и время. Иногда Фреду все же случайно удавалось узнать какие-нибудь подробности.

— …один раз меня зарядил «Вайнкёниг»,[106] один раз какой-то профсоюз, потом химзавод… Ну хватит! Больно! Да, наверное, того, которого мы тогда на кладбище… Хватит!

— И для химзавода ты этого парня через пару недель и прикончил!

— Ты что, обалдел? Никого я не приканчивал! Мы этому типу просто слегка вывеску отрихтовали, и все… Да отпусти ты наконец! Ты же мне руку вывернешь! Я не вру — клянусь тебе!

Мне не удавалось причинить ему такую боль, чтобы он предпочел признаться в убийстве со всеми вытекающими отсюда последствиями, чем терпеть эту боль. К тому же то, что он говорил, было похоже на правду. Я отпустил его.

— Извини, Фред, что я тебя немного помял. Но я не могу позволить себе такую роскошь — нанимать человека, который замешан в мокром деле. Тот парень, которого вы тогда отоварили на кладбище, мертв.

Фред поднялся с пола. Я показал ему раковину с краном и налил ему рюмку самбуки. Он залпом опрокинул ее и убрался восвояси, примирительно пробормотав на прощание:

— Ладно, замнем для ясности… Но на сегодня с меня хватит. Я пошел.

Наверное, мое поведение показалось ему с профессиональной точки зрения вполне оправданным. Но симпатию его я, похоже, утратил окончательно.

Вот и еще один фрагмент пазла, и по-прежнему — никакой ясности. Значит, конфликт между РХЗ и Мишке обострился до того, что они прибегли к услугам профессиональных бандитов. Но от превентивной взбучки, которую Мишке получил на Солдатском кладбище, до убийства было еще очень далеко.

Я сидел за столом. Моя сигарета горела в пепельнице сама по себе, постепенно рассыпаясь в серый прах. Мимо по Аугустен-анлаге мчались машины. С заднего двора доносились крики играющих детей. Бывают осенью дни, когда невольно вспоминаешь Рождество. Я задумался, чем мне украсить свою елку в этом году. Клархен любила классические украшения и из года в год обвешивала рождественскую ель блестящими серебряными шарами и дождем. С тех пор я много чего перепробовал — от крохотных моделей автомобилей до сигаретных пачек. Тем самым я снискал себе среди друзей особую славу, но в то же время поставил планку, ниже которой уже нельзя было опускаться. Мир предметов, пригодных для украшения рождественской ели, далеко не безграничен. Консервные банки из-под сардин, может, и обладают декоративными свойствами, но будут, пожалуй, тяжеловаты.

Позвонил Филипп и предложил посмотреть на его новую яхту. Бригита спросила, что я собираюсь делать сегодня вечером. Я пригласил ее к себе на ужин и помчался за свиной вырезкой, ветчиной и салатным цикорием.

На ужин была свинина по-итальянски. Потом я показал Бригите «Мужчину, который любил женщин».[107] Я уже видел его, и мне была интересна реакция Бригиты. Когда этот юбочник, засмотревшись на красивые ноги, попал под машину, она заявила, что так ему и надо. Однако когда фильм кончился, она не преминула как бы случайно встать перед лампой и продемонстрировать свои ноги в контражуре.

18

Маленькая история

Я высадил Бригиту у Коллини-центра и выпил в кафе «Гмайнер» вторую чашку кофе. У меня не было никакого прогресса в деле Мишке. Конечно, я мог продолжать искать свои идиотские «фрагменты» и тупо переставлять их туда-сюда, пытаясь получить какую-нибудь более или менее внятную картинку. Но мне это надоело. После ночи, проведенной с Бригитой, я чувствовал себя молодым и полным сил.

За стойкой хозяйка ругалась со своим сыном:

— Глядя на твое поведение, я начинаю сомневаться в том, что ты вообще хочешь стать кондитером!

А я, глядя на свое поведение, начал сомневаться в том, что я действительно хочу отрабатывать имеющиеся следы. Следы, которые вели в РХЗ, вызывали у меня страх. Почему? Может, я боялся узнать, что это я отправил Мишке на смерть, сдав его РХЗ? Может, я сам затоптал следы, постоянно оглядываясь на себя, на Кортена и на нашу с ним дружбу?

Я поехал в Гейдельберг, в РВЦ. Гремлих, пытаясь поскорее выпроводить меня, даже не предложил мне сесть. Я сел, не дожидаясь приглашения, и достал из портфеля распечатку Мишке.

— Вы хотели еще раз взглянуть на это, господин Гремлих. Теперь я могу вам это оставить. Мишке действительно был отчаянный малый. Он еще раз влез в информационную систему РХЗ, хотя линия была уже перекрыта. Как я предполагаю, через телефон. А вы как думаете?

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Вы не умеете врать, господин Гремлих. Но это не важно. Для того, что я хочу вам сказать, не имеет значения, убедительно вы врете или нет.

— Что?

Он все еще стоял, растерянно глядя на меня. Я указал ему рукой на стул:

— Вы не хотите сесть?

Он отрицательно покачал головой.

— Мне не надо говорить вам, кому принадлежит красный «форд-эскорт» HD-S 735, который стоит внизу на стоянке. Ровно три недели назад Мишке на своей машине упал с путепровода между Эппельхаймом и Виблингеном на железнодорожные пути, после того как его подрезал красный «форд-эскорт». Свидетель, которого мне удалось найти, даже запомнил, что номер «форда» начинался на HD и заканчивался цифрами 735.

— А зачем вы мне это рассказываете? Вам надо идти с этим в полицию.

— Совершенно верно, господин Гремлих. В полицию тогда, сразу же, должен был пойти этот свидетель. Но мне пришлось сначала убедить его в том, что ревнивая жена — еще не повод покрывать убийцу. Теперь он готов отправиться вместе со мной в полицию.

— Ну и что дальше? — Он скрестил руки на груди.

— Шансы, что в Гейдельберге имеется еще один красный «форд-эскорт» с похожим номером, составляют примерно… Впрочем, вы можете и сами прикинуть, каковы эти шансы. Повреждения на красном «форде», судя по всему, были незначительными и их легко было устранить. Скажите, господин Гремлих, вашу машину три недели назад украли или вы сами одолжили ее кому-нибудь?

— Естественно нет, что за ерунду вы говорите!

— Верно. Меня бы это очень удивило. Вам ведь наверняка известно, что при расследовании убийства всегда возникает вопрос: кому оно было выгодно? Как вы думаете, господин Гремлих, кому была выгодна смерть Мишке?

Он презрительно фыркнул.

— Ну, тогда позвольте рассказать вам одну маленькую историю. Нет-нет, вы уж, пожалуйста, наберитесь терпения! Это интересная маленькая история. Вы все еще не хотите сесть? Итак, жили-были однажды большой химический завод и региональный вычислительный центр, который все время пытался следить за химическим заводом и сильно его этим раздражал. Химическому заводу очень хотелось бы, чтобы этот контроль был не слишком строгим. В региональном центре за этот контроль отвечали два человека. Для химического завода речь шла о больших-пребольших денежных суммах. Если бы можно было купить хотя бы одного контролера! На какие только жертвы он не пошел бы ради этого! Но он купил бы только одного, потому что ему нужен был лишь один контролер. И вот он прощупывает обоих. Спустя некоторое время один из них погибает, а второй выплачивает всю сумму взятого им кредита. Назвать вам сумму этого кредита?

Гремлих наконец сел. Чтобы как-то затушевать свою тактическую ошибку, он изобразил возмущение.

— Нет, это просто уму непостижимо — какими чудовищными обвинениями вы так легко швыряетесь не только в мой адрес, но и в адрес одного из самых известных и уважаемых химических предприятий! Я просто обязан сообщить им об этом. Вы ведь лучше умеете защищаться, чем я, скромный служащий, сидящий на одной заработной плате.

— Охотно верю, что вы с удовольствием побежали бы к ним. Однако в настоящий момент действие этой истории разворачивается исключительно в узком кругу — вы, полиция, я и мой свидетель. И полиция непременно захочет узнать, где вы были в тот вечер, и вы, как и любой другой человек на вашем месте, не сможете предъявить надежного алиби.

Если бы он в тот день со своей бедной женой и со своими, без сомнения, противными детьми был в гостях у тещи, он бы сейчас обязательно заявил об этом. Но он сказал:

— Никакого свидетеля быть не может, потому что меня там не было.

Я загнал его туда, куда и хотел загнать, — в угол. Я вел себя не благороднее, чем с Фредом, но был так же доволен собой, как вчера.

— Верно, господин Гремлих, его и нет, этого свидетеля, который видел вас там. Но есть человек, который скажет, что видел вас там. И как, по-вашему, — что будет? У полиции есть труп, преступление, преступник, свидетель и мотив. Пусть даже свидетель во время процесса в конце концов сломается, но вы к этому моменту будете уже уничтожены. Не знаю, какое наказание сегодня предусмотрено законом за взяточничество, но к нему прибавятся еще содержание под стражей по подозрению в убийстве, увольнение со службы, позор для жены и детей, все от вас отвернутся…

Гремлих побледнел.

— Что за бред? Зачем вам все это? Чем я вам сделал?

— Мне не нравится ваша продажность. Вы мне противны. Кроме того, мне нужно от вас кое-что узнать. И если вы не хотите, чтобы я раздавил вас, вам придется сыграть со мной в мою игру.

— Чего вы хотите от меня?

— Когда вы в первый раз вступили в контакт в РХЗ? Кто вас завербовал и кто ваш, так сказать, куратор? Сколько вы получили от РХЗ?

Он рассказал все: о том, как с ним после смерти Мишке связался Томас, о переговорах об объеме услуг и размере оплаты, о программах, часть которых он еще только составил, а часть уже реализовал. И о чемоданчике с новенькими банкнотами.

— Обидно только, что я, идиот, вместо того чтобы выплачивать кредит постепенно, не вызывая подозрений, сразу пошел в банк. Хотел сэкономить на процентах! — Он достал носовой платок и принялся вытирать пот.

Я спросил его, что ему известно о гибели Мишке.

— Насколько я понял, после того как вы разоблачили его, они хотели его прижать, чтобы даром получить услуги, за которые теперь платят мне, а за это готовы были замять дело о взломах системы. Когда он потом погиб, они были скорее недовольны, потому что им теперь все же пришлось платить — мне.

Он готов был рассказывать еще долго, вероятно надеясь еще и оправдаться в моих и собственных глазах. Но все, что мне было нужно, я уже услышал.

— Спасибо, господин Гремлих, пока достаточно. На вашем месте я бы поостерегся рассказывать об этом разговоре кому бы то ни было. Если РХЗ узнает, что я в курсе, вы для них потеряете всякую ценность. Если вспомните еще что-нибудь, имеющее отношение к смерти Мишке, позвоните мне. — Я дал ему свою визитную карточку.

— А… что будет с контролем за выбросами, вам теперь все равно? Или вы все же пойдете в полицию?

Я подумал о вони, из-за которой мне часто приходится закрывать окна. И о том, что не имеет запаха. Но мне сейчас было все равно. Распечатку Мишке, лежавшую на столе Гремлиха, я положил обратно в портфель. Когда я собрался уходить, он протянул мне руку. Я не взял ее.

19

Сила и терпение

Во второй половине дня у меня была назначена встреча с балетмейстером. Но настроения не было, и я отменил ее. Дома я лег в постель и проснулся лишь в пять часов. Я почти никогда не сплю после обеда: мне, с моим низким давлением, потом трудно подниматься. Я принял горячий душ и сварил крепкий кофе.

Когда я позвонил Филиппу на отделение, сестра сказала:

— Господин доктор уже уехал на свою новую яхту.

Я поехал через Неккарштадт в Люценберг и припарковался на Гервигштрассе. В гавани я не без труда отыскал яхту Филиппа. Я узнал ее по названию: «Фавн 69».

Я ничего не смыслю в мореплавании. Филипп объяснил мне, что на своей яхте он может отправиться в Лондон или, обогнув Францию, в Рим — главное держаться ближе к берегу. Воды хватает на десять приемов душа, места в холодильнике на сорок бутылок, а в кровати — на одного Филиппа и двух женщин. Показав мне все на борту, он включил стереоустановку, поставил пластинку Ганса Альберса[108] и откупорил бутылку бордо.

— А как насчет маленькой морской прогулки?

— Терпение, Герд! Сначала мы осушим вот эту вот бутылочку, а потом снимемся с якоря. У меня есть радар, так что я могу отправляться в плавание в любое время дня и ночи.

За первой «бутылочкой» последовала вторая. Филипп принялся рассказывать мне о своих женщинах.

— Ну а как у тебя обстоит дело с любовью, Герд?

— Не знаю, рассказывать особенно нечего.

— Что, никаких историй с веселыми полицейскими в юбках или с бойкими секретаршами — или с кем ты там еще имеешь дело?

— Есть одна женщина, с которой я недавно познакомился во время расследования своего последнего дела… Но с ней сложно, потому что у нее погиб друг.

— И в чем же тут сложность?

— Ну я же не могу приставать к скорбящей вдове! Тем более что я как раз выясняю причину его гибели — не было ли это убийством.

— А кто тебе сказал, что ты не можешь к ней приставать? Тебе что, запрещает это твой прокурорский кодекс чести или ты просто боишься получить от ворот поворот? — Он откровенно забавлялся, посмеиваясь надо мной.

— Да нет, дело не в этом… А потом, у меня есть еще другая, Бригита. Она мне тоже нравится. Даже не знаю, как мне с ними быть, — зачем мне сразу две?

Филипп звонко расхохотался:

— Да ты у нас настоящий сердцеед! А что тебе мешает сблизиться с Бригитой?

— Да я с ней уже вроде… С ней я уже и так…

— И сейчас она ждет от тебя ребенка? — Филипп уже корчился от смеха. Потом, заметив, что мне совсем не до смеха, принялся серьезно расспрашивать меня. Я рассказал ему все.

— Я не вижу причин вешать нос. Тебе надо только понять, чего тебе хочется. Если тебе нужна жена, оставайся с Бригитой. Они очень даже ничего, сорокалетние женщины, — все уже повидали, всего попробовали, чувственны, как демон сладострастия, если их грамотно расшевелить. К тому же она массажистка — это же просто находка для тебя с твоим ревматизмом! С той другой тебе, скорее всего, не светит ничего, кроме постоянного стресса. Тебе это надо? Безумная любовь, «то неба восторги, то смерти тоска»?[109]

— В том-то и дело, что я и сам не знаю, чего мне хочется. Наверное, я хочу и того и другого — и надежности, и остроты. Во всяком случае, иногда мне хочется одного, иногда — другого.

Это ему было понятно. Тут наши мнения совпали. Я уже знал, где лежат бутылки бордо, и принес третью. В каюте клубился дым сигарет.

— Эй, кок! Сходи-ка на камбуз, достань рыбу из морозилки и сунь ее в гриль!

В холодильнике стояли картофельный салат и салат из колбасы, купленные в супермаркете, а в морозилке лежало замороженное рыбное филе. Его нужно было сунуть в инфракрасный гриль. Через две минуты я уже мог подавать ужин в каюту. Филипп тем временем накрыл стол и включил Сару Леандер.[110]

После ужина мы поднялись на мостик, как его называл Филипп.

— А где тут поднимают парус? — спросил я.

Филипп знал мой специфический юмор и не поддавался на провокации. Но мой вопрос, в состоянии ли он еще вести судно, он воспринял как неудачную шутку. К тому моменту мы уже прилично надрались.

Мы проплыли под Старым Рейнским мостом и двинулись вверх по Рейну. Река была темной и безмолвной. На территории РХЗ многие здания были ярко освещены, высокие трубы пылали, как разноцветные факелы, ярко горели фонари на высоких мачтах. Мотор тихонько стрекотал, вода плескала в борт, а от завода доносилось мощное, грозное шипение. Мы медленно плыли мимо грузовой гавани РХЗ, мимо барж, причалов, портовых кранов, железнодорожных путей и пакгаузов. Потом началось темное пространство, за рельсами на фоне ночного неба высились скудно освещенные старые заводские корпуса.

Мне вдруг пришла в голову одна мысль.

— Остановись-ка на обочине! — сказал я Филиппу.

— Ты хочешь, чтобы я причалил к берегу? Сейчас? Здесь, перед РХЗ? Зачем это?

— Мне нужно там кое-что посмотреть. Ты можешь припарковаться и подождать меня полчаса?

— Не припарковаться, а встать на якорь — мы как-никак на яхте. А ты не забыл, что уже половина одиннадцатого? Я думал, мы развернемся перед замком, пройдем не спеша назад и разопьем еще четвертую бутылку в Вальдхофбеккене.[111]

— Я тебе все объясню потом, за четвертой бутылкой. А сейчас мне надо наведаться туда. Это связано с делом, о котором я тебе сегодня рассказывал. Не волнуйся, у меня уже ни в одном глазу.

Филипп испытующе взглянул на меня:

— Ну, тебе виднее…

Он повернул вправо и на малом ходу повел яхту, сосредоточенно и уверенно, чего я в этот момент никак от него не ожидал, вдоль пирса.

— Кранцы за борт! — скомандовал он, заметив вмонтированную в стенку лесенку, и указал рукой на три белые пластиковые штуковины, похожие на гигантские колбасы. Я бросил их за борт — к счастью, они были привязаны, — и Филипп пришвартовал яхту к лесенке.

— Ты бы мне там, конечно, пригодился. Но еще лучше, если ты останешься здесь и будешь готов в любую минуту отчалить. У тебя не найдется фонарика?

— Слушаюсь, господин капитан!

Я вскарабкался по лесенке наверх. Меня немного знобило. Моя водолазка, которую мне продали под каким-то американским названием и которую я надел под старую кожаную куртку к своим новым джинсам, не грела. Я осторожно выглянул из-за стенки причала.

Передо мной, параллельно берегу, шла узкая дорога, за ней виднелись рельсы и железнодорожные вагоны. Кирпичные здания все были выстроены в том же стиле, что и здание заводской охраны, и дом, в котором жил старик Шмальц. Передо мной была старая территория завода. Где-то здесь должна находиться мастерская Шмальца.

Я двинулся вправо, туда, где старые кирпичные здания становились все ниже, стараясь шагать осторожно и в то же время уверенно, как человек, имеющий полное право ходить по территории. Я держался в тени вагонов.

Они появились внезапно и бесшумно; даже овчарка, которую они вели на поводке, не подала голоса. Один из них направил мне в лицо луч фонаря, другой потребовал предъявить удостоверение. Я достал из бумажника свой специальный пропуск.

— Господин Зельб? И что вы делаете здесь со своим особым заданием?

— Мне для того и выдали это удостоверение, чтобы я ни перед кем не отчитывался за свои действия.

Но мои слова и тон, которым они были сказаны, не успокоили их и не произвели на них особого впечатления. Это были два молодых рослых парня, каких сегодня можно часто увидеть в особых отрядах полиции. Раньше из таких состояли части СС. Это, конечно, недопустимое сравнение, потому что сегодня мы живем в свободном демократическом обществе, но на их лицах было написано то же выражение — смесь серьезности и рвения с неуверенностью и услужливостью. Одеты они были в полувоенную форму с бензоловым кольцом на петлицах.

— Поэтому, коллеги, давайте сделаем так: я продолжу свою работу, а вы свою. Как ваши фамилии? Завтра я скажу Данкельману, что на вас можно смело положиться. Продолжайте в том же духе!

Фамилий их я не запомнил. По звучанию они напоминали слова «сила» и «терпение». Мне не удалось заставить их щелкнуть каблуками. Но все же один вернул мне пропуск, а второй выключил фонарь. Овчарка все это время безучастно стояла рядом.

Когда они скрылись из виду и их шаги стихли, я пошел дальше. Низкие кирпичные здания, которые я увидел издалека, казались давно заброшенными. Местами были разбиты оконные стекла, сорваны куски крыши. Двери кое-где криво висели на петлях. Эти постройки явно были предназначены под снос. Но одного здания разруха не коснулась. Это было двухэтажное кирпичное строение с романскими окнами и цилиндрическим сводом из гофрированной листовой стали. Из всех строений только это могло быть мастерской Шмальца.

Луч моего фонарика отыскал в огромных раздвижных воротах маленькую дверь. И ворота, и дверь были заперты. Ворота вообще открывались только изнутри. Сначала я даже не думал пробовать трюк с пластиковой картой, но потом мне пришло в голову, что у старика Шмальца в тот вечер, ровно три недели назад, вряд ли хватило моральных и физических сил, чтобы заботиться о таких мелочах, как дверные замки. И действительно — я со своим пластиковым пропуском без труда проник в ангар. Правда, мне пришлось мгновенно закрыть за собой дверь: Сила и Терпение как раз поворачивали из-за угла.

Я прислонился к холодной железной двери и осторожно перевел дыхание. Теперь я и в самом деле окончательно протрезвел. И все же я ничуть не жалел, что у меня неожиданно возникла идея проникнуть на территорию завода. Того, что старик Шмальц именно в день гибели Мишке поранил руку, заработал себе инсульт и пропустил тренировку, было, конечно, маловато. И то, что он возился со старыми грузовиками, а девушка видела на мосту у вокзала странного вида фургон, тоже еще ничего не решало. Но мне захотелось проверить и эту версию.

Сквозь окна внутрь проникало мало света. Мне видны были смутные очертания трех фургонов. Я включил фонарь и увидел старый «ганомаг»,[112] «унимог»[113] и «ситроен». Такие действительно «тут не ездят». В дальней части ангара стоял большой верстак. Я на ощупь пробрался к нему. Среди инструментов лежала связка ключей, кепка и пачка сигарет. Ключи я сунул в карман.

На ходу был только «ситроен». У «ганомага» не было стекол, а «унимог» стоял на козлах. Я забрался в кабину «ситроена» и стал подбирать ключи. Один из них подошел, и, когда я его повернул, загорелись лампочки. На рулевом колесе была видна засохшая кровь. Тряпка на пассажирском сиденье тоже была в крови. Я сунул ее в карман. Вынимая ключ из замка зажигания, я задел тумблер на приборной доске. Сзади послышалось жужжание электромотора, и я увидел в боковом зеркале, что открываются задние двери фургона. Я вылез из кабины и пошел к заднему борту.

20

Не только безнадежный бабник

На этот раз я не сильно испугался. Но эффект был впечатляющим. Теперь я знал, что произошло на мосту. Весь задний борт фургона, от открытой правой до открытой левой дверцы, был затянут блестящей металлической фольгой. Смертельный триптих. Натянутая фольга была гладкой, без морщин и складок, и я увидел себя в ней, как в зеркале на нашей лестнице в субботу. Когда Мишке въехал на мост, фургон стоял с открытыми задними дверцами. Мишке, увидев внезапно появившиеся на его полосе и стремительно приближающиеся фары, рванул руль влево и уже не смог справиться с управлением. Я вспомнил крест на правой фаре его машины. Его приклеил не он, а старик Шмальц, который по этому кресту узнал в темноте о приближении жертвы и открыл задние двери кузова.

Послышался громкий стук в дверь ангара.

— Открывайте! Заводская охрана!

Наверное, Сила и Терпение заметили отблеск моего фонаря. Ангаром, судя по всему, пользовался только Шмальц, иначе бы у них были ключи. Я порадовался, что эти юные следопыты не знали фокуса с пластиковой картой. Однако я сидел внутри, как в захлопнувшейся мышеловке.

Я запомнил государственный номер фургона и увидел, что таблички с погашенным номером на скорую руку закреплены проволокой. Снаружи стучали все сильнее и нетерпеливее. Я завел мотор, подогнал машину задом с открытыми задними дверцами к воротам и остановил в метре от входа. Потом взял со стола длинный, тяжелый гаечный ключ. Один из моих преследователей бросался всем телом на дверь.

Я прижался к стене рядом с дверью. Теперь мне оставалось надеяться только на везение. За секунду до того, как охранник в очередной раз бросился на дверь, я повернул дверную ручку вниз.

Дверь распахнулась, первый охранник влетел внутрь и рухнул на землю. Второй, ворвавшись вслед за ним с пистолетом в поднятой руке, испуганно замер на месте перед своим отражением. Овчарка, натасканная на мгновенный прыжок на человека, угрожающего ее хозяину оружием, прыгнула вперед, прорвав фольгу, и взвыла от боли в кузове фургона. Первый еще лежал на земле, второй пока не понял, что произошло, и я, воспользовавшись замешательством, выскользнул наружу и помчался к реке. Я уже пересек рельсы и пробежал еще метров двадцать, когда сзади послышались звуки погони — Сила и Терпение в стремительном ритме топали своими тяжелыми ботинками по булыжной мостовой, угрожающее пыхтение овчарки быстро приближалось.

— Стой! Стой, стрелять буду!

У меня не было желания на собственной шкуре изучать правила применения огнестрельного оружия на охраняемой территории завода. От Рейна веяло холодом. Но у меня не было выбора, и я прыгнул.

Прыжок головой с разбега обеспечил мне нужную траекторию, позволившую вынырнуть из воды уже на довольно приличном расстоянии от места прыжка. Я повернул голову и увидел охранников с собакой, стоявших на причальной стенке и светивших вниз фонарем. Моя одежда мгновенно отяжелела, а течение было сильным, и я с трудом продвигался вперед.

— Герд! Герд! — услышал я сдавленный голос Филиппа, который полушепотом звал меня, дрейфуя вдоль берега в тени стенки.

— Я здесь! — также полушепотом откликнулся я.

Через несколько секунд яхта поравнялась со мной, и Филипп вытащил меня наверх. В этот момент Сила и Терпение заметили нас. Не знаю, что они могли предпринять. Открыть огонь? Филипп запустил мощный двигатель и, подняв высокую носовую волну, взял курс на середину реки. Я в изнеможении, дрожа от холода, сидел на палубе.

— Ты можешь сделать мне одолжение и установить, что это за кровь? — сказал я, достав из кармана испачканную в крови тряпку. — Я догадываюсь, что это нулевая группа, резус отрицательный, но мало ли…

Филипп ухмыльнулся:

— Значит, весь этот переполох из-за какой-то несчастной мокрой тряпки? Ну ладно, потом разберемся. Сначала ты спустишься вниз, примешь горячий душ и наденешь мой халат. А как только мы, я надеюсь, благополучно минуем водную полицию, я сделаю тебе грог.

Когда я вышел из душевой кабины, мы были уже в безопасности. Ни РХЗ, ни водная полиция не отправили за нами в погоню канонерскую лодку, а Филипп как раз, дойдя до Зандхофена,[114] поворачивал в рукав Старого Рейна. Хотя я и согрелся под душем, меня все еще трясло. Для моего возраста это, пожалуй, все же были чересчур острые ощущения. Филипп пришвартовался на прежнем месте и спустился в каюту.

— Ну ты даешь!.. — сказал он. — Натерпелся я за тебя страху! Когда я услышал, как эти типы барабанят по железу, я сразу понял, что у тебя там какие-то проблемы. Только я не знал, что мне делать. Потом увидел, как ты прыгнул в воду. Вот это класс! Снимаю шляпу.

— Да брось ты! Когда за тобой гонится натасканная служебная овчарка, уже некогда думать, не слишком ли прохладная вода. Гораздо важнее было то, что ты как раз в самый острый момент принял единственно правильное решение. Без тебя я бы точно пошел ко дну. Вопрос лишь в том — с пулей в затылке или без. Ты спас мне жизнь. Как я рад, что ты не только безнадежный бабник!

Филипп смущенно позвякивал посудой на камбузе.

— Может, ты мне теперь расскажешь, что ты там потерял, на этом РХЗ?

— Потерять я ничего не потерял, зато кое-что нашел. Кроме этой мерзкой мокрой тряпки, я нашел орудие убийства и, скорее всего, убийцу. Вот откуда эта тряпка.

За дымящимся грогом я рассказал Филиппу о фургоне в ангаре и его неожиданном специальном оборудовании.

— Но если это было так просто, сбросить твоего Мишке с моста, откуда же тогда ранения этого ветерана заводской охраны? — спросил Филипп, когда я закончил свой рассказ.

— Тебе бы надо было работать детективом. Ты быстро соображаешь. Я пока не знаю ответа на этот вопрос… Разве что… — Я вдруг вспомнил рассказ хозяйки привокзального ресторана. — Хозяйка привокзального ресторана слышала два удара через короткий промежуток времени. Теперь я понял: машина Мишке повисла на краю моста, зацепившись за ограждение, и старик Шмальц ценой невероятных физических усилий вывел ее из этого опасного равновесия над пропастью и при этом поранился. А через две недели умер от последствий этих усилий. Да, так оно, скорее всего, и было.

— Ну, в общем, все действительно сходится. И с медицинской точки зрения тоже. Один удар при столкновении с ограждением, второй — при падении на железнодорожное полотно. А что касается Шмальца, то у пожилых людей случается апоплексия, когда они не рассчитывают свои силы. Это может даже пройти незаметно, а потом отказывает сердце, не выдержав нагрузки.

Я вдруг почувствовал страшную усталость.

— И все-таки мне многое еще не ясно. Старик Шмальц ведь не сам додумался убить Мишке. И мотив мне тоже неизвестен. Филипп, отвези меня, пожалуйста, домой. Бордо мы выпьем в другой раз. Очень хотелось бы надеяться, что у тебя из-за моих приключений не будет неприятностей.

Когда мы поворачивали с Гервигштрассе на Зандхофенштрассе, мимо в направлении гавани промчалась патрульная полицейская машина с мигалкой, но без сирены. Я даже не обернулся.

21

Руки молящегося

Всю ночь меня била лихорадка. Утром я позвонил Бригите. Она пришла, принесла хинин от лихорадки и капли от насморка, сделала мне массаж шеи, повесила сушиться мою одежду, которую я вчера вечером бросил в прихожей, приготовила обед, который я потом должен был только разогреть, сходила в магазин, купила апельсиновый сок, глюкозу и сигареты и накормила Турбо. Все это она делала с озабоченным видом, четко и толково. Я попросил ее посидеть рядом со мной на краю кровати, но ей уже пора было идти.

Я проспал почти целый день. Позвонил Филипп и подтвердил мою догадку: нулевая группа крови, резус отрицательный. В полумрак моей комнаты доносился шум машин с Аугустен-анлаге и крики играющих детей. Мне вспомнилось детство и это особое состояние в дни болезни — желание играть во дворе вместе с другими детьми и в то же время блаженное чувство собственной слабости и тепло материнской ласки. Я вновь и вновь убегал от грозно пыхтящей за спиной овчарки и ее хозяев, Силы и Терпения. Задним числом я переживал сейчас страх, который вчера не успел прочувствовать, поскольку все произошло слишком быстро. В моем лихорадочном сознании роились фантазии на тему убийства Мишке и мотивов Шмальца.

К вечеру мне стало легче. Температура спала, и, несмотря на слабость, я с удовольствием поел говяжьего бульона с лапшой и овощами, приготовленного Бригитой, а потом выкурил сигарету. Как же мне быть дальше с делом Мишке? Убийствами должна заниматься полиция, и даже если РХЗ предаст забвению вчерашний инцидент, что я вполне мог себе представить, на заводе мне уже никто ничего больше не расскажет. Я позвонил Нэгельсбаху. Они с женой уже поужинали и сидели в мастерской.

— Ну конечно приезжайте! Можете тоже заодно послушать «Гедду Габлер». Мы уже добрались до третьего акта.

Я повесил на дверь записку, чтобы успокоить Бригиту, если она еще раз соберется навестить меня, и поехал в Гейдельберг. Поездка оказалась довольно утомительной: моя заторможенность и скорость автомобиля постоянно вступали в противоречие друг с другом.

Нэгельсбахи жили в одном из пфаффенгрундских[115] деревенских домиков двадцатых годов. Сарай, первоначально предназначенный для кур и кроликов, Нэгельсбах превратил в мастерскую с большим окном и яркими лампами. Вечер был прохладным, и в шведской железной печке горело несколько поленьев. Нэгельсбах сидел на высоком табурете наподобие тех, что можно видеть у стойки бара, перед большим столом, на котором рождалась копия дюреровских «Рук молящегося» из спичек. Его жена, устроившись в кресле у печки, читала вслух. Эта идиллия предстала моему взору, когда я прошел через заднюю калитку прямо к мастерской и, прежде чем постучать, заглянул в окно.

— Боже мой! На вас же лица нет! — Фрау Нэгельсбах усадила меня в кресло, а сама присела на скамеечку.

— Похоже, вам здорово приспичило, если вы приехали в таком состоянии, — сказал Нэгельсбах. — Ничего, если жена останется здесь? У меня от нее нет тайн, даже служебных. Все эти запреты на разглашение служебной информации — это не для бездетных супругов, у которых никого нет, кроме них самих.

Пока я рассказывал, Нэгельсбах продолжал работать. Он слушал не перебивая. Когда я закончил, он немного помолчал, выключил свет над верстаком, повернулся к нам на своем табурете и сказал жене:

— Объясни господину Зельбу ситуацию.

— Возможно, полиции удастся, располагая вашей информацией, получить ордер на обыск старого ангара. Возможно, там еще находится «ситроен». Правда, уже без каких бы то ни было особых отличий от других таких же машин — без зеркальной фольги, без смертельного триптиха, который вы, кстати, очень живописно представили в своем рассказе. Полиция допросит нескольких охранников, вдову Шмальца и кого вы там еще упоминали?.. И что это даст?

— Вот именно. Я, конечно, могу попросить Херцога, чтобы он пустил в ход свои связи со службой охраны РХЗ, но это мало что изменит. Да вы и сами это знаете, господин Зельб.

— Да, я в своих рассуждениях тоже пришел к этому печальному выводу. Но я все же надеялся, что вам, может быть, что-нибудь придет в голову, что полиции, возможно, еще удастся что-нибудь сделать, что… Ну, в общем, не знаю, на что я там еще надеялся. Во всяком случае, мне трудно было смириться с тем, что дело так и закончится ничем.

— У тебя есть какие-нибудь соображения по поводу мотива? — Фрау Нэгельсбах повернулась к мужу. — Может, мотив подскажет какое-нибудь решение?

— На основании того, что нам известно, я могу только предположить, что у них там получилась какая-то нестыковка. Примерно так же, как в этой истории, которую ты мне только что читала. У РХЗ проблемы с Мишке, и это им все больше отравляет жизнь. И вот какой-нибудь начальник говорит: «Так, мне это уже надоело!» Его подчиненный, испугавшись, говорит своему подчиненному: «Сделайте наконец что-нибудь, чтобы этот Мишке от нас отстал! Придумайте что-нибудь!» И тот, кому он это говорит, желает показать свое рвение и дает нагоняй своим подчиненным, требуя найти эффективное решение, пусть даже экстраординарное. И в конце этой длинной цепочки кто-нибудь решает, что от него требуется убрать Мишке — ни больше ни меньше.

— Но ведь старик Шмальц уже был на пенсии! Его-то это все не касалось, — возразила фрау Нэгельсбах.

— Трудно сказать. Я знаю многих коллег, которые даже после ухода на пенсию чувствуют себя полицейскими.

— Не приведи господь! — воскликнула она. — Ты-то, я надеюсь, не собираешься…

— Не собираюсь, не собираюсь, — перебил он ее. — Может, Шмальц как раз и был одним из таких энтузиастов, которые всегда в строю. Что я хочу сказать: мотива убийства в классическом смысле слова могло и не быть. Убийца — всего лишь орудие, не имеющее мотива, а тот, у кого этот мотив есть, совсем не обязательно хотел доводить дело до убийства. В этом и заключается принцип действия и, в конечном счете, цель властных иерархий. Пример тому — полиция, армия…

— Ты считаешь, что можно было бы еще что-нибудь сделать, если бы старик Шмальц остался жив?

— Ну, для начала вспомним, что, если бы он остался жив, господин Зельб не продвинулся бы так далеко в своем расследовании. Он не узнал бы о травме Шмальца, не стал бы искать его мастерскую и тем более не нашел бы этот смертоносный фургон. Все следы давно были бы уничтожены. Но допустим даже, что мы получили бы эту информацию из другого источника. Не думаю, что нам удалось бы что-нибудь вытащить из старика Шмальца. Это, судя по всему, был крепкий орешек.

— Но это же невозможно, Рудольф! Тебя послушать, так получается, что единственный человек, до которого можно добраться в таких цепочках, — это последнее звено! А все остальные, значит, оказываются невиновными?

— Виновны они или нет, это один вопрос, можно ли до них добраться — совсем другой. Видишь ли, Рени, я, естественно, не знаю, действительно ли это была какая-то нестыковка и не были ли звенья этой цепочки, наоборот, так хорошо подмазаны, что каждый прекрасно понимал, что именно имеется в виду, хотя никто не произносил этого вслух.

— Может, тогда господину Зельбу стоит поговорить с кем-нибудь из большого начальства РХЗ? Может, этот разговор хоть как-нибудь прояснит ситуацию?

— Для уголовного преследования это тоже ничего не даст. Но ты права: это единственное, что он еще может сделать.

Я с отрадой слушал, как они в своем дидактическом диалоге раскладывают по полочкам все, что я в своем плачевном состоянии не мог как следует проанализировать. Значит, предстоит разговор с Кортеном.

Фрау Нэгельсбах заварила чай с вербеной, и мы переключились на искусство. Нэгельсбах рассказал, почему ему так хотелось по-своему воплотить «Руки молящегося». Ему, как и мне, все расхожие скульптурные репродукции казались чересчур слащавыми. Именно поэтому он стремился за счет строгой структуры спички добиться возвышенной лапидарности дюреровского образца.

На прощание он пообещал проверить номер шмальцевского «ситроена».

Записка для Бригиты все еще висела на двери. Она позвонила, когда я уже лежал в постели:

— Ну как, тебе полегчало? Извини, я не смогла еще раз заглянуть к тебе, не получилось. Какие у тебя планы на выходные? Ты в состоянии завтра вечером приехать ко мне на ужин?

Что-то было не так. Бодрость ее интонации казалась искусственной.

22

Чай в лоджии

В субботу утром я обнаружил на автоответчике два сообщения: одно от Нэгельсбаха и одно от Кортена. Номерной знак «ситроена» Шмальца-старшего был пять лет назад выдан одному гейдельбергскому почтовому служащему, владельцу «фольксвагена-жук», давно отправленного на металлолом.

Кортен спрашивал, нет ли у меня желания заглянуть к ним в субботу или воскресенье на Людольф-Крель-штрассе. Просил перезвонить.

— Дорогой мой Зельб, я рад, что ты позвонил. Как насчет чаепития в лоджии сегодня после обеда? Ты, я слышал, наделал у нас шуму. И голос у тебя простуженный, что, впрочем, неудивительно, ха-ха! Однако твоей форме можно позавидовать!

В четыре я был на Людольф-Крель-штрассе. Для Инге — если, конечно, это все еще была Инге, — я прихватил с собой букет осенних цветов. Я подивился на ворота, видеокамеру и переговорное устройство. Оно представляло собой телефонную трубку на длинном проводе, которую шофер Кортена мог извлечь из ящика рядом с воротами и протянуть своему хозяину в машину. Когда я с этой трубкой собрался сесть в свою машину, раздался голос Кортена.

— Зельб, не валяй дурака! Кабина канатки уже едет к тебе, — произнес он укоризненно-увещевательным тоном, каким разговаривают с непослушными детьми.

Поднимаясь наверх по канатной дороге, я любовался широкой панорамой от Ноейнхайма и долины Рейна до Пфальцского леса. День был ясный, и я мог видеть вдали трубы РХЗ. Их белый дым невинно таял в голубом небе.

Кортен, в вельветовых брюках, клетчатой рубашке и домашней вязаной куртке, тепло поздоровался со мной. Вокруг его ног прыгали две таксы.

— Я попросил накрыть стол в лоджии. Ты не замерзнешь? Я могу дать тебе такую же теплую куртку. Хельга вяжет их мне одну за другой.

Мы постояли немного, любуясь окрестностями.

— Это твоя церковь вон там внизу?

— Ты имеешь в виду церковь Святого Иоанна? Нет, мы относимся к Фриденскирхе[116] в Хандшусхайме. Я теперь там пресвитер.[117] Прекрасная миссия.

Пришла Хельга с кофейником, и я наконец избавился от своего букета. С Инге я был лишь бегло знаком и даже не знал, умерла она, развелась с ним или просто ушла. Хельга, новая жена или любовница, была похожа на нее — та же веселость, та же фальшивая скромность, та же радость по поводу моего букета. Съев кусок яблочного пирога, она сказала:

— Ну, вам, мужчинам, наверное, хочется поговорить о своих делах.

Мы, как полагается, принялись уговаривать ее остаться, а она, как полагается, все же ушла.

— Я, пожалуй, съем еще кусочек пирога. Очень вкусный пирог!

Кортен откинулся на спинку кресла.

— Я не сомневаюсь, что у тебя были веские причины переполошить в четверг вечером нашу охрану. Если тебе не трудно, ты не мог бы назвать мне их? Я тебя недавно, так сказать, ввел в коллектив и теперь читаю в глазах своих сотрудников недоумение, после того как стало известно о твоих приключениях.

— Ты хорошо знал старика Шмальца, на чьих похоронах зачитывались твое личное обращение к усопшему и твои соболезнования родственникам?

— Значит, ты искал в ангаре ответ на этот вопрос? Ну хорошо, я отвечу: я знал его лучше и любил больше, чем кого бы то ни было из всей заводской охраны. Тогда, в те темные годы, мы были довольно близки кое с кем из простых сотрудников. Сегодня такое уже трудно себе и представить.

— Он отправил на тот свет Мишке. И в ангаре я нашел доказательство — орудие убийства.

— Старик Шмальц? Да он и мухи обидеть не мог! Что за фантазии, дорогой мой Зельб?

Я рассказал ему без особых подробностей, не упоминая Юдит, обо всем, что узнал.

— И если ты спросишь меня, какое мне до всего этого дело, я напомню тебе наш последний разговор. Я попросил тебя обойтись с Мишке помягче, а он через пару недель погиб.

— И в чем же, по-твоему, заключался мотив, которым мог руководствоваться Шмальц, совершая такое преступление?

— Об этом мы еще поговорим. Сначала я хотел бы знать, нет ли у тебя вопросов по тому, что я успел рассказать.

Кортен встал и принялся ходить взад-вперед грузными шагами.

— Почему ты сразу не позвонил мне вчера утром? Может, мы бы нашли в этом ангаре еще больше доказательств. А теперь уже поздно: вчера комплекс старых зданий вместе с этим ангаром был снесен — решение было принято уже давно. Поэтому я месяц назад и беседовал со стариком Шмальцем лично. Я пытался за рюмкой водки объяснить ему, что мы, к сожалению, просто вынуждены попросить его и из ангара, и из служебной квартиры.

— Ты был у Шмальца?..

— Я вызывал его к себе. Обычно такими делами занимаются мои подчиненные. Но старик напоминал мне о старых временах. Ты же знаешь, как я сентиментален в душе.

— А что стало с грузовиками?

— Представления не имею. Наверное, его сын куда-нибудь их определил. Так все-таки: что ты скажешь по поводу мотива?

— Мне казалось, ты лучше меня должен знать мотив убийства.

— С чего ты это взял? — Кортен замедлил шаги, остановился, повернулся ко мне и пристально посмотрел на меня.

— Разумеется, у старика не было личного мотива убивать Мишке. Но у завода были проблемы с Мишке, его пытались прижать; вы даже поручили кое-кому избить его. И он в свою очередь попытался прижать вас. Кроме того, он мог сорвать вашу сделку с Гремлихом. Ты же не станешь уверять меня, что ничего этого не знал?

Нет, он не стал меня в этом уверять. Конечно, ему было известно о проблемах с Мишке и о сделке с Гремлихом. Но все это не повод для убийства.

— Разве что… — Он снял очки. — Разве что… Да, старик Шмальц, похоже, неверно истолковал ситуацию. Понимаешь, этот чудак даже на пенсии считал, что он все еще на службе, и если ему сын или еще кто-нибудь из заводской охраны рассказал о неприятностях с Мишке, он, вполне возможно, возомнил себя спасителем родного завода.

— Что же он мог так неверно истолковать, что пошел и убил человека?

— Я не знаю, что ему там могли наговорить его сын или кто-нибудь другой. А может, его кто-нибудь сознательно натравил на Мишке? Я вплотную займусь этим делом. Даже больно думать, что моего старика Шмальца в конце жизни кто-то мог так подло использовать. И сколько трагизма в этой смерти! Его беззаветная любовь к своему заводу и какое-то маленькое недоразумение толкнули его на то, чтобы без всякого смысла и без всякой необходимости отнять чужую жизнь и отдать свою собственную…

— Что это вдруг на тебя нашло? «Отнять жизнь», «отдать жизнь», «трагизм», «использовали»!.. По-моему, использовать других людей незазорно, главное — не дать им это почувствовать: это было бы бестактно. Или я ошибаюсь?

— Да, конечно, ты прав. Однако вернемся к делу. Может, все-таки подключить полицию?

И это все? Некий чересчур преданный своему делу ветеран заводской охраны отправляет на тот свет Мишке, а Кортена это даже на минуту не отвлекло от заботы о собственном пищеварении! Интересно, испугает ли его мысль о реальной перспективе прихода полиции на завод? Я решил попробовать.

Кортен принялся взвешивать все за и против.

— Тут речь не только о том, что полиция на заводе — это всегда лишняя головная боль. Мне жаль семью Шмальца. Они потеряли мужа и отца, а теперь еще узнают, что он запятнал себя кровью, — можем ли мы взять на себя такую ответственность? Тем более что Шмальц уже заплатил за свой грех собственной жизнью. Еще меня волнует вопрос о компенсации для близких погибшего. Ты не знаешь, может, у него остались родители, которым он помогал материально, или были какие-нибудь другие обязательства? Хватило ли денег на приличный памятник? Остался ли у него кто-нибудь, кого можно было бы чем-нибудь порадовать? Ты бы не согласился заняться этим?

Я подумал, что Юдит он вряд ли мог бы порадовать такой заботой.

— Нет, с меня хватит расследований по делу Мишке. Всю информацию, которая тебе понадобится, — если это для тебя действительно имеет какое-то значение, — тебе предоставит фрау Шлемиль, сделав несколько телефонных звонков.

— До чего же ты обидчив! Ты в деле Мишке проделал огромную работу и добился потрясающих результатов. Я, кстати, очень благодарен тебе и за дополнительное расследование, которое ты провел по собственной инициативе. Я должен знать, что происходит у меня на заводе. Ты позволишь мне задним числом расширить рамки твоего задания и попросить тебя прислать еще один счет?

Счет я ему, конечно, пришлю, пусть платит на здоровье.

— Ах да, вот еще что, — сказал Кортен, — раз уж мы заговорили о практических вопросах. Ты в прошлый раз забыл вложить в конверт с отчетом свой специальный пропуск. Пришли его, пожалуйста, вместе с новым счетом.

Я достал пропуск из бумажника.

— Я могу отдать его тебе прямо сейчас. Кстати, мне уже пора идти.

В лоджию вошла Хельга, как будто она слушала наш разговор, стоя где-то рядом, и приняла сигнал прощаться.

— Цветы превосходные, господин Зельб! Хотите взглянуть, куда я их поставила?

— Ребята, хватит вам «выкать»! Зельб — мой самый старый друг. — Кортен обнял нас обоих за плечи.

Мне хотелось только одного — поскорее уйти из этого дома. Вместо этого я потащился за ними в салон, выразил восхищение своим букетом, стоящим на рояле, потом хлопнула пробка шампанского, и я чокнулся с Хельгой по случаю нашего перехода на «ты».

— Почему вы так редко бываете у нас? — невинно спросила она.

— Действительно. Надо положить этому конец, — сказал Кортен. — Какие у тебя планы на Новый год?

Я вспомнил о Бригите.

— Пока не знаю..

— Ну вот и замечательно, дорогой мой Зельб! Созвонимся в ближайшее время.

23

У тебя есть носовой платок?

Бригита приготовила бефстроганов со свежими шампиньонами и рисом. Было необыкновенно вкусно, вино было правильной температуры, стол с любовью сервирован. Бригита много говорила. Я принес ей «Избранные хиты» Элтона Джона, и он пел о любви, о страданиях, о надежде и разлуке.

Она разглагольствовала о рефлексотерапии, акупрессуре и рольфинге, рассказывала о пациентах, страховых кассах и коллегах, не заботясь о том, интересовало ли это меня и что у меня вообще на душе.

— Не понимаю, что сегодня происходит: сначала я просто не узнаю Кортена, а теперь я сижу у какой-то Бригиты, похожей на женщину, которая мне нравится, только шрамом на мочке уха.

Она положила вилку, поставила локти на стол и, закрыв лицо руками, заплакала. Я, обойдя вокруг стола, подошел к ней, она уткнулась лицом мне в живот и заплакала еще сильнее.

— Ну что такое? — Я стал гладить ее волосы.

— Я… Ах… Просто хоть вешайся!.. Я завтра уезжаю.

— Ну и с какой стати тебе вешаться?

— Это жутко далеко… И так надолго! — Она шмыгнула носом.

— Как далеко и как надолго?

— Ах… я… — Она наконец взяла себя в руки. — У тебя есть носовой платок? Я уезжаю на полгода в Бразилию. Повидаться с сыном.

Я сел на свое место. Теперь у меня на душе было так, что хоть вешайся. В то же время во мне вскипела злость.

— Почему ты не сказала мне раньше?

— Я же не знала, что нам с тобой будет так хорошо…

— Нет, я этого не понимаю.

Она взяла мою руку.

— Мы с Хуаном решили, что я приеду на шесть месяцев, чтобы посмотреть, не сможем ли мы все-таки быть вместе. Мануэль очень скучает по мне. А про тебя я подумала, что это, наверное, будет просто короткий эпизод, который закончится, когда я уеду в Бразилию.

— Что значит: ты подумала, что он закончится, когда ты уедешь в Бразилию? Открытки с видами Сахарной Головы[118] ничего бы не изменили.

У меня даже в глазах потемнело от горести и грусти. Она молчала, глядя невидящим взором в пустоту. Через какое-то время я убрал свою руку из-под ее ладони и встал.

— Я пойду.

Она молча кивнула.

В прихожей она еще раз на мгновение прижалась ко мне.

— Я же не могу оставаться матерью-кукушкой, тем более что она тебе все равно не нравится.

24

С поднятыми плечами

Ночью мне ничего не снилось. Я проснулся в шесть утра, решил, что сегодня должен обязательно поговорить с Юдит, и стал обдумывать, что ей сказать. Всю правду? И как она после этого будет работать на РХЗ и жить прежней жизнью? Но это была проблема, которую я за нее решить не мог.

В девять я позвонил ей.

— Юдит, я закончил расследование. Давай прогуляемся по порту, и я все тебе расскажу.

— Что-то мне не нравится твой голос. Ну, что ты выяснил?

— Я заеду за тобой в десять.

Я поставил вариться кофе, достал из холодильника масло, яйца и копченую ветчину, мелко нарезал репчатого и зеленого лука и подогрел молоко для Турбо, выжал сок из трех апельсинов, накрыл стол и приготовил яичницу-глазунью из двух яиц с ветчиной и обжаренным луком.

Когда яичница была готова, я посыпал ее зеленым луком. Кофе тем временем тоже сварился. Я долго сидел над тарелкой, но так и не притронулся к яичнице. Около десяти я выпил несколько глотков кофе и ушел, поставив яичницу перед Турбо.

Юдит сразу же вышла на мой звонок. Она была хороша в своем шерстяном пальто с высоким воротником, настолько хороша, насколько это возможно для женщины, переживающей горе.

Мы оставили машину у здания управления порта и пошли между железнодорожных путей и старых пакгаузов по дороге вдоль Рейна. Под серым сентябрьским небом царил воскресный покой. Трактора Джона Дира[119] стояли, как солдаты в строю в ожидании начала полевой мессы.

— Ну, рассказывай наконец!

— Фирнер ничего не говорил о моем столкновении с заводской охраной в четверг ночью?

— Нет. Мне кажется, он пронюхал, что я была с Петером.

Я начал со своего вчерашнего разговора с Кортеном, довольно подробно остановился на вопросе, действительно ли старик Шмальц стал последним звеном некой безупречно работающей иерархической цепочки, сам ли он возложил на себя безумную миссию спасения завода, или им цинично воспользовались как инструментом; не поскупился я и на детали убийства на мосту. Я дал ей понять, что между тем, что я знал, и тем, что можно доказать, зияет непреодолимая пропасть.

Юдит твердо шагала рядом со мной. Зябко подняв плечи, она левой рукой придерживала воротник пальто, защищаясь от северного ветра. Она слушала меня не перебивая. Но потом вдруг сказала с коротким смешком, поразившим меня сильнее, чем если бы она заплакала:

— Знаешь, Герхард, это так нелепо! Когда я просила тебя узнать правду, я думала, эта правда мне поможет. А теперь я чувствую себя еще беспомощнее, чем раньше.

Я завидовал однозначности ее печали. Моя печаль была проникнута ощущением бессилия, чувством вины, — потому что это я, хоть и невольно, обрек Мишке на смерть, — горьким сознанием того, что меня тоже использовали, и извращенной гордостью за то, что я смог так далеко продвинуться в расследовании. Грустно мне было и оттого, что это дело сначала связало нас с Юдит, а потом поставило в такие обстоятельства, что мы уже никогда не сможем чувствовать себя друг с другом легко и непринужденно.

— Ты пришлешь мне счет?

Она не поняла, что мою работу вызвался оплатить Кортен. Когда я ей это объяснил, она еще больше ушла в себя и сказала:

— Очень характерно для всей этой истории. Я бы не удивилась, если бы меня повысили и назначили секретаршей самого Кортена. До чего же мне все это противно!

Между складами № 17 и № 19 мы повернули налево и вышли прямо к Рейну. Напротив, на другом берегу, высилось многоэтажное здание управления РХЗ. Рейн, широкий и спокойный, медленно катил мимо свои тяжелые воды.

— Что же мне теперь делать?

Я не знал, что ей ответить. Если завтра она сможет как ни в чем не бывало положить перед Фирнером папку с бумагами на подпись, значит, как-нибудь приспособится к новой ситуации.

— Самое ужасное — это то, что Петер уже так далеко от меня. Я имею в виду внутреннюю связь. Дома я убрала подальше все, что напоминало о нем, потому что это было так больно! А теперь мне так холодно в этом моем расчищенном одиночестве.

Мы шли вдоль Рейна по течению. Она вдруг повернулась ко мне и, схватив за плащ, принялась трясти меня со словами:

— Но мы же не можем этого так оставить! Они не должны выйти сухими из воды! — Она описала правой рукой широкую дугу, охватившую весь завод.

— Да, не должны, но выйдут. Во все времена сильные мира сего всегда выходили сухими из воды. А здесь к тому же это, возможно, были даже не сильные мира сего, а всего-навсего какой-то выживший из ума фанатик Шмальц.

— Но в этом как раз и заключается власть — что не надо действовать самому, а достаточно найти такого вот фанатика, безликую и безымянную пешку, которая все сделает за тебя. Это же не может их оправдать!

Я попытался объяснить ей, что вовсе не хотел никого оправдывать, а просто уже не мог продолжать расследование, потому что расследовать уже было нечего.

— Ты тоже — безликая и безымянная пешка, выполняющая за них грязную работу! Оставь меня одну, я найду дорогу обратно.

Подавив в себе желание оставить ее одну и уйти, я сказал:

— С ума сойти! Секретарь директора РХЗ упрекает детектива, выполнившего заказ РХЗ, в том, что он работает на РХЗ. Какая гордыня!

Мы пошли дальше. Через какое-то время она взяла меня под руку.

— Раньше, когда со мной случалось что-нибудь ужасное, у меня всегда было чувство, что все еще наладится. Я имею в виду — жизнь. Даже после развода. А сейчас я знаю, что уже никогда ничего не наладится, ничего уже не будет как прежде. Тебе это знакомо?

Я кивнул.

— Послушай, мне действительно хочется побродить здесь одной. Езжай без меня. И не смотри на меня так — я не собираюсь делать никаких глупостей.

На дороге, идущей вдоль Рейна, я еще раз оглянулся. Она все еще стояла на том же месте и смотрела на территорию старого завода, где еще два дня назад краснели кирпичные корпуса, а теперь была ровная площадка. Ветер гнал по дороге пустой мешок из-под цемента.

Часть третья

1

Важная веха в истории развития судопроизводства

После долгого золотого бабьего лета неожиданно грянула зима. Я не припомню другого такого холодного ноября.

Работы у меня в те дни было немного. Расследование по делу Сергея Менке шло вяло. Объединение гейдельбергских страховых компаний пожадничало и не послало меня в Америку. Встреча с балетмейстером проходила прямо во время репетиции, и я узнал много нового об индийских танцах, которые разучивала труппа, и ничего о Менке, кроме того, что одним он нравился, другим нет и что балетмейстер принадлежит к числу последних. Две недели меня так мучил ревматизм, что у меня не оставалось сил ни на какие другие нагрузки, кроме насущных бытовых процедур. Потом я много гулял, ходил в сауну или в кино, читал «Зеленого Генриха», начатого еще летом, — одним словом, валял дурака. Как-то раз в субботу я случайно встретил на рынке Юдит. Она больше не работала на РХЗ, жила на пособие по безработице и подрабатывала в магазине женской литературы «Ксантиппа». Мы договорились как-нибудь встретиться, но ни она, ни я не делали первого шага. С Эберхардом я разыгрывал партии матча на звание чемпиона мира, состоявшегося между Карповым и Каспаровым. Когда мы сидели над последней партией, позвонила Бригита из Рио-де-Жанейро. В трубке гудело и шумело, я с трудом разбирал ее слова. Кажется, она говорила, что ей меня не хватает. Я не знал, что мне по этому поводу думать или делать.

Декабрь начался неожиданными натисками фёна.[120] Второго декабря федеральный Конституционный суд объявил о незаконности введенной Вюртембергом и Рейнланд-Пфальцем непосредственной регистрации вредных выбросов. Он осудил нарушение информационного самоопределения предприятий и права на защиту созданного и действующего предприятия и в конечном счете признал систему несостоятельной. Известный автор передовиц «Франкфуртер альгемайне цайтунг» восторженно объявил это решение важной вехой в развитии судопроизводства, потому что защита информации наконец-то вырвалась из узких рамок защиты прав граждан и поднялась на уровень защиты прав предприятия. Только теперь решение по переписи населения предстало во всем своем зрелом величии.

Я подумал: «Что же теперь будет с дополнительным источником доходов Гремлиха? Станет ли РХЗ по-прежнему платить ему как „законсервированному агенту“?» Еще мне пришло в голову: «Прочтет ли Юдит это сообщение из Карлсруэ и что она при этом почувствует?»

В тот же день я получил письмо из Сан-Франциско. Вера Мюллер когда-то жила в Мангейме, в 1936 году эмигрировала в США и преподавала европейскую литературу в различных калифорнийских колледжах. Теперь она уже несколько лет на пенсии и под влиянием ностальгии читает «Маннхаймер морген». Она писала, что удивилась, так и не получив от Мишке ответа на свое письмо. На его объявление она откликнулась потому, что печальная судьба ее еврейской подруги в Третьем рейхе была связана с РХЗ. Она считала, что этому периоду современной истории следует посвящать гораздо больше исследований и публикаций, и выразила готовность связать меня с фрау Хирш. Но, желая оградить ее от ненужных волнений, она свяжет меня с ней лишь в том случае, если речь идет о серьезном проекте как с научной точки зрения, так и в плане преодоления последствий нацистского прошлого Германии. Поэтому она просила соответствующих разъяснений. Это было письмо образованной дамы, выдержанное в красивом, немного старомодном стиле, написанное прямым, строгим почерком. Я иногда вижу летом в Гейдельберге престарелых американских туристок в очках с розовой оправой, с подкрашенным в голубой тон седыми волосами и ярким макияжем на морщинистом лице. Я всегда воспринимал это странное желание выставить себя в карикатурном виде как печальное проявление кризиса культуры. Читая письмо Веры Мюллер, я вдруг представил себе такую пожилую даму интересной и привлекательной и почувствовал в этом проявлении кризиса культуры усталую мудрость давно забытых народов. Я написал ей, что постараюсь в ближайшем будущем ее навестить.

После этого я позвонил в Объединение гейдельбергских страховых компаний и недвусмысленно дал им понять, что без поездки в Америку мне остается лишь написать заключительный отчет и прислать его им вместе со счетом. Через час мне позвонил делопроизводитель и сказал, что я могу ехать.

Так я опять вернулся к делу Мишке. Я не знал, что в нем еще можно выяснять. Но вот проявился этот потерявшийся было след, и, получив зеленый свет от Объединения страховых компаний, я мог без всяких усилий заняться его отработкой, не ломая себе голову, зачем и почему.

Было три часа пополудни. С помощью своего карманного календаря я установил, что в Питсбурге сейчас девять часов утра. От балетмейстера я узнал, что друзья Сергея Менке работают в Питсбургском государственном театре балета, и в международной справочной службе мне дали телефон театра.

Девушка-оператор оказалась очень общительной.

— Вы хотите позвонить этой крошке из «Танца-вспышки»?

Я еще не видел этого фильма.

— А как, кстати, фильм, ничего? Стоить посмотреть?

Она ходила на него уже три раза.

Разговор с Питсбургом при моем знании английского — истинная мука. Тем не менее мне удалось выяснить у секретаря театра, что нужные мне люди весь декабрь будут в Питсбурге.

Со своим бюро путешествий я договорился, что они выдадут мне квитанцию об оплате билета на рейс «Люфтганзы» Франкфурт-Питсбург, а забронируют дешевый полет из Брюсселя в Сан-Франциско с промежуточной посадкой в Питсбурге. В начале декабря над Атлантикой должно быть спокойно. Они предложили мне утренний рейс в четверг.

Ближе к вечеру я позвонил Вере Мюллер в Сан-Франциско и сказал, что это я писал ей, что у меня неожиданно появилась возможность побывать в США и что в конце недели я буду в Сан-Франциско. Она сказала, что предупредит фрау Хирш о моем приезде, а сама она на выходные уезжает и была бы рада видеть меня в понедельник. Я записал адрес фрау Хирш: 410 Коннектикут-стрит, Потреро-Хилл.

2

Щелчок — и появилась картинка

У меня остались в памяти картины из старых фильмов — как пароходы входят в Нью-Йорк, медленно проплывая мимо статуи Свободы, мимо небоскребов, — мне казалось, что теперь я увижу то же самое, только не с палубы парохода, а из иллюминатора самолета. Но аэропорт находится далеко от города, там было грязно и холодно, и я с облегчением вздохнул, пересев в другой самолет, вылетающий рейсом в Сан-Франциско. Сиденья были расположены так близко одно за другим, что сидеть можно было только с откинутой спинкой. Во время ланча спинку нужно было привести в вертикальное положение, и, похоже, этот ланч подавали с одной-единственной целью — чтобы пассажиры, закончив прием пищи, были счастливы опять откинуть спинку кресла.

Я прибыл около полуночи. Такси доставило меня по восьмиполосной автостраде в город. Я еще не пришел в себя после полета сквозь грозу. Гостиничный слуга, который отнес мои вещи в номер, включил телевизор. Щелчок — и появилась картинка. На экране с непристойной нахрапистостью ораторствовал какой-то мужчина. Я не сразу догадался, что это проповедник.

На следующее утро портье вызвал мне такси, и я вышел на улицу. Окно моего номера выходило на стену соседнего дома, и утром в комнате было сумрачно и тихо. Зато теперь звуки и краски города обрушились на меня со всех сторон, а надо мной сияло ясное голубое небо. Поездка по раскинувшемуся на холмах городу, по прямым как стрела улицам, ведущим вверх, а потом внезапно падающим вниз, чавканье разбитых рессор такси, когда водитель тормозил перед поперечными улицами, вид небоскребов, мостов и огромной бухты — от всего этого я был как пьяный.

Дом был расположен на тихой улице. Это был деревянный дом, как и все постройки в этом районе. Ко входу вела лестница. Я поднялся наверх и позвонил. Мне открыл какой-то старичок.

— Мистер Хирш?

— Мой муж умер шесть лет назад. Тебе не надо извинять,[121] меня часто берут за мужчину, и я привыкла. Ты ведь тот немец, о котором мне рассказывала Вера, верно?

Не знаю, что это было — растерянность, запоздалая реакция на стресс трудного перелета или поездка в такси, но я, кажется, потерял сознание и пришел в себя, когда старушка плеснула мне в лицо стакан воды.

— Ты был счастлив, что не упал с лестницы. Если можешь, заходи в мой дом, и я дам тебе глоток виски.

Виски растекся огнем по моим жилам. Воздух в комнате был спертым, пахло старостью, старческим телом и старой едой. Я вдруг вспомнил, что в доме моих деда и бабки стоял такой же дух, и меня опять охватил страх перед старостью, который я все время в себе подавляю.

Женщина сидела напротив и внимательно меня изучала. Она была совершенно лысой.

— Значит, ты хочешь поговорить со мной о Карле Вайнштейне, моем муже? Вера сказала, что это очень важно — рассказывать о том, что тогда происходило. Но это тяжелая история. Мой муж хотел забыть ее.

Я не сразу понял, кто был Карл Вайнштейн. Но когда она начала рассказывать, я вспомнил. Она не знала, что, рассказывая его историю, касается и моего прошлого.

Она говорила каким-то странным, монотонным голосом. До 1933 года Вайнштейн был профессором органической химии в Бреслау. В 1941 году, когда он попал в концентрационный лагерь, его бывший ассистент Тиберг затребовал его оттуда для работы в лабораториях РХЗ и добился его перевода на завод. Вайнштейн был даже доволен, что опять может работать в своей области и что в лице Тиберга он имеет дело с человеком, который ценит его как ученого, говорит ему «господин профессор» и каждый вечер вежливо прощается с ним, когда он вместе с другими узниками отправляется в свой барак за колючую проволоку.

— Мой муж был не очень приспособленным к жизни и не очень смелым человеком. У него не было идеи, что вокруг него происходит и что с ним будет дальше, а может, он и не хотел ее иметь.

— А вы тоже были тогда на РХЗ?

— Я встретилась с Карлом на пути в Освенцим, в сорок первом году. А в следующий раз мы увиделись только после войны. Я фламандка, ты знаешь, и сначала могла скрываться в Брюсселе, пока они меня не схватили. Я была красивая женщина. Они делали опыты с кожей моей головы. Я думаю, это спасло мне жизнь. Но в сорок пятом я была лысой старухой. Мне было тогда двадцать три года…

В один прекрасный день к Вайнштейну пришли двое: один — сотрудник завода, другой — эсэсовец. Они объяснили ему, какие показания он должен будет дать полиции, прокурору и судье. Речь шла о саботаже, о рукописи, которую он якобы нашел в письменном столе Тиберга, о якобы подслушанном разговоре Тиберга с одним из сотрудников.

Я вспомнил, как Вайнштейна тогда привели ко мне в кабинет в арестантской одежде и как он давал свои показания.

— Он сперва не хотел. Все это была неправда, а Тиберг хорошо к нему относился. Но они показали ему, что раздавят его. Взамен они даже не обещали ему жизнь, а только давали шанс прожить еще какое-то время. Ты можешь себе такое представить? Потом моего мужа перевели в другой лагерь, и там про него просто забыли. Мы с ним договорились, где встретимся, в случае все кончится. В Брюсселе, на Гранд-Плас. Я пришла туда случайно, весной сорок шестого, я уже и не думала о нем. А он ждал меня там с лета сорок пятого. Он сразу меня узнал, хотя я была лысая старуха. Кто устоит такое? — Она рассмеялась.

У меня не хватило духу сказать ей, что Вайнштейн давал свои показания мне. Не мог я ей сказать и того, почему для меня так важно, правду ли тогда говорил Вайнштейн. Но мне непременно надо было это знать. И я спросил:

— Вы уверены, что ваш муж дал тогда ложные показания?

— Я не понимаю — я рассказала вам то, что узнала от своего мужа. — Лицо ее приняло неприязненное выражение. — Уходите. Уходите.

3

Do not disturb[122]

Я спустился с холма и оказался на берегу, посреди доков и пакгаузов. Нигде не было видно ни такси, ни автобусов, ни метро. Я даже не знал, есть ли вообще в Сан-Франциско метро. Я пошел в сторону высотных домов. Улица не имела названия — только номер. Передо мной медленно ехал тяжелый черный «кадиллак». Через каждые несколько метров он останавливался, из него вылезал негр в розовом шелковом костюме, расплющивал каблуком жестяную банку из-под пива или колы и бросал ее в большой синий полиэтиленовый мешок. Впереди, метрах в трехстах, я увидел магазин. Подойдя ближе, я разглядел решетки на окнах, мощные, как на крепостных воротах. Я вошел, в надежде приобрести какой-нибудь сэндвич и пачку «Свит Афтон». Товары лежали за решеткой. Касса напомнила мне банковские окошечки. Никакого сэндвича мне не досталось, и название «Свит Афтон» никому здесь ничего не говорило. Когда я вышел из магазина с блоком «Честерфилда», прямо посреди улицы проехал товарный поезд. У причалов я обнаружил пункт проката автомобилей и взял напрокат «шевроле». Мне понравилось сплошное переднее сиденье. Оно напомнило мне «хорьх», на переднем сиденье которого жена моего учителя латыни дала мне первые уроки любви. Вместе с машиной я получил план города с отмеченным маршрутом 49 Mile Drive. Я без труда ориентировался, благодаря многочисленным указателям. У скал я обнаружил ресторан. Перед входом мне пришлось постоять в очереди, прежде чем меня провели к столику у окна.

Над океаном поднимался туман. Я не мог оторвать глаз от этого зрелища — как будто за этой тающей завесой в любую минуту мог показаться японский берег. Я заказал стейк из тунца, запеченный в фольге картофель и салат «айсберг». Пиво называлось «Anchor Steam» и по вкусу напоминало пиво «с дымком»,[123] которое подают в бамбергском пивном ресторане «Шленкерла». Официантка была очень внимательна, сама подливала мне кофе, осведомилась о моем самочувствии и поинтересовалась, откуда я приехал. Она тоже бывала в Германии, навещала своего друга в Баумхольдере.

После обеда я немного прошелся, вскарабкался на скалы и вдруг увидел прямо перед собой Голден-Гейт-бридж.[124] Я снял плащ, положил его на камень и сел на него. Берег навис над океаном почти отвесной стеной. Внизу скользили пестрые парусные яхты, медленно шел мимо сухогруз.

В свое время я решил жить в мире со своим прошлым. Вина, искупление, энтузиазм и слепота, гордыня и гнев, мораль и разочарование — все это я привел в некое искусственное равновесие. Благодаря этому прошлое стало абстракцией. И вот реальность добралась до меня и грозила нарушить это равновесие. Да, я как прокурор стал слепым орудием в чужих руках, это я понял после крушения рейха. Можно, конечно, задаться вопросом, существуют ли более или менее достойные формы такой «слепоты». И все же для меня это было не одно и то же — отягчить свою совесть виной, служа, как я думал, великой и, как оказалось, преступной идее, или стать глупой пешкой — пусть даже слоном — на шахматной доске какой-то мелкой грязной интриги, которую я пока еще не понимал.

Какие же выводы можно сделать из истории, рассказанной фрау Хирш? Тиберг и Домке, дело которых я вел, были изобличены лишь на основе ложных показаний. По любым, даже по национал-социалистским меркам, приговор был судебной ошибкой, и мое дознание тоже было ошибочным. Я стал инструментом преступного сговора, а Тиберг и Домке — его жертвами. Я все отчетливее вспоминал детали этого дела. В письменном столе Тиберга были обнаружены спрятанные документы, содержавшие чрезвычайно важные идеи военного значения, которые Тиберг и его исследовательская группа сначала активно разрабатывали, а потом решили придержать. Обвиняемые в ходе следствия и во время суда настойчиво утверждали, что не могли одновременно заниматься двумя перспективными направлениями, что работу по одному из них они приостановили, с тем чтобы продолжить ее позже. Все это держалось в строжайшей тайне, тем более что их открытие, по их словам, было настолько значительным, что они и сами ревниво охраняли свое детище от завистников и врагов. Только поэтому бумаги были спрятаны в письменном столе. Возможно, этот аргумент и помог бы им оправдаться, но Вайнштейн заявил, что подслушал разговор между Домке и Тибергом о необходимости не допустить реализации открытия и тем самым приблизить конец войны даже ценой поражения Германии. И вот оказывается, что такого разговора не было вообще.

Дело о саботаже вызвало тогда большое возмущение. Второй пункт обвинения — осквернение расы — мне и тогда не внушал доверия. Мое дознание не дало однозначного подтверждения того, что Тиберг имел любовную связь с заключенной-еврейкой. Его и за это приговорили к смерти. Я стал размышлять, кто из СС и кто из представителей промышленности мог организовать этот заговор.

На Голден-Гейт-бридж царило оживленное движение. Куда спешат все эти люди? Я подъехал к въезду на мост, оставил машину у памятника строителю и дошел до середины моста. Я был единственным пешеходом. Внизу серебрился океан. За спиной у меня ровно, бесстрастно гудели моторы лимузинов. Холодный ветер свистел в вантах моста. Я скоро продрог.

Свой отель я отыскал не без труда. Быстро темнело. Я спросил портье, где можно раздобыть бутылку самбуки. Он послал меня в винный магазин в двух кварталах от гостиницы. Обойдя все полки, я так и не нашел самбуки. Хозяин магазина посочувствовал мне и предложил попробовать нечто похожее — «Southern Comfort».[125] Он сунул бутылку в бумажный пакет и скрутил верх пакета жгутом. По дороге в отель я купил себе гамбургер. В плаще, с коричневым пакетом в одной руке и гамбургером в другой я чувствовал себя статистом в американском кинодетективе.

В номере я лег на кровать и включил телевизор. Стакан для полоскания рта был упакован в свежий полиэтиленовый пакетик. Я разорвал упаковку и налил в стакан «Southern Comfort». Он не имел ничего общего с самбукой, но был приятен на вкус и шел как по маслу. Футбол по телевизору тоже не имел ничего общего с нашим футболом. Но я скоро понял принцип игры и стал следить за матчем с возрастающим интересом.

Через какое-то время я уже аплодировал своей команде, когда ей удавалось продвинуться с мячом к воротам противника. Потом я вошел во вкус рекламных роликов, прерывавших матч. В конце концов я, кажется, громко заорал, когда моя команда победила, потому что в стену постучали. Я хотел встать и тоже постучать в ответ, но кровать каждый раз подбрасывало вверх именно с того края, с которого я хотел с нее слезть. К тому же это было совсем не обязательно. Главное, что качка не мешала мне наливать. Последний глоток я оставил в бутылке. На обратный перелет.

Среди ночи я проснулся. Только теперь я почувствовал, что пьян. Я лежал одетый на кровати, телевизор бесшумно плевался картинками. Когда я его выключил, мою голову словно взорвали изнутри. Мне еще кое-как удалось стащить с себя куртку, и я опять уснул.

Проснувшись, я некоторое время не мог понять, где нахожусь. В комнате царил образцовый порядок, пепельница была пуста, а стакан для полоскания рта опять упакован в свежий полиэтиленовый пакетик. Мои наручные часы показывали полтретьего. Я долго сидел в сортире, держась руками за голову. Моя руки, я старался не смотреть в зеркало. В своем дорожном несессере я нашел пачку саридона, и через двадцать минут головная боль прошла. Но при каждом движении мой расплавленный мозг тяжелыми волнами бился о стенки черепной коробки, а желудок отчаянно требовал пищи, в то же время тревожно сигнализируя о возможности ее непроизвольного извержения. Дома я бы приготовил себе отвар ромашки, а здесь я не знал, как по-английски «ромашка», где ее взять и как вскипятить воду.

Я принял душ, сначала горячий, потом холодный. В чайной отеля я попросил черного чаю и тост. Потом прошелся по улице. Она привела меня к знакомому винному магазину. Он был еще открыт. Я был на «Southern Comfort» не в обиде за прошлую ночь. В знак подтверждения этого я купил еще одну бутылку. Хозяин сказал:

— Better than any of your Sambuca, hey?[126]

Мне не хотелось возражать ему.

На этот раз я решил напиться организованно. Я повесил табличку «DO NOT DISTURB» снаружи на дверь, а костюм на вешалку и надел пижаму. Сунув белье в специально предусмотренный для этого полиэтиленовый пакет, я положил его перед дверью в коридоре, а рядом поставил ботинки, в надежде, что утром получу все обратно в надлежащем виде. Потом я запер дверь на ключ, задернул гардины, включил телевизор, налил первый стакан, поставил бутылку и пепельницу на тумбочку перед кроватью, рядом положил сигареты и спички, а сам улегся в постель. По телевизору шел фильм «Red River».[127] Натянув одеяло до подбородка, я смотрел кино, пил ликер и курил.

Через какое-то время зрительные образы, которыми меня мучила память, — зал судебных заседаний, в котором я выступал, казни, на которых я обязан был присутствовать, серые, зеленые и черные мундиры и моя жена в бэдээмовской форме[128] — исчезли. Стихли сапоги в длинных гулких коридорах, смолкли речи фюрера, несущиеся из радиоприемников, оборвались сирены. Джон Уэйн пил виски, я пил «Southern Comfort», и когда он отправился разбираться со своими врагами, я был вместе с ним.

В следующий полдень выход из пьяного загула был для меня уже привычной процедурой. В то же время мне было ясно, что «запой» кончился. Я поехал в парк «Золотые ворота» и два часа гулял. Вечером я нашел итальянский ресторанчик под названием «Perry's» и чувствовал себя в нем почти так же комфортно, как в «Розенгартене». Ночь я проспал крепко и без сновидений, а в понедельник открыл для себя американский завтрак. В девять я позвонил Вере Мюллер. Она сказала, что ждет меня к ланчу.

В половине первого я был перед ее домом на Телеграф-Хилл с букетом желтых роз. Вера Мюллер оказалась не синеволосой карикатурной старушкой, нарисованной моим воображением. Она была моя ровесница, и если моя старость производила такое же впечатление, как ее, то меня это вполне устраивало. Это была высокая, стройная, сухощавая женщина, одетая в джинсы и русскую вышитую рубашку, на груди у нее болтались очки на цепочке, серые глаза лучились иронией. На левой руке было два обручальных кольца.

— Да, я вдова, — сказала она, перехватив мой взгляд. — Мой муж умер три года назад. Вы мне чем-то напоминаете его.

Она провела меня в гостиную, откуда был виден остров-тюрьма Алькатрас.

— Стаканчик пастиса в качестве аперитива? Угощайтесь, а я быстренько суну пиццу в духовку.

Когда она вернулась, я уже налил себе и ей пастиса.

— Я должен вам кое в чем признаться. Я не историк из Гамбурга, а частный детектив из Мангейма. Человека, на объявление которого вы откликнулись и который тоже не был историком, убили, и я пытаюсь выяснить почему.

— А кто его убил, вы уже знаете?

— И да и нет.

Я рассказал ей свою историю.

— Вы говорили фрау Хирш о своей причастности к делу Тиберга?

— Нет, у меня не хватило духу.

— Вы и в самом деле похожи на моего мужа. Он был журналистом, знаменитым неистовым репортером, но постоянно жил в страхе из-за своих репортажей. Впрочем, это хорошо, что вы ей ничего не сказали. Она бы слишком разволновалась, в том числе и из-за ее непростых отношений с Карлом. Вы знали, что он снова сделал большую карьеру, на этот раз в Стэнфорде? Сара так и не смогла вжиться в этот мир. Она осталась с ним, потому что не смогла отказать ему, ведь он так долго ее ждал. А он жил с ней лишь из чувства порядочности. Они так и не поженились.

Она повела меня на балкон перед кухней и принесла пиццу.

— Старость мне нравится тем, что с годами меняешь отношение и к собственным принципам. Раньше я и представить себе не могла, что когда-нибудь буду обедать с бывшим нацистским прокурором и у меня не застрянет пицца в горле. Вы так и остались нацистом?

У меня пицца застряла в горле.

— Ладно, не обижайтесь. Вы совсем не похожи на нациста. Вас, наверное, иногда мучает прошлое?

— Еще как! Чтобы справиться с этими муками, мне потребовалось целых две бутылки «Southern Comfort». — Я рассказал ей о своих субботне-воскресных приключениях.

В шесть часов мы еще беседовали. Она рассказала о том, как начинала свою новую жизнь в Америке. Познакомившись со своим мужем на олимпиаде в Берлине, она уехала с ним в Лос-Анджелес.

— Знаете, что для меня было труднее всего? Сидеть в сауне в купальнике.

Потом она пошла на ночное дежурство — она работала в службе психологической помощи по телефону, — а я еще раз заглянул в «Perry's», чтобы запастись горючим на ночь, но на этот раз ограничился шестью банками пива. Утром, за завтраком, я написал Вере Мюллер открытку, оплатил счет за проживание и поехал в аэропорт. Вечером я уже был в Питсбурге. Там лежал снег.

4

Сказать про него что-нибудь хорошее — нож острый!

Оба такси, и то, которое доставило меня вечером в отель, и то, которое отвезло меня на следующее утро в театр, были желтого цвета, как в Сан-Франциско. Было девять часов, труппа уже репетировала, но в десять у них начался перерыв, и я отыскал своих мангеймцев. Они стояли в трико и коротеньких майках у батареи и пили йогурт.

Когда я представился, они долго не могли прийти в себя от удивления, что я приехал в такую даль только ради того, чтобы поговорить с ними.

— Ты знал эту историю с Сергеем? — спросила Ханна Йошку. — Слушай, я просто в шоке!

Йошка тоже был поражен.

— Если мы хоть как-то можем помочь Сергею… Я поговорю с шефом. Думаю, ничего страшного не будет, если мы вернемся на репетицию в одиннадцать. Можно будет спокойно поговорить в нашей театральной столовой.

Столовая была пуста. В окно был виден парк с высокими голыми деревьями. Там гуляли молодые мамаши с детьми, маленькими эскимосами в теплых комбинезонах, резвившимися на снегу.

— В общем, для меня это очень важно, поделиться тем, что я знаю о Сергее. Было бы просто ужасно, если бы кто-то подумал, что… если бы они действительно поверили, что… Сергей — он такой тонкий и очень ранимый человек — не какой-нибудь там мачо! Понимаете, он никак не мог сделать это специально хотя бы уже потому, что он всегда жутко боялся любых травм.

Йошка не разделял ее уверенности. Он задумчиво мешал пластмассовой палочкой в своем одноразовом стаканчике с кофе.

— Господин Зельб, я тоже не думаю, что Сергей мог сам себя покалечить. Я просто не могу представить себе, что кто-то способен на такое. Но если кто-нибудь… Понимаете, у Сергея всегда были какие-то сумасшедшие идеи.

— Как ты можешь говорить такие гадости! — перебила его Ханна. — Ты же его друг. Я просто в шоке, в самом деле.

Йошка коснулся ее руки:

— Ну Ханна! Ты разве не помнишь тот вечер, когда мы принимали у себя ансамбль из Ганы? Сергей тогда рассказывал, как он еще бойскаутом чистил картошку и специально порезал себе палец, чтобы больше не дежурить по кухне. Мы еще все смеялись, и ты тоже.

— Да ты же ничего не понял! Он просто сделал вид, что порезался, и замотал себе палец бинтом. Я просто поражаюсь, как ты умеешь все перевернуть с ног на голову! Ну Йошка, ну, я не знаю!..

Йошку это, похоже, не убедило, но ему не хотелось спорить с Ханной. Я спросил о настроении, душевном состоянии Сергея в последние месяцы прошлого сезона.

— В том-то и дело! — ответила Ханна. — Это тоже никак не вписывается в ваши странные версии. Он так верил в себя, хотел во что бы то ни стало освоить еще и фламенко и так добивался стипендии в Мадрид.

— Вот именно! И эту стипендию он как раз и не получил!

— Ну как ты не понимаешь? Он стремился к ней, он подал заявку, вложил в это столько энергии! И с его партнером тоже все наконец наладилось летом, с этим профессором германистики. Понимаете, Сергей… Нет, гомиком он не был, но ему нравились и мужчины. Я считаю, что это здорово на самом деле. И не просто какие-то там мимолетные встречи, секс, а он был способен на настоящее чувство. Нет, его просто нельзя не любить. Он такой…

— Мягкий? — подсказал я.

— Точно, мягкий. А вы, кстати, его знаете, господин Зельб?

— Скажите, пожалуйста, как звали этого профессора германистики, которого вы упомянули?

— А это разве был германист? По-моему, юрист? — наморщил лоб Йошка.

— Чушь! Я смотрю, тебе сказать про Сергея что-нибудь хорошее — прямо нож острый! Это был точно германист, такой ласковый, на самом деле… А фамилия… Я не знаю, должна ли я называть вам его фамилию.

— Ханна, они же не делали тайны из своих отношений — разгуливали вместе по городу, как голубки! Это Фриц Кирхенберг из Гейдельберга. Может, это даже хорошо, если вы поговорите с ним.

Я спросил их, какого они мнения о Сергее как о танцоре. Ханна ответила первой:

— Ну какое это имеет значение? Даже если ты плохой танцор — это еще не повод отрубать себе ногу! Я вообще отказываюсь говорить на эту тему. И остаюсь при своем мнении: что вы не правы.

— Я еще не пришел к окончательному выводу, фрау Фишер. И хотелось бы вам напомнить, что господин Менке не потерял, а сломал ногу.

— Я не знаю, насколько вы знакомы с жизнью артистов балета, господин Зельб, — сказал Йошка. — В конце концов, у нас, как и везде: есть звезды и те, которые когда-то ими станут; есть средние танцоры, которые давно поняли, что им не светит Олимп, но зато им не надо бояться, что они останутся без работы. И есть те, которые живут в постоянном страхе за следующий ангажемент и у которых с каждым годом все меньше уверенности в завтрашнем дне. Сергей принадлежал к третьей категории.

Ханна не противоречила. Всем своим холодно-неприступным видом она давала понять, что считает разговор совершенно бессмысленным.

— Мне казалось, что вы хотите узнать побольше о Сергее как о человеке. Почему у мужчин на уме одна только карьера?..

— А как господин Менке представлял себе свое будущее?

— Он между делом всегда занимался бальными танцами и говорил, что хотел бы открыть школу танцев, традиционную, для пятнадцати-шестнадцатилетних.

— Это, кстати, тоже говорит о том, что он не мог нарочно сломать себе ногу, на самом деле. Сам подумай, Йошка, как он мог бы стать учителем танцев без ноги?

— А вы тоже знали о его планах относительно школы танцев, фрау Фишер?

— У Сергея было много планов. Он очень творческий человек, и у него богатая фантазия. Он говорил, что вполне мог бы заняться и чем-нибудь таким, что вообще не имеет отношения к танцам, например разводить овец в Провансе или что-нибудь в этом духе.

Им пора было на репетицию. Они дали мне свои телефоны на случай, если будут еще вопросы, поинтересовались моими планами на вечер и пообещали оставить для меня в кассе контрамарку. Я смотрел им вслед. У Йошки была сосредоточенная, пружинистая походка, Ханна шла легкими, невесомыми шагами, словно паря над землей. Она наговорила много глупостей, «на самом деле», но двигалась она убедительно, и я с удовольствием посмотрел бы на нее вечером на сцене. Но в Питсбурге было слишком холодно. Я поехал в аэропорт, улетел в Нью-Йорк, и мне посчастливилось в тот же вечер попасть на рейс, вылетающий во Франкфурт. Похоже, я слишком стар для Америки.

5

Для кого же это он старается?

За бранчем в кафе «Гмайнер» я составил план действий на остаток недели. За окнами крупными хлопьями падал снег. Я должен был найти командира группы бойскаутов, членом которой был Менке, и поговорить с профессором Кирхенбергом. А еще я решил встретиться с судьей, который приговорил к смерти Тиберга и Домке. Мне нужно было узнать, не был ли этот приговор результатом указания сверху.

Судья Бойфер после войны стал председателем судебной коллегии Верховного суда земли Баден-Вюртемберг в Карлсруэ. Я нашел его фамилию в телефонной книге Карлсруэ на главном почтамте. У него был на удивление молодой голос. Он вспомнил мою фамилию.

— Тот самый Зельб? — воскликнул он с швабским акцентом. — Чем же он, интересно, занимается, наш Зельб?

Бойфер согласился принять меня у себя после обеда. Он жил в Дурлахе, в доме на склоне высокого холма, откуда был виден весь Карлсруэ. Я увидел большой газгольдер, приветствующий гостей города надписью «Карлсруэ». Судья Бойфер сам открыл мне дверь. Он держался по-военному прямо, на нем был серый костюм, белая рубашка и красный галстук с серебряной булавкой. Воротник рубашки стал слишком широк для его старой, морщинистой шеи. Бойфер был лыс, все части его обрюзгшего лица обвисли — мешки под глазами, щеки, подбородок. В прокуратуре мы все посмеивались над его оттопыренными ушами. Сейчас они производили еще более сильное впечатление, чем тогда. Вид у него был болезненный. Ему, по-видимому, уже давно перевалило за восемьдесят.

— Значит, он стал частным детективом, наш Зельб? И ему не стыдно? Он же был хорошим юристом, лихим прокурором. Когда улеглись все эти страсти, я думал, вы вернетесь к нам.

Мы сидели у него в кабинете и пили херес. Он все еще читал «Новый юридический еженедельник».

— Но ведь Зельб явно пришел не для того, чтобы проведать старого судью, а? — Его свиные глазки хитро блеснули.

— Вы не помните уголовное дело по обвинению Тиберга и Домке? Конец сорок третьего, начало сорок четвертого? Я вел дознание, Зёделькнехт был представителем обвинения, а вы были судьей.

— Тиберг и Домке… Тиберг и Домке… — пробормотал он, припоминая. — Ну да, конечно. Их приговорили к смерти. Домке казнили, а Тибергу удалось скрыться. Этот малый потом далеко пошел. Был уважаемым человеком. Или он еще жив? Мы с ним как-то встретились на приеме в Солитюде,[129] пошутили о старых временах. Он понял, что мы все тогда выполняли свой долг.

— Я хотел спросить вас — члены суда тогда, случайно, не получали никаких сигналов сверху относительно исхода этого процесса? Или это был совершенно обычный процесс?

— И зачем ему это, интересно, понадобилось, нашему Зельбу? Для кого же это он старается?

Вопрос этот, конечно, был неизбежен. Пришлось рассказать ему о случайном знакомстве с Верой Мюллер и о встрече с фрау Хирш.

— Я просто хочу знать, что тогда произошло и какую роль во всем этом сыграл я.

— Того, что вам рассказала эта женщина, совершенно недостаточно для возобновления дела. Если бы Вайнштейн еще был жив… А так — нет. Да я и не верю в это. Есть приговор, и чем дольше я вспоминаю это дело, тем больше убеждаюсь, что никакой судебной ошибки там быть не могло.

— Ну а сигналы сверху все-таки были? Поймите меня правильно, господин Бойфер. Мы с вами оба знаем, что немецкий судья всегда умел сохранить свою независимость даже в особых условиях. Но все же нередко бывало, что те или иные заинтересованные лица пытались оказать влияние на суд, и мне хотелось бы знать, была ли и в этом процессе заинтересованная сторона?

— Ох уж этот Зельб! Зачем ему обязательно нужно ворошить прошлое? Но если уж ему так неймется… Мне тогда несколько раз звонил Вайсмюллер, тогдашний генеральный директор. Ему было важно, чтобы это дело поскорее закрыли и про РХЗ перестали болтать. Может, ему именно поэтому и нужно было, чтобы Тиберга и Домке осудили. Нет более надежного средства поскорее закрыть дело раз и навсегда, чем казнь. Были ли у него другие причины желать смертного приговора… Представления не имею. Не думаю. Вряд ли.

— И это все?

— Вайсмюллер, кажется, обращался тогда и к Зёделькнехту. Адвокат Тиберга привел кого-то с РХЗ в качестве свидетеля защиты, и этот свидетель договорился до того, что чуть сам не угодил за решетку; за него ходатайствовал Вайсмюллер. Постойте, этот парень, кажется, тоже стал большой шишкой… Верно! Кортен его фамилия, это же нынешний генеральный директор. Видите, у нас с вами одни генеральные директора! — Он рассмеялся.

Как же я мог это забыть? Я тогда еще радовался, что мне не понадобилось привлекать к следствию своего друга и шурина, потому что Кортен так тесно сотрудничал с Тибергом, что участие в процессе могло его самого превратить в подозреваемого, во всяком случае, могло повредить его карьере. Но его привлекла защита.

— А в суде тогда знали, что Кортен — мой шурин?

— Вот так номер! Никогда бы не подумал. Плохо же вы консультировали своего шурина. Он так усердно защищал Тиберга, что Зёделькнехт чуть не велел взять его под стражу прямо в зале суда. Очень благородно, даже чересчур благородно. Но Тибергу это не помогло. Свидетель защиты, который ничего толком по делу сказать не может, а только нахваливает подсудимого, всегда вызывает недоверие.

Мне больше нечего было спрашивать у Бойфера. Я выпил вторую рюмку хереса, которую он мне налил, поболтал с ним о бывших коллегах и откланялся.

— Старина Зельб… Теперь он небось опять пойдет по следу. Никак ему не обойтись без этой пресловутой справедливости, верно? Заглянет ли он еще как-нибудь ко мне? Был бы рад.

Моя машина была покрыта толстым слоем свежего снега. Я смел его, благополучно миновал спуск до трассы и поехал вслед за снегоочистительной машиной по автостраде на север. Радио сообщало о заторах на дорогах и передавало хиты шестидесятых годов.

6

Кровяная колбаса с картофелем и капустой

Из-за снегопада я прозевал у Вальдорфской развязки съезд с автострады на Мангейм. Потом снегоочиститель повернул на стоянку, и я понял, что дальше мне пути нет. Мне удалось еще дотянуть до автозаправки в Хартвальде.

За чашкой кофе в закусочной я смотрел на танцующие снежинки в окне и ждал, когда кончится снегопад. Перед глазами вдруг опять поплыли картины прошлого.

Это было вечером, в августе или сентябре 1943 года. Нам с Кларой пришлось съехать с квартиры на Вердерштрассе, и мы только что закончили переезд в новую квартиру на Банхофштрассе. Кортен пришел к нам на ужин. Мы ели горячую кровяную колбасу с картофелем и капустой. Кортен восхищался квартирой, хвалил Клару за вкусный ужин, а я злился, потому что он прекрасно знал, как плохо готовит Клархен, и потому что не мог не заметить, что картофель был пересолен, а капуста подгорела. Потом мы уединились с сигарами на часок в моем кабинете.

Я тогда как раз только что получил дело Тиберга и Домке. Меня не удовлетворяли результаты полицейского расследования. Тиберг был из хорошей семьи, просился на фронт, но был оставлен на РХЗ из-за своих научных разработок военного значения. Я не мог представить его себе саботажником.

— Ты ведь хорошо знаешь Тиберга. Что ты о нем можешь сказать?

— Он просто безупречен. Мы все были в ужасе, когда его и Домке арестовали прямо на рабочем месте, неизвестно за что. Член германской сборной по хоккею в тридцать шестом году, награжден медалью профессора Дэмеля, талантливый химик, все ценят его как коллегу и уважают как начальника. Я просто не понимаю, что вам там взбрело в голову, чем он мог не угодить полиции и прокуратуре!

Я объяснил ему, что арест — это еще не обвинительный приговор и что немецкий суд никому не вынесет приговора без доказательств. Это у нас с ним была традиционная тема со студенческой скамьи. Кортен откопал тогда у букиниста книгу о нашумевших судебных ошибках и ночи напролет спорил со мной о том, может ли человеческое правосудие в принципе избежать судебных ошибок. Я утверждал, что может, Кортен же настаивал на том, что это невозможно и что с этим надо смириться.

Мне вспомнился один зимний вечер из нашей берлинской студенческой жизни. Мы с Кларой катались на санках на Кройцберге,[130] а потом ужинали у нее дома с родителями. Кларе было семнадцать лет, я видел ее уже тысячу раз и до этого воспринимал не иначе, как просто младшую сестру Фердинанда. В тот раз я взял девчонку с собой только потому, что она так просилась на Кройцберг. Я, собственно, надеялся встретить на катальной горке Паулину и помочь ей встать, если она упадет, или защитить ее от противных кройцбергских уличных мальчишек. Не помню, была ли Паулина в тот день на Кройцберге или нет. Во всяком случае, я вдруг заметил, что меня интересует только Клара. Она была в меховой куртке и с пестрым шарфом на шее, ее белокурые волосы развевались на ветру, а на румяных щеках таяли снежинки. На обратном пути мы в первый раз поцеловались. Кларе пришлось меня уговаривать подняться с ней наверх. Я не знал, как мне теперь себя с ней вести перед родителями и братом. Когда я потом, попрощавшись, собрался уходить, она под каким-то предлогом проводила меня до двери и тайком поцеловала.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь, глядя в окно. На автостоянке остановилась крытая желтым брезентом фура Общества благотворительности. Благотворительность тоже вынуждена была отступить перед снегопадом. На моей машине уже опять выросла шапка снега. Я купил себе у стойки еще один кофе и бутерброд и опять встал у окна.

В тот вечер мы с Кортеном заговорили и о Вайнштейне. Безупречный обвиняемый и еврей-свидетель со стороны обвинения — я уже подумывал о том, не прекратить ли мне дознание по этому делу. Рассказать Кортену о значении Вайнштейна для следствия я не мог, но и не хотел упускать возможности узнать от него что-нибудь о Вайнштейне.

— А как ты относишься к использованию труда евреев у вас на заводе?

— Герд, ты же знаешь, мы с тобой всегда расходились во взглядах на еврейский вопрос. Я никогда не одобрял антисемитизма. На мой взгляд, это очень хлопотное дело — использование на заводе труда заключенных, будь то евреи, или французы, или немцы, все равно. У нас в лаборатории работает профессор Вайнштейн, и это ужасно, что он не может стоять за кафедрой или сидеть в своей лаборатории! Он оказывает нам неоценимую помощь, а если тебя интересует его внешний облик и его умонастроения, то вряд ли ты найдешь кого-нибудь с более немецкой внешностью и более немецкими взглядами! Профессор старой школы, до тридцать третьего года заведующий кафедрой химии в Бреслау. Всем, чего Тиберг достиг в химии, он обязан Вайнштейну, чьим учеником и ассистентом он был. Классический тип приветливого, доброжелательного, рассеянного ученого.

— А если я тебе скажу, что он обвиняет Тиберга?

— Бог с тобой, Герд! Что ты такое говоришь! Он так привязан к своему ученику Тибергу!.. Даже не знаю, что и сказать.

На стоянку въехала снегоуборочная машина, пропахав себе дорогу сквозь снег. Водитель вылез из машины и вошел в закусочную. Я спросил его, смогу ли я добраться до Мангейма.

— Мой коллега только что поехал в сторону Гейдельбергской развязки. Если поторопитесь, может, еще успеете за ним, до того как дорогу опять заметет.

Было семь часов. Без четверти восемь я добрался до Гейдельбергской развязки, а в девять уже въехал в Мангейм. Мне захотелось еще немного пройтись пешком, и я пошел по улице, радуясь глубокому снегу. Город затих. Я бы с удовольствием прокатился по Мангейму на тройке.

7

Что ты сейчас, собственно, расследуешь?

В восемь я проснулся, но так и не смог заставить себя подняться с постели. Слишком много всего свалилось на меня за последние двое суток: ночной перелет из Нью-Йорка, поездка в Карлсруэ, разговор с Бойфером, воспоминания и одиссея по заснеженным автострадам.

В одиннадцать позвонил Филипп:

— Ну наконец-то я тебя поймал! Где тебя носит? Твоя докторская работа готова.

— Докторская работа? — Я не понял, о чем он говорил.

— Переломы в результате закрытия дверей. Плюс статья по морфологии аутоагрессивного поведения. Ты же заказывал!

— Ах да, вспомнил! И что, у тебя об этом есть целый научный трактат? И когда я могу заехать за ним?

— В любое время, приезжай ко мне в больницу и забирай.

Я встал, сварил кофе. Над городом все еще серебрилась плотная снеговая завеса. С балкона в комнату вошел припудренный снегом Турбо.

Мой холодильник был пуст, и я отправился в магазин. Хорошо, что в городах осторожно обращаются с противогололедными реагентами, и я не шлепал по бурой жиже, а шагал по скрипучему, свежеутоптанному снегу. Дети лепили снеговиков и играли в снежки. В кондитерской у водонапорной башни я встретил Юдит.

— Какой чудесный день, правда? — Ее глаза сияли. — Раньше, когда мне нужно было ездить на работу, снег меня раздражал — то стекла чистить, то машина не заводится, то тащишься как черепаха из-за гололеда, то застрянешь где-нибудь. Сколько радостей я упустила!

— Давай пройдемся! Совершим зимнюю прогулку до «Розенгартена». Я приглашаю.

На этот раз она не стала отказываться. Я чувствовал себя рядом с ней старомодным — она в куртке и брюках на ватине и в высоких сапогах, похожих на побочную продукцию космической промышленности, и я в пальто и калошах. По дороге я рассказал ей о своем расследовании по делу Менке и о снегопаде в Питсбурге. Она тоже сразу спросила, не видел ли я эту крошку из «Танца-вспышки». Я решил посмотреть фильм.

Джованни, увидев нас, раскрыл рот от удивления. Когда Юдит была в туалете, он подошел ко мне.

— Старая женщина — никс гут? Новая лучше? В следующий раз я знакомить тебя с итальянская женщина, и ты наконец успокоиться.

— Немецкий мужчина не хотеть успокоиться. Он хотеть много женщин.

— Тогда ты надо много хорошо питаться. — Он порекомендовал стейк пиццайола,[131] а перед этим куриный суп. — Шеф лично зарезал курицу сегодня утром.

Я не стал дожидаться Юдит, а заказал для нее то же самое и попросил Джованни принести бутылку кьянти «Классико».

— Я был в Америке еще по одной причине, Юдит. Дело Мишке не давало мне покоя. Там я с ним, правда, тоже не продвинулся. Но эта поездка вернула меня в прошлое.

Она внимательно выслушала мой рассказ.

— Так что ты сейчас, собственно, расследуешь? И зачем?

— Сам толком не знаю. Я бы с удовольствием поговорил с Тибергом, если он еще жив.

— Еще как жив! Я не раз писала ему всякие деловые письма и отчеты или посылала какие-нибудь праздничные подарки от завода. Он живет на озере Лаго-Маджоре в Монти-сопра-Локарно.

— Кроме того, я еще раз хотел бы поговорить с Кортеном.

— А какое он имеет отношение к убийству Петера?

— Не знаю, Юдит. Я бы многое отдал за то, чтобы узнать все нюансы. Я ведь именно благодаря Мишке занялся своим прошлым. А ты ничего больше не вспомнила по убийству?

Она подумывала о том, чтобы обратиться с этой историей в прессу.

— Я просто никак не могу свыкнуться с мыслью, что все так и закончится ничем!

— Ты хочешь сказать, что того, что нам известно, недостаточно? Но оттого, что мы обратимся с этим в прессу, ничего не изменится.

— Конечно не изменится. Я считаю, что РХЗ так и не расплатился за эту историю. Не важно, как там все получилось со стариком Шмальцем, — все равно это на их совести. Кроме того, может, удастся узнать больше, если пресса разворошит это осиное гнездо.

Джованни принес стейк. Мы замолчали и принялись за еду. Мне эта идея с прессой пришлась не по душе. Убийцу Мишке я как-никак, в конечном итоге, нашел по поручению РХЗ. Во всяком случае, РХЗ мне за это заплатил. То, что знала Юдит, она знала от меня. На кону стояла моя профессиональная честь. Я разозлился на себя за то, что взял с Кортена деньги. Если бы отказался, был бы сейчас ничем не связан.

Я рассказал ей о своих сомнениях.

— Я, конечно, подумаю, могу ли я прыгнуть выше собственной головы, но, честно говоря, я предпочел бы, чтобы ты немного потерпела.

— Ну хорошо. Я тогда обрадовалась, что не надо оплачивать твой счет, а могла бы и сообразить, что такие вещи даром не проходят.

Когда мы все съели, Джованни принес две рюмки самбуки:

— С комплиментами от нашего заведения!

Юдит рассказала мне о своей жизни в качестве безработной. Сначала она наслаждалась свободой, но потом начались проблемы. Рассчитывать на то, что бюро по трудоустройству предложит ей равноценное рабочее место, она не могла. Нужно было шевелиться самой. С другой стороны, она пока сама еще не поняла, хочет ли опять начинать жизнь секретарши.

— А ты знакома с Тибергом лично? Сам я видел его в последний раз более сорока лет назад и не уверен, что узнаю его теперь.

— Да, тогда, во время столетнего юбилея РХЗ, меня приставили к нему девочкой на побегушках, опекать во всех вопросах. А что?

— У тебя нет желания составить мне компанию, если я поезду к нему в Локарно? Я был бы рад.

— Значит, ты все-таки решил докопаться до истины. А как ты собираешься устанавливать с ним контакт?

Я задумался.

— Ладно, — сказала она, — это я беру на себя. Когда мы едем?

— Как только ты с ним договоришься и он назначит день.

— Воскресенье? Понедельник? Пока ничего не могу сказать. Может, он вообще где-нибудь на Багамских островах.

— Постарайся поймать его как можно скорее, и сразу же поедем.

8

Сходите как-нибудь на Шеффель-террасу

Профессор Кирхенберг, услышав, что речь идет о Сергее, сказал, что готов немедленно принять меня.

— Бедный мальчик! И вы хотите ему помочь? Тогда приезжайте прямо сейчас. Я во второй половине дня буду в Пале-Буассере.

По сообщениям прессы о так называемом процессе над германистами, я еще помнил, что в Пале-Буассере обосновался Германистский семинар Гейдельбергского университета. Профессора чувствовали себя законными наследниками былых высокородных хозяев. Когда взбунтовавшиеся студенты, осквернив дворец, лишили его аристократического ореола, их примерно наказали с помощью юстиции, преподав другим наглядный урок послушания.

Кирхенберг особенно отличался вельможно-профессорским видом. У него была лысина, контактные линзы, сытое, розовое лицо; несмотря на свою склонность к полноте, он двигался с игривой грацией. Приветствуя меня, он сжал мою руку обеими ладонями.

— Какая все-таки ужасная история — то, что приключилось с Сергеем, не правда ли?

Я опять принялся задавать свои вопросы о душевном состоянии, о дальнейших планах на жизнь, о финансовом положении. Профессор откинулся на спинку кресла.

— На Сережу наложило неизгладимый отпечаток его тяжелое детство. С восьми до четырнадцати лет он жил во франконском гарнизоне Рот, в ханжески-солдафонской среде. Это были для мальчика поистине годы мученичества. Отец, реализующий свои гомоэротические комплексы в солдатском культе грубой физической силы, мать с ее неутомимым трудолюбием, добросердечностью, робостью и слабостью. И это «топ-топ, топ-топ»… — он постучал костяшками по столу, — изо дня в день марширующих взад-вперед солдат. Вы только вслушайтесь в эти звуки! — Он призвал меня жестом к молчанию и принялся стучать по столу в ритме марширующих солдат. Наконец стук стих. Кирхенберг горестно вздохнул. — Только рядом со мной он смог избавиться от тяжкого груза этих впечатлений.

Когда я заговорил о подозрении в членовредительстве, Кирхенберг был вне себя от возмущения:

— Да это же просто смешно! У Сергея особое отношение к собственному телу, чуть ли не нарциссическое. При всех предрассудках, существующих по отношению к нам, гомикам, надо же все-таки понимать, что мы с большей заботой относимся к своему телу, чем обычный гетеросексуал. Мы — это наши тела, господин Зельб.

— А что, Сергей Менке действительно гомик?

— Еще одно преюдициальное заявление! — произнес Кирхенберг почти сочувственно. — Вы никогда не сидели на Шеффель-террасе[132] с книгой Стефана Георге? Попробуйте как-нибудь. Может, тогда вы почувствуете, что гомоэротика — это не вопрос бытия, а вопрос становления. Сергей не есть, он становится, он находится в процессе становления.

Я попрощался с профессором Кирхенбергом и пошел мимо дома Мишке наверх, к замку. Поднявшись в замок, я постоял немного на Шеффель-террасе. Мне было холодно. Или мне стало холодно? Больше никаких признаков становления я не заметил. Может, потому, что был без Стефана Георге.

В кафе «Гунде» уже продавалось рождественское печенье. Я купил кулек, чтобы порадовать Юдит по дороге в Локарно.

В конторе у меня все шло как по маслу. В телефонной справочной службе мне дали номер католического пастора в Роте. Тот охотно прервал свою работу над текстом следующей проповеди и сообщил мне, что командиром ротских бойскаутов с незапамятных времен подвизается Йозеф Мария Юнгблют, учитель по профессии. Я тут же дозвонился и до старшего учителя Юнгблюта, и тот с готовностью согласился встретиться со мной завтра после обеда и побеседовать о маленьком Зигфриде. Юдит договорилась с Тибергом о встрече в воскресенье во второй половине дня, и мы решили выехать в субботу.

— Тиберг с нетерпением ждет встречи с тобой!

9

«…и их осталось трое»

По новой автостраде от Мангейма до Нюрнберга, собственно, два часа езды. Съезд с автострады Швабах-Рот находится в тридцати километрах от Нюрнберга. Когда-нибудь Рот окажется на участке автострады Аугсбург-Нюрнберг. Но я этого уже не увижу.

Ночью выпал свежий снег. У меня было две возможности: ехать по крайней правой, уже разъезженной полосе или по левой, узкой, предназначенной для обгона. Обгонять длинные фуры, протискиваясь мимо них по этой неверной тропе, — удовольствие сомнительное. Через три с половиной часа я наконец прибыл в Рот. Несколько фахверковых домов, несколько построек из песчаника, одна евангелическая и одна католическая церковь, кабачки, ориентированные на солдатские потребности, и много казарм — даже какой-нибудь местный патриот не отважился бы назвать Рот жемчужиной Франконии. Было уже около часа, и я отправился на поиски какого-нибудь трактира. В «Красном олене», устоявшем под натиском фастфуда и даже сохранившем свою старинную обстановку, готовил сам хозяин. Я попросил официантку порекомендовать какое-нибудь баварское блюдо.

— Баварское? У нас здесь Франкония, а не Бавария![133]

Тогда я попросил порекомендовать какое-нибудь франконское блюдо.

— Да любое! — ответила она. — У нас в меню только франконские блюда. Даже кофе.

Само гостеприимство. Я заказал на удачу «кислые хвостики» с жареным картофелем и кружку темного пива.

«Кислые хвостики» — это что-то вроде жареных колбасок, только их не жарят, а тушат в специальном соусе из уксуса, лука и пряностей. Так они гораздо вкуснее. Картофель был нежно-поджаристым. Официантка снизошла даже до того, что показала мне потом, как пройти на Аллерсбергерштрассе, где жил старший учитель Юнгблют.

Дверь открыл сам Юнгблют. Он был «в штатском». Я почему-то представлял его себе в гольфах, в коричневых штанах до колен, широкополой шляпе и с синими галстуком. Он уже не помнил тот случай в лагере бойскаутов, когда маленький Менке не то порезался, не то сделал вид, что порезался, чтобы не мыть грязную посуду. Но зато он помнил другие детали.

— Зигфрид вообще-то всегда любил сачкануть. И в школе тоже. Я учил его в первом и во втором классе. Понимаете, он был очень нерешительным ребенком. И пугливым. Я не много понимаю в медицине, если не считать кое-каких навыков оказания первой помощи, которые мне необходимы в качестве учителя и командира бойскаутов. Но мне кажется, для членовредительства нужна определенная смелость, а смелости Зигфриду как раз и не хватало. Его отец сделан из другого теста.

Он уже провожал меня к двери, когда ему вдруг пришла в голову мысль.

— А хотите посмотреть фотографии?

На альбоме стояла дата: 1968. На фотографиях были запечатлены группы бойскаутов, палатки, костры, велосипеды. Дети смеялись, пели, дурачились, но я видел, что их командир Юнгблют всегда заботился о постановке кадра.

— Вот Зигфрид. — Он показал на щуплого, белокурого мальчугана с замкнутым лицом. Через несколько снимков я опять увидел его.

— А что у него тут с ногой?

Левая нога Менке была в гипсе.

— Верно. Неприятная получилась история. Страховая компания полгода пыталась навесить на меня халатное отношение к обязанностям по надзору за детьми. А Зигфрид сам был виноват — так глупо свалиться и сломать себе ногу! Мы тогда осматривали сталактитовую пещеру в Поттенштайне. Я же не могу быть одновременно рядом с каждым учащимся! — Он смотрел на меня, ожидая поддержки. Я охотно с ним согласился.

По дороге домой я мысленно подвел итоги. Работа по делу Сергея Менке подходила к концу. Мне оставалось только просмотреть докторскую работу практикантки Филиппа и напоследок навестить Сергея в больнице. Они мне все надоели — старшие учителя, капитаны, профессора-гомики, весь балет и сам Сергей, хотя я его еще и не видел. Может, мне пора на покой? Я еще в деле Мишке отстал от своих собственных профессиональных стандартов, а такое дело, как эта история с членовредительством, раньше бы у меня не вызвало столько досады и раздражения. Может, действительно все бросить? Я мог бы расторгнуть договор о страховании жизни и на возвращенные мне деньги прожить припеваючи двенадцать лет. Я решил после Нового года поговорить со своим консультантом по налоговым делам и со страховым агентом.

Я ехал на запад, навстречу закату. Впереди, насколько хватало взгляда, блестел розовый снег. А над ним раскинулось бледно-голубое фарфоровое небо. Из труб над домами франконских деревушек, мимо которых я ехал, поднимался дымок. Уютные огоньки в окнах пробуждали старую, невнятную тоску по какой-то тихой пристани. По какой-то далекой неведомой родине.

Филипп был еще на дежурстве, когда я в семь часов приехал к нему в больницу.

— Вилли умер, — сказал он мне вместо приветствия. — Этот дурень! Умирать сегодня от перфорированного аппендицита — просто смешно! Я не понимаю, почему он мне не позвонил; у него же, наверное, были жуткие боли.

— Знаешь, Филипп, в последний год, после смерти Хильды, у меня часто было такое чувство, что он просто больше не хочет жить.

— Ох уж эти придурки женатики и вдовцы!.. Да если бы он хотя бы намекнул — у меня столько знакомых женщин! Да таких, что он забыл бы и думать про свою Хильду! Кстати, что с твоей Бригитой?

— Болтается где-то в Рио-де-Жанейро. Когда похороны?

— Ровно через неделю. В два часа на главном кладбище в Людвигсхафене. Мне пришлось все организовывать. Больше же некому. Ты ничего не имеешь против памятника из красного песчаника, с сычом? Скинемся втроем, ты, я и Эберхард, чтобы похоронить его по-человечески.

— Ты уже подумал про объявления в газете? И декана его бывшего факультета тоже надо известить. Твоя секретарша может это организовать?

— Ладно. Ты сейчас, наверное, пойдешь ужинать. Я бы с удовольствием составил тебе компанию. Но не могу. Не забудь докторскую работу.

«…И их осталось трое…» Я отправился домой и открыл банку сардин в масле. Я все-таки решил в этом году украсить елку консервными банками. Естественно, пустыми, так что самое время было начинать их собирать. Времени до Рождества оставалось слишком мало. Может, мне пригласить Филиппа и Эберхарда в следующую пятницу на поминки с сардинами в масле?

Рукопись «Переломы в результате закрытия дверей» состояла из пятидесяти страниц. Работа была построена на подробной классификации переломов и дверей, ставших причиной этих переломов. В предисловии приводилась крестообразная диаграмма, горизонтальная ось которой обозначала различные двери, ставшие причиной переломов, а вертикальная — переломы в результате закрытия дверей. В большинстве из приведенных ста девяноста шести случаев цифры показывали, что соответствующие ситуации и их повторяемость были отражены в статистике мангеймских больниц за последние двадцать лет.

Я нашел строку «дверцы автомобилей» и колонку «переломы большой берцовой кости» и цифру «2» в точке их пересечения, а в тексте — соответствующие описания. Хотя данные были анонимными, я все же узнал в одном из них случай Сергея Менке. Другой случай произошел в 1972 году. Некий взволнованный кавалер помогал даме сесть в автомобиль и, не рассчитав, захлопнул дверцу слишком рано. В работе приводился один-единственный случай преднамеренного членовредительства. Обанкротившийся ювелир решил заработать кучу денег на застрахованном и сломанном большом пальце правой руки. Положив правую руку в проем железной дверцы печи в котельной, он захлопнул дверцу левой рукой. Обман открылся только потому, что он, уже получив страховую сумму, стал хвастаться своим трюком. В полиции он потом рассказал, что мальчишкой вырывал себе молочные зубы, привязывая один конец толстой нитки к дверной ручке, а второй к зубу. Это и навело его на мысль сломать палец.

Я не стал звонить фрау Менке и расспрашивать ее о методах удаления зубов маленького Зигфрида в домашних условиях.

Вчера я слишком устал, чтобы еще смотреть «Танец-вспышку», взятый в пункте проката на Зеккен-хаймерштрассе. Сегодня я наконец собрался посмотреть фильм. В душ я после этого отправился в ритме танца. Почему я не остался подольше в Питсбурге?

10

Держи вора!

Первую остановку мы с Юдит сделали в Базеле. Мы съехали с автострады, въехали в город и припарковались на Мюнстерплац. Площадь еще не успели украсить к Рождеству, и поэтому ничто не нарушало белизну снега, которым она была покрыта. Мы прошли несколько шагов до кафе «Шпильман» и сели за столик у окна, из которого были видны Рейн и мост с маленькой часовней посредине.

— Расскажи мне наконец толком, как ты это все устроила с Тибергом, — попросил я Юдит, принимаясь за мюсли «Бирхер», которые здесь особенно вкусно готовят — меньше хлопьев и больше сливок.

— Когда меня во время юбилея прикомандировали к Тибергу, он сказал, чтобы я обязательно заглянула к нему, если буду в Локарно. Ну вот, я напомнила ему о его приглашении и сказала, что еду в его края, везу своего пожилого дядюшку, — она примирительно взяла меня за руку, — который присматривает себе домик на озере Лаго-Маджоре, так сказать летнюю резиденцию на старость. А потом прибавила, что он тоже знает этого дядюшку с военных лет. И он пригласил нас завтра на чай.

Юдит была горда своей маленькой дипломатической победой. Я не разделял ее оптимизма.

— А не вышвырнет меня Тиберг, как только узнает во мне того нацистского прокурора? Не лучше ли было сразу сказать ему правду?

— Сначала я так и хотела сделать. Но тогда бы он, может, вообще не пустил этого нацистского прокурора на порог.

— А почему, собственно, пожилой дядюшка, а не пожилой друг?

— Это звучит как «любовник». Мне кажется, я понравилась Тибергу как женщина, и он, вполне возможно, не принял бы меня, если бы понял, что я уже занята, да еще собираюсь заявиться к нему со своим кавалером. Ты слишком обидчив для частного детектива.

— Да. Ладно, я готов взять на себя ответственность за то, что был прокурором Тиберга, но может, мне потом сразу же признаться и в том, что я твой любовник, а не дядюшка?

— Это вопрос ко мне? — Она произнесла это быстро и задорно-вызывающе, но тут же достала свое вязание, словно готовясь к долгому разговору.

Я закурил.

— Ты меня с самого начала интересовала как женщина, и мне вдруг захотелось понять, как ты меня воспринимала — как мужчину или просто как старого, бесполого маразматика, который годится только на роль дядюшки…

— Чего ты хочешь? «Ты меня с самого начала интересовала как женщина»! Если я тебя интересовала в прошлом, то тему можно закрыть. Если я тебя интересую в настоящем, то имей мужество признаться в этом. Тебе, я вижу, легче брать на себя ответственность за прошлое, чем за настоящее… Так, лицевая, лицевая… изнаночная, изнаночная…

— Мне совсем не трудно признаться, что ты меня интересуешь, Юдит.

— Понимаешь, Герд… Конечно, я воспринимаю тебя как мужчину, и ты мне нравишься как мужчина. Но все это никогда не заходило так далеко, чтобы у меня появилось желание сделать первый шаг. Тем более в последние недели. А что за вымученные шаги делаешь ты?.. Или это вообще никакие не шаги? «Мне совсем не трудно признаться, что ты меня интересуешь»! При этом тебе невероятно трудно выдавить из себя даже такое туманное, осторожное предложение. Ладно, поехали. — Она обмотала начатый рукав пуловера вокруг спиц, а сверху намотала немного пряжи.

Я не нашелся, что ей ответить. Я чувствовал себя униженным. До Ольтена мы не произнесли ни слова. Юдит поймала по приемнику концерт Дворжака для виолончели с оркестром и опять занялась вязанием.

Что же меня, собственно, унизило? Юдит всего-навсего врезала правду-матку и высказала то, что я и сам чувствовал в последние месяцы: неясность моего отношения к Юдит. Но она сделала это так безжалостно и с таким оскорбительным равнодушием, что я почувствовал себя мальчишкой, которого вывели за ухо на середину класса, отчитали и поставили в угол. Я сказал ей это, когда мы проезжали Цофинген.

Она опустила вязанье на колени и долго молчала, глядя на дорогу.

— Когда я была секретаршей, я часто сталкивалась с этим — с мужчинами, которым от меня что-то было нужно и которые боялись в этом признаться. Которые не прочь были закрутить со мной роман, но не хотели связанных с этим неудобств и хлопот. И даже решившись, они старались все обставить так, чтобы можно было в любой момент пойти на попятную, избежав каких бы то ни было обязательств. И ты, как мне показалось, вел себя приблизительно так же. Ты делаешь первый шаг, который, может, вообще — никакой не шаг, делаешь жест, который тебе ничего не стоит и ничем не грозит. Ты говоришь об «унижении»… Я совсем не хотела тебя унижать. Да и вообще, черт побери!.. Почему твоей чувствительности хватает только на твои собственные обиды? — Она отвернулась, и мне показалось, что она плачет. Но мне не видно было ее лица.

Люцерн мы проезжали уже в темноте. В Вассене я решил, что дальше ехать сегодня уже не стоит. Автострада опустела, но пошел снег. По своим прежним поездкам на Адриатику я знал здесь «Отель дез Альп». У стойки портье все еще висела клетка с индийской вороной. Увидев нас, она произнесла:

— Держи вора! Держи вора!

За ужином мы ели рагу из телятины по-цюрихски с жареным картофелем. Еще в дороге мы начали спор о том, может ли успех внушить художнику презрение к публике. Рёзхен как-то рассказывала мне о концерте Сержа Генсбура[134] в Париже, на котором публика тем восторженней аплодировала ему, чем презрительней он вел себя по отношению к ней. С тех пор этот вопрос не давал мне покоя и постепенно трансформировался в более широкую проблему: можно ли, состарившись, не проникнуться презрением к людям? Юдит долго пыталась опровергнуть тезис о связи между творческим успехом и презрением к публике. После третьего бокала фандана[135] она сдалась:

— Да, ты прав, Бетховен в конце концов оглох. Глухота — это высшая форма презрения к окружающему миру.

В своей одноместной монашеской келье я спал как убитый. На следующее утро мы рано тронулись в путь. Когда мы выехали из Готардского туннеля, зима осталась позади.

11

Сюита си минор

Мы прибыли около полудня, остановились в отеле у озера и пообедали на застекленной, прогретой солнцем веранде с видом на разноцветные лодки и яхты. Я немного волновался при мысли о предстоящем чаепитии с Тибергом. Из Локарно в Монти ведет канатная дорога. На середине пути, где вагончик, едущий вверх, встречается с вагончиком, едущим вниз, находится станция со знаменитым местом паломничества: церковью Мадонна дель Сассо. До церкви, не очень красивой, но очень живописно расположенной, мы шли по Крестному пути,[136] усыпанному крупной галькой. На оставшуюся часть подъема у нас не хватило духу, и мы сели в вагончик.

Пройдя по извилистой улице до дома Тиберга у маленькой площади с почтовым отделением, мы очутились перед трехметровой оградой, спускающейся к улице и увенчанной кованой чугунной решеткой. Судя по павильону на углу, по деревьям и кустам за решеткой, дом и сад располагались на возвышенном месте. Мы позвонили, открыли массивную дверь, поднялись по ступеням в палисадник и увидели перед собой скромный трехэтажный дом, выкрашенный в красный цвет. У входа стояли садовый стол и стулья, похожие на те, что можно видеть в летних пивных ресторанах. Стол был завален книгами и рукописями. Тиберг снял с себя верблюжье одеяло, в которое кутался, и пошел нам навстречу энергичной походкой, немного подавшись вперед, высокий, с густыми белыми волосами, короткой ухоженной седой бородкой и кустистыми бровями. На носу у него были узенькие очки для чтения, поверх которых он с любопытством смотрел на нас своими карими глазами.

— Дорогая фрау Бухендорфф, как хорошо, что вы вспомнили про меня! А это ваш дядюшка? Добро пожаловать на виллу Семпреверде! Мы с вами уже встречались, сказала мне ваша племянница. Нет, подождите! — остановил он меня, когда я уже собрался ответить. — Я сам вспомню. Я как раз работаю над своими воспоминаниями, — он указал на стол, — и с удовольствием тренирую память.

Он провел нас через дом в сад.

— Пройдемся немного, пока дворецкий готовит чай?

Дорожка вела нас вверх по склону холма. Тиберг расспрашивал Юдит о ее делах, о ее планах, о ее работе на РХЗ. У него была приятная, спокойная манера задавать вопросы и выражать свой интерес к словам собеседника коротенькими замечаниями. И все-таки меня поразило то, как откровенно Юдит рассказала ему о своем уходе с РХЗ, разумеется ни словом не упомянув обо мне и моей роли в этой истории. Поразила меня и реакция Тиберга. Он никак не выразил ни недоверия к рассказу Юдит, ни возмущения по отношению к кому бы то ни было из действующих лиц, от Мишке до Кортена, ни сочувствия или сожаления. Он просто спокойно принял все к сведению.

К чаю дворецкий подал печенье. Мы сидели в большой комнате с роялем, которую Тиберг называл музыкальным салоном. Беседа приняла экономический уклон. Юдит легко манипулировала такими понятиями и терминами, как капитал и труд, затраты и прибыль, баланс внешней торговли и валовой социальный продукт. Мы с Тибергом сошлись во мнении, что идет балканизация Федеративной Республики Германия. Он сразу понял, что я имею в виду не турок в Кройцберге. Его тоже беспокоило, что количество поездов все сокращается, а точность их прибытия и отправления давно оставляет желать лучшего, что почта работает все меньше и все менее надежно, а полиция становится все грубее и жестче.

— Да… — задумчиво произнес он. — Инструкций уже так много, что сами чиновники не принимают их всерьез и применяют по настроению и желанию — то небрежно, а то и вообще никак. Когда это настроение и желание начнет регулировать взятка — уже вопрос времени. Я часто задумываюсь о том, какой тип промышленного общества возникнет из этой ситуации. Постдемократическая феодальная бюрократия?

Я люблю такие беседы. К сожалению, Филиппа интересуют только женщины, хотя он время от времени и читает, кругозор Эберхарда ограничивается тридцатью шестью клетками шахматной доски, а Вилли мыслил крупными эволюционными категориями и носился с идеей, что мир — или то, что оставит от него человек, — в следующем зоне достанется птицам.

Тиберг долго всматривался в мое лицо.

— Ну конечно. Хотя вы и приходитесь фрау Бухендорфф дядюшкой, это не значит, что вы обязательно должны носить ту же фамилию. Вы — доктор Зельб, прокурор в отставке.

— Да. Только не в отставке, а уволился в сорок пятом.

— Уволен, как я полагаю?

У меня не было желания объяснять ему обстоятельства моего увольнения. Юдит заметила это и включилась в наш разговор:

— Быть уволенным еще ничего не значит. Большинство из них опять вернулись. А дядя Герд — нет. Не потому, что у него не было возможности, а потому, что у него не было желания.

Тиберг испытующе посмотрел на меня. Я чувствовал себя под его взглядом очень неуютно. Что обычно говорит в таких случаях прокурор, сидя напротив человека, которого он в результате следственной ошибки чуть не отправил на смертную казнь?

— Значит, вы в сорок пятом году не захотели больше работать прокурором. Это интересно… — продолжал Тиберг. — По каким же причинам?

— Когда я однажды попытался объяснить это Юдит, она сказала, что мои причины — скорее эстетического порядка, чем нравственного. Мне было противно смотреть на то, как мои коллеги воспринимают свое восстановление в должности. Ни малейшего признака чувства или сознания вины. Допустим, я мог бы с другими чувствами и мыслями принять свое восстановление в должности. Но я был бы среди них белой вороной, поэтому я решил быть ею, держась от них подальше.

— Чем дольше я на вас смотрю, тем отчетливей вспоминаю вас молодым прокурором. Вы, безусловно, изменились. Но ваши голубые глаза все еще блестят, хотя и немного другим, более лукавым блеском, а ямка на подбородке осталась совершенно такой же. Интересно, что вы тогда думали и чувствовали, когда раздавили нас с Домке, как червяков? Я как раз совсем недавно занимался этим процессом в своих мемуарах.

— Я тоже недавно в каком-то смысле опять вернулся в те дни и вынужден был еще раз заняться этим процессом. Поэтому я рад возможности поговорить с вами. В Сан-Франциско я встречался с женой тогдашнего свидетеля от обвинения, профессора Вайнштейна, и узнал, что его показания были ложными. На него оказали давление, кто-то с завода и кто-то из СС. Нет ли у вас каких-нибудь предположений или, может, вы даже знаете, кто тогда на РХЗ мог быть заинтересован в том, чтобы вы с Домке навсегда исчезли? Понимаете, мне трудно свыкнуться с мыслью, что я стал слепым орудием чьих-то преступных интересов.

На звонок Тиберга явился дворецкий, убрал посуду и подал херес. Тиберг сидел, наморщив лоб, и смотрел в пустоту.

— Над этим я стал думать еще под арестом, и у меня до сих пор нет ответа. Я все время подозревал Вайсмюллера. Поэтому после войны я не сразу смог заставить себя вернуться на РХЗ. Но я не нашел никаких подтверждений этой версии. Я долго ломал себе голову над вопросом, как Вайнштейн мог дать такие показания. Меня, конечно, удивило, что он копался в моем столе, нашел в ящике рукописи, неверно истолковал этот факт и донес на меня. Но его утверждение, что он подслушал разговор между мной и Домке, которого на самом деле не было, — это меня потрясло. Я спрашивал себя: «Неужели все это ради каких-то послаблений или привилегий в лагере?» И вот я узнаю от вас, что, оказывается, его заставили так поступить. Наверное, это было для него ужасно. Интересно, знала ли его жена и рассказывала ли вам о том, что после войны он пытался связаться со мной, но я отказался от каких бы то ни было контактов с ним. Я был слишком оскорблен, а он был слишком горд, чтобы в письме написать о том, что сделал это под давлением.

— А что стало с вашими научными разработками на РХЗ, господин Тиберг?

— Над ними продолжил работу Кортен. Они, собственно, были результатом тесного сотрудничества между мной, Домке и Кортеном. Вместе мы приняли и это решение — реализовать сначала одну идею, а другую пока отложить. Ведь это было наше общее детище, которое мы с любовью пестовали и ревниво оберегали, никого к нему не подпуская. Мы не посвящали в замысел даже Вайнштейна, хотя он в нашей группе играл важную, с научной точки зрения почти равнозначную роль. Однако вы спросили о дальнейшей судьбе разработок. Со времен нефтяного кризиса я иногда спрашиваю себя, не обретут ли они вдруг в один прекрасный день опять былую актуальность. Синтез жидкого топлива. Мы, в отличие от Бергиуса, Тропша и Фишера, пошли другим путем, с самого начала отведя важнейшее место фактору стоимости. Кортен активнейшим образом продолжил разработку придуманного нами метода и довел его до готовности к запуску в производство. Эти работы по праву стали фундаментом его быстрого карьерного роста на РХЗ, несмотря на то что после войны наш метод утратил свое значение. Но Кортен, кажется, тем не менее запатентовал его как метод Домке — Кортена — Тиберга.

— Не знаю, можете ли вы представить себе, как тягостна для меня мысль о гибели Домке… И я вдвойне рад, что вы тогда все же сумели бежать за границу. Это, конечно, всего лишь любопытство, но если вам не трудно, не могли бы вы сказать, как вам это удалось?

— Это долгая история. Я расскажу вам ее, но… Вы ведь останетесь на ужин? Как насчет того, чтобы после ужина? Я попрошу дворецкого все приготовить и растопить камин. А пока… Вы играете на каких-нибудь инструментах, господин Зельб?

— На флейте. Но у меня как-то не доходили руки все лето и осень…

Он встал, достал из бидермейерского[137] комода футляр для флейты и предложил мне открыть его.

— Как вы думаете, вы сможете на ней играть?

Это была блок-флейта «Buffet». Я собрал ее и взял несколько нот. У нее был превосходный, мягкий и в то же время чистый звук, ликующий на высоких тонах, несмотря на то что я после долгого перерыва был не в форме.

— Вам нравится Бах? Как насчет си-минорной сюиты?

Он сел к роялю, и мы музицировали до ужина: после сюиты Баха сыграли еще и ре-мажорный концерт Моцарта. Он играл уверенно и выразительно. Я на быстрых пассажах иногда немного фальшивил. Юдит в конце каждого музыкального номера откладывала свое вязание и хлопала в ладоши.

На ужин мы ели утку, фаршированную каштанами, с клецками и красной капустой. Вино было мне незнакомо — тессинское мерло с фруктовым ароматом. Потом, у камина, Тиберг рассказал нам свою историю, попросив сохранить ее пока в тайне. Скоро она будет опубликована, а пока пусть останется между нами.

— Я ждал казни в камере смертников Брухзальской тюрьмы…

Он подробно описал камеру, распорядок дня приговоренного к смерти, рассказал о том, как они перестукивались с Домке, сидевшим в соседней камере, как его потом однажды утром увели на казнь.

— Через несколько дней пришли и за мной. Ночью. Двое эсэсовцев прибыли, чтобы переправить меня в концлагерь. И в одном из них я узнал Кортена. Он был в форме офицера СС.

В ту же ночь эти двое доставили его на границу за Лёррахом. На другой стороне его ожидали два сотрудника Роша.[138]

— На следующее утро я уже как ни в чем не бывало пил шоколад и ел рогалики…

Он был прекрасный рассказчик. Мы с Юдит слушали его как зачарованные. Кортен… Вот уже в который раз он удивил меня и даже привел в восхищение.

— Но почему это до сих пор должно было оставаться тайной?

— Кортен скромнее, чем кажется. Он настоятельно просил меня не упоминать о его роли в моем бегстве. И я все эти годы с уважением относился к его просьбе, которая была свидетельством не только скромности, но и мудрости. Эта спасательная акция плохо сочеталась с его имиджем руководителя предприятия, а он заботился об имидже. Только этим летом я наконец решился нарушить обет молчания. Его репутация руководителя сегодня уже неоспорима, и я думаю, он будет рад прочесть об этом эпизоде в биографическом очерке, который «Цайт» собирается опубликовать весной по случаю его семидесятилетия. Поэтому я рассказал историю бегства репортеру, который готовит материал. Он был у меня несколько месяцев назад.

Тиберг подложил полено в камин. Было уже одиннадцать часов.

— Еще один вопрос, фрау Бухендорфф, прежде чем закончится наш вечер. У вас нет желания поработать на меня? С тех пор как я начал писать свои воспоминания, я ищу кого-нибудь, кто готовил бы для меня определенные материалы, работал в архиве РХЗ, в других архивах и библиотеках, кто критически читал бы написанное мной, изучил бы мой почерк и напечатал рукопись набело. Я был бы рад, если бы вы смогли приступить к работе первого января. Вам пришлось бы работать преимущественно в Мангейме, время от времени на неделю-другую приезжая сюда. Оплата была бы не хуже вашего прежнего жалованья. Подумайте, пожалуйста, до завтрашнего обеда и позвоните мне. Если вы согласитесь, мы можем прямо завтра обсудить детали.

Он проводил нас до садовой калитки. Его дворецкий уже ждал нас в «ягуаре», чтобы отвезти в отель. На прощание Юдит с Тибергом поцеловали друг друга в щеку. Когда я протянул ему руку, он подмигнул мне и сказал:

— Мы еще увидимся, дядюшка Герд?

12

Сардины из Локарно

За завтраком Юдит спросила меня, что я думаю по поводу предложения Тиберга.

— Он мне очень даже понравился… — начал я.

— Еще бы! Это был незабываемый аттракцион! Прокурор и его жертва дружно исполняют камерную музыку! Я просто ушам своим не поверила. Неудивительно, что он тебе понравился, мне он тоже понравился. Но что ты скажешь о его предложении?

— Соглашайся, Юдит. По-моему, более выгодного предложения для тебя и не придумаешь.

— А то, что я ему нравлюсь как женщина, — это не осложнит дело?

— Это тебе светит на любой другой работе, и ты уже научилась решать эту проблему. А Тиберг — джентльмен и не станет совать тебе руку под юбку, диктуя свои мемуары.

— А что я буду делать, когда он закончит свои мемуары?

— Сейчас я вернусь и отвечу на твой вопрос.

Я встал и пошел к шведскому столу за ржаным хлебцем и медом. «Смотри-ка, — подумал я, — похоже, она задумалась о семейном очаге…» Вернувшись к столу, я сказал:

— Он уж тебя как-нибудь пристроит. Об этом можешь не беспокоиться.

— Хорошо, пойду на озеро, погуляю и подумаю. Увидимся за обедом?

Я уже знал, что будет дальше. Она примет предложение, позвонит в четыре часа Тибергу и будет до вечера обсуждать с ним детали. Я решил отправиться на поиски «летней резиденции на старость», оставил Юдит записку с пожеланиями удачных переговоров, доехал вдоль озера до Бриссаго, переправился на пароме на остров Изола-Белла и там пообедал. Потом направился в горы и, сделав большой крюк, у Асконы снова выехал к озеру. «Летних резиденций» вокруг было хоть отбавляй. Но сокращать продолжительность своей жизни настолько, чтобы полученной назад страховки хватило на покупку домика в Швейцарии, мне не хотелось. Может, Тиберг пригласит меня как-нибудь погостить у него?

Я вернулся в Локарно, когда уже стемнело, и побродил по городу, украшенному к Рождеству, заодно поглядывая по сторонам в поисках сардин для моей рождественской елки. В одном магазине деликатесов я нашел португальские сардины с датой выпуска на банке. Я купил две банки, одну красно-зеленую, с датой «1983», другую белую, с золотой надписью и датой «1984».

В отеле портье сообщил мне, что звонил Тиберг и предлагал прислать за мной машину. Вместо того чтобы звонить ему и принимать приглашение, я пошел в сауну отеля, провел там три приятнейших часа и лег в постель. Перед тем как уснуть, я написал Тибергу коротенькое письмо и поблагодарил его за любезность.

В половине двенадцатого в дверь постучала Юдит. Я открыл ей. Она похвалила мою ночную рубашку, и мы договорились выехать в восемь часов.

— Ну как, ты довольна своим решением? — спросил я.

— Да. Работа над мемуарами займет два года, и у Тиберга уже есть кое-какие соображения по поводу моей дальнейшей занятости.

— Чудесно. Ну, тогда спокойной ночи.

Я забыл открыть окно и проснулся от кошмарного сна: я спал с Юдит, со своей дочерью, которой у меня никогда не было. На ней была нелепая красная, совершенно неприличная юбчонка. Когда я открыл для нас с ней банку сардин, оттуда вылез Тиберг и стал расти на глазах, пока не заполнил собой всю комнату. Мне стал тесно, и я проснулся.

Заснуть я больше не смог, поэтому очень обрадовался, когда пришло время идти на завтрак, а еще больше — когда мы наконец выехали. За Готтардом снова началась зима, и до Мангейма мы добирались целых семь часов. Во вторник я собирался навестить Менке, лежавшего в больнице после повторной операции, но на это у меня уже просто не осталось сил. Я предложил Юдит отметить ее новую должность шампанским. Она отказалась: у нее болела голова.

Так что пить шампанское, закусывая сардинами, мне пришлось в одиночестве.

13

Разве вы не видите, как Сергей страдает?

Сергей Менке лежал в клинике Остштадт в двухместной палате с окнами в сад. Вторая кровать стояла свободной. Его нога была подвешена с помощью некоего устройства, похожего на систему подъемных блоков, и удерживалась под нужным углом посредством металлической рамки и нескольких винтов. Последние три месяца, если не считать нескольких коротких перерывов, он провел в больнице, и вид у него был соответствующий. И все же мне сразу бросилось в глаза, что он красивый мужчина. Белокурые волосы, удлиненное английское лицо, сильный подбородок, темные глаза и обидчиво-высокомерное выражение. Правда, в его голосе было что-то плаксивое — может быть, из-за месяцев, проведенных на больничной койке.

— Не проще ли было сразу прийти ко мне, а не пугать расспросами всех моих знакомых, друзей и коллег?

Вот, значит, какой он, Сергей Менке, — нытик и брюзга.

— И что бы вы мне сказали?

— Что ваши подозрения высосаны из пальца, плод воспаленной фантазии! Вы можете представить себе, что вы сами себе калечите ногу таким зверским способом?

— Ах, господин Менке… — Я придвинул стул к его кровати. — Существует столько всего, чего я сам никогда бы не сделал! Я бы, например, не смог сам себе порезать палец, чтобы больше не мыть грязную посуду. И что бы я сделал, будучи бесперспективным танцовщиком, чтобы получить миллион, я тоже не знаю…

— Эта дурацкая история из бойскаутских времен! Вы-то откуда ее знаете?

— Результат моих расспросов, которыми я пугал ваших знакомых, друзей и коллег. Так как же все было на самом деле с вашим пальцем?

— Это была самая обыкновенная травма! Я чистил селедку перочинным ножом. Да-да, я знаю, что вы хотите сказать… Эту историю я рассказывал совсем иначе. Но только потому, что это забавная история, а в моей юности было не так уж много интересных историй. А что касается моей бесперспективности как танцовщика… Знаете, вы тоже не производите впечатления особой перспективности, но вы же не будете из-за этого калечить себе руки или ноги!

— Скажите, господин Менке, на какие средства вы собирались открывать школу танцев, о которой вы так часто говорили?

— Мне обещал помочь Фредерик. Я имею в виду — фриц Кирхенберг. У него куча денег. Если бы я захотел обмануть страховую компанию, то придумал бы что-нибудь поумнее.

— Дверца автомобиля — не такая уж глупая идея. А что, интересно, было бы еще умнее?

— У меня нет желания обсуждать с вами подобные вещи. Тем более что я сказал: «Если бы я захотел обмануть страховую компанию»…

— Вы согласились бы подвергнуться психиатрическому освидетельствованию? Это существенно облегчило бы страховой компании принятие решения.

— И не подумаю! Еще чего не хватало — чтобы меня выставляли сумасшедшим! Если они немедленно не заплатят, я пойду к адвокату.

— Если дело дойдет до судебного разбирательства, вам будет не обойтись без этой процедуры.

— Это мы еще посмотрим!

Вошла медицинская сестра с разноцветными таблетками в маленькой чашечке.

— Вот эти две красные — сейчас, желтую — перед едой, голубую — после. Ну, как мы себя сегодня чувствуем?

У Сергея в глазах блеснули слезы.

— Я больше не могу, Катрин! Постоянные боли, с танцами навсегда покончено, а теперь еще этот господин из страховой компании пытается выставить меня мошенником!..

Сестра Катрин положила ему руку на лоб и сердито посмотрела на меня:

— Разве вы не видите, как Сергей страдает? У вас есть совесть? Оставьте его наконец в покое. Вечная история с этими страховыми компаниями — сначала они сдерут с тебя три шкуры, а потом морочат голову, потому что не хотят платить.

Мне вряд ли удалось бы сделать эту беседу еще более увлекательной, и я поспешил ретироваться. За обедом я набросал тезисы своего отчета для Объединения гейдельбергских страховых компаний.

Я так и не сделал окончательного выбора между двумя версиями — целенаправленным членовредительством и несчастным случаем. Я мог только суммировать факты, говорившие в пользу одной и в пользу другой версии. Если страховая компания не хочет платить, то в суде у нее будет неплохая позиция.

Когда я переходил улицу, какая-то машина обдала меня с ног до головы снежной кашей. В свою контору я пришел уже в дурном настроении; работа над отчетом окончательно его испортила. Вечером я с грехом пополам надиктовал две кассеты и отнес их на Таттерзальштрассе, чтобы распечатать. По дороге домой я вспомнил, что хотел еще спросить фрау Менке о способах удаления зубов маленького Зигфрида. Но мне на это уже было наплевать с высокой горы.

14

Матфей 6, 26[139]

Провожающих Вилли в последний путь на главном кладбище в Людвигсхафене было не много: Эберхард, Филипп, заместитель декана факультета естествознания Гейдельбергского университета, приходящая уборщица покойного и я. Заместитель декана приготовил речь, но ввиду малочисленности публики произносил ее без удовольствия. Мы узнали, что Вилли пользовался международным авторитетом в области изучения сычей. И был предан своему делу телом и душой. Во время войны — тогда он был приват-доцентом в Гамбурге — он спас из горящего вольера в зоопарке Хагенбек целую семью совершено обезумевших от страха сычей. Пастор привел слова из Евангелия от Матфея, глава шестая, стих двадцать шестой, — о птицах небесных. Под голубыми небесами, по скрипучему снегу мы направились от часовни к могиле. Первыми за гробом шли мы с Филиппом.

— Надо будет тебе как-нибудь показать фотографию! — шепнул он мне. — Я наводил у себя порядок и случайно на нее наткнулся. Вилли и спасенные сычи — с обгоревшими волосами и перьями. Шесть пар ошалевших, но счастливых глаз… Я чуть не прослезился от умиления.

Потом мы стояли вокруг глубокой ямы. Все было как в детской считалке. По возрасту следующий на очереди Эберхард, потом я. Когда умирает кто-нибудь их тех, кто мне дорог, я давно уже больше не думаю: «Ах, если бы я побольше делал то-то и почаще говорил то-то…» А когда умирает мой ровесник, у меня такое чувство, как будто он просто немного опередил меня, чуть раньше меня вошел в какую-то дверь — не знаю в какую. Пастор начал читать «Отче наш», и мы нестройным хором вторили ему. Даже Филипп, самый закоренелый из всех известных мне атеистов, тоже громко произносил слова молитвы вместе со всеми. Потом все бросили в могилу по горсти земли, и пастор попрощался с каждым из нас за руку. Молодой паренек, но убежденный и убедительный. Филиппу сразу же надо было назад в клинику.

— Приходите вечером ко мне, на поминки.

Накануне я купил в городе еще двенадцать баночек сардин для своей рождественской елки и выложил их содержимое в маринад эскабече.[140] К ним я подам белый хлеб и риоху.[141] Мы договорились на восемь часов.

Филипп тут же умчался, Эберхард принялся обмениваться любезностями с заместителем декана, а пастор бережно повел под руку трогательно всхлипывающую уборщицу к выходу. Мне спешить было некуда, и я медленно побрел по дорожкам кладбища. Если бы Клара была похоронена здесь, я бы мог сейчас навестить ее и поговорить с ней.

— Господин Зельб!

Я обернулся и увидел фрау Шмальц с тяпкой и лейкой в руках.

— Я иду на нашу фамильную могилу, там сейчас захоронена и урна Генриха. У нас теперь красивая могилка. Хотите посмотреть?

Она робко смотрела на меня, подняв ко мне свое узенькое, смятое горем личико. На ней были старомодное черное зимнее пальто, черные ботинки на кнопках и черная меховая шапка, из-под которой выглядывали седые, стянутые в узел волосы, а ее сумочка из искусственной кожи вызывала душераздирающую жалость. Есть женщины моего поколения, при виде которых я готов поверить во все, что пишут пророчицы женского движения, хотя никогда не читал их писаний.

— Вы все еще живете на старой территории? — спросил я ее по дороге к могиле.

— Нет, оттуда мне пришлось съехать. Там же все снесли. Заводское начальство поселило меня в Пфингствайде![142] Квартира, правда, хорошая, современная, но знаете, это так тяжело — после стольких лет… Мне теперь нужен целый час, чтобы добраться до могилки моего Генриха. Потом за мной, слава богу, заедет сын на машине.

Мы остановились перед могилой. Она вся была занесена снегом. Лента давно сгнившего венка от РХЗ, привязанная к палочке, трепетала на ветру рядом с памятником, напоминая флаг. Вдова Шмальц поставила лейку и опустила руку с тяпкой.

— Столько снега… Значит, я сегодня ничего здесь не смогу сделать.

Мы стояли и думали о старике Шмальце.

— И Рихардле я теперь почти не вижу. Я же теперь далеко живу. Вот как по-вашему, это справедливо, что завод… Ах, с тех пор как не стало Генриха, мне в голову лезут всякие мысли… Он-то мне не позволял ворчать, всегда оправдывал свой завод.

— А когда вы узнали, что вам придется освободить заводскую квартиру?

— Еще полгода назад. Они нам тогда прислали письмо. А потом все так быстро произошло.

— А разве Кортен не говорил с вашим мужем лично за месяц до вашего выселения? Чтобы как-то утешить и ободрить вас?

— Нет. Генрих мне ничего говорил. У него с генеральным были особые отношения. Еще с войны, когда он был в СС и его откомандировали на завод. С тех пор так оно и было, как они говорили на похоронах, — завод стал его жизнью. Выгоды ему от этого было немного, но мне и заикнуться об этом нельзя было. Не важно, офицер СС или офицер заводской охраны, — борьба продолжается, говорил он.

— А что стало с его мастерской?

— Он устраивал ее с такой любовью. Он очень любил машины. Когда ангар сносили, все куда-то быстро подевалось. Сын даже не успел ничего взять. По-моему, они все отправили на металлолом. Это, я считаю, тоже не по-людски… О боже!.. — Она прикусила губу и сделала такое лицо, как будто совершила кощунство. — Извините, я не хотела говорить ничего плохого про завод. — Она примирительно взяла меня за локоть и, не убирая руки, несколько секунд молча смотрела на могилу. — Но может, Генрих под конец и сам уже понял, что все это не по-людски… — продолжила она задумчиво. — Когда он умирал, он что-то хотел сказать генеральному о гараже и о машинах. Я не разобрала его слов.

— Вы позволите старику один вопрос, фрау Шмальц? Вы были счастливы с вашим мужем?

Она взяла лейку и тяпку.

— Это сегодня задают такие вопросы. А я никогда не думала об этом. Он был мой муж, вот и все.

Мы пошли на стоянку. Туда как раз только что приехал Шмальц-младший. Он обрадовался, увидев меня.

— Господин доктор! Встретили маму у могилы папы…

Я рассказал о похоронах друга.

— Мои соболезнования. Это больно, когда теряешь друзей. Мне это знакомо. Я часто вспоминаю вас с благодарностью. Вы ведь спасли нашего Рихарда. И когда-нибудь все же хотелось бы выпить с вами чашку кофе. И моя жена была бы рада. Мама тоже может присоединиться к нам. Какие у вас будут пожелания насчет пирогов?

— Больше всего я люблю сливовый тертый пирог.[143]

— О, сливовый тертый пирог! Нет ничего проще — в этом деле моей жене нет равных. Так как насчет чашки кофе как-нибудь во время рождественских праздников?

Я согласился. Мы договорились созвониться и уточнить день.

Вечер с Филиппом и Эберхардом был исполнен печального веселья. Мы вспоминали нашу последнюю встречу за доппелькопфом. Мы тогда еще острили по поводу дальнейшей судьбы нашего общества любителей доппелькопфа в случае смерти одного из нас.

— Нет, давайте не будем искать четвертого. С сегодняшнего дня мы играем в скат.

— А потом в шахматы. А последний будет дважды в год встречаться с самим собой и устраивать вечер солитера,[144] — сказал Филипп.

— Да, тебе хорошо смеяться, ты самый молодой.

— Какой там смех! Играть в солитер — да я лучше сразу умру, на всякий случай.

15

And the race is on

С тех пор как я переехал из Берлина в Гейдельберг, я всегда покупаю себе елку возле Тифбурга в Хандшусхайме.[145] Правда, они там давно уже ничем не отличаются от других елок, но мне нравится эта маленькая площадь перед руинами древнего замка. Раньше вокруг площади ездил трамвай, скрежеща колесами на поворотах. Здесь была конечная остановка, и мы с Клархен часто поднимались отсюда на Хайлигенберг. Сегодня Хандшусхайм стал модным местом: здесь тусуются все, кто относит себя к гейдельбергскому культурно-интеллектуальному бомонду. Не за горами тот день, когда аутентичными будут только агломерации вроде Мэркише Фиртель.[146]

Особенно мне нравятся белые пихты. Но к моим консервным банкам, как мне показалось, больше подходила пихта Дугласа. Я нашел красивое, стройное, высокое и пушистое деревце. Опустив спинку правого переднего сиденья назад и сложив заднее сиденье, я просунул елку спереди по диагонали в салон.

У меня был с собой маленький список рождественских покупок. Машину я оставил в паркинге у Штадтхалле. На Хауптштрассе царил предпраздничный хаос. Я пробился к ювелиру Вельшу и купил серьги для Бабс. Жаль, что мне все никак не удается выпить с Вельшем хотя бы по кружке пива. У нас с ним совершенно одинаковый вкус. Для Рёзхен и Георга я в муках выбрал в одном из этих вездесущих бутиков одноразовые часы, такие, которые у современной, «постмодерновой» молодежи считаются «модерновыми» — кварцевый механизм с интегрированным циферблатом, запаянный в прозрачный пластик. На этом мои силы кончились. В кафе «Шафхойтле» я встретил Томаса с женой и тремя пубертирующими дочерьми.

— Мне казалось, что сотрудник заводской охраны должен дарить заводу сыновей?

— В сфере безопасности сегодня есть чем заняться и женщинам. По предварительным прогнозам, около тридцати процентов учащихся нового набора в нашей школе составят женщины. Между прочим, Министерство культуры поддерживает нашу инициативу как пилотный проект, и поэтому мы решили открыть еще одно отделение: внутренняя безопасность. Кстати, позвольте представиться — будущий декан. Первого января я увольняюсь с РХЗ.

Я поздравил его превосходительство[147] с новой почетной должностью, новым статусом и титулом.

— Что же теперь будет делать Данкельман — без вас?

— Да, последние годы перед пенсией ему будет непросто. Но я хочу, чтобы новое отделение оказывало не только учебно-образовательные, но и консультационные услуги. И Данкельман сможет у нас эти услуги покупать. Господин Зельб, вы не забыли, что обещали прислать мне свой Curriculum Vitae?

Томас явно уже мысленно распрощался с РХЗ и быстро вживался в свою новую роль. Он пригласил меня за свой столик, за которым хихикали его дочери и нервно хлопала глазами жена. Я посмотрел на часы, извинился и поспешил в кафе «Шой».

Потом я начал следующий забег со своим списком. Что дарят «настоящему мужчине» под шестьдесят? Тигровое нижнее белье? Маточное молочко? Эротические истории Анаис Нин?[148] В конце концов я купил Филиппу шейкер для его бара на яхте. К этому моменту моя «любовь» к рождественскому шопингу и трезвону достигла апогея. Меня переполняло глубокое недовольство людьми и самим собой. Дома мне понадобится несколько часов, чтобы прийти в себя. Зачем я вообще полез в эту предрождественскую сутолоку? Почему я каждый год совершаю эту ошибку? Может, я вообще так ничему и не научился в этой жизни? Зачем все это?

В салоне машины приятно пахло хвоей. Не без труда пробившись сквозь городскую толчею к автостраде, я с облегчением вздохнул и сунул в магнитофон кассету. Я достал ее с самого низа, из-под кучи кассет, потому что остальные прослушал уже по нескольку раз на пути в Локарно и обратно.

Но музыки на ней не оказалось. Кто-то снял телефонную трубку, послышался непрерывный сигнал, звонивший набрал какой-то номер, раздались длинные гудки. Вызываемый абонент ответил. Это был Кортен.

— Здравствуйте, господин Кортен. Это говорит Мишке. Предупреждаю вас: если ваши люди не оставят меня в покое, я от души угощу вас вашим славным прошлым. Я больше не позволю вам оказывать на меня давление и тем более избивать меня.

— По описаниям Зельба вы представлялись мне умнее. Сначала вы взламываете нашу систему, а теперь еще и пытаетесь шантажировать меня… Мне не о чем с вами говорить.

В сущности, Кортен должен был в ту же секунду положить трубку. Но он не сделал этого, и Мишке продолжил:

— Те времена давно прошли, господин Кортен, когда достаточно было иметь знакомство в СС и эсэсовский мундир, чтобы распоряжаться людьми, как пешками, — кого в Швейцарию, а кого на виселицу…

Мишке положил трубку. Я услышал, как он перевел дыхание, потом раздался щелчок магнитофона. Пошла музыка: «And the race is on and it looks like heartache and the winner loses all».[149]

Я выключил магнитолу и остановился на обочине. Кассета из кабриолета Мишке — я совершенно про нее забыл.

16

Ради карьеры?

В эту ночь я так и не смог заснуть. В шесть утра я не выдержал, встал и принялся за установку и украшение елки. Кассету Мишке я прослушал еще и еще раз. Размышлять и анализировать в субботу я уже был не в состоянии.

Тридцать накопившихся у меня пустых консервных банок из-под сардин я положил в мыльную воду, чтобы от елки не пахло рыбой. Опершись на края раковины, я смотрел, как они погружаются на дно. У некоторых отломились крышки, когда я их открывал. Придется их приклеить.

Значит, это Кортен заставил Вайнштейна найти документы в столе Тиберга и донести на него. Я должен был сразу догадаться, когда Тиберг сказал, что о тайнике знали только он, Домке и Кортен. Нет, это была не случайная находка, как думал Тиберг. Они приказали Вайнштейну найти бумаги в столе. Это было как раз то, о чем говорила фрау Хирш. Может, Вайнштейн даже вообще не видел документов; ему ведь надо было только заявить, что он их там нашел.

Когда за окнами рассвело, я пошел на балкон и стал устанавливать елку на подставку. Мне пришлось поработать ножовкой и топориком. Верхушка была слишком длинной. Я подрезал ее так, чтобы потом снова приставить к стволу и закрепить с помощью швейной иглы. Наконец я поставил елку на отведенное для нее место в гостиной.

Зачем? Ради карьеры? Да, Кортен не смог бы добиться своих целей, если бы Тиберг и Домке были рядом. Тиберг говорил, что как раз период после процесса над ними стал фундаментом карьерного роста Кортена. А освобождение Тиберга было перестраховкой. И она полностью себя оправдала. Когда Тиберг стал генеральным директором РХЗ, Кортен тут же взлетел на головокружительную высоту.

Заговор, в котором я сыграл роль полезного идиота. Задуманный и реализованный моим другом и шурином. Которого я рад был не привлекать к участию в процессе. Он цинично меня использовал. Я вспомнил наш с ним разговор после переезда на Банхоф-штрассе. Я вспомнил наши последние разговоры в Синем салоне и на террасе его дома. «Зельб, сердобольный ты наш!»

У меня кончились сигареты. Такого со мной не случалось уже несколько лет. Я надел пальто, галоши, сунул в карман святого Христофора, которого взял в машине Мишке и о котором вспомнил только вчера, сходил на вокзал, а потом зашел к Юдит. Было уже около одиннадцати утра. Она открыла мне в халате.

— Что с тобой, Герд? — спросила она, испуганно глядя на меня. — Пойдем наверх, я как раз варю кофе.

— Что, у меня такой ужасный вид? Нет, я не пойду наверх, я занимаюсь украшением своей елки. Просто хотел занести тебе Христофора. Мне не надо объяснять тебе, откуда он. Я совершено забыл про него, а сейчас вот нашел.

Она взяла фигурку святого и прислонилась к дверному косяку, борясь со слезами.

— Юдит, скажи мне, ты не помнишь, Петер случайно никуда не уезжал после Солдатского кладбища? На два-три дня?

— Что? — Она не слышала моего вопроса, и я повторил его.

— На два-три дня? Да, уезжал. Откуда ты знаешь?

— А куда он уезжал?

— Он сказал, на юг. Чтобы прийти в себя, потому что, мол, от всего устал. А почему ты спрашиваешь?

— Я думаю, не ездил ли он к Тибергу в роли того репортера из «Цайт».

— Ты хочешь сказать, в поисках материала, который можно было бы использовать против РХЗ? — Она на секунду задумалась. — Я бы не удивилась… Но найти-то там было нечего, судя но тому, как Тиберг описал его визит. — Она зябко укуталась в халат. — Ты действительно не хочешь кофе?

— Я позвоню тебе, Юдит. — И я пошел домой.

Все сходилось. Отчаявшийся Мишке попытался обратить гимн благородству и бесстрашию, услышанный от Тиберга, против Кортена. Он интуитивно, лучше, чем мы все, распознал в этих дифирамбах диссонансы — связь с СС, спасение только одного коллеги вместо двух. Он и не подозревал, как близок был к истине и как опасен стал для Кортена своими упорными поисками компромата.

Почему я не обратил внимания на эту деталь? Если это было так легко — спасти Тиберга, — почему же он за два дня до этого, когда еще был жив Домке, не вытащил из тюрьмы обоих? Потому что для перестраховки достаточно было одного из них, а Тиберг как руководитель исследовательской группы был интереснее, чем просто сотрудник Домке.

Я снял галоши и постучал их одну о другую, чтобы отряхнуть снег. На лестнице пахло жарким. Вчера я ничего не покупал из продуктов и мог сейчас приготовить себе только яичницу-глазунью из двух яиц. Третье из оставшихся яиц я разбил в миску с кошачьим кормом Турбо. Бедняга настрадался в последние дни из-за запаха сардин в доме.

Эсэсовец, который помог в освобождении Тиберга, был Шмальц. Вместе с ним Кортен надавил на Вайнштейна. Для Кортена Шмальц убил Мишке.

Я отполоскал консервные банки в чистой горячей воде и вытер их. Потом приклеил отломанные крышки. Зеленую шерстяную нитку, на которой я хотел вешать их на елку, я либо пропускал через трубочку, в которую при открывании сворачивается крышка, или через кольцо на самой крышке, либо привязывал к месту соединения взрезанной крышки с корпусом банки. Препарировав очередную банку, я подыскивал для нее подходящее место на елке — большие банки я вешал внизу, маленькие вверху.

Нет, напрасно я старался себя обмануть — на елку мне было наплевать. Почему Кортен оставил в живых главного свидетеля, Вайнштейна? По-видимому, у него не было никакого веса в СС, у него был всего-навсего Шмальц, прикомандированный к заводу эсэсовский офицер, повязанный и управляемый. Кортен не мог влиять на события, но мог предполагать, что Вайнштейн, отправленный обратно в концентрационный лагерь, вряд ли доживет до конца войны. А после войны? Даже если он знал, что Вайнштейн остался жив, — он вполне обоснованно мог надеяться на то, что, сыграв в этой истории такую неблаговидную роль, Вайнштейн вряд ли захочет предать ее огласке.

Теперь обрели особый смысл и последние слова Шмальца, о которых говорила его вдова. Судя по всему, он пытался предупредить своего господина и благодетеля о следах, которые он в силу своего физического состояния не успел устранить. Но как ловко Кортен сумел подчинить себе этого человека! Молодой специалист с высшим образованием, из хорошей семьи и офицер СС из простолюдинов, большие задачи и амбиции, два ревностных служаки, каждый на своем посту. Я хорошо мог себе представить их взаимоотношения. Кому, как не мне, было знать, насколько убедительным и обаятельным мог быть Кортен.

Моя рождественская ель была готова. Тридцать консервных банок, тридцать белых свечей. Одна из овальных, вертикально висевших банок напомнила мне ореол на некоторых изображениях Девы Марии. Я спустился в подвал, нашел коробку с рождественскими игрушками Клархен и достал из нее маленькую изящную фигурку Мадонны в голубой мантии. Она поместилась в банку.

17

Я понял, что мне нужно было делать

В следующую ночь я тоже почти не спал. Время от времени я ненадолго проваливался в полузабытье, и мне снились казнь Домке и выступление Кортена в суде, мой прыжок в Рейн, из которого мне никак не удавалось вынырнуть, Юдит в халате у дверного косяка со слезами на глазах, широкий, грузный старик Шмальц, спускающийся с постамента памятника в гейдельбергском Бисмарк-гартене и идущий мне навстречу, теннисный матч с Мишке, на котором маленький мальчик в эсэсовском мундире с лицом Кортена подает нам мячи, мой допрос Вайнштейна… И сквозь все это я то и дело слышал смех Кортена, который говорил мне: «Зельб, сердобольный ты наш! Сердобольный ты наш! Сердобольный ты наш!..»

В пять утра я заварил себе ромашки и попытался читать, но никак не мог остановить мысли. Они все неслись по кругу. Как Кортену удалось это сделать? Как я мог быть таким слепым? Что делать дальше? Интересно, мучает ли Кортена страх? Должен ли я кому-нибудь что-нибудь? Есть ли у меня кто-нибудь, кому я мог бы все это рассказать? Нэгельсбах? Тиберг? Юдит? Может, мне обратиться в прессу? Что мне делать со своей собственной виной?

Мысли кружились все быстрее и быстрее. Развив бешеную скорость, они рассыпались веером и сложились в совершенно новую картину. Я знал, что мне нужно было делать.

В девять я позвонил фрау Шлемиль. Кортен в конце недели уехал отдохнуть в свой дом в Бретани, где они с женой каждый год проводят рождественские праздники. Я нашел поздравительную фотооткрытку, которую он прислал мне в прошлом году на Рождество. На ней был запечатлен солидный дом из серого камня с черепичной крышей и красными ставнями, поперечины которых образовывали перевернутую букву «Z». Рядом с домом стояло ветряное колесо на высокой мачте, а за ним простиралось море. Я достал железнодорожное расписание и нашел поезд, прибывающий в Париж на Восточный вокзал в семнадцать часов. Мне надо было поторопиться. Я сменил наполнитель в туалете Турбо, насыпал ему в миску побольше сухого корма и собрал свою дорожную сумку. Потом пошел на вокзал, разменял деньги и купил билет второго класса. В поезде было полно народу. В вагоне прямого беспересадочного сообщения свободных мест уже не осталось, и мне пришлось делать пересадку в Заарбрюкене. Но и после Заарбрюкена вагон был переполнен. Шумные компании солдат, отпущенных на Рождество домой, студенты, запоздалые коммерсанты.

Снег, выпавший за последние недели, растаял, за окнами проносилась грязная, зелено-бурая земля. Небо было серым, лишь изредка за облаками проступал бледный диск солнца. Я думал о том, почему Кортен испугался разоблачений Мишке. С уголовно-правовой точки зрения его можно было обвинить в смерти Домке, преступлении, не подлежащем действию срока давности. И даже если его оправдают за недостатком улик, его общественный статус и миф о его благородстве будут уничтожены.

В Париже на Восточном вокзале имелся пункт проката автомобилей, и я взял себе одну из этих машин среднего класса, которые, независимо от модели, все выглядят одинаково. Оставив машину пока в пункте проката, я вышел в вечерний, лихорадочно пульсирующий город. Перед вокзалом высилась гигантская рождественская ель, которая так же настраивала на рождественский лад, как и Эйфелева башня. Было половина шестого, я проголодался. Большинство ресторанов еще были закрыты. Мне приглянулась одна пивная, в которой круглые сутки царило оживление. Официант провел меня за маленький столик, и я оказался в компании еще пяти посетителей, проголодавшихся в неурочное время. Все ели тушеную капусту со свининой и сосисками, и я заказал то же самое. А еще полбутылки эльзасского рислинга. Через минуту передо мной уже стояла дымящаяся тарелка, бутылка в запотевшем ведерке и корзинка с белым хлебом. Под настроение мне нравится атмосфера пивных, погребков и пабов. Сегодня настроение у меня было не то. Поэтому я быстро расправился со своим ужином. Потом я взял номер в ближайшем отеле и попросил разбудить меня через четыре часа.

Я спал как убитый. Услышав телефонный звонок, я сначала не мог сообразить, где нахожусь. Ставни я не открывал, поэтому шум бульвара в номере был почти не слышен. Я принял душ, почистил зубы, побрился и расплатился за номер. По дороге к Восточному вокзалу я выпил двойной эспрессо. Еще пять чашек я попросил залить мне в термос. «Свит Афтон» у меня кончились. Я опять купил блок «Честерфилда».

До Трефентека я рассчитывал доехать за шесть часов. Однако целый час ушел на то, чтобы выбраться из Парижа и выехать на автостраду Париж — Ренн. Поездка по полупустой дороге была монотонной. Я только теперь обратил внимание, как тепло во Франции. Рождество с клевером — жди снега на Пасху… Время от времени мне попадались пункты уплаты дорожной пошлины, и я каждый раз не знал, то ли мне платить, то ли получать карту. Один раз я заезжал на заправку и удивился ценам на бензин. Огней становилось все меньше. Я задумался, отчего это — из-за позднего времени или из-за малонаселенности местности. Сначала я обрадовался, что в машине есть приемник. Но чисто он ловил только одну станцию, и, в третий раз прослушав песню про ангела, который неслышно проходит по комнате, я выключил его. Иногда покрытие дороги менялось, и шины гудели по-другому — выше или, наоборот, ниже. В три часа, где-то сразу же за Ренном, я чуть не уснул за рулем. Во всяком случае, мне померещились впереди люди, перебегающие автостраду. Я открыл окно, доехал до ближайшей стоянки, выпил весь кофе из термоса и сделал десять приседаний.

Отправившись дальше, я стал вспоминать выступление Кортена в суде. Это была игра с высокими ставками. Его показания должны были не спасти Тиберга и Домке, а только звучать так, как будто их цель — именно спасение обвиняемых; при этом они не должны были навредить самому Кортену. Зёделькнехт чуть не велел арестовать его. Как Кортен чувствовал себя при этом? Спокойно и уверенно, потому что кого угодно мог убедить в своей правоте? Нет, угрызения совести его вряд ли мучили. По моим бывшим коллегам-юристам мне были знакомы оба эти средства преодоления собственного прошлого: цинизм и уверенность в том, что ты всегда был прав и всего лишь выполнял свой долг. Может, и в глазах Кортена вся эта история с Тибергом послужила лишь умножению славы РХЗ?

Когда позади остались дома Каре-Плугера, я увидел в зеркале первые проблески рассвета. Еще семьдесят километров до Трефентека. В Плоневе-Порзе уже были открыты бар и кондитерская. Я съел два круассана с кофе на молоке. Без четверти восемь я стоял на берегу бухты Трефентека. Я въехал на машине прямо на мокрый от волн, твердый песок. Серое море, придавленное серым небом, катило свои волны, которые разбивались справа и слева об отвесный берег залива, обдавая его грязной пеной. Здесь было еще теплее, чем в Париже, несмотря на сильный западный ветер, гнавший облака. Кричащие чайки ловили потоки воздуха, взмывали в небо, едва шевеля крыльями, и камнем падали.

Я отправился на поиски Кортена. Проехав немного назад, я повернул на проселочную дорогу и выехал к северному берегу. Изрезанный бухтами и выступающими в море скалами, он тянулся вдаль насколько хватало взгляда. Впереди я заметил некий силуэт, который мог быть чем угодно, от водонапорной башни до ветряка. Я поставил машину у растрепанного ветром сарая и взял курс на башню.

Прежде чем я увидел Кортена, меня учуяли его таксы. Они издалека помчались мне навстречу и облаяли меня. Потом из какой-то ложбины показался Кортен. Мы были недалеко друг от друга, но нас разделяла бухта, и мы пошли навстречу друг другу по тропе над отвесным берегом.

18

Старые друзья

— Ты плохо выглядишь, дорогой мой Зельб! Пару дней отдыха тебе не повредят. Я не ждал тебя так рано. Давай пройдемся немного. Хельга готовит завтрак к девяти. Она обрадуется твоему приезду. — Кортен взял меня под руку и попытался увлечь за собой. Он был в легком шерстяном пальто и выглядел отдохнувшим.

— Мне все известно! — сказал я и сделал шаг назад.

Кортен испытующе посмотрел на меня. Он мгновенно все понял.

— Да, это, наверное, для тебя непросто, Герд. Это и для меня было непросто, и я был рад, что мне не пришлось отягощать этой виной ничью совесть.

Я молча уставился на него. Он опять подошел ко мне, опять взял меня под руку и повел за собой.

— Ты думаешь, я сделал это тогда ради карьеры? В этой неразберихе последних военных лет было необычайно важно внести ясность в вопрос об ответственности, принять однозначные решения. У нашей исследовательской группы не было будущего. Мне тогда было очень жаль, что Домке по своей собственной вине оказался вне игры. Но не он один — многие тогда сложили головы, причем более талантливые и толковые, чем он. И у Мишке тоже был выбор, а он предпочел искать приключения на свою голову. — Кортен остановился, схватил меня за плечи. — Пойми же ты, Герд! Я нужен был заводу таким, каким стал за эти тяжелые годы. Я всегда с большим уважением относился к старику Шмальцу, который при всей свой простоте понимал всю глубину и сложность этой проблемы.

— Ты сошел с ума! Ты убил двух человек и говоришь об этом, как… как…

— Ах, все это громкие слова! Я убил? А может, судья или палач? А может, старик Шмальц? А кто вел дознание против Тиберга и Домке? Кто заманил Мишке в мышеловку и захлопнул ее? Мы все повязаны, все! И надо это понять, принять и выполнять свой долг.

Я вырвал свою руку.

— Повязаны? Может, мы все и повязаны, но за ниточки дергал ты! Ты! — прокричал я ему в его спокойное лицо.

Он тоже остановился.

— Это же мальчишество — это все он! нет, это все он! Да мы и мальчишками не верили в это, мы точно знали, что все виноваты, когда доводили до белого каления учителя, кого-то дразнили или дурили команду противника во время игры. — Он говорил сосредоточенно, терпеливо, назидательно, и в голове у меня все путалось и мутилось. Да, вот так же и мое чувство вины ускользало от меня год за годом.

— Но если тебе так хочется — пожалуйста: это сделал я. Если тебе это нужно — я не боюсь в этом признаться. Ты даже представить себе не можешь, что было бы, если бы Мишке обратился к прессе. Снять старого шефа, посадить на его место нового, и все пойдет как по маслу — если бы это было так просто! Я не буду тебе рассказывать о резонансе, который вызвала бы его история в США, в Англии и Франции, о конкурентной борьбе, в которой все участники любыми средствами бьются за каждый сантиметр, о потерянных рабочих местах, о том, что сегодня означает безработица… РХЗ — это огромный тяжелый корабль, который, несмотря на свою тяжеловесность, со страшной скоростью несется сквозь дрейфующие льды, и если капитан уйдет с мостика, бросив руль, он налетит на айсберг и мгновенно пойдет ко дну. Поэтому я не боюсь в этом признаться.

— В убийстве?

— По-твоему, я должен был его купить? Слишком большой риск. Только не говори мне, что ради сохранения человеческой жизни любой риск оправдан! Это ерунда. Вспомни о пешеходах, гибнущих под колесами, о несчастных случаях на производстве, о полицейских, открывающих огонь на поражение. Вспомни о борьбе с терроризмом, в ходе которой полиция по ошибке или неосторожности уложила, наверное, больше людей, чем сами террористы. И что — по-твоему, надо прекратить эту борьбу?

— А Домке?

У меня внутри разверзлась пустота. Я словно со стороны видел, как мы стоим и говорим. Сцена из немого кино: высокий берег под серыми облаками, брызги грязной пены, взлетающие ввысь, узкая тропа над обрывом, а за ней поля, двое пожилых мужчин о чем-то взволнованно спорят, яростно жестикулируют, губы шевелятся, но сцена остается немой. Мне захотелось очутиться где-нибудь далеко-далеко от этого места.

— Домке? Я, собственно, вовсе не обязан больше ничего говорить по этому поводу. Забвение того отрезка времени между тридцать третьим и сорок пятым годами — фундамент, на котором построено наше государство. Ну, немного театра с громкими процессами и приговорами было — и, наверное, все еще остается — печальной необходимостью. Но в сорок пятом году никто не устроил «Ночи длинных ножей»,[150] а это была бы единственная возможность заставить кое-кого заплатить по счетам. Потом фундамент опечатали. Ты недоволен? Ну хорошо, Домке был ненадежен и непредсказуем. Возможно, талантливый химик, но во всем остальном — дилетант, который на фронте не прожил бы и двух дней.

Мы шли дальше. Ему больше не надо было брать меня под руку: я шел рядом, стараясь не отставать.

— Фердинанд, это судьба может себе позволить так рассуждать, но не ты. Пароходы, идущие сквозь льды, нерушимые фундаменты, хитросплетения, в которых мы всего лишь куклы на ниточках, — что бы ты мне там ни рассказывал о законах жизни, фактом остается то, что ты, Фердинанд Кортен, ты один…

— Какая судьба? — Он вдруг разозлился. — Наша судьба — это мы! И я ничего не сваливаю ни на какие законы жизни. Это ты — человек, который так и не научился либо идти до конца, либо не идти вообще! Загнать в угол Домке или Мишке — это пожалуйста! А когда потом происходит то, что и должно произойти, ты начинаешь свои игры в щепетильность и, конечно же, ничего не видел, ничего не знаешь, и тебя там вообще не было. Черт побери, Герд, когда же ты наконец повзрослеешь?

Тропа сузилась, и я шел за ним, слева — море, справа стена, а за ней — поля.

— Зачем ты приехал? — Он обернулся. — Чтобы посмотреть, не убью ли я и тебя? Столкнув вниз? — Под нами в пятидесятиметровой пропасти пенилось море. Он рассмеялся, как будто это была шутка.

— Я пришел, чтобы убить тебя. — Он прочел это в моих глазах еще до того, как я успел открыть рот.

— А их тем самым оживить? — с издевкой произнес он. — Преступник решил поиграть в судью, а? Тебя, невинную овечку, цинично использовали? Да кем бы ты был без меня? Что бы ты до сорок пятого года делал без моей сестры и моих родителей, а потом — без моей помощи? Прыгай сам в пропасть, если тебе все это терпеть невмоготу!

Его голос сорвался. Я, не отрываясь, смотрел на него. Потом на его лице появилась ухмылка, которая была знакома мне до боли и так нравилась мне с детства. Сколько раз эта ухмылка служила мне сигналом к участию в каких-нибудь проказах или спасательным кругом в каких-нибудь трудных ситуациях — проникновенная, подкупающая, надменная…

— Герд, какого черта! Мы же с тобой старые друзья! Брось, пошли завтракать. Я уже чую запах кофе. — Он свистнул собакам.

— Нет, Фердинанд.

Я толкнул его в грудь обеими руками. Он еще успел посмотреть на меня с выражением безграничного удивления и, взмахнув руками, полетел в пропасть в своем развевающемся пальто. Я не слышал крика. Он ударился о скалу, и через мгновение его подхватило море.

19

Бандероль из Рио-де-Жанейро

Собаки проводили меня до самой машины, а потом еще бежали рядом, весело тявкая, пока я не повернул с проселочной дороги на шоссе. Меня всего трясло, и в то же время во мне ширилось давно забытое чувство: ощущение невероятной легкости. На шоссе мне попался навстречу трактор. Водитель пристально посмотрел на меня. Может, он видел со своей верхотуры, как я столкнул Кортена в пропасть? Я ведь даже не подумал о возможных свидетелях. Я оглянулся назад — другой трактор бороздил поле; двое детей ехали куда-то на велосипедах. Я поехал на запад. В Пуэн-дю-Ра я подумал, не остаться ли мне здесь и встретить Рождество в полном одиночестве, на чужбине. Но мне не попался ни один отель, а скалистое побережье выглядело точно так же, как в Трефентеке. И я поехал домой. Перед Кемпером я наскочил на полицейскую проверку. Сколько я ни убеждал себя в том, что она никак не может быть связана с поисками убийцы Кортена, страх не отпускал меня все время, пока я стоял в длинной очереди машин. Только когда полицейский махнул мне рукой, чтобы я проезжал, я облегченно вздохнул.

В Париже я успел на одиннадцатичасовой поезд. Он был пуст, и мне без проблем удалось получить место в купе спального вагона. В первый день Рождества, в восемь часов утра, я был уже дома. Обиженный Турбо встретил меня прохладно. Фрау Вайланд положила мою почту на письменный стол. Среди поздравительных посланий от разных фирм и учреждений была открытка от Кортена с приглашением провести Новый год с ним и Хельгой в Бретани и бандероль от Бригиты из Рио-де-Жанейро с каким-то индейским облачением. Я надел его вместо ночной рубашки и лег в постель. В половине двенадцатого зазвонил телефон.

— С Рождеством тебя, Герд! Где ты пропадаешь?

— Бригита?.. С Рождеством! — Ее звонок меня обрадовал, но я был так измотан и пуст, что даже говорил с трудом.

— Старый ворчун! Ты что, не рад? Я вернулась.

Я взял себя в руки.

— Что ты говоришь! Здорово… Давно?

— Вчера утром. И все это время пытаюсь до тебя дозвониться. Где ты пропадал? — В ее голосе слышался упрек.

— Я не хотел быть здесь в сочельник. Решил куда-нибудь уехать, чтобы не сидеть в четырех стенах.

— Ты не хочешь с нами пообедать? У нас будет огузок. Он уже стоит на огне.

— Хочу… А кто еще будет?

— Я привезла Ману. Герд… я так рада, что увижу тебя! — Она чмокнула меня через трубку.

— Я тоже, — сказал я и ответил тем же.

Потом я долго лежал в постели, медленно возвращаясь в настоящее. В свой привычный мир, в котором судьба не гоняет сквозь дрейфующие льды никакие корабли и не заставляет плясать никаких марионеток, в котором не закладывают и не опечатывают никаких фундаментов и не творят историю.

Рядом с кроватью лежал рождественский выпуск «Зюддойче цайтунг». В нем приводилась статистика аварий в химической промышленности, связанных с высокотоксичными веществами, за прошедший год. Я отложил газету в сторону.

Мир не стал лучше после смерти Кортена. Чего я добился? Преодолел свое прошлое? Покончил с ним?

На обед я опоздал.

20

Ах, вот, оказывается, где собака зарыта!

В первый день рождественских праздников в новостях не было сообщения о смерти Кортена, на следующий день тоже. Время от времени мне становилось страшно. Когда раздавался звонок в дверь, я испуганно вздрагивал и ждал, что сейчас в квартиру ворвется полиция. Блаженствуя в объятиях Бригиты, я временами с тоской спрашивал себя, не последняя ли это наша ночь. Несколько раз я представлял себе сцену своей явки с повинной в кабинете Херцога. Или, может, лучше дать признательные показания Нэгельсбаху?

Но чаще я был исполнен фаталистического спокойствия и наслаждался всеми радостями жизни в эти предновогодние дни, включая и кофепитие со сливовым пирогом у Шмальца-младшего. Маленький Мануэль мне понравился. Он отважно пытался говорить по-немецки, без ревности воспринял мое утреннее присутствие в ванной и не терял надежды увидеть снег. Сначала мы проводили наши культурные мероприятия втроем — побывали в Долине сказок на Кёнигштуле[151] и в планетарии. Потом мы стали гулять с ним вдвоем. Он оказался таким же страстным любителем кино, как и я. Когда мы с ним вышли из кинотеатра после просмотра фильма «Свидетель»,[152] у нас обоих были мокрые от слез глаза. Во «Всплеске»[153] он не понял, почему русалка любит этого типа, хотя тот так дурно с ней обошелся. Я не стал объяснять ему, что так всегда и бывает. В «Розенгартене» он сразу раскусил нашу с Джованни игру и тоже включился в нее. После этого его уже было не заставить нормально произнести ни одного немецкого предложения. По дороге домой после катания на коньках он взял меня за руку и сказал:

— Ты всегда у нас, когда я приезжать еще раз?

Бригита с Хуаном решили, что Мануэль следующей осенью пойдет в мангеймскую гимназию. Может, я следующей осенью уже буду сидеть в тюрьме? А если нет — будем ли мы с Бригитой вместе?

— Пока не знаю, Мануэль. Во всяком случае, в кино мы будем ходить вместе.

Дни проходили, а Кортен все не становился героем газетных публикаций — ни в роли погибшего, ни в роли пропавшего без вести. Бывали моменты, когда мне хотелось, чтобы эта история обрела какой-нибудь конец. Но потом я опять благодарил судьбу за подаренное мне время. На третий день я позвонил Филиппу. Он стал сетовать на то, что в этом году до сих пор еще не видел моей елки.

— И где ты вообще был в последние дни?

Тут мне и пришла в голову мысль о новогодней вечеринке.

— Я собираюсь кое-что отпраздновать. Приходи ко мне тридцать первого, я устраиваю у себя праздник.

— Привести тебе что-нибудь этакое, тайваньское?

— Спасибо, не надо. Бригита вернулась.

— Ах, вот, оказывается, где собака зарыта! Но для себя-то я могу кого-нибудь привести на твой праздник?

Бригита, которая слышала мой телефонный разговор с Филиппом, спросила:

— Праздник? Что за праздник?

— Отпразднуем Новый год с твоими и моими друзьями. Кого бы ты хотела пригласить?

В субботу после обеда я зашел к Юдит. Она собирала чемоданы, чтобы завтра отправиться в Локарно. Тиберг хотел на новогоднем приеме в Асконе ввести ее в тессинское общество.

— Герд, я рада тебя видеть, но я сейчас в жутком цейтноте. У тебя что-нибудь важное или это может подождать до конца января? — Она указала рукой на открытые и упакованные чемоданы, две большие картонные коробки и разбросанную по всей комнате одежду. Я узнал блузку, в которой она была, когда вела меня из приемной Кортена в кабинет Фирнера. Одной пуговицы на ней по-прежнему не хватало.

— Теперь я могу тебе наконец рассказать всю правду о смерти Мишке.

Она села на чемодан и прикурила сигарету.

— Да?

Она выслушала меня не перебивая. Когда я закончил, она спросила:

— И что теперь будет с Кортеном?

Я опасался этого вопроса и долго думал, не лучше ли дождаться официальных известий о смерти Кортена, прежде чем пойти к Юдит. Но нельзя же было ставить свои действия в зависимость от убийства Кортена, а без него у меня не было оснований скрывать, чем кончилось расследование.

— Я попробую припереть Кортена фактами. Он в начале января возвращается из Бретани.

— Ах, Герд, неужели ты надеешься, что он испугается твоих фактов и тут же во всем признается?

Я не ответил. Мне не хотелось дискуссии о дальнейшей участи Кортена.

Юдит достала из пачки еще одну сигарету и вертела ее между пальцами. У нее был расстроенный и подавленный вид, словно она ужасно устала от этой затянувшейся истории, связанной с гибелью Мишке, вся изнервничалась и мечтала о том, чтобы все это наконец осталось позади.

— Я поговорю с Тибергом. Ты ничего не имеешь против?

Ночью мне снилось, что меня допрашивает Херцог:

— Почему вы сразу не пришли в полицию?

— А что могла сделать полиция?

— О, у нас сегодня имеется много очень эффективных средств. Идемте, я покажу вам их.

Мы пошли по длинным коридорам, по бесконечным лестницам и наконец пришли в помещение наподобие тех, что я видел в средневековых замках — со щипцами, масками, цепями, плетьми, ремнями и иглами. В камине пылал адский огонь. Херцог показал на дыбу-ложе.

— Вот здесь мы бы уж как-нибудь заставили Кортена говорить. Почему же вы не доверились нам? Теперь вам придется самому ложиться на эту штуковину.

Я не стал сопротивляться, и меня привязали к дыбе. Когда я почувствовал, что не могу пошевелиться, меня охватил панический страх. Похоже, я закричал, прежде чем проснулся. Бригита включила ночник и с тревогой склонилась надо мной:

— Все хорошо, Герд, все в порядке. Никто тебе ничего не сделает.

Я выпутался из простыни, которая меня сковывала.

— Черт, ну и сон!..

— Расскажи, что тебе приснилось, и тебе станет легче.

Но я не захотел рассказывать, и она надулась.

— Я ведь вижу, Герд, с тобой все эти дни что-то происходит. Иногда ты как будто улетаешь куда-то.

Я ласково прижался к ней.

— Это пройдет, Бригита. К тебе это не имеет никакого отношения. Потерпи немного, раз уж связалась со стариком.

Только в Новый год в прессе появились сообщения о смерти Кортена. Отдыхая в своем французском имении в Бретани, в сочельник, во время утренней прогулки по отвесному берегу моря, он сорвался с утеса и разбился о скалы. Материалы, собранные редакциями газет, радио и телевидения к семидесятилетнему юбилею Кортена, теперь были включены в некрологи и восхваления. С Кортеном закончилась целая эпоха — эпоха великих людей послевоенного возрождения Германии. Похороны состоятся в начале января, в траурных церемониях примут участие федеральный президент, федеральный канцлер и федеральный министр экономики, а также кабинет министров земли Рейнланд-Пфальц в полном составе. Более полезного события для карьеры его сына и не придумаешь. Мне как шурину тоже пришлют приглашение, но не пойду. И выражать соболезнования его жене Хельге я тоже не стану.

Я не завидовал его славе. И не простил его. Убийца не обязан прощать свою жертву.

21

Мне очень жаль, господин Зельб

Бабс, Рёзхен и Георг пришли в семь. Мы с Бригитой только что закончили праздничные приготовления, зажгли свечи на елке и сидели с Мануэлем на тахте.

— Вот, значит, она какая! — Бабс с благосклонным любопытством оглядела Бригиту и поцеловала ее в щеку.

— Дядя Герд, а у тебя губа не дура! — сказала Рёзхен. — И елка улетная!

Я вручил им подарки.

— Ну Герд! — с упреком воскликнула Бабс. — Мы же договорились: в этому году — никаких подарков! — И достала свой пакет. — Это от нас троих.

Бабс с Рёзхен связали мне темно-красный пуловер, а Георг прикрепил к нему маленькую электрическую гирлянду из восьми лампочек, расположенных в виде сердечка. Когда я надел пуловер, лампочки замигали в такт сердцу.

Потом пришли Нэгельсбахи. Он, в черном костюме, в сорочке со стоячим воротничком и бабочкой и в пенсне, был Карлом Краусом. Она была в платье в стиле «fin de siécle».

— Фрау Габлер? — спросил я нерешительно.

Она сделала книксен и присоединилась к женщинам. Нэгельсбах неодобрительно осмотрел елку.

— Бюргерство, которое уже не принимает себя всерьез, но не в силах изменить свою природу…

Звонок в квартиру не умолкал. Эберхард пришел с маленьким чемоданчиком.

— Я приготовил несколько фокусов.

Филипп привел с собой Фюрузан, роскошную темпераментную медсестру-турчанку.

— Фюрцхен исполнит танец живота!

Хадвиг, подруга Бригиты, привела своего четырнадцатилетнего сына Яна, который сразу же принялся командовать Мануэлем.

Все столпились в кухне у стола с холодными закусками. В пустой гостиной сиротливо звучала песня Венке Мюр[154] — Филипп поставил пластинку с хитами 1966 года.

Раздался телефонный звонок. Я вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь. Снаружи доносились приглушенные звуки веселья. Все друзья были здесь — кто же это мог звонить?

— Дядюшка Герд? — Это был Тиберг. — С Новым годом! Юдит мне все рассказала, а потом я прочел в газете. Похоже, вы наконец закрыли дело Кортена.

— Здравствуйте, господин Тиберг. Я тоже поздравляю вас с Новым годом. Вы будете писать главу о вашем процессе?

— Я покажу вам ее, когда вы меня навестите. Весной у нас на Лаго-Маджоре очень красиво.

— Я приеду. До скорой встречи.

Тиберг все понял. Мне было приятно сознание того, что есть еще кто-то, посвященный в мою тайну и не требующий от меня отчета.

Дверь распахнулась, и мои гости стали шумно звать меня.

— Герд, ну где ты там прячешься? Пошли, Фюрузан сейчас будет исполнять танец живота!

Мы расчистили место для танца, Филипп ввинтил в светильник красную лампочку. Фюрузан вышла из ванной в бикини, украшенном прозрачными покрывалами, лентами и блестками. Мануэль с Яном разинули рты от удивления и восторга. Поплыла медленная, жалобная музыка, первые движения Фюрузан были исполнены спокойной, зазывной пластики. Потом музыка начала набирать темп, а с ней ускорился ритм танца. Рёзхен первая захлопала в ладоши, за ней все остальные. Фюрузан сбросила покрывала и закружилась в бешеном темпе, так что прикрепленная к ее пупку лента уподобилась пропеллеру. Пол в комнате задрожал. Когда музыка резко оборвалась, Фюрузан замерла в торжествующей позе, а потом бросилась в объятия Филиппа.

— Вот что такое любовь турчанки! — рассмеялся Филипп.

— Смейся, смейся, я на тебя еще надену уздечку! С турецкими женщинами не шутят. — Она гордо смотрела ему в глаза.

Я принес ей свой халат.

— Стойте! — крикнул Эберхард, когда публика уже готова была рассеяться. — Я приглашаю вас на головокружительное шоу великого мага и волшебника Эбуса Эруса Хардабакуса!

Замелькали кольца, то соединяясь в неразрывную цепь, то разъединяясь; желтые платки превращались в красные, появлялись и бесследно исчезали монеты. На Мануэля была возложена почетная обязанность следить за тем, что все было «по-честному». Фокус с белой мышью не удался: Турбо прыгнул на стол, опрокинул цилиндр, в котором она по замыслу мага и волшебника должна была исчезнуть, погнал ее через всю квартиру и, не успели мы опомниться, как он играючи свернул ей за холодильником шею. Потом Эберхард попытался свернуть шею коту, но, к счастью, Рёзхен вовремя за него вступилась.

Следующим номером выступал Ян. Он прочел балладу «Ноги в огне» Конрада Фердинанда Мейера.[155] Рядом со мной, затаив дыхание, сидела Хадвиг и, беззвучно шевеля губами, повторяла слова стихотворения вслед за сыном.

— «„Мне отмщенье…“,[156] — сказал Господь»! — грянул Ян заключительную строку.

— Наполняйте бокалы и тарелки и возвращайтесь в гостиную! — крикнула Бабс. — Шоу продолжается!

Она пошепталась о чем-то с Рёзхен и Георгом. Сдвинув в сторону столы и стулья, они устроили посредине комнаты некое подобие сцены. Аттракцион «отгадывание фильмов». Бабс набрала в легкие воздуха и подула на Рёзхен и Георга — те бросились прочь.

— «Унесенные ветром»! — крикнул Нэгельсбах.

Потом Георг с Рёзхен принялись понарошку лупить друг друга, а Бабс встала между ними, взяла их руки и соединила их.

— «Война и мир Кемаля Ататюрка»![157] — крикнула Фюрузан.

— Ну, это слишком турецкое кино, Фюрцхен, — возразил Филипп и похлопал ее по ляжке. — Но до чего умна! Верно, ребята?

Было уже половина двенадцатого, и я проверил, достаточно ли шампанского поставлено на лед. В гостиной Георг с Рёзхен занялись музыкальным центром и крутили старые пластинки на полную громкость.

«Один плюс один будет два», — пела Хильдегард Кнеф[158] и Филипп пытался вальсировать с Бабс по узкому коридору. Дети играли с котом в догонялки. Фюрузан смывала под душем пот, в который ее вогнал танец живота. Бригита пришла ко мне в кухню и поцеловала меня.

— Прекрасный получился праздник!

Я лишь чудом услышал звонок домофона. Нажав на кнопку «открыть», я тут же увидел сквозь толстое матовое стекло зеленый силуэт и понял, что гость уже поднялся наверх. Я открыл. Передо мной стоял Херцог в полицейской форме.

— Мне очень жаль, господин Зельб…

Вот и конец. Говорят, что так бывает перед казнью, но у меня именно в эту минуту перед глазами помчались картины последних недель, словно кадры фильма: последний взгляд Кортена, прибытие в Мангейм утром в первый день Рождества, рука Мануэля в моей ладони, ночи с Бригитой, наше веселье у елки…

Херцог прошел мимо меня в квартиру. Я услышал, как сделали потише музыку. Но мои гости по-прежнему смеялись и весело болтали. Когда я, взяв себя в руки, тоже вошел в гостиную, Херцог держал в руке бокал вина, а Рёзхен, уже прилично надравшаяся, играла пуговицами на его кителе.

— Господин Зельб, я уже ехал домой, но тут мне по рации передали сообщение о жалобах на ваш праздник. Ну, я и решил сам заглянуть к вам…

— Скорее! — крикнула Бригита. — Осталось две минуты!

Двух минут как раз хватило на то, чтобы раздать всем бокалы для шампанского и дать артиллерийский залп из нескольких бутылок.

И вот мы стоим на балконе, Филипп и Эберхард запускают в небо ракеты, с башен церквей несется колокольный звон, и мы чокаемся друг с другом.

— С Новым годом!

Примечания

1

В немецком языке данное слово имеет и другие значения: офицерская столовая; ресторан или столовая (или целый комплекс общественного питания, как в данном случае) на крупных предприятиях. — Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Рихард фон Вайцзеккер — немецкий политик от партии Христианско-демократический союз, с 1984 по 1994 г. занимавший ноет федерального президента Германии.

3

Юл Бриннер (1920–1985) — американский актер театра и кино.

4

Герберт фон Караян (1908–1989) — австрийский дирижер.

5

«Баденвайлеровский марш» — любимый марш Адольфа Гитлера; написан в 1914 г. баварским военным музыкантом Георгом Фюрстом для Баварского Королевского лейб-гвардии пехотного полка.

Баденвайлер — немецкое название лотарингской деревни Бадонвийе, при которой 12 августа 1914 г. немецкие войска одержали первую победу над французами.

6

«Аполлинарис» — минеральная вода.

7

Анри ван де Вельде (1863–1957) — бельгийский художник и архитектор, основатель бельгийского модерна.

8

Чарльз Макинтош (1868–1928) — шотландский архитектор, художник и дизайнер, родоначальник стиля модерн в Шотландии.

9

Оскар Кокошка (1886–1980) — австрийский художник и писатель чешского происхождения, важнейший представитель австрийского экспрессионизма в литературе и изобразительном искусстве.

10

Баллада И. В. фон Гёте «Ученик чародея» (ученик мага, подсмотрев некоторые обряды своего учителя, но не поняв их сущности, вызывает к жизни темные силы, но, не зная, как справиться с ними, погибает). Выражение «ученик чародея» употребляется для характеристики специалиста-недоучки.

11

Судный день, конец света (англ.). Здесь имеются в виду программы-вирусы, срабатывающие в определенное время и вызывающие «эпидемию» в информационной среде.

12

Конрад Аденауэр (1876–1967) — первый федеральный канцлер ФРГ.

Рёндорф — предместье города Бад-Хоннефа в Северной Рейн-Вестфалии, где Аденауэр жил в последние годы своей жизни.

13

Бертольд Шварц, или Бертольд Чёрный (наст. имя Константин Анклитцен) — немецкий францисканский монах, живший в XIV в. и считающийся изобретателем пороха.

14

Фридрих Август Кекуле фон Штрадониц (1829–1896) — немецкий химик-органик, создатель теории валентности.

15

Неккарштадт, Юнгбуш — районы Мангейма.

16

Регирунгсрат — старший государственный чиновник (нем.).

17

Тальятелли — длинные, в виде плоских лент, макаронные изделия.

18

«Вальдхор» — спортивный клуб и футбольная команда в Мангейме.

19

Маннхаймер-Планкен — главная торговая улица Мангейма.

20

Тиволи — парк в древнем городе Тиволи в итальянской провинции Лацио, в 24 км к северо-востоку от Рима — один из великолепнейших садов эпохи Возрождения и памятник Всемирного наследия ЮНЕСКО.

Прим. верст.: Автор имел в виду парк аттракционов и игровых автоматов в Копенгагене (Дания).

21

«Зеленый Генрих» — роман швейцарского писателя Готфрида Келлера. (1855); возлюбленную главного героя зовут Юдифь (Юдит).

22

Перл Бак (урожд. Сайденстрикер; 1892–1973) — американская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе. Дочь миссионера, она провела детство и юность в Китае, которому и посвятила свое творчество.

23

Ганс Мартин Шляйер (1915–1977) — президент Ассоциации работодателей и председатель Союза промышленников ФРГ.

24

И. В. Гёте «Западно-Восточный диван» (1819).

25

Нюрбургринг — гоночная трасса в Германии, рядом с поселком Нюрбург (федеральная земля Рейнланд-Пфальц).

26

Здесь: деликатная тема (фр.).

27

Власть останавливает власть (фр.). Шарль Луи де Монтескье «О духе законов».

28

Истина — в действии (фр.).

29

Здесь: к счастью (фр.).

30

Суть (фр.).

31

Декольте (фр.).

32

Молчание (фр.).

33

Здесь: панорама (фр.).

34

Много шума из ничего (фр.).

35

Голубая Адриатика — озеро в зоне отдыха юго-восточнее Людвигсхафена с несколькими озерами, возникшими на месте отработанных карьеров.

36

Афтон — река в Шотландии, в графстве Эйршир, известная во многом благодаря стихотворению Роберта Бёрнса «Над рекой Афтон». Стихотворение было положено на музыку, песня приобрела популярность, и название реки стало ассоциироваться с понятием «идиллии родных мест».

37

Шницель из телятины по-римски (ит.).

38

«На золотом (пруду) озере» (англ.) — американский художественный фильм, обладатель трех премий «Оскар», мелодрама (1981; реж. Марк Райделл).

39

Итальянский ликер с ароматом аниса. Традиционный способ употребления — con mosca (букв, «с мухами»): самбука подается с тремя кофейными зернами, брошенными в напиток.

40

Yankee Doodle — национальная песня в США, в настоящее время понимаемая в патриотическом ключе (первоначально возникла в качестве юмористической).

Прим. верст.: Неграмотный материал из русской Википедии.

41

Доппелькопф — популярная в Германии австрийская карточная игра.

«австрийская» — Прим. верст.

42

Скат — немецкая карточная игра.

«немецкая» — Прим. верст.

43

«Врата рая» (англ.) — голливудский фильм 1980 г.

Прим. верст.: Опять неграмотность редактора и русской Википедии. Нашумевший фильм «трагедия» о становлении американских ранчо в 19 веке. С полным кассовым провалом.

44

Крис Кристофферсон — один из исполнителей главных ролей.

45

Цикл произведений И. С. Баха, состоящий из 48 прелюдий и фуг для клавира, объединенных в два тома по 24 произведения.

46

«Мы живем в материальном мире, и я — материальная девушка» (англ.).

Прим. верст.: Песня Мадонны.

47

«С днем рождения, Петер!» (англ.)

48

Регирунгсрат — старший государственный чиновник (нем.).

49

Название улицы.

Прим. верст.: Гейдельберг — название города.

50

Аптекарский магазин с дешевым баром, продажей мороженого, кофе, журналов и т. п. (амер.).

Прим. верст.: Аптекарский магазин с самым широким ассортиментом товаров, продажа косметических и канцелярских принадлежностей, прессы, мороженого, безалкогольный бар и кафе.

51

Название известной американской рок-группы.

Прим. верст.: Основана в 1965 году в Сан-Франциско. Были в Вудстоке в 69-го.

52

«Он притворщик» (англ.).

53

Allgemeiner Deutscher Automobilklub — Всеобщий германский автоклуб (нем.).

54

Так жители Мангейма в шутку называют туннель, соединяющий центр города с районом Линденхоф.

55

Инспектор ресторанного сервиса (фр.).

56

«Красный гид Мишлен» (фр. Michelin, Le Guide Rouge), иногда также упоминаемый как «Красный путеводитель» — наиболее известный и влиятельный из ресторанных рейтингов. Гид выпускается с 1900 г. и имеет трехзвездочную систему оценки ресторанов. Первый гид был выпущен Андре Мишленом, одним из основателей компании «Мишлен».

57

Район Мангейма.

58

Вернер Бергенгрюн (1892–1964) — немецкий писатель, автор исторических романов, поэт и переводчик.

59

Роман Бергенгрюна «Великий тиран и суд» (1935).

60

Замок в земле Баден-Вюртемберг.

61

Город на юге земли Рейнланд-Пфальц.

62

Ежегодный праздник в честь отцов, отмечаемый в Германии на сороковой день после Пасхи.

Прим. верст.: С 1936 года.

63

«Да» (ит).

64

Здесь: «хорошо» (ит.).

65

Сорт белого сухого вина.

66

Муций Сцевола — легендарный римский герой; в знак презрения к пленившим его этрускам, протянул правую руку в разведенный на алтаре огонь и держал ее там, пока она не обуглилась.

67

Карл Краус (1874–1936) — австрийский писатель, поэт-сатирик, литературный и художественный критик, фельетонист, публицист; с 1899 г. издавал собственный журнал «Факел».

68

Святой Христофор считается покровителем путешествующих (в том числе автомобилистов).

69

Петер Александер (р. 1926) — австрийский певец, артист и юморист. Граф Данило — главный герой оперетты Франца Легара «Веселая вдова».

70

«Конец века» (фр.) — обозначение периода рубежа XIX и XX веков (1890–1910) в истории европейской культуры.

71

Пина Бауш (Филиппина Бауш, 1940–2009) — немецкая танцовщица и хореограф.

72

Роберт Герлинг (1878–1935) — известный немецкий страховщик, основатель страхового концерна «Герлинг».

73

Аббревиатура RCW совпадает с начальными буквами немецкого названия Рейнского химического завода — Rheinische Chemische Werke.

74

Wohlfahrt — благотворительность (нем.).

Прим. верст.: Общее благо.

75

Лени Рифеншталь (1902–2003) — немецкий кинорежиссер и фотограф один из самых известных кинематографистов, работавших в период нацистского господства в Германии. Ее документальные фильмы «Триумф воли» (1935) и «Олимпия» (1938) закрепили за ней репутацию активного пропагандиста Третьего рейха.

76

Альберт Шпеер (1905–1981) — государственный деятель гитлеровской Германии, архитектор, рейхсминистр вооружений и военной промышленности.

77

(La) dolce vita — сладкая жизнь (ит.).

78

Барбера — красное пьемонтское вино.

79

Людвиг Мюллер — рейхсепископ с 1933 по 1945 г. Немецкой евангелической церкви, созданной 14 июля 1933 г. по прямому распоряжению Гитлера. В ней господствовала идеология т. н. «немецкого христианства», имевшего явный нацистский характер.

80

Колба Эрленмейера, известная также как коническая колба, — широко используемый тип лабораторных колб; названа по имени немецкого химика Эмиля Эрленмейера, который создал ее в 1861 г.

81

Гельмут Коль (р. 1930) — канцлер ФРГ с 1982 по 1998 г.

82

«Бригита» — популярный женский журнал.

83

Сестры Пинац — японский эстрадный дуэт, популярный на рубеже I960-1970-х гг.

84

Эрих Фромм (1900–1980) — социальный психолог, философ, психоаналитик, представитель Франкфуртской школы, один из основателей неофрейдизма и фрейдомарксизма.

85

Йоханнес Марио Зиммель (1924–2009) — австрийский писатель.

86

Роджер Уиттакер (р. 1936) — британский певец (на английском и немецком языках) и композитор.

87

10 июля 1976 г. в итальянском городе Севезо из труб химического комбината «ICMESA» при взрыве рабочего котла произошел выброс ядовитого облака, вследствие чего произошло тотальное загрязнение 1500 га густо населенной местности; после аварии город в течение шестнадцати месяцев был необитаем. «Севезо-яд», или ТХДД (тетрахлордибензо-р-диоксин) в 67 тысяч раз ядовитее цианистого калия и в 500 — стрихнина.

88

Вильгельмина Фернандес — американская оперная певица, сыгравшая главную роль в фильме французского режиссера Жан-Жака Бенекса «Дива» (1981).

89

«Валли» (1892) — опера итальянского композитора Альфредо Каталани.

90

Мите́нки (от фр. mitaines) — перчатки без пальцев.

91

«Джанни Скикки» — одноактная опера Джакомо Пучини.

92

«Заяц и еж» — настольная игра-гонка, придуманная англичанином Дэвидом Парлеттом в 1973 г. и переведенная на многие языки.

93

Имеется в виду Гельмут Шмидт (р. 1918) — немецкий политический деятель, социал-демократ; пятый федеральный канцлер ФРГ (1974–1982).

94

Марсель Райх-Раницки (р. 1920) — ведущий немецкий литературный критик и публицист.

95

Вольфрам Зибек (р. 1928) — немецкий журналист и популярный гастрономический критик.

96

«Егермайстер» — настоянный на травах ликер.

97

Выставочный зал (нем.). Здесь: название художественного музея.

98

Ансельм фон Фейербах (1829–1880) — один из наиболее значительных немецких исторических живописцев XIX века.

99

Адольф Менжу (1890–1963) — американский киноактер.

100

Драцена — декоративное лиственное растение.

101

Тантьема (фр. tantième) — вознаграждение, выплачиваемое в виде процента от прибыли директорам и высшим служащим акционерных обществ, банков, страховых организаций.

102

Перефразированная цитата из Библии — «Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова» (3, 25) — «Кто любит опасность, тот впадет в нее».

103

Букв.: «жизненный путь» (лат.). Краткая биография, резюме.

104

Каисса — вымышленная богиня и покровительница шахмат; героиня одноименной поэмы английского писателя-востоковеда Уильяма Джонса (1763), в которой рассказывается, как бог войны Марс пленился красотой дриады Каиссы и смог добиться ее взаимности лишь благодаря изобретению шахмат.

Прим. верст.: «Каисса» — шахматная программа, разработанная в СССР в 1960-х годах. На первом чемпионате мира по шахматам среди компьютерных программ в 1974 году в Стокгольме Каисса выиграла все четыре партии и стала первым чемпионом мира среди шахматных программ.

105

Военный похоронный марш; стихи Л. Уланда (1809), музыка Ф.Зильхера (1825).

106

Крупная винодельческая компания, производящая безалкогольные вина.

107

Художественный фильм французского режиссера Франсуа Трюффо (1977).

Прим. верст.: «L'homme qui amait les femmes.» (фр.). «Мужчина, который любил женщин», 1983 («The Man Who Loved Women») — римейк американского режиссера Блейка Эдвардса (англ. Blake Edwards; род. 26 июля 1922).

108

Ганс Альберс (1892–1960) — немецкий певец и актер.

109

И. В. фон Гёте. Трагедия «Эгмонт» (перевод И. Тургенева).

110

Сара Леандер (1907–1981) — шведская певица, звезда кинематографа в нацистской Германии.

Прим. верст.: Зара Леандер (15 марта 1907 — 23 июня, 1981) — шведская актриса и певица. С 1936 г. работала в Австрии, в 1943 г. Германия потребовала от неё принять немецкое подданство. Леандер разорвала контракт с UFA (Универсал Фильм Акциенгезельшафт) и вернулась в Швецию.

111

Вальдхофбеккен — название одного из многочисленных бассейнов Мангеймского речного порта.

112

«Ганомаг» — грузовой автомобиль, выпускаемый одноименной фирмой.

113

«Унимог» — семейство универсальных немецких грузовиков-вездеходов для специального использования и транспортировки в экстремальных условиях.

114

Зандхофен — район Мангейма.

115

Пфаффенгрунд — район на западе Гейдельберга.

116

«Церковь мира» (нем.). Название ряда лютеранских церквей в немецкоязычных регионах.

117

В пресвитерианской церкви — выборный руководитель религиозной общины.

118

Сахарная Голова — гора в Рио-де-Жанейро.

119

Джон Дир — крупный американский производитель сельскохозяйственной и лесозаготовительной техники.

Прим. верст.: Джон Дир (7 февраля 1804 — 17 мая 1886) — американский кузнец и промышленник, изобретатель стального плуга, основатель компании Deere & Company — крупнейшей конструкторской сельскохозяйственной фирмы в мире.

120

Прим. верст.: Фён (нем. Föhn, фр. fœhn) — сильный, порывистый, тёплый и сухой ветер, дующий с гор в долины.

Отсюда — фен.

121

Здесь и далее героиня говорит с грамматическими ошибками, буквально переводя с английского те или иные обороты.

122

Не беспокоить (англ.). Надпись на табличке, которую вешают на дверь номера в гостинице.

123

Пиво низового брожения со вкусом поджаренного на огне солода.

124

Мост «Золотые ворота» (англ.). Висячий мост через пролив Золотые Ворота, соединяющий город Сан-Франциско на севере полуострова Сан-Франциско и южную часть округа Марин.

125

Прим. верст.: Ликер на основе виски, (бурбона). Рецепт включает в себя около ста компонентов, в т. ч. апельсины, персики, ароматные травы, специи. Создан в 1874 в Нью-Орлеане.

126

Лучше, чем ваша самбука, а? (англ.)

127

«Красная река» (англ.).

Прим. верст.: 1948 г. — вестерн Говарда Хоукса и Артура Россона.

128

Bund Deutscher Mädel, BDM (нем. — Союз немецких девушек) — молодежная организация в фашистской Германии.

129

Вероятно, имеется в виду Академия «Замок Солитюде» в Штутгарте, дом творчества молодых художников.

Прим. верст.: Солитюд (нем. Schloss Solitude, фр. «одиночество») — барочная вилла в Штутгарте, Баден-Вюрттемберг, Германия. Академия замка Солитюд и швабская Вилла Массимо.

130

Холм в районе Кройцберг, в настоящее время в парке Виктории у края возвышенности Тельтов.

131

Стейк, жаренный на оливковом масле с острой приправой.

Прим. верст.: Классическое неаполитанское блюдо, которое готовится из цельного круглого стейка (round steak), который отбивается и тушится в томатном соусе. Так как соус напоминает тот, который используется для пиццы, стейк был назван Pizzaiola, или «pizza style».

132

Каменная терраса на территории гейдельбергского замка, названная в честь Иозефа фон Шеффеля (1826–1886), немецкого писателя и поэта.

133

Франкония — историческая область на юге Германии. Хотя современная Франкония входит в состав Баварии, франконцы сохраняют собственное региональное самосознание и часто не относят себя к баварцам.

134

Серж Генсбур (наст. имя Люсьен Гинсбург; 1928–1991) — французский поэт, композитор, автор и исполнитель песен, актер и режиссер.

135

Фандан — сорт швейцарского вина.

Прим. верст.: Шасла.

136

Во многих католических странах, где есть монастыри или почитаемые храмы, расположенные в горах или удаленных местах, вдоль дороги, ведущей к святилищу, устанавливаются скульптурные или живописные изображения четырнадцати «стояний крестного пути», представляющих собой различные моменты Страстей Христа.

137

Бидермейер — художественный стиль, направление в немецком и австрийском искусстве (архитектуре и дизайне), распространенный в 1815–1848 гг. Стиль получил свое название по псевдониму Готлиб Бидермейер, который взял себе немецкий поэт Людвиг Эйхродт и под которым печатал в журналах эпиграммы.

Прим. верст.: Бидермейер (нем. Biedermeier: bieder — простодушный, недалёкий, ограниченный; meier — буржуа, обыватель) — стиль в искусстве Германии и Австрии, который развивался в первой половине XIX в., эклектика ампира и романтизма. Название ему дали пародийные юмористические стихи Л. Эйхродта и А. Куссмауля, публиковавшиеся в 1855–1857 гг. в одном из мюнхенских журналов. Их вымышленный автор, Готлиб Бидермейер.

138

Имеется в виду швейцарская фармацевтическая компания «Ф. Хоффманн-Ля Рош Лтд», одна из ведущих компаний мира в области фармацевтики.

139

Прим. верст.: «Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?»

140

Прим. верст.: Escabeche — острый или сладкий морковно-томатный испанский маринад.

141

Риоха — испанское вино.

Прим. верст.: Rioja — сорт испанкого вина.

142

Пфингствайд — район Людвигсхафена.

143

Прим. верст.: Песочное печенье с начинкой из варенья.

144

Солитер — карточная игра-пасьянс.

Прим. верст.: le solitaire (фр.) — одинокий.

145

Хандшусхайм — район Гейдельберга; Тифбург — средневековый замок.

146

Мэркише Фиртель — район Берлина, состоящий преимущественно из высотных жилых домов.

147

Официальное обращение к декану.

148

Анаис Нин (1903–1977) — американская и французская писательница, известная своими эротическими романами и дневником, который она вела более шестидесяти лет.

Прим. верст.: Anaïs Nin (фр.), полное имя — Анхела Анаис Хуана Антолина Роса Эдельмира Нин-и-Кульмель, исп. Angela Anais Juana Antolina Rosa Edelmira Nin y Culmell (21 февраля 1903, Нёйи-сюр-Сен — 14 января 1977, Лос-Анджелес) — актриса, почётный доктор Филадельфийского художественного колледжа (1973), член Национального института искусства и литературы США (1974).

149

Слова из песни американского кантри-певца Джорджа Джонса: «Жизнь продолжается, и сердцу нет покоя, и в проигрыше победитель».

Прим. верст.: George Jones, (род. 12 сентября 1931 г.) — один из наиболее легендарных вокалистов в истории кантри-музыки.

Гонка на выживание

Похожа на страдание —

Победитель теряет всё.

150

Имеется в виду расправа Гитлера над штурмовиками СА 30 июня 1934 г. Поводом для этой акции (кодовое название — «Операция Колибри») послужила нелояльность штурмовиков во главе с Эрнстом Рёмом и подозрение в подготовке путча.

151

Кёнигштуле — гора в Гейдельберге. Долина сказок — парк для детей с многочисленными павильонами, иллюстрирующими разные сказки.

152

Художественный фильм в жанре триллера (1985, реж. Питер Уир).

153

Фантастический художественный фильм (1984, реж. Рон Ховард).

154

Венке Мюр (р. 1947) — популярная норвежская певица.

155

Конрад Фердинанд Мейер (1825–1898) — швейцарский новеллист и поэт.

156

См. «Мне отмщение, и Аз воздам» (Послание св. Апостола Павла к римлянам. 12, 19).

157

Мустафа Кемаль Ататюрк (1881–1938) — выдающийся турецкий политик, первый президент Турецкой Республики.

158

Хильдегард Кнеф (1925–2002) — немецкая актриса и певица.

Content

Бернхард Шлинк,
Вальтер Попп
ПРАВОСУДИЕ ЗЕЛЬБА

Часть первая

1 Господин Кортен ждет вас

2 В Синем салоне

3 Почти как вручение ордена

4 Турбо поймал мышь

5 В гостях у Аристотеля, Шварца, Менделеева и Кекуле

6 Рагу фин с зеленью

7 Небольшая авария

8 Можно спать спокойно

9 Государство запустило экономике руку в декольте

10 Воспоминания о голубой Адриатике

11 Жуткая история

12 Сычи

13 Вас интересуют детали?

14 Доходит как до жирафа

15 Бам, бам, ба-бам, бам…

16 Как гонка вооружений

17 Как Вам не стыдно!

18 «Нечистота мира»

19 Бог в помощь!

20 Красивая пара

21 Сердобольный ты наш!

Часть вторая

1 К счастью, Турбо любит икру

2 Машина была исправна

3 Серебряный Христофор

4 Я потел в одиночестве

5 Да как Вам сказать?

5 Эстетика и мораль

7 Мать-кукушка

8 Кровь на все случаи жизни

9 В состоянии полной беспомощности

10 У Фреда день рождения

11 Спасибо за чай

12 Заяц и ёж

13 Вкусно?

14 Давай немного пройдемся

15 Вахтер меня еще помнил

16 Заветное желание папы

17 В контражуре

18 Маленькая история

19 Сила и терпение

20 Не только безнадежный бабник

21 Руки молящегося

22 Чай в лоджии

23 У тебя есть носовой платок?

24 С поднятыми плечами

Часть третья

1 Важная веха в истории развития судопроизводства

2 Щелчок — и появилась картинка

3 Do not disturb

4 Сказать про него что-нибудь хорошее — нож острый!

5 Для кого же это он старается?

6 Кровяная колбаса с картофелем и капустой

7 Что ты сейчас, собственно, расследуешь?

8 Сходите как-нибудь на Шеффель-террасу

9 «…и их осталось трое»

10 Держи вора!

11 Сюита си минор

12 Сардины из Локарно

13 Разве вы не видите, как Сергей страдает?

14 Матфей 6, 26

15 And the race is on

16 Ради карьеры?

17 Я понял, что мне нужно было делать

18 Старые друзья

19 Бандероль из Рио-де-Жанейро

20 Ах, вот, оказывается, где собака зарыта!

21 Мне очень жаль, господин Зельб

Примечания