Хелен Уолш

Низость (Brass)

ГЛАВА 1

Милли

Мы сворачиваем на Аппер-Дьюк-стрит, и от одного вида воздух со свистом вылетает у меня из легких.

Весь город пылает, и Ливер-билдингс, облитый светом восходящей луны, царственно возвышаются в безоблачном небе. Я украдкой смотрю, поддалась ли она очарованию улицы или нет, но ее глаза парализованы излишками какой-то химии. Она, как минимум, на три или четыре года моложе меня — ребенок в глазах закона. И все же у нее потрепанный облик женщины, жившей, дышавшей и плевавшейся этими улицами всю свою жизнь. Еще в ее лице заметна смешанная кровь, смуглость кожи заставляет предположить средиземноморские корни, а узкие глаза намекают на Восток. Хорошее лицо — черты грубоватые, но все же приятные. Оно не принадлежит этим улицам.

Мы движемся к Собору, который вспарывает ночь словно величественное предзнаменование, и она бежит вприпрыжку чуть впереди меня так, чтобы нас разделяла небольшая дистанция, показывающая, что мы не вместе. У кладбищенских ворот она разворачивается и показывает мне, выставив ладонь, обождать. Я гляжу, как ее миниатюрный силуэт соскальзывает по каким-то ступеням и без предупреждения растворяется в бензиново-синей ночи. Не знаю, вернется ли она, и меня начинает покалывать тупая игла облегчения. Действие кокоса[1] и выпивки стремительно выветривается, в подсознании выплывает что-то из меня старой, настойчиво убеждающее меня развернуться на сто восемьдесят градусов и мотать отсюда.

Вечер выплевывает ее обратно, и она снова стоит передо мной. Костлявые ноги и полные груди. Угольно-черные волосы безжалостно стянуты в конский хвост. У меня перехватывает дух.

Она сгибает руку в призывную дугу, и я иду за ней, спускаясь по пролету неровных ступеней, через темный низкий туннель, оказываюсь на раскинувшемся кладбище. На один отчетливый миг просветления спазмы страха сдавливают мне сердце, и я предвижу, что мерцает впереди, но мы поворачиваем вправо от Собора, который теперь возносится прямо над нами, блеск луны спускается на нас, и вся опасность нейтрализуется сывороткой желания. Она наугад выбирает могилу из тех, что находятся в самом дальнем углу кладбища. Плоскую, широкую, практичную. Она раздевается с рутинной поспешностью. Она обслужила уже сотню других клиентов на каждой из плит потрепанного временем бетона, но по-моему я у нее первая женщина.

— Обычно я так не стою, — сказала она с хриплым токстифским акцентом, — И другие девки тоже не особо.

И она права. Я без устали прочесывала эти улицы и этот город в поисках девочек на несчетном множестве подогретых наркотой гулянок, и лишь дважды мне повезло. Однако я тут же заверила ее, что самой ей, по большому счету, ничего делать не надо. Только снять одежду, всю, и дать мне побаловаться; она начала расслабляться. Я извлекла полтинник, и она сдалась.

Она ложится на спину, от неожиданного прикосновения камня ее соски напрягаются, она слегка выгибается. У нее большие груди, в них утонуть можно. В противовес ее подростковому телосложению. Бедра — как у двенадцатилетней. Я провожу рукой по пупку, жесткому и липкому, он мерцает в лунном свете, будто слегка смазанный вазелином, опускаю губы к ее грудям, крепко всасываясь в темные соски, поигрывая ими словно твердыми черными горошинами. Кожа ее отдает затхлым соленым потом. Дешевый лосьон для тела и выветрившаяся химия. На вкус острая, почти неприятная. Это меня заводит.

— Посмотри на свои сиськи, — шепчу я. — Потрогай.

Она повинуется, сперва неохотно, но ей хочется, чтобы ее подгоняли. Просовываю руку под ее маленькую спинку и резко прикасаюсь языком к ее плоскому детскому животику.

— Тебе так нравится?

Она не отвечает. Я поднимаю голову, чтобы встретиться с ее глазами, туда-сюда вращающимися в орбитах. Рот у нее вялый, кривой. По подбородку стекает струйка слюны. Резким движением я нажимаю ей на пупок, и она протестует запоздалым вздрагиванием.

Нетерпеливо, я развожу ей ноги, раскрашенные свежими синяками. Проникаю внутрь пальцем. Она сухая и сжимается от моего прикосновения. На мгновение мне кажется, что мне лучше остановиться, мне стоит развернуться на сто восемьдесят градусов и бежать. Но едва губы мои падают на ее пизду и запах резины ударяет мне в лицо, я возобновляю свою роль. На законном основании. Я же клиент. Напряженным языком я давлю ей на клитор и коротким, умелыми касаниями медленно массирую ее, возвращая к жизни. Я запускаю еще один, потом еще один палец, и ее сопротивление уступает место легчайшим, но все же податливым содроганиям. Движения мои делаются все настойчивее, и ее сок беспрепятственно льется мне в лицо. Тело выгибается вверх-вниз и замирает, когда она напрягается от удовольствия.

Я сую руку себе в штаны, тянусь к пизде.

Кокос, судя по всему, ненадолго стер мою способность вообще что-нибудь чувствовать, но клитор у меня набухает под липким гнездышком ладони. Я обрабатываю себя жестко и эгоистично; шлюха, от которой не остается ничего, кроме тела. Пизда из журнала. Накатывает мощный оргазм, но стоит его шелестящим волнам схлынуть, меня захлестывает стремление пуститься в бегство. Я чувствую, что протрезвела, мне неуютно. Убираю с ее тела руки, покрытые пеной нашего пота, вытираю их о бедра. Она привстает на локти, лицо — заебанное и блестит от вони ее последней проделки, смотрит прямо на меня. С него ушло наркотическое омертвление, оно распахнулось от любопытства. Глаза широко раскрыты и испуганы, она бросает на меня взгляд девочки, что скрыта в бляди. Она пытается говорить, но слова испаряются с ее губ. Одна половина меня хочет обнять ее, вторая презирает ее. Еще раз я смотрю в детские глаза, на женские груди. Заставляю себя улыбнуться на прощание и стремглав убегаю по кладбищенскому двору, подстрекаемая теми единственными в своем роде покалыванием и эйфорией, что следуют за оргазмом.

Вернувшись на Аппер-Дьюк-стрит я снова ощущаю драйв урбанистической энергетики. Еще совсем поздно, и в воздухе висит душок возбужденности, и такси свозят жизнь в сердцевину города. Я люблю пятницы. В них есть некое заразительное упоение, которого нет в субботних вечерах. Скоро будет восемь, улицы Ливерпуля запружены студентиками, школьниками, офисной шушерой, и все пьяны свободой выходного дня и пытаются растянуть вечер навечно.

Мы встречаемся с Джеми у дома 60 на Хоуп-стрит, меньше чем в сотне ярдов от той точки, где я подобрала свою блядешку. От мысли снова пройтись мимо ее места мне неуютно, поэтому я выбираю дорогу в обход вниз по Родни-стрит и возвращаясь по пульсирующей Лис-стрит, которая уже змеится от тел. Теперь луна светит мне в спину большим желтым шаром, зависшем на горизонте, чье мерцание медленно будит звезды. В следующее полнолуние я обязательно усажу себя на вершину холма — Фродшем или Уэльс. И упорюсь. Только я и эта большая старая луна. Будь у меня машина и дунуть, меня б подрывало съебать прямо сразу, плюнуть на прелести большого города, но с нынешними раскладами вряд ли удалось бы забить на все. Совершеннейшая пытка, вообще-то. Душная дневная жара спала совсем немного, начинаются выходные, и возбужденность всем этим накрыла город точно лава. Я люблю это чувство. Я люблю это.

Джеми

Епть! Я опаздываю, сейчас она начнет мне названивать по сотовому, так что пускай он трезвонит, брать не буду. Представляю ее сейчас, кстати. Сидит там в баре, рожа полувзбешенная, полуобескураженная, и тянет свою волынку:

— Тридцать минут он у меня украл. Тридцать минут я могла б сидеть в «Блу-Бар», высматривать себе клевую девку.

Черт, я безумно ее люблю, что бы там ни было, люблю этого упрямого звереныша. Она нам типа сестра. Семь потрясающих лет истории мы уже отсчитали. Это треть ее жизни и четверть моей. И в таком дерьмище доводилось побывать нам с Милли. Полный е-мое. Таких засадах, от каких большая часть дружб рвется мокрой бумажкой. Но я и она, мы с ней от это стали только сильнее. Типа неуязвимые.

Но надо вам сказать, с ней, с маленькой Милли, бывает полный караул.

Черт, она такая жесткая сучара бывает. Лучше и не знать о плохой стороне Милли О’Рейлли.

Этот таксист сейчас реально действует мне на нервы. Ушел в крупномасштабные домашние разборки по своей мобиле, нашел время. Ебанутый сомалийский выговор разоряется в этот его кирпич, который у него мобила. Пот градом, башка блестит. Тачка ниибацца дохлым зверьем воняет. Ей богу — провоняла напрочь, мне б из нее тока выбраться. Опускаю окно, высовываю башку, глотаю летний воздух пополам со смогом, типа к ингалятору присосался. Тот разворачивается, оторвавшись от своего дивайса в форме кирпича, и уставился на нас, как сорвавшийся с цепи хорек.

— Поднял на хуй окно, ё! Кондиционер включен. Кондиционер, сказанул! Этому драндулету лет двадцать-тридцать, не меньше.

Смотрит обратно на дорогу, вовремя, красный включили как раз, не колышет, дай дорогу и орет в трубку всякую похабщину. Я забил на мудака. Окна так и опущены. Только я не собираюсь впрягаться в базар с сомалийцами, запомните. Есть одна такая категория людей, с кем лучше не связываться. Сцепился с одним сомалийцем — не успеешь оглянуться, сцепился с целой нах колдой. От так от. Син укусил того чувака в морду, быстро на полу очутился. Ебанутый на всю голову гондон Син, было дело, выступал в боксе за Англию среди младше шестнадцати и все дела, но этот чел с Сомали явно не разбежался сдаваться. Син ему и так врезал, и этак, а ему хоть бы хны и все такое. «А еще чего-нибудь умеешь?» и да что ты. И тут у Сина башню сорвало, он этого мордоворота взял и за рожу тяпнул, тут же вся их ебанутая кодла идиотов на него насела. Я ж те сказал, ё, с ними лучше не того, не связывайся. Этот-то таксист, не больше, сдалось мне с ним нах собачиться. Да, и второе, неохота портить новые штаны от «Джил Сандер». Малыш Милли оценит мои штаны. Классные на хуй штаны, еще какие.

Теперь проезжаем, тут рядом наша старая хата наверху Парли, ностальгия на нас сразу накатила. Такой вот я, чтоб вы знали. В прямом смысле сентиментальный. Меня цепляют всякие вещи, типа «Вuеnа Vista Social Club». Ниибацца перебор — когда этот Ибрахим Феррер рассекает по Нью-Йорку. Башню пиздец сносит. Такие штуки, они реально убивают. Всегда — хорошие фильмы, книжки, темы, с которых впирает, что угодно. Черт его знает, ё — вот такой вот я. До сих пор глаза делаются на мокром месте, как увижу ту сине-зеленую дверь, заросшие стекла на окнах и скелет тачки нашего Билли, которая посреди двора раскорячилась. Сколько раз приходилось на хуй дрыхнуть в той тачке. Несколько лет прошло и все дела, но ничего с собой не могу поделать — уже скучаю. Чувство такое, что все то окончательно ушло. Чувство такое, будто мы упустили время и его не вернешь.

Хорошее время было тогда. Я, Син и наш маленький жили как ниибацца короли. Благодаря Сину, надо думать. Наш Билли работал, у меня ползарплаты с «Фордов» улетало на ту смехотворную вечернюю школу. А Син, он к нам заваливал и проверял, что нам всем нормально достается с его трудов. Холодильник был вечно забит элем и клевой хавкой из «Терриз» и «Марксис». Не к тому, что мы вообще никогда не жрали ее. Время наше распределялось разумно и справедливо. Половину времени мы были упоровшиеся, другую половину мы попускались. Доходы с синовской новой карьеры взлетели аж до уровня класса А, и за два года, что мы прожили вместе, он нас так спонсировал торчем, хватило бы, наверно, накормить весь Гарландс в субботу вечером. Никаких отчетностей, ничего подобного, где б считалось потребление торча. Я вас умоляю. Зарядить по одной в понедельник днем — легко. Син был самый главный геморройщик. До того дошло, что ему надо было две дороги по ноздре перед тем, как соберется почитать спортивные страницы в «Эхо». Полная зависимость или полный пофигизм, ё? Показатель того, что печенка у него еще не отказала и все такое. И голова в этом смысле. Вспоминаю, ни одного утра не было, чтоб Билли с Сином не проснулись, а во рту старой медью отдает и сердце в ушах бумкает. И я, если б не ходил по вечерам в основном учиться в колледж, или не валялся в спальне, мусоля Китса и Харди, то бы туда же скатился. И без разницы, даже тогда обязательно приду их найду, когда со своими делами разберусь, чтоб своего не прощелкать, чтоб свою очередь не пропустить, как дурак. Если ночью есть дунуть, меня вообще не надо уговаривать. У Сина было свойство нарисоваться в дверях пол-пятого-шестого, когда я как раз погружаюсь в уроки. И знал же, сука, все про все, знал же, что я бы не отвлекался. Но встанет и начнет махать бумажкой и фасовкой с кокосом в нашу сторону, и готово. Я сдавался.

* * *

Он, Син этот, всю жизнь был бабником. Им, кстати, до сих пор остается, но не так как тогда. С его стороны без всяких на хуй усилий, однако фанклуб себе устроил такой, что Boyzone отдыхает. Хата по швам трещит от на хуй суперских девок, лицо — не придерешься, акцент — куда лучше, где он их тока берет. Любили его ниибацца, это да. Хотя он реальный парень. Само собой ни одна из них ни на меня, ни на нашего маленького дважды не смотрела. Моя судьба была сидеть с ними, обтекать и все такое. В нем, Сине, был этакий пофигизм, иногда тока вроде в нем притухал. Я, бывало, думал, он на нем типа нарисован, что это одна показуха, как бы фишка такая для девчонок и все такое, но возможно тут было что-то большее.

Он, Син, вечно был еще тот засранец, и нам на самом деле даже в голову не приходило тогда, насколько плотно он сидит. Даже нажравшись ешек, он свои соображения при себе держал. Син, он ничего из себя не выпускал. Просто сидел, молча. С таким лицом, без всякого выражения, невосприимчивым к эйфории, от которой у него горели щеки и челюсть подрагивала.

Но сейчас, как оглядываюсь назад, вижу, с моей стороны было чистое лицемерие насчет Сина. Я как бы догадывался, каким образом он заколачивает бабки, но не давал себе этим грузиться. Мозг мой как бы этот факт пропускал. Син, он мой корефан, мы с ним вместе росли. И помочь ему их спустить я был только рад. О да. Правда, не сейчас. Теперь я всегда с Сином пятьдесят на пятьдесят, больше не соглашаюсь на его предложения. Максимум раз-другой одну дорогу, и даже тогда чувствую, должен поставить ему выпить и тому подобное.

Так что я прекрасно знаю, что делается во «Флинн-штрассе». Но дал ли я ему в морду, когда он предложил устроить мою миссис в один из его салонов? Хуй вам. С чего бы это я стал?

Бизнес как пиздец вполне легальный, она косметолог, базара нет. Она занимается тем, чем всю жизнь хотела заниматься. Счастливая как сука, что в этом его салоне, моя маленькая Энн Мэри. На работу как на праздник ходит, домой возвращается — сияет как дитя. Я уже говорил. Я двуличный гондон. Моя баба работает на Сина Флинна, а я типа не при делах. Я все пытаюсь, думаю о нем, о нас, как у нас тогда все было. Как все у нас было, когда мы познакомились с Милли.

Волшебное тогда время было, вот ей-богу. Клубная сцена — башню сносит, неземная. Там существовал свой особый язык, и кто на нем разговаривал, тех связывал общий секрет, отчего нас держало вместе как клеем. Как бы совершенно непохожее ни на что, что раньше знал. Вроде как головой не поймешь. Большее, чем просто отдых от моей рабочей недели. Больше, чем просто уход от реальности. Способ жизни. Когда они закрыли «Стейт» в 1991 году после всех проблем с Ungis, кое-кто из нас тоже притух. Еще несколько месяцев и его снова открыли, но все сдохло, ё-моё. Вся энергетика, загадочная магия, кончились. Вся башка у нас была этим забита, лезло в память. Пытаясь найти смысл какой-то в этом во всем. Никто не мог. Трагично это все. До сих пор вижу: кое-какие из тех лиц рассекают по городу. Катастрофа их молодости в том, что они так и не оправились от того факта, что история похитила нечто, чему они посвятили жизнь свою. А станут они на хуй притворяться? Да, чтоб нас черти разорвали, нет, конечно. Напрочь убивает, как вижу кого-то из тогдашнего народа, что у них этого больше нет. Накатывает на нас грусть вроде той, когда натыкаюсь на ветерана, который раньше был реальным персонажем. Чистое безумие, вот чего. Насколько можно сблизиться с человеком и позволить кому-то настолько закопаться тебе в душу. Сплавить их куда подальше, загнать в амок[2], изучить все до одной трещины и впадины, так, чтоб ничего не осталось, и ты абсолютно выдохшийся и выжатый. И тогда в один прекрасный день вы станете чужие друг другу. Вся эта история и дружба, висящая себе на паутинке памяти.

Но, ё, «Стейт», у нас от него дух перехватывает, стоит только подумать. Ведь там-то я и наткнулся на маленькую раздолбайку Милли О’Рейлли. Ё-мое — она себя нашла. Крутая уже тогда. Пробивается прямой наводкой — нет ни денег, между прочим, ни документов, ни малейшего нах терпения или такта, или манер, ничего. Перла напролом, во такая она. Реально решила зацепиться там. Упрямый звереныш. Ниибацца красивый ребенок с гладкими блестящими волосами и большими, безумными ясными глазищами, пытавшийся зашугать охрану на входе этим своим хриплым голосочком. Годом раньше, один ее вид обеспечил бы ей VIP-отношение, но тогда за клубом жестко наблюдали, и тринадцатилетний ребенок, помирающий от передоза, стал бы окончательным финишем.

Короче, как бы то ни было, когда она просекает, что ее перформанс ведет ее на хуй в никуда, переходим к Плану Б: у нее глазенки забегали, приняли умоляющее выражение, она принялась разыгрывать им этот жалкий номер насчет того, как она выжрала колесо полчаса назад, а ее впирает резко и сильно, а ей надо быть там, где музыка. А если ее не впустят, у нее начнется измена и реально поедет крыша, ее точняком заберут в дурку, а их посадят за то, что из-за них пошла по пизде прекрасная юная жизнь. Чего? Ниибацца смешно, ё! Билли складывается пополам, а я, я только начинаю соображать. Я же уже сказал — сентиментальный я мудозвон.

Милли, она, конечно, классная, но охране на входе впускать ее не с чего — особенно после того, как она ляпнула про ешки. И сейчас они типа того, что громогласно указывают ей на дверь. У них не вечер, а сплошной пиздец, вот они и рады кому-нить другому вечер тоже на хуй обломать. Особенно, если повезет, девчонкам помоложе. Мы, кстати сказать, про это все знаем прекрасно. И они, эти тупые вышибалы, пытаются ее зацепить. Распинаются про давайте звать мусоров, и да какого ты. Короче, я и маленький говорим, что мы ее знаем хорошо, берем под ручку и все втроем заваливаем в зал — она лыбится как кобыла, я думаю, охуительный у нас, наверно, видок: шкандыбаем с девкой, у которой волосы на письке позавчера выросли. И сейчас то же самое скажу. Ничего в этом сомнительного нет, сам понимаешь, ничего вообще такого напряжного. Момент такой получился, совпало. Дух эпохи и прочее. Вот как тогда было — Мы и Эти. Билли Бантерс и охрана на входе. И вообще, Милли, она же совсем мелкая была. Маленькая девочка в прямом смысле; включая скобы на зубах и волосы в хвост. И в ней была та нервная беззащитная энергетика, какая бывает у тинэйджеров не от мира сего. Она бы нас убила, если бы услышала, как мы такое говорим. Впрочем, как раз это маленькая Милли и проделала. Уже тогда — даже своими скобами.

Нам неохота, чтобы нас поперли из еще одного клуба, а видим, что она совсем ушла во втык, так что начинаем двигаться в сторону дома. Думаем про себя вот чего — поставим музыки, заварим ей чайку и так далее, вызовем такси. Но не успели даже добраться до Блэки, все втроем затеяли один из тех накрученных, убитых в хлам до полного пиздеца разговоров, которые всегда не хочется стопорить. В свои тринадцать с половиной она была врубная, ржачная и циничная, что пиздец. Малыш Милли, сообразительная ниибацца — умненькая даже слишком, себе же во вред. Но все же до сих пор воспринимала мир по-простому, совсем как ребенок. Эта ее упорная наивность оттого, что с ней дружат и ее опекают большие ребята. И потому что выросла в хорошем месте. Сразу это видно по тому, как она разговаривает. Она оттуда, где всякой дряни просто нет. Такая стоическая уверенность в себе, что пиздец, ё, она из страха не возникает. Она возникает от того, что тебе нечего ни о чем напрягаться.

Мы не спали и трепались целую ночь. Признаюсь — и меня, и Билли, нас от нее проперло. А Син когда заходит, видит, какая она маленькая, как бы кивнет и прочее, чего-то буркнул и отправился наверх. Он нас чересчур хорошо знает. Он знает, никаких приколов тут не будет.

Мы разошлись с ней на следующий день, и она ревела как теленок. Заставила нас всех поклясться, что мы не забьем на нее, типа она не стандартная прошмандовка на экстази. Что когда мы проснемся, она у нас останется в памяти как нечто реальное, нечто хорошее, а не какая-то фигня, мигнувшая в стробоскопическом свете. Что планы, которые мы придумали себе на будущее, не разобьются о разрушительный натиск неизбежного отходняка. Мы все поклялись встретиться и выпить по кружке в «Бельведере» — пивной в тех местах, где Билли и я тусили в детстве — в следующую пятницу. И ведь не припиздовала, обратите внимание. Честно говоря, хотя мы так ничего и не стали говорить, по-моему, Билли и мне чуть от этого полегчало. Чего мы тут задумали, в конце-то концов? Куда бы это нас завело — завели на свою голову дружбу с ребенком? Короче, аж полгода именно этим она и оставалась — какая-то фигня, мигнувшая в стробоскопическом свете, но фигня эта засела у меня в мозгу огромным и ярким ядерным грибом. Потом, полгода прошло, однажды в ноябре с утра она нарисовалась у двери, рожица прямо светится, да еще с таким видом, типа на пять минут отлучалась. Типа только что бегала в круглосуточный за соком и «ризлас» и все такое.

— Иду встречать рассвет на набережную, — заявляет она, в своем стиле.

И если даже не обращать внимание на тот факт, что заря растворилась в дневном свете более четырех часов назад, еще дождь ниибацца зарядил! Реальный сумасшедший шторм, примчало с Ирландского моря и навил над городом типа такого злостного тумана. Но я все равно пальто напялил и попер на кошмарный зимний утренний воздух, с бодуна, разваливаюсь, но сердце шумит, радостный как дурак. О друзьях в химических терминах не говорят, но что-то нас связывает, ё. Какое-то такое сильное взаимное притяжение, которое с сексом не соотносится никак.

Короче, в то утро мы несколько часов просидели молча и таращились на море, а ветер бешено дует оттуда и прямо нам в рожу, со всей силы. А мы все сидели и сидели, все смотрели, как получается буря, зуб на зуб не попадает, прямо пиздец, а мы на пару пялим глаза, реально обалдевшие, когда гроза все-таки разразилась, и молния сверканула тогда в необъятном черном небе над Мерси. Меня бы легко могло смыть или расшибить, тока в то утро мне наплевать на это было. Счастливый был ниибацца. Тот момент с ней вместе — вроде пика на приходе. Прозрачный и неподвижный, и я понимал, что он больше не повторится. И когда тогда вечером я лег спать, мы погрузились в такой приятный теплый обморок — вроде в детстве бывает, когда ночь удлиняется, а ты помнишь, что впереди будет чего-нибудь классное, типа Гая Фокса, или Хэллоуина, или Рождества. А для меня этим чем-то классным была Милли. Она нас на куски разорвет, если только вообще к ней сегодня вечером попаду.

Милли

Он опаздывает просто жопа. Джеми всегда опаздывает, когда едет от нее. Она снимает трусы, едва он заходит в дверь, ибо убеждена, что ежели ее мужик расстанется с ней сексуально удовлетворенным, то он сумеет устоять перед лицом искушения. Мило, но невероятно наивно. Не важно, насколько довольная морда у твоего парня, когда он выходит за дверь — свежая попка есть свежая попка, в конце-то концов. А у нее до сих пор такая мерзотная паранойя по поводу Джеми и меня, точнее Джеймса, как она его зовет, нашей дружбы мужчины и девушки. Вот этого я никак не понимаю, хотя мы с ним плотно дружили четыре с половиной года до того, как она вылезла на сцену и принялась засекать время, которое мы провели вместе. Раньше, когда у Джеми были девушки, мы с ним всегда были как привязанные. Мы непробиваемые оба, я и он. Нас ничем не возьмешь, а причина этому (если бы она только раскрыла глаза и увидела) в том, что нас не тянет друг к другу сексуально. Ей бы радоваться, этой дуре загорелой, нет же, она пытается это дело сломать. Господи Иисусе! Слишком скоро у нас обоих начнутся симптомы синдрома отнятия, если мы позволим дню завершить день, так и не пообщавшись. Теперь дни растягиваются в недели. А то и месяцы. Эта хитрожопая крыса умудрилась развести нас в этом году на целый июнь. Уволокла его в некий двухзвездочный солнечный скауз-парадиз[3] в Марбелье и вытянула из него все накопления.

У Джеми его эмоции нарисованы на лице, как грим у клоуна, и я в курсе, что он от этих каникул в таком же восторге, в каком была бы я, если б мне пришлось сдрочить папе. Даже перспектива секса по первому желанию была хилой компенсацией, и мне очень жаль, но эту бабу никоим образом не обвинишь в чрезмерной постельной изобретательности. Я стопроцентно знаю, что она не берет в рот, ё-мое, неужели она забыла свое правило, когда напоролась на его заначку!

А наткнуться на заначку Джеми не так-то просто. Она запрятана между автокаталогами и старыми телефонными справочниками в сарае со всяким барахлом во дворе, так что ей, видимо, пришлось устроить археологические раскопки, от каковых она делается еще более ушлой и в той же степени фригидной. И из-за этой эгоистичной стервы ему пришлось отменить наше ежегодное паломничество в Амстердам. Сказал, что ему это невозможно по финансовым соображениям, но зуб даю, что это она губки надула. В ее монолитной внешности присутствует нечто мрачное и угрожающее по отношению к дружбе мужчин и женщин. Очевидно, мы испытываем друг к другу «латентное» желание. Латентное! Он же даже не представляет, что значит это слово. Вычитала его в «Космо» или «Рики-Лейк», психованная стервоза. И меня реально бесит, как он разговаривает о ее модельных делах. Непременно ввернет об этом. Можно подумать, будто потоптаться на подиуме на паре-тройке тухлых местечковых показах мод способно каким-то образом оправдать то, что она делает себе денежку из ничего.

Еще двадцать минут просвистело мимо, а я все еще околачиваю груши в баре, зажатая между двумя жирными костюмами и по-тихому уговариваю третий «Джек Дэниэлс», который должен либо смягчить, либо усилить тот комок тревожности, что сидит у меня в кишках. Обычно, когда я убиваюсь кокосом, все, что мне надо, это пара стаканов алкашки, чтобы сердце не колотилось, а в башке не плыло и мозг осознал: я до этого уже была здесь тысячу раз и всегда возвращалась обратно. Было дело, я делала себе дозняк в три раза больше, чем накануне, и сердце начинало колотиться так отчаянно, что возникало ощущение, что его вот-вот расплющит о ребра, но, как я уже сказала, я всегда попускалась. Рассусоливать тут не о чем, но не буду отрицать, есть все же какой-то мрачняк в том, как все я переживаю. Допустим, дело всего-навсего в строгости окружающей меня обстановки, скрупулезно просчитанном минимализме, акцентирующем необходимость чувствовать себя нормальным и таковым казаться. Или продукт банально разбодяжили спидами. Тем не менее, в моем организме корчится гаденькое, негативное чувство. Незачем на нем циклиться, лучше сохранять ясность в голове. Закавыка, однако, в том, что нет возможности предупредить бешеный накат измены. Не когда он вызван наркотиком. Сигнализации нет. Он берет и захлестывает тебя одной мощной волной. Правда, оглядываясь назад, припоминаю, я выдержала три приступа до того, как вышла из дому, один легкий в такси по пути в город, и еще парочку в туалете где-то минут пять назад. Тут даже полки не было. Не оправдывает загруз по этому поводу. Нельзя передознуться с полграмма кокоса. Милли. Возьми себя в руки. Спроси себе еще алкашки и возьми, на хуй, себя в руки!

Джеми

Вот я подкатываю к дому 60 по Хоуп-стрит, и положа руку на сердце, не в восторге я от этого борделя. Но базара нет, у Милли это одно из любимых мест, а я уже сколько дней звереныша не видел. Она здесь чуть ли не живет. Но ничего не могу с собой я поделать. С денежкой у меня ништяк благодаря «Форду» и все такое, я ничем не хуже какого ни возьми мудозвона «с будущим» из местной публики, но всякий раз одно и тоже. Ей-богу — как поднимаюсь по этой лестнице, с трудом не обделываюсь. Ощущение вроде того, что какой-то гандон щупает нас своими глазками, выводит на чистую воду. Я бы с куда большим удовольствием завалился в «Эврику», мелкую такую кипрскую забегаловку на Мертл-Пэрейд. Народ там приятный что пиздец, атмосферу такую приятную создают. И не то чтоб дешевый. Как собак нерезаных профессуры и тому подобных из универа Милли, ребят из LIPA и прочих, персонажей. Но там хорошо, короче. По простому. Жрачка здесь, ничего не скажешь, пиздатая и все такое, но это какой-то рассадник для буржуазных мудозвонов. Делаю это тока ради нее.

Могу сказать по одному тому, как она там стояла, ее плющит с кокоса. Башка повалилась на плечо, руки за спиной сцеплены, правая нога подрагивает. Реально шифрованный язык тела. Она даже еще не успела подскакать ко мне, сияя улыбкой, — она быстро сменилось хмурой мордахой, стоило ей вспомнить, на сколько я опоздал, кстати. Я даже еще не почувствовал, как от нее несет виски, и не успел подтереть капельку кокосовой сопли у ней под носом, могу вам точно сказать, чего она принимала и, к тому же, сколько. По одному тому, как она там стояла. Если кого интересует, меня чуть расстроило, что она дошла до своего состояния совершенно самостоятельно, нас не дождавшись. Ничто в мире не сравнится с тем, когда убиваешься медленно, торжественно выходишь в полный аут со своей лучшей подружкой, а разговор тянется гладко-гладко, потому как напиваетесь в одинаковом темпе, а значит, ловите одну и ту же волну. Так этого вечера ждал, а теперь заранее могу сказать, чего сейчас будет дальше. Пройдем первое блюдо, потом она будет, как бы между прочим, предлагать забить на основную программу и выдвигаться в город, а скажи я, что мне неохота, надуется, начнет выпендриваться, я дам задний ход, потому что не умею возражать. А потом она затребует кокоса, обратите внимание: я говорю затребует, потому что именно это она и делает, когда такая вот отъехавшая, и ей охота догнаться, а если я обламываю с поставками, выдаст чего-то нелепое, типа:

— А, ну ладно, придется мне ловить такси до Гранби-стрит, сама найду.

В результате у нас не остается выбора, кроме как волочь Сина в город, а его это не обрадует, но что надо сделает, и тогда она начнет уламывать нас сделать дорожку:

— Ой, пожалуйста, Джеми, всего одну малюсенькую? Она тебя починит.

И я уступаю, только чтоб она заткнулась, но что такое «всего одну», с ней тем более? Вот поэтому-то я и стараюсь как могу, не употреблять это дело в такие дни, а то ж следующее, что помнишь, это десять часов на следующее утро, и мы сидим у Милли на кухне, несем полную хренотень, и стоит мне начать подрываться, она опять:

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Всего еще одну. На посошок.

А потом времени три часа дня, я топаю до автобусной остановки, а то ж такси, про которое она клялась страшными клятвами, что вызвала, так и не материализовалось, а на душе у меня мертвым грузом висит, что в звуковой почте сотня сообщений от сердитой Энн Мэри, которой я испоганил день/выходные/жизнь, и я клянусь жизнью нашего маленького, что больше не притронусь к кокосу. Ни за что. Просто ниибацца чудо, что наш Билли еще живой.

Милли

Тощая официантка ведет нас к столику. У нее симпатичное личико и хорошая фигура, но руки и линия подбородка покрыты пушком каштанового оттенка. Настоящий друг ей бы об этом сообщил — это же уродство, иначе не скажешь. Плохо вот так вот выглядеть — особенно в подобном месте. Она сажает нас у окна, которое выходит прямо на Хоуп-стрит, кровоточащее сердце квартала красных фонарей. Предпринимаю неуклюжую попытку перенести нас за столик ближе к центру, но резкий тычок под ребро вынуждает меня к молчанию.

— Лучший вид в этом месте тут, — говорит Джеми, когда мы наконец-то уселись — Чем занимаешься?

Я сконфуженно пожимаю плечами, глядя в кажущуюся потускневшей черноту улицы, где расползаются включенные на всю мощность фонари, выдувающие облако волнения и страха в и без них перепуганную ночь. Искривленный силуэт, спотыкаясь, пробредает мимо окна, на секунду остановившись бросить взгляд на нас. Просто фигура без лица. Это может быть она. Это может быть кто угодно. Я отворачиваюсь к Джеми, который усиленно ест меня глазами, глотая ледяные остатки моего «Джека Дэниэлса». Я ставлю стакан на стол движением, более резким, чем рассчитывала, и взгляд Джеми мечется в разные стороны. Он выдавливает неуверенную улыбку парочке, чье внимание мы привлекли.

— Остынь, ради бога — сегодня пятница, — говорю я.

Он раскрывает рот в инстинктивном протесте, но материализуется официантка и вручает ему меню. Свое я кладу на стол, складываю руки и опускаю голову. Слова плывут передо мной, значит, глаза у меня пьянее, чем голова. Но не настолько еще пьяные, чтобы пропустить, как эта волосатая кисть пикирует вниз и подхватывает пустой стакан. Еле сдерживаюсь, чтобы не уцепиться за нее и не спросить, знает ли она об этом фундаментальном дефекте. И насколько легко лечение лазером уничтожит недостаток навсегда, и это преобразит ее из неебабельной симпатичной дамы в ебабельную красавицу. Я помогу ей, так и быть. Я возьму ее за запястье, когда дважды осушу свой стакан. Возможно, я так и сделаю. Попозже.

От одной мысли о еде у меня сжимается в животике. Я пропускаю аперитив и выбираю просто идиотский сырный салат. Джеми заказывает два аперитива и стейк с жареной картошкой. Он застенчиво мучается с картой вин, потом останавливается на бутылке «Poppy Fume» — мое любимое. Для него это дороговато, но у меня не хватает духу сказать ему, что мне все равно, чего пить. С этого момента все на вкус одинаково. Заказываю еще один «Джек Дэниэлс». Шерстистая официантка семенит прочь, а Джеми одаривает меня неодобрительным взглядом. Мне хочется четвертый.

— И зачем это?

Он сует стакан с водой мне под нос, который я отпихиваю.

— Это, — говорит он сквозь поджатые губы.

Я закуриваю сигарету и делаю безнадежное лицо, типа измученное хорошими мужиками, которые женаты на базарных бабах.

— Э, хорош смотреть на нас от так от. Ты придумала идти сюда ужинать. А сама заказываешь себе тарелку кроличьей еды и виски, причем столько, что его хватит, чтоб толпу бомжей нажрать.

Я приподнимаю бровь — мое святое искусство поддразнивать Джеми, когда он пытается воздействовать на меня словами.

— Нажрать!

Я драматично закатываю глаза и шаловливо подмигиваю малолеточке, сидящей напротив вместе со своими родителями. Та опускает голову и неудобно ерзает на своем месте. Джеми теперь хмурится — или, может быть, он улыбается. Его лицо то вплывает в фокус, то выплывает из него. Я люблю его лицо. Оно смелое и элегическое. Оно видело историю. Когда он говорит, оно танцует.

— Уймись, Милли, дружок. А то твоими стараниями нас отсюда попрут.

— Она на это напрашивается.

— Она маленькая. И она пришла с мамой и папой.

— Все равно напрашивается.

— Напомню тебе твои слова, когда у самой будет дочка и заметишь, что какая-то жирная старая извращенка жадно на нее вылупилась.

— Как-то не получается представить себя в роли матери. Старая жирная извращенка — пожалуй, мать — нет.

— Ооооййй, посмотрю! Энн Мэри, слово в слово, то же самое говорила! Не в смысле старой извращенки, обрати внимание. Просто у нее как бы не было материнских инстинктов и все такое. А теперь погляди на нее!

Ох, Господи! Неправильный ход, Джеми, дорогой. Как раз когда думаешь, что кого-то знаешь, человек такое отчебучит, что ты в шоке. Как он вообще мог так даже думать? Как он мог попробовать хоть отдаленно меня сопоставить с этой загорелой стервой?

— Тока посмотри на нее, дитенок! Не в состоянии даже пройти мимо колясочки и не поднять рев, еще какой!

Его лицо сосредотачивается, на нем одна сплошная любовь. Мне делается нехорошо.

— Да, но у нас с Энн Мэри ничего общего. Нас разделяют целые миры.

— Ооооййй, неа — вы разные не в этом смысле! — говорит он, его голос дрогнул в попытке защититься.

— О да, разные. И главная разница в том, что когда я вижу мамашу с карапузом, первая мысль, какая мелькает у меня в голове, это насколько легче мой кулак пролезет в нее, после того как у нее там все растянуло от родов.

— Ойййфу-уу! Теперь из-за тебя останусь голодным.

— Хорош меня воспитывать, Джеми Кили. Прежде всего, такие мысли возникли у меня в голове в том числе и благодаря тебе. Я была примерной католической девочкой до того, как познакомилась с тобой и твоим Билли. Именно вы, ребята, и превратили меня в извращенку! Дали мне посмотреть «Скотный двор», когда мне сколько было, а? Четырнадцать — вот сколько! Что равносильно растлению малолетних, а то нет?

Я прикалываюсь над ним. А он над этим грузится, наивный, как дитя малое.

— Я в том смысле, разве ты не предвидел, каким образом такая открытая демонстрация брутальной грязи повлияет на неискушенную и впечатлительную душу?

— Хорош, вот тут тормознись. Ты украла этот фильм у нас из детской. И если ты сама все правильно помнишь, я весь переволновался, когда ты сказала, что его посмотрела. Ужасно переволновался.

— Я заметила. Ты стал запирать свою порнуху, когда я приходила.

Он врубается и смеется от души. Я обожаю его смешить. Даже представить не получается, чтобы эта смогла рассмешить его так, как умею я.

Джеми

Приехали. Чудо на сколько ее хватило, честно говоря.

— Джэээй-миииии, — произносит она и выпучивает свои большие осоловелые глаза, — ты голодный?

— Умираю пиздец как, кстати, — подхватываю я. — Вот бы они поживее с моим стейком. А что?

Ее взгляд мрачно окидывает комнату, потом падает на южную сторону стола. Следует короткая пауза.

— Сина давно последний раз видел? — спрашивает она, макая кусок хлеба в вино и выстраивая пирамидку из пепла, который она просыпала на стол.

— Не, золотко. Давно не видал. Последний раз пересеклись на тренировке на прошлой неделе — все как у нас. Как получилось, что с тобой мы не пересекались уже почти месяц?

— Я ж с прошлой недели снова в универе, разве не говорила? И мне пора диплом начинать писать.

— Уточни?

— Пфу! Это как длинная-длинная ку-рсовааая!

— Хорош, Милли, детка, я знаю на хуй, что такое диплом! Господи! Я спрашиваю, про что он?

— А, хммм, про книжки. Долбанутая теория, хммм, деконструкция идентификации в современной литературе.

— Врушка.

Она нахально усмехается.

— Зато звучит хорошо, разве нет?

— У тебя ж там еще конь не валялся, я прав? Собралась бы ты, Милли! У тебя ж последний год. Конец пути близок и все такое. Ты сама не знаешь, как тебе ниибацца повезло!

— Хорошо. Хорошо.

— Серьезно, милая! Живешь со своим предком, у которого тебе нах все с рук сходит, он тебя спонсирует, и я не знаю, чего еще… Делаешь все, что на хуй хочешь… Тебе даже не надо работать, между прочим, все у тебя ниибацца за просто так…

— Я сказала хорошо!

В ее глазах вспыхнула знакомая мутная химическая злость. Я меняю тему, немедленно.

— Запалил его на занятиях, между прочим. Сина. Застукал его с девкой! Наверху налево и все такое.

— Он бывает в городе, не знаешь?

— Не, сомневаюсь, милая — честно, очень сомневаюсь. Бывает в «Келлиз» по пятницам, так ведь? Он, наш Билли и все такое — стараются не соваться в город после одного дела. Но, Милли, ты б их видела! На хуй убитый! О’Мэлли пиздец как побелел весь, ё! Совсем не рад, что…

— Как ты насчет двинуть туда после ужина?

— Куда?

— «Келлиз».

— Да ты на хуй чего? Думал, ты пиздец как это место ненавидишь. Говорила, там сплошные отстой…

— Респектабельные отстой…

— Все равно сказала, что они отстой…

Теперь мы смеемся вместе. Я маленького давно знаю. Я, понятное дело, в курсе, чего она взбеленилась, но неважно.

— С чего вдруг резко заинтересовалась Сином? Прошлый раз, как мы все ходили гулять, вы двое собачились как дети малые, нет разве? И еще ты сказала нашему Билли, что нассала ему в стакан.

— Не было такого.

Я смотрю на нее долго и пристально, хмурю брови и выпячиваю подбородок, как будто я пытаюсь разрешить какую-то большую ниибацца загадку. Потом медленно и драматично запускаю понимающую ухмылку у себя на роже.

— Ааааааа, я догнал. Теперь я врубаюсь. Тебе захочется немножко одного дела, нет? А теперь слушай-ка сюда, Милли. Мы договорились, ага? Мы здесь сегодня вечером замечательно ужинаем, правильно? И потом, может, пропустим несколько коктейлей в «Платинум-Лаундж»? А потом я отвезу тебя куда скажешь. «Келлиз», «Подз», «Дримерс», куда угодно — но сам я иду спать. Мне вставать в восемь и отвозить Энн Мэри на работу, и у самого меня сверхурочные. Так что для меня сегодня никаких загулов с кокосами.

Я практически чувствую, как ее сердечко бумкает об стол. Но вот какое дело — я ей не уступлю. Вытерплю столько обидок, сколько она пожелает сегодня вечером мне устроить. Я не поддамся.

— Ойййфу-уу, Милли! Думай на хуй головой, ладно? Сама помнишь, как она нам мозг ела прошлый раз…

Делаю паузу. Но лучше шанса, один хрен, не представится. Я им пользуюсь:

— … и мне приходится носиться с ней до следующих выходных, разве нет?

— А чего? Чего будет на следующих выходных?

Делаю глоток. Если не выплюну это прямо сейчас, не сделаю это никогда.

— Ты знаешь! Я везу ее на Озера, нет? На большое и все дела!

— Фу, подожди, Джеми! На большое? В каком смысле большое!

— О чем мы говорили, у тебя тогда, после «Блу».

— Чего? О чем говорили?

На рожице у нее написалось одно сплошное отчаяние.

— Хорош, Милли! Ты что, ничего не помнишь с того вечера?

— Бог ты мой, Джеми. Даже не помню как мы были в «Блу», не то, что чего там было у нас!

— Ну и? Как ты могла забыть такую важную штуку?

— Какую на хуй штуку?

Делаю паузу. Охуеваю прямо на месте. Приплыли, короче.

— Энн Мэри. Я ж хочу сделать ей предложение, забыла?

Милли

Мое сердце проваливается в пищевод. Невольно хватаю себя за то самое место и проглатываю обратно жгучее чувство, грозящее попереть наружу. Глаза у него блестят, в них море энергии — и кожа оливкового оттенка его лица раскрывается, будто трещина в засыхающей глине, когда он растягивается в одну сплошную умную и напуганную улыбку.

— Ну и? Скажи что-нибудь, не молчи! — воодушевленно просит он.

Я наклоняюсь и резко обхватываю его руками, и тепло его тела лучится сквозь меня словно огромная порция «Джеймсона». Я слегка отодвигаюсь назад, испугавшись, что вдруг он услышит глухой стук моего сердца, которое колотится с такой скоростью, что волна его звука бежит одной сплошной линией. Он притягивает меня обратно к себе и крепко меня стискивает, а когда он меня отпускает и я гляжу прямо на него, понимаю, насколько я трезвая. Его лицо находится в моем фокусе, улыбающееся и танцующее от глупого, глупого счастья, и он смеется оглушительным и долгим смехом, и я тоже смеюсь и осыпаю его поцелуями, и все это время я не теряю того тошнотворного ощущения в кишках и горле и болезненного жужжания, словно из органа, который угрожает умолкнуть.

ГЛАВА 2

Милли

Бронхиальный кашель из соседней машины вытаскивает меня из непристойного сновидения — Анджелина Джоли танцует стриптиз у меня на коленях. Это Джоли из «Джиа», знойная женщина-дитя — уязвимая, доступная и целиком и полностью ебабельная. Она делает то похотливое выражение лица, что всегда изображает на журнальных обложках, и все здешние пацаны исходят от бешенства пеной у рта, ибо очевидно, насколько она тащится от того, что танцует для меня. Отыграли уже три песни, а она все еще плавно извивается, и только-только сняла лифчик, и администрация в ярости. Возможно, после этого ее уволят отсюда, но ей наплевать. Она умирает от любви ко мне. Я с трудом раскрываю сопротивляющиеся глаза, они снова захлопываются, желая, чтобы она продолжала танец или, на худой конец, приспустила трусики. Но машина продолжает фыркать и постанывать и выбрасывает меня в самую гущу недоброго утра понедельника. Я резко выпрямляюсь, перебрасываю ноги через край кровати и подскакиваю к окну.

Миссис Мэйсон, старая корова из соседней квартиры, склонилась над двигателем своей стародавней «Аллегро». Я распахиваю окно и ору на нее.

— Эй! Здесь кое-кто еще спит.

Она что-то бормочет из-под капота, при этом яростно болтая башкой.

— Прошу прощения, юная леди!

— Я сказала, здесь кое-кто еще спит! Выруби эту грохоталку, ты, сука эгоистичная.

— Не могу поверить, что слышу Милли О’Рейлли.

— Я тоже. В смысле, это уже не в первый раз ты меня разбудила, нет? Лучше бы избавилась от своего хлама. Глаза на хуй мозолит. Портит вид всей улицы.

У нее ошарашенный вид.

— Вот я передам твоему папе, что ты только что наговорила.

— Ладно, только смотри не обосрись!

Я захлопываю окно и бреду до туалета, в груди тянущая тяжесть, голова гудит от последствий дешевого вина. И тут меня ударяет в морду — жестко, мокро и резко. С сегодняшнего дня я снова хожу в универ.

Я писаю, что, как мне кажется, занимает у меня целую вечность, потом тащусь вниз по лестнице.

И на кухонном столе лежит расписание, где аккуратно проставлены мои занятия и соответствующие номера аудиторий. Там же нахожу пару шариковых ручек, линейку, папку с листами А4 и стакан свежевыжатого апельсинового сока, стоящий возле записки, которую я прочитываю:

С первым днем учебы!

Не опаздывай, Милли. Если хочешь, чтобы я подвез тебя домой, подходи к корпусу Элеонор Рэтбоун в 5:30. Папа ххх

Мне делается погано. По многим поводам, но прежде всего из-за моего абсолютного отсутствия энтузиазма в связи с предстоящим годом. С учетом реальных обстоятельств, время все еще работает на меня. Хотя прошлый год я закончила с довольно дерьмовыми оценками, впереди меня ожидают три новых семестра — семестры, когда я буду сдавать все работы вовремя, ходить на все лекции, работать на семинарах и как следует готовиться к экзаменам. Но пока шли летние каникулы, финальный год маячил передо мной точно неизбежная смерть для безнадежно больного.

Я глотаю сок в несколько жадных глотков, усаживаю себя на кухонный стол и закуриваю сигарету. Вкус у нее плебейский. Во рту ощущение, как у жеваной. Делаю еще одну затяжку и бычкую. Тащу мое тело обратно наверх. Трижды провожу щеткой по зубам, собираю волосы в хвост на затылке и натягиваю безликую универовскую экипировку — джинсы, кеды и папину джинсовую куртку.

На улице я чуть взбадриваюсь, когда ветер заносит дешевую магазинную оберточную бумагу в розовый куст Мэйсон. Смятая банка из-под кока-колы дребезжит у меня под ногами. Я подбираю ее и радостно помещаю ее к оберткам. Склонившись над стенкой ее палисадника, я замечаю, что несколько кирпичей шатаются. Я атакую их правым каблуком, успокаиваясь лишь когда обрушила полстены на ее драгоценные — и душераздирающие — растеньица на клумбе. «Вот хорошо», — говорю я, вытирая руки и торжествующе улыбаясь. Я осматриваюсь направо и налево, затем поспешно сваливаю, и ветер дует мне в спину, способствуя моему бегству.

Я люблю ветер.

Всегда любила еще с детства, когда папа, бывало, возил нас в Корнуолл в гости к тете Мо. Мне, маленькой, она казалась самой потрясающей, экзотичной, эффектной женщиной из всех, что мне доводилось видеть. Она жила на вершине утеса. Она рисовала и курила черутс, и изысканно разговаривающие мужчины в пуловерах то появлялись, то исчезали. Я расчесывала гриву ее рыжих волос и прикуривала ей ее сигары, когда никто не видел. Это была наша тайна. Никто из тех, кого я знала, никогда их так не называл. Черутс.

Лучше всего было зимой. Наши приезды всегда совпадали с дикими, религиозными бурями, и когда небеса предвещали беду, папа, куда бы он ни ехал, останавливался и вел меня на пляж. Мы сидели на берегу и наблюдали с опасно-близкого расстояния, как ветер терзает океан до неистовства. Дождь лил стеной, обжигая наши щеки до красноты оттенка сырого мяса, серебряные завитки волн разрастались до грозных размеров и плевались в нас обломками дерева. И едва шторм угрожал проглотить нас, папа подхватывал меня, и мы бежали назад по пляжу. Мама смотрела, поджав губы, в окно дальней спальни, и когда мы возвращались, пропитанные дождевой водой и жутким восторгом, она одаривала папу взглядом с трудом сдерживаемой ярости. Не будь поблизости ее старшей сестры, которая укрощала пыл ее характера, папа заработал бы словесную взбучку, сравнимую в своей убийственности с грозой. Мама не часто давала волю своему гневу, и когда все же это случалось, я попадала под перекрестный огонь, в отчаянной попытке снова помирить их. Она сидела на своем месте, напряженная и преисполненная горечи, на ее фарфоровых щеках вспыхивали розовые пятна злости. Уже в том возрасте я понимала, что Мо сдерживает себя. Ей не хотелось подливать масла в огонь. Она посматривала на свою младшую сестру, удивляясь, откуда берется столько злости, и старалась нас развеселить и открывала бутылку вина.

Даже Мо не умела целыми днями, каждый день курить черутс и пить красное вино, и таким образом любить жизнь, в которой она всему сказала «да». Она умерла как раз накануне моего двенадцатого дня рождения. Они не пустили меня на ее похороны.

Я до сих пор люблю ветер.

По дороге к автобусной остановке я делаю крюк, чтобы не идти по Бридж-Роуд, где всегда полно известного в этом районе хулиганья. Эта необходимость и самое хулиганье вгоняют меня в охуенную депрессию. Взамен я пробегаю мимо двух собак, задравших морды под порывы ветра. О качестве района всегда можно судить по его собачьим созданиям. В этой части Л18, к примеру, улицы кишат замызганными мутными созданиями не поддающейся идентификации породы. Но если пересечь железную дорогу и подняться к парку, где мы одно время жили, и где сейчас поселился Син, собаки приятно выглядят и послушные. Это наблюдение принадлежит отцу Джеми. Это была одна из первых вещей, которые он мне сообщил, когда Джеми впервые повел меня знакомится с ним и миссис Кили. Я тогда спросила у него, вся из себя сама невинность, почему у местных псин, даже у щенков, такие измученные морды. Хорошие они люди, предки Джеми. Одна мысль о них — и у меня снова падает настроение. Возникает такое страшное чувство внизу живота, что я больше никогда их не увижу. Что мне больше не суждено просто заскочить на чай по дороге домой из универа, или пойти пропустить по кружечке в «Благотворительной аптеке» с его отцом и его бандой старых аферистов. С того вечера я избегаю любых контактов с Джеми. Заметьте, не пересекаться с ним оказалось несложно, он вроде как уехал на выходные с ней на Озера. Вернуться он должен этим утром, примерно сейчас он выезжает на Мб. Ее рука у него на коленке, а его близорукие глаза светятся счастьем. Или, возможно, не светятся. Вдруг она сказала «нет», и пялит тусклые глаза в окно, сложив руки, а он чувствует те же пустоту и печаль, что и я. Даже не знаю, что заденет меня больнее — увидеть его грустным или счастливым?

Я прогоняю эту мыслишку и припускаю бегом до автобуса, переполненного стариками и подростками-мамашами с шумливыми младенцами. Сую деньги за проезд и протискиваюсь в заднюю часть автобуса. На середине прохода водила зовет меня обратно и требует показать студенческий. Голос его звучит скрипуче и ласково, образуя странное несоответствие с его внешностью — бритая под ноль голова, нос боксера и руки работяги, едва различимые под большими столбиками монет.

— У меня нет, — говорю я. Он пожимает плечами.

— Значит, полный билет, разве нет?

Я складываю лицо в гримасу, отшлифованную до совершенства. Мое выражение для получения того, чего я хочу. Я без зазрения совести пользуюсь им, и, за исключением папы и Джеми, большинство мужиков на него ведутся. Вроде, срабатывает. Его лицо расплывается в улыбке, и я, усмехнувшись, снова толкаюсь в проходе.

— Эхммм, не так быстро, мисс. Мне надо видеть студенческий, или заплатите полную стоимость.

Несколько ребят начинают нетерпеливо шушукаться, а толстая девчонка в спортивном костюме рядом с двумя мальчиками испускает долгий раздраженный вздох. Я оборачиваюсь и вижу его глаза, улыбающиеся мне в зеркале.

Самодовольный гондон. Явно прется от этого жалкого огрызка власти, которые ему в виде подобных ситуаций подбрасывает на бедность судьба, а то ж вне водительской кабины он пустое место. Унылый мудозвон с никакой жизнью. Я швыряю недостающие деньги и с важным видом шагаю по проходу. Размещаю себя посередине заднего сиденья между каким-то дедком, воняющим ссаниной, и двумя девчонками с моего курса — блондинкой и жгучей брюнеткой, ни одна из них меня не признает. Блондинка носит крохотный желтый джемпер, настолько тесный, что ее грудь кажется деформированной. Она громко разглагольствует характерным застенчивым тоном студенточки о своей холодной, равнодушной матери и отсутствующем отце. Терпеть не могу, когда люди используют родителей в этом самоаналитическом духе. Это поверхностно и совершенно не нужно.

Компания школьников, у которых на физиономии написано, что они нюхают клей, вваливается в Токстифе. В одном из них я узнаю Доминика Майерса из нашего спортзала. О’Мэлли крепко прижал его как следующего Ши Ниари, у него явно есть боксерский потенциал. Вы бы видели, как он танцует. Но это не главное его достоинство. Он обожает спорт, но не станет связывать с ним всю свою жизнь. Не то, что Тони, сын Лайама Флинна. Ему всего десять лет, но единственное, что его интересует, это бокс. Он весь в нем. Вроде как рождественским утром, в прошлом году — все малолетки рассекали по парку на этих своих микроскутерах. А малыш Тони нет, отрабатывал удары. А потом, днем, Лайам пошел искать О’Мэлли забрать ключи от спортзала, чтобы он немного потренировался с грушей. Тони, он талантливый, но только благодаря неуклонным стараниям и жесткой работе. Это у него не от природы, в отличие от Доминика и пары других ребят, подающих у О’Мэлли надежды. Я к тому, что Тони работает ногами практически идеально и знает комбинации, которые меня дезориентируют, и он определенно наделен боксерским телосложением — тонкая талия и широкие покатые плечи. Но он не умеет чувствовать ритм боя. В его движениях нет плавности, спонтанности. Все равно, что смотреть, как белый парень танцует под ритм-энд-блюз. А О’Мэлли понимает, что профессионалом ему не стать, но не отстает от него, чтобы папу успокоить, что, если вы спросите меня, чересчур жестоко с его стороны. Он посадит пацаненку сердце.

— Ну ни хуя ж, пацаны! Зацените! — самый старший и потому самый голосистый в компании показывает на прелести блондинки. — Это же младшая сеструха этого долбоеба Джордана!

— Эй, Джордан-младшая — покажь сиськи! — чирикает его кореш.

— У тебя же там силикон, нет, скажешь, подруга? Слышь, давай, покажь, заценим!

Она никак не реагирует. Сверлит взглядом одного за другим по очереди.

— Ой, отъебитесь лучше, дети. Вы не умеете обращаться с такими девушками как я — ни один из вас!

— Ой, ну на хуй, я ж тебя не прошу выйти замуж и все такое, — парирует он. — Хотелось только на сиськи позырить!

Его пацанва гогочет над его репликой, все, кроме Доминика, который заметил меня и пригибается на своем месте, делая вид, что он не с ними. Она — симпатичная и сисястая блондиночка, но на ней стоит клеймо девушки, неспособной найти себе парня, который станет уважать ее и заботиться о ней. Она мейнстрим. Типично привлекательная. Большие голубые глаза, тяжелые груди, кожа медового оттенка, изящненький носик-пуговка, колгейт-улыбка. Но в ней нет ничего своего. Как сказал бы Билли, реальное место для слива спермы. А ее подружка, в которой есть что-то от Покахонтас — совсем другое дело. В ее красоте присутствует некая совершенно немужская эстетика. Такая, что либо притягивает, либо напрочь отталкивает тебя. Она потрясающее красива. Ее скулы резко очерченные, словно она постоянно посасывает плохо сделанную самокрутку, а ее глаза — один сплошной зрачок. Рот сердитый и немного кривоватый. У нее ассиметричная красота. Как по заказу для «Вог». И гетеросексуальная, просто жопа. Ох, ну хватит, Милли.

Я достаю расписание из сумки и зрелище папиного почерка вызывает у меня новый приступ комплекса вины.

Первая лекция в 12:00 — «Классическая литература», читает д-р Халлам в поточной аудитории Эдварда Нотона- затем «Постмодернизм и литература» в политологическом корпусе. Вторник и среда просто смертоубийственны, зато четверг почти пустой, а пятница, благослови ее Господь, абсолютно свободная.

Я схожу на углу Кэтрин-стрит, чтобы не быть затоптанной толпой студентов на верху Мертл-стрит. Сама мысль о том, чтобы лицезреть их в массе заставляет меня содрогнуться. Автобус отъезжает, и я подмигиваю Покахонтас. Сворачиваю направо на Перси-стрит, потом резко забираю налево на Саут-Бедфорд-стрит, где у детской площадки даю себе передышку. Я люблю просто так постоять и посмотреть на здешнюю малышню — они сногсшибательные. Здесь встретились все расы, что только живут под солнцем, иногда потомство общего отца или матери, или нескольких. Для меня этот маленький детский садик — выставка всего, что есть особенного в Ливерпуле 8.

Мне хочется постоять подольше, но время поджимает. Пора.

Я лениво забредаю на участок напротив Библиотеки Сидни Джонса, что даже в середине семестра остается самой пустынной зоной в кампусе. Присаживаюсь на скамейку и закуриваю сигарету. Глубоко затягиваюсь и опустошаю сознание, наслаждаясь, смакуя мои последние секунды свободы в течение следующих девяти месяцев.

* * *

Папа крадется возле корпуса Элеонор Рэтбоун, курит «Мальборо» и всем своим видом напоминает скорее задумчивого аспиранта, чем профессора. Я отступаю назад и наблюдаю за ним, ощущая неожиданный приступ нежной любви. Мимо него проходят двое первокурсниц. Та, которая посимпатичней, бросила ему улыбку. Он улыбается в ответ, профессионально, нейтрально. Девушка идет своей дорогой, сияющая. Я не знаю, испытываю я гордость или смущение. Мой папа — красивый мужчина — он слишком сексуален, чтобы быть преподавателем. Ему впору быть рок-звездой или актером, или кем-то еще, в аналогичной степени гламурным. В его волосах, черных как вороново крыло, сейчас пробивается седина, но она лишь добавляет шарма его точеному, загорелому лицу и живым голубым глазам. Я обожаю то, как мой папа ведет себя в той ситуации, что является главным объектом вожделения всех самочек кампуса. В этом отношении он проявляет ледяную холодность, едва ли не пресыщенность. Я и раньше, и теперь не могу не согласиться с тем, как его изобразила мама в тот вечер, когда она уходила.

Дедушка О’Рейлли всей душой обожал маму. Он считал, что она — самое лучшее, что случилось в жизни его беспутного, жизнерадостного сына. Она, как и он, преподавала — и обладала утонченностью. На Рождество, когда он с бабушкой приезжали, вооружившись улыбками, бутылками «Джеймсона» и «счастья вам и любви», он стоял на пороге и просто сиял, глядя на маму.

В тот день он пронесся через всю Ирландию в надежде, что сумет уговорить ее не бросать его сына и внучку. Он сидел рядом с ней, держа ее за руку, пока совсем не стемнело, но все напрасно. Ее решение было непоколебимо. Папа — жалкий, дурной старикан, растративший впустую двадцать лет ее жизни. Вот как она охарактеризовала его — жалкий и дурной. Два эти слова ранили, словно нож. Но, если подумать, она сделала для меня доброе дело. Это притупило боль от ее ухода. Я дала ей уйти, после такого.

Я засекаю, как к папе чешет Кеннеди. Она — старший лектор моего отделения и в этом году читает нам «Постмодернизм и литературу». Она одевается, будто стремится убить желание присматриваться к ее телу, и тем не менее, где-то под этими ее мешковатыми слаксами и обширными блузками должны присутствовать сиськи с пиздой. Я не испытываю к ней ненависти, она просто охуенно меня раздражает. Она из тех персонажей, к кому студенты не чувствуют ни приязни, ни неприязни. Ее приемлют, как одну из тех многочисленных людей, кто не притягивает, и не отталкивает, — не имеющая собственной ценности деталь механизма, поддерживающая функционирование всей системы. Она начинает что-то неразборчиво втюхивать папе, склонив на одно плечо голову и пощипывая себя за ухо, прицепившись к нему на манер ебучей экземы. Смотреть на это — трагедия. Папа слегка приподнял брови, как приподнимает брови человек, вежливо выслушивающий шутку, которую он уже слышал и раньше. Ее лицо расцветает, когда она замечает меня.

— Милли, поверить не могу, что ты решила слушать постмодернизм на последнем курсе! Молодец, правильно придумала!

Я не могу остановить себя. Мне бы следовало быть более сдержанной. Добрее относиться к людям, хотя бы.

— Да, безумно жду, не дождусь его, миссис Кеннеди. Я обожаю постмодернизм.

На самом деле она Мисс; этот титул она носит с некоторым дискомфортом. Папа сердито глядит на меня поверх ее головы. Он знает, что я ляпнула это не по своей наивности.

— Обожаешь, Милли?

Я строю ему глазки и переключаюсь обратно на бесформенную Кеннеди.

— Ну, скажем так, это такая штука, что всегда открыта дискурсивному конфликту, разве нет, миссис Кеннеди?

— Совершенно верно, Милли, — соглашается она, взволнованно кивнув головой.

— И мне кажется, больше всего меня интересуют наши семинары — возможность дискутировать и оценивать некоторые из фундаментальных принципов, лежащие в основе ортодоксального постмодернистского мышления.

Папа закатывает глаза.

Я мечтательно всматриваюсь в небеса.

— Постмодернизм … Он разрушил все истины и знания, составлявшие и определявшие наш способ смотреть на мир. Он поставил под вопрос сами основы нашего существования. Он — пугает. Это не та проблема, которую студенты могут не воспринимать всерьез.

— Точно, — говорит она, лучась в восторге. — Не могу дождаться, когда мы начнем работать в этом году. Судя по всему, у нас будут очень способные студенты.

Она поднимает брови и в сторону папы делает долгий и медленный кивок.

— Отлично. Я тогда побежала, — говорю я, в заключение фыркая. — Хочу посидеть в библиотеке и несколько часиков почитать перед лекцией. До встречи.

Я убегаю, и Кеннеди энергично машет мне вслед. Папа сердито хмурится, когда я оборачиваюсь.

Поточка воняет. Как лондонский автобус в тепловой волне. Студенты околачивают груши, кучками, энергично пересказывая истории их приключений во время каникул касательно их сексуальных подвигов, и размечают свой социальный календарь на предстоящий год. Никто вроде и не замечает, как я пристроилась сзади. Будем надеяться, таким же образом все останется до конца семестра. Не то, что я не люблю студентов за то, что они студенты; скорее дело в том, что люди, которые мне не нравятся, так уж получилось, являются студентами. И у меня тоже были раньше приятели среди студентов. Были. Дружила же я с Льюисом и Тамблером, разве нет?

Льюис жил за углом от меня на Роуз-Лейн. Еще один чел, кто жил с предками. Мы были в прямом смысле неразлучны в кампусе во время первого курса, но с ним было настолько тяжело общаться! Непостижимый это был человек, причем без претенциозности или закидонов. Просто не любил разговаривать. Пожалуй, пока учились на первом курсе, мы с ним чаще бывали в «Блэкберн-Арме», чем на лекциях, и все же мне о нем были известны лишь три вещи. Что его любимый напиток — это джин с апельсиновым соком, что у него есть первое издание Хемингуэя, и что у него был брат-близнец, умерший при рождении. Однажды мы вместе съели экстази, но разговор все равно топтался на месте. Он остался сидеть как сидел, с этой его идиотской счастливой лыбой, вытянувшейся у него на физиономии, пялился в потолок и хлопал себя по бедрам, как псих. А потом он отчебучил — свалил в Гоа с какой-то хиппушкой, с которой познакомился по Интернету. Его предки окончательно офигели.

Тамблер, другой мой приятель, имел одну из тех тупых морд, что легко забываются. Он обитал в общежитии Рэтбоун, как раз в начале дороги Лайама. Я подловила его, когда он брел домой в пятницу вечером и всхлипывал. Нос его был размазан по лицу. Какие-то козлы прицепились к нему возле «Крис Чиппи» на Роуз-Лейн, отняли у него деньги и чипсы. Я поняла, что не большие ребята сделали это. Дети. Они были не старше двенадцати или тринадцати, но в толпе беспощадны. Но больше всего его задело не унижение от побоев — а то, что его приятели стояли рядом и смеялись над шоу. Гондоны. Какие друзья так поступают? Так что местная мать Тереза, в приступе подогретой спиртовыми парами печали об этом большом, глупом парне, и намеренная возвысить его в глазах его легко зомбируемых друзей, зовет его идти вместе со мной на бал в честь окончания года. Я решила, что это принесет ему больше блага, чем если отправить младшего Кили с его компашкой выискивать малолетних налетчиков.

По прибытии в Студенческий союз стало незамедлительно и пугающе ясно, что Тамблер считался просто-напросто халявной развлекухой для своих корешей — шутом, которого накачивают алкашкой и зло над ним прикалываются. Так что когда я лебедем вплыла в зал в кирпично-красном платье от DG, а Тамблер тащился на буксире, распространяя аромат сухого вина и мятных конфет, его приятели только пачками захлопали. Я из кожи вон лезла, играя свою роль — судорожно смеялась над его несмешными шутками, дико аплодировала его потугам петь под караоке, даже станцевала медляк под «Careless Whisper», и, по-моему, убедила всех, что благодаря некому необъяснимому кульбиту судьбы недоделок выиграл свой джек-пот. К полуночи, надравшись и обалдев от своей наконец-то обретенной популярности, он и сам так думал. Когда я вежливо отклонила его неуклюжие поползновения, он стал навязчивым и полез своей жирной лапой в вырез моего платья. Я врезала ему два сокрушительных правых хука — один в левый глаз, другой под подбородок — и левым тычком по почкам. Он возник у моей двери на следующее утро с коробкой «Дэри Милк» и заплывшим глазом. Если бы меня не мучил такой жуткий бодун, а желудок не изверг столько зловонной рвоты на мое чистое пуховое одеяло, то я б, вероятно, пожалела бы парня, но вид его побитой рожи на моем пороге в тот невероятный час был способен спровоцировать лишь злобу и немощный, и все же результативный левый верхний. Больше я его не видела. После лета он не вернулся. Льюис и Тамблер, два моих универовских ухажера.

Шум от удара линейкой о стол вмешивается в болтовню студентов. Шум утихает в приглушенное бормотание, и пульсирующая субстанция из тел, трясущаяся по аудитории, неторопливо эволюционирует в группу учащихся. Джеко, глава отделения литературы, стоит перед собравшимися со своими фирменными сдвинутыми бровями, поглаживая рукой длинные светлые волосы. Он дожидается, пока гул перейдет в тишину, потом начинает.

— Рад снова видеть вас. Надеюсь, лето вы проведи интереснее, чем я. Итак, тем из вас, кто рассчитывал увидеть сегодня д-ра Халлам, придется узнать, что она приболела. Как ни жаль, но Джин не будет с нами в течение всего семестра, если не всего учебного года. Если кто-то из вас желает навестить ее или передать ей привет, пожалуйста, сообщите об этом мне. Так вот, нынешний курс будет поделен между мной, — глубокий вздох облегчения проносится по аудитории, — и д-ром Кеннеди.

Стоны и неодобрительное шиканье со всех сторон. Все любят Джеко. Он не из тех, кто пытается заигрывать со студентами, чтобы снискать к себе уважение. Можно в прямом смысле гарантировать, что когда надо будет к нему записываться, каждый приложит массу усилий, чтобы успеть с заявкой.

— Так что давайте перейдем сразу к делу, хорошо? Как я сказал, этот курс будет разбит на два отделения, если вы потрудитесь заглянуть в распечатки, которые я вам раздаю. Первые три семинара я проведу сам, а последние четыре — мисс Кеннеди. В плане оценок, есть два варианта…

Мне нравится Джеко. Всякий раз, как наши глаза встречаются, пизда у меня тает. Ему скоро стукнет пятьдесят, но он хорошо сохранился. Черты его лица приобрели неподвластную времени утонченность, как у Стива МакКуина или Роберта Редфорда — предельная сексуальность. Он что-то царапает на доске, и вены у него на плечах набухают при движениях. Красивые руки — тонкие и испещренные суховатыми мышцами. Я дрочила на них в библиотечных туалетах в прошлом году.

Лекция идет уже примерно полчаса, когда у меня запищал телефон. Один за другим они оборачивают ко мне свои скучные морды, будто на загоревшуюся лужу бензина, и поскольку я сижу сама по себе, нет никого, чтобы спихнуть вину. Колючий жар ползет по моему лицу, но мне удается сохранять видимость деланного безразличия. Дожидаюсь, когда очередная серия распечаток пройдет мимо, потом незаметно достаю телефон из кармана куртки на колени.

Одно новое сообщение. Джеми.

В голове у меня начинает искрить и шипеть. Обрыв контакта, перегрузка, это все идет у меня из области живота в анимус. Я знаю, просто знаю, что оно о плохом. Я нажимаю «читать» и тупо щурюсь на экран.

Она сказала dalxxx

Просачивается в мое подсознание, откуда-то издалека, мягкий глазговский голос Джеко, он произносит мое имя. Я продолжаю щуриться в экран.

И тут Джеко возвышает голос, и он раздосадован, и он обращается ко мне, и я не в силах слышать, и не в силах вздохнуть. Я налита свинцовой тяжестью страха и горя и чистой смолой нового чувства. Чего-то большого и опасного. Я пробираюсь вдоль пустого прохода настолько бесшумно и быстро, насколько в состоянии. Я взлетаю по пролету ступенек и дверь вышвыривает меня во вспышку ослепительно-белого света. На миг я замираю, неуверенная, что мне делать дальше, но затем ноги подносят меня к огромному окну. Я вжимаю лицо в стекло и тупо смотрю на топографию города. Токстиф похож на не в меру чувствительную картину маслом — прозрачный, текучий и бесстыже сентиментальный. Я могу разглядеть автобусы, всего лишь движущиеся квадраты света, бегущие по спинному мозгу, каковым является Принцесс-авеню, а позади них поток тормозных фар, что долго тянется за проехавшими машинами. Я насчитываю шесть плоских крыш, начиная от начала авеню — старая квартира Джеми и Сина. В животе делается пусто.

— Она сказала «да», — шепчу я. — Она сказала «да».

Джеми

Она пока не отписала в ответ — наверно, у нее еще идут занятия, нет разве? Но я знаю, она нас еще поздравит. Она будет очень рада, это же Милли. Ааааа — день оказался напряженным ниибацца. Ё, я доволен как все обернулось. Теперь у меня есть то, зачем жить.

Милли

Выходя из этой зоны, меня всегда захлестывает ощущение свободы — и особенно когда я забиваю лекцию или семинар. Но сегодня то, к чему я обычно бегу, есть именно то, от чего я сбегаю. Это сложно передать, но Джеми, наша дружба, и жизнь, которую я выстроила вокруг него, его друзей, родных — именно это помогло мне пережить последние два года. Они сделали ее терпимой. Когда я доберусь до дома вечером… я не знаю. Странно это. Примерно так я всегда радовалась, когда видела папу. Стоило мне хотя бы мельком заметить его в кампусе, и меня молниеносно охватывало теплая, головокружительная нежность. Но когда я вхожу в гостиную вечером и вижу, как он развалился на груде непроверенных эссе, я даже не знаю. Мне кажется, я в ловушке — и выхода из нее как бы нет. Джеми был моим прибежищем от всего этого. Ни он, ни один из его приятелей не учился в Университете. Я имею в виду, Джеми, он дико любит книги — люди его недооценивают, но и он, и Билли, и вся их шарашка, хоть они всегда поддержат и с интересом будут расспрашивать, и первые пойдут мириться со своей юной подружкой-ботаником, им на хуй не впилась академическая жизнь и вся эта высокообразованная поебень, что с ней связана. У них у всех есть сложившееся живое мнение относительно политики, общества и религии, но они хранят эти мнения в изысканном молчании, а если все же им приходится их высказывать, то они делают это просто и понятно. Студенты же, особенно из среднего класса, напрочь лишены подобной сдержанности. И теперь все закончилось, и так далее. Джеми, моя опора, мой старший брат и ржачный товарищ велел мне идти на хуй.

Джеми

Энн Мэри сегодня выглядит ниибацца потрясающе. Она всегда отлично выглядит, даже без косметики — она ей просто-напросто не нужна, по правде говоря — но сегодня она ослепительная. Глаза у нее светятся, большие синие огоньки приплясывают от счастья, и солнце облило ее носик смешной компашкой веснушек. Ее светлые волосы стянуты сзади в самый несложный хвост, отчего она выглядит такой свеженькой, прямо только что вставшая с постели проснувшаяся супермодель. Элл МакФерсон до нее, как до Китая раком.

Мы крепко застряли в пробке на Мб, обоих трясет с жутчайшего бодуна после вчерашних отмечаний, и я не успею привезти ее вовремя к ее дневной смене. Энн Мэри, она насчет работы въедливая — ответственная дальше некуда, при том, что начальником у нее Син. Но сегодня он пускай ее хоть увольняет, ее не колышет — хотя он вроде и не собирался и все такое. Но ничто не сотрет эту улыбку с ее мордашки. Не думаю, чтобы раньше хоть раз видел ее такой счастливой. У меня реально в прямом смысле сердце заходит, от такого-то дела. Приколись, такая штука, я-то сразу просек, что она моя единственная — но всегда считал, что Энн Мэри заслужила кого-нибудь получше. Не пойми меня неправильно и все дела — никто б не смог ее любить так, как я, и никто не будет о ней заботится так, как я. Но как я могу рассчитывать только на это? Энн Мэри, ей же нравятся классные вещи. Я всегда думал, что ей стоит жить с футболистом или каким-нибудь юристом, если ты понимаешь, о чем я — у нее есть внешность, тут двух мнений быть не может. Я не то что стыжусь ее или что-то еще. Ничего подобного. С чего девушка будет разбегаться в своих амбициях после той жизни, какую она вела? Она же большую ее часть провела в этих ебучих детдомах, таскали ее из одного в другой. Отметилась в большем числе комнат, чем какой-нибудь ниибацца посол. Что после этого должно отложиться в голове у ребенка, а — все эти кровати, спальни все эти ебучие? Наша спальня для меня всегда была главным источником стабильности в жизни. Однажды нас в ней четверо жило, когда наши Кайерон с Эдди все еще жили дома, но по любому она была для меня собственным замкнутым мирком. Хуй его знает, чем для нее это должно было быть. Реально бьет по мозгам эта тема, как подумаю об этом. Но Энн Мэри, она боец. Она боролась всю свою жизнь, и она любит нам говорить, что все, чего у нее не было в детстве, она вдвойне оторвет себе теперь. Так что мне не в напряг грохнуть две сотни на платье для нее у этой самой Кэрен Миллен. И я был только рад занять денег и взять ей «тигру», когда она только стала работать у Сина. Но свадьба, ё, — мои предки в обморок рухнут, когда я им скажу, что ни церкви, ничего такого не намечается. Только не мы — не я и она. Мы с ней, она и я, будем жениться в этой самой Мексике. И кстати, она правильно придумала. У нее нет же семьи, правильно — только пара-тройка друзей и тому подобное. И я без говна, не прикалываюсь, реально, как бы они хорошие друзья, они для нее в лепешку расшибутся, но в конце-то концов, каково ей будет идти в церковь, куда приперлись только одни мои родственники с друзьями. Это неправильно, ё. Очень неправильно было бы так поступить.

Милли

От зрелища «Блэкберн-Арме», когда я выруливаю на Фолкнер-стрит, у меня лицо растягивается в большую, тупую улыбку. Я обожаю это место. Оно единственное в этом ожерелье баров, которое не переделало себя заново, чтобы отвечать вкусам непрекращающегося потока студентов за последние несколько лет. «Бельведер», «Каледония», «Грейпс» и «Пилигрим», все они были снабжены современными удобствами и изменились в худшую сторону. Мы с Джеми ходили выпивать в «Бельведер» еще когда я училась в школе, и тогда от этого места у меня напрочь сносило башню — и сам паб, и его ночные совы, и их истории. Туда стягивалось множество безумных персонажей, которые были такой же неотъемлемой частью этого места, как и покрытые никотином стены. В местных пабах собирался довольно неприглядный контингент, и там хватало всяких дешевых девочек — и, среди прочего, симпатичных девочек. Они резко отличались от изможденных уличных доходяг, кем сегодня кишит Хоуп-стрит. То были ухоженные женщины, умевшие вести беседу не менее изысканно, чем ебстись.

Однако, «Блэкберн-Арме» неподвластен эволюции. Мистер Кили утверждает, что это заведение осталось в точности таким же, каким было во времена его детства. Единственное, что изменилось, это музыка в автомате, но даже там превалирует классика.

Когда я вхожу внутрь, на меня никто не обращает внимания. Даже ни одна голова не дернулась. Мне это нравится. Это означает, что я могу сидеть здесь много часов, меня никто не побеспокоит, и не будет никаких угроз или напрягов со стороны мужиков, за исключением случайной улыбки там и сям.

По помещению рассредоточена полдюжины людей, все они низко склонились над пинтами темной и густой жидкости — одинокие выпивохи с лицами, не уступающими в своей поношенности здешней мебели. Работает телевизор, его переливчатый гул такой же как всегда, всегдашний отстой. Ни один из присутствующих его не смотрит, но, вроде, он никого и не напрягает. Он включен целыми днями и ночами напролет. Я спрашиваю пинту «Стеллы» и ставлю две песни на проигрывателе — Арету Франклин «I say a Little Рrауеr» и Ван Моррисона «Moondance» — идеальный фон для бездельного начала дня. Устраиваюсь за столиком возле задней двери, и немолодой мужчина, сидящий напротив, поднимает руку в приветственном жесте, при этом его бурый лысый череп остается покоиться у него на груди.

— Добрый день, сэр, — говорю я.

Он отвечает еле различимым кивком головы. После этого я вправе встать и пересесть к нему, возможно, купить ему пинту-другую. Я могу преподнести себя в образе иммигрантки — румынской цыганки из Праги. Раскручиваю холодную, освежающую жидкость во рту и даю ей стечь мне внутрь. Истинная магия.

Время идет. Музыка заглушила телевизор, и я начинаю чувствовать себя неплохо. Все мои печали медленно улетучиваются. Джеми. Я собираюсь позвонить ему, как только выберусь отсюда. То, чем мы обладаем — слишком сильное, слишком прекрасное, чтобы разрешить ему просто так уйти. И даже если они все-таки поженятся, это не значит, что я потеряю его. Джеми не кажется мне тем типом парней, что бросают своих друзей ради женщины, хотя бы и Энн Мэри. Он бы давно это проделал. Ебты, я его семья! Для мистера и миссис Кили я как дочка, и ничто не изменит этого. Я не допущу. Я звякну ему, сразу как уйду отсюда, и скажу, как я рада за него, скажу ему, как сильно я люблю его. Скажу, скажу. Я даже скажу ему, что приглашаю эту суку отметить это дело вечерком. Ооооо, это вызывает во мне самое приятное чувство — самое! Теперь я представляю себе его лицо, обалдевшее от радости и облегчения, что две главные женщины его жизни подружатся. А потом возникнет беспокойство, тут-же, а то ж он станет беспокоиться, что Энн Мэри попытается отделаться от этого, будет искать поводы, не захочет идти. Он так отчаянно мечтает, чтобы она и я поладили. Ладно, хуй с ним — сделаю это ради него. Вывезу желтую бабцу за город. Но сейчас я буду сидеть в баре и упиваться успокаивающим речитативом Вана.

Джеми

Когда мы вываливаем новость Сину, он устраивает свою обычную показуху вроде того, что я типа сообщаю ему, что выиграл два пенса при помощи крапленой карты. Но затем он премирует Энн Мэри выходным на сегодня, перетирает по сотовому и приглашает нас в то французское заведение на Ларк-Лейн. Он говорит кому-то там, на другом конце, о котором мы заключаем, что это какой-то друг Лаймов, чтобы они приготовили нам их самое лучшее шампанское, а расплатится он где-то на неделе. Еще он сообщает нам, что отвезет нас первым ниибацца классом в ниибацца Мексику. Сперва я пытаюсь его тормознуть. Не пойми меня неправильно, ё, приятно, что он морочится тем и тем, базара нет, но у пацана есть своя гордость, надо его понять, нет? Но затем я ловлю взгляд, который Энн Мэри пытается скрыть это разочарование и прежде всего стыд. Стыд за себя, что она так воспринимает. И затем, это ж я себя чувствую мудозвоном, нет? Кажусь полной задницей за то, что — из-за своей тупой гордости чуть не отнял у нее то, чего ей правда-правда хочется. С тяжелым сердцем я принимаю предложение.

Французская тошниловка на Ларк-Лейн оказалась ниибацца крутой. На самом деле, там так симпатично, что я наполовину позволил себе пропереться оттого, что мы затусились туда при спонсорстве Сина. Обстановка теплая и душевная, а персонал заставляет поверить, что тебе тут рады дальше некуда, и вообще, тут намного лучше, чем во всех остальных ночных заведениях 60 Хоуп-стрит. Я к тому, что по справедливости, и все такое, Милли дошла до невменяемого состояния, и К концу вечера сам то я в общем-то перестал быть активистом общества трезвости. Но в этом вся особенность малыша Милли — с ней нет возможности классно оторваться. Эта девочка во всем ищет и находит способ навыебываться. Вот, теперь чувствую себя козлом за то, что такое про нее говорю. Но в конце-то концов, с Энн Мэри все это дело — здорово.

* * *

Она берет для начала смешанный салат — без всяких заправок, без ничего, намертво вбила в голову, что надо заботиться о фигуре, такая вот она — и фаршированный баклажан в качестве основного блюда. Я спрашиваю французский луковый суп и телятину, но официантка говорит, что телятину пришлось убрать из меню, а то уже борцы за права животных достали бить окна. Я пытаюсь изобразить легкое разочарование, но в душе улыбаюсь от уха до уха. Теперь у нас есть совершенно законное право заказать жареное филе! Энн Мэри закатывает глаза и качает головой. Она вечно наезжает на нас, чтоб мы пробовали новые блюда, когда ужинаем не дома. Для нее моя неизменная верность старому доброму бифштексу с жареной картошкой — это жуткое позорище, живой пример моего уровня образованности. Ладно, во-первых, у меня нет пунктика насчет моей образованности — какое есть, такое есть, и хватит. И второе, я всегда повторяю ей, как говорит Милли, что сегодня на этот счет все не так, как раньше. Рыба с чипсами, сосиски с картофельным пюре, пудинг с джемом[4] — все это дело идет «на ура» в самых понтовых забегаловках. Почти готов выслушать от нее мелкое ехидство по поводу Милли, но вместо этого она опускает глаза, поглаживает пальчиком свое обручальное кольцо и смотрит на нас этим своим влюбленным взглядом.

«Что ты думаешь, если на девичник я с девчонками смотаюсь в Лондон?» — говорит она, и в глазках типа нервозности мелькает. Она к этому привыкла у своего прошлого парня, кстати. Никогда ее не отпускал, полный гондон. Ревнивый он был ниибацца — еще тот. Объяснял, что можно носить, с кем можно, с кем нельзя ей общаться и такого рода хуйня, и по-моему, она до сих пор никак не привыкнет, что я не такой. Мне лично кажется, что если ты кого любишь, то хочешь, чтобы этот человек был счастливый, неважно, если это подразумевает для него бухать до поросячьего визга с приятелями или ездить охотиться на змей в джунгли. Я не из породы всяких ебучих ревнивых мудозвонов. Чуваков, которые запирают своих девчонок на все замки и все такое.

— Пиздец классно придумала, солнышко, оторвись, — отвечаю я. И я правда так думаю, и все такое, ей богу. — Я напрягу Лайама, чтобы он пропихнул тебя в «Мет Бар», если хочешь?

— А, класс, ага — у девчонок башню сорвет! «Мет Бар» это не где Робби Уильямс и все такое, нет?

— Бля! Когда он не в Лос-Анджелесе пытается изображать, что он не пед!

— Смотри, а то ж привыкну — так и передай этому козлу! Затем она бросает на нас чертовски влюбленный взгляд, показать, что она с нами смеется и прикалывается, и она берет меня за руку, искренне, так что дальше некуда, и такая мне:

— А ты, малыш, сам-то как? Я хочу, чтобы ты тоже выбрался, оттянулся по-нормальному и все такое.

Нежно разглядывает друг дружку секунд пять.

— Но даже не думай, кстати, тащиться в какую-нибудь дичь! Для начала забудь про свой Амстердам!

— Не, дитенок — Амстер для нас чересчур уж близко. Думал о чем-нибудь более поспокойном … типа Таиланда.

— Да ты че! Ты серьезно, Джеймс?

— Я прав, что пиздец, милая! Лайам уже предлагал взять нам всем билеты на самолет, нет? Проведем пару дней в Бангкоке, потом на недельку защемимся на острова. Пунья-нини, так они, вроде, называются.

— Таиланд. Выбрось из головы немедленно! Ты ж не пойдешь к своему Лайаму сказать ему, что у тебя поменялись планы. Таиланд!

— А что не так в Таиланде, малыш? Лайам спонсирует. Думал, ты спасибо скажешь.

— Извини меня, Джеймс, нет — ты не догоняешь. Мы женимся через шесть месяцев. Мы проведем три недели в этой ебучей Мексике! Как ты будешь брать на работе отпуск для Таиланда, эй? А то, если ты думаешь, мы будем урезать свой медовый месяц настолько, что…

От злобы у нее вылезает ее норт-эндовский акцент. Лицо вытягивается и вспыхивает, когда она вспоминает, и ее передергивает, а я понимаю, что переборщил с шуткой. Делаю широкий непонятный жест кистью руки. Она глядит на нас, округлив глаза.

— Энн Мэри. Я ж прикалываюсь. Ее лицо облегченно тает.

— Ты злой… — она резко понижает голос и наклоняется к нам. — Ты злой мудозвон. Я тебе поверила и все дела.

— Так вот. Куда ты все же собираешься ехать?

— Еще не заморачивался, если честно. Никак не привыкну, что ты сказала «да», ты понимаешь меня? Могу начать морочиться этой темой сейчас, нет? Наверно, по-тихому перекусим в городе и все такое, пошляемся по барам и все.

— Ну вот, теперь ты нас расстраиваешь! На худой конец, разве ты не можешь смотаться в свое «Society» или что-то в этом роде?

— А, ну да, ну да — прямо ща вижу, как мой предок тянет ручки к Дэйву ниибацца Грэхэму. Не, дитенок — все сделаем по-скромному. Батя, наш Билли, Син, Лайам, Милли и один-двое ребят с работы.

— Милли? — Ну?

— Бррр, извини, Джеймс. Ты прикалываешься?

Ее лицо снова застывает. Как мне донести до нее, что это-то не шутка?

— А что? Чего такое?

— Ты не можешь звать Милли на мальчишник!

— Почему не могу?

— Нельзя и все. Она девушка.

— И что?

— Что? Не тормози, блядь, Джеймс! В какое положение это меня поставит, а?

Акцент снова тут как тут, густой, кричащий и полный негодования.

— Не думал об этом в таком разрезе, по правде говоря. Милли, она просто один из моих корешей, и все такое. Может, тогда она поедет в Лондон на девичник.

— Не думаю. Меня эта девушка не напрягает, Джеймс, ты сам знаешь, но будет немножко не в тему, если она поедет с нами. Она никого не знает, так?

— Ты к тому, что твоим подругам она не понравится?

— Я к тому, что она не найдет общего языка ни с кем из моих подруг.

— Почему не найдет?

— Ой, перестань, Джеймс — не заставляй нас объяснять тебе на пальцах.

Она вскидывает брови, и мы погружаемся в красноречивое молчание. Она не выдерживает первой.

— Она хорошая девчонка и все такое. Не буду ничего такого про нее говорить, но… она же, ну сам знаешь, она же…

Еще одна долгая пауза.

— Она к нам не впишется, — говорит она, осторожно. — И ни там, куда мы хотим съездить. Она напряжная, Джеймс. Она пиздец какая странная — и еще она считает себя как бы парнем. Ты видел, как она воспринимает девушек, Джеймс? Девушек, Джеймс. Не женщин. Детей, если хочешь. Это пиздец. Это пиздец ненормально.

Меня бросает в жар. Это все равно, что она бы на меня собачилась.

Проходит минута. Официантка возвращается с корзинкой горячего хлеба. Я тут же хватаюсь за него, избегая встречаться глазами с Энн Мэри. Она не врубается, заметьте — реально не врубается. Она кидает на нас этот ее наполовину заигрывающий, наполовину «взрослый» взгляд, сбрасывает туфлю, находит меня под столом и ласкает ступней, пяточкой, пальчиками. Пробирается под брюки, вот так вот, умеет. Меня отпустило. Я снова весь ее. Затем следуют две бутылки шампанского, и Милли больше не идет на нашу ебучую свадьбу. Как растолковывает Энн Мэри — кто у нас единственный вредный и не отписал нам поздравление и все такое? Я знаю, она сидела на занятиях и прочее, начало семестра, что вы хотели — но если бы я послал ей, чтоб она встретила нас в городе, она бы давно явилась как штык.

Это только когда мы возвращаемся к ней, лежим в кровати, и она вежливо отклоняет мои поползновения, говорит нам, ее немного вымотали все эти волнения за сегодня, и я лежу, смотрю, как она засыпает и мысленно все прокручиваю. Малыш Милли не ответила — и я могу списывать этот факт на чего угодно, сочинять всякие причины для нее, но дело ясное, она реально не вернется к нам. Обидно ниибацца, еще как.

Милли

Дверь распахивается, и входит женщина. Худощавая, рожа дикая, бешеная, копна темных, жестких волос. Шлюха. Встает на проходе, глаза шарятся по помещению, стремительно встает за спиной молоденького парня-курда. Он сидит за стойкой бара, склонившись над «Рейсинг-Пост». Барменша подталкивает его локтем, он поворачивает голову, очень медленно, по-совиному и приветствует ее, мотнув башкой в сторону. Она что-то шепчет ему, пожимает плечами, затем уходит. Он возвращается к газете. Образ ее ног, белых и худых — ног бляди — запечатлевается у меня в сознании. Я загорелась, но не настолько я пьяна, чтобы идти за ней следом.

У меня провал в памяти. Я не помню, как возник этот парень-курд, ни откуда взялись слева от меня пожилые дамы или ребята в спортивных штанах, которые играют в нарды в дальней части бара. А мой дедуся напротив успел оторвать бурый лысый череп от груди и раствориться незамеченным в ночи. Кстати, давно стемнело? Еще же не поздно, в это время дня в окна должен струиться медовый солнечный свет — но надо же, окна обволокла темнота. Я прикуриваю сигарету, почему-то напуганная и отстраненная от всего. На столике три опустевшие пинты, пепельница доверху забита бычками, гудит телик, и несколько неопрятных человек скользят за густым туманом клубов дыма, все воспринимается словно издалека.

Я спрашиваю еще пинту и покупаю еще сигарет. Пересаживаюсь за другой стол, напротив пьяного дядьки с замызганной рожей и пальцами-оковалками. Размышляю, вдруг этот новый наблюдательный пункт, возможно, придаст мне сил, напомнит мне, как люблю этот прокуренный зал. Облом. Лагер лишь отупляет меня, и я больше не в состоянии вспомнить, какая причина заставила меня напиться, чтобы выбросить ее из головы. Только пятно из лиц, страхов, дурных предчувствий — все неразборчиво. Это Джеми. Университет. Одиночество. Неясное и свербящее чувство, что это начало конца. Джеми. Мама. Папа. Джеми. Энн Мэри. Мама. Лишь обрывки мыслей и образов-фотографий, проносящихся одновременно, в одном и том же направлении. Но затем я вновь отключаюсь и забываюсь в оцепенении.

По-моему, ухожу из паба последней. Я напилась, ноги плохо слушаются, но осенняя ночь бодрит, проясняет и чуть протрезвляет меня. Небо живое от звезд, совсем близких, стоит лишь протянуть руку. Город раскинулся передо мной яркими переливами красного, синего и желтого, танцуя и мерцая точно китайский фонарик. Я начинаю идти, не задумываясь о направлении. Меня подташнивает. Я ничего не ела за сегодня. Возвращаюсь вниз по Фолкнер-стрит, размышляя, мечтая о «Кебаб-Хаусе» на «Лис-стрит», но понимаю, что проблему можно снять и иным способом. Смотрю на часы. Почти полночь. Мне стоит пойти домой. Понедельничные улицы тихи и пустынны, за исключением редких такси, громыхающих мимо меня, да странной одинокой фигуры, которая, ссутулившись, бредет домой, опустив голову и засунув руки в карманы. Все девушки, наверно, теряют свой показной лоск — стирают косметику, принимают ванну, смывая с себя грязь и беспощадность улиц, превращаются в матерей, жен, подружек, дочерей, чьих-то соседок. Они шаркают тапками, смотрят телик, готовят чашку чаю, возможно жарят тост. Они перестают быть шлюхами. Мысль о них, занятых своей повседневной жизнью, в своих теплых жилищах, переполняет меня чувством беспомощности. Поджидающая меня теплая постель в моем собственном доме не приносит мне утешения. Я продолжаю идти.

Неловко встала в проходе на Хоуп-стрит, прикуривая сигаретку. Мое сознание мечется между домом и выпивкой, воздерживаясь от окончательного решения, ибо знает, что будет дальше. Я думаю о Джеко. Он мне на хуй не сдался, но сейчас мне хотелось бы побыть возле него. Бычок обжигает мне большой палец еще до того, как я успеваю сделать хоть одну затяжку. Зажигаю другую.

Стройный силуэт неуверенно ковыляет по дороге. Причем одетый так, как полагается шлюхе — каблуки, юбка, вихляющая задница. Я уже настолько бухая, что понимаю, это она — девочка, которая тогда была в «Блэкберне». Она движется мимо Собора. Я набираюсь храбрости и иду следом. Ослепительный свет фар настигает ее, и становится видно, что это шустрая, нахальная пацанка. Водитель сбрасывает скорость и оценивает ее долгим придирчивым взглядом, но либо ему не понравилось, что он увидел, либо очко взыграло. Он срывается с места, скрежет шин пропарывает ненормальное оцепенение ночи.

Я остаюсь на своей стороне тротуара, пытаюсь поравняться с ней. Когда расстояние между нами равно не более ширины дороги, я понемногу снова отстаю. Теперь можно как следует рассмотреть ее. Она приостанавливается у газетных киосков, одергивает юбку и небрежным движением выпячивает задик, классический жест уличной девки, типа она только что проснулась.

Моя пизда волнуется. Я глубоко всасываю воздух, собираясь пересечь дорогу. Я обоссываюсь, дойдя до точки кипения, готовая и ожидающая повода сделать решительный шаг, но меня парализует страх. Я решаюсь. Я делаю прыжок. Перехожу улицу и приближаюсь к ней, настолько небрежно, мне позволяют глухо бьющееся сердце и перевозбужденная вагина.

Вблизи она жестче и взволнованней. Она не совсем здесь. За наркотическим блеском в ее глазах пульсирует некая темная безнадега. Она грубо накрашена и носит свой грим словно маску — слой-на слой-на слой, словно он должен спрятать ее ото всех, кто пялится на нее. Единственное, что сексуально в ней, это то, что она — блядь.

У нее раскрывается рот, когда она видит меня, но шок быстро проходит, и губы кривятся в мрачной гримасе.

— Ну? — рычит она. — Течевонадо?

Ее верхняя губа от неприязни дергается вверх, приоткрывая крупные, песчаного цвета зубы. Почему-то я перестаю ее боятся.

— У тебя есть куда нам можно пойти?

— Ты про что?

— Мы с тобой можем куда-нибудь вместе пойти?

Она пристально глядит на меня. Я поглядываю налево и направо, по сторонам. Нет ничего, кроме ночи, бархатной черноты и неподвижности.

— Типа прикалываешься, подруга? Раздраженность усиливается.

— Нет, я серьезно. У тебя есть квартира, куда бы мы пошли?

— Подруга, шла бы ты на хуй и побыстрее.

Я стою как стояла. Думаю, что если я буду вот так стоять, она передумает.

— Давай, девочка? Соображай, нах, быстрее!

— Поняла, подруга? Уебывай!

И все равно я не могу от нее отцепиться.

— Ты уверена?

Пытаюсь понизить голос до соблазнительного, тихо-мелодичного шепота.

— Деньги те же самые, пошли — получится реально здорово, девушка с девушкой. А кому какое дело, а?

Ее глаза вспыхивают ненавистью, она отталкивает меня и бросается на дорогу, где луч от фар полицейского фургона касается ее затылка. Он, не обратив на нее внимание, едет дальше, но от этого маленького инцидента она начинает нервничать. Она устремляется ко мне. Мое тело замирает в страхе, но она проносится мимо и убегает испуганными шажками. Лишь в самом начале Перси-стрит она в озлоблении разворачивается. Голос звучит обиженно и недоуменно — и жалобно по-девчачьи.

— Ты, извращенка ебаная! — сплевывает она. И исчезает, проглоченная ночью.

ГЛАВА 3

Милли

Когда мама уехала, между мной и папой установился негласный договор о молчании. Первое время он пробовал усадить меня, поговорить о случившемся, помочь мне разобраться — всего того, что родители, как им кажется, обязаны делать. Я же все воспринимала иначе. Это было что-то другое. Это было полная и мгновенная отключка. Удар по всей моей жизни. Он произошел, он раздавил меня — и ничего больше я не желала знать. Сейчас я думаю, это было очень и для него. Он и по сей день носит обручальное кольцо, словно старый толстый шрам, но чужому человеку, попавшему в дом, покажется, будто она никогда не существовала.

Но в моем сердце и рассудке она продолжает жить.

Зимние вечера.

Мы с папой играем в карты в гостиной. Папа украдкой подсовывает мне рюмки с «Джеймсоном». Мама на кухне, готовит ужин — напевая какой-то мотив, но не тот, что играет радио. Мы втроем смеемся и болтаем допоздна.

Она уехала вечером, в один из четвергов в конце августа. Я продолжала пребывать в эйфории от моих отличных отметок и манящих перспектив, что светили в наступающих днях и месяцах. Тот вечер был совершенно замечательный. Солнце немилосердно палило весь день. Это был самый жаркий день в году, и когда он таял на горизонте, то оросил улицы сотнями оттенков темно-красного. Я сидела на крыше гаража, смоля косяк и втыкала на то, как дым улетает прочь ностальгическими пластами. Я окидывала взглядом уэльские горы и их окрестности, их красота пронизывала меня, словно стакан красного вина. Мне следовало бы быть в Манчестере, присматривать себе жилье, покупать книги и все такое — но жар дня погасил жар у меня внутри. Я всегда могу поехать завтра. Так что я оставалась на этом месте до тех пор, пока сумерки не стерли с неба все цвета, пока не остался лишь купол из расплавленного свинца. Без звезд. Без луны. Лишь акры и акры войлочной черноты. И вот тут-то я это услышала.

Это не предназначалось для моих ушей.

Я стояла там до тех пор, пока не услышала гудок такси, передняя дверь открывается, хлопок двери, стук ее каблучков по дорожке, и низкий гул двигателя, исчезающего в ночи, прочь, прочь, прочь. Вместе с моей матерью. Я немного подождала, вдруг такси вернется, а когда этого не произошло, я докурила и вошла в дом.

Дедушка сидел за кухонным столом, глаза широко раскрыты и смотрят в никуда, он покусывает стакан с бренди. Он неприятно удивился, увидев меня. Предполагалось, меня здесь нет. Папа ссутулился над раковиной, наливая в чайник воды. Со спины он казался таким же старым, как дедушка. Я замешкалась в дверях, отделявших кухню от зимнего сада. Дедушка выдвинул стул, жестом приказав мне сесть. На столе лежал конверт. Он передал его мне. Я разорвала его на четыре части и швырнула в мусорное ведро. Причины быть не могло. Папины глаза светились устало, просящее, на лице, на котором вдруг появились морщины долго пожившего человека. Я была не в силах взглянуть на него, не в состоянии подойти к нему. Я прошмыгнула наверх, собрала в сумку барахло для ночевки и отправилась на велике к Кили.

Миссис Кили отвела меня в комнату к ребятам, и мы втроем распили бутылку «Мэйксона» и посмотрели трансляцию боя Насима. Он выступал против молоденького мексиканца, чертовски шустрого, удар быстрый и уверенный. Он просто не верил, что ему довелось встретиться на ринге с Принцем Насимом. Насим остановил его левым хуком на тридцатой секунде второго раунда, и вот и все. Он пытался приподняться, пока шел счет до десяти — но тело его было избито и прикончено. Его лицо на последней цифре сильно напомнило мне моего сгорбившегося, постаревшего папу в кухне. Грустное, но благородное. Опьяненное поражением.

Я заползла в постель около четырех утра, но хотя мое тело отяжелело от горя, шока и полного упадка сил, я не спала ни секунды. Ночь пестрела посторонними звуками — вечеринка в соседнем доме, вода, журчащая в трубах, собачий вой, далекий душераздирающий крик женщины, зовущей на помощь, и неумолкающее сотрясение железнодорожных вагонов, подъезжающих и отъезжающих. И все же здесь я чувствовала себя уютно. Воздух пульсировал успокаивающими звуками и запахами ребят Кили, и едва первые стрелы дневного света пронзили тонкие, словно бумажные, шторы, я натянула одеяло на голову и ушла вдогонку за ночью, похожей на догорающий косяк.

Когда я, в конце концов, вернулась к своим, папа дал объявление о продаже дома. Дом был большой, просторный, в викторианском стиле. Пять спален, раковины из Белфаста, глубокие, старые ванны из восточного чугуна и прекрасно ухоженный сад. Купили его быстро. Половина денег с продажи ушла маме. Она сотни раз звонила, когда я зависала у Джеми, но я ни разу ей не перезвонила. Не могла. Раза три или четыре я видела, как она поджидала меня — на автобусной остановке, у дороги, ждала, ждала, ждала. Я разворачивалась и уходила.

Мы переехали в наш новый дом за две недели до Рождества, в день накануне моего восемнадцатого дня рождения. Не дом, а коробка, честное слово — стандартная постройка на Главгейт-Роуд, на другой стороне от железной дороги. Улица вполне опрятная, опрятная и никакая — тот тип улицы, где живут обыватели среднего класса. Она была отличная. Я ненавидела ее.

После переезда мы оба, молчаливо, независимо друг от друга вычеркнули маму. По крайней мере, я думала, что вычеркнули. В коробки и ящики были сложены все женские, женственные, материнские прибамбасы. Все вещественное и духовное, что было отмечено энергетикой старого дома, было запаковано, запечатано и вынесено вон.

Отныне дом напоминает обиталище холостяка. Стены пыльные, без украшений. Наш прошлый садик, тревожный рассадник ярких цветов и эмоций, теперь втиснут в маленький уродливый дворик, заваленный пустыми бутылками из-под вина и виски, которым не суждено влезть в ящик для пустой тары. В холодильнике, доселе неизменно забитом здоровой пищей и литрами, литрами свежевыжатого сока, теперь стоят готовые блюда из круглосуточных магазинов и скисшее молоко. В общем тайном стремлении избавиться от нее, мы только загнали память о ней в большие глубины нашего существования.

Сегодня, идя по Мертл-стрит к кампусу, она снова проносится сквозь меня. Дело в дуновении ее любимых духов «Гуччи», витающем в воздухе. Восхитительно благоухающая мама с каштановыми локонами и алебастровой кожей. Она не здесь. Она везде.

Джеми

Обычно я счастлив от ощущения утреннего себя. Работе редко удается подловить меня в депрессухе, но время от времени, признаю, бывает — на меня накатывает мысль о пиздецовой напрасности всего этого дела. Вставай, иди на работу, заебывайся и возвращайся домой получать удовольствие от всего того, что позволяет тебе не отставать от соседа. Жизнь иногда полная засрань. Так и есть. Но как я говорил уже, я не из тех, кто с утра пораньше забивает себе голову этими вещами — что еще ждет, и все такое.

Сегодня чегой-то накатило, честно говоря. Я выпил по пинте с нашим Билли, нет? Он сказал кое-что, что заставило нас призадуматься. О маленькой Милли. Он работал на домах возле Найт-стрит весь этот месяц, и он сказал, ее всегда нет у себя — целым днями и все такое. А один мой хороший кореш видел на той неделе, как она рассекала по Хоуп-стрит — и на школьном вечере тоже.

Положа руку на сердце, и все такое, я знаю, что для всех этих студентов нормально шататься непонятно где каждый ниибацца вечер на неделе, и мне известно, большая часть из них умудряется заканчивать с более-менее пристойными оценками, это да, но ничего не могу с собой сделать — это все еще ест мне мозг, все эти дела. Вынуждает нас бурлить на точке кипения, если интересно знать. Хочется разогнать к чертям собачьим ихние кодлы, которые забиваются в «Кин-селлас» с утра пораньше — всех трясет с жуткого бодунища, им слишком плохо и они не попрутся на лекции — и поубивать их всех! Распустились на хуй детки. Довольные, гордые ниибацца, что докатились до такого состояния — думают, только так и надо, эти типы. Сволочи.

И всегда была одна сомнительная штука насчет Милли и меня, если интересно знать — она не в меру хорошо знает жизнь. Да, именно так, ё. Меня не ебет, откуда она родом или какие у нее преимущества с того, что она живет с предками и все в этом роде — это мне абсолютно насрать. А колышет меня то, что она ничем этим не пользуется. Девке это ниибацца легко достается. И пиздец, ё, я ничего такого не говорю, на самом деле, мне не по приколу даже думать про такое дерьмо, но просто иногда, когда я знаю, что она просто шляется, где не надо. Она такая. Просирает свое время в этих самых грязных халупах, что за универом — какого хуя она пытается всем доказать, в конце концов-то?

Я отливаю и смотрю через плечо в зеркало. Мое отражение передергивает от омерзения в ответ, с видом, таким виноватым, что пиздец.

По-любому, ты чего на хуй прикалываешься? Дело же даже не в этом, отчего тебе с утра не по себе — если только перестать врать самому себе. Засада совсем в другом, про что тебе сказал Билли, разве нет? Он встречается с Милли дернуть пару кружек после того, как разберется со своими занятиями. Он сказал, что свистнул ей с этой его стремянки. Сказал, она была вполне в духе. Про тебя — ни словом. Не можешь так просто развести пацана, не так разве, но он так ничего и не сказал. Так и не сказал, что она спрашивала про тебя.

Милли

В библиотеке нет ни одной из книги из списка литературы на курс. А те, которые должны стоять в секции «Для работы только в читальном зале», из читального зала, разумеется, разобраны, что означает, мне придется их покупать. Меня душит жаба выбрасывать по пятнадцать фунтов на книжку, из которой я просто сдеру чего надо и засуну ее в дальний угол шкафа. В животе подсасывает, когда я думаю о той эгоистичной сволочи, кто это сделала — кто-то, кто сидел в той же самой аудитории всего-навсего двадцать минут назад. Судя по всему, скоро мне придется опробовать мою новую систему магазинных краж в «Уотерстоунз».

На прошлой неделе я обнаружила, зайдя в магазин, что на книжки из библиотеки нашего универа срабатывает сигнализация. Охранник-дебил с потасканной рожей и ленивыми глазками попросил меня достать все из сумки. Когда его шмон не увенчался ничем, кроме извлечения на свет божий двух растрепанных библиотечных книг, он, неискренне улыбаясь, преподнес мне свои извинения. А меня это заставило задуматься. Пока у меня есть возможность предъявлять на входе библиотечные книжки, я могу выносить на выходе все, что угодно — правильно?

В библиотеке я совершаю акт мщения, переставив пару ключевых текстов для студентов третьего курса на полку, посвященную урбанистическому возрождению Кореи. Библиотекари теперь их несколько недель не найдут. Посмотрим, как кому-нибудь другому это понравится. Затем, немного подбодрившись, я направляюсь к этой тучной и тщательно подобранной секции, которая зовется «социология» и нахожу ряд на букву «Р». А потом книгу с кодовым номером Р 654 1769, который я помню наизусть, как помнят телефон лучшего друга. «Преступление и девиантность в современной Британии», автор Джерри О’Рейлли. Достаю книгу и раскрываю на четвертой странице. «Андреи и Милли, — написано там. — За вашу любовь и поддержку». Я перечитываю эти слова снова и снова, и меня переполняет такой мощный взрыв счастья, что становится больно. Приподнимаюсь на цыпочки и запихиваю ее обратно на верхнюю полку, где ей надлежит быть. Рядом с Марксом и Энгельсом и всеми остальными отцами-основателями социологии.

Подходя к «Уотерстоунз», я зверски свечусь. Ярко светит солнце — величественное солнце конца октября. Теплое, но не давящее. А Билли прислал мне на телефон сообщенку, подтверждающую, что в три часа мы идем выпить в «Грэйпс». Фантастика! Значит, у меня будет время провернуть кой-какое дело и заблаговременно увести несколько «Стелл» в «Блэкберне». (Все бутылированное пиво за полцены с 12-и до 2-х).

Я сперла нужные книги для учебы: «Деконструирование Шекспира» и «Постмодернизм и литература», и бодрым шагом топаю на улицу, высоко вскинув голову. На выходе из магазина меня охватывает детское чувство убежать с добычей, отпраздновать удачу вручением пары фунтов продавцу отдела «Больших изданий» и настойчиво предложить ему оставить журнал себе. Я закуриваю нам обоим по сигарете, стреляю в него сокрушительной улыбкой, а потом вприпрыжку возвращаюсь в город и направляюсь в «Намбер-Севен», где выпиваю непристойное количество кофе и пишу эссе, достойное пера гения.

Проходя мимо Слэйтёр-стрит, я замечаю, что она мало-помалу превращается в пешеходную зону. Новые бары, кофешопы и рестораны вылезают, как грибы после дождя. Мне это не нравится. Город начинает приобретать облик торгаша, которому недостает веры в то, чем он торгует. Искусственно. Неискренне. Запруда из помпезных забегаловок, что куплены на деньги от продажи наркотиков и управляются псевдобандитами, у которых отсутствует сообра-жалка что-то с этого иметь. С меню они явно перестарались, а официантки разговаривают на уродливом диалекте, при том что их знание вин осталось на уровне детсадовского. Я люблю этот город, вот ей богу. Я люблю эти улицы, и все эти голод и решимость, что пульсируют в них. Мне будет их не хватать. Мне будет их не хватать так, что пиздец, но как только закончу универ, я сваливаю.

Переходя через Фолкнер-стрит, я засекаю парня в красно-коричневом «Ровере», припаркованном возле «Намбер-Севен». Номер я узнаю, но солнце отбрасывает слепящий щит на окно, потому человек кажется не более чем силуэтом. Я подхожу ближе, и солнце прячется за облако. Глазам требуется время привыкнуть после болезненной яркости света, но потом я все же в состоянии увидеть, что у человека есть лицо.

Оно принадлежит Терри Мэттьюсу.

Он смотрит на меня в упор.

У меня подкашиваются ноги. Уставившись в пустоту вымощенной булыжником улицы, я подрываюсь мимо его машины, мимо «Намбер-Севен» и мчусь по Кэтрин-стрит. Резко сворачиваю на Литтл-Перси-стрит и, убедившись, что он меня больше не видит, припускаю бегом. Несусь сквозь лабиринт улочек и переулков, то в одну сторону, то в другую, запутывая следы, а то вдруг он запалит меня. Все вокруг меня делается гипервещественным. Насыщенным и медленным. Я пробегаю мимо уличной проститутки с клиентом, мимо стаи бомжей, жадно глотающих из бутылки с мерзким ликером и гогочущих сиплыми голосами. Пересекаю обветшавший жилой микрорайон, который выплевывает меня обратно на Парламент-стрит, где свежеположенный гудрон всасывается мне в кроссовки, заставляя замедлить шаг. Добравшись до Принцесс-авеню, я опять ускоряюсь, бегу все быстрее и быстрее, к заросшей травой разделительной полосе автострады, где люди и деревья жмутся с обеих сторон, словно темные стены тоннеля, и, наконец, перевожу дух у утиного пруда в Сефтон-Парке.

Я познакомилась с Терри в «Шенанигэнс» — еще одном уединенном пастбище для пьяниц, в то Рождество, когда мы перебрались в Главдейл. Я жадно тянула пинту «Стеллы» перед тем, как подрываться в «Мандарин» на празднование пятидесятилетия мистера Кили. Терри вошел, и мое сердце подпрыгнуло. Его лицо пленяло — несправедливо подпорченное толстыми губами и стальными голубыми глазами. Он был похож на головореза. Уходя, я раздавила две порции синьки и сунула ему спичечный коробок, где написала свое имя и номер телефона. Он позвонил через несколько секунд, после того как я вышла за дверь, и мы уговорились пересечься на следующий день.

Он подобрал меня возле «Мурфилдс» и отвез в кафе на Док-Роуд, там запах прогорклого жира кожей прилипал к одежде и волосам. Он, Терри, что-то мне говорил. Притащив меня в это место, он сообщал мне, что будет дальше. Он предупреждал меня. Пизда моя зудела от предвкушения.

Он повез меня в промзону и там выебал. Это было сокрушительно, иссушающее — я скакала на нем на сиденье его машины, но трахал меня он. Меня никогда, никогда прежде так не ебали. Его глаза неотрывно смотрели на меня. Когда он проникал вглубь меня, его стальные глаза ни на миг не отрывались от моего лица — и ничего мне не говорили.

Я с ума сходила по нему. Безумно любила. И когда чуть попозже он меня бросил, я пожелала, чтобы он сдох по дороге домой, так что у меня будет возможность сохранить последние двадцать четыре часа навечно. Так что ничто, из того что мы смогли бы сделать или сказать, не омрачило бы этот излом истории.

На следующий день он не позвонил.

Я послала ему эсэмэску.

Он не ответил.

Мне было не по себе несколько дней. Пусто. Бессильно. Уныло. Было больно. Больно, что пиздец! Однажды я мысленно позанималась с ним любовью напоследок, затем напрочь изгнала его из памяти.

Спустя пять месяцев я увидела его на ярмарке «Мэйдэй» в Сефтон-Парке. На плечах он нес маленькую девочку с золотым кудряшками и симпатичной круглой мордашкой, липкой от сахарной ваты. Я не могла не улыбнуться ей. Они побежали навстречу женщине с рыжими волосами, собранными в строгий пучок, и лицом, настолько совершенным и правильным, что казалось нарисованным. Я некоторое время шла за ними следом, мое глухо стучащее сердце спотыкалось о пустые пивные банки, проталкивалось между людьми, истекающее кровью и почти разбитое. И когда он обвил рукой, ее тонюсенькую талию и поцеловал в макушку, что-то внутри меня свернулось в клубок и умерло. Тогда и в том месте то, что я утратила, было последним ошметком детства — исчезнувшего в один простой, сокрушительный миг. На смену явилась непробиваемость юности. И всхлипывая, продираясь обратно через вопящие толпы, автоматически толкаясь, я поклялась, что больше никогда не позволю себе так беспомощно, так жалко влюбиться снова.

Когда я добираюсь до «Грэйпс», меня пошатывает, мне хорошо, и свербящий узел в груди мало-помалу ослабляется. Терри Мэттьюс — кто обвинит его? Не я. Не теперь. После того, как послонялась вокруг пруда с утками, точно невеселый бродяга, я села на землю посмотреть, как небеса сереют, погружаясь в раздумье. Едва я начала возвращаться в город, неожиданный ливень загнал меня в «Бельведер». Это все равно. Точно войти в гостиную — возвращаясь домой. Здесь царила воинственная группка старожилов — Хоррис, Мисс Мэри, Винни и Кении, все они бурно и бессмысленно трепались о стародавнем прошлом. Я немножко посидела с ними, единственным слушателем женского пола, пьющим в их безумии, запоминающим их разговоры, и прежде чем я поняла это, было уже поздно. Я подмазала Кении исподтишка дать мне на ногте кокоса Мисс Мэри и теперь сматываюсь.

Билли Кили расселся в углу вместе с двумя пацанами одного с ним возраста, оба они выставили напоказ спортивные и непроницаемые физиономии. Он представляет нас друг дружке, но их имена не откладываются у меня в памяти. У того, кто из этих двух посимпатичнее, живое, умное лицо с глубоким шрамом, идущим от губ до подбородка. Он в рабочей одежде — флотские штаны и полосатый свитер из военно-морского магазина, закатанный до локтей. Из-под левого рукава маячит несколько смазанных тюремных наколок, выглядящих так, словно их нацарапали заканчивающейся шариковой ручкой. Его глаза блестяще лукавые, в них светятся вопросы, срезанные глубокими, темными размышлениями. Он ловит мой пристальный изучающий взгляд и удерживает его.

В животе у меня что-то обрывается, и я отворачиваюсь.

Я присаживаюсь напротив их троицы и отвлекаю свое внимание лежащим на столе «Спортом». На передней странице изображена Келли Брук в лимонном бикини. Я беру газету. Она смотрит прямо в глаза, но ее тело чуть развернуто. Результат невыгодный. Она кажется ширококостной. Не толстой — просто ширококостной. Швыряю газету обратно и встаю принести всем выпить. Билли не может определиться между «Стеллой» и «Джеком Дэниэлсом», и выражение его лица сообщает мне, что ему хочется и того, и другого. Но у его приятелей планы иные. С нарочитой гордостью они отказываются и решительно глотают то, что оставалось в их пинтах. К моменту, когда я возвращаюсь от барной стойки, они уже ушли. Я хмурю брови и чувствую, как уголки моего рта опускаются вниз.

— Я что-то сказала?

— Не, дитенок — официальный конец работы, не поняла? Чуть засидятся, за ними жены примчатся искать.

На секунду у меня замирает сердце.

— Жены? По сколько же им лет?

— Двадцать один, двадцать два.

В глазах Билли отражается то, о чем я думаю.

— Малолетки?

— Не думаю.

— Ну а… почему?

— А черт его знает, дитенок.

— Типа — как может человек — особенно молодой парень — согласиться пожизненно терпеть оковы моногамии в этом возрасте?

Он пожимает плечами.

— Я к тому, что, а ты б смог, Билли? Даже считая, что обрел любовь всей своей жизни. Мог бы ты навсегда ограничить себя одной-единственной парой сисек и одной-единственной дыркой?

— Не. Да. Допустим. Я не знаю. Но для большинства ребят женитьбы — это не совсем то, так ведь?

— Итак, ты утверждаешь, что их это устраивает.

— А ты сама как считаешь?

По мне проносится чувство облегчения. Подтверждение невозможности моногамии — и невозможности истинной любви.

Билли философски смотрит сквозь меня, затем без предупреждения впивается в меня глазами.

— Объясни нам тогда, Милл — и если у тебя нет времени об этом подумать, я просто прошу дать нам честный ответ, хорошо?

— Хорошо, — говорю я, чувствуя, как волна паники поднимается у меня в горле.

— Какое твое мнение по поводу того, что сообщил нам наш мелкий — про него и про нее?

Тупизна вопроса немного шокирует меня. Я тщательно изучаю его взглядом, чтобы выяснить, вдруг это вопрос с подковыркой, но вижу лишь чуть поддавшего Билли.

— Фантастика, — отвечаю я. — Они отлично подходят друг другу.

И я произношу это с такой безупречной искренностью, что почти убеждаю сама себя.

— Ааааа, по-моему, ты права. Он мог спутаться и с теткой похуже Энн Мэри, в конце-то концов. На руках готов ее носить, просто жопа.

Я тут же жалею, что ответила столь лживо. Теперь не могу загрузить его. Дай я ему шанс выразить, что он реально чувствует, у меня была бы возможность на хуй врубиться, почему я так болезненно возмущаюсь счастьем Джеми. Я исчерпала все варианты, даже самое тяжелое и невероятное объяснение, я вытащила на поверхность и проанализировала до состояния полной жопы, и все равно я далека от понимания, почему я чувствую это так, а не как иначе. Все, что я знаю, это то, что отныне между мной и Джеми возник разлад, который медленно, но неотвратимо тянет нас в разные стороны. Я отпиваю из своей пинты и пробую снова поднять тему, но соответствующее выражение уже исчезло с лица Билли.

Мы наполовину уговорили по третьей пинте, когда за наш столик примостились девушка с парнем. Я тут же узнала в них двух папиных студентов третьего курса. Парень — жирный, с пылающим красным подбородком. Девушка — еще жирнее, на лице доминирует ее ужасно уродливая заячья губа. Оба пьяны. Я приподнимаю бровь в сторону Билли, тот закатывает глаза. Сегодня мы вполне обошлись бы без дополнительной аудитории — особенно столь оскорбительно неэстетичной.

Вечер пролетает, и наступление темноты приманивает новую публику. Орава из тех-кто-мог-бы и тех-кому-следо-вало-бы набивается в помещение, самопровозглашенные музыканты, поэты и актеры, все они дымят по-уродски скрученными самокрутками и носят на лицах одинаковое выражение недовольства. Музыка спотыкается о несколько тактов, начинает крутиться песня Ника Дрейка «Fruit Тгее». Пиздатая песня, абсолютно. Готова поспорить, он пребывал в том же самом висковом блаженстве, когда писал эти стихи.

Укрывшись в сердцевине Бесконечной ночи

Ты поймешь: ничто не светит ярче, Чем темнота.

Это слишком прекрасно. Мне радостно быть здесь вместе с Ником Дрейком, поющим для меня и для Билли. Я сообщаю ему о своем ощущении, и мы отмечаем его еще парой «Джеймсонов». Я решаю, что безумно люблю ту Себя, которую подчас могут наколдовать несколько порций крепкого виски. Она смелая, счастливая и испорченная. Трезвый вариант — поддельный.

Все больше и больше радуясь себе и тому, что вечер такой волшебный, я понемногу начинаю жалеть Жиртреста и Заячью Губу. Особенно Жиртреста. Он поражает меня тем, что у него явное сексуальное голодание. Я сочувствую ему — ему и всем остальным уродливым мужчинам нашего мира. Мне слишком хорошо известна жалкая фрустрация невостребованной похоти. Мне известно, что такое ежедневно находиться в круговороте сотен образов, каждый из которых подается в манере «Выеби Меня». На улице, по телевизору, в газетах, везде, куда ни посмотри, есть оттяг. Знание, что самое большее, что суждено получить тебе, это клинический акт с проституткой, само по себе способно однажды разбить сердце. Я готова поделиться своим откровением с Билли, но тот резко вскакивает на ноги.

— Блядь!

— Чего?

— Еж твою двадцать! Весь вечер треплемся об этой пизде — он же обикается на хуй.

Одной рукой он приподнимает меня со стула — вторая подносит стакан к его губам, сливая остатки его «Джеймиса».

— Подорвались!

Мы хватаем пальто и выдвигаемся к двери. Снаружи улицы серые и дымятся дождем. Мимо скачет галопом стайка девушек, лица их перемазаны тушью, голые руки крепко обхватили тело. Мы бежим по улице, перепрыгивая через лужи, и смеемся как маленькие. У стоянки такси Билли снова смотрит на часы. Дождь и контакт с реальностью протрезвили его. Заговорив, он на меня не глядит.

— Ни хуя ж! — восклицает он, изо рта у него идет пар. — Окончательно опоздал. Блядь! Прости, малыш…

Я не намерена так просто ему спустить. Игнорирую его заявление и закуриваю нам по сигарете — Билли никуда не идет. Я торчу от настроения и виски, и мне хочется еще, и еще, и еще.

— У меня есть одно дело, дитенок, — говорит он, шарахаясь к приближающемуся такси. — Мамка устраивает огромное сумасшедшее отмечание, так? Такси! Энн Мэри и все такое, нет? ТАКСИ!

Энн Мэри.

— Садись — я тебя подвезу.

Такси подтягивается. Он открывает дверь.

— Не, — говорю я, засовывая руки в карманы и отступая на шаг от него. — Я пошатаюсь по городу.

— Но ты ж на хуй промокнешь. Помрешь от воспаления легких, ежели прямо сейчас не пойдешь обсохнуть.

Я пожимаю плечами.

— А, давай сажайся, Милли! Давай запрыгивай, нет? Мне кажется, я полный буду гондон, если тебя тут брошу. Я бы тебя позвал, сама знаешь, я б обязательно позвал, но мне кажется, это должен сделать один из них, а то нет? Отмечают помолвку и все такое.

— Со мной все ништяк, честно. Сам знаешь, я не любительница всех этих семейных посиделок, по-любому.

— Ой-фуу, Милли! Не надо вот так с нами. Смотри, ты просто садись, ладно. Чем ты хуже родственников. Давай — они от счастья умрут, если ты приедешь.

— Шшшш. Забыли, о’кей? Со мной все ништяк. Звякну тебе завтра.

Я выдавливаю из себя улыбку и разворачиваю на сто восемьдесят. Делаю три шага по Хардман-стрит.

— Билли? Слушай. Не езжай. Пожалуйста! Не бросай меня тут.

— Ой, малыш! Не надо так, ага? Поехали с нами.

— Почему ты обязан ехать?

— Милли?

Его плечи опускаются вместе с его лицом.

— Ебись конем, Билли.

Я поворачиваюсь и ухожу. Он пару раз кричит мое имя, и в витринном отражении я вижу, как тачка сворачивает, и я делаюсь мрачнее ночи.

Когда меня уже не видно, я стремительно обхватываю себя руками, вешаю нос и, ссутулив плечи навстречу ветру, шагаю в город. Холод обездвиживает мои мысли. Не могу сообразить какой-нибудь внятный план на остаток вечера, хотя мой анимус бурно призывает меня пить, есть и снова пить — именно в таком порядке.

В конце Болд-стрит, рождается жемчужина идеи и я стоплю машину. Инструктирую таксиста отвезти меня в финансовый район, место, изобилующее офисными крысами, знаменитостями категории Б и праздными нуворишами, но там, как бы то ни было, отсутствуют студенты. Я прогоняю ему, что я заведующая из «Дримерс». История — очевидный нонсенс, рассказанный прежде всего для меня, а не для него — но я втюхиваю ему ее вплоть до моей высадки.

Я схожу в самом начале Олд-Холл-стрит, и небо испускает низкий гортанный вой. Закуриваю сигарету и в благоговений смотрю на Мерси, отступающую от маячка. Докуриваю до самого фильтра и вышвыриваю мигнувший бычок в ночь. Мимо проносится пара молоденьких девчонок с обнаженным верхом и исхлестанными ветром ногами. Я громко смеюсь. Дождь перестал, но обрюзгшее небо тяжело нависает над землей, перетаскивая грозу через реку и перемещая ее в город. На миг ночь замирает. Если не считать легкого похлопывания ветра о витрины магазинов и далекого цоканья каблучков по мостовой, все тихо. И тут оно взрывается.

Небо капитулирует и рушится на город, загоняя праздных прохожих гуляк в первые попавшиеся укрытия. Я закидываю голову назад и позволяю косому серебряному потоку орошать мне голову до тех пор, пока я больше не могу выносить, и тогда припускаю по дороге и влетаю в «Сэме». Как и большинство баров в дурную погоду, он теплый, шумный и набитый под завязку. Сегодня он заполнен розовыми физиономиями в мокрых костюмах. В смысле прикольного, он тоже не ахти — вечерина грудастых тетенек среднего возраста, парочка поддавших стриптизерш-блондинок и выводок офисной шушеры, ищущих› убежища от дождя. Я отряхиваюсь, словно промокшая псина, вытираю рукавом залитое дождевой водой лицо и беру прямой курс на бар. Протискиваюсь между танцовщицами. Наши тела соприкасаются, возвращая к жизни мою пизду.

Заказываю бутылку «Стеллы» и устаиваюсь в темном и уединенном закутке. Могучая сисястая бригада принимается раскачиваться под трек Мадонны, театрально распевая и лялялякая там, где они не знают слов. Самая сдержанная из них, с размером, скорее всего, 36Е, чуть нагибается вперед. Ее великолепный бюст, скудно обрамленный блузкой с низким вырезом, попадает прямо в мое поле зрения. Господи, вот вымя-тol Даже обслуживающая ее девушка не способна оторвать от них взор. Я смотрю на них долго и упорно, запечатлевая в памяти.

Допиваю свою порцию, зажигаю очередную сигарету и пробую привлечь внимание официантки. Неулыбающееся лицо вяло приближается ко мне и шлепает меню на стол.

Даже когда она удаляется, мне видны щелкающие в ее голове лампочки. Она поворачивается и осматривает меня еще по-новой. Я вздрагиваю — она само совершенство. Черные, как смоль, волосы, большие ясные глаза, полные губы и славянские скулы. Талия и бедра узкие. Когда она снова поворачивает в мою сторону свою стройную спину, я скольжу взглядом по всему ее абсурдно красивому телу, от ключиц до задницы, до стройных икр. Мои глаза пялят ее, во все места. Ее длинные, худощавые ноги; упругую маленькую попку; торчащие остренькие сиськи — она охуительно великолепна. Возвращается через несколько секунд с блокнотом и ручкой. Сконфуженно закатывает глаза, видя, что я еще и не открывала меню.

— Прошу прощения, — вздыхает она. — Я подойду потом. Голос у нее глубокий и самоуверенный. Все в ней говорит: доступна.

— Все о’кей, — улыбаюсь я и возвращаю ей меню, — принесите мне просто бутылку домашнего красного и тарелку картошки фри.

— К картошке майонез?

— Не надо.

Она быстро чиркает в блокноте, потом сводит брови.

— Какое вы сказали — красное или белое?

— Красное.

— Прошу прощения. У нас сегодня сумасшедший дом. Дождь. Народу набежало.

Она показывает глазами в направлении столика жирных, злобно косящих костюмчиков. Сочувственно фыркаю.

— Заканчиваем в десять, и я вам скажу — ждать совсем недолго.

Она говорит мне, что вот-вот закончит смену. Излишняя информация. Бля! Она хочет выебать меня. Я роюсь в памяти, пытаясь идентифицировать ее, но она опережает.

— Ты Милли, верно? Мы на одном курсе.

Мое сердце проваливается в низ взволнованного живота. Это она. Покахонтас. «Вог»-девчонка из автобуса — главная героиня десятка мастурбических фантазий.

— Я Паола.

Она протягивает руку. Тонкую и короткую, но с крепким пожатием.

— В прошлом году мы вместе ходили на «Классику и Шекспира». А на первом курсе были у одного семинариста.

Бля, эта девка знает всю мою биографию. Я сужаю глаза в насмешливые щелки.

— «Введение в классическую литературу»? Слюнявчик? Да ладно, его-то ты должна помнить, — говорит она.

— Господи, ну да. Не у него был нервный срыв или что-то в этом роде?

— Искренне надеюсь.

Лукавый огонек мерцает в ее глазах. Свои глазенки я опускаю низко и невинно. Тереблю этикетку «Стеллы».

— Гляди — может присоединишься к нам дернуть по одной, когда сменишься?

Она смотрит на часы, изображает нерешительность, затем отвечает робкой улыбкой.

— Хорошо. Спасибо, здорово. Я подойду.

Я отслеживаю весь обратный путь через зал ее узенькой жопы, и бесконтрольная ночь вдруг обретает сюжет. У меня, Милли О’Рейлли, сегодня будет секс. Безумный, горячий секс с экзотической красавицей. Я проглатываю остатки лагера и пробираюсь в туалет высушить волосы и подкраситься помадой.

Возвращаюсь я к столику, заставленному недожаренной картошкой фри, всеми мыслимыми соусами-подливками вместе с бутылкой тепловатого красного вина. Перспектива секса убила во мне аппетит, и от одного запаха горячего жира крутит живот. Я отодвигаю еду и блюдо с соусами на дальний угол стола и наливаю себе большой стакан вина. Сопровождаю его тремя сигаретами, одна за одной, расправляюсь со следующим стаканом, потом откидываюсь назад и напускаю равнодушный вид. Минуты идут и аккумулируются в пустую бутыль, и я начинаю чувствовать себя чуть нелепо оттого, что сижу здесь в одиночестве. Прежде передо мной была четко сформулированная цель. Одинокая пьянчужка, которой ни до кого нет дела. Теперь я стала определившейся и очевидной. Девушка, дожидающаяся секса.

Я поигралась с мыслью о том, что занимаюсь этим прямо сейчас, но зрелище двух бродяг на улице у бара, шатающихся и дергающихся, словно испорченные и поломанные куклы, вынудило меня тормознуться. Я подзываю официанта и прошу еще одну бутылку вина, каковую он преподносит мне с осуждающей физиономией. Он спрашивает, буду ли я что-нибудь есть и косится в сторону бара, где выстроилась очередь промокших под дождем клиентов. Я одариваю его жеманной улыбкой и показываю на тарелку с нетронутой картошкой.

Я неплохо разогналась со второй бутылкой к тому времени, когда она появляется на другом конце зала, и у меня в горле встает ком. На ней надета простая белая футболка и обтягивающие джинсы, охватывающие ее супермодельную жопку. Майка подчеркивает выпуклость и заостренность сисек, и заодно элегантную длину рук — они тонкие, палочки, но прекрасной формы. Ее скольжение по залу сопровождается эпидемией повернувшихся обалдевших взглядов, а я от него вся растекаюсь.

Застенчиво ероша волосы, она опускается на стул и кладет на стол свои прекрасные руки. Наша плоть почти соприкасается. Мы обмениваемся широкой усмешкой. У меня в пизде заработал моторчик. Отпиваю вина и впитываю ее через ободок стакана.

Я люблю эту роль. Следующие несколько минут — я хотела бы пережить их в замедленном движении. Этот эпизод почти так же хорош, как само потрясающее ощущение свежей пизды, когда в первый раз снимаешь чужие трусики. Форма и аромат. Нагота чужой влажности, нежные жидкие взрывы, поражающие чувства. И то, что происходит, именно сейчас, не менее волнующе. Ухаживание. Немного смазанное из-за алкоголя. Неизбежность секса, пизды, нависшие над нами, словно магическое заклятие.

— В общем, ты определилась с дипломом? — спрашивает она, разгоняя напряжение.

— Ага. С большим сожалением.

— Я самое большое про тему думала. А ты?

— Секс, — вру я, пытаясь увлечь ее на соответствующий предмет. — Я буду писать про конструирование и переворачивание сексуальных идентификаций в современной литературе.

— Опа! — восклицает она. — Супер!

Следует короткая, но ценная пауза. Из сумочки она достает пачку сигарет. «Мальборо». Предлагает мне одну. Пальцы у нее прямо совсем тоненькие и женственные, но при этом ногти обкусанные и ненакрашенные.

— Так вот, кто будет твоим научным?

— Кеннеди. Я так думаю. И, по-моему, это хорошо. В смысле, она не сможет это оценить.

— Кеннеди, да ладно? — отвечает она и втягивает в себя воздух, словно свистит наоборот. — Не знаю, смогла бы я ее вынести. Помнишь, какой кипиш она подняла на первом курсе, когда Пэдди заснул?

— Вроде меня тогда не было, подруга.

— Да была же! Ты еще сидела на два ряда сзади меня, между Беном и Карлой.

— Беном и Карлой?

— Карлу ты должна знать, Карлу все знают. Большие губищи. Совсем глупая.

Не то чтобы настолько. Верьте мне, я на нее дрочила.

— Господи, я плохо помню, я не то что с кем сидела, какие предметы у нас были на первом курсе плохо помню.

— Ну я, в общем-то, тоже, — говорит она, неожиданно начиная защищаться, — не запоминаю, кто как выглядел на лекциях. Но большинство девчонок отмечали про себя, когда ты появлялась.

— Да? — переспрашиваю я, изо всех сил стараясь игнорировать теплый свет, лучащийся сквозь меня.

— В общем — да. Я не к тому, что не уважали и все такое, но ты же, наверно, сама удивлялась, с чего все девки на первом курсе пытались с тобой подружиться?

— Не было такого! — говорю я, по-настоящему удивленная. Не было такого.

— Может я чуть-чуть преувеличила. Но ты же жила дома, правильно?

— Ну да. И сейчас живу.

— Короче, народ явно соревновался, у кого из девчонок первой получится настолько с тобой познакомиться, чтобы иметь возможность заходить к тебе на кофе.

Я пытливо ищу на ее лице какое-нибудь объяснение, но вижу лишь ее непередаваемую красоту. Она хочет сказать, что каждая девчонка на кампусе хотела трахнуть меня, в том числе она? Явно нет. Нет. Она — да. Она, видимо, да. Вот что она имеет ввиду. Она преподносит мне на блюдечке свое желание, и вот оно, глядит мне в лицо широко раскрытыми глазами, прозрачное, и я не соображу какого хуя мне с ним делать.

— Ты имеешь в виду то, что, как мне кажется, ты имеешь в виду?

— Брось. Ты-то должна быть в курсе.

Она кладет руку мне запястье, и почти невольно отдергиваюсь. Огромная дыра раскрывается у меня в груди, смачно втягивая каждый дюйм ее.

— В общем, нет. Ну да. НЕТ. В смысле, подсознательно что-то возникало. Я видела, как девчонки на меня смотрят, но думала просто, ну ты понимаешь. Просто девчонки смотрят.

— Но ничего удивительного. Ты же его копия. До жути. Она убирает ладонь, оставив меня с неожиданным порывом притянуть ее обратно.

— Копия кого?

— Он всегда так хорошо выглядел? Я бы не смогла общаться с таким человеком. У меня была бы непрекращающаяся паранойя. В смысле, тебе, наверно, не позавидуешь. Как ты воспринимаешь то, что каждая девка в универе мечтает трахнутся с твоим папой?

Меня резко выбрасывает в реальное время. Дыра в груди сжимается, выплевывая каждый дюйм ее обратно в деловитый гул бара. Глаза мои, безжизненные и остекленевшие, размазывают ее лицо в пятно на задней части освещенного неоном стекла. Кладу ладони на стол и резким движением поднимаю себя, ноги отказываются слушаться, угрожая подкоситься подо мной. Я едва сознаю, что она здесь. Паола. Покахонтас. Залпом выпиваю остатки в стакане и, пошатываясь, продираюсь через скопление тел, наружу, в холодный порыв ветра, который хлещет меня по лицу, отрезвляя.

Я стремительно шагаю по черным от дождя улицам, стремясь разделить нас расстоянием. Как только я снова принимаюсь петлять по тлеющей сердцевине клубленда, увертываясь от людей, веселья, смеха, в голове начинает рождаться тревожная, бестолковая, острая боль. Здесь я чувствую себя дурой, мне неловко за подобную реакцию — за то, что показалась так жестоко задетой. За то, что так неправильно ее истолковала. И за жгучую ревность к отцу. Папе. Моему славному предку. Настолько совершенно, восхитительно не замечающему голодного низкопоклонства, которое он так невинно провоцирует.

Моим следующим портом захода становится «Ливинг-Рум». Несколько хилых блондинок выстроились вдоль бара, пяля глазенки на шумливый отряд мордоворотов, набившихся за столик. Беру меню коктейлей. Слова плывут у меня перед глазами. Я откидываю со лба отсыревшую бахрому челки и заказываю водку с клюквенным соком.

— Одно «Дыхание» сейчас сделаю, — произносит бармен со сверхаффектированной шепелявостью. Я хватаю его за запястье.

— Я это не хочу, — сообщаю ему, — Я хочу водку с клюквенным соком.

Трепет горькой обиды проходит сотрясает его лоб. Он вырывает у меня из руки пятерку.

— Сдачи не надо, — убежденно произношу я и поворачиваюсь к нему спиной.

Полное отстой это место — одни сплошные футболисты и бандиты сбиваются здесь в стаи, и это, в свою очередь, притягивает сюда самок. Намного проще склеить девчонку, когда рядом настоящие пацаны, им же по приколу издеваться над всеми этими девчачьими приколами. Они используют это в качестве пускового механизма. Конечно, основная их часть прячут это, когда видишь их там, где они как у себя дома.

— Какого хера ты творишь, девочка? Я просто напаиваю ребят!

Задний ход обычно сопровождается изображением чего-то среднего между недоверием и неприятием.

Я заказываю второе «Дыхание» и устраиваюсь в дальнем конце у стойки. Закуриваю сигарету и строю глазки самочке.

Время идет.

Чья-то рука сжимает мне плечо, и, потрясенная человеческим прикосновением, я отрываюсь от групповой оргии с блондиночками из этого бара. Поворачиваюсь и обнаруживаю Лайама Флинна, старшего брата Сина, его широченная улыбка почти касается бровей. Сто лет его не видела. Он отлично выглядит — узкий черный пуловер под дорогим на вид костюмом. Свет подчеркивает черты его лица, акцентируя высокие скулы и широкий боксерский нос, заостряющий внимание на ясных темных глазах.

— Я подумал, это наша замечательная Милли!

Он целует меня в щеку. У него пьяное и сексуальное дыхание.

— Пикантное свидание? — спрашивает он, с отеческой нежностью вытирая случайную дождевую капельку с моего носа.

— Не, явилась попытать счастья с кем-нибудь из этих коров.

Я показываю на шлюховатых блондинок, вытаращившихся на Лайама, на мордашках у них запечатлелось: «непременно трахнуть».

Его улыбка расширяется еще на пару дюймов.

— Не трать время, — советует он мне низким шепотом, словно посвящая меня в некую темную тайну. Он с уничтожающим видом озирается, затем снова склоняет ко мне голову: — Это трансики.

— Чего?

— Понимаешь, трансики, трансы.

— Не догоняю, — отвечаю я, тоже переходя на шепот.

— Трансвеститы.

Я хохочу, и одна из шлюшек недобро на меня косится. У ее подруги сексуальное лицо — большие губы, скулы, голодные глаза, но Лайам прав. Трицепсы у нее слишком выступают. Допускаю, она не парень, но недалека от этого.

Я иду и занимаю столик вместе с Лайамом и его приятелями, которыми оказываются те громилы, кого я засекла как только вошла. Двое из них раньше работали в «Креме». Хорошие ребята. Второй, у меня возникает порыв невзлюбить его — большая, тупая стероидная башка, дурацкий шнобель и морда с полопавшимися капиллярами.

Лайам поднимает руку, и к нам подскакивает официантка с черными матовыми завитушками и менструирующим животом.

— Еще раз то же самое, любовь моя, и один стакан для дамы, — говорит он, показывая на артиллерию пустых бутылок из-под шампанского.

— Спасибо, Лайам, — перебиваю его я. — Только можно мне взамен бутылку «Стеллы»?

— Все, что пожелаешь, дитенок.

Он кивком отправляет официантку за заказом и закуривает сигарету.

— Черта с два просечешь, что она студентка, а?

— Вот почему ты называешь ее «любовь», ветреный ты наш?

— Не ее! Тебя!

— Не гони! — фыркаю я. — Должен знать, что у меня аллергия на дешевое шампанское, Лайам. Обжигает мой царственный пищевод, и он аж краснеет.

— Ну ты, леди Пенелопа! Что значит — дешевое? Это ж ниибацца «Most», а что по твоему?

— Останусь при прежнем мнении, дорогуша.

— Пиздатое бухло, хорош!

— Ну да, только не совсем «Кристалл», разве не так? Лайам скалится и делает вид, что дает мне пощечину.

Круглоголовый нехорошо косится на меня, отчего меня передергивает.

Мне нравится Лайам. Сложно поверить, что он брат Сину. И даже не в плане телосложения — Лайам наполовину цветной, низкий и коренастый, Син — белый, высокий и стройный — но еще и в плане того, какие они люди.

Лайам — джентльмен и, по-своему, не лишен моральных принципов. Он отличный отец маленькому Тони, и редко можно наблюдать, чтобы он рисовался своими деньгами или властью. На самом деле, большинство людей не имеют даже представления о том, какой из себя Лайам Финн. Просто имя, имеющее собственную мифологию, глубоко укорененное в местный фольклор, наряду с Кевином Киганом и Полом Маккартни. Син, напротив, представляет собой создавшую самого себя скауз-звезду местного розлива, каковая посещает больше церемоний открытия баров/клубов/ресторанов, чем Тара Палмер на хуй Томкинсон. И не складывается впечатления, что его образ жизни есть нечто заработанное собственными стараниями и талантами. Это было дано ему. Когда Лайам отправился на пятилетнюю отсидку, доверить присмотр за своим бизнесом он мог одному Сину — впечатляющий набор соляриев, кафе и сдаваемой в аренду недвижимости — теплое и денежное местечко для восемнадцатилетнего мальчика.

У бедняги Лайама не было выбора. Его подельники сели вместе с ним, а у него оставались жена и ребенок, которых надо было кормить. Возможно Син поддержал функционирование всей империи, но его шустрые выходки нанесли оной неизмеримый ущерб. Фамильное имя, некогда уважавшееся в блатном мире нашего города, сегодня стало не более, чем карикатурой типа «Как быть гангстером» — и Лайам хорошо знает это.

Стероидный мудозвон подзывает двух шлюховатых блондинок и предлагает им стакан шампанского. У обеих одинаковые помятые смуглые сиськи и кисти рук, про которые кажется, что в фастфуд-магазине их макали в глубокую сковородку. Они патетично польщены, что их пригласили за столик. Брось, они же страхолюдные. Кожа вокруг глаз потрескавшаяся, истонченная и измазана дешевой синей тушью. Когда до этого я вошла в бар в промокших джинсах и с грязным лицом, они взглянули на меня, как на бомжиху.

Теперь я сижу здесь, в качестве гостьи Лайама, и они сверкают белозубыми улыбками и фразочками: «Ну не симпатяшка ли. Девушка, а вы случаем не модель — вы такая хорошенькая, елки!» Блядешки.

Мое сознание слоняется по улицам Ливерпуля 8. Костлявые проститутки с нечистой кожей, девочки, воняющие дешевыми духами, резиной и улицей. Ничего не могу с собой поделать. Одна мысль включает у меня глубоко в паху нечто такое, что должно потрясти меня — встревожить, по меньшей мере, что я так жажду этой порочной радости. Но вместо этого я ощущаю себя живой — пьяной, бесстрашной и волшебно, страстно живой. Я обдумываю, какого рода девки сегодня вечером рискнут бросить вызов погоде. Крэковые, старухи с раком груди, девочки жестоких сутенеров и прочие ночные пресмыкающиеся, ведомые полным отчаянием. Отчаявшиеся настолько, что выебут меня, а вдруг?

Я говорю «до свидания», дарю Лайаму двусмысленный поцелуй в губы и высовываю кончик языка стероиду. Решаю прогуляться, но некий врожденный инстинкт самосохранения останавливает меня, побуждая передумать.

На Болд-стрит я снимаю 80 фунтов в банкомате и резво топаю в направлении Хоуп-стрит. В небе вспыхивают молнии, холод хлещет меня словно кнутом. Я натягиваю куртку на голову, но ветер лишь сильнее задувает в открывшуюся скважину, обнажившую живот. Клубок неба разматывается, и ветер жалит еще больнее.

Мимо меня мигают такси, в запотевшие окна вжались пьяные физиономии. Дворники бешено мотаются по ветровому стеклу, свет фар пробивается сквозь дождевую завесу и бьет вдоль всей Лис-стрит, человеческие силуэты, втянув голову, то ныряют в бары, то выныривают оттуда. Жуткая ночь для всех, кого она застала на улице. На Хоуп-стрит никого не будет.

Когда я добредаю дотуда, моя одежда промокла насквозь, уши горят от ветра. Горячее желание снять дешевую девочку стекает в беснующуюся канаву, неистово пузырящуюся пеной кофейного оттенка. Я кляну себя за то, что я такая, за то, что неспособна просто взять и скинуть это. Забыть. Другие это умеют.

Я подхожу к ближайшей автобусной остановке на Кэтрин-стрит, но замечаю еще один под навесом, чуть подальше. Я мчусь туда, перепрыгивая и огибая огромные зияющие лужи. Внутри притулился сомалийский дедушка с вытянутым, по-кладбищенски унылым лицом. Он погружен в свои раздумья, но вид у него незлой и довольный. Я шарю в куртке, и мой дух вздымает ввысь, когда я обнаруживаю, что у меня еще есть курить. Съежившись от ветра, я прикуриваю и вдруг вижу призрачный силуэт, запрыгивающий в серебристый «Мерседес» в самом начале Каннинг-стрит. Внутри вспыхивает зависть, но она быстро душится и сменяется ощущением собственного идиотизма. С моей стороны абсурдно ревновать к нему! Расползшийся жирный офисный хрен, хуе-мое — чей-то муженек! И он снимает блядь, козел. Покупает себе крэковую девочку. Большое достижение? Нисколько. И все же, как мужик, и мужик с машиной, он наделен такими преимуществами, о которых мне можно только мечтать. Пусть даже он обрюзгший и жалкий, а она — опустившийся ниже некуда, гадостный призрак, я хотела бы быть на его месте.

Дождь чуть стихает, но ветер воет и стонет вокруг навеса, швыряя на дорогу мусор. Машины вихляют туда-сюда, какая-то женщина громко бибикает, когда пустая жестянка шибанула ее ветровое стекло. Я спрашиваю у дедушки, во сколько пойдет следующий автобус, а он пожимает плечами, поднимает руку, чтобы взглянуть на часы, и опять пожимает плечами. Кисть у него толстая и узловатая, будто виноградная лоза. Он сутулится снова и напускает на себя выражение безнадеги. Его глаза кажутся пугающе большими на его старом лице. Пытаюсь улыбнуться ему, но он вновь заперся в каморке своих размышлений. Я достаю последнюю, измусоленную сигарету и пальцами выравниваю ее. Когда я чиркаю спичкой, мне в глаза бросается неожиданное движение. Через дорогу напротив какая-то женщина раздвигает шторы и замирает у окна. Сверху на нее обрушивается свет электрической лампочки без абажура. Я сужаю глаза и щурюсь сквозь жалюзи дождя. На ней неглиже — с расстояния она смотрится опрятной, подтянутой и ухоженной. Слишком опрятная для дешевой девочки. Она откидывает с лица волосы, складывает руки на груди и чуть выдвигает вперед бедра.

Я смотрю на нее все дольше и дольше, и невезучесть этой ночи лопается. Никаких сомнений — девушка в теме. Я до сих пор нахожусь в дальнем районе красных фонарей, но женщины в окне? Здесь такое не заведено. Я знаю, тут промышляют девочки, кто водит клиентов к себе домой — несколько раз я наблюдала это своими собственными влюбленными и завистливыми глазами — но ловят они их по улицам. Это просто наглость. Так не бывает. Выбрось из головы.

Снаружи останавливается голубой «Сааб», выходит худощавый парень с волосами, завязанными в хвост. Некоторое время трется у ее двери, затем исчезает в доме. Она задергивает шторы.

Жду пока проедут два автобуса.

Наконец он возникает снова, и, как только его машина отъезжает, она раздвигает шторы и занимает прежнюю диспозицию у окна. Я украдкой подбираюсь ближе, чтобы лучше ее рассмотреть. Ей под тридцатник, у нее каштановые волосы до плеч и костлявое, но очень приятное лицо. Дождь стих, на улицах нет ни жизни, ни движения. Воздух влажный и распухший в своей неподвижности. Я резко вдыхаю и перехожу улицу.

Ржавая ограда отделяет ее дом от мостовой. На остриях прутьев нацеплены презервативы, а дверь украшает слово БЛЯДИНА, намалеванное зеленой краской. Я шагаю к ней. Три звонка. Только у одного из них написано имя. Сабрина. Я нажимаю его.

— Нда?

— Это вы стояли у окна?

Грубый солфордский акцент грохочет, сталкивая меня на нижнюю ступеньку.

— Сама-то кем будешь!

— Меня зовут Сара. Можно войти?

— Те че надо?

— Я лесбиянка, — отвечаю я, презирая само звучание этого словечка. — Одна из девчонок на Хоуп-стрит мне сказала, вы меня обслужите.

— Да шла б ты в жопу? Кто те такое спизднул?

— Как ее звали не помню. У нее такой жуткий шрам на лице и…

— В каком-таком смысле «обслужите»?

— Смотрите, здесь льет как из ведра. Я не собираюсь стоять тут и на хуй позориться. Я ошиблась. Извините. Спокойной ночи.

Я немного медлю, сверля глазами звонок, секунды тишины отсчитываются клацаньем моих зубов.

— Давай-давай, ты меня задерживаешь.

Следует еще одна пауза, на сей раз прерываемая пробным вздохом. Затем звонок напоминает мне, чтоб я уходила.

Я закрываю за собой парадную дверь, и меня выносит в плотный густой туман. Сплошная густота и напряженность темноты вгоняют меня в панику, но в конце коридора вскоре мигает огонек света. Тот же самый голос, но теперь смягчившийся, зовет:

— Стой, э-тыы!

Дверь выталкивает меня прямо в кухню, она крохотная, промозглая и наводящая тоску. Вдоль грязного линолеумного пола выстроились миски с кошачьим кормом, но никаких признаков кота. Глупо сконструированный свод отделяет кухню от тесной комнаты, я обнаруживаю ее, сидящую на маленькой кушетке; она закинула голые ноги одна на другую и скрестила руки. Она не просто объект для ебли, она сексуальная. В комнате пахнет так же как в кухне — сигаретами и кошачьей едой. Не могу оторвать взгляд от ее лица. Оно у нее бледно-коричневато-желтоватое, с глубоко посаженными мутными голубыми глазами. Она часто мигает. Когда ее глаза впервые останавливаются на мне, ее удивление — ее приятное удивление — очевидно. Она ожидала увидеть лебиянку-корову.

— Ну присаживайся, — наконец произносит она. — Меня зовут Сабрина.

Ссс-эбб-ррр-иии-ноо.

Я сажусь на расшатанный стул напротив нее.

— Сара, — сообщаю я ей.

— Подумала, ты из мусарни.

Шуточка похабная и плоская, но я пропускаю ее мимо ушей.

— Первый раз?

— Чего — с женщиной или с … когда надо платить за секс?

— И то и то, я так полагаю.

— Нет. На обоих фронтах. Не то, что это у меня привычка такая, ты понимаешь? Я просто…

— Слушай, не надо мне ничего объяснять, моя профессия не предполагает вынесение суждений, так?

Она окидывает меня своими выгоревше-голубыми глазками, раздумывая над вопросом цены.

— Скажу тебе одну веешь, Сарр-ой. Я маленько охренела, когда ты вошла.

— А ты типа рассчитывала лицезреть девку-промсосиску. Она хмыкает.

— Ну и? Я что, твоя первая женщина?

— Нет. Не говори ерунды. Почему-то я не уверена.

Она распрямляет руки, потом складывает их обратно.

— Тебе скока лет?

— Двадцать один, — вру я. — Сигаретки не найдется?

Она вытягивает руку, тянет руку к боку кушетки и бросает мне пачку «Лэмберт энд Батлер». Зажигалка внутри. Я вынимаю сигарету и трясу зажигалку, чтоб заработала. Глубоко затягиваюсь, удерживая дым в легких, будто это трава. Сейчас мне до странности легко. Чувствую, что управляю ситуацией.

— У тебя это не совсем укладывается в голову, не так ли? Она-качает головой с жесткими волосами. Я выдыхаю густую струю дыма в потолок, весь покрытый никотиновыми пятнами и паутиной.

— Как уже сказала, моя профессия не предполагает вынесение суждений — но ты, ты-то же в состоянии склеить любую девчонку, какую захочешь.

Она бросает на меня нервный, нерешительный взгляд. Я пожимаю плечами.

— Откуда ты знаешь, что у меня нету девушки? Я игриво приподнимаю бровь.

— Пятнадцать лет работы на улице, золотко. Спорим, у тебя парень?

Приподнимаю вторую бровь и качаю головой.

— Я наблюдала за тобой с улицы, — мой голос переходит в шепот. — У тебя необыкновенное лицо. Сногсшибательное. Откуда — ты понимаешь? Откуда ты родом?

Она опять распрямляет и складывает руки, трясущейся рукой проводит по волосам. Она покраснела!

— Мама из Исландии. Я родилась в Рейкьявике. А папа, он из Манчестера. Выросла в Солфорде.

— Ты красивая.

— Спасибо, — она сглатывает и отводит взгляд в сторону.

Я жутко завелась. Пизда зудит так, что больно, ноги делаются теплыми и непослушными. И не только осознание того, что я нахожусь здесь, волнует меня — что я вот-вот буду заниматься опасным сексом с незнакомой женщиной, которая будет делать все, что я от нее захочу. И более того. Между нами происходит обмен химическими веществами. Ими наполнена вся комната. Я страшно хочу ее, и она знает это, и она сама тоже хочет меня. Она пытается вернуть баланс власти.

— Если пройдешь через спальню и дверь налево на себя, то там ванна, — она переключается на деловой тон. — Примешь душ. Чистые полотенца в шкафу над раковиной. Положишь в бак с грязным бельем, как закончишь. За дверью в ванной висит чистый халат. Наденешь, жду тебя в спальне.

Она некоторое время удерживает мой пристальный взгляд, обдумывая какую-то мысль, затем продолжает:

— И я беру деньги вперед. Сама решила, чего хочешь?

Я открываю рот. Слова складываются, но она идет продолжает:

— Я беру по пятнадцать за массаж, оральный секс и мастурбация — это тридцать, и полный комплект — сорок.

Она поднимается и, кокетливо тряхнув волосами, идет на кухню, там садится на корточки у холодильника.

— Еще у меня есть набор вибраторов и страпонов в спальне, но это за дополнительные деньги. Уро и копро я не делаю.

Вместо того, чтобы охладить меня, механический тон ее голоса еще сильнее возбуждает меня. Частично оттого, что он подразумевает, что мое восприятие меня в качестве клиента вытеснила восприятие меня в качестве женщины, но прежде всего потому, что это напоминает мне о том, что она проститутка. Женщина, готовая отдать свое тело и позволить мне удовлетворить себя всеми эгоистичными способами, какие я изберу. Это грязь — совершенная грязь, и я не могу приучить себя к мысли об этом, о том, что возможно купить секс, подобно сигаретам, книгам или пиву. Самый сильный и драгоценный человеческий контакт сводится к цене нового топика от «Моргана». Я расхаживаю по кухне. Сидя вот так вот на корточках, она кажется неопрятной. Словно обывательская жена.

— Сколько за остаться на ночь?

— Пятьдесят, — говорит она, всматриваясь в холодильник. — Но в 7:30 ты выматываешься.

Она поднимает глаза, и нервный, нерешительный взгляд появляется снова.

— Выпить хош? Есть кофе, чай или возьми бутылку лагера, тока за выпивку надо доплачивать.

Она вытаскивает бутылку из холодильника и, сощурившись, читает этикетку.

— «Скорпион»?

— Сойдет. А ты со мной выпьешь? — спрашиваю я умоляюще.

— Ага. Почему бы нет.

Она жеманно улыбается и принимается открывать выпивку.

Я прохожу через спальню. Стягиваю с себя мокрую одежду и кладу ее на радиатор. Интересно, сколько других людей стояли обнаженными в этой комнате. Принимаю душ, но голову не мою, трусики надеваю обратно, снимаю и опять надеваю. Накидываю халат и выхожу в спальню. Она чистенькая и безвкусная, а электрическая лампочка без абажура заливает ее желтушным светом. На столике у кровати лежит упаковка салфеток и борющийся за выживание цветок, который никогда не поливают. На стенке криво висит репродукция Моне. Похоже на смотровой кабинет подпольной клиники абортов. Я соображаю, что, не считая мисок с кошачьих кормом, которые я видела на кухне, в квартире нет больше никаких особых примет ее собственной жизни. Я не знаю абсолютно ничего о той женщине, кого буду трахать. Несколько мимолетных мгновений я нахожу совершеннейшим абсурдом лежать здесь, на кровати, в этом дурацком шелковом халате. Но затем она появляется, неся свечи и наши бутылки, и от вида ее худых ног у меня мурашки бегут по коже. Она щелкает по выключателю кончиком языка, отдает мне пузырь и устраивается рядом со мной. На стенах большие и изогнутые тени от пламени наших свечей, и они уже соприкоснулись.

Я отпиваю несколько изрядных глотков и говорю ей, что хочу полноценный секс, но без массажа. Она мягко целует меня в щеку. От нее пахнет дешевым спреем для тела. Она проводит рукой вверх-вниз по внутренней стороне моих бедер, и мои ноги инстинктивно раздвигаются. Потом, забрав у меня бутылку, она катает ее у меня между ног и поражает меня тем, что просовывает в меня холодный, как лед, корпус. Я сглатываю. Моя пизда трепыхается и пульсирует, онемевшая от холодного прикосновения. Она по ошибке принимает мое возбуждение за страх и жмет послабее, нежно потирая меня краем бутылки.

— Так нормально, — говорю я, приобнимая ее за шею и притягивая ее к себе. — Мне нравится.

Она погружает пальцы мне в волосы, теребит, тянет, и в ее глазах возникает безумие. Мы мгновенно останавливаемся, потом целуемся глубоко и жадно, и когда она отодвигается, я остаюсь запыхавшаяся и безвольная, удовольствие растекается во мне, захлестывая мои чувства.

Она подносит бутылку к моим губам и наклоняет ее так, что напиток пенится и стекает параллельными потоками из уголков моего рта и проливается на сиськи. Она останавливает ручеек язычком, скользя по подбородку и шее, медленно сползая, чтобы всосаться в мои напряженные соски, поигрывая ими своим жестким языком. Я смотрю, как ее ротик прижимается к моим сиськам, вдыхает в них жизнь, меняет их форму и текстуру. Непонятные и прекрасные ощущения вздымаются из меня ввысь из некой восхитительной сердцевины, о существовании которой я и не подозревала.

Мы целуемся еще, и после этого она отставляет бутылку на ночной столик. Я чувствую укол разочарования. Мне нравилось, когда она была там, у меня между ног, в такой опасной близости к моему самому сакральному месту. И я знаю — этот предмет прорастил во мне жгучую похоть, которой непременно суждено оставить во мне горькое послевкусие неудовлетворенности, какими бы искусными ни были ее язык и пальцы. Она стягивает мои влажные трусы мне на колени, и я отбрасываю их движением ступни. Лежу, пассивная и ожидающая. Ее рука змеится по моему животу, вздрагивающему от ее прикосновения. Скользящая, коварная кисть задерживается то у меня на бедрах, то на ляжках. Когда я больше не в силах терпеть, я запихиваю ее ладонь к моей пизде и умоляю трахнуть меня пальцами. Она просовывает два пальца внутрь и раскрывает их наподобие ножниц, потом, крепко целуя меня и глядя мне в глаза, она добавляет еще один палец и трахает меня мягко, ее зрачки расширяются от похоти и власти. Я закрываю глаза и отдаюсь ее прикосновениям, я позволяю ей, я буду просто лежать, и пусть она трахает меня пальцами.

Я сильно кончаю, и моя пизда сжимается вокруг нее перчаткой. Когда я раскрываю глаза, она глядит прямо на меня, ее лицо пышет гордостью за себя. По улыбке, проскользнувшей на ее лице, ясно, что она поздравляет себя с успехом. Я всегда вот так кончаю, хочется мне сказать ей — но вместо того я убираю ее руку, блестящую от моих соков, и приказываю ей встать на колени. В тот же миг она становится покорной и наивной, снимает неглиже, быстро и умело, открывая пизду, которую брили дешевой бритвой. Следы от родов заметны на сиськах и в нижней части живота. Она встает на колени на постели, слегка раздвинув ноги, открытая наружу, послушная. Кто теперь улыбается? — Я хочу тебя на полу, — говорю я.

Она округляет глаза, блестящие бесстыдством. С неохотой она поднимается с кровати и падает на пол, словно кошка. Я встаю на колени позади нее. Раздвигаю щечки жопы. Пробегаюсь всей поверхностью языка по пизде и обхватываю ее как собаку. У нее вульгарный вкус — резина, сок пизды и затхлый-затхлый пот. Я в восторге от него. Когда похоть вскипает во мне, мне приходится сдерживать себя с трудом, чтобы не спрашивать ее о том парне с хвостом. Это его сперму я сейчас слизываю? Что ты делала? Он выеб тебя в жопу? Ты сосала ему хуй? Он лизал тебя так, как я сейчас? Картинки бегут в моем взбесившемся сознании. Как он вгонял хуй в ее узкую задницу и трахал ее жестко и исступленно. Ее пизда течет, изобличая лживость лица, на котором написана такая апатия. Спорим, ты любишь, чтоб тебя еба-ли? Спорим, ты по ночам лежишь в кровати и дрочишь на своих клиентов? Тебе нравится быть блядью, правда? Ты занимаешься этим не из-за денег. Ты занимаешься этим, потому что тебе это безумно нравится] Я чувствую, как в ногах поднимается напряжение, когда во мне рождается новое желание, жажда абсолютной порочности, унижаться и быть оплеванной. Я впихиваю язык глубоко, и на сей раз она оседает, словно под действием анестезии. Она падает на локти, и ее безвольная голова оказывается на полу, неторопливо ноги раздвигаются все шире и шире, так, что от ее клитора до пола остается не более пары дюймов. Грязные образы сменяют одна другую у меня в голове, наталкиваясь на мои скрытые, самые отвратительные фантазии. И она тоже кажется захваченной тем же самым порочным чувством желания, что ведет меня. Билли однажды рассказывал мне, что в правилах проституток отключаться, когда их ебут. Наслаждение — не прерогатива этой профессии. Если так и было вначале, то затем она принялась нарушать закон своей работы снова и снова — бесстыдными стонами, позволяя своей пизде хлюпать и заливать мне лицо, наслаждаясь еблей в той же степени, что и я. Я еще посасываю ее жопу и, когда чувствую, как она замирает в предвкушении оргазма, отодвигаюсь назад и ищу бутылку. Она бросает на меня взгляд, в котором соединились испуг и возбуждение. Я пристраиваюсь на коленях сзади нее и вожу кончиком бутылки вверх-вниз по ее щелке, направив несколько ее сантиметров ей в задницу.

— Не так, — шепчет она, выталкивая ее мышцами. — Так можно повредить.

Бутылка слишком широкая и не лезет ей в задницу, поэтому медленно, осторожно я ввожу ее ей в пизду. Она резко сглатывает.

— Мне перестать? — спрашиваю я, продвигая ее еще немного вглубь.

Она смотрит на меня с двусмысленным выражением. Я чуть вытаскиваю бутылку.

— Если тебе не нравится, я перестану. Ты скажи.

Я убираю руки, но бутылка остается на месте, значит ее пизда просто крепко ее держит.

— То есть мне перестать, я правильно поняла?

Радуга эмоций меняется на ее лице. Она качает головой с бессловесной энергией.

Я хватаю ее за волосы и рывком поворачиваю ей голову, заставляя ее смотреть на меня, пока я пропихиваю остатки бутылки. Я пялю ее быстро и грубо. Мышцы на ее спине выгибаются и опускаются, блестя от пота. Я ебу ее бутылкой все жестче, работая запястьем. Ее пизда жадно засасывает бутылку, задавая скорость и силу скачки. Я засовываю указательный палец свободной руки ей в задницу, она, кажется, расширяется и сжимается с каждым выпадом и поступательным движением бутылки, а я поражаюсь шелковистости кожи, разделяющей пизду и жопу. Я трахаю ее без изысков или сопереживания. Их больше нет во мне. Я лишь дергаю бутылкой туда-сюда насколько могу быстро. Ее стон переходит во вскрикивания, и все ее тело содрогается и передергивается, а потом она изгибается, падает на пол, и бутылка пулей вылетает из нее.

Она отодвигается в сторону и лежит, обессиленная, мерцающая потом. Я плавно пристраиваюсь возле нее, все чувства медленно возвращаются, и я пребываю в счастье от этого момента. Блядь и клиент слились воедино и близки друг другу, словно новобрачные.

Мы лежит рядом в тумане отходняка, тени обрисовывают, как вздымаются и опускаются наши грудные клетки. Мы вновь чужие, мы неловко молчим и возвращаемся обратно. Меня охватывает знакомый импульс пуститься в бегство. Я не желаю находиться в этой комнате, с этой женщиной. Я чувствую запах ее пизды у себя на губах, и меня подташнивает, я чувствую себя грязной и разрушенной. Мне следует одеться и уходить. Вот как я поступлю.

Через минуту.

Я ухожу.

Я просыпаюсь. Где нахожусь, не знаю. Непостижимо темно. Громкая музыка просачивается через потолок, водоворот ударных и басов. Без голоса. Без мелодии. Лишь оголенный звук рвется вверх-вниз по гамме, отрицая всю тональную логику. В пизде у меня влажно и неуютно. Постепенно до меня начинает доходить, что она лежит рядом со мной. Сабрина.

Ночь вспышкой мелькает передо мной. Покахонтас. Лайам. Дедушка на автобусной остановке. Эта.

Она накинула на нас одеяло, которое пахнет кошками и мужскими телами. Она лежит на спине, отвернув от меня лицо, мягко всхлипывает, заблудившись в каком-то далеком сне.

Смятение и страх рассеиваются, похоть, пробуждаясь, наливается. Моя рука ползет по ее телу, обнаруживая его наготу. Я дотягиваюсь до пизды. Она течет. Я окунаю в нее палец, и мокрым его кончиком потираю ей клитор. Она чуть шевелится и издает слабый стон. Я массирую сильнее, и она инстинктивно раздвигает ноги. Это неправильно. Осторожно я запускаю внутрь два пальца. У нее густой и затхлый сок. Мои пальца замирают внутри, другой рукой я мастурбирую. Кончаю сильно и яростно, это вырывает ее из дремоты. Она сердито вздыхает и отворачивается, высвобождаясь от моих пальцев. Я тоже что-то бурчу и проваливаюсь в никуда на своей подушке.

Когда я очухиваюсь, уже утро — подлое и постепенное осознание, окопавшееся у меня в голове. Слепящие нити света бьют сквозь дыру в занавесках, отбрасывая меня обратно на покрывало. Вокруг воняет. Я воняю так, что пиздец. Снаружи город до сих пор продолжает мало-помалу дремать. На улицах нет ни движения, ни шума. Болит горло, и я чувствую враждебность по отношению к лежащему рядом. Телу. От его мускусного запашка мне резко делается дурно. Я откидываю покрывало и бросаю в ее сторону косой взгляд. Волосы у нее прилипли ко лбу, косметика смазалась на подушку. Она на десять лет старше, чем показалась мне вчера. Свет из-за занавесок обращает мое внимание на заживающий герпес на ее обкусанной нижней губе. Я отшатываюсь — какого хуя я страдала по этому вчера ночью? Я осторожно соскальзываю с кровати и пробираюсь в ванную. Вот что, должно быть, испытывают женатые мужчины, когда просыпаются после пьяного знакомства на одну ночь с какой-нибудь шлюшкой — эту гремучую смесь из ужаса, вины и отвращения. Мои джинсы от радиатора стали жесткими как картон. Набрасываю куртку, которую нахожу под ними, она вся выцвела, но зато теплая и сухая. В кроссовках хлюпает, а джемпер и джинсовка воняют мокрой псиной. Я жадно глотаю апельсиновый сок из растерзанной картонной упаковки, обливая себе подбородок. Замечаю пачку «Эл-энд-Би» среди кипы счетов в вазе для фруктов и беру ее себе.

На улице от света у меня начинает раскалываться мозг, отдаваясь в глазах. Сейчас время прекрасного ничто между рассветом и восходом, когда и вчера, и завтра наделены равной властью.

Вчерашний день — отстой.

Я выбросила недельные карманные деньги на опыт, оставивший мне чувство растраченности и нелюбимости. Я отшила Билли и выказала себя дурой. У меня два недописанных эссе, сдать которые нужно было два дня назад, и я не озаботилась позвонить папе, предупредить, что не ночую дома. Сую руку в карман, оказывается, у меня вполне хватает на такси, но вместо этого я решаю прогуляться пешком, чтобы вчерашний день полностью выветрился у меня из организма.

Принцесс-авеню в это время года ошеломляет. Листья начинают высыхать и опадать, а осенний воздух обостряет и очищает все вокруг. Изо рта у меня идет пар, и я вынуждена дуть на руки, чтобы они не ныли. Я бреду по усаженной травой разделительной полосе автострады, каковую вскоре усеют немолодые господа с Ямайки, погруженные в безмятежные размышления, и у всех у них будут поблескивающие глазки, а под седыми серебристыми бородами — благостные улыбки. Эта образ настраивает меня на волну ностальгии, и я неожиданно снова вспоминаю, что именно мне так дорого в Токстифе. Для него не существует закона. Какие бы проекты и нововведения ни навязывали Л8, его граждане не обратят на них внимания и продолжат заниматься своими делами. Они жесткие, эти люди, что живут здесь — это несомненно. Джеми, Билли, Син, Лайам — даже мистер и миссис Кили; все они несут в себе дух своего района, и все они принадлежат к числу самых лучших людей, кого я знаю. Даже у ебучего Сина харизмы больше, чем у десяти Джеко.

Я ловлю себя на том, что спрашиваю себя, чем была прошлая ночь для нее. Сабрина! Уж скорее Мэнди или Мишель. Мне жаль ее. Мне стыдно за ту часть себя, что поставила ногу ей на голову, пока она извивается, пытаясь вдохнуть воздуха. Редкая для меня слезинка капает из глаза и холодит мне щеку.

Я спускаюсь по Девоншир-Роуд, но вместо того, чтобы свернуть налево, к дому, я забираю направо, на Адмирал-стрит, в сторону Киливиля. Крадусь по мостовой напротив их дома. Его машина стоит на дорожке, окна покрыла изморозь. Подбираю камень, не то, чтоб совсем тяжелый, но и не очень легкий. Еще одна слезинка сбегает по лицу. Это плохо. Так плохо, что хуже не придумаешь. Я выпускаю камень из руки, засовываю руки в карманы и разворачиваюсь на сто восемьдесят.

Постепенно город выходит из оцепенения. Свет близорук, он не уверен, какое из лиц показать первым. Потом, когда я возвращаюсь на Принцесс-авеню, солнце кровоточит над Собором, и новый день стремительно вступает в свои права. Фургон «Эхо» притормаживает на обочине, оттуда вылетает охапка утренних газет. Жизнь продолжается. Заход к Джеми канет во вчерашнем дне. Еще одна слезка капает из глаза, и вдруг я не выдерживаю. Я иду и реву, реву частыми, жестокими всхлипываниями. Не из-за прошлой ночи. Не из-за Джеми. Я плачу по чему-то иному. Я плачу по себе.

ГЛАВА 4

Милли

Топчусь у кабинета Кеннеди с больным горлом и сосущей пиздой. Мой разум дико мечется между бешеными извинениями, каковыми я собираюсь ошарашить ее, и унизительной беседой с доктором Али, состоявшейся сегодня утром.

— Хорошая новость, — сказал он, сверля меня взглядом поверх очков, — что мы вовремя это обнаружили. Это хорошо — мы исключили значительный потенциальный вред. Понимаете, часто, когда гонорея поражает горло или прямую кишку, она протекает бессимптомно…

— Гонорея? — бормочу я. Он поднимает ладонь.

— Плохая новость в том, что вторая проблема выглядит куда серьезней. Раздражения и припухлости в области вашего влагалища, судя по всему, представляют собой симптомы генитального герпеса. Его можно контролировать при помощи правильно подобранных кремов и адекватных лечебных мер, но он представляет собой венерическое заболевание, которое останется у вас на всю жизнь. Вам стоит подумать о том, чтобы сообщить это своему партнеру — или любому другому человеку, с которым вы решите вступить в половой контакт.

— Жизнь?

— Ну — и да и нет. Отнеситесь к этому, как чему-то вроде герпеса ротовой полости. Хотя некоторые живут с вирусом всю жизнь, у них может случиться не более одной-двух вспышек за все время.

— Ага, но когда раздражение пройдет, вы говорите, что я все равно смогу заражать людей?

— Людей, с которыми вы ведете половую жизнь — да. Я не знаю, что сказать ему. Я не знаю, что и думать.

— Печально, мисс Рейлли…

— Мисс О’Рейлли.

— Печально, мисс О’Рейлли, что вы подхватили эти заболевания — но в них нет угрозы для жизни. Их возможно контролировать при помощи правильно подобранных кремов и адекватных лечебных мер. Я назначу вам курс пенициллина от гонореи, для второго выпишу кое-какие крема и настои для ванн.

Но о чем вам действительно стоит подумать сейчас, так это о тех методах контрацепции, которыми вы пользовались, или, возможно, не пользовались.

Опустив голову, он выписывает рецепт. Он не в силах даже посмотреть на меня. Заработать клеймо сексуального прокаженного — само по себе ужасно, но наблюдать, как сообщающий о нем подавлен моим смущением — это уже перебор. Я таращу глаза на семейный портрет у него на столе. Доктор Али со своей краснощекой супругой и пятью жирными детишками; на всех застыла замороженная улыбка среднеклассового довольства. Готова поклясться своей жизнью, что за добродетельной оболочкой скрывается больной и испорченный человек. Я отлично изучила эту породу. «Яги» и «мерсы» на Хоуп-стрит. Доктора, юристы и банкиры. Грязные, нездоровые люди. Гордые мужья и гордые отцы. Ебаное двуличие во всем.

— Ваш партнер? Он в курсе ситуации?

Теперь он смотрит прямо на меня. Я открыто встречаю его взгляд.

— Она, — говорю я. Встаю и иду к его письменному столу, напустив на себя всю самоуверенность, что положена мне богом. Забираю у него рецепт и выхожу.

После такого я не знаю, смогу ли я реагировать на всю хуйню Кеннеди. Даже не знаю, хватит ли меня на то, чтобы врать ей. С непреклонной физиономией и карандашом, воткнутым в прическу, она неуклюже расползлась по своему столу. На секунду я топочусь в дверях, затем шагаю в кабинет. Спертый душок парфюма переспелой старой девы сжимает мне глотку.

— Присаживайся, Милли, — приглашает она, водружая себя обратно на стул и снимая очки. Я присаживаюсь, и джинсы впиваются в мою опухшую пизду. До сих пор поверить не могу — пожизненное наказание за один вшивый пьяный акт.

— Итак, ты знаешь, почему я попросила тебя пригласить, не так ли?

Я утвердительно вздыхаю. Она избегает моего пристального взгляда и фиксирует взор на листе бумаги, где наверху напечатано мое имя. Фамилия написана с ошибкой. Я думаю, стоит ли на это указать.

— Сейчас у нас идет шестая неделя семестра, и согласно твоему четвертному табелю успеваемости, ты посетила сорок семь процентов занятий и все свои эссе сдала с опозданием. А мистер Джексон до сих пор ждет от тебя работу, также как и я…

Я выключаю слух и плавно перевожу взгляд в окно, где свинцовое небо неистовствует над бетонной кляксой города. Вид отсюда, он ошеломляющий. Религиозный. Я спрашиваю себя, какая доля красоты этой перспективы никогда не была и не будет доступна Кеннеди и всем тем, кто страдает хуйней внизу на травке. Джеми, впрочем, Джеми засмотрелся бы на такое небо и на то, что в вышине. Он бы ощутил тот же самый пугающий шквал эмоций, что и я.

— Не могу не подчеркнуть, насколько это серьезно, Милли. Спад в качестве твоих работ сам по себе повод для беспокойства, но твоя посещаемость…

Она останавливается и вздыхает. Под слоем жира на подбородке у нее напрягается мышца.

— Каждый студент обязан иметь восемьдесят процентов посещаемости, в противном случае мы имеем полное право и вескую причину исключить его.

— Но вы хоть раз смотрели на это небо?

— Что? — ее голос суровеет. — Милли, можешь ли ты понять, что ты рискуешь быть вынужденной пройти этот курс по второму разу, и только тогда тебя допустят к экзаменам. И это весьма грустно… Я имею в виду, если посмотреть на твои прошлогодние оценки. У тебя был отличный результат 2:2, разве не так? Ты вполне могла идти на 2:1, судя по всему.

Еще один театральный вздох.

— …Мне неприятно делать это, но если ты не представишь справку от врача или любое другое убедительное объяснение твоим пропускам, тогда мне скоро придется поднять этот вопрос.

Я неохотно прерываю созерцание окна и гляжу прямо на нее. Она смотрится прямо как персонаж из «Народной Дружины»[5].

— Послушайте, — говорю я, сильно сощурившись. — Есть. Есть причина. — Я делаю паузу и прикусываю зубами нижнюю губу. — Произошла неприятная история, — я резко перевожу дух и обращаю к ней беспомощное лицо. Я не могу. Нет. Не Кеннеди.

— Я, хмм — перенесла насилие. Сексуальное.

— Милли?

Она подскакивает на стуле и опускается обратно, склоняясь ко мне, эта туша ужаса и тревоги.

— О господи боже мой! Милли, милая — ты уже, я имею в виду…?

— Я сообщила. Своему врачу, доктору Али, он меня уже осмотрел. Какие именно справки вам необходимы…

Она оглушена. Она не знает, что сказать.

— Пожалуйста, больше никому не говорите, мисс Кеннеди, — умоляю я, обращаясь к ней правильно. — Пожалуйста! Ни мистеру Джексону и, главное, ни папе…

Я опускаю взгляд в колени.

— Ох, Милли, милая — конечно же я не стану никому ничего говорить. Пожалуйста. Просто поверь, ты можешь мне рассказать все или совсем не рассказывай, как хочешь, бедная моя. Боже мой, это же… Если я могу что-то для тебя сделать…

— Спасибо. Я знала, что смогу довериться вам…

Я чуть приподнимаю голову, встречаю ее взгляд, потом уставляюсь обратно на коленки.

— Ох, Милли — как было глупо с моей стороны не заподозрить! Я должна была догадаться, тут что-то не так…

А сейчас не волнуйся, ни о чем не беспокойся. Все будет хорошо.

Она тянется ко мне, и плоть ее оголенных рук трясет меня, от чего меня чуть не сташнивает.

— Спасибо вам, мисс Кеннеди. Спасибо.

Не могу сказать, что в восторге, как все повернулось, но что еще тут сделаешь? Надо разыгрывать карту, если она тебе выпала.

Я слетаю по лестнице, подавляя усмешку, сбивая по пути пару студентов, когда выхожу из корпуса. Огибаю блондиночку с накладными грудями, с кем рядом я ехала месяц назад в автобусе. Подружка Покахонтас. Я сперва ее не узнала. Лицо у нее вытянулось, все покрытое заживающими синяками, волосы сальные и небрежно собраны в хвост. На ней нет косметики, а на лбу уродливая россыпь прыщей. Великолепие ее грудей теряется из-за бесполезной форменной рубашки Рагби[6]. Я улыбаюсь ей, хорошая девчонка, не похабная, и она улыбается в ответ, несмело. Разворачиваюсь и смотрю, как она исчезает в корпусе, такая хрупкая и обделенная жизненной силой.

Пробегаю через лоскут лужайки, отделяющей Литературу от Социологии, и садовник с запуганным лицом и свисающей изо рта сигаретой орет мне, что надо ходить по дорожке. Я показываю ему язык и ныряю в толпу студентов, движущихся в том же направлении. В нескольких из них узнаю папиных второкурсников — специалистов по марксизму и социологии. Я горячо ненавижу этот типаж. Их можно встретить, когда они маршируют по городу в субботу днем, прикапываются к невинным продавцам и вещают о зле глобализации и эксплуатации наемных рабочих в странах третьего мира. Не к тому, что я не согласна с тем, что они говорят, просто это чистого вида позерство. Прекрасно знаешь, что лет через десять большинство из них будет катать своих деток-акселератов в спейс-мобилях «Рено», и все они будут дружно чавкать «хэппи-милом» из «Макдоналдса». И будут закатывать званые обеды для приятелей, из которых каждый кончил тем, что продался за большой пиздец в глобальные корпорации. И тот простой факт, что многие из них забывают свои убеждения сразу по окончании универа, не умаляет того, что сегодня они очень настоящие. Все — часть процесса социализации. Козлы.

Ебаные показушники, и все тут.

Папа сидит у себя в кабинете, весь из себя любезный и сногсшибательный. Он одет в рубашку от DKNY цвета пейсли[7], что я ему подарила на прошлое Рождество. Две верхние пуговицы расстегнуты. Мой взгляд останавливается на молочно-белой впадине его ключицы, и я чувствую неясный приступ боли в паху. Покахонтас, кто станет винить ее?

— Что-то случилось? — спрашивает он, взгляд прикован к экрану компьютера.

— Почему ты всегда подозреваешь самое плохое? Разве мне нельзя заскочить просто потому, что я тебя люблю?

Притворная улыбка крадется по его лицу. Он справляется по каким-то бумажкам, что лежат слева от него, и неистово стучит по клавиатуре.

— Стипендию просадила, я угадал?

— Неа.

— Брось, Милли, не юли. Сколько тебе надо?

— Тысячу-две было бы неплохо, но не затем я к тебе явилась.

— О?

Он откладывает ручку и совершает поворот. Низкорослый в своем большом кожаном кресле, он кажется чопорным и важным. Я чувствую гордость за него и желание защитить.

— Мне просто стало интересно, вдруг ты не откажешься от ланча или чего-то в этом роде?

— Что — сегодня?

— Да, чуть попозже… Мне только что отдали …

— И все хорошо, у тебя нет никаких неприятностей?

— НЕТ, ПАПА! Мне отдали один долг, и я подумала, вдруг мне можно угостить тебя супом в «Намбер-Севен»?

Его лицо смягчается в мягкую улыбку. В настоящего папу.

— Классная идея. Тогда давай встретимся в два часа?

Он разворачивается обратно, сдвигает брови и подозрительно обозревает написанное на экране. Мои глаза шарятся туда-сюда по его кабинету. В нем очень по-папиному. Методично и все же небрежно. Его книги — а их здесь целые полки — расставлены по тематике. На письменном столе ни пылинки, зато настоящий полк пустых чашек выстроился по всей комнате со следами гулянки недельной давности. И воздух пахнет выдохнутым табаком. Красный «Мальборо».

— Разве тебе не идти на лекцию по классике? — говорит он, заглянув в мое расписание, пришпиленное на стенке над компьютером.

— Вроде бы, — я вздыхаю и неохотно встаю.

— Вот и топай.

— Знаешь, ты бы с ней побеседовал. Она бы добилась от нас куда больше толку, если бы ввела телесные наказания для тупых. Возмутительно, что она допускает такое в отношении студентов.

— Прошу прощения? — он поворачивается и снимает очки. — Больше не смей разговаривать подобным тоном о моих коллегах.

По моему лицу змеится ухмылка. Пора на попятный.

— Мои глубочайшие извинения, доктор О’Рейлли.

— Дуй! — хмыкает он. — Увидимся в два.

Я трагически вздыхаю и сцапываю со стола одну из книжек. «Сексуальная девиантность в послевоенной Великобритании».

— Милли, я вижу! Не вздумай терять — она не моя!

— Не буду, — соглашаюсь я, закрывая за собой дверь, и мы оба прекрасно знаем, что так я и сделаю.

Джеми

Сижу я здесь у окошка буфета, пялюсь на небо. Ниибацца красивое, ё. Большое, унылое и мрачное, что пиздец. Оно, небо это, маниакально депрессивное. Вывожу ее имя на экран мобильника. Надо разрулить это дело. Кому-то из нас. Это уже превращается в идиотизм. Большой палец у меня зависает над зеленой кнопкой, но потом перемещается на красную. Я не могу. Не хватит меня на то, чтобы в очередной раз выслушивать ее хуйню. Откусываю изрядный кусище от пирога, где одно сплошное тесто без мяса, падаю обратно на стул и опять втыкаю в похоронное движение неба. Ебучая Милли. Ест она мне мозг, уже достала.

Я беру телефон и опять ищу ее номер.

Три недели прошло с тех пор, как она кидалась камнями мне в окно, и все такое, но чего я мог поделать? Подписал на эту аферу Энн Мэри, дом вверх дном после вечерины — просто не срослось позвать малыша Милли зайти. Я смотрел, как она уходит. Плохо мне было, я вам скажу. Видел, она топает по улице, голову опустила, руки в карманы, и вот ей-богу, чувствовал себя последней сукой. Вернулся в постель и лежал там, думал про себя и Милли, и как все неправильно получилось. Были периоды, когда стиль и ритм нашей дружбы менялся. Типа того, когда она переживала после того, когда у нее мама с папой расставались, но всегда между нами было ощущение неизменности, и оно гарантировало, что мы переживем данную конкретную последнюю размолвку. Нашей дружбе ничего не грозило. И вдруг такое ощущение, что она резко нас разлюбила. Вроде, что она выросла и поняла, что нас не связывало ничего больше, кроме бурного подросткового романа. Вроде того, как получилось у нас с Сином пять лет назад. И ты не разрываешь отношения, а просто держишь их на безопасном расстоянии и лелеешь надежду, что судьба или география расширят пропасть между вами, и крушение дружбы станет невозможно приписать чему-то неприятному. И это можно будет отнести к разряду безвредных событий в духе наши пути просто разошлись.

Я пока что не готов, чтобы наши пути расходились. Ни сейчас, ни в будущем, если интересно знать. Слишком много всего между нами, и слишком много в будущем. Соскучился я ниибацца по маленькому зверенышу, это точно. Надо на хуй утрясать это дело.

Я по-новой вытаскиваю ее имя на экран. Жму зеленую кнопку указательным пальцем, подношу к уху, в горле большой идиотский комок.

Звонит, звонит. Представляю себе, как она пялится на экран и надеется, что следующий звонок будет последним, надеется, я возьму и сброшу вызов. Еще один прозвон, и так и поступлю. Сброшу ебучий вызов.

— Аа-лле?

Детский у нее голосок — весь такой маленький, хиленький и «что-тебе-надо». От этого чувство у меня такое, вроде я попал прямо туда и обнимаю ее. Глубоко вздыхаю.

— Приивет, дитенок — это твой старший товарищ. У меня тут прямо сейчас встреча, так что буду покороче. Хотел узнать типа — ну, я ж тебя сто лет не видел. Как ты насчет сегодня забухать или что-нибудь в этом роде?

— С тобой?

— Не, дитенок, с нашим на хуй Билли? Он вроде того, что теперь твой новый парень…

Следует короткая пауза. Я облажался. Не хуй быть таким ревнивым мудозвоном!

— Я б с радостью, Джеми. Ты не представляешь, насколько…

Спасибо, еб ты. У меня сердце чуть не отказывает от облегчения.

— Договорились — я забираю тебя ровно в шесть.

— И спасибо, что помнишь, Джеми.

Чего помнишь? Пытаюсь отгадать, но она сразу поясняет.

— Целых шесть лет, представляешь? С ума сойти, нет? Такое ощущение, что целая жизнь прошла — с того утра, как я к вам приперлась.

Блядь! Вот правильно.

— Знаю, дитенок. Мы это сделали? Я прикинул на тему, как бы нам отметить. Подумал, нам стоит на набережную и просто посидим. Я, ты, упаковка на шесть банок и курево. Сегодня река будет ниибацца серая, ё. Или можно провернуть, как мы в прошлом году — взяли и съебали в Уэльс и…

— Во! Давай так. Не думаю, что сегодня вечером буду в состоянии лицезреть город.

— Ладно, хорошо, давай посмотрим. Завтра тебе во сколько быть в универе?

— Ни во сколько.

Я ей не верю, ни на столечко, но выбора нет. Съезжу ей по мозгам за такие дела. Не сегодня.

— Замечательно, тогда, значит, решили, малыш. Мы забуримся на вершину Сноудона, так?

— Ой, Джеми! Мне просто не верится!

— Я знаю. Встречаемся в шесть ровно?

— Столько ждать. Ой, и, Джеми, ты видел это небо как у Joy Division?

— Думал, ты так о нем и не заговоришь. Дух захватывает, ниибацца Лос-Анджелес. Чуть башню не снесло, глядя на такое, ты понимаешь.

Я кладу телефон, сердце все еще колотится. Молодец я.

Милли

Торможу автобус и иду домой, счастливее, чем когда бы то ни было с начала этого года, и к моменту приближения к Сеффи-Парку чувствую смертельную радость по поводу будущего и спокойствие по поводу прошлого. Даже набросала в голове план несданных вовремя эссе и готова прямо сейчас их написать. Так, одно, по-любому, для Джеко. Там надо переписать любой пассаж из «Ромео и Джульетты» в стиле современной литературы. Я еще не решила, какой кусок гения Шекспира извращать, но несомненно возьму манеру Кельмана. И раннего Кельмана. Примерно того периода, когда он писал «Под солнцем», это одна из любимых книжек Джеми. Он мне ее подарил на пятнадцать лет. Я засунула ее в шкаф на девятнадцатой странице. Взращенная на диете из Бронте и Остин, я нашла Кельмана занудным и плоским. Один в один как Достоевский. Потом, спустя год, Джеми познакомил меня с Селби. Я обалдела. Он заставил меня откопать Кельмана и дать ему второй шанс. Начала читать в автобусе по пути в школу, остановившись только когда давно проехала школьные ворота, оказавшись у торгового центра «Боттл». Все до одной страницы были важными и переполнены смыслом. Кельман стал гением.

Парк — восхитительный. Он пахнет осенью — воздух дочиста выскоблен сырой травой, подгнившей листвой и свирепым ветром, отдающим зимой. Наверху, у озера я наталкиваюсь на Рега, который держит магазин видео в конце дороги. Он рвет конские каштаны с дерева, раскрывает их при помощи перочинного ножа и складывает их в пластиковый пакет. Я кричу ему, но ветер перехватывает поток воздуха у меня изо рта, и слова улетают в противоположном от меня направлении. За озером и садами летом никто совсем не присматривал. Все дикое и неухоженное. Будь здесь мама, она бы осуждающе поджала губки и что-то буркнула себе под нос. Папа бы кивнул в знак молчаливого согласия, но про себя он бы порадовался разросшейся траве, растрепанным живым изгородям и дорожкам, что влекут тебя на запад, а затем перебрасывают на восток. Его бы привела в восторг хаотичная роскошь всего этого.

Обрывки голосов плывут против потока ветра. Какой-то дядька надрывается, шумно переругиваются две собаки, школьницы окликают друг дружку, играя в футбол или, возможно, лапту. Закуриваю сигарету и иду, чувствуя энергию в ногах, мимо обветшалой кафешки, мимо утиного пруда и вверх, в сторону «Палм-Хауса». Гляжу на его мерцающую, совершенную цельность. Она слишком девственна, слишком неиспорчена. Подбираю большой блестящий каштан и пуляю его в большой плоский фасад. Я вечно промахиваюсь.

Сворачиваю на поразительную тропинку, бегущую параллельно резвому ручейку аж до самых игровых полей к северной границе парка, где она резко забирает направо по направлению к главному озеру. Я только что брела, низко опустив голову, в размышлениях об эссе, в состоянии умиротворенности и тихого довольства. Когда я опять поднимаю глаза, я вижу поле, охваченное мельтешением и суетой подростковых ног. У девочек ноги голые и очаровательные. Я украдкой подхожу ближе. Им лет по четырнадцать-шестнадцать, они одеты в хлопчатобумажные футболки и собираются играть в хоккей. Нахожу укромное место для наблюдения — скамейку, влажную и покрытую коркой голубиного помета. Эта стайка девочек безнадежно среднестатистического вида, и вырастут они в среднестатистически выглядящих женщин, но каждая из них, даже эта чуть тяжеловатая рыжуха, заряжена той гипнотической сексуальной энергией, что свойственна девочкам-подросткам. Две из них околачиваются по краю площадки. Запасные. Та, что пониже ростом, встала, подбоченясь, и покачивает бедрами. У нее простое и приятное лицо. Раскрытая книга, никакой загадки. Вторая стоит ко мне спиной. У нее длинные, загорелые и хорошо вылепленные ноги, а жопка полненькая, но узкая. Майка, которая на ней, на два размера ей мата и подчеркивает резкое сужение осиной талии и сильную, крепкую спину. Ее манера держаться — она естественная, она опасная, она сладострастная. Она жестокая. Она знает, что ей это дано от природы, и она обладает силой вырвать у тебя сердце и порвать его в клочья. Я сижу, глазею и надеюсь мельком увидеть ее лицо.

Неожиданная вспышка по-зимнему белого солнца разрезает небо, и она поворачивает голову, чтобы поймать его ослепительный блеск. Прикрывает лицо ладонью. Небо закрывает солнце обратно, и она опускает руку, но тут порыв ветра закидывает ей волосы на лицо. Проведя пальцами как расческой, она возвращает их на место и оборачивается. Бля. Просиживаю штаны еще двадцать минут в надежде, что она повернется, и изображаю интерес к игре, мои глаза словно гусеницы проедают две дырки в ее заднице. Сильнее и сильнее во мне разгорается надежда, что ее лицо не столь эффектно, как то заставляют предположить ее фигура и поза.

Температура немного понижается, небо провисает и пухнет, и вдруг мне кажется, что глупо с моей стороны тут сидеть, но потребность увидеть ее лицо целиком завладела мной. На хуй. Подрываюсь. Зачесываю волосы назад в неаккуратный узел, закуриваю и направляю стопы на противоположную сторону поля. Размытые очертания калейдоскопа фигур разделяют нас. В школе я хорошо играла в хоккей. Он был одним из тех немногих видов спорта, где мне нравилось принимать участие. Все остальные я терпеть не могла и научилась избегать посредством травм, приступов агрессивности и превращения себя в настолько непопулярного персонажа, что ни никто из капитанов меня не выбирал.

Пульсация визгливых воплей предваряет жестокое бряцанье хоккейных клюшек, и мяч открыт. Невысокая азиа-точка захватывает его и гонит к стойке ворот, утаскивая вслед за собой мираж тел. Моя же девочка стоит на месте, и неожиданно я гляжу прямо в лицо, чье совершенство не передать словами. Я улыбаюсь, и она тоже улыбается в ответ. Замираю на месте, ошеломленная, захваченная непонятным, неловким чувством. Но ее команда забивает, и момент пропадает напрасно.

Она бежит к своей команде, дико молотя кулаками воздух и кидаясь в неуклюжий клубок тел. Искусительница превращается в нормального подростка. Я испытываю одновременно облегчение и растерянность.

Поворачиваюсь на сто восемьдесят и чешу напрямик к дому, отчетливо запечатлев в голове картинку этого момента. Когда искусительница перехватила мой взгляд. Прежде, чем она стала снова нормальной четырнадцатилетней девчонкой.

Дождевые тучи рвутся надо мной, когда я приближаюсь к концу Роуз-Лэйн, и радость от телефонного звонка Джеми тает вместе с моей храбростью. Эпизод со школьницей завлек меня в такое место, где я никогда не была раньше, и к тому времени, как я подхожу к дому, зловещее и больное предчувствие прячется в мертвой хватке тоски. Зайдя, я сразу же отправляюсь во внутренний дворик и сворачиваю себе косой. Сажусь, скрестив ноги, на бетонный пол и жадно вдыхаю, загоняя струи дыма в скорбный свод. И вот тут вот мне вставляет. Холодная тяжесть в животе. Я поняла, в чем сейчас дело. Это осознание того, что однажды мне было четырнадцать, и я была беззаботной. Что некогда я была ребенком.

Набираю ванну, глубокую и горячую, и наливаю себе стакан «Джек Дэниэлс». Ставлю тему «Опе Line» Харви на полную громкость, заныриваю в ванну и смотрю, как мир вокруг темнеет. Папиным классным станком брею ноги и подмышки, но не трогаю паховую зону. С тех пор, как на прошлой неделе материализовались те лихорадки, я разлюбила свою пизду. Перестала подстригать, брить ее и смазывать увлажняющим кремом, начала носить трусики. Трусики для месячных. Начиная с прошлой среды, единственная функция мой пизды — мочеиспускание. Секс и мастурбация временно отменены, и, как ни странно, воздержание спровоцировало ощущение самоудовлетворенности. Ведь каждую ночь я ложусь спать, не мастурбируя на блядей, оттого чувствую себя здоровее и лучше по утрам. Но мне известно, что едва меня измотают злые духи алкоголя, я возжелаю их, словно наркоман наркотика.

Папа переставил шампунь и кондиционер с края ванны на полку над раковиной. Осторожно переступаю, чтобы вернуть их на место, но ноги у меня тяжелые и плохо слушаются, поэтому взамен я решаю вымыть голову мылом. Я отмокаю в ванне до тех пор, пока полумрак не захватывает комнату, и через окно струится холодный вечер, и после того, как музыка замолкает, остается долгая пауза тишины, взбалтываемой лишь дальним воем «скорой помощи». Только постепенное осознание очень остывшей воды в ванне выводит меня из транса.

В момент, как я вытаскиваю себя из ванны, меня бьет по башке мысль о том, что я продинамила папу. Епть! Его лицо, когда я пригласила на ланч, тоже — он прямо просиял. Я сбегаю ПО лестнице и жму его номер на телефоне. Включается автоответчик. Его голос звучит мягко, но одновременно серьезно, затем два гудка, и мне надо что-то сказать.

— Привет, пап, я просто звонила, чтобы…

Не в состоянии придумать вменяемую отмазку, я просто сбрасываю звонок. Стою в коридоре, дрожа, и жду, когда мне придет в голову правильное вранье. Сочинение неправды никогда не было моей сильной стороной. В детстве я была безнадежной врушкой, но я была счастливой и послушной, так что у меня не возникало необходимости врать. Я не знала, что такое ходить по скользким дорожкам. Я принимаюсь сушить волосы и пытаюсь визуализировать Себя в детстве. Секунду громко ржу, вороша волосы, когда представляю себя — такая вся приличная и с пластинками для зубов. Но тут нечто мрачное стучит пальцем мне в затылок и заставляет замолчать. У нее те же волосы и то же самое лицо, но некто чужой поселился под этой кожей. Время вытравило всю хорошесть. Если разложить все мои школьные и универовские фотки в хронологическом порядке, то вы увидите безжалостное и постепенное накопление грязи и лживости. Клянусь, иногда я смотрю в зеркало, и меня пугает та девушка, что мрачно пялится на меня. Я не знаю ее, и она мне не нравится.

Бряцанье тарелок, доносящееся от соседей, когда они складывают посуду в мойку, прорывается сквозь тишину. Из-за него холл кажется пустым и безжизненным, и отсутствие мамы давит на меня, перенося меня в наш старый дом. Я в своей комнате наверху, читаю. Слышу грохот посуды на кухне, и сбегаю вниз, перегибаюсь через перила. Я вижу, как мама согнулась над горой разбитых тарелок и чашек, схватилась за голову, и бессильный женский плач сжимает ей грудь. В дверях цокольного этажа возникает папино лицо. Оно побелевшее и встревоженное. Мне видно, как его взгляд падает на маму и привычно жду его хриплого смеха. Но его лицо остается окаменевшим. Он опускается на колени рядом с ней, обхватывает ее одной рукой и прижимается к ней головой. У меня внутри все сжимается, зловещее предчувствие, и тут удар крови в барабанные перепонки, когда мамин сжатый кулак выскакивает из ниоткуда и со всей силы бьет его в лицо. Папа, он даже ни разу не повышал на нее голос, но я жду, что он треснет ей в ответ. Он даже не сдерживает ее. Просто позволяет ей снова и снова замахиваться на него, и когда она, обмякнув, теряет силы, забрызганная его кровью, он берет ее на руки и укачивает. Но я могу ей это простить. Уже простила. Смерть сестры тяжко придавила ее. Но вот чего я не могу ей простить, это того, что она не дала мне попрощаться. Я на хуй любила тетю Мо, не слабее, чем она.

Девочка с хоккейной площадки опять завладевает моими мыслями, и я пытаюсь вытрясти ее из головы, елозя полотенцем. Залезаю в ящик стола, достаю блокнот и ручку.

Пап,

Прости, что я тебя сегодня подвела. Обещаю исправиться, целую,

Милли.

Записка кажется бездумной и эгоистичной. Поверхностной. Небрежной.

Но она правдивая. По крайней мере, она правдивая.

Джеми

Первое, что приходит мне на ум, когда я подтягиваюсь, это что она нас продинамила. Специально, по всей видимости. В доме нет ни одного признака ни света, ни жизни. Пару раз бибикаю, и штора в окне соседнего дома чуть раздвигается, на несколько секунд показав фигуру в пиджаке. Потом комната погружается во тьму. Через несколько мгновений в окне материализуется пара лиц. Одно — значительно крупнее другого. Классическое приоткрывание штор, ё! Такую штуку последний раз видал еще, когда мелким был. Любопытствующие мудозвоны. Дождетесь, нажалуюсь малышу Милли.

Набираю ее сотовый. Звонит, безрезультатно.

Следующее, что я думаю, это что она заснула, что, если по честному, далеко не первый раз. Звоню на домашний. Не отвечают. Часы на приборной доске показывают 5:54. Жду ее до 6:10, потом отчаливаю.

6:05, и никаких признаков дурешки. Еще раз звоню туда и туда. Итог нулевой. Иду стучать в дверь. Без мазы. Возвращаюсь в машину и листаю спортивные страницы «Эхо». Козлы до сих пор обгоняют наших на три очка. Опять сплетни, что наши продают Хески.

6:07. Я завожу двигатель. Если интересно знать, я немного обрадовался, когда подъехал и обнаружил, что в доме нет света, правда, где-то спинным мозгом. Все утро у меня нутро в узлы завязывалось насчет повидаться с Милли, но сейчас, по-моему, вроде я скорее испытываю ниибацца напряг, чем чего иное. Просто охота со всем этим разобраться, догоняешь. Хочется, чтоб все стало как раньше.

Жду еще две минуты, потом проверяю сотовый на предмет пропущенного вызова. Пусто. В глотке крохотные комочки злости, ставлю машину на первую передачу, и смотрю в зеркало заднего вида, с намерением проваливать. Однако черед пару сотен ярдов позади нас, вижу красную точку, подрагивающую вверх и вниз. Присматриваюсь, и по разнице во времени между ее движениями вверх и вниз, соображаю, что это Милли. Остервенело пыхает сигаретой. В 6:08 ее лицо прижалось к запотевшему стеклу. Губки приоткрытые в недовольной гримаске; и чуть осоловелые глаза. Ой, бля, как я соскучился по маленькому зверенышу. Она запрыгивает в тачку, притащив за собой смачный запашок пива и курева.

— Уже начала?

— Нет! — отбрехивается она и строит обиженную рожицу.

— Это ты рано. Я думала, ты подъедешь в 6:00.

Я щелкаю пальцем по часам на приборной доске.

— Проверим по часам в Роуз-оф-Моссли, — говорю я. — Опаздывают минут на пятнадцать.

Она угощает нас еще одной гримасой, каковая незамедлительно растекается в широченную лыбу, когда до нее доходит, что ее штуки прекрасно и окончательно разоблачены.

— Я всего половиночку, догоняешь.

Я нежно щиплю ее за щеку. У нее обалденный вид в джемпере из кремового мохера, джинсах в обтяжку и никакой косметики. Еще ее волосы стали короче на несколько дюймов, аккуратная короткая полукруглая стрижка-боб, доходящая до подбородка. Она немного смягчила ее рожицу, не говоря уж о том, что это идет к ее костлявой фигуре.

Поначалу мы просто перебрасываемся обрывками трепа ни о чем, вчерашними или позавчерашними сведениями о ком-то, с кем одно время вроде общался, но без энтузиазма.

— Как Билли? Как папа? Давно не видел Сина? Слышала о пацанах, сделали книжный на Эйгберт-Роуд? — И прочая светская хренотень, которая на самом деле ни к чему не обязывает, но тем не менее дает нам шанс разобраться, чего творится у нее в голове. К примеру, хотя она бурно радуется сплетням насчет Сина, Лайама и нашего маленького, она совершенно избегает таких разговоров, от каких можно перейти к теме Энн Мэри или свадьбы. Она реально не желает об этом слушать. Типа как она спрашивает, чем я был занят на прошлых выходных, а я отвечаю, что я подбирал квартиру для моей миссис и все такое, она обрывает разговор прямо по какой-то ебучей касательной. «А ты знал, что в Мерси-сайде на двадцать процентов увеличилось число диагнозов гонореи и сифилиса?» И к тому времени, как мы добрались до последней комбинации светофоров, мы исчерпали все возможности легкой беседы, и нас охватывает красноречивое молчание. Она сидит себе, пялится в окно, гоняет воздух от одной щеки к другой, пытается изображать безразличие и все такое. Коленка, правда, напрочь ее выдает. Трясется, что пиздец. Вот реально язык движений нервничающего тела. И сам я совершенно так же себя чувствую, если интересно знать. Голова дико жужжит, в горле застрял ком из тысячи и одного слова, и все они не поддаются построению в предложения. В конце концов, она замечает на полу «Эхо», щелчком по приборной доске включает свет и погружается в первую страницу, и на некоторое время возникает предлог для молчания.

Вот чего я никак не выброшу из башки, так это то, откуда на хуй вся эта фигня взялась, а если более конкретно, какого хуя она происходит? На роже у нее нет ни следа злобы, вроде той, что мы наблюдали несколько недель назад. Ничего подобного. Совсем наоборот, если интересно знать. Есть, скорее, намек на ранимость. Грустная она. И может на первый взгляд это паранойя, но у меня возникает чувство, что я как-то понял, о чем она переживает. По-моему, ключ к какому-нибудь откровению лежит завернутым в фольгу на приборной доске. Надо прекратить гнать и нанести удар по ублюдкам. Лет сто мы с ней последний раз ели таблетку, а сейчас именно она для нас первое дело. Несколько часов реально охуевшей от наркоты трансляции признаний. Все-таки не могу отделаться от мысли, что это крохотный обломок самого приятного наркотика из известных человеку. Типа как я сказал, я могу позволить себе лишь одну-две, а мой жизненный принцип утверждает, что таблетку следует есть, чтобы провести приятное время еще лучше, а не для того, чтобы сделать терпимым плохое время.

Только что натикало 6:45, и мы плотно застряли в самом пекле часа пик. Движение через Ранкорн-Бридж практически встало. А я раскорячился, неправильно свернув на Мб, и ни одна сука нас не пропускает. Слева от нас по обочине ползет мини-автобус. Старички куда-то, на ночь глядя, намылились. У всех рот как от лимона. Невезучие, что пиздец. Я пробую и мне удается привлечь внимание водителя, только он копается с боковым зеркалом. Ниибацца ненавижу застревать вот так вот в пробке. Реально бесит. Я бы лучше сделал крюк миль на пятнадцать, чем торчать в этой хуйне. Тяжко вздыхаю. Милли сочувственно косится на нас, потом отключает свет и забрасывает газету на заднее сиденье.

— Видел вон ту вон штуку? — вдруг говорит она и показывает на противоположную сторону моста.

— Какую?

— Вон ту? Гляди! Господи, что там за хуйня? Поворачиваю шею и щурюсь.

— Чего? В Мерси, ты имеешь в виду?

— Ага, несколько метров от левого берега.

— Ничего не вижу. Черное как ниибацца смола. Чего я, кстати, должен видеть?

— Вон то, — произносит она низким глуповатым шепотом.

Милли оголилась но пояс и показывает язык старичкам в автобусе. Тетка с выкрашенными синькой волосами и ртом, сложенным в идеальную О, зажимает рукой глаза своему мужу. Оба испугались до усрачки.

— ГОСПОДИ БОЖЕ МОЙ, Милли! Какого черты ты тут шутки шутишь? Ты ж их до инфаркта доведешь!

Она демонстративно обсасывает палец и приступает к массированию своего левого соска.

— Тут же везде камеры. Быстро оденься.

Я тянусь за газетой, хватаю ее с заднего сиденья и набрасываю ей на сиськи. Она отбрасывает ее, и мы немного боремся, пока я пытаюсь подобрать с пола ее джемпер. Локтем задеваю воздушку. Автобус проползает вперед.

Все вылупились на нас. Море из перепуганных рож и тычущих пальцев. И как будто этого недостаточно, она освобождается от ремня безопасности и совершает телом ряд маневров, в итоге которых ее груди плотно прижимаются к окну.

Я смотрю в другую сторону, повернув голову к правому плечу, так что чуть не выворачиваю шею, и морда упирается в подмышку. Пробка на нашем участке смешалась на несколько дюймов вперед. Я останавливаюсь посреди смертоубийственного бибиканья и жду, чтобы открылся следующий проезд. Ни одна сука нас не пропускает. У меня есть два варианта. Одинаково мучительные. Еще постоять, дождаться, пока окончательно проедет автобус и терпеть праведный гнев позади стоящих водил, либо продолжать двигаться вперед бок в бок с автобусом, рискуя угодить на первые страницы завтрашнего «Эхо». Можете себе представить. Пенсионер погиб в результате шока от непристойного обнажения. Энн Мэри на хуй нас убьет. Выбираю стоять.

— Шоу на хуй кончилось. Хорош придуриваться и надевай свой свитер. Либо я схожу на следующей остановке.

Она сидит как сидела, упрямая, реально довольная учиненным ею скандалом. Водила позади нас начинает показывать дикие дрочащие жесты со скоростью сто миль в час. У меня лопается терпение. Быстро. Из-за Милли, но еще больше из-за мудозвона сзади нас. Наконец приоткрывается пространство к следующему проезду, между фурой и красной «Корсой». Я проталкиваюсь и у тетки в «Корее» судорогой сводит лицо. Игнорирую ее. Реально рад, что грузовик впереди скрыл нас от посторонних глаз. Этих лиц, ё. Несчастных стареньких лиц.

К тому времени, как я очухиваюсь от перенесенного испытания, Милли успела натянуть свитер и вновь занялась перекатыванием воздуха за щеками.

— Ну и на хуй ты все это устроила?

Она пожимает плечами, фыркает и вдруг заявляет:

— Я улыбнулась той пожилой паре, а они на хуй не обратили на меня внимания.

— А вдруг они слепые как, Господи ты Боже мой!

— Тогда бы они ничего не увидели, разве не так?

Нам требуется время, чтоб врубиться в юмор ситуации, но едва мы переехали через мост и разогнались по спуску, который ведет к М56, я могу только смеяться над собой. Ниибацца рожа у той с синими патлами, ё!

Когда мы углубились в пригород, Милли устала резвиться, и я беру под свой контроль разговор, направляя его в более серьезное русло.

— Как твоя учеба и все такое? — спрашиваю, понимая, что лезу в запретную для обсуждения зону. Она реагирует очередным подростковым передергиванием плечами. Искоса смотрю на нее и пробую читать ее мысли по наклону ее головы и движению губ.

— Как твой маленький чердак переваривает напряги последнего года?

— Нормально вроде.

— Ты была ниибацца ненормальная, когда получала эти отличные оценки, понимаешь. Причину снижения числа этих волос, по-моему, следует искать в событиях той весны.

— Знаю, — улыбается она, — Но я была ненормальной, потому что я действительно хотела заработать те отметки. Хотела поступить в универ.

— А почему новизна ощущений притупилась? Она хмурится и качает головой.

— Ой, Джеми, брось занудствовать, не надо опять сворачивать на ту же дорогу.

Пытаюсь объехать тему, но ничего не могу с собой поделать.

— Я не, я не начинаю. Просто ниибацца идиотизм, Милли, бросать все, когда ты так близко к окончанию. Ты даже не понимаешь, как легко тебе это досталось, ты…

— Джеми, ты обещал не начинать, нет? Зачем ты пытаешься испортить нам вечер?

Теперь в ее голосе злость, и я жалею, что не удержал на замке свою болтливую пасть.

— Извиняй, дитенок.

Я пожимаю ей плечо — такое худенькое и хрупкое. Она вздыхает, кладет одну ногу на другую, потом ее убирает.

— Но ты даже близко не догоняешь, Джеми. Ты заехал немного немного-немного не туда. В смысле, мне бы не следовало оправдываться — не перед моим лучшим другом, но ты должен знать, что мне не следовало учиться на этом курсе. Чем бы я хотела заниматься … чем мне следовало заниматься…

Она мнется, фыркает.

— Чем мне следовало заниматься это, так это социологией.

— Изучение мозгов и все такое?

— Нет! — восклицает она. — Это психология. Приподнимаю бровь и ухмыляюсь, чтоб она поняла, что я ее подкалываю и все такое.

— Я имею в виду, большую часть этой теоретической мертвечины преподают самовлюбленные старые суки, которые сидят на своей жопе и типа её исследуют. Запрутся в непроветренном кабинете, проедают огромные суммы грантов и пережевывают чужую работу. Насколько я могу судить, вот так происходит. Но есть и такие, понимаешь, кто любит эту специальность до опизденения, талантливые до хреначки. Есть один чел, правильно, так он убил шестнадцать лет на исследование привычек доггеров. Ты бы видел его дисер. Башню сносит.

— На наш взгляд, он отъехавший, что пиздец. Она нежно подталкивает нас локтем.

— Ну и почему ты туда не пошла? — любопытствую я.

— Папа.

— Что, он хотел, чтоб ты изучала чего-нибудь более академическое?

— Нет! В Ливерпуле это же папин предмет, так? Он же и читает криминологию.

— Ну ладно. По-моему, отличная тема. У тебя все схвачено — поможет с домашней работой, стырит вопросы для экзаменов и все такое.

— Ага, папа и так отслеживает каждый мой шаг. От него житья нету даже сейчас. Кстати, теперь это называется не «домашняя работа», а «задание».

Шлепаю ее по бедру.

— Ну, а где-нибудь еще ты бы могла этим заниматься?

— В Манчестере сильный факультет криминологии.

— И чего же ты туда не поехала? Всякой шушеры в качестве исследовательского материала тебе бы там хватило.

— Папа.

— Ага, ну да, примерно понял, откуда он родом. Он же настоящий красный, старикан Джерри-то. Точно из…

— Дело просто в том, я не могла его бросить, правильно? — перебивает она. — Не после мамы…

Она замолкает и отворачивается к призрачному пейзажу, бегущему за окном. У меня нет слов. Надо было догадаться еще милю назад, что к этому придем.

Воцаряется тишина, разделяющая нас.

Мы закидываемся ешками за полчаса перед нашим прибытием в Лланголлен. На хуя же нас туда поперло, между прочим — немощный городишко, одни сплошные отстойные лавки, занюханые чайные и парочка пассажей, где толкутся сексуально неудовлетворенные местные, но если свернуть на А524 и ехать по ней вверх, прямо до горного хребта Сноудонии, будет паб с видом на озеро — кожаные диваны, настоящие камины, по стенками развешаны барсучьи головы, тонны разливного пива и музыкальный автомат с отличной подборкой старой классики, типа New Order и Ньюмена.

Проезжаем через депрессивную географию Лланголле-на, и ничего не поменялось. Вот лет ниибацца сто последний раз меня сюда заносило… Лет, наверно, восемь или девять назад, как я прикидываю, и единственные новые фишки — это индийский ресторан, пара футбольных площадок для офисной шушеры, винный магазинчик «Иейтс», а «Спа» эволюционировал до уровня мини «Сомерфилда». Я, Син и еще кое-кто из ребят одно время ездили сюда по пятницам с простой и незамысловатой целью нажраться. Как и в основной массе городов-спутников мой кореш ту-совал с местными раза три, когда им только что стукнуло пятнарик и дико хотелось немного экзотики. Скаузерс, Мэнкс, Буле. Все, кто угодно, только не ебучая деревенщина. Правильные приезжие и вдобавок, если интересно знать, местный бабец. Типа ниибацца куры-бройлеры вышли попастись на холмы. Е-мое, для нас это перебор, по правде говоря. Выводят они нас из себя. Шестнадцать лет, сверкают белыми мордами, одинаковый перманент с вкраплением дешевого золотого оттенка, результат бутылки перекиси, напрашиваются на анал и групповое изнасилование. Перебор, ё, ниибацца перебор.

Мы ползем все выше и выше в сторону горного хребта Сноудонии, что вздымается перед нами на повороте дороги, потом снова, на другой излучине, исчезает в небе. Будто кто-то машет у меня перед глазами увеличительным стеклом. Ни с того ни с сего, из ниоткуда ослепительно ударяет кобальтово-синий свет. Мусора. Я останавливаюсь. Лоб прошибает пот. Позади нас завывает на бешеной скорости универсал «Вольво», знакомый с каждым изгибом и выпуклостью этой дороги. Мое сердце стучит как безумное. У меня никогда не было серьезных траблов с законом, но мне всегда делается не по себе при виде мусоров. Даже когда я замечаю их на матче или гуляю по городу вечером, у меня обязательно возникает чувство, что сейчас я нехило огребу и все дела. Всегда ж по ушам ездят такими штуками, нет? О том, как простые, ни в чем не виноватые ребята типа меня гуляют себе, никого не трогают, в следующую секунду их швыряют в камеру и предъявляют бог знает что. Торговля наркотиками, некрофилия, вооруженное ограбление… Я подрываюсь с места и вижу, что Милли давится от смеха, высунувшись из окна, читая нас словно раскрытую книжку.

Прямо по курсу, где дорога угрожает перетечь в тротуар, тускло освещенный знак «Хорошая еда, хороший эль и теплый прием» резко заворачивает нас в длинный вихляющий проезд, идущий напрямик через лесную чашу и выводящий нас к самому «Кингз Хед». Он ни насколько не изменился — начиная с чугунной скобы для очистки ботинок у двери, и заканчивая запахом осины и углерода, висящего в воздухе. Реально бьет по мозгам, вид отсюда. Смотришь прямо на созвездие долины, внизу нее — озеро, оно реально мерцает в электрическом голубом свете вечера. По оттенку неба сразу можно сказать, что вдобавок стоит ждать пиздец какого полнолуния. Жалко, не взял камеру. Реально кадр для «National Geographic». Ей-богу, если тебе завязать глаза и привести сюда, не просечешь, что это в Британии. Канада, Россия или чего-то типа. На самом деле, я уже готов к тому, что на нас сейчас попрет медведь. Мы некоторое время стоим на парковке, молчим, вылупили глаза, впитываем энергетику этого всего, курим пополам сигарету и посреди всей этой природной эйфории до нас вдруг доходит, что таблетки себя никак не проявили. Ни одного признака. Говоря абсолютно честно, меня бы точно также вперло, если бы без спешки раздавил пару пинт местного эля, закусив какой-нибудь вкусной штукой из паба — окороком с яичницей или креветками с чесночным соусом плюс жареная картошка или что-то в этом роде, но если окажется, что нас обули, вечеру хана. Хотя вряд ли Син станет втюхивать лажу. Он берет оптом, и вряд ли найдется идиот, кто попробует наебать Флиннов. Обрати внимание, в условиях войны и активизации служб безопасности…

Когда мы входим, или, мне бы следовало сказать, когда Милли входит, это как сцена из вестерна. Ее появление вгоняет весь паб, где сидят по большей части дедки, в состояние полного офигения. Пинты останавливаются на полпути, дым скапливается слоями над баром, а потом разговоры возобновляются. Милли-эффект. Милли занимает потрепанный кожаный диван в укромном уголке. Над ней глаза барсука светятся оранжевым, отражая гулящий огонь. Я вешаю пальто на спинку дивана и заказываю выпить. Бармен, которого я помню еще с прошлых времен, нисколько не изменился. Как и все прочее в этом заведении — неподвластном ходу времени. Спрашиваю пинту «Стеллы» и пинту «Текстоунс» для себя, а на сдачу ставлю пару песен в музыкальном автомате — эти самые «Jamming» Боба Марли и «Crystal» New Order.

Когда я возвращаюсь, Милли заливается соловьем, щелкая пальцами и жадно посасывая сигарету. У нас на пару фантастическое настроение. Делаем по глотку из пинт.

— Отличная тема, только мы с тобой вдвоем. Типа все как раньше, нет?

— Раньше? Только не надо устраивать мне тут вечер воспоминаний.

— Знаешь, я примерно об этом как раз и думал. Как я всегда использую прошлое в качестве стартовой точки к настоящему, а ты используешь будущее.

— Стартовой точки!

— Ну да, ты всегда разговариваешь о том, что мы собираемся делать, или чего нам надо было бы сделать, а я всегда разговариваю о том, чего мы делали. Я прям как мой старикан, пойми. Безнадежно ностальгичный.

— Я бы сказала, что тебе сложно примириться с тем фактом, что ты вот-вот разменяешь третий десяток. Что ты скажешь «до свидания» своей жизни.

— А ты страдаешь ниибацца предубеждением против взрослых. Сама не так давно разменяла второй десяток, а для девчонки это уже солидный возраст.

— Но я не ссу кипятком. На самом деле я жду не дождусь, когда вырасту в большую ненормальную кобылу и получу законное право смотреть «Frost».

— Я думаю, ты права, ё. Наверное, у меня уже начался какой-то преждевременный кризис среднего возраста. Кроме шуток, я иногда смотрюсь в зеркало и, бля, себя не надуешь. Я выгляжу ниибацца старым, Милли, вот ей-богу.

Должен признаться, я, в общем-то, жду, что она начнет доказывать обратное, но она не начинает. Значит, я выгляжу на хуй как старик.

— Ты знаешь, что «кризис среднего возраста» это просто эвфемизм для «сексуальный неудачник»?

Она прикуривает сигарету и пробегает по мне глазами, и я чувствую, как у меня вспыхивает затылок. Мне с трудом удается вовремя придумать возражение.

— А, в этой категории у нас проблем нет, ё.

И, действительно, нет. Просто фишка в том, что я вечно то и дело на сверхурочных, а Энн Мэри заканчивает рано, и у меня, у нас элементарно приутих тот пыл, что был год назад. Вот и все. Но эта разница не составляет проблемы.

— Козел. По-любому я не завидую тому, кто привязан к одной паре сисек, а у нее, у твоей миссис, сиськи огромные. Отдаю ей должное, круто, наверно, всегда иметь под рукой возможность секса.

— Не надо вот так сворачивать, ладно, Милли, а?

— Не. Я об обладании. Собственности. Вот я о чем. Ебучем собственничестве.

— Таблетка поперла?

Она подносит пинту ко рту и внимательно рассматривает покрывало из пены.

— Это величайшая аналогия природы взаимоотношений, выпивание пинты, ты знал?

— А ну да, давай проедем.

— В общем, ты покупаешь пинту, несешь ее к своему столу и некоторое время получаешь от нее удовольствие. Первые несколько глотков — освежающие и волнующие, еще несколько — умиротворяющие, а все остальные утрачивают искру и игру пузырьков. Твои вкусовые ощущения притупляются. Ты резко опрокидываешь опивки и меняешь опустевший стакан на новую пинту.

Я наклоняюсь к ней и усмехаюсь. Она отпихивает меня. Она вечно начинает бычиться, когда нажирается, Милли-то… Такое ее маленькая головенка выдает, что охуеешь, ё.

— Тока у меня внутри скорее цистерна метилового спирта. Я тебя на хуй убью, прежде чем ты хотя бы попробуешь меня променять.

Она замолкает, мордаха погружается в мечтательность. Брови сходятся, и из нее проскакивает взгляд, полный растерянности.

— О чем я говорила?

— Метил. Собственничество.

— Где мы?

— Я не знаю, где вы, девушка, а я — в «Кингз Хед» в Уэльсе.

Она откидывается на спинку, ее лицо без предупреждения расплывается в ослепительную улыбку.

— Я хочу написать об этом эссе. Дай мне блокнот и ручку, сейчас же. Я буду объяснять метафизику моногамии через действие метилового спирта.

Ее глаза сначала устремлены словно внутрь ее головы, потом резко переходят на меня, сумасшедшие и совершенно потемневшие.

— Прогони нам это еще разок, — говорю я, умирая со смеху.

Ее лицо вытягивается, и челюсть начинает дрожать.

— Госсспди! Я того. Я пизжу, Джеми.

Мы еще повыпендривались, а я сижу и угораю над ней. Уже забыл, что ее накрывает в три раза хлеще, чем всех остальных, такой она звереныш. Надо было для начала давать ей половину. Когда впирает и мне, я топчусь у писсуара и стряхиваю с члена капли мочи. С этой штуки у нас приход не постепенный, никаких предупреждающих знаков, ничего. Просто берет и с пинка сносит нам к хуям башню. Выбивает у меня из башки и мысли, и память, так, что я даже теряюсь, кто я есть. Сплошная пустота и две тонны свинцовой эйфории, которые пускают заряд через ноги и вверх, к паху, животу, грудаку — взрываясь калейдоскопом невероятных ощущений в голове.

Экстази, ё.

Ниибацца клево!

Впечатление такое, что прошло лет сто, прежде чем я в состоянии выяснить, где я и чего происходит. Тело парализовано. Вот что происходит. Не могу пошевелиться. Стою я, с хуем в руке, что ниибацца приятно, если интересно знать, не в состоянии застегнуть брюки. На вершине мира стою я.

Заходит какой-то мужик, отливает и уходит.

Просто пятно.

И еще один я.

Абсолютно на вершине ебучего мира.

Окружающая обстановка вплывает в мой фокус, ноги делаются легче, еще легче, пока вдруг не подносят меня к умывальнику, где я застегиваю штаны и брызжу себе на рожу холодной водой. Пялюсь в зеркало, и мое отражение проскальзывает в нем и опять пропадает.

Не помню, ссал я или нет. Пытаюсь поссать в раковину, но у меня встал член, и у меня не получается его вразумить.

Стою в сортире еще некоторое время и пытаюсь очухаться. Жду, чтобы отпустила эйфория. Меня всегда вот так вот впирает с ешек. Первые двадцать минут или около того у нас начисто сносит башню, потом все зашибись. И я прикинул, самое разумное — это просто посидеть, попуститься. Не надо пытаться сопротивляться или контролировать, иначе спалит мозг. Посиди и потащись. Оно настроит твое тело в естественном ритме, когда будет надо, а когда это происходит, в мире нет ничего ниибацца лучше.

Экстазиииииэ!

Мне надо быть с Милли. Скорее бы выйти за дверь и увидеть лицо Милли. Я люблю ее, еще как. Я ниибацца люблю эту девушку со всеми ее приколами.

Никто мне, если разобраться, не нужен, по правде говоря. Даже Энн Мэри. Не, не стоило бы ей сейчас нас видеть — как мы фонтанируем любовью, эмоции несутся, как взбесившиеся лошади. Сама мысль об этом чуть не сажает нас на измену.

Я забыл, где я.

Вспомнил.

Туалеты располагаются в другом конце паба, и обратное путешествие представляется мне тяжелейшей задачей. Мне надо пройти мимо бара, где кучкуются мужики с красными рожами и в шляпах, сосредоточится на том, чтобы идти ровно и не врезаться в народ, будто на хуй заблудившись, но все, вроде бы, вполне довольны. Возможно, они тоже под экстази. Милли сидит на своем месте с глупым парализованным лицом, рвет на кусочки распотрошенную сигаретную пачку.

— Господи, Джеми! Думала, ты совсем с катушек слетел. Ты пересказывал свою биографию какому-то фермеру.

— Децл приплющило в сортире, но сейчас я ниибацца соображаю, — я присаживаюсь напротив нее. — Тебя, кстати, тоже туда прет?

— Чего?

— Ты просто поверни голову и скажи, глючит меня или нет. Но такое впечатление, что все в пабе нажрались ешек.

Милли вытягивает шею и осматривает бар сквозь дрожащие веки.

— Не вижу, Джеми. Все плывет. Все совершенно нормально.

Мы некоторое время сидим, радуемся друг другу, улыбаемся, курим, почти не притрагиваемся к стаканам, а меня разъедает огромная язва любви.

— Я ниибацца люблю тебя, ты знаешь, Милли, и я говорю это не просто потому, что меня прет и все такое, ты моя родная душа, вот так вот. Ты это знаешь?

Она улыбается еще сильнее и поднимает большой палец, типа того, что ее очень прет и она не может произнести ва-ще ни слова, и тут из динамиков выплывает «Crystal», нас сотрясает безумная энергетика, накрывающая нас, уносящая в прострацию.

— Я ж те на хуй говорил, ё, весь этот ебучий паб прется! В смысле, какого хуя стали бы они это ставить? Это че, главная тема «Стейта»? Вспомнила?

Ощущения становятся все крепче и крепче, башка все плывет, и когда я смотрю по сторонам, вижу, что весь паб ездит туда-сюда. Люди выскакивают из рядов, запрыгивают обратно, у всех безумные клоунские лица.

Оопааа!

Все возвращается в фокус.

Глотаю пива и гашу бычок, который я уже успел высосать до фильтра. Закуриваю другую сигарету, затягиваюсь и откидываюсь назад. Ощущения немного притухают, а может и нет, может мой организм просто подстроился под ешки и все такое, но как бы там ни было, я чувствую себя более собранным и способным контролировать себя. Но только в течение пары секунд, а то же потом хор взвывает снова и сдирает кожу мне с затылка, и я вынужден зажать уши, чтобы череп не разломился на три части. На этот раз слишком сильно. Меня так не прикалывает. Неправильное ощущение. Оно отравляет мне мозг, от него у меня густеет кровь. В щепки я надрался. Реально на хуй в щепки.

* * *

Я должен выбраться отсюда, починить себе голову. Выбраться отсюда, пока я ее окончательно не посеял.

На морде у меня, видимо, нарисован во всей красе происходящий кошмар, ведь Милли ни с того ни с сего вскочила на ноги, нет? Продолжает скалить зубы, но рассматривает меня изучающе. Я не в состоянии подобрать слова, чтобы объяснить ей, как я себя чувствую. В щепки — вот чего я хочу сказать, но не могу. Слово намертво застряло где-то на дне горла и не желает выползать. Она садится передо мной на корточки, ее лицо плывет перед моим, она спрашивает, как я, нормально ли.

— Я суперотлично, — отвечаю я, но немедленно жалею о сказанном. Как бы это был мой последний ниибацца шанс попуститься, прежде чем я окончательно утратил его. Ох, но это зашло слишком далеко. Что-то серьезное начало происходить у меня с проводкой и мотором, ё. Пиздец, не могу ж я умереть. Не вот так. Что скажет Энн Мэри? И моя милая мамочка? Ой, пиздец, Джеймс, чувак — ты ниибацца слабенький мудозвон. Сколько раз слыхал про это дело, нет разве? В новостях и все такое — о том, как люди годами жрали таблетки и считали, что им ничего не грозит, а в один прекрасный день организм берет и выбрасывает белый флаг, а потом просто перестает функционировать.

Серийный убийца

Клубные наркотики унесли жизнь еще одного молодого человека.

Джеми Кили, 28 лет, проживавший на Адмирал-стрит, потерпел поражение в битве за жизнь через четыре дня, после того, как он впал в кому, спровоцированную кровоизлиянием в мозг. По всей видимости, причиной его смерти стал наркотик «экстази»…

Вижу это прямо перед глазами, на первой странице «Эхо». Батя возвращается с работы и обнаруживает лицо сынка, торчащее из почтового ящика. Это его прикончит. Его первенец. Наркоман. А у мамки глаза на лоб вылезут, когда она начнет разбирать барахло в моей комнате, ища, в кого я вырос с тех пор, как мне было восемнадцать, и найдет мою донорскую карту, а потом найдет все мои журналы, видео и фаллоимитатор, который я купил для Энн Мэри на день Святого Валентина, да не хватило духу подарить, а потом она показывает находки бате, и они оба думают, что это наше. Их первенца. Наркомана и педика.

Пытаюсь оторвать голову от колен. Ладони Милли вдруг прикасаются к нам, массируют бедра, разгоняя мои страхи, отчего на нас накатывает приступ поразительной ясности сознания, но тут музыка прекращается, и паника в полном объеме возвращается обратно.

Мне надо выйти.

— Ты посиди, не паникуй, Джеми, — говорит она и толкает меня на место.

— Нет, мне надо уебывать отсюда, Милли. Подыхаю, девочка.

— Тебе будет нормально через пару секунд. У тебя абсолютно то же самое, что до этого было у меня. Просто посиди, получи удовольствие. Не подавляй это.

— Честно? Ты, правда, такое чувствовала или просто так говоришь, чтобы мы перестали страдать фигней?

— Да! А ты съебал в сортир. Я думала, я сейчас полезу через то окно, потому что меня бы не хватило пройти мимо бара! Вообще, реальные таблетки, ей-богу. Вот такими и должны быть таблетки. Расслабься и наслаждайся, малыш.

Измена немного накатывает, но как только я сажусь и начинаю концентрироваться на том, как включить обратно голову, меня снова тащит в разные стороны. Правильно, это ниибацца оно.

— Мне надо валить отсюда, Милли. Пожалуйста. Вытащи нас отсюда.

— Джеми? С тобой все будет хорошо. Так, я принесу тебе бренди, оно тебя поправит.

— ЕСЛИ ТЫ ДРУГ, ВЫТАЩИ НАС НА ХУЙ ОТСЮДА!

Воздух холоден и отрезвляющ, он выдергивает нас их экстази-ступора. Мы залезаем в машину, откидываем до конца сиденья и некоторое время втыкаем. У Милли опять немного закатываются глаза, как будто она вот-вот снова провалится, но, судя по всему, ее не напрягает, когда она теряет контроль. Я помню, в «Стейт» всегда приходилось подбирать ее с пола и тащить на танцпол, чтобы она прекратила втыкать. Ее бы ни капли не обломало весь вечер проваляться под столом, а какой-нибудь потный перспективный чел топтал ей затылок.

Она сжимает мне руку и что-то бормочет. Я пожимаю ее в ответ и закрываю глаза, забываясь в красотище происходящего со мной.

Она жмет снова, сильнее.

— Поставь музыку, — жалобно просит она.

Я поднимаю ладонь с колена, она кажется свинцовой пластиной и щелкаю по радиоприемнику. Неожиданно машина заполняется морем сердитых уэльских голосов. Милли вскакивает и передергивается.

— Что за на хуй?

Она хватается за грудь, а я захожусь в диком хохоте.

— Жопа с ручкой. Ты нам все сбил. Поставь какую-нибудь ебучую музыку, пока у меня не случился инфаркт.

Меня раздирает еще больший ржач.

— Джеми, включай на хуй музыку. У меня будет сердечный приступ.

Я беру с приборной доски старый альбом Ministry, сую его в магнитолу и с трепетом наблюдаю, как ее тело реагирует на бешеную атаку ударных. Ее рожица замирает в ошеломленной признательности. Ритм обретает мелодию, и ни с того ни с сего, меня охватывает неудержимое и дурацкое желание гнать машину. В ночь. Без определенного пункта назначения. Просто петлять по ландшафту, а музыка пусть грохочет сквозь нас.

Моя ладонь на коленке Милли. Меня дико тащит. Луна — голубоватое пятно в ночном пространстве неба. По левую руку на страшной скорости проносится Уэльс. Поля с россыпью овец перетекают в серебряно-голубой залив горизонта. Сворачиваем на повороте. Тянет живот. По правую руку перепаханные вельветовые поля сливаются воедино и мчатся по направлению к горам, чьи асбестовые вершины мерцают, тают и растекаются под жидким лунным светом.

Ноги как ватные.

Экстази-любовь гудит во мне. Эйфория тащит то в одну сторону, то в другую. Без направленности. Неуправляемое вожделение.

Лицо застыло в оцепенелом восторге. Мысли проникают в мозг и распадаются во фрагменты цвета. Пианино забивает шум машины. Вступают ударные. Удовольствие обретает ритм. Эйфория чуть притухает. Делаю погромче. Втираю мелодию в бедро Милли и пульсация из ее сердца стекает по моей руке. Прекрасные ощущения проносятся сквозь нас, соединяя наши тела, точно мы — единый организм.

Главная дорога с машинами, влетающими и вылетающими из поля зрения. Сейчас удовольствие стало менее острым. Музыка отстранилась от меня, так что мелодия рвется из колонок, а не из моей груди. Своего языка я не чувствую. Поправляю зеркало, чтобы проверить, не откусил ли я его. Он на месте. Милли проснулась, зрачки у нее расширены, глаза совершенно черные.

— С возвращением.

— Я вернулась, — откликается она, — но откуда?

Музыка снова становится частью меня, слой за слоем музыкальное наслаждение собирается у меня в паху, взрываясь и загустевая, оттаивая и замерзая.

Милли напрочь отрубилась. Ее глаза закрыты. Экстази-сон колышет веки. Она скрежещет зубами, стискивает мне ладонь, то ныряя в свой мир сновидений, то выныривая оттуда. Стоит смениться ритму или направлению мелодии — она подскакивает на месте, распахнув глаза и недоумевая. Потом вспоминает, и ее лицо разъезжается в одну большую светлую усмешку. Ей нравится то, как звучит музыка, если она открывает глаза, ей нравится, как цвет и мелодия переплетаются в агонии своих измененных состояний. А когда ощущения делаются слишком интенсивными, у нее начинает подрагивать челюсть. Она изо всех сил старается держать глаза открытыми, но тяжесть эйфории заставляет их захлопнуться снова.

Милли трогает себя. Там, внизу. Двух вариантов нет. Она засунула руку в джинсы. Не знаю, делает ли она это по правде. Стараюсь не замечать ее, что весьма и весьма тяжкая задача, потому как с ешек у меня мощно стоит, и это материализовалось задолго до того, как она полезла куда не надо, кстати, но она сидит возле меня, занимается таким делом, ничего не могу поделать. Ни на вот на столько. Реально больно, вообще-то. Я подыхаю от желания сдрочить еще с тех пор, как мы уехали из «Кингз Хед». Вполне мог бы провернуть это, отлучившись под предлогом отлить. Очень мучаюсь. Я вот-вот лопну.

Ослабляю ремень безопасности, расстегиваю пару пуговиц и слышу, как мой дружок чуть не вздыхает с облегчением. Делаю музыку погромче еще на одно деление и прямо улетаю на приходе, но не могу удержаться и перестать поглядывать в ее сторону. Оух, это ненормально, ё. Почти что инцест. То же самое, если бы рядом сидела моя сестра. Она ТВОЯ СЕСТРА, ЕБ ТВОЮ МАТЬ. Осознание этого отрезвляет меня, попускает, и я забываю, с чего мне было так не по себе, но затем я немедленно возвращаюсь, проваливаясь все глубже и глубже в лагуну глубокой лазурной наркотической экстази-любви, где все кажется чистым и честным, а в следующую секунду я пожираю глазами выпуклость ее ключицы, мягкую, молочно-белую линию внизу ее шеи и ее крошечные музыкальные пальчики, творящие магию под ее штанами, отчего мой член, словно поцелованный, возвращается к жизни. Мне до смерти хочется протянуть руку и прикоснуться к ее ноге, чтобы она почувствовала себя так же прекрасно и совершенно, как чувствую я, но тут музыка резко обрывается. Милли выпрямляется и смотрит прямо на меня испуганными глазами. Мой член позорно падает мне на колено.

— Где мы? — говорит она, хватая меня за руку, но не успеваю я ответить, как ее лицо растекается в ужасающую, ужаснувшуюся улыбку, и она показывает из своего окна на море, оно черное, необъятное и мерцающее в лунном свете.

Милли

Мы становимся у набережной. Пляж пуст. Облака растворились в черноте, отчего луна отбрасывает толстый серебристый шрам на поверхность воды.

Мы молча гуляем по пляжу, невосприимчивые к холоду, что заставляет нас выдыхать пар, похожий на машинные выхлопы. Мы разуваемся, остужая ноги в чудесной и резкой прохладе ночного моря, оно поэтичное и кроткое, словно луна.

Мощный, сильный приход, охватывавший мое тело последние несколько часов, сейчас приутих, укрепившись на волне тлеющего счастья. Вещи неожиданно стали ясными и простыми. Я чувствую открытость к длинным, бесконечно петляющим разговорам. Мне хочется говорить, бесконечно, бесстрашно, о жизни, о нас, о маме, и универе, и Энн Мэри, и о всех тех вещах, что так долго маячили перед нами, казавшись огромными и пугающими, но сейчас став такими маленькими и постижимыми. Мне столько всего надо сказать ему именно сейчас, но непостижимым образом тишина говорит все и даже больше.

Волна прилива выгоняет нас на пляж, и мы садимся у одинокого валуна, курим пополам сигарету.

Я прижимаюсь к нему, держа его под руку и склонив голову ему на плечо, и на меня накатывает такой ошеломляющий приступ полноты счастья, что я чуть не плачу.

— Джеми?

— Ага, маленький?

— Эта дистанция между нами. Я не знаю, как она возникла. Но ее больше нет, правда?

Он не отвечает, и на миг мое сердце замирает, и я чувствую, как меня затягивает в одиночество огромной черной ночи, но потом он начинает говорить, и это возникает вновь, громкое и сильное.

— Казалось, типа ты нас больше не любишь?

— Я думала, я себя больше не люблю. Ты и папа. Я за вас жизнь отдам.

Он обнимает меня крепче, и я показываю на огромную убывающую луну, она тяжеловесна и совершенна, а вдалеке гавань мерцает словно драгоценные камни, и море подбрасывает переливчатые капли света в нашу сторону, а он оборачивается ко мне со своими распаленными черными глазами и целует в лоб; нежный поцелуй, что просачивается сквозь мою кожу, через черепную коробку и взрывается в самом центре удивительной вспышкой энергии и цвета, которые струятся мне в горло, в живот, к пизде и ногам, так что я превращаюсь в гигантский мячик удовольствия, а потом он поворачивает мою голову к поблескивающей гавани и огромной убывающей луне и говорит:

— Если бы я мог нарисовать нашу дружбу, вот что бы я изобразил.

Удовольствие надувается и растет, высасывая воздух из моих легких, ослепляя меня, так что все, что я могу разглядеть это ярчайший свет, притягивающий меня, ведущий меня к чему-то настолько сильному и прекрасному, что я никогда не захочу возвратится к чему-то, что перед ним, и уйти к чему-то за его пределами. Я хочу лишь остаться в этом свете. Остаться навсегда. Никогда-никогда не возвратиться обратно.

ГЛАВА 5

Милли

Гай Фокс! Самый мой лучший праздник. Не в последнюю очередь из-за его магического местоположения на сезонном ландшафте — этом кратком и несравненном периоде, когда осень уступает дорогу зиме, и преддверие Рождества поблескивает на горизонте. Но еще потому, что пять лет назад Джеми, Билли с корешами собирались в Сефтон-Парке на шоу костров, потом двигали в город за Большим Безумием. Позапрошлогодний год стал моим любимым. Джеми и Син все еще жили на Парли. После костров они устроили тематическую вечерину «Сутенеры и Проститутки», и мы с Билли нарядились проститутками. Его костюм был ленивой компиляцией предметов из гардеробов, принадлежащий мне и его матери — белый лифчик, килт, домашние тапочки и шуба в стиле Кристалл Каррингтон. Я отдала предпочтение классическому ансамблю Хоуп-стрит — спортивный костюм «лакост» на два размера меньше с закатанными до колен штанинами, волосы зачесаны назад в вульгарный конский хвост на макушке, а лицо вымазано оранжевым тональным кремом. Мой выход стал одним из наиболее досадных моментов моей юности. Никто, кроме Сина, не просек фишку — остальные пришли к заключению, что а) я забыла, что это тематическая вечеринка; б) у меня дерьмовый вкус в одежде. Правда, несколько секунд спустя мое замешательство разлетелось на куски, когда ввалился Билли, всем своим видом напоминавшим Траляля из «Последнего выхода в Бруклин».

Как и на всех вечеринках Сина, там было изобилие шампанского и кокоса. И мы с Билли зарядили себе по столько, что большую часть вечера провели, рассекая по Перси-стрит в поисках клиентуры. На той вечерине не случилось ничего из ряда вон выходящего, но оглядываясь назад, я чувствую, что это был один из самых счастливых вечеров в моей жизни. Мы все были так близки друг другу, такие замечательные друзья. Уже даже к тому Рождеству наша компания понемногу разваливалась, и на мальчишник с лэп-дэнсом в честь дня рождественских подарков[8], на которую было разослано два десятка написанных от руки приглашений, собрались только я, Джеми, Билли и Син. Джеми был рад. Он не врубается в тему этих холостяцких вечеринок. Он предпочитает, чтобы все было максимально камерно и скромно. Я была расстроена.

Со времени экстази-одиссеи в Уэльсе, я вела относительно воздержанную жизнь. Почти перестала бухать — к этому решению меня более или менее сподвигли антибиотики (каковые стерли все свидетельства порочных наклонностей из моего организма) — и переделала себя в образцово-показательную дочку. Я кормила папу всякой удивительной вкуснятиной, отправляла его в универ в отутюженных рубашках и брюках, починила подтекающую ванну, вычистила палисадник и ходила по магазинам. И я предприняла огромное усилие в отношении Джеми — вела беседы о его жизни вместо того, чтобы выслушивать его занудства насчет моего расписания и нюансов, как и когда оно мне подходит. А еще я приучила себя относиться более дружелюбно к его миссис. Хорошо, мы никогда не станем с ней закадычными подругами, но, по крайней мере, я не вспыхиваю всякий раз, стоит ему произнести слово на букву «М». Если у Джеми есть желание трепаться о своей роющей носом землю на предмет золота крысе, я не стану кроить недовольную морду.

Мой единственный реальный минус — это неспособность взяться за какую бы то ни было осмысленную работу. Я собралась и сдала все хвосты, но еще совсем не принималась за диплом. Я даже не в состоянии составить план. Обширные идеи, предложенные мною Джеко, были под тем или другим предлогом отвергнуты. Пятнадцать тысяч слов, это же до хуя писать, когда не чувствуешь ни малейшей заинтересованности в теме.

К тому времени, когда я засаживаю себя позаниматься, уже пятнадцать минут первого. Заряжаю мозг кружкой приторного чая, затем усаживаюсь, подогнув под себя ноги, на полу в гостиной, а передо мной разбросаны все мои книжки. Открываю книгу и пробую читать, но взгляд переползает к окну. Там нависло позднеосеннее небо, слякотное и голубое. Я разворачиваюсь в противоположную сторону от него и пытаюсь сконцентрироваться на чтении, но глубина и глянец роскошного неба крепко засели в моем мозгу, запустив в нем механизм непобедимой неугомонности. Швыряю книжку на пол и беру другую, с более заманчивой обложкой. Открываю наугад. Фразы длинные и навороченные, не поддающиеся перевариванию.

Время идет. Я лежу на спине и запускаю руку в свои широкие штаны. Я не чувствую сексуального возбуждения. Последнее время я этим не занималась, но резвая дрочка мимоходом, возможно, выведет часть этой неугомонности из организма.

Я вваливаюсь на кухню, завариваю еще одну кружку черного как чернила чая, затем передислоцируюсь в папин кабинет (туда мне запрещено заходить), с тем оправданием, что серьезная обстановка поспособствует плодотворным занятиям.

Беру ручку и пробую чего-нибудь написать. Время идет.

Я смотрю на бумагу. Бумага смотрит на меня.

Совершаю разворот на папином кожаном кресле, приостановившись на ста восьмидесяти градусах, чтобы полюбоваться его потрясной библиотекой. В комнате царит та же методичная небрежность, что и в его универовском кабинете. На письменном столе бардак из пустых чашек, неоплаченных счетов, грязной пепельницы и горы мелочи, наваленной на непроверенные бумаги, при этом за своими книгами он ухаживает с отеческой нежностью. Кручусь обратно к письменному столу и заставляю себя писать. Хоть чего! Введение, заключение, несколько хороших предложений. Удовлетворяюсь изображением улыбающейся рожицы, к уху которой присобачена говорилка. «Приивет!» — говорит она. «Здорово!» — отвечаю я. Уточняю ее пол, пририсовав внизу пару громадных буферов.

Иду наверх и вытягиваюсь на кровати. Некоторое время лежу, созерцая одинокую тучку, плывущую по небу. Сумерки стирают последние следы дневного света, и на меня наплывает апатичное спокойствие. Закрываю глаза и погружаюсь в дремоту.

Просыпаюсь в слепой панике. Подушка мокрая от слюны. Темнота сгустилась, и у меня чувство, что я продрыхла несколько часов. Сощурившись, мне удается разглядеть комнату и вещи. Поворачиваю голову к ночному столику и нащупываю мобильник. Включаю, отчаянно надеясь, что на пустом экранчике высветится сообщенка. 5:30. Сердце радостно бумкает. Я встаю, потягиваюсь и прослушиваю голосовую почту. Три сообщения от Джеми, каждое чуть настойчивее предыдущего, все напоминают мне о том, что мы встречаемся у Сина в 7:00, и надо принести заранее во что переодеться.

Достаю новую пачку курева из верхнего ящика, открываю окно и усаживаюсь на край подоконника. Воздух — чистый и холодный, небо покрывает звездная сыпь. Изогнутый месяц надменно висит в вышине. По всему городу шум и треск ранних фейерверков разрывает вечер.

Пока я вот так сижу, в мое сознание вклинивается мамин голос. Это сезонное. Она всегда присутствует в моей голове, но осенью все кажется куда горше. Эту часть года я ассоциирую прежде всего с ней, с семейной жизнью. Она забирала меня из школы, и мы шли домой через Сеффи-Парк, а ветер и листья падали с переживших сезонные бури деревьев, и большое ржавое солнце пламенело на краю мира, а когда мы приходили домой, мы зажигали костер и накрывали на стол, а мама извлекала огромную, булькающую кастрюлю. А папа улыбался из-за двери и возился в сумерках, и было спокойствие и счастье, у нас было спокойствие и счастье — навсегда. Я некоторое время барахтаюсь в этой мысли, потом отбрасываю ее далеко-далеко. Закуриваю сигарету. Обожаю курить в это время года. Иногда делаю это просто по привычке, но в такие вечера хочется высасывать каждый бычок до последней капли. Есть что-то такое в зимнем воздухе, отчего они кажутся крепче и вкуснее, но при этом они быстрее догорают, отчего курить охота еще сильнее. Швыряю окурок в сад миссис Мэйсон. Легкие все равно жадно просят грязного насыщенного жжения, и я прикидываю, покурить еще или нет, но внизу начинает агрессивно звонить телефон. Это, видимо, Джеми распаниковался. Я мчусь по лестнице, слегка поскользнувшись на двух последних ступенях, но все же успеваю вовремя схватится за перила и спасти себя от серьезной травмы.

— Спасибо, что позвонили в «Массажный салон Милли», — мурлычу я. — Пожалуйста, выберите одну из следующих опций. Нажмите цифру «один», чтобы я сняла лифчик. Нажмите «два», чтобы я сняла трусики. Нажмите «три», чтобы потрогать мои соски…

— Нажмите «четыре», чтобы поговорить с моей дочерью? — ПАПА!

В трубке кудахчет знакомый хохоток Джеми.

— Аааага! А на секунду ты же повелась, а, дитенок?

— Это дурно с вашей стороны, Джеми Кили! Это прямо — да какой мужик вообще думает такие вещи!

Его голос звучит по-дурацки.

— Ееелки-палки! Не начинай, Милли — не сегодня! Просто как бы я сегодня видел твоего предка, наткнулся на него на Принни. Вот мы и придумали такую штуку.

— Ясно. Так, теперь ты высказался, и я могу отдать должное Всем хитроумным предварительным планам, каковые этому предшествовали…

Он бросает трубку, пока еще может.

Я прошла пол-лестницы, как телефон снова трещит. Папа. Чувствую пустоту в животе. Мне точно известно, зачем он звонит.

— Какие у тебя планы на сегодня, милая?

— А что? — спрашиваю я, пытаясь заглушить свое отчаяние.

— Я подумал, мы можем отправиться на набережную. Только ты и твой предок?

— Можно, — отвечаю я. — Только разве они не устраивают по выходным свое шоу?

— Неа. Смотрел в «Эхо». Это сегодня. Как насчет съездить туда, а потом я угощу тебя перестоявшим ужином в «Л’Алуэт».

— Ага, классно, — говорю я.

— Значит, я заеду за тобой часикам к семи?

— Да, семь — супер.

— Тогда почему мне вдруг стало казаться, что я тебе навязываюсь? У тебя были другие планы?

— Нет, не говори чепуху.

— А тогда с чего такой вымученный голос?

— Месячное недомогание.

— Хммм. Не убедила, но не буду отрицать, что я буду безумно рад выбраться куда-нибудь с моей девочкой сегодня вечером. Повеселимся. У нас всегда здорово получается. Увидимся в семь. Оденься. Морозит.

Я оседаю на пол и сижу в темноте, прислушиваясь к тиканью часов из гостиной и треск радиаторов, оттого что бойлер лениво пробуждается ото сна. Сырой сквозняк равнодушно гуляет по холлу, забредая в каждую укромную и скрипучую щель. Сижу еще какое-то время, пока не начинаю чувствовать, как чернота размягчается и распухает вместе с усиливающимся жаром, и пока не слышу, как часы бьют шесть раз, и тогда я подпрыгиваю и снимаю трубку. Ударяю по его номеру, но сбрасываю до того, как звенит сигнал. Проделываю это трижды, но затем, на четвертый раз, набираю побольше воздуха и даю номеру прозвониться.

— Пап?

— Во сколько ты сказал, ты за мной заедешь?

— В семь, но, видимо, получится в полвосьмого.

— Хорошо.

— Это все? — Угу.

— Тогда — до скорого.

— Нет, подожди, — лопочу я. — Па-ап?

— Да-аа?

— Ты знаешь, сегодня…

— Да-аа.

— Ты расстроишься, если я тебя подведу?

— Аааа. Вот мы подошли ближе к истине. Я, вообще-то, подозревал, что ты уже договорилась с друзьями. Это был просто эгоизм с моей стороны.

— Нет, дело не в этом, — говорю я, внезапно подкошенная чувством вины. — А в том, что немного я распустилась в смысле занятий и опаздываю с одним эссе, так что я…

— Перестань. Если я не увижу тебя сегодня вечером, ты позавтракаешь завтра со мной, ага?

— Конечно, но, пап, ты сопишь, чтоб ты знал.

— Я знаю.

— Ты много куришь.

— Ты много пьешь.

— Я тебя люблю!

— Абсолютно, я тебя обожаю!

Принимаю душ, натягиваю свои любимые джинсы «Дизель», накидываю один из папиных джемперов, причесываюсь, надеваю папину шляпу с кисточкой, мажу лицо увлажняющим кремом, чуть подкрашиваюсь и душусь одним из многочисленных унисекс-парфюмов, которые у нас общие. Отбираю свои самые лучшие вещи на потом — черное платье без бретелек, туфли на шпильках от MiuMui и жакет из искусственного меха, притыренный мной в «Оксфаме». Я запихиваю их в походную сумку от MS и вприпрыжку отправляюсь в путь. Натягиваю шляпу на уши и засовываю руки в карманы. Все будет чики-пуки.

* * *

Весь Моссли-Хилл испещрен маленькими кострами, часть — живые и бодрые, остальные тлеют, изредка неохотно вспыхивая янтарножелтым. К Сину идти пока рано, так что я сворачиваю к костру позади «Аллертон-Армс». Это странный маленький район, где полно норт- и ист-эн-деров, уважаемый за свое благосостояние, словно лопнувший аппендикс он окружает Л18. Вечно приходится выслушивать от новичков в соседних общежитиях городские мифы о маленьких уродцах, сидящих в кружке и ставящихся героином, о безжалостных девчоночьих бандах и старьевщике, что торгует теликами «Bang and Olufsen». Реальность же — это безмятежный, хотя и обветшалый пригород, заселенный преимущественно матерями-одиночками и старичками.

Костер свирепо гудит, языки пламени со свистом рвутся вверх, вливаясь в воздушные потоки и танцуя опасные танцы вместе с близрастущими деревьями. Шипят и плюются во все стороны фейерверки. Вертятся и разбрасывают вокруг себя огненные брызги «Катеринины колеса»[9], а ракеты распарывают ночной небосвод слепящими полетами. Как можно судить о квартале по его собачьим жителям, точно так же можно судить о нем по его кострам. Плоскодонки, шины, гладильная доска, журналы, одежда и все, что только возможно вообразить, сброшено в костер, пылающий в каркасе сожженного «Форда-Капри». Воздух пропитан жалящим ядом горящей пластмассы. Все пьянствуют, смеются, танцуют под музыку из чартов, грохочущую из пары динамиков, водруженных в опасной близости от завывающего пламени. Трое юных хулиганов оценивают меня похотливыми взглядами. Я одариваю их сияющей улыбкой, и они нервозно отступают в сторону и с ухмылкой переглядываются.

Внезапно сотни фейерверков захватывают ночное небо, и празднующие раскрывают рот, благоговейно аплодируя. Я украдкой пристраиваюсь к одетому с ног до головы в нейлон семейству, желая ощутить себя частью праздника.

Неожиданно я чувствую удар по уху, и моя шляпа — с концами. Я разворачиваюсь и вижу клубок миниатюрных спортивных костюмов, удаляющийся сквозь толпу. Они то и дело мелькают на секунду, затем исчезают из поля зрения. Нейлоновые тряпки обмениваются приятно удивленными взглядами. Я по-тихому удаляюсь, униженная, с потребностью в солидной дозе чего-нибудь.

Я пристраиваюсь в хвост какому-то дедушке и проникаю в главный подъезд дома Сина, затем поднимаюсь на лифте на верхний этаж. Там три двери и я в жизни не вспомню, которая из них Сина. Удачно пробую наугад. Син подходит открыть, с обнаженной грудью и вытирая волосы полотенцем. Он, кажется, несколько ошарашен.

— Как ты зашла?

— Прости! Мне следовало позвонить. Пролезла вслед за одним твоим соседом. Я слишком рано?

— Нет, не прибедняйся, входи. Я просто надеялся по-быстрому прибраться в квартире «до прибытия Их Высочества».

Я следую за ним в гостиную, мой взгляд прикован к его широкой атлетической спине. У него просторная, светлая квартира, стремящаяся к минималистской сдержанности.

— Что изменилось? — спрашиваю я, опускаясь на диван, — Выглядит совершенно по-другому.

Он пожимает плечами, секунду окидывает меня взглядом. Швыряет полотенце на пол, затем исчезает в кухне. Возвращается с бутылкой шампанского и двумя стаканами.

— Здесь тебе предложат «Кэрол Смайли».

Наливает стакан и протягивает. «Кристал». Ребятам он этого не поставит. Пузырьки выскакивают мне на пальцы, на которых до сих пор сохранились чернильные пятна от дневной писанины. Я прячу их от его глаз.

— Хотелось бы. Кстати, очень и очень красивая телка, еще какая, ё. Красивая.

Кга-си-ваи, вот как он произносит. Он устраивается обратно на диване, скрещивает ноги претенциозно-небрежно и теперь пялится на меня с бешеной настойчивостью.

— Что изменилось в тебе, между прочим?

Чувствую, как у меня сжимается в горле. Син — мудак, но он симпатичный на морду ублюдок — и еще он пугает меня, что пиздец. Мне хочется, чтоб Джеми и компания позвонили в домофон прямо сейчас! Я делаю унизительные потуги найти подводку для глаз, губную помаду, косметику и попробовать разрядить обстановку.

— «Кэрол Смайли», а? В общем, я так полагаю, с меня довольно. Там подтянуть, там поправить, и на нее снова можно подрочить. Разве стала бы ей отсасывать, а? Не в ее возрасте.

Теперь Син начинает несколько напрягаться. Мне это видно — он делает над собой изрядное усилие, чтобы сохранять безразличный вид.

— Ты про что, маленький? Девка выглядит на все сто, еще как! Возраст здесь ни при чем.

— Конечно, конечно — только когда женщина разменивает сороковник, у нее вкус как бы другой в одном месте, ты не думаешь? Видимо, что-то связано с гормонами, смена образа жизни и все дела. Ты знаешь, консультанты по вопросам брака придают большое значение психологии взаимоотношений, когда разбирают проблему супружеской неверности, но я считаю, что вот это вот — главный причинный фактор в этом деле.

— Идите на хуй, девушка!

— Куннилингус. Он способен разрушить самые прочные браки.

— Ну-ка, прогони еще раз!

— Задумайся. Развод происходит у большинства пар в возрасте тридцати пяти и пятидесяти, да?

— И?

— Короче, мужик находит себе молоденькую невесту. Молоденькая невеста счастлива. Молодая невеста разменивает сороковник. Пизда начинает портиться. Муж объявляет кунни-забастовку. Секс сводится к базовому и функциональному сношению. Жена чувствует себя непривлекательной и несексуальной, отказывает мужу в сношении. Муж страдает фрустрацией. Муж заводит роман.

— Ни хуя ж, Милли, ё! Ты ж не совсем больная, ты-то!

— Так все мне говорят.

Он пригубил шампанского, берет кожаную подушку и садится напротив меня. Я решаю, что немного ему польстила.

— Ну и? И к чем это все? Или тебе это все впарил какой-то ботаник?

В уголке его рта складывается улыбка и широко распахивает его.

— Здесь ничего нового нет, девушка. Просто поменял освещение и передвинул мебель, вот и все.

— Ну, этого точно тут не стояло, когда я в последний раз у тебя была.

Я киваю на уродливую эбеновую скульптуру бесполого ребенка.

— А, этот малый. Один мой кореш из Лондона подарил. Что скажешь?

— Отвратительная. Дешевая. Вульгарная.

— Вы бы с ним нашли общий язык. Я показываю язык.

— С чего, кстати, ты стал хороводиться со скульпторами, Син Флинн?

— Просто кореш и все, нельзя? Познакомился с ним в этом самом «Хоуме». Хороший парень, еще какой.

— Производит впечатление.

— Пьеро и все дела, занимается скульптурой…

— Пьеро?

— Он нам сказал, здесь есть скрытые смыслы и все, чего хочешь.

— Правда? — говорю я, изо всех сил стараясь не лыбиться.

— Ну да — типа он опустил детали, так, чтобы мы сами их домысливали.

Он демонстративно откидывается назад, ожидая, что я полезу в бутылку.

— Прости — о чем именно?

— Сама знаешь, — краснеет он. — Он не стал делать детали, чтобы как бы ты вложил собственное значение в эту штуку и все такое, в зависимости от того, что мы чувствуем. Типа, иногда я зову его Джимми, а иногда я зову его Шелли.

— Здорово, — говорю я, выпучив насмешливые глаза. — Это так остроумно! Очень по-постмодернистски.

Он польщен. Глупо думать, что жлоб Син повелся на пиздеж какого-то скульптора, но пути Господни неисповедимы.

— Правда, что ли?

— Я имею в виду, не только потому, что она дает зрителю обостренное чувство автономии, но потому, что сам артефакт выходит за пределы тендера, как такового. Он сопротивляется категоризации, пренебрегает модернистским способом мышления, ты не находишь?

— А, ну да. Права. Непохожее и прочее.

Он подозрительно разглядывает своего андрогинного друга. Несколько секунд мы сидим в тишине, потом я избавляю его от тяжкой обязанности сменить тему. Пьеро, сказанул!

— Как бизнес?

— Все в шоколаде, — говорит он, возвращая свою обычную самоуверенность. — Дней еле-еле хватает, если хочешь знать. Насчет нового суши-бара и прочее — заебся, дальше некуда. Я тебе не говорил, я открыл еще один салон на Смитдаун?

— Бордель для Энн Мэри?

Слова вырвались прежде, чем я успела подумать. Улыбка испаряется с его рожи, и всего на одну секунду я чувствую тот же прежний ползучий страх животного, попавшего в лапы к хищнику — но потом ухмылка возвращается на место, еще шире и нахальнее, и он начинает разговаривать со мной так небрежно.

— С чего ты взяла?

— Черт его знает, — отмазываюсь я. — Просто слышала, что она будет смотреть за твоим новым заведением?

— Смотреть за ним?

— Управлять. Слышала, она будет менеджером, типа того.

— Энн Мэри?

Он скалится своей большой и нахальной лыбой и качает головой в притворном сомнении. Встает и исчезает в кухне, а я добиваю шампанское одним махом, пытаясь притушить энергетику неловкости, которую я приволокла в комнату.

Это сказал мне Билли. Я встречалась с ним после лекций — мы ходили в «Дим Сам». Он широебился по городу целый день, бухал как евин. И в лучшие времена хранить тайну Билли сложно, а с двумя цистернами лагера, текущими в его организме, это стало зудом, терпеть который он больше не смог бы ни единой минуты. Ему надо было разгрузиться. Когда я забрела тем вечером в «Мандарин», он был похож на ребенка, которому не терпится в туалет. Он с трудом дождался, пока я сяду и закажу себе «Цинь Дао».

— Ты только прикинь, — заявил он, тыча в мою сторону вилкой. — Ни в жизнь не догадаешься, чего я только что обнаружил…

И торопливо озираясь, он сообщил мне конспиративным шепотом, что его будущая невестка не только страдает дьявольским пристрастием к кокосу, но еще и была завербована Флиннами помогать править их империей. Билли не пиздит про нее — сказал, что по-своему он испытывает к ней смутное уважение, за то что она настолько непробиваемо-амбициозная, как танк. Но он не хочет, чтобы кто-нибудь подсирал Джеми, и прежде всего его будущая жена, а он уверен, что Джеми ничего об этом не знает, а он готов отправиться и все ему прямо выложить. Я не ожидала, что смогу отговорить его от такой затеи — не из хороших чувств к Энн Мэри, а потому что я знаю, как в этом городе распространяются сплетни. Продавец мороженого за один день может превратиться в наркобарона. И я посоветовала Билли, что если он решил порвать себе задницу за благополучие семейной жизни своего брата, ему стоит дважды убедиться в достоверности фактов.

Син возвращается, теперь он собран и угрюм. Насыпает две щедрые дороги. Я жду, боюсь, он начнет прессовать меня дальше на тему Энн Мэри. Не начинает. Он жестом приглашает к кокосу и мое сердце подпрыгивает — Гай Фокс начался! Достаю из сумочки банкноту, сворачиваю ее в идеальный цилиндр и налетаю. Нос у меня заложен, и стол мне удается очистить с двух или трех заходов, но вставляет меня немедленно.

— Опа. Хорошая вещь.

— Чистый, нет?

— Ага, — соглашаюсь я, отпивая шампанского. — Вообще без бодяги.

Мы чокаемся. Он поднимается и идет к дорогой на вид стереосистеме. Я неотрывно слежу за ним, слежу за его гибкими, небрежными движениями — изящными и все-таки пугающими.

Он ставит Нору Джонс и переключает сразу на «Feelin’ the Same Way». Я стягиваю с себя свою искусственную шубку, плотнее устраиваюсь на своем месте, позволяя музыке переливаться сквозь меня. Я даю векам на мгновение опуститься, а когда поднимаю их снова, ловлю его за рысканием по моему телу. Моя пизда вздрагивает, и я чувствую, как щеки заливает краской.

Хорошо, Пункт Первый — меня ни при каких условиях не тянет к Сину Флинну, так? Но Пункт Второй — нельзя отрицать, что он наделен одним из самых притягательных лиц, что мне доводилось встречать. Это не гон под кокосом. Его лицо околдовывает. Я могу часами смотреть на него. Его глаза — большие задумчивые озера таинственности, что умеют вспыхивать с таким желанием, с такой интенсивностью, при том одним движением век погружаться в пустое пространство материи и вещества. Еще в этих глазах подчас живет ненависть, а когда он напивается, его зрачки сужаются в безумные, опасные точки. Но сидение в такой близости от столь невероятного физического совершенства заливает мою пизду пьянящим теплом — словно я пописала в холодное море.

Просто ради интереса, — произносит он, наигранно сосредоточившись на горке из порошка перед нами. Он крошит и дробит его, крошит снова, потом смотрит на меня. Он улыбается:

— Кто натрепал тебе всю эту хренотень про Энн Мэри?

— Блядь — не помню! — я стараюсь прикрыть тревогу рассеянной улыбкой. — Это важно?

Он театрально изображает добрую улыбку, на сей раз позволяя себе моргнуть обоими глазами.

— Абсолютно нет, — говорит он, поднимая обе ладони, чтобы дать мне понять, что тема закрыта. Немного чересчур томно тянусь за бутылкой и наливаю остатки шампанского. Чтобы компенсировать поспешность и неуклюжесть, поднимаю свой бокал.

— За очаровательную Энн Мэри.

— За очаровательную Энн Мэри, — соглашается он. Цедит шампанское сквозь зубы и продолжает сидеть, рассматривая меня.

Наши глаза замирают друг на друге, и сексуальное притяжение разбивает свою скорлупу. Я не вижу Сина. Только пара безумных глаз и идеальные черты. Моя голова протестует, этический, глубоко укорененный инстинкт бежать сдает позиции перед лицом чистого сексуального желания. Я делаю глубокий глоток воздуха и чувствую, как его глаза притягивают меня к нему. Он встает, подходит и садится рядом со мной.

Я хлопаю глазами у его лица, задерживаясь у губ. Влажные и полные, пульсирующие от желания. Его губы. Это очень неправильно. Я не в силах остановиться. Пододвигаюсь ближе и мои губы капитулируют в полном отчаянии.

ГЛАВА 6

Джеми

Мистика, ё. Типа того, что мы пришли и кому-то помешали. Вообще, Син — последний парень на этом свете, с которым наша Милли стала бы связываться, но я знаю, что я не придумываю. Ихняя парочка ведет себя вдвойне подозрительно. Я пока что лезть не буду, запомни — подожду, когда она выпьет и потом уже. Вытяну из нее, что за дела, и вот чего я скажу: мне поебать, кто такие его братья, если он хоть пальцем девчонку тронет, он труп.

Я собираю войска и ставлю их в боевую готовность.

Милли

Сеффи-Парк запружен студентами. Море шапочек с кисточками, южных акцентов и светящихся бенгальских огней. Невзирая на то, что Билли покрасился в кричащего блондина, а Кев и Мэлли, приятели Сина, похожи скорее на продавцов из «Big Issue», я чертовски горда, что гуляю со своими ребятами. Тот инцидент с Сином, чем бы он ни был, растворился в кокосовом приходе. Временами вороватый взгляд с его стороны вытаскивает происшествие из моего подсознания, и меня передергивает. Это не было и никогда не будет Нашим.

У палатки с хотдогами мы находим Лайама с женой. Их сын Тони глазеет в немом изумлении на призрачные ливни. Лайам приветствует Джеми и Билли, по-медвежьи обнимая их, а Сина едва похлопывает по спине. Кев и Мэлли отодвигаются назад, одеревеневшие и нервные — такая его, Лайама, извечная реакция на пацанву.

— Ты же знакома с Джеки, правда? — произносит Лайам, обхватывая меня рукой и увлекая к ней.

Мы обмениваемся застенчивыми улыбками, и я чувствую, как в горле застревает виноватый комок. С того вечера, как я встретила Лайама в «Ливинг-Рум», я много и часто о нем думала. Глупые, безобидные фантазии, не имеющие, по большому счету, никакого отношения к сексу. Просто, как мы с ним гуляем на набережной. Общаемся. Флиртуем. Узнаем друг друга.

— Привет, как у тебя дела?

— А, пожаловаться не на что, — говорит она. — А ты? Закончила свой универ?

— Нет, — отвечаю я жалобно. — Последний курс.

Когда видишь Джеки, в голову лезут мысли о сосущих младенцах, отвисших грудях и домашних обедах. У нее нежные, благородные черты лица и манеры, настолько естественно сочувственные, что почти асексуальные. Целовать можно, ебать — нет. Хотя она не позволила материнству разнести себя в разные стороны. Она следила за фигурой немилосердно изнуряя себя аэробикой и пилейтс; на ее по-медицински белоснежном лице нет ни пятнышка, ни морщинки. К тому же она знает, как надо вести себя с этим добродушным мерзавцем, в смысле ее мужем. Ох, наверно ей бы польстило, если бы она знала, что я о нем думала.

Ночной небосвод на некоторое время пустеет, и Тони возвращается в реальный мир, встает на носки и открывает шквальный огонь кулаками в нескольких дюймах от моего живота.

— Эй, эй, ну-ка прекрати, — говорит Лайам, оттаскивая его от меня. — Помнишь, что мы с тобой говорили? Всему свое время и место, а, сынок?

Я улыбаюсь. Тони выпячивает подбородок и складывает руки на груди. Я треплю ему волосы.

— Качественный левый верхний ты наработал, Тони, — замечаю я и отвожу глаза на Лайама. Он секунду удерживает мой пристальный взгляд, и я спрашиваю себя, то ли я ему нравлюсь, то ли я слишком напилась и меня пробило на большие чувства. Магию разрушает внезапный удар кулаков Тони, который вьется вокруг меня, крутясь и вертясь будто оса. Лайам безнадежно качает головой.

— О’Мэлли здесь где-то, с тем новым парнем, — сообщает он. — Черт возьми. Как его зовут. Хорнби. Видела, наверно, его в «Эхо» на той неделе?

Я немного падаю духом. Вся эта боксерская тема для меня просто протухла. Начнем с того, что я увлекалась боксом в те времена, когда О’Мэлли вел занятия на Гранби-стрит. Нас в те времена было человек десять, в основном друзья Джеми и Сина. Затем он нашел в городе помещение побольше, оборудовал его зеркалами, беговыми тренажерами и сауной, и это все не замедлило превратиться в рассадник вышибал, псевдо-бандюков и бабищ с фигурой Настоящего Мужика. На Гранби я была единственная девчонка, это означало, что я должна была тренироваться и спарринговать с пацанами. Все меня любили и безбожно баловали. А вот женщины, они злые и жестокие — никакого внимания к защите или работе ног. Единственное, что их интересовало, это вопрос, насколько быстро они, выйдя на ринг, сумеют расквасить в лепешку нос своей сопернице.

Смена тресков и хлопков сигнализирует о начале главного шоу сегодняшнего вечера. Все головы поднимаются к небу, и ночь вздрагивает многотысячным разноцветьем. Оно сменяется смачными аплодисментами и пьяным весельем. Студенты громко и радостно кричат, обнимая друг друга и скаля зубы, как придурки. Я отстраняюсь, откидываю голову насколько могу далеко назад и вылавливаю остатки пива из банки. Осторожно выпускаю ее из рук на землю и зажигаю еще одну сигарету. Джеми тут же материализуется передо мной с очередной холодной банкой.

— Дважды за сегодня, прикинь? — сообщает он, дергая для меня за кольцо.

— У?

— Тока что видел твоего предка вон там, в очереди за пивом. С какой-то девушкой. А вон он, там!

Он указывает на толпу людей с другой стороны от костра. Заноза страха проникает мне под кожу. Папа. Я уверена — я просто уверена, это меня убьет. Мой взгляд скользит от лица к лицу и встречается прямо с ним. Он быстро отпрянывает, словно не видит меня и поворачивает голову к разноцветной вспышке в небе, выпущенной на каком-то дальнем шоу. Но лицо его выдает его с потрохами. Его запалили. Прежде чем я успеваю остановить его, Джеми стартует. Они по-мужски обнимаются и над чем-то смеются. Джеми разворачивается и показывает на меня. Папа наклоняется и подносит ладонь к глазам, словно стараясь разглядеть меня. Машет мне. Я знаю, что сейчас произойдет, прежде чем это происходит. Улыбающаяся и сияющая телка подскакивает к папе и вручает ему хот-дог. Она нежно чмокает его в нос. Она младше меня. Папа нервно чешет затылок и косится в мою сторону. Девка эта — одна из его первокурсниц высокая, светловолосая и умилительно счастливая, что пришла сюда, с ним. Она изо всех сил старается по-детски, по-девчачьи восторгаться фейерверками. Она сутулится и жеманно лыбытся Джеми. Мне хочется запустить ей в лицо петардой. В том, что преподаватели тусуются со студентами ничего необычного нет. Джон Фенни вывозил свою ораву с «Тендера в Литературе» на безумные отрывы в Амстердам, но папа никогда не одобрял подобное общение.

— Это непрофессионально, — бывало, говорил он. — Как ты сумеешь объективно оценить письменную работу, если знаешь студентку излишне? Возможно, студенты будут больше тебя любить, если увидят тебя пьяным, но уважать будут меньше.

Папа неловко мнется. Джеми пытается позвать их обоих, но папа качает головой и стучит пальцем по часам. Он еще раз мне машет, потом исчезает в толпе. Девушка косится на меня соответствующим образом и по-щенячьи скачет вслед за ним. Мне хочется разбить ей рожу.

Джеми прибегает обратно, сконфуженно усмехаясь.

— Я же их звал, ты сама видела, но он сказал, он куда-то там опаздывает и все такое. Мне кажется, он капельку смутился.

— У моего папы, у него большой опыт. Он не станет водить студенток в мою сторону.

— Ага, но ради его девушки ты бы сделала исключение, нет?

И даже сейчас я не готова к той жгучей обиде и горькой ревности, что вызывают во мне эти слова. Его девушка. Мой папа.

Вернувшись к Сину, мы устраиваем дикую свалку, кто первый займет ванну. Джеми с Сином настаивают на необходимости в третий раз за сегодня проведении своих омовений, Мэлли с Кевом громогласно возражают против спальни Сина на том основании, что зеркала там нелестно обманчивые. Билли решил, что ему не нравятся его ботинки, и он почесал домой за своими любимыми «Патрик Коксами». Я переодеваюсь на кухне. Мне всегда неуютно в платьях — они делают меня женственной и уязвимой. Я жалею, что выбрала такой наряд, но я слишком пьяная, чтобы злиться. В качестве зеркала я использую кухонное окно и переодеваюсь так, точно меня снимают на скрытую камеру, сладострастно стягивая с себя одежду, немножко стою голой, прежде чем лезть в платье. В несколько слоев наношу черную подводку для глаз и темно-серые тени, крашу губы двумя слоями красной-красной помады. Встаю на каблуки, запускаю руку в волосы и расхаживаю по кухне, надувая губки, покачивая бедрами и приподнимая волосы, словно сердитый педик. Открываю холодильник (такая вместительная, шикарная и модная дура от «Смег») и беру еще шампанского. От души пью, смачно рыгаю дорогущим напитком и показываю пальчик своей скрытой камере. Закупориваю бутыль куском смятой пищевой фольги и возвращаю ее на место в холодильник. Когда я захожу в гостиную, все уже переоделись, и Кев с фанатичной серьезностью делает дорожки. В воздухе смешиваются клочья ароматов различных лосьонов после бритья. Джеми с Мэлли одобрительно свистят в унисон. Кев останавливается и поднимает глаза. Его глаза с вожделением скользят по моему телу, затем он возвращается к кокосовой теме. Я одариваю его секундной, недоступной улыбкой и присаживаюсь возле Джеми, который надел серую блестящую рубашку с высоким воротом. Он выглядит чистеньким и красивым. Кев и Мэлли выглядят жутко. Кев напялил черный джемпер «Лакост», который на четыре размера ему велик, оттого вырез болтается на его белой, гусиной шее. Мэлли, при том что у него шикарная и тщательно подобранная одежда, производит впечатление мало-помалу распадающегося на куски. Его лицо испещрено потеками желтого нервного пота. Почти что как будто у него печенка гниет, отравляя весь организм изнутри. Эти двое — друзья скорее Сина, чем Джеми. Исторические обстоятельства, естественно, развели бы их в разные стороны, но Син просто неспособен разорвать симбиотические отношения, что связывают их. Он снабжает их кокосом и бесплатными проходками в клубы, а они обеспечивают ему статус полубога посредством подобострастного искусства пресмыкания. Это работает.

Син входит в гостиную, несколько верхних пуговиц на его рубашке расстегнуты, открывая широкую полосу золотого пушка. Он смотрит прямо на меня, оценивая мою реакцию. Его взгляд наглый, развратный и почти не мигающий. Он выжигает пространство между нами. Я отвечаю нейтральным взором, и на секунду он кажется почти что едва ли не удрученным. Вынув из кармана банкноту, он скручивает ее с непринужденной сноровкой и вручает Мэлли, который втягивает столько, сколько способна за раз принять его правая ноздря. Кев перенимает эстафету, за ним следует Джеми и нюхает преувеличенно торопливо. Он передает банкноту мне, но я отказываюсь и извлекаю собственное приспособление — скрученную карточку клиента из салона Сина.

Кокос немедленно впирает меня. Не столько вызывает приход, сколько выветривает алкоголь. Я чувствую себя общительной и великодушной, особенно по части Сина. Сообщаю ему, что у него обалденная рубашка. Он опускает подбородок к груди, осматривает себя и застенчиво информирует меня, что это «Донна Каран», и у него есть точно такая же, но темно-синяя. Он спрашивает меня, может быть, с его прикидом лучше смотрелась бы темно-синяя. Я гримасничаю так и этак, притворно взвешивая варианты, затем утвердительно улыбаюсь. Он снимает рубашку, швыряет ее на спинку стула и исчезает в спальне.

Мэлли и Кев выплевывают слова автоматными очередями. Как маленькие девочки на спидах. А флуоресцентный желтый пот на роже Мэлли начинает светиться. Едва он стирает один глянцевый слой рукавом рубашки, как кожа производит новый залп. У него расширившиеся и одичалые зрачки, совершенно закрывшие радужку. Я задумываюсь, не так ли выглядят люди перед самопроизвольным возгоранием. Однажды я видела это в документальной записи. Меня это реально потрясло. Тело сгорает до лобка, злосчастные останки валяются в дверях, кухнях, на лестницах. Представляете: приходишь домой и находишь ноги подружки на полу перед телевизором. Без единого пятнышка. В юбке и тапочках. А там, где должны быть туловище или голова — только куча пепла. Нет даже грудной клетки или черепа. Один пепел. Я не спала несколько недель, посмотрев такое. Стоило мне почувствовать сильное сердцебиение или мне делалось немного жарко, как я убеждала себя, что я вот-вот взорвусь. Что мое тело непроизвольно мутирует в самовозгорающуюся печь. И однажды от меня останется одна лодыжка, каковую папа обнаружит разлагающейся в своем кабинете.

Я подстраиваюсь на волну разговора, который неуправляем, будто они просто выбрасывают каждую мысль, что разрождается в их мозгу, и пытаются составить из оных некую дискуссию. Темы, не имеющие друг с другом абсолютно ничего общего, наползают одна на другую.

На Джеми кокос оказывает совершенно противоположный эффект. Погружает его в молчание. Он уходит в себя, становится зрителем. Просто сидит как прикованный, а по лицу растекается блаженно сангвиническая улыбка. Я прикуриваю сигарету, мы курим на двоих, быстро вытягивая ее до самого фильтра, и никотин вместе с кокосом возвращают мои потроха к жизни. Я бегу в ванную, разминувшись с Си-ном в коридоре. Он переодел рубашку. Он бросает в мою сторону нервозную улыбку, и, открыв дверь в ванную, я понимаю, в чем дело. Там воняет дерьмом. Зажимаю нос, закрываю сиденье сральной бумагой и опустошаю свои внутренности одним энергичным махом. Чувствую, что стала на несколько килограммов легче. Рассматриваю субстанцию в унитазе, прежде чем смывать, и испытываю удовлетворение от количества токсинов, от которого избавился мой организм. Мою руки и брызгаю комнату «Кельвин Кляйном». Когда я возвращаюсь в гостиную, ребята на ногах, суетятся и рвутся гулять.

Мы подъезжаем к дому Джеми, и Син инструктирует таксиста просигналить пару раз. Однотонный гул проникает, заставляя распахнуться шторы, за которыми телевизоры лучатся своим нездоровым светом. Я задумываюсь о всей той жизни, что разворачивается за голубоватым катодным свечением. Вихрях забот и разбитых грез. Джеми и Билли тоже росли за такими шторами.

— Ниибацца бестолковый у тебя братец, — заявляет Син, качая головой. — Хуже, чем на хуй Джуди. Сходи и приведи его, ладно?

Джеми храбро закатывает глаза и выскакивает из машины. Я не хочу оставаться в такси с этой троицей. Выхожу вместе с Джеми.

— Э, тебя-то куда черт несет? — осуждающе сплевывает Джеми.

— Поздороваться со старшим поколением.

— Эээй, эй, Милли, а ну-ка сядь на место. У нас нет на это времени.

Я пожимаю плечами и поворачиваюсь на сто восемьдесят.

Орава малолетних хулиганов скучковалась у костра, разожженного в металлическом барабане. Двое из них потягивают сидр из бутылки. Завидев нас, они выстраиваются в ровную линию, согнулись, скрестили руки и сияют улыбочками, словно этакий хор мальчиков-зайчиков. Позади них, на заборе Джеми сидит и курит девчонка, на ее лице нарисована фантастическая гримаска. Мы проходим мимо этого отряда, и я провоцирую отпустить какое-нибудь хамское замечание.

— Помогите малому! — затягивают они в унисон.

— А где ваш малый? — интересуюсь я.

— Ушел в бордель, — парирует самый старший. Его сообщники громко ржут. Девчонка фыркает.

— Простите, ребята, вы знаете правила: нет малого, не будет пенни.

— Эээй, брось, дай фунт, нет?

Джеми уже на полпути к своей дорожке; покачивая головой, он что-то бормочет про себя.

— Вам пора в кроватку, — говорю я, ускоряя шаг, чтобы нагнать его.

— Приглашаешь? — они снова гогочут. — Вообще-то ты не в моем вкусе, зайка.

Досада на лице девчонки сменяется улыбкой. Ей не больше четырнадцати. Простенькое, невыразительное личико под некрасиво взбитыми желтыми волосами. Но сисяры — сисяры мощные. Я пробую ей соблазнительно подмигнуть, но моя попытка проходит мимо нее. Стыдно, ей-богу.

Семейство Кили живет в одном из тех домов, где парадная ведет прямо в гостиную, и первое, кого я вижу, когда вхожу, это мистер Кили, сидящий перед крошечным камином, и в лицо ему мерцают региональные новости. Над ним колышется туча сизого дыма. У меня сводит живот от теплой ностальгии, когда я вижу его. У него потрепанное временем и испещренное морщинами лицо, красноречиво рассказывающее о жизни, полной тяжкого труда и деликатной снисходительности. Его глаза до сих пор ясные, молодые, блестящие несокрушимой жизнерадостностью, которая перешла в глаза его сыновей.

— Милли! — он выпрямляется и подмигивает мне. — Я как раз вспоминал про тебя, дочка. В новостях показывали про девушек вроде тебя, которые очень много пьют. Юнис? Наша Милли пришла, — кричит он в кухню, но его голос глохнет в кошмарном бумканье стиральной машины.

— Да, там сказали, студенты — это самая многочисленная группа риска, особенно такие девушки. Их ежедневная доза спиртного примерно в двенадцать раз больше рекомендованной. Склероз печени и прочие прелести еще до того, как им исполняется двадцать один.

Он встает и складывает губы в трубочку, но как-то умудряется не попасть мне щеку и презентует чисто символический поцелуй моему носу. Его рубашка расстегнута там, где у него на животе начинается легкая выпуклость. Мягкий мужской аромат распространяется от его груди.

— Все равно, рад тебя видеть. Я тут недавно как раз говорил нашему Билли, что давненько тебя не видать. Подумал, ты нас больше не любишь.

— Ой, извините, — говорю я и виновато кладу голову ему на плечо. — Несколько раз проходила мимо вас, когда возвращалась из универа, но … в общем, вот я и пришла. Почему бы вам с нами не прокатиться сейчас?

За его спиной Джеми мотает головой и складывает губы в настойчивое и воинственное НЕТ.

— Или еще лучше, почему бы нам с вами не сходить куда-нибудь в следующую субботу? Как насчет того окаянного заведения, пивоварни, которую вы мне все рекламировали?

— «Грейпс»?

— Вот этой. Можно начать там, потом переберемся в «Нук», пропустим одну-две там, а если нас все еще будет мучить жажда, переползем в «Пайнэппл». Двойное виски — фунт, до семи часов.

— Черт возьми, Милли, твой будущий муж будет счастлив.

— Значит, на следующей неделе в одиннадцать я за вами заскочу?

Джеми яростно постукивает по часам и корчит мне рожи.

— Я тебе дам знать. Сперва должен взять разрешение у Босса, — он кивает головой, показывая глазами в сторону кухни.

— А, плевое дело, мистер Кили. Скажите ей, что мы пойдем выбирать ей подарок на Рождество.

— Ой ли? И что я ей скажу, когда припрусь обратно без покупки, зато с перегаром эля?

— Это будет уже неважно, правильно? Не нам, по крайней мере?

— Ты слишком много пьешь — слишком! — говорит он, с нежностью покачивая головой. — Не знаю, как твой отец это терпит. А, Джеймс — сходи и налей нам парочку скотча, ладно, сынок. Мой подпорть каплей лимонада, хорошо, и передай маме, тут кое-кто к ней пришел.

Джеймс? С каких это пор мистер Кили стал называть его «Джеймс»?

— Извини, папа — нет времени пить. Нас там ждет такси. Мы забежали только забрать Билли, — он кричит наверх. — Эй, слабенький мальчик, ты готов?

— Билли здесь нет, сынок. Был и ушел.

— В каком смысле его здесь нет? Куда он делся?

— Не спрашивай у нас, парень. Он разговаривал по телефону с той жопой с ручкой, как его зовут?

— Оййй-ёё! Вот подстава. Пошли, Милли. До скорого, папа.

— Ай-я-яй — ты что, даже не поздороваешься с Энн Мэри?

Забавное молчание воцаряется в комнате. В моем желудке возникает тошнотворное покалывание и поднимается к горлу. Полутревога, полу радость.

— Энн Мэри? Она здесь?

— Ну да, она на кухне с твоей мамой. Болтает с ней насчет свадебного платья, так что ты бы лучше постучался, пока не…

Джеми стреляет в меня тревожным взглядом. Я притворяюсь, что не заметила его.

— Дитенок? Передай Сину, что я в момент, — перебивает его Джеми. — Пусть он без нас не уезжает. Я только поздороваюсь с Миссис и сразу пойду.

Его глаза чуть ли не насильно выпихивают меня за дверь. Не трудно догадаться, что получилось. Он не предупредил ее, что пьянствует сегодня вечером. Скорее всего, наплел ей какую-нибудь совершеннейшую чушь, и она за милю почуяла неладное. Поэтому заявилась к нему домой, под каким-то идиотским предлогом на тему свадьбы — ищейка, ёптыть. Едва ли она одобрит походы в Сеффи-Парк, леди ниибацца Пенелопа. Сочтет личным оскорблением. Она бы предпочла выгул на какое-нибудь претенциозное шоу, напичканное местными знаменитостями, футболистами и их шалавами в кожаных куртках, которые рискуют в своих кожаных куртках отморозить пластмассовые буфера. Обнаружение его здесь при полном параде сравнимо с искрой, воспламеняющей костер сумасшедшего скандала. Обнаружение здесь меня, разряженную под вамп, эквивалентно падению атомной бомбы. А разве мистер Кили только что не сказал обо мне «наша Милли»? Прелесть! Моя Святость заклинает меня двигаться к выходу, немедленно и поспособствовать смягчению его наказания. Но у моего Иуды планы иные.

— Я же даже не поздоровалась с твоей мамой, — заявляю я со всей застенчивой невинностью, что только есть во мне.

Стиральная машина замедляет обороты..

— Яэто сделаю. А ты ДАВАЙ ТОПАЙ К МАШИНЕ.

Цикл завершается, и в кухне водворяется тишина. Тихий гул из телевизора не в состоянии заглушить тираду Джеми. Мистер Кили недовольно хмурится.

— Извиняюсь, — говорит он, снижая тон до еле слышимого шепота. — Я не собирался кричать. Просто я сержусь на Билли. Вот и все.

На улице сигналят, и я обнимаю мистера Кили на прощание, стараясь, чтобы мои оптимистические сентенции на предмет грядущего алкогольного марафона были услышаны на кухне. Он крепко сжимает меня и отпускает с кающейся улыбкой. Я гляжу на Джеми. Виноватость струится по его лицу. Обиженно фыркаю в его сторону и направляюсь к двери.

Поздно.

В гостиную вваливается Энн Мэри в белом фланелевом халате. Последовательной сменой монтажных фрагментов ее лицо переходит от шока к изумлению, а потом к бешенству. Она выпучивает глаза на Джеми, затем на меня, затем обратно на Джеми. Я улыбаюсь в ответ, антагонистично. Чопорно, она усаживает себя на диван, продолжая удерживать взгляд Джеми, рот ее сжат в узкую щель. На тот самый диван, где мы с Джеми столько ночей провели, лежали, свернувшись клубочком, смотрели видео, пили винище из стаканов, спорили о невозможности моногамии, смеялись, мастерили самокрутки, пытались растянуть ночь навечно. Я ни разу не встречалась лицом к лицу с Энн Мэри у семейства Кили. Я всегда думала, что эта ситуевина огорчила бы меня. Оказалось, нет. Не меня, по крайней мере. Если кто тут обиженный, так это она. И не такая она хорошенькая, как я ее запомнила. Без косметики и сияния уложенных волос, она ничто. Второй сорт, если разобраться.

Миссис Кили появляется с сантиметром, широкая улыбка застыла на ее материнском лице.

— Привет, Милли, солнышко. Я подумала, это тебя мне там было слышно. Подумала, с ума сойти!

— Здравствуйте, — говорю я и чмокаю ее в щеку. — Мы едем в город, и по дороге просто заскочили за Билли, но он уже ушел.

— Он нам ничего не говорил, да, Энтони? Просто забежал, видит, мы по уши ушли в свою свадебную чепуху, и ускакал! Я налью тебе выпить?

— Я уже предлагал, — замечает мистер Кили. — На улице такси ждет, пусть они идут?

— Да, давай, Джеми, — говорю я, дергая его за руку. — Такая возможность выпить, а ты ее у меня отнимаешь.

Энн Мэри таращится на него, не в состоянии догнать, что здесь происходит. Я счастлива. Он высвобождается от моего захвата и наклоняется поцеловать ее. Она отодвигается.

— Смотри — почему бы тебе сегодня не остаться здесь? — мягко предлагает он. — Я быстро. Дождись меня.

— Не беспокойся за нее, сынок. Вечером мы будем смотреть «Ки Ларго», после того, как я закончу подгонку, правда, зайка? Идите, гуляйте, раздолбай. Ну, вперед!

Энн Мэри выдавливает из себя улыбку для миссис Кили, потом стирает ее, когда поворачивается обратно к Джеми.

— Приятно повеселиться с приятелями, Джеймс, — шипит она, нажимая на слово «приятели».

— Мы обязательно.

Я обнимаю на прощание мистера и миссис Кили, щиплю Энн Мэри за щечку. Она в полном ступоре, чтобы останавливать меня.

Миссис Кили умильно и самозабвенно улыбается на наш дуэт, но ее муж врубился в ситуацию.

— Хорошо погулять, — говорит он, пряча улыбку в усах. — Молодость бывает раз в жизни!.

О да, мистер Кили, но если бы вы только знали, какое счастье вы мне доставили!

На улице малолетки успели раствориться в ночи, но костер до сих пор гудит в металлическом барабане. Мы возвращаемся к такси, бок о бок, в молчании, но едва я хочу открыть дверь машины, как Джеми кладет руку мне на плечо и разворачивает меня.

— Смотри, насчет только что…

— Проехали.

— Нет, хватит, дитенок, давай договоримся, прежде чем мы поедем в город.

— Не о чем тут договариваться. Я нормально. Честно. Син стучит костяшками пальцев по окну, к уху его прилип мобильник.

— Давай забудем, Джеми. Хватит. Мы и так заставили ребят ждать.

— Пойдут на хуй. Безмозглые мудозвоны. Так сигналить в это время вечером.

Он жестом отвечает Сину. Позади последнего Кев и Мэлли демонстративно хватают себя за манжеты и строят трагические рожи.

— Я прошу прощения, за то, что так себя с тобой вел. Особенно на глазах бати. Но не надо быть очень умным, чтобы допереть, что как все сложилось, нет? Просто попробуй поставить себя на ее место, Милли. Типа, ты и я. У нее это не укладывается в голове, нет? Она не рассматривает тебя как моего друга. Она видит такую потрясающую женщину, с которой, а не с ней, я предпочел провести вечер. И я ей соврал. Поэтому в ее глазах я мудозвон, разве не так?

Если бы я была такой же хорошей и правдивой как он, и если бы я действительно верила, что она достойная девчонка, достаточно достойная моего лучшего друга, я бы отправила его обратно домой. Попросила бы его забыть сегодняшние планы. Попросила бы его перестать стараться угодить всем и каждому и хоть раз в жизни поступить как хочется ему. Попросила бы его заниматься тем, что действительно имеет значение. Ими. Их будущем. Но я искренне убеждена, что она не достойна даже того, чтобы посвятить ей полусонную дрочку, не то что всю его дальнейшую жизнь. Клянусь, если бы кто взялся оценить в денежных знаках ее любовь к нему, он не смог бы купить себе даже рюмку скотча. Ее генеральный план написан на ней крупными буквами, и не за горами время, когда Джеймс о нем узнает. Если у него не хватает мозгов, его просветят. Она видит в Джеми не более чем стартовую площадку, перевалочный пункт накануне более крупных и блестящих побед. Она из тех девиц, что отсосут роуди, чтобы проникнуть за кулисы, а потом свалят перепихнуться с вокалистом. Однако она умеет себя поставить — так умеет, что запудрила мозг даже умудренной опытом миссис Кили. Но мне, мне ей это не удалось — и судя по выражению, мелькнувшему на лице мистера Кили, ему тоже.

— По крайней мере, сегодня она вела себя со мной цивильно, — заключаю я, и одна часть меня сейчас вполне чистосердечна, другая часть меня неумолимо искренняя. — То, как она со мной разговаривает, Джеми, задевает, просто пи… ну, ладно, не стоит, правда? Она твоя невеста, базара нет, и я не собираюсь ее критиковать. Я просто хочу, чтоб она к нам не лезла.

Я залезаю в машину, перелезаю через Сина и прижимаюсь лицом к окну. Теперь небо более резкого оттенка, будто порох заставил его очнуться от задумчивости. Такси сворачивает на Парк-Роуд, открывая мне новую картину ночи. Я пытаюсь упорядочить звездную россыпь в рисунки и узоры, а издалека до меня доносятся беспорядочные залпы. Братки испытывают пушки. На Принцесс-авеню водворяется тишина, когда мы движемся мимо бесконечных рядов заброшенных домов с ветхими крышами, уступающими круговороту, который в конце-концов приведет к возрождению, но стоит нам проехать через перекресток, выбрасывающий нас на Кэтрин-стрит, прочь из этой дыры Токстифа, как улица вдруг оживает голосами дешевых девчонок, их клиентов, забулдыг и мародерствующих подростков, бегущих по неведомым дорогам в беззаконную, сумасшедшую ночь. Я люблю этот город. Очень люблю. Я охуенно люблю его.

ГЛАВА 7

Джеми

Когда мы въехали в город, уже одиннадцатый час. Син следит за ходом вечера и затаскивает нас в какой-то новый модный бар в финансовом районе. Сплошь приглушенный свет, кожаные диваны и водка с безумным количеством добавок и все, че хошь — ниибацца водка с перцем, как вы! Я раньше выпивал в заведении через дорогу вместе с батей, когда были «Роуп» и «Анкор». Странный старый паб со всеми вытекающими — набитый работягами, многие из них с доков, устроились со своими пинтами темной жидкости и уставились на свою выпивку, будто на часы для варки яиц — прикидывают, не взять ли еще полпинты, стоит ли оно той бури, что их ждет дома, если они заявятся поздно и с осоловевшими глазами. И большая их часть предпочитает не рисковать. Выдвигаются домой в самом начале седьмого, когда телевизор в комнате для дартса выплевывает сегодняшние гоночные новости. Полное безумие, ё, все эти побитые жизнью старые неудачники, смотрят телик с той же идиотской надеждой, с которой мужик идет к проститутке в поисках истинной любви. Батя раньше гнал нас от телика с тем же самым молчаливым коварством, с каким, бывало, отговаривал нас от визитов к Сину, когда мы были подростками, если интересно знать. Я никогда не велся на подначки. По справедливости и все такое, все знали, как я шлепнул решающей пятеркой об стол, когда мы страдали этой хуйней — не больше, чем дань традиции, по-моему, но если я поставлю не на то, то не буду рвать на себе волосы, ничего.

Но нет у меня на это настроения сейчас. Не в состоянии даже вывернуться через жопу наизнанку и скроить нужную морду на радость малышу Милли. Мне надо утрясти с Энн Мэри. Чем дольше я с ребятами, тем больше времени она себя накручивает, а она очень опасная, если оставить ее киснуть. Стоит ей чего-нибудь втемяшить в башку, это все. Она с удовольствием выебет тебе мозг, когда вернешься, она может. К тому же она начинает с подковырок, ё — ебаный склероз, во как, в лучшем случае. Какой-то там мудозвон явился ее доставать! Я превращаюсь в жалкого извращенца, который трахает всех подряд, от ее лучшей подруги до собственных племянниц. Плюется такими вот заявлениями, еще так. Еще она гудит. Пиздец, как она гудит, ё! Начинает в таком приглушенном тоне, типа мямлит, бурчит и бурчит, часами, постепенно переходя на оглушительный бешеный ор, и тут разносит наш ебучий дом на куски! Надо, правда, признать: потом она всегда извинится. Ей реально стыдно за себя, еще как. И прямо пиздец как она к нам подкатывается в спальне, если ты понимаешь, про что я. С трудом убеждаем ее быть поответственнее с руками примерно в это время месяца. И вроде я почти что привыкший, базара нет — к ее скандалам. Выработал устойчивость. Чего бы она там ни несла, оно в одно ухо влетело, из другого вылетело. И если я не обманываю себя, это нас своеобразно забавляет, если по правде. Она даже когда заведется, симпатичная, что пиздец. Но я бы на хуй дал сам себе в морду за то, что наврал ей про сегодня. Зря я, ей-богу. Сказал, что у нас мальчишник. Что я погуляю с компанией, потом вернемся к Сину бухать. Не то чтоб она возражала, если бы я ей сказал, что я еду в город, чего такого, но я чувствую себя немного козлом. Она на нас давно наседает, чтобы ее вывезли в тот новый бар, который открыли на набережной — «Пэн». Гонит, что в ее шкафу, полном классного тряпья, уже пауки заводятся. Я пытался намекнуть как можно поделикатнее, что нам вообще-то не стоит сорить деньжищами на одноразовые радости. Что нам надо копить на свадьбу, на дом и прочее. Так что ты понял, каким ниибацца ханжой я, по всей видимости, тогда предстал.

Но самая большая подстава, впрочем, это тема Милли. Ужасно, ё. Ниибацца ужасно, еще как. Она меня запалила при полном параде, при том, что она остается сидеть дома — уже плохо, но знать, что Милли — все равно, что красная тряпка для быка. Вот как мне на хуй это разруливать? А она именно сегодня вечером решила непонятно с какого перепугу озаботиться собственной внешностью, нет? Малыш Милли сама по себе настоящая конфетка, но она всегда ходила в джинсах и ненакрашенная. Ногти обкусаны до мяса, волосы высушены мылом и никогда не видели расчески. Господи, ё! Ты бы посмотрел, какие колтуны я ей выстригал! С ниибацца застрявшими окурками и чего только нет. Но последнее время она стала стараться и все такое. По мелочам, обрати внимание. Тряпки сидят по фигуре, а не висят мешком. Иногда помадой мазнет. Парфюм. Ходит в парикмахерскую, а не упражняется с ножницами. И все это не утешительно для миссис, елки-палки. По-моему, если бы малыш Милли была невзрачной, тогда, возможно, Энн Мэри было бы проще жить. Мой приятель, собутыльник женского пола и все. Но, что есть, то есть, и хватит. Милли заявилась в дом, выглядела так, как она выглядела, а я взял и съебался вместе с ней. Ужас, ё. Я мудозвон, еще какой. Я тупой ниибацца козел.

Милли

Четверг, а город пустой, и мы перемещаемся из бара в бар, бывает просто голову сунем на предмет поиска признаков жизни. В конечном итоге устраиваемся в «Революшн», такой водка-бар на Мэттью-стрит — гарантировано полный людей. И сейчас тоже. На хуй под завязку укомплектован студентами, нарочито вонючими говнюками. От их присутствия у меня к горлу подходит комок. Заставляет вспомнить про папу с той корявой жеманной козой. Что, растолкуйте мне, он в ней нашел? Вряд ли ему такие нравятся. Папа всегда неровно дышал к утонченной и сдержанной красоте — цыганскому типажу. Андреа Корр, Кэтрин Зета, Пенелопа Круз.

Мама.

Остальная часть публики представлена одинокими парнями в поисках пизды и несколькими блядьми среднего возраста, выступающими в резерве хриплоголосого стада школьниц. Зрелище этих списанных дешевок, конкурирующих за внимание, заставляет меня снова улыбнуться. Супер!

Почти все школьницы явились в мини-юбчонках с ботинками, крохотных «выеби-меня» топиках и с толстым-толстым слоем косметики, но по их глазам можно догадаться, что их сексуальная биография с лихвой уместится на листе А4. Большинство их до сих пор девственницы, а те из них, кто уже успели продвинуться дальше игр с сиськами и языком, скорее всего поддались на совершенно неправильные причины — добыча популярности, удержание бойфренда, произведение впечатления на сверстниц или, скорее всего, совершенно неуместное любопытство. Сомневаюсь, чтобы хоть одна из них ебалась именно по любви. В этом вся трагедия взросления. У них такой период в жизни, когда так приятно полапаться и никто не парится насчет захватить и оставить себе. Такой период в жизни, когда можешь вести себя абсолютно по-блядски — и не забивать себе голову. Однако большинство девчонок проживают подростковый возраст, даже не подозревая об эпикурейском мире, где они пребывают. Их возможности раскрываются лишь в бесполезном тумане взгляда в прошлое.

Джеми и Син очень сильно повлияли на мое отношение к сексу. Джеми, он забавный — у него был положенный опыт знакомств на одну ночь, но он, судя по всему, принимал их с непроговоренной печалью. Он сознательно выбрал себе любовь непременным условием для секса, и однажды он сказал мне, что пусть даже любовь была эфемерной и длилась всего-навсего пять секунд, она все равно должна изначально присутствовать. Если была любовь, то любой сексуальный контакт, каким бы эгоистичным или опасным он ни был, оправдан. В результате большую часть своей юности он растратил на никчемушные попытки примирить то, что ему нравилось, с тем, что он считал правильным. Син был полной его противоположностью. Он рассматривал секс в самых что ни на есть примитивных понятиях — как нечто, совершенно не сопряженное с какими-либо эмоциями или смыслами, кроме физиологического. Для него секс значит ебля — это найти себе чью-либо дыру и поиметь с нее как можно больше. Он был безжалостен, чуть ли не до варварства, в своих делах с женщинами, особенно теми, кому не доставало сексуального опыта. Он спал со всем Южным Ливерпулем, оставив после себя несчастный хвост из разбитых сердец и сломанных целок.

От Джеми я узнала, что секс — явление психологическое в той же мере, что и физиологическое. Это не только изучение анатомии, но и встреча двух сердец, двух сознаний. Еще я узнала, что лучше что-то сделать и потом об этом пожалеть, чем не сделать и остаток жизни раскаиваться, что не сделал. Джеми тратил уйму времени на чтение книжек о тех вещах, которые ему хотелось сделать.

От Сина я узнала, что все девушки делятся на две взаимоисключающие категории: шалав и «потенциальных герл-френд», и если я желаю удовлетворить свое ненасытное юное либидо, мне надо поспешать. Согласно Сину, можно трахаться направо и налево, пока тебе не исполнилось пятнадцать. Рискуешь заработать репутацию «доступной девочки», но стоит тебе после шестнадцати лет объявить свои трусы неприступной зоной, ты все равно будешь котироваться в качестве потенциальной герлфренд. Девушки, которым уже стукнуло шестнадцать, а они все равно дают кому ни попадя, неизбежно будут квалифицированы как шалавы, а после восемнадцати вероятность избавления от этого клейма приближается к практически нулевой. Но если не быть дурой, можно обойти эту систему навешивания ярлыков путем тщательного отслеживания своей сексуальной географии. Девушка, трахнувшая сотню парней, из которых даже двое не живут в одном районе, способна избежать морального бичевания, уготованного тем девушкам, кто переспали с мальчиками из одной школы в количестве больше двух. Какими бы детскими и догматичными ни были теории Сина, за ними стояла простая логика, и именно она определила мои ранние сексуальные эксперименты.

Моим первым сексуальным партнером стал тридцатисемилетний мужчина. Филип. Мне было четырнадцать. Я выбрала его потому, что он был женат. Потому, что у него была хорошая машина, и он носил голубой адидасовский джемпер с капюшоном. Потому, что у него был несчастный вид. Потому, что он жил в конце нашей улицы, но самое главное — потому, что он был папиным приятелем. Я знала, что это не затянется. Никто ничего не обнаружит. О потере девственности я смогу врать что угодно. Мое имя не будет прибавлено к длинному списку шалав, покрывавшему пять с половиной дверей в мужском туалете. Еще мной двигало то, что он будет сражен моим податливым юным телом. Его жена представляла собой жертву брака — жирная, некрасивая и зачахшая от материнства — и я сочла само собой разумеющимся, что Филип будет, ну скажем, признателен. Однако, если он таковы и был, он этого не показал. Расплакался, пока лишал меня невинности, а потом игнорировал мои звонки и пригрозил рассказать все папе, когда в один прекрасный вечер я нарисовалась у его работы. А потом он окончательно избавился от меня. Перебрался в Манчестер, и я больше его не видела, не слышала, лишь на мое семнадцатилетие он прислал мне посьыку с его голубым джемпером с капюшоном. Он хранится сложенным в коробке в загашнике моего шкафа вместе с парой шелковых перчаток, которые мама носила на свадьбе, и я испытываю к нему гораздо более сентиментальное чувство, нежели он того заслуживает.

После Филиппа у меня были отношения с мальчиками моего возраста. В обоих случаях — мимолетные, прозаичные встречи. Первый раз с парнем по имени Джои. Мы познакомились в «Стейте». Он танцевал с обнаженным торсом, взобравшись на колонку. Я протянула ему бутылку воды, и он притянул меня танцевать с ним и сунул мне «калифорния-санрайз».

Это был один из лучших экстази-вечеров в моей жизни.

По тому, как он двигался, я поняла, что он хорошо трахается. Он был неподражаем, один из самых классных мог их любовников, но он был глуповат. Я очень стыдилась знакомить его с мамой и папой, и через неделю я решила, что узнала от него все, что хотела… Для разрыва с ним я избрала подлый способ: письмо. Другого парня, Роберта, я встретила у О’Мэлли. Вот этот-то был интеллигентный. Вдобавок, воспитанный. Я представила его родителям и позволила ему встречать меня у ворот школы. Он обращался со мной как с леди — баловал, души не чаял. Возил меня в Корнуэлл, просто чтобы посмотреть полнолуние. Давал мне деньги на покупку рождественских подарков родителям, и надевал резинку, потому что утверждал, что таблетки мне пить вредно. Но ему не хватало сексуального магнетизма Джои. Он был осторожным и внимательным, меня это напрягало, и я возненавидела его. Как я только ни намекала, он ни разу не смог взять и выебать меня. Он находил мою жажду жесткого, примитивного секса чем-то, что следует исправлять, но не удовлетворять, а я в свои пятнадцать считала это непростительным пороком. Иногда я забегала в квартирку Джои и позволяла ему выебать меня — затем съебалась от них обоих.

А потом пошли девушки. Что получилось вроде как само собой. Этому не предшествовали ни тернистый путь самопознания, ни болезненное решение, ни принесение жертвы, ни внутренний конфликт. Ничего подобного. Так сложилось. Просто так сложилось в тот вечер, когда мама уехала, в тот вечер, когда я убежала к Кили — но временное совпадение не имело значения, нисколько, совсем нет. Просто так срослось, что именно в тот вечер я наткнулась на двух девчонок, ласкавших друг друга в порножурнале. Конечно, сексологи возразят, что обязательно присутствовало некая биологическая латентная потребность, ждавшая повода проявить себя, а порнография послужила катализатором. Может оно и так, но я знаю только, что до того, как я вытащила тот журнал из-под кровати Джеми, до того, как я попала на двадцатую страницу, у меня не было влечения к женщинам. Кто знает, если бы я никогда не наткнулась на Лару с Даун, я, вероятно, проскочила бы через этот момент самопознания, и выросла бы здоровой, незамороченной гетеро. Возможно, сейчас бы я лежала, свернувшись клубочком в кровати вместе с подобием Пола Ньюмена, попивала колу и курила бы на пару с ним косяк. Составляя планы тоскливых выходных.

В то утро, когда Джеми с Билли ушли на работу, я сделала то, чего никогда не делала, и устроила шмон в их комнате. Под кроватью Джеми я обнаружила коробку, и мир распахнулся передо мной. Беззаботно, скорее ради прикола, чем возбужденная содержанием, я пролистала номер «Клаб Интернэшнл». На первой странице была какая-то телка с необъятными буферами, выскакивающими из футболочки детского размера. На ее лице было написано: поимей меня. Я закрыла дверь и перевернула страницу. Над следующими фотографиями я хихикнула. Там была рыженькая теха с бритой писькой, распластанная на кухонном полу — по ее роже блуждала широкая идиотская лыба, китаянка, одетая в ботинки «кэтерпиллар» и ковбойскую шляпу, а затем множество страниц с костлявыми подретушированными моделями, строящими глупые морды. Во мне шевельнулось секундное разочарование, каковое затем быстро испарилось, оставив мне тусклое волнение облегчения. Мое путешествие в таинственное альтер-эго мужской сексуальности свелось к нескольким бурлескным телкам со среднестатистическими физиономиями, рекламировавшими свою доступность так, словно от этого зависела их жизнь. Что это такое? Порнография? Мужской клуб, осмелившийся не впустить меня. И к чему все свелось? К девочкам, к которым я испытывала одновременно уважение и страх? Я громко засмеялась и перевернула оставшиеся страницы, недоумевая, какое удовольствие Джеми во всем этом находит.

А потом я нашла Лару и Даун. И все изменилось.

Даун была стройной девушкой с кошачьими глазами, высокими скулами и каменным характером восточноевропейской проститутки. У Лары были огненные волосы, а сама она бледненькая, казавшаяся нахальной из-за неуправляемой армии веснушек, усыпавших ее носик-пуговку. У нее была молодая и упругая грудь, но жесткие соски сильно выступали вперед, что происходит только когда младенец чересчур жадный. Она была восемнадцатилетней студенткой факультета моды в Гулле «… которая устаивала лесбийские оргии с подругами и правильными девочками, которые делают все…»

Если Даун приставила пушку к моей пизде, то Лара нажала на курок.

Целых шесть страниц показывали их игры друг с другом в гостиной, которая может принадлежать только студентке. Я мастурбировала прямо там на полу, а когда я кончила, почувствовала, как будто все мышцы в моей пизде взорвались.

Остаток времени я провела то размышляя, то мастурбируя, и когда я вернулась домой, мне было тяжело писать. Клитор настолько онемел и перенапрягся, что я решила, что чего доброго повредила его. Я побрила пизду, совсем как у Лары, так что от моей густой блестящей гривы осталась еле видимая полоска посередине, идеально разделившая мне пизду на равные голенькие половинки, и я непрерывно фантазировала о встрече с ней. Даже собиралась обойти столовые разных колледжей моды в Гулле. Вскоре меня так захватила мысль о сексе с женщиной, что я больше не могла сдерживать свои фантазии в мире мастурбации, и они просочились в мое повседневное существование. Неожиданно я стала смотреть на женщин глазами порнографа. Мои школьные подружки, учительница английского и молоденькие кассирши в «Тескос» вдруг стали кандидатками в «Эксорт», «Мэн Онли», «Мэйфэйр» и самый-самый мой любимый — «Клаб Мэгазин». И все женские действия, вплоть до самых безобидных, нагрузились сексуальными значениями. Улыбка, взгляд, манера девушки причесываться. Осанка. Все это были сигналы, сознательные или бессознательные, выражавшие сексуальные пристрастия. Можно было отличить Марий от Магдалин но одному тому, как девочка носит школьную форму. Голые ноги в разгар зимы; броский кружевной лифчик под прозрачной блузкой; тонны косметики и пальцы в пятнах от «Ламберт — энд-Батлер», закованные в детские кольца — именно такие гарантированно сделают все. Я воспринимала в девушках одно только тело или его части. Для меня существовали только их сиськи, ноги и жопа. Я раздевала каждую встреченную мной девушку, обращаясь с ними, как с пластилином — так и вот так, во всех мыслимых позах. Ни одна не избегла оценивания и классификации.

Правда, саму себя я никогда не воспринимала как объект. Не идентифицировала себя ни с женщинами, которых я представляла, ни с мужиками, которые представляли их. Самой себе я виделась чем-то совершенно иным, вроде сексуально-озабоченного бесполого фрика.

Мой любовный роман с порнушкой и стрип-барами продолжался целый год, и теперь я, в общем-то, рада, что он завершился. Оглядываясь назад, я понимаю, насколько искаженный взгляд на мир он мне дал. Я не догоняю всю эту общепринятую феминистскую мудрость насчет того, что порнуха виновата во всем зле, что причинили женщинам мужчины, но несомненно то, что порнография посягнула на мое осмысление реальности. Неотъемлемая причина ее привлекательности кроется в посылке, что все девушки только о таком и мечтают, что они жаждут, чтобы с ними обращались как с грязными неутомимыми блядьми, столь же сильно, сколь они жаждут, чтоб их баловали как принцесс. Эти гламурные модели и стриптизерши — они занимаются своим делом из любви к нему. Не из-за денег. Они жаждут секса. Я искренне верила в это год. А потом я обнаружила другое, и открытие убило меня.

Я беру Джеми за руку и тащу нас по бару. Здесь жарко. Я выпутываюсь из пальто и вешаю его на плечо Джеми, затем наклоняюсь к стойке, выпячивая грудь и складываю губки бантиком, как бы равнодушно, но не совсем неприступно. В считанные секунды меня обслуживают. Молоденькая девушка с румяным личиком в форме сердца. Сисек нет. Буквально две фиги заявляют о своем наличии под белым лайкровым жакетом. Меня притягивает к ним с тем же самым извращенным интересом, что меня притягивает к обезображенным лицам пострадавших от ожогов, и я не в состоянии перестать елозить взглядом пониже ее подбородка. Ничего не могу с собой поделать. Как они выглядят — по-настоящему выглядят? Как бы я реагировала на ее обнаженное тело, если бы сняла ее на улице и привела в отель. Я бы почувствовала отвращение или возбуждение? Заставила бы я ее не раздеваться выше пояса или принялась бы изучать ее уродство? Побрить ей пизду и превратить в мою хоккеисточку? Но даже сквозь лживую призму алкогольного морока она мне не нравится — если только она не самая грязная девчонка в мире. Кожа вокруг ее глаз и губ износилась на десять лет раньше срока, а губы слишком широкие, чтобы прельстить любителя фантазировать о школьницах. Она выглядит просто стандартной девятнадцатилеткой, чьи сиськи избежали созревания. Ебать. Я заказываю три водки-сламмера и одариваю ее сочувствующей улыбкой. Она реагирует с пустым выражением лица, так что я складываю руки, выпячиваю сиськи на впечатляющее расстояние и принимаю выпивку, враждебно вздернув брови. Подвигаю один из стаканов к Джеми, а он спрашивает, почему я купила только три. Отвечаю, что Кев и Мэлли в состоянии сами заплатить за выпивку. Они не часто за сегодняшний вечер лазили в карман. Я знаю, что у них обоих туго с финансами, но если у них их нет, нечего гулять — вот и все. У святого человека Джеми их вообще нет, разумеется. Он проскальзывает мимо меня и протискивается к стойке. Слишком много народу и шуму, чтобы перебрехиваться, поэтому жестом молчаливого протеста я осушаю оба стакана, что в моем распоряжении, затем забираю оставшийся из его руки и опрокидываю его в глотку.

Через считанные секунды на меня накатывает, потом вдруг меня шатает от волны и замораживает в приступе сушняка и рвоты. Я с трудом перевожу дыхание. В кишках жуткая трясучка. Я подношу ладонь ко рту, чтобы перестать блевать и жестко сконцентрироваться на дыхании, вдох-выдох, вдох-выдох. Это невообразимо. Очень жжет.

Худосочное большеглазое создание с острейшими скулами бросает на меня сочувственный взгляд. Я отлипаю от ее сисек и даю волю жгучей отрыжке, что гоняет кипяток из кислятины с водкой по моим носовым каналам. Желудок скручивает в спазмах, сгибая меня пополам, и моя ладонь опять подлетает ко рту.

Сосредоточься. Самое главное — это сосредоточиться. Если не думаешь, что тебе плохо, тебе не будет плохо. Я думаю о папе.

Папа читает работы за кухонным столом. Папа дремлет перед телевизором. Папа.

Картинки искажаются, словно замученный негатив. В голове немного шумит, пробуждая рези в желудке, но затем новая лента образов въезжает мне в мозг.

Мама. Расчесывает волосы.

Папа с той девочкой занимаются сексом. У меня нет сил остановить эту картинку. Я пытаюсь прогнать ее, но она врывается обратно, зловещая и инертная. У нее крохотные розовые соски и созвездие уродливых коричневых родинок на животе. Бледная полоска мышиного пуха сбегает от пупка к пизде. Она пахнет «Гуччи».

Она пахнет мамой.

Папа сверху, скачет как обезумевший, у него перекошенное, красное лицо. Изображение сползает так, что их тела занимают лишь две трети пространства, и в поле зрения попали кое-какие дополнительные подробности. Они сношаются на полу. На полу моей спальни. А на ночном столике позади них стоит мамина фотография. Красивая и улыбающаяся. А потом картинка мутнеет и гаснет, словно в кое-как сляпанном фильме, и возникает новый вакуум, который вдруг заполняется знакомым голосом и шоком человеческого прикосновения. Рука Джеми лежит на моем плече. Он смотрит прямо на меня.

— Милли — ты как, нормально, дитенок? Изнуренно киваю.

— Ты что, хочешь проблеваться?

Слово «проблеваться» провоцирует еще один желчный прилив, и на сей раз его невозможно удержать. Мерзостный поток просачивается сквозь мои пальцы и течет по подбородку. Я плотно зажимаю губы, чтобы предупредить дальнейшую утечку, потом резко сглатываю, меня жутко передергивает, когда едкая жидкость обдирает мне глотку. Брызгают слезы. Представляю себя сейчас. Щеки в темно-серых подтеках, а пикантный ротик забит склизкой блевотиной. Хватаю ближайшую бутылку, принадлежащую какому-то парню. Лица его я не вижу, только волосатое предплечье, хозяин которому не Джеми. Успеваю отпить сколько надо, чтобы смыть кошмарный вкус во рту и подавить тошноту, прежде чем бутылку отнимают. И я стою, застывшая в дурной водочной летаргии, ноги тяжелые и ватные, и позволяю Джеми усадить меня.

Моргая, я возвращаю способность видеть комнату, зыбь ритмов и звуков начинает казаться смутно знакомой. Видимо, я долго просидела, повесив голову, а то ж когда я поднимаю ее, мелодия сменилась, а Джеми ставит передо мной бутылку «Волвика». Я чувствую, что пьяная — тяжко, мучит жажда.

— Вот на — попей-ка. Я на минутку.

Его глаза глядят почти что укоризненно.

— Мне надо отвести тебя подышать. Но сперва попей. Просто делаешь маленькие глоточки, да? Каждый раз понемножку.

Он подносит бутылку к моему рту, и вначале я осторожно отпиваю, а потом уступаю вызванной тошнотой жажде и уговариваю емкость в несколько жадных глотков.

— Теперь давай. Посмотрим, можешь ли ты встать.

Я вскакиваю и сияю на него отважной улыбкой. Он приподнимает бровь.

— Так, нам теперь отвести тебя обратно за столик, или нормально, что я схожу принесу напитки, и все такое?

— Нет, я полный порядок, — говорю я. — Целый день не ела, и мне кажется…

Джеми даже не дает мне договорить. Он уже продвигается назад к бару. Даже в своем оглушенном состоянии я вижу по его спине, что он сердится — сутулый, уставший и измученный абсолютно всем. Он кажется старым. Мерцающие лампы сверху выхватывают начинающую редеть плешь. Он думает, что поступил неправильно. Ему не хочется быть здесь — со мной. Ему хочется быть там — с ней.

Когда я возвращаюсь за столик, язык Сина, развязанный алкашкой и кокосом, угощает Мэлли бородатой байкой о девке из Холлиоука, с которой он как-то познакомился. Мэлли слышал эту историю уже раз тысячу, но все равно ухитряется строить донельзя удивленную мордочку ребенка, которому поверяют важную тайну.

Я думаю, а не ошарашить ли Сина каким-нибудь саркастическим замечанием, но отказываюсь от этой идеи, когда вспоминаю о двух фасовках кокоса, без дела лежащих в кармане его куртки.

Кев удрал на танцпол и как-то умудрился устроиться на роль вертящегося из стороны в сторону любимца школьниц. Он колбасится словно марионетка, остервенело боксируя с воздухом и вытягивая таз, кося под Кайли. Однако, девчонкам он, вроде, нравится. Две прилипли к нему сэндвичем, остальные выстроились в круг, копируя его движения и стараясь завладеть его вниманием. Единственная, кто не лезет в этот курятник — болезненного вида блондиночка с ручками-спичками и личиком как у эльфа. Она киснет на краю танцпола, обсасывая палец и стоя глазки всем присутствующим. Я разрешаю себе немного ее порассматривать, затем на меня накатывают скука и раздражение. Мне необходим кокаин.

Я с облегчением глубоко вздыхаю, когда вижу, как Джеми протискивается к нам с четырьмя пузырями «Беке».

— Думал проставиться водкой-сламмерами; но передумал, — говорит он, выставляя бутылки на стол. — Одна девушка у нас тут чуть не ушла звать джина, правильно же, Милли?

Я нацелила в него умоляющий взор, и, кажется, сработало. Все равно, больше никто его особо не слушает. Мэлли до сих пор поглощен Сином, а Син до сих пор поглощен собой. Я с благодарностью подмигиваю ему и выдвигаю для него стул.

— Грацио, — говорю я.

Забираю сигарету у него изо рта, оценивающе рассматриваю ее и с глубоким подозрением затягиваюсь. Корчу морду, пихаю ее обратно ему в рот и пою чуть ли не в самые его губы: «Бррр! „Ламберт энд Батлер“?»

— Вообще-то «Эмбасси».

— С каких пор ты куришь сигареты для нищих?

— Взял у Энн Мэри, — отвечает он.

Я тяну руку и хлопаю Сина по плечу. С неохотой он выпутывается из цепких объятий Мэлли. Двумя пальцами показываю ему, что хочу курить. Он роется в куртке, поворачивается обратно к Мэлли и слегка повышает голос:

— Короче, трусами от бабы хуй отмахаешься, ё! Несколько неудобно, если быть откровенным. Ее парень тут, а она просто не может с ручонками поответственней, понял, о чем я… Тот вокалист из «La» на нас ниибацца угорает. Ой-ей-ей, чувак, он, прямо, ништяк и все такое…

Он извлекает пачку «Мальборо» и пуляет ее через стол, даже не взглянув на меня. Я вынимаю две сигареты, думаю, достаю третью и засылаю ее обратно.

Я перевожу глаза с Сина на Джеми, с Джеми на Сина. Сейчас все стало настолько душераздирающе другим. Даже когда мы идем гулять и отрываемся, и на праздник костров тоже, между нами зияет все расширяющаяся пропасть. Раньше все получалось так легко — мы смеялись, разговаривали, впитывали и поглощали в себя каждый дюйм миров друг друга. Вот и все, что мы делали. Квасили, курили и разговаривали — долгие бесцельные разговоры обо всем и обо всех. Раньше я часами болтала по телефону с Джеми — часами. А когда кто-нибудь из нас упарывался, мы трепались так долго, и активно, что во рту воспалялись язвы. А сейчас как будто нам уже не о чем говорить. Все сказано. Мы собрались здесь из чувства долга, а не потому, что нам хочется. Просто убиваем время.

Подгребает Кев с двумя девками из своих новых поклонниц, сияя как придурок. Одна высокая, с красивым экзотичным лицом, но дурные гены неравномерно распределили вес ее тела. У нее костлявые ноги, жирные бедра и узкие плечики, опущенные к ребрам. Единственное, что в ней канает, это ее возраст — четырнадцать максимум. Ее подружка, сосавшая палец бесхозная девочка с танцплощадки, производит сильное впечатление. Она тоже очень пьяна. Она падает на колени к Джеми и опускает голову ему на грудь. Инстинктивно он обхватывает ее руками, чтобы не дать ей сползти на пол. Недовольство на его лице сменяется заботливым волнением. Представляю, как у него встает под ней.

Ее нога болтается всего в паре дюймов от моей. Незаметное движение моим левым коленом, и мы соприкоснемся.

Кев представляет их как Сьюи с Бекки, и высокая, которая Бекки, что-то произносит, отчего все гогочут. Син чем-то отвечает, и все ржут даже еще сильнее. Я улыбаюсь, не слыша ни слова. Мои мысли все направлены на эту девочку, сидящую рядом со мной. Наши ноги встретились — юная, теплая, безупречная кожа вдыхает жизнь в мои чресла.

Джеми ослабляет захват, и она соскальзывает с его колена. От неожиданного движения ее глаза в ужасе распахиваются. Он просовывает руки ей подмышки и затаскивает ее на место. Ее юбка бессовестно взметается вверх, сверкая белыми трусиками. Мой клитор пульсирует о сиденье, я выпрямляюсь и переношу вес тела на пизду, чтобы усилить наслаждение. Будь я парнем, у меня бы колом стояло.

— Посмотрите на нее! — взвизгивает ее подружка. — От так всегда! В щепки с трех на хуй коктейлей.

Син широко скалит зубы.

— Но такая лапочка, нет?

— Я думаю, вот ее стоит отвезти домой, — говорит Джеми, щеголяя своей рассудительностью, и смотрит на Кева.

— Я тебя приглашаю, — говорит он, двигаясь тазом к жопе Бекки.

— Нет — я думаю, тебе надо отвезти ее домой. А то она прямо здесь отрубится.

Бекки изображает заботливость.

— Ммнавеерно, меня стоит посадить ее в такси, ну вы поняли.

— С ней все будет нормально, — говорит Кев, подталкивая ее к танцполу. — Она через минуту начнет трезветь. Главное, дать ей воды.

Его указание предназначено мне. Я приподнимаю брови. Бекки скашивает ротик на один бок.

— Ла-аадно тогда, тока если она будет блевать или чего, ты просто сходи, нас позови.

Снова указание сообщается мне. Моя гримаса взрывается смешком. Будь здесь Билли, он бы прикололся. Кстати, о Билли, где он? Сегодня мне бы очень пригодилась его компания — ржачный и незамороченный Билли. Таким же был Джеми, когда-то раньше.

Кев волочит эту пипиську на танцпол, пока та не успела передумать, но через две минуты она возвращается с мыльницей.

— Хочу показать девкам в школе, — говорит она, неуклюже делая снимок. — Они уписаются. Сьюи, она же такая правильная-правильная пай-девочка. Никто не павеэээрит, что она так нажралась.

— Подожди, — говорю я, забирая у нее камеру. — Дай сюда.

Она охотно отдает мне фотик, и я опускаюсь на корточки перед Джеми, так что у меня открываются широкие возможности обзора трусиков Сьюи.

— Улыбочку!

Щелк. Мигает вспышка, и мои объекты резко оживают. Джеми поднимает руку, чтобы закрыть лицо, и, лишившись его поддержки, она рушится с его колен, а ее ноги широко разъезжаются. Щелк. Джеми хватает ее за ребра и обратно, отчего задирается ее майка, оголив упругий белый животик. Щелк. Руки Джеми скользят по всем ее местам, опуская ее майку и юбку в попытке спасти то, что осталось от ее достоинства. Щелк. Щелк. Щелк.

Син и Мэлли складываются пополам, гигантские волны сотрясающего легкие смеха вырываются у них из груди. Даже ее мнимо-заботливой подружке тяжело сдержать веселье. Джеми в бешенстве.

Утомленная потехой, Бекки забывает потребовать назад свой фотик и уносится на танцпол, растранслировать инцидент подружкам. Я убираю его в сумочку. Потенциальная тема для дрочки.

— Еж твою двадцать, Милли, я слышал а про тебя, что ты любительница устраивать геморрой девушкам, но это ни в какие ворота не лезет, — Син дьявольски покачал головой. — За каким же хуем она так надралась, ё? Ниибацца ребенок, ты посмотри ей на рожу? Ей же не больше, чем четырнадцать.

— Сам понимаешь, нам надо чего-то решать, — перебивает Джеми. — Нельзя же здесь ее оставлять. В смысле, сами видите, это полный финиш, нет? Ее подружки не в состоянии за ней присмотреть? Вы слышали, как на той неделе возле «Аллертон-Тауэрс» девочку затащили в машину?

— Ну, она едва ли идеальный объект для изнасилования, нет? — говорю я.

— Не уверен, что существует критерий для жертв изнасилования, — саркастически возражает он.

— Ну, разве вся фишка не в удовольствии от навязанного секса? Я имею в виду, она едва ли в состоянии сопротивляться? Это все равно, что насиловать надувную куклу. Чего в этом прикольного?

— Ой, пора взрослеть, Милли. Ниибацца хватит уже. Я надеюсь, что если ты когда-нибудь дойдешь до такого состояния, ты не окажешься на руках человека, столь эгоистичного как ты.

— Но мне это не грозит, нет? Дойти до такого состояния? Я к тому, что в этом то вся разница между мной и девочки вроде этой. Они тупо надираются и ждут, чтобы их друзья или какой-нибудь на хуй мистер самаритянин, вроде тебя, за ними присмотрел. Они на хуй эгоистичные — не я. Таких девок и надо учить.

— Замечательно слушать это от человека, который меньше десяти минут назад собирался метать здесь харчи.

— Ага, — говорю я, быстро покосившись проверить, слышал ли это Син. Не слышал.

— Но я не шаталась где ни попадя, так? Я не падала на колени к незнакомым людям, так? Скажи, ты хоть раз видел меня в подобном состоянии?

Вопрос некоторое время висит в воздухе, затем Джеми наклоняет голову к ее щеке:

— Как ты, маленькая?

— У?

В ее глазах испуг разбуженного человека.

— Будешь еще воды?

Она утвердительно мычит, потом на ее лице мелькает паника.

— Куда все делиш? — она восхитительно пришепетывает. — Они шо ушли беш меня?

Она резко вскакивает.

— Все нормально, дитенок, — успокаивает Джеми, помогая ей удержаться на ногах. — Твои подруги здесь.

Мгновение она стоит, потом падает обратно к нему на колени.

— Мне нужно домой.

— Ну, не волнуйся, дитенок, мы не отпустим твоих подруг уйти без тебя, правда, Милли?

Я закатываю глаза, обратившись к Сину.

— Ты не понимаш. Мне надо вернуться. А то папа мне даст.

— Я тогда отвезу тебя домой? — предлагаю я.

— Ей стоит прогуляться.

— Пошалуста? — икает она. — А то он мне даст. Мне и маме, что отпустила.

— Где ты живешь? — спрашиваю я и протягиваю руку, трогая ее бедро.

— Киркдейл.

— На другом конце города от меня, — вздыхаю я. — Если я тебя нормально отвезу домой, мне можно будет у тебя заночевать?

Теперь моя рука подбирается к ее пизде.

— Ахга! — говорит она, впервые захлопав глазами в мою сторону. — Ты подрушка Бекки?

— Типа того.

— Только мне надо сейчас подрываться. Пока его дома нет. Ты нас проводишь?

— Да, бери пальто, уговорила! Джеми сбрасывает мою руку.

— Ебаный в рот, Милли — сходи найди ее подружек, ладно, и брось страдать хуйней.

— Она все равно не мой типаж, — говорю я, вставая и корчу ему рожу. — Слишком бледненькая, слишком волосатенькая и вдобавок вторничные трусы? Не, нам не покатит, чтоб ты знал.

Наши взгляды смыкаются через ее голову, отчего сердце у меня проваливается в пищевод. Что-то в его глазах говорит мне: вот оно. У нас с ним почти что все кончилось.

Я допиваю свое пиво и чешу на танцпол. Кев иступленно отплясывает, совершая свои безумные выкрутасы руками, нашелся ебты мистер Заводила. Его группиз отдали предпочтение не грозящим ни малейшим риском танцам, что составляют закон жанра девочек высшего класса и не-любителей химии — руки вверх, кисти слегка сцеплены над головой, глаза закрыты, и голова покачивается из стороны в сторону в такт музыке. Безопасно. Просто.

Я проталкиваюсь в центр танцпола, пользуясь всеми преимуществами всеобщей толкучки: шлепаю по задницам и перекидываю стрелы на ближайшего парня. Бекки замечает меня и начинает танцевать, тряся запястьями в ритм песни. Она выглядит абсолютно по-идиотски, как будто ее по-страшному скрутило судорогами.

— Как Сьюии? … Она ОК?

Ее голос повторяет темп музыки. Я поближе присматриваюсь к ней. Ее глаза совершенно черные, и вся нижняя часть лица подрагивает, но только когда я замечаю на заднем фоне ехидную физиомонию Кева, с придурочной лыбой, до меня доходит.

— Твоя подруга страдает хуйней, — говорю я, — ей надо как-нибудь отрезвиться и валить.

Протягиваю ладонь. Она вытягивает подбородок и изображает недоумение.

— Так, Кев сказал, чтобы ты мне сбросила. Вышибалы на входе запалили, как ты ходила в сортир, и он боится, что тебя станут обыскивать.

Она чуть ли не швыряет это в меня. Я щемлюсь назад, шатаясь от нервного возбуждения и хороших предчувствий на грядущую ночь. Хватит с меня этого бара и хватит с меня его.

Я нахожу ее в неработающем сортире, несчастную, склонившуюся над унитазом. Прямо судьба.

Обычно я стараюсь ходить в мужские. Частично потому, что там редко выстраиваются очереди, но главным образом потому, что туалеты чище. Девки это на хуй монстры. Но на сей раз у меня есть подозрение, что Кев, вероятно, потребует вернуть его добро, поэтому я шифруюсь в неработающем. И там-то я ее нашла. Хлипенькая маленькая Сьюи — ее выворачивает наизнанку. Прямо напрашивается, чтоб ее выебли. Она оставила дверь приоткрытой, поэтому я закрываю нас обеих и присаживаюсь на корточки возле нее.

Я убираю ей волосы с промокшего от рвоты лица, собираю на затылке в нечто похожее на хвост и складываю его на макушке. Она оглядывается на меня затуманенными глазами, беспомощная. Помещение ходит перед ней ходуном. Она схаркивает длинную и тонкую струйку прозрачной желчи, затем корчит всевозможные уродливые рожи, что всегда предваряют рвоту. Она еще сильнее сгибается над унитазом, так что несколько волосков случайно попадают в эту гадость, но выходит из нее только вонючая слюна. Видимо, это ее весьма огорчает, поскольку она принимается плакать, плеваться и причитать. Я пристраиваюсь сзади нее и медленными круговыми движениями растираю ей спину кончиками пальцев — мягкий лечебный метод, которому мама научилась в Индии; но вместо того, чтобы спровоцировать благотворное излияние, мой массаж оказывает противоположное действие и умиротворяет ее. Покашливание и нытье умолкают, ее плечи мягко опускаются. А потом она поворачивается и глядит прямо на меня. Так что я делаю то, что меня просят сделать ее глаза — задираю ей майку.

Вид ее обнаженной спины бьет меня как током, напрочь отрезвляя. Несколько мгновений голова совершенно пустая и все выплывает из фокуса. Вся ее спина покрыта серо-синими кровоподтеками, их десятки, прямо если скользнуть ей взглядом по спине, кажется, что там один сплошной синяк. Черный с серым, зеленым, красным, но в основном черный. Я опускаю майку на место.

С бешено колотящимся сердцем я достаю фасовку из сумочки и самым своим длинным ногтем подхватываю щедрую горку. Теперь думай, Милли, думай. Мне надо сходить привести Джеми. Ее подружку Бекки. Нет, Джеми — он знает, что делать. Возможно, он это уже видел. Возможно, поэтому он так сокращался, чтобы она благополучно попала домой. И вовремя. Пока ее папа…

Ее папа.

Ужасная омерзение вскипает у меня в животе. Мне надо сходить и позвать Джеми. Я бы сходила.

Если бы не была так близко от ее теплой узкой задницы, такой совершенной и зовущей. Если бы она не развернулась ко мне со слезами на глазах и не сказала то, что она сказала. Если бы она не попросила меня не останавливаться.

— Пшалуйста, не перештавай. Пшалуйста.

Вот что она сказала. Клянусь. И в ее глазах застыло столько взаимоисключающих эмоций — страх, вина, облегчение, желание; все они стремились разогнаться на полную, но сильнее всего горело желание.

Возьми меня, говорили ее глаза, возьми меня. И нежными руками я беру ее.

Я приподнимаю юбку на ее стройные бедра и стаскиваю трусики. Беру в каждую руку по ягодичке, два крохотных мячика и осторожно раздвигаю ей ноги. Ее крошечная желтовато-коричневая дырочка, пристроившаяся под прозрачной вуалью рыжего пуха ударяет мне в глаза словно тихий взрыв — безупречная и мягкая, слишком восхитительная, чтобы вторгаться в нее. Даже моими тонкими пальцами. Это будет неправильно. Это будет насилие. И вместо этого я прижимаю язык к теплой коже ее жопы. Я чувствую запах влаги внутри, готовой поглотить меня. Медленно проникаю в нее языком, и ее сопение стихает в довольное постанывание. Я подныриваю поглубже и нахожу губы ее пизды. Бережно нажимаю на них, растираю кончиками пальцев, заставляя ее течь прямо мне на ладонь и себе на бедра. Кокос успел снять всю сдержанность. Это кажется приятным, правильным и естественным, когда мой язык теребит ей пизду и лакает из ее податливой дырочки, и я забываюсь в омывающей меня греховности. Я жадно всасываюсь в ее хлюпающие створки, закопавшись в нее носом, пожирая ее, втягивая ее аромат, заглатывая ее влагу, желая проникнуть насколько возможно дальше. У нее вкус подростковой письки. Патока — теплая, густая патока, неиспорченная спермой и резиной. Чудесная юная писька. Я скольжу языком назад и вверх, по всей ее напряженной маленькой попке, снова ныряя в ее дырочку. Ее сфинктер затягивает как воронка, и под моим языком чувствуется легкое напряжение, когда он попадает и залезает. Глубоко, глубоко, глубоко в нее. И сейчас я начинаю просовывать пальцы ей в пизду, один за другим, пока, не считая большого пальца, вся моя ладонь оказалась на хуй в ней, одев ее тугую юную письку как перчаточную куклу. Никогда раньше не была внутри такой тугой штуки. Такой тугой и мокрой. И бесшумно она двигает моей рукой, раскачиваясь туда-сюда, заглатывая ее как самый что ни на есть нормальный, естественный предмет в мире. И вот этого вот я обалдеваю. У меня в пизде происходит прямо потоп, глядя на нее, эту юную блядешку, обожающую это, обожающую все вот это дело, спокойно дающую мне делать с ней все, что я на хуй хочу. И вот от этого вот я обалдеваю. Она часть этого — она дает мне. И когда кокос накатывает на меня, мои мысли уносятся прочь в некое темное грязное место, и я беспомощно думаю о грубых, тяжелых лапах ее отца, которые тоже трогают ее, трогают влагу между ног дочери, вдыхают сладкий аромат свежей пизденки. Я начинаю ебать ее реально жестко, и вскоре она содрогается, а все внутри нее сокращается и сжимается вокруг моей руки. Она исступленно кончает, всю меня перемазав, и я запускаю руку в свои промокшие трусы. Кокос стер со стенок мой пизды все ощущения, но клитор пылает. Несколько резких движений, и господи, я сейчас кончу, я кончу, когда моя рука вся внутри грязной девочки-подростка, которая дает мне. Она дает мне делать это с ней.

Мой оргазм притуплён химией, и я выхожу из нее, чувствуя себя пустой и обманутой.

Я поправляю платье и вспоминаю о камере у меня в сумочке. Мне надо сфоткать ее пизду. Мокрую и попользованную. Мне надо увидеть эту картину снова. Вспышка выстреливает, камера жужжит и стихает. Она оборачивает, и от выражения ее лица у меня опять перехватывает дыхание. Глаза широко распахнуты от ужаса, шока и обиды. Она прячет голову в ладонях и сползает на пол.

Нет! Ей понравилось это!

Понравилось — ей было очень хорошо.

Ты заставила ее кончить. Она кончила. А теперь убивает себя всеми видами оружия, какие только может на себя направить — виноватость, ненависть к себе, отрицание. Но ей правда, понравилось.

Я встаю и на мгновение ловлю в зеркале отражение своего лица, оно пылает от сожаления и секса. Мою руки, перепачканные густым клейстером пизды И кровью. Вытираю их об себя и выхожу за дверь в грохот музыки и мерцающих огней, и у меня в голове снова тишина и спокойствие — зато пизда до сих пор зудит и пылает от непогашенного оргазма. Я продираюсь к нашему столику сквозь море из тел. Головы Сина и Джеми раскачиваются в беседе. Мэлли и Кева нигде не видать, зато наконец-то материализовался Билли. Он широко машет мне рукой. Жжение в пизде усиливается так, что я с трудом хожу. Вычисляю мужской туалет, расположенный на другом конце зала, и шифруюсь в кабинке, где воздух отравлен запахом травы. Задвижки на двери нет, потому я прислоняюсь спиной к ней и задираю платье до бедер. Кончаю быстро, образ ее юной выставленной напоказ пизды запечатлелся на внутренней стороне моих век. Совсем не классный оргазм. Просто необходимая разрядка.

Я плюхаюсь на сиденье рядом с Билли. Он цепляется ко мне насчет школьниц.

— Сфоткала? — пристает он. — Ребята рассказывали, что у тебя какие-то чипатые фотки и все такое.

Джеми крепко закусывает нижнюю губу. Взгляд Сина светится сексом.

— Оттопыриваешься? — говорит Джеми, его глаза уныло горят мимо меня. Черт с ним — я пришла сюда не за ним. Что бы там его ни грызло, мы помиримся. Достаю сигарету из почти опустевшей пачки, Син перегибается через стол и подносит огонь. Наши взгляды смыкаются над длинным и блестящим языком пламени и на секунду вгрызаются в друг друга. Джеми видит это, врубается. Он встал.

— Отчаливаю, — улыбается он — но улыбка вымученная. Я отлипаю от пристального взгляда Сина и оборачиваю лицо к Джеми.

— Чем раньше, тем лучше и все такое, — подмигивает он, натягивая куртку.

Син смотрит на часы и выдает сочувствующую улыбку. Билли пробует уболтать его побыть еще, но он прощается, окидывает меня взглядом одного финального, испепеляющего осуждения и уходит.

Через пару секунд подрываюсь и я. Он не успел далеко уйти — «Лобстер-Пот», надо полагать, или, в худшем случае, стоянка такси. На улице резко похолодало, и в моих легких повисает ледяной и сырой воздух. Город мерцает на горизонте, сияющий и волшебный. Улицы кишат знакомыми детритами[10] — легкомысленными голосами, битым стеклом, упаковками от фастфуда, пьяным пошатыванием осоловевших тел. Я стремительно двигаюсь против людского потока, пьющего в каждом закутке, что окружает меня. Я нацелилась на Черч-стрит, и на перекрестке с Хановером останавливаюсь, неуверенная, направо сворачивать или налево. Такси нет, только длинная, беспорядочная очередь. Джеми нигде не видать. Жду. Тянусь к сигаретам, и выясняется, что я забыла сумочку. Бля! Не поворачиваться и не пиздовать же назад только из-за нее. Билли за ней присмотрит, это точно. С собой у меня ни одной карточки, а в кармане пальто я насчитала столько, что хватит на несколько порций и на такси до дома. Жду еще немного, но потом холод говорит свое последнее слова, и я шлю на хуй Джеми в пользу теплого, сомнительного уюта паба.

Направляюсь к Собору. «Нук» должен еще работать. Тут я уверена.

Работает. Он гудит голосами одиноких выпивох, все они смачно курят. Я проталкиваюсь к барной стойке, чувствуя, как меня засасывает в десяток разговоров. Я терпеливо устраиваюсь напротив мужика с бычьей шеей и глазами-бусинами. Он изо всех сил сжимает стакан, чтоб мускулы у него на руке казались больше. Я спрашиваю рюмку «Джеймсона» и пинту «Стеллы». Встаю у стойки, опрокидываю виски одним умелым махом и заказываю второй. Ставлю его на стойку и гляжу на него, позволяя тающему льду украсть градус. Дядька с бычьей шеей одобрительно хмыкает. «Джеймсон» вроде чуть смягчил его лицо. Я прошу его посмотреть за моими напитками, пока я схожу в туалет. В ответ он сияет большой мягкой улыбкой. Я запираюсь в кабинке с желанием возвратить то чистое химическое чувство. Сажусь на корточки на холодный сырой пол и при помощи ключа набираю роскошную дозу. Потом вторую на счастье. Меня немедленно накрывает, прогнав обморочку от виски и заменив ее чем-то более значительным и прекрасным. Изучаю свою морду в зеркале, строю несколько капризных гримас и возвращаюсь в бар. Покупаю пачку «Эмбасси» у какой-то замызганной овцы-шалавы с прыщавой рожей, рассекающей по заведению. Два фунта — ничего не попишешь, я так полагаю. Толпа в баре несколько поредела, и дядька с бычьей шее завел разговоры с барменшей. Ощущая себя замечательно и общительно, я угощаю их обоих сигаретой и сообщаю барменше, какая она потрясная. Та скромно улыбается, но глаза у нее самоуверенные, и мне хочется забрать комплимент обратно. Я влезаю в их болтовню ненадолго, но она никакая — ни к чему не ведущая, так что я озираюсь на предмет ухватиться за другие разговоры, но большая их часть зашла слишком далеко, чтобы впускать любопытствующую третью сторону, так что я просто пялюсь на свою бездонную золотую пинту, такую безмятежную и красивую. Слишком красивую, чтобы тревожить. Выкуриваю еще пару сигарет, оставляю пинту нетронутой и ухожу. Говорю «приятного вечера» дядьке, он привлекает мой взгляд к пенистому лагеру и удрученно пожимает плечами. На Аппер-Дьюк-стрит я села на хвост двум бродягам и иду вместе с ними до самой Хоуп-стрит, где я останавливаюсь предложить им фунт. Один из них информирует меня со сбитым с толку лицом, что он не бездомный. Второй просто пялится на меня такими большими, насквозь все видящими глазами, будто внутри у него щелкнули на фиг выключателем. Я пожимаю плечами и настаиваю, что пусть они все равно его себе оставят.

Я бреду к Собору, охваченная трепетом перед наступающей ночью — раскрытый холст, а у меня кармане тысяча красок. Я пишу картину. Неистовый секс с проституткой, гасящий непрерывное горение и тоску в моих чреслах — потом бесконечные многочасовые коксовые разговоры с любым, кто пожелает слушать. Я миную Собор и сворачиваю на Хаскиссон-стрит, где пронзительный свет прожекторов заливает оживленную улицу слепящим лучом. Повсюду люди, кучкуются небольшими группками. Моя первая мысль, что здесь произошло убийство, прямо на границе квартала красных фонарей. Я быстро чешу туда, где суета, странная шишка волнения вырастает у меня в солнечном сплетении, и я к своему разочарованию обнаруживаю, что это съемочная группа, штампует очередной телесюжет о подтянутых задницах и классических декольте. Хоуп-стрит и Перси-стрит, отравленные пороком легкие моей зоны дешевых девочек, превратились в диккенсовские трущобы. Прикидываю, не пойти ли домой через Токстиф, но у меня в мозгу рождается идея.

Я нажимаю звонок. Ответа не следует, но, судя по желтушному свету, проникающему сквозь шторы, внутри что-то происходит. Я отступаю назад на дорогу, подбираю небольшой камень и, чуть теряя равновесие, запускаю его в окно. Двое пацанов в прикиде под Оливера Твиста одобрительно свистят, проходя мимо. Я качаю головой, они меня смущают. Бросаю еще один камень, и окно распахивается. Наши взгляды неуклюже встречаются.

— Те чо?

Интонации у нее сердитые и, как всегда, простецкие.

— Это я, Милли. Помнишь?

Силуэт у окна воровато косится через плечо, потом высовывается снова. Волосы у нее зализаны назад, подчеркивая плебейскую выпуклость ее скул и дикие черные глаза. Она тоньше и красивее, чем я ее запомнила. Моя вульва безумно хочет, чтоб она ее потрогала.

— Милли к нам пришла, так? Короче, ты уебываешь отсюда, как там тебя ни зовут. Живо!

— Ой, да брось, пусти меня, ладно? Холодно, что пиздец!

— Ты плохо слушала, дитеооонок? Я пиздец занята.

— Так занята, что откажешься провести ночь со своей любимой клиенткой?

В окнах наверху дрожат и раздвигаются шторы, настырные физиономии приличной публики таращатся на меня.

— Я те по-хорошему сказала, подруга. Теперь попиздовала отседова, ясно — оставь нас в покое.

Она захлопывает окно. Я запускаю еще один камень. Он отскакивает и глухо бумкает о дорогу. Швыряю еще, и на сей раз окно вздрагивает от удара. Она опять возникает в дверях, в халате. Том самом, что надевала я. У нее вместо глаз сплошные белки, они смотрят внутрь черепа. Мое нахальство резко теряет обороты.

— Прости, — говорю я, — просто я хотела узнать, может тебе нужно немного общения. Нам не надо ничего делать. Мы бы просто покурили или в этом роде.

Но она не догоняет. Ее голова начинает трястись как у припадочной. ОК, одна последняя попытка, и я сваливаю, я отстану и довольствуюсь журналом. Пробую уболтать ее шутками.

— Вообще-то могла бы хоть это для меня сделать, после того как наградила меня триппером.

— Иди-ка ты, шоб тебя, на хуй отседова, а то я те ебало раскрою на хуй.

Она подрывается вперед, я разворачиваюсь и бегу. Бегу и бегу. Мимо ошарашенной съемочной группы, вниз по Кэтрин-стрит, через Аппер-Парламент-стрит, углубляясь в расползшиеся пригороды Токстифа.

Джеми

Совсем она с катушек слетела, вообще. Не знаю, чего на эту девушку накатило — реально не знаю, ё. Типа того, что она не в состоянии расслабиться, не хочет, чтоб все шло как идет, без напрягов. У нас был трудный период, мы съездили в Уэльс, все устаканили, так? Мы как бы после поездки стали сильнее, чем были до. Так что это типа открытое приглашение для мисс на хуй О’Рейлли на случай, если кто из нас лопухнется и решит, что она классная, нормальная девчонка и прочее, с кем можно дружить и прочее, поржать и в случае чего доверять — ебала она все это дело. Она элементарно выкинет чего-нибудь не в тему. Я? Хорошая девочка, добрая, искренняя — ни хуя! Я вам устрою! Затащу бедного ребенка в сортир, буду по-свински ее лапать у вас перед носом, если вдруг кто из вас решит, что слишком хорошо нас знает. Все, меня ниибацца достало, ё. У меня есть свои приоритеты, и к ним не относится носиться с малышом Милли, ежели она затребует немного внимания. Больше не собираюсь из-за нее выворачиваться наизнанку. Пусть сама как хочет. Finito.

ГЛАВА 8

Милли

У Токстифа десятки лиц, и самое мое любимое это то, что показывается сразу после полуночи. Улицы молчаливы, и с них исчезает опасность, они чуть сдобрены подвыпившими старичками, радостно ковыляющими домой — позволяя жизни естественно утекать от них, достойно и аристократично. Даже кучки уличных пацанов, что сбиваются под фонарями, словно светлячки, кажутся мирными и безмятежными. Все предчувствие насилия и опасности покинуло их тело, оставив их ссутулившимися и бездумными. Токстиф спит.

Я топаю по тротуару и плаваю в том, что меня окружает. Папу много лет тревожило то, что эти убогие улицы не вызывают у меня страха, но ничего с этим не поделаешь. Я не могу бояться, когда знаю, что ничто плохое мне здесь не угрожает. Я знаю это.

Я засовываю руку в карман, вылавливаю кокос, заряжаю по ноздре с ногтя и закуриваю сигарету. Окидываю назад голову и выдыхаю в иссиня-черный свод, мерцающий каруселью звезд.

Легкий порыв ветра швыряет мне под ноги газету, она несколько мгновений хлопает там, потом улетает прочь от меня. Время идет. Закуриваю еще одну.

Рыгающее черное такси нарушает мертвую тишину, останавливаясь выгрузить пассажиров. Силуэты стоят и совещаются между собой, затем они рванули через дорогу и пропали. Такси срывается с места так же стремительно, как остановилось, описывает поворот, и его проглатывает ночь. Токстиф снова беззвучен. Я заряжаю по ноздре еще раз, запечатлеваю в памяти ночное небо и продолжаю свой путь.

К тому времени, как я добираюсь до Смиртдауна, у меня заканчиваются сигареты, поэтому я нацеливаюсь в круглосуточный. Вереницы студенток чапают домой, морды красные, треплются, робко хихикают в этой своей дурацкой студенческой манере. Они заскакивают в фаст-фуд-заведения и выскакивают оттуда словно ошалелые летучие мыши, а в это время на тротуаре стайки девчонок-подростков в спортивных штанах и пижамах, причем некоторые не старше десяти лет, подстерегают одиноких прохожих.

Очередь в магазин вытянулась аж до дороги. В ней студенты, хулиганские мальчишки, торопящиеся таксисты, но больше всего там девочек-подростков с трагично умудренными жизнью лицами, чего не скажешь про их тела. Я подхожу к самому началу и сую пятерку в руку молоденького сомалийца. Химия внедрила в меня непоколебимую уверенность, что он не слиняет с денежкой.

— Возьми нам двадцать «Мальборо Лайтс», будь другом, пожалуйста.

Он сердито хмурится, но денежку берет. Жду его у стен и строю глазки какой-то прыщавой проститутке — кожа да кости, глаза мутные, зато губы и грудь все еще полные и вызывающие. Из-под майки с опушкой выглядывает напрягшийся сосок, провоцирующий в моей пизде трепет.

— Эй, подруга, — каркает она, дергая соседку. — Одолжи нам фунт до дома доехать и все такое?

Призрак не готов к тому, что происходит дальше.

— У меня есть идея получше, — сияю я улыбкой. — Я угощу тебя выпивкой, если хочешь.

Что-то непонятное сверкнуло в ее мутных глазах.

— Чо?

— Можно забуриться в «Джэлонс», который через дорогу, поприкалываться, пожрать чего-нибудь. Не против? Давай — будет круто.

У нее отваливается челюсть.

— Пиздишь?

— Нет! Я интересуюсь, ты не против сходить выпить. Тебе решать. Мои ребята меня опрокинули. И скажу тебе абсолютно честно, меня реально ломает идти домой. Только что выяснилась, что мой старый парень, оказывается… да не важно. Зачем мне тебя грузить. Но пошли сходим, ты как думаешь?

— Охуела, — перебивает она. — Совсем с дуба ниибацца рухнула.

Теперь она встала на ноги, ест меня своими остекленевшими глазами. Осознание, что она вот-вот съебет, вгоняет меня в панику. Мне неохота домой. Мне хочется, чтоб вечер тянулся вечно.

— О К — я тебе заплачу, — шепчу я. — Сколько скажешь, столько заплачу. Давай, можно пойти в парк, ты и я. Я тебе сделаю приятно.

Она резко приближает ко мне свое лицо, и я отшатываюсь от вони у нее изо рта. Ее глаза кипят в своих орбитах. Мой подбородок опускается мне на грудь, и я чувствую, как в животе сосет и возникает тоскливое ощущение чего-то плохого и знакомого.

Она уходит прочь, бормоча и покачивая головой, костлявая задница вихляет в спортивных штанах.

— Дура, — ору я ей вслед. — Дура.

Лезу в карман за куревом. Ни одной сигаретки. Собираюсь встать в очередь, но вспоминаю о моем сомалийце. Смотрю: его вот-вот обслужат.

— Сигареты берешь? — кричу я, — Возьми мне еще журнальчик, если можно. «Клаб» или «Эскорт» — сойдет.

Моя грудь сжимается, напоминая мне, сколько яду я сегодня уже загнала себе в легкие. Мне потребуется несколько дней, чтобы оклематься от такого количества курева — дней. Вся очередь неожиданно поворачивается в мою сторону. Скалится на что-то за моей спиной. Двое пацанов одобрительно свистят. Я оборачиваюсь через плечо, рассчитывая увидеть только что познакомившуюся пару, вцепившуюся друг дружке в рожу, но вижу лишь пустую дорогу. Тут до меня доходит. Они пялились на меня. Но с чего? Я утыкаюсь подбородком в грудь и внимательно изучаю пол. Проходит несколько секунд. И тогда я спрашиваю себя, какого хуя я здесь делаю, но вот я уже на ногах.

Темнокожий парень подходит и отдает мне пачку сигарет, я опять все вспоминаю.

— Ээм, журналов не было, солнышко. Он старается не смотреть мне в глаза.

— Да, нет же, были. Я всегда их тут беру. Но не важно. Опустив голову, он вручает мне сдачу и разворачивается на сто восемьдесят. Ему еле удается убежать с должной скоростью. Пожимаю плечами, закуриваю и отправляюсь в Смиртдаун, где шум и краски медленно рассасываются во всеохватывающую черноту.

Бреду. Время идет. Зажигаю еще одну и, не докурив, швыряю ее в канаву, сопроводив ее схаркнутым простудным шариком.

Сворачиваю на повороте и слышу урчание двигателя. Медленно оборачиваюсь. Тусклые фары крадутся в сотне ярдов от меня. Иду дальше, высоко вскинув голову, расправив плечи и напустив на себя нарочитую самоуверенность, но как бы ни старалась оторваться от этих, свечение и шум двигателя никуда не деваются. Кто-то преследует меня. Инстинктивно я схожу с главной дороги и сворачиваю на жилую улицу, ища среди рядов теснящихся веранд признаки жизни. Все спят. Мчусь вдоль следующей улицы, и у меня прихватывает живот от радости при виде желтого света, что сочится на тротуар из людной гостиной. Фары все еще на хвосте. Не желая рисковать тем, что дойду до конца улицы и наткнусь на еще один ряд сонных домов, я замедляю шаг, но вместо того, чтоб повторить мои действия, машина подъезжает ближе. Она гудит низким дизельным гулом четырехколесного привода. Сую руку в карман и крепко сжимаю в кулаке ключи, уперев большой и указательный пальцы о самый острый, вооружаясь импровизированным ножом. Игла страха нарушает кокаиновый туман, и сердце начинает колотиться в темпе отбойного молотка. Под пальто в ключичную впадину натекает лужица пота.

Теперь машина ползет вровень со мной, и водитель глядит прямо на меня. Он наклоняется и может разглядеть мое сведенное судорогой паники лицо. Ему видно, как тревожно вздымается и опадает моя грудь, вылетающий изо рта пар учащенного, поверхностного дыхания. Скрип автоматического окна расщепляет ночной воздух, и я чуть не падаю в обморок от страха. Цепенею, топчусь у ярко освещенного окна и, очень медленно, закуриваю сигарету. Уголком правого глаза вижу часть высунувшегося лица, схваченного лентой света из дома. Лицо белого мужчины.

— Но мне это не грозит, нет? Вляпаться в подобную опасность. Я к тому, что в этом то вся разница между мной и девочки вроде нее. Они идут гулять, слетают с катушек, а потом чешут домой и рассчитывают, что их приятели или какой-нибудь на хуй мистер самаритянин за ними присмотрят. Таких девок и надо учить. Так ты говорила?

Я круто разворачиваюсь. Син перегнулся через пустое пассажирское кресло своего «шогуна». С его точеного лица смеется пара зеленых глаз.

— Ты козел! Какого хера ты…

— Садись.

Он открывает дверь. Я залезаю, плотно захлопываю ее.

— Ты… Ты полный гандонище! — наконец, прорывает меня. — Чего ты на хуй затеял?

— Чего я затеял? — переспрашивает он, его глаза в удивлении расширяются. — По-моему, это мне надо спрашивать у тебя. За каким хером ты поперлась домой через Токки в это время суток?

У него хриплый от химии и курева голос.

— Ээ, тормознись на минутку! Ты ехал за мной от самого Токстифа?

— Мы же проезжали мимо тебя в том ебучем такси, вспоминаешь? Я и Кев. Ты ж еще ниибацца не совсем отошла, нет? Устроилась на тротуаре ниибацца, прямо как бомжиха.

Черная ссадина. Два силуэта. Это было вчера, нет — или позавчера? Мысль об этом вызывает у меня подташнивание. Пытаюсь стереть ее из блока моей памяти и озираюсь по сторонам. Мое дыхание оставляет след на полуоткрытом окне.

— Е-мое, девочка, о чем ты думала?

Сгусток ярости раздувается у основания моего горла, высасывая воздух из легких и запуская струйки адреналина мне в ноги и в голову. Я разворачиваюсь, не спеша, и смотрю прямо ему в лицо.

— Не хуй читать мне лекции, я тебе не какая-то там имбецильная студентка, — заявляю я, чувствуя, как злоба стискивает и скручивает мне лицо. — Я, еб ты, знаю район не хуже тебя, мудозвон сопливый.

Он невольно вздрагивает, у него отвисает челюсть. Он не сообразит, чем ответить.

— И даже вдруг если бы я была дурой, какое у тебя ниибацца право пытаться меня учить?

— Учить тебя?

Теперь он пришел в себя и прячет секундной давности шок за деланной задиристостью.

— Ага, напугал меня, чтобы что-то там мне доказать, так ведь?

— Милли — ты о чем, девочка?

Он опускает голову на грудь и выставляет перед собой ладони.

— Ты. И твои ебучие игры.

— Игры? Учить? Уроки? Ты гонишь прямо как будто ты реальная ниибацца коксовая дура. В смысле, у тебя чистая паранойя, дитенок.

— Паранойя?

— Все верно, милая — и я тебе еще кое-чего скажу, ладно? Если бы я не знал, что ты марафонилась коксом так, как ты сегодня, я бы ниибацца ни за что на свете не разрешил бы тебе сидеть у меня и так как ты на нас выебываться.

Он снова откидывается назад, качая головой и стараясь произвести впечатление обиженнного. В ответ я фыркаю.

— А вот теперь сбавь чуток скорость, а — и усвой, что ни одна сука не станет на тебя катить бочку. Я видал, как ты ковыляешь по тротуару, и вид у тебя как у потасканной крэковой блядищи. Кева я не захотел по твоему поводу припрягать, так что я от него отделался и вернулся за тобой. Я волновался за тебя ниибацца, нет? На прошлой неделе девчонку изнасиловали. Тебе это ни о чем не говорит?

Он в отчаянии качает головой.

— И я сам раза четыре превышал скорость, ё. Правами рисковал, чтоб съездить тебя найти, а дождались мы от тебя только хамства.

Теперь в глазах у него обида, настоящая обида..

— И я извиняюсь, что перепугал тебя — но должен был я убедиться, нет? Нельзя же садиться на хвост к девчонке и пугать ее до усрачки, правда?

Я поерзала в кресле. Вот тут я не пойду на попятную. Затянувшееся молчание, нарушаемое лишь звуком моего дыхания. И тогда он подталкивает меня локтем.

— А походка у тебя дай боже, кстати. Почти решил, что ты вышла на работу.

Он опускает голову и игриво проводит пальчиком по моему носу. Мне хочется и дальше злиться на него, но я не могу. Он подхватывает меня за подбородок, заставляя мои губы, вопреки своему желанию, улыбнуться.

— Брось, — говорит он, заводя двигатель. — Давай отвезем тебя домой. Заскочим ко мне, я тебе выдам пару снотворных. У тебя сердце колотится — отсюда слышно.

Нет, хочется сказать мне, вези меня сразу домой, но я пожимаю плечами, позволяй ему везти меня куда хочет.

Машина набирает скорость.

— По-твоему, никто из вас не прихватил мою сумочку?

— Нет, солнце. Насколько я в курсе, нет. Какие-нибудь карточки надо заблокировать?

Он сует мне сотовый.

— Не, никогда не ношу их при себе.

Чувствую приступ неподдельного сожаления, что никогда не увижу те фотки. Кроме них в сумке не было ничего ценного. Возле своего дома он глушит двигатель и приглашает меня зайти. Я отказываюсь этаким «я реально заеблась и мне надо поспать» голоском, что на секунду у него вытягивается лицо. Он поджимает губы и выскакивает. В неожиданно наступившей темной тишине пустой машины, воспоминания вечера складываются у меня в голове, снова захлестывая меня параноидальной трясучкой. Весь синовский гон насчет спасения меня от опасности улиц просто хуевый отмаз. Незачем меня искать. Он думал, что ему нужно было поиметь меня еще тогда, вечером, у него в квартире. Он бы меня трахнул, если бы ребята не подтянулись тогда, когда они подтянулись. Вот так все и бывает. Но незачем было ездить меня искать. Он увидел, как я сижу на тротуаре, и решил, что ему представился второй шанс, вопросов нет. В общем, новость такая — у него не было шанса.

Вылезаю наружу, и ветер хлещет по моим голым ногам будто мокрым полотенцем. Подхожу к переду машины и наклоняюсь к теплу капота. Закуриваю сигарету и обдумываю ситуацию. Если уйду сейчас, то меня сочтут нервной — или, что еще хуже, застенчивой. Но если разрешу ему отвезти меня домой, а именно этим я и занимаюсь — значит дать ему полный вперед, сказать ОК.

Время идет. Ловлю себя на том, что спрашиваю себя, добралась ли благополучно до дома маленькая Сьюи. Надеюсь, с ней все хорошо. Мне не следовало делать с ней такие штуки, неважно, насколько сильно она от меня их ждала. Это было неправильно. Закуриваю еще одну сигу. В окне высоко наверху включается и выключается свет, затем, спустя несколько секунд, материализуется Син. Он шествует важной походкой, недокуренный косой свисает у него из уголка. И, еб твою мать, выглядит он ниибацца потрясно. Клянусь, если бы это был не Син, если бы это был кто-то еще, незнакомый парень, которого я склеила в клубе, я бы тащилась за ним через весь город. Моя пизда пухнет от абсолютного желания. Я схватываю и обуздываю его. Не стоит в этом месте спускать с цепи животные инстинкты.

— Схавай вот эти, — говорит он, вручая мне две таблетки и бутылку холодной, как лед, «Волвик». Он, что, реально считает меня настолько тупой? Жду, пока он отвернется, и ныкаю колеса в карман.

— Прости, что я так долго. Забыл, куда сунул эти фиго-винки. Вставят, возможно, не сразу, но спать будешь как ребенок. Зопиклон. С самой Родни-стрит. Ни похмелья, ничего. Чистые, что пиздец, ё.

Он протягивает мне косой и запрыгивает на место водителя.

— Погнали, — кричит он, высовывая голову из окна. — Добьешь здесь.

Открываю пассажирскую дверь и сажусь. Его глаза опаляют воздух в пространстве между нами.

— Послушай — спасибо тебе за все, Син, но я лучше прогуляюсь. У меня мандраж. Мне надо пройтись, чтоб сбросить часть этого драйва.

Я ищу на его лице признаки возражения, но не нахожу. Если что и есть, то это облегчение.

— ОК, дитенок. Как тебе самой лучше. По-моему, в этом районе вполне безопасно. Иди по Роуз-Лэйн, ага? — он бросает взгляд на часы. — В это время суток студентов все еще до черта. К тому же, если честно, в моем состоянии водить не стоит.

Я в шоке. Сердце вот-вот лопнет. Какого хера…

— Тебе тепло? Не хочешь прихватить пальто?

— Нет. Мне отлично, пасиба.

— Мобильник не выключай, дитенок?

Я киваю. Финальной затяжкой добиваю косяк и швыряю его в ночь. Рефлекторно съеживаюсь от холода.

— Слышь, ё, я ниибацца дам тебе пальто, а ты как хочешь…

Он выскакивает на гравий и топает к багажнику. В нем нетипичный для Сина бардак, вперемешку свалены диски, карты, дождевики и шерстяные пальто.

— Ты никогда не производил на меня впечатление походника, — говорю я, вытаскивая компас.

— Ааа, ты знаешь… — оправдывается он и кажется несколько смущенным. — Полезно для организма и все такое.

— И для души.

Пожимая плечами, он отмахивается от моего замечания и выуживает тяжелую брезентовую штормовку с капюшоном и густой меховой опушкой. Накидываю ее поверх собственного пальто. Рукава достают чуть ли не до колен.

— Ни за что.

— В каком смысле «ни за что»?

— У меня вид, будто я только что сбежала с Парк-Лэйн.

— Именно. Так что если затеешь опять заняться философствованием на тротуаре, потенциальные насильники и прочие дважды подумают, прежде чем к себе соваться.

— Но, Син, вот скажи, если я засеку какую-нибудь малолеточку, что чешет домой — пьяная и прямо сама напрашивающаяся? Ты мне разрешаешь с ней пошалить?

Набрасываю капюшон на голову, и Син закатывается громовым хохотом над абсурдностью зрелища. Я выпутываюсь из пальто, сую его обратно в багажник и решительно складываю руки.

— Ни за что. Ни за что не пойду по Роуз-Лэйн в подобном одеянии. Рискую быть схваченной и побитой до полусмерти, за что большое тебе спасибо.

Он просто стоит и ржет, ласково разглядывая меня, а потом одним неуловимым движением его глаза сужаются в похотливые щелочки, искажающие все восприятие времени и места, стирающие все заслоны в моем теле. От меня остается лишь вакуум — зияющий, жаждущий, умоляющий, чтоб его заполнили.

Он подходит ближе. Чувствую, как мои глаза расширяются и засасывают его внутрь. Он целует меня, глубоко и крепко. Отшатывается назад, когда в лицо ему ударяет луч фар проезжающей машины, а потом он целует меня снова, заглатывая мои губы в свой рот, как будто он решил вдохнуть целиком всю мою ниибацца душу. Мне хочется прекратить это. Мне так сильно хочется это прекратить — но я беспомощна. Само понятие о правильном и неправильном утрачено в чистой смоле желания. Все, на что я способна, это отдать себя ему. Сдаться.

Он обхватывает меня одной рукой и шепчет: «Ты ниибацца красивая», а потом исследует мою поясницу, выпуклость бедер, грудной клетки, расширяющейся от бешеного стука моего сердца, прокачивая секс сквозь мои вены, повсюду, через кожу на голове, вниз по позвоночнику, шаря по моему животу, резко захватывая солнечное сплетение и изучая влагу подмышек и, боже мой, это перебор. Ниибацца перебор. Все эти ощущения и телесные эмоции, захлестывающие меня и оглушающие меня, низводящие меня до уровня просто чувства, комка удовольствия. Вдруг он отпускает меня, оставляя меня оцепенелой и бессловесной, задыхающейся как собака. Он делает шаг назад, наши взгляды свирепо сталкиваются, потребность потрахаться сжигает его лицо, потом стремительно угасает и сменяется чем-то иным, неуловимым и настолько просто пиздец далеким, что секунду я уверена, что он может развернуться и уйти, и жуткая пропасть распахивается в моей утробе. Он ошеломил меня желанием, столь всеохватывающим и опасным, что если он теперь меня бросит, вот так вот, если он повернется и уйдет, у меня взорвутся мозги. Он опять подвигается ближе, и я беззастенчиво вздыхаю, и снова его руки обвивают меня, сдавливая мое тело так, точно он задумал раздавить его, а его язык, ощупывающий каждый дюйм у меня во рту, постукивающий по зубам, деснам и морщинистому нёбу, и я чувствую свой вкус у него на губах — кокос, алкашка и пизда, а потом он толкает меня к машине, и мое лицо резко сворачивается набок в холод панели, и даже несмотря на то, что я не могу разглядеть его лица, я знаю, что написано на нем, когда ладонью он проводит по другой моей щеке и закрывает мне обзор. Его язык змеится по оголенной длине моей шеи, и он сует пальцы мне в рот, зарываясь во влажную плоть щеки и растягивая их, словно он желает на хуй порвать мне лицо на куски, и я чувствую, как моя пизда растекается и сокращается, обильные влажные потоки мчатся по моим бедрам, впитывая ночь словно сырая губка, и стоит мне подумать, что я больше не выдержу, что мое тело может взорваться, он отстраняется и нежно целует меня в губы, выбрасывая меня в другое измерение, и некоторое время мы тихи и близки, будто давние любовники.

Он снова крепко хватает меня и запускает ладони в пряди спутанных волос, оттягивая мою голову назад так, что мой взгляд упирается в небо, где обрывки облаков бесцельно дрейфуют в мерцающем своде, и я не в силах сглотнуть, и опять я податлива и крохотна, когда этот сильный мужик вжимает свой твердый, словно стальной, член прямо в меня и расстегивает джинсы, и, Господи Иисусе, меня выебут прямо здесь и сейчас, под светом разбитого уличного фонаря. Но тут он проводит языком по моей щеке и на ухо приказывает:

— Зайди в машину.

Его голос отчищен от всех эмоций, а я чувствую, как он резонирует у меня глубоко-глубоко в пизде и паникую, что если наслаждение усилится, я могу потерять сознание. Потеряю сознание и пропущу фейерверки ебли.

Я на заднем сиденье, а мои ноги торчат из открытой дверцы. Я лежу вот так, распластавшись словно блядь, голые ноги раздвинуты широко. Широко раздвинуты и ждут его. Он стоит, держится руками за крышу, поглощая разворачивающееся действо, глаза безумные, дыхание частое, изо рта идет пар, и я абсолютно пиздец голая, голая и дрожу, раскрыв для него ноги. Он благоговейно смотрит на мое тело и на мою пизду, поблескивающую в жирном уличном свете, и бля, у меня же не осталось сил, и абсолютно все стало ничем, кроме сокрушительного мгновения едкого желания.

Потребность быть грязной и униженной стремительно раздувается, и потребность быть выебанной, выебанной жестко и быстро заслонила передо мной все остальное. Я подтаскиваю его к себе. Секунду он сопротивляется, отшатывается и стаскивает куртку, невозмутимый, собранный и сексуальный, просто жопа, но я больше не в состоянии держать себя в руках. Мне не нужно всяких ебучих стрип-шоу. Я хочу его хуя, ради бога, как можно глубже себе в пизду. И вот я набрасываюсь на него, сдираю с него рубашку и рывком стягиваю джинсы. Его член выпрыгивает на волю, и я инстинктивно разеваю рот на его совершенную охуительную красоту. Ловлю его взгляд и притягиваю его вниз, к его паху, покачивая головой в немом изумлении, когда он подрагивает и пульсирует в свете от разбитого фонаря над нами, который выхватывает набухание вен, подчеркивая его невероятную длину и блестящую бархатистость выпуклой головки. Он пытается потрогать меня, но я агрессивно отвожу его руку.

— Подожди, — приказываю я. — Хочу еще чуть-чуть на тебя посмотреть.

И я устраиваюсь на сиденье, спиной к холодному оконному стеклу, и упиваюсь им на расстоянии, а в это время запашок у меня из пизды расходится словно туман. Хватаю его ладонь и притягиваю к моей пизде.

— Смотри, что ты натворил, — говорю я и провожу его испачканными в слизи пальцами себе по губам, под носом, по всему его лицу.

— Господи, Милли! — рванул он ко мне. — Мне надо тебя выебать, милая. Пожалуйста. Дай я тебя выебу.

Я удерживаю его еще секунду, глаза пригвоздили его к месту, упиваются им.

— О, это я тебя выебу, Син. Я тебя выебу так, как тебя никогда в жизни не ебали.

Я седлаю его и заглатываю его член, каждый пульсирующий и негнущийся его дюйм. Я жестко и торопливо скачу на нем, он стонет и урчит, его руки и зубы заняты моими сиськами, тянут, тискают, кусают, сосут, сосут до кровоподтеков. Я прыгаю резче и резче настолько, что ноги начинают уставать под ним, но, он подхватывает меня за талию и замедляет мой темп, беря на себя инициативу, двигая мною выпадами бедер, быстро и умело, и все начинает плыть, но я пока не готова кончить. Мне надо его глубже, надо грязнее. Мне надо абсолютной униженной выебанности — быть выебанной и попользованной во все отверстия, всеми способами, словно дешевая уличная блядь. Я хочу, чтоб он сделал мне больно.

Я поднимаюсь с него и забираюсь обратно на сиденье. Окна совершенно запотевшие, машина пропитана тяжелым зловонием секса.

— Так ОК, — говорит он, переводя дыхание.

— Выеби меня по-другому, — приказываю я. — Выеби меня в жопу.

Он проводит рукой по своей истекающей потом голове и бормочет что-то, глухое и грязное. Делает шаг из машины и высвобождает ноги из джинсов. Лицо бешеное и дикое. Я откидываюсь навзничь и привлекаю его на себя, его толстый твердый хер упирается в мягкую плоть моего живота, и чистая ебучая сила и красота его обнаженной мужественности не сравнима ни с чем, что мне доселе доводилось видеть. Мне никогда никого так жадно не хотелось. Я бы за это убила. Я целую его глубоко и торопливо, а левой рукой дотягиваюсь до его хера и направляю себе в анус. Ни слюны, ни смазки — боль почти невыносимая, и я безумно дергаюсь назад. Кажется, что будто все мое тело раздирают надвое — будто он вогнал в меня раскаленное докрасна лезвие. Он выходит и извиняется, нежно целуя меня в щеку. Устремляется обратно в глубь моей пизды, но я напрягаю мышцы и выталкиваю его наружу. Обхватываю ногами его широкую прокачанную спину и, потянувшись снова вниз, заставляю его вернуться в мое заднее отверстие. Я хочу эту боль. Я хочу ее как можно больше.

— Выеби меня, — шепчу я, — выеби меня как блядь. На сей раз ему ничто не мешает. Он испускает низкий гортанный стон и долбит меня жестоко и эгоистично, без чувств или сантиментов. Между нами нет ничего, помимо сырого физического желания и мародерства. Боль ошпаривает все мое тело подобно бензопиле, продирающейся сквозь мои внутренности, и я больше не в силах терпеть эту боль, это разрывание, ошпаривание и вторжение, но тут, мало-помалу, неумолимо она ослабевает и растворяется в нечто чужеродное, требовательное и настолько охуительно чудесное, что мне на глаза навертываются слезы, и из ниоткуда эти взрывы, один за другим в голове, так что я забываю, где я, а когда вспоминаю, он спускает в меня. Стремительные густые залпы малафьи орошают и облизывают мне внутренность, и я тоже кончаю, сгустки наслаждения, хлынувшие из некого внутреннего сердца, а потом все утекает прочь, теряя объем, словно проколотый воздушный шар, и явившееся на смену отрезвление расползается по нам совсем нежданно-негаданно. И какой опустевшей и испачканной я чувствую себя.

Мы сидим, отодвинувшись друг от друга на фут, уставившись на падающий натриевый свет, тяжело дышим и истекаем потом, и мне кажется, что меня затягивает в безнадежный, тоскливый и мертвенный вакуум. Видимо, он уловил мое состояние, ведь он обхватывает меня рукой и придвигает к себе. Я вырываюсь и оглядываюсь, сдерживая гигантские, трясущиеся ручьи слез. Что-то страшное происходит со мной. Что-то непостижимое. В тот миг, как он вынул из меня хер, он высосал из меня душу. Торопливо и застенчиво одеваюсь, прикрывая свое тело, словно он чужой мне человек. Встречаю его встревоженный взгляд, и по щеке у меня сбегает слезка. Накидываю пальто и открываю дверь.

— Милли, — говорит он. — Так быть не должно.

Но так и есть. Есть. Еще один взгляд, и я ушла.

Нацеживаю себе бокал скотча, заряжаю длинную дорогу кокоса и набираю горячую ванну с пеной. Присаживаюсь на крышку унитаза, подтягиваю колени к подбородку и осторожно смакую виски. Ненавижу скотч и изо всех сил стараюсь подавить рвотный рефлекс, но едва он попадает мне в желудок, как начинает искрить и тлеть подобно любому другому виски. Погружаюсь в ванну, так чтоб мне не пришлось смотреть на мое грязное, преломленное в воде тело, раскинувшееся передо мной. Даю кокаину стереть из моей головы все мысли и чувства. Теперь не осталось ничего, кроме смутного ощущения не совсем трезвого противоборства. Время идет. Вода остывает. Добавляю еще горячей. Добиваю виски, на сей раз вкус не такой гадкий, и медленный ожог распространяется по мне.

Я опускаю веки и забываю. Вода смягчает и успокаивает мои распухшие дырки, очищая меня, забирая засохшие истечения растраченных жидкостей, принося помилование и отчуждение. И тогда я медленно и плавно соскальзываю в странные и бессвязные кокаиновые сны.

Бум-бум-бум в меня в груди встряхивает меня от дремы. Подскакиваю, хватаясь за сердце, и воздух с резким свистом вырывается из легких. Делаю глубокие, осторожные вдохи, сердце бьется потише. Вода остыла, по коже бегут мурашки. Встаю из ванны, от усилия перехватывает дыхалку и, заметив свое мутное отражение в запотевшем зеркале, осознание содеянного ударяет меня словно сжатый кулак. СИН.

ТЫ ЕБАЛАСЬ С СИНОМ.

Сердцебиение возвращается, мощное и учащенное.

Господи, Милли, что же ты наделала? Провожу ладонью по молочной ширине зеркала, отражение недобро таращится на меня, точно некая уродливая дурная примета. Зачем, Милли? Зачем?

Насухо вытираюсь, заворачиваюсь в папин махровый халат и ковыляю наверх. Папа оставил свет у себя в кабинете. Наливаю себе еще виски, падаю на диван, некоторое время так лежу, уставившись в никуда. Постепенно темнота и тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, начинают охлаждать меня. Я чувствую себя разобщенной с окружающей обстановкой, будто я наблюдаю комнату сквозь окно. Скольжу по пространству глазами в поисках объекта, образа, что вытолкнул бы меня из этой абстракции, но все отступает еще дальше и дальше. Меняю дислокацию, щелкаю выключателем светильника, и меня закидывает в иное измерение. Теперь окружающие вещи ни с того ни с сего стали наступать на меня, требуя внимания, путая мои мысли. Вытаскиваю из-под шторы газету, швыряю голову на колени, упиваясь каждой картинкой, заголовком и подзаголовком, не рискуя поднять глаза на съеживающую комнату. Прочитываю газету по второму разу, затем кладу ее на пол, и медленно, боязливо набираюсь храбрости оглядеть комнату. Стены сердито возвращаются на место.

Скрещиваю ноги, потом развожу их. Скрещиваю обратно и тогда слетаю на пол, позволяя себе смириться с тем фактом, что я не чувствую себя нормально. Но паниковать тут не с чего. Дыши глубже. И отпустит.

Становится хуже.

Голова начинает выдает очереди хаотичных мыслей. Секс с мистером Кили. Отрубленная детская нога плавает в Мерси. Расплавленная кожа, сползающая со скул. Сильно шлепаю себя по лицу. Соберись — приказываю я себе, не распускайся, Милли — и не думай. Включаю телевизор и фокусирую тяжелый взгляд на двух мужиках: муже и любовнике какой-то там абсурдно жирной девки двадцати одного года, и ненадолго становится полегче, затем неожиданно физиономии тают в расплавленно-желтом, и сердце трепыхается точно птица в силке. Я подскакиваю и глубоко втягиваю в себя воздух. Все хорошо, уверяю я себя, с тобой все хорошо. Допиваю остатки виски, усаживаюсь на подоконник и сосредотачиваюсь на том, чтоб думать и вести себя как можно нормальнее. Несколько минут мне это удается, но потом я ловлю свое отражение в зеркале над камином: глаза ошалевшие и чужие, рожа на десяток лет старше. Я не в порядке. Я теряюсь. Происходит нечто очень-очень неправильное.

Я рассекаю по гостиной, пять шагов вперед, четыре назад, решаю, идти или не идти будить папу и признаваться. Но в чем признаваться? Что тебя вот-вот тряханет кокаиновым передозом. Нет! Это не говори. С тобой все замечательно.

— Со мной все замечательно, — вслух сообщаю я себе, передергиваясь от хриплого скрежета химии в собственном голосе. Хожу еще немного. Пять шагов вперед, четыре назад.

— Я О-К. Я О-К. Налево, направо, налево. Налево, направо, налево, — громко напеваю я. С чувством блаженного облегчения соображаю, что движение замедляет меня, утомляет. Наконец-то. Долго ждала и на хуй дождалась. Садись. Выпей еще. Курить. Вот что надо. Одна сигарета, и я буду в полном порядке.

Моя куртка переброшена через перила в холле. Ныряю в карман и выуживаю пустую сигаретную пачку. Сердце бум-бумкает в центре солнечного сплетения. Где эти ебучие «Мальборо Лайте», которые покупал мне парнишка в магазине? Копаюсь снова, зарываюсь в глубину подкладки, впадая в полное отчаяние. Ничего. Флэшбэком вижу, как срываю с себя одежду, готовая упасть на спину у Сина в машине, широко раздвинув для него ноги. Вижу, как пачка сигарет вылетает наружу — хуй знает куда. Какая разница? Так тебе пиздец и надо, Милли. Так тебе и надо.

Но мне необходимо покурить, быстро — хоть сигару. Подрываюсь в папин кабинет. Я знаю, где он их хранит. Обхватив голову, чтоб она не раскололась надвое, падаю на колени у его письменного стола. Верхний ящик заперт, но я точно знаю, что свои «чобитас» он прячет там, и, не успев подумать, открываю замок его ножом для бумаги, и вот он открылся, и я нашла коробку с сигарами, и там лежат не сигары. В ярости вываливаю его на пол, все еще надеясь, что найдется какой-нибудь с ними тайник, но взамен вижу бумаги. Цепенею и чувствую головокружение, когда письма и фотографии вплывают в мой фокус, и медленно, совсем медленно я осознаю, насколько страстно, безумно я хотела бы, чтобы я не натыкалась на них. И вот я валяюсь и задыхаюсь на полу, утонувшая в мерцающем слайд-шоу слов, правды и лжи, а я отдаюсь во власть этой болезненной потрескивающей волны, вздымающей мое тело, выталкивающей меня куда-то в черноту и пустоту.

ГЛАВА 9

Милли

Первое, что я вижу — небо. Бесконечные акры кладбищенского пространства. Я поднимаюсь и выглядываю из окна спальни. Десяток сооружений из бетона грозно маячят вдалеке. Две армии высоток расходятся между севером и югом, наступая друг на друга по ничейной территории города, что медленно раскручивается под утренним светом. Улицей ниже офисная шушера обливает кипятком свои умерщвленные морозом машины. Почтальон, повесив голову, бредет по дороге. Весь город — пришибленный и похмельный.

Первое, кого я слышу, — мама. Ругается с папой.

МАМА.

Она вернулась.

Внизу, в кухне.

Папа жалобно говорит, что любит ее. Я не разбираю, что она отвечает, но тон непоколебимый и чужой, совсем не похожий на мамин. Слышу звук бьющейся посуды. Мама кричит. Папа всхлипывает. Мама кричит. Крик и всхлипывания. Крик и всхлипывания, пока их голоса не сливаются, переплетаясь в безумной какофонии — вопли на высоких тонах, что становятся все громче и громче и взрываются оцепенелой тишиной. Теперь единственное, что слышно, это прерывистое биение моего сердца, больного и воспаленного в те моменты, когда оно ударяется о стенки своей полости.

Я вгрызаюсь в пустоту своей подушки, и мне хочется, чтоб тишина прекратилась, а ругань возобновилась, и в дом вернулись те призраки, что осаждали нас в нашем старом жилище.

Пожалуйста, мама. Скажи что-нибудь. Я так давно не слышала твой голос. Не бросай меня снова. Заблудившейся в этой тишине. Не уходи.

Моя подушка промокла от слез, а затылок липкий от пота. Слабый, рыхлый свет кровоточит сквозь шторы. Мои глаза открываются и сосредотачиваются на серой светящейся щели на стене. За стеной папа сердито храпит в соседней комнате. А мамы рядом с ним нет.

Очень хочется в туалет, горло распухло, и кокаиновая депрессия проедает себе путь сквозь мозг. Кое-как плетусь в ванну, в голове гудит, несчастным глазам хочется спрятаться внутрь от резкой вспышки дневного света, ударившего из незанавешенного окна ванной. Падаю на холодный унитаз без сиденья. Жопа распухла и побаливает, моча жжется — страшное раздирающее химическое жжение, отдающееся в горле и в носу. Схаркиваю остатки излишеств вчерашнего вечера на платок — кровь с коксом и все зло большого города. Подтираю пизду с переда назад, нюхаю платок и рыгаю. Наполняю раковину горячей водой и провожу исходящей паром фланелью по лицу. Потом чищу зубы, так что они покрываются кровью, и сплевываю пенящуюся красноту в раковину. Запускаю туда руку, вынимаю затычку и сую палец в самый центр водоворотика. Из стока вздымается штопором водной вихрь, оседает, трясется и ходит в трубу, прежде чем сток успевает втянуть его с воинственным бульканьем. Вытираю лицо и набираюсь храбрости заглянуть в зеркало. Мое отражение злобно встречает мой взгляд, белое и уродливое, съежившееся под моим пристальным обзором. Сползаю вниз по лестнице.

Шлепаюсь на кухонный стол, и закопавшись подбородком глубоко-глубоко в ладони, прилагаю все усилия на то, чтобы сообразить насчет вчерашнего. Мои сны во многом определяют мое настроение на весь день. Границы в моей голове, отделяющие подсознательное от сознательного, должны быть размытыми, неопределенными, поскольку мои сны нередко вторгаются в реальность с настолько неуловимой искренностью, что зачастую я обитаю в мире, чьи основания целиком и полностью вымышленные. Но Син — это не приснилось. Он тебя выебал. Он тебя поимел. Этот козел тебя поимел.

Я осушаю две чашки кислой воды из-под крана. Высмаркиваюсь и врубаю чайник. Рассеянно завариваю две чашки чая. Депрессия усиливается.

Пока я выглядываю в сумрак во дворе, мне в голову закрадывается половодье бессмысленных соображений. Дурацкая скульптура Сина, фейерверки, крошечный камин в гостиной Джеми, папина группи, созвездие синяков на спине той девчонки.

Син.

Нащупывая ключ на пороге, принимая ванную, открывая бутылку скотча, снюхивая дорогу так, что сажусь на измену, выгоняя себя из оной алкоголем, и рысканье в поисках курева.

Бьет по башке еще один накат воспоминаний, соединяясь с волной текучей паники, возникающей где-то у меня в пищеводе.

О Господи. Нет. Пожалуйста, пусть это будет еще одним приснившимся похмельем. В голове начинает выкристаллизовываться картинка — папа лежащий нагишом на безликой женщине. Я стараюсь согнать ее, но она остается, недоразвитая как эмбрион. Отвлекаю себя от холодного серого двора, и с трепещущим трепыхающимся сердцем отправляюсь в кабинет.

Все осталось как было — взломанный ящик, сигарная коробка. Меня вырубает.

Не имею представления, как долго я пролежала в отключке. Секунды? Минуты? С трудом поднимаюсь на колени. Все вокруг уличает меня в том, что я лазила куда не просят. Дочка-шпионка. Я даже ободрала комод. Мама смертельно бы обиделась. Она спасла этого парня со свалки в Сайтпорте. Самый обожаемый ее найденыш. Он был сырой, со сломанной осью, лишившийся всех свои ящиков.

— Напрасно теряешь время, милая, — сказал тогда папа.

И за несогласной улыбкой, которой я наградила папу, я подумала слово в слово тоже самое. Несколько месяцев она нянчилась и лечила его. Вложила так много времени и сил. Времени, как мне казалось, которое она могла бы уделить папе. И теперь, оглядываясь назад, я вижу уродливую иронию всего этого. Что реанимация искалеченного металла и дерева неким образом заполнит эмоциональную яму, что папа вырыл собственными голыми руками.

Вот что было в ней, как в маме, самое хорошее. В ипостаси мамы и жены. В ухаживание за нами вкладывала себя всю и немного больше.

Сигарная коробка пуста, а ее содержимое разбросано по полу. Роковой калейдоскоп из лжи и обмана, случайным открытием извлеченный на свет. Мой взгляд лениво и апатично опускается вниз, пока я роюсь в тягостной груде пятен, размытых линий и точек. Гадостная пелена у меня внутри подготовила меня к чему-то, что намного хуже, и вот оно смотрит на меня. Мама писала мне. Помню, как я отложила письма из кучи, отделив их от остальных ее мерзостей, не желая сама верить в это. Я собиралась сжечь их. Читать их я не могла.

Кое-что из того, что я вчера вечером по причине своего одурения не замечала, сейчас проясняется. Индекс на конверте расплылся от дождя и написан неправильно. Он относится к нашему старому адресу. Сам конверт — из набора с Монбланом, который я подарила ей однажды на Рождество. Мама, она всегда отдавала предпочтение письму перьями и чернилами, даже когда договаривалась о приеме у врача. Но она ни разу не взяла ни одного листочка из того набора.

«Они слишком симпатичные!» — возражала она. И вот они лежали без дела на ее туалетном столике, словно брошенная бижутерия. Просто листки бумаги. Многозначительные и сентиментальные в своей наготе.

Я гляжу на свое имя на конверте. Я не могу распечатать его. Распечатываю. Достаю письмо, и от удивления у меня выступают слезы — не только ее знакомым аккуратным почерком, но еще и датой — 19-е июня. Она отправила это письмо менее чем полгода назад.

Июнь 19-е

Дорогая Милли,

Больше всего на свете сейчас я хотела бы посмотреть тебе в глаза. Есть вещи, которые стоит проговаривать, а не писать… Я люблю тебя. Я люблю тебя очень сильно, и каждая-каждая минута молчания, что разделяет нас, убивает меня. Это я создала между нами расстояние. Я ушла, ушла далеко от того, что я любила больше всего на свете. Я звала, звала и ждала тебя, моя родная. Я прошу тебя, дай мне шанс — пожалуйста, позволь мне объяснить.

Как я скучаю по тебе, Милли. Как часто я до сих пор спрашиваю себя, правильно ли я поступила. Мне очень хотелось дождаться, пока ты не закончишь Университет. Мне хотелось быть там, когда ты возвращаешься домой после лекций, когда ты приведешь в гости мальчика, когда завалишься домой пьяная! Я хотела быть там, когда ты получишь оценку за первую свою работу, когда научишься водить машину, когда придешь домой после неудачного экзамена или свидания, что не оправдало твои ожидания. Я хотела быть там, когда ты получишь диплом.

Папа разговаривал с тобой, Милли? Он объяснил тебе? Мы договорились, что он выберет время, которое сочтет наилучшим, чтоб ты узнала о нашем кошмаре, но прошло два года, моя маленькая, и я умираю здесь без тебя. Я больше не в силах это терпеть. Ты не отвечаешь ни на один мой звонок, ты рвешь все билеты, что я тебе посылаю. Ты отворачиваешься и убегаешь, когда видишь меня на улице. Ох, моя родная я ведь сделала тебе так больно, правда? Возможно, мне следовало остаться, смириться, как поступают многие. Возможно, со стороны твоего отца было жестоко и эгоистично так долго держать тебя в неведении. Но, родная, ты была такая юная, такая совсем юная — скажи я тебе правду, ты бы никогда от нее не оправилась. Я терпела так долго, хватило сил, до того дня как ты сдала экзамены — ив тот день я сломалась. Я ждала семь лет, родная, но если бы я знала, что не буду видеть тебя столько времени, я никогда бы не ушла. Я бы терпела это, как терпят все остальные униженно-оскорбленные бабы, кому мужики сломали жизнь. Мне так жаль, Милли.

Я вложила деньги на билет. Мне надо повидать тебя, Милли. Я умоляю тебя. Пожалуйста, не надо ненавидеть отца. Несмотря на то, что произошло между нами, он хороший человек, и он души в тебе не чает. Он живет ради тебя. Я знаю это. И я знаю, что игра в прятки со всей этой ложью ранила его почти так же сильно, как молчание ранило меня.

Пожалуйста, прости меня за то, что я ушла, но я не могу сожалеть о своем поступке. Будь в моей власти повернуть время вспять, я бы все равно убежала, только взяла бы тебя с собой. Прости меня, моя родная девочка.

Я так скучаю по тебе, мне очень больно.

С любовью от твоей любящей матери.

Я складываю письмо пополам и убираю его обратно в конверт. Стараюсь не заплакать, но это безнадежно. У меня нет сил. Я всхлипываю, всхлипываю, а будь у меня пушка, я клянусь, я бы застрелилась прямо здесь. Провожу по лицу тыльной стороной руки, смахиваю накатившие картинки и просматриваю мамины письма по порядку. Бля. Бля. Это же прямо… В голове не укладывается. Как он мог? Как он мог с ней так поступить? Просеиваю остатки отравы — умилительные папины сувениры. Письма от втрескавшихся в него студенток, фотки, очень много фоток — очень много лиц. Спичечные коробки. Билеты на поезд. Сделанная вручную открытка со штемпелем Пензанса. Подписана вялым почерком, почти один в один маминым.

Бог мой, Джерри, чем обидела тебя я?

Ушла. Далеко-далеко.

Прости — прости меня за все,

Я не могу. Не могу не любить тебя.

Мо? Тетя Мо?

Мое сердце разбухает и тут же лопается. Возвращается с торчащим из него острым шипом.

Еще одна открытка. Новая Зеландия. Она готова ждать его всю жизнь. То есть, тетя Мо не умерла. Я сражена наповал.

Господи, что же ты такое сделал, папа? Пожалуйста, нет, папа. Пожалуйста, скажи мне, что ты не ебался с ее сестрой? Я тогда там была? Мы все вместе приезжали на праздники? Что ты такое сделал моей маме, папа? Твои студентки, все эти посторонние чьи-то лица, эти улыбающиеся, хорошенькие девственницы — это я все понимаю. В своей подлой ебаной логике я тебе почти что аплодирую за это. Я принимаю твою сторону. Но ее сестра? О Господи, нет. Бля, папа — что ты с ней делал?

Я бегу обратно наверх. Его дверь чуток приоткрыта. Мне видно, как его тело приподнимается и опускается, истекая потом на белые рыхлые простыни, и мне видно на подушке его левую щеку, обвисшую и мясистую. При виде его, погрузившегося в сон и забвение, на меня накатывает ярость. Мне хочется врезать ему так сильно, что моя рука невольно поднимается со сжатым кулаком. Мне хочется отделать его прямо сейчас. Я бы смогла. Просто подойти и нажать большими пальцами на его худое горло и давить, давить до тех пор, пока вся жизнь не исчезнет с его лица. А потом уйти. Я бы вполне смогла оставить его лежать там, с побелевшими глазами и окоченевшего.

Но тут он кашляет и поворачивается на бок. У него слабый, уязвимый кашель, кашель немолодого человека — и я снова маленькая и беззащитная, и в своей неожиданной малости я парализована страхом.

Швыряю шмотье и принимаюсь укладываться с судорожной поспешностью — банковские карточки, нижнее белье…

Его кровать трещит, и мое сердце замирает в насыщенной, долгой паузе. Оно оживает, глухо стукнув, дезориентируя меня, расплевывая крошечные фрагменты моей головы по всей стене.

Бля. Мой телефон. Куда я дела телефон? Мои глаза окидывают комнату, замирая на окне, где их мгновенно зачаровывает беззаботный ритм неба.

Телефон, деньги, кокос … кокос! Туалетный столик, пол в спальне, кухня, кабинет? Думай. Думай.

Слышу, как он пукнул. Он осторожно кашляет, а потом кровать решительно трещит — вот он проснулся. Мне слышно энергичное уханье воздуха, который он засасывает, зевнув. Я чувствую, как он сидит у себя, собираясь с мыслями, растрепанный, и не догоняет. Не догоняет, что произошло.

Господи, вот он ступил ногами на пол. Тяжелыми, неуверенными шагами он топочет в сторону моей спальни. Я подхожу на цыпочках к двери и набрасываю крючок в петлю. Резко падаю на корточки, сжавшись в комок под ручкой. Спокойно, Милли. Возьми себя в руки. Он не зайдет. Он никогда не заходит.

Вот его ноги у двери. Он за этой ебучей дверью. Я чую его пахнущее «Мальборо» дыхание, слегка хрипящее, почти что заглушающее бешеное биение моего сердца.

У меня учащается дыхание. Металлический привкус адреналина жалит мне рот до мяса.

— Милли! Ты не спишь? — у него совершенно искаженный голос, будто он говорит из радиоприемника.

Придерживая себя ладонями, я опускаю ягодицы на пол, потом перемещаюсь назад к кровати.

— Милли?

Иди на хуй, скотина!

— Если тебе надо, чтоб я сдал за тебя то эссе, только крикни мне, моя хорошая.

Ты выжил ее и позволил мне презирать ее, и ты скрывал от меня ее письма. Ты бесхарактерная сволочь — ты все это от меня скрывал.

Я закапываюсь лицом глубоко в подушку и затыкаю уши, выключая его голос, так что все, что мне слышно, это глухой стук моего сердца. Я лежу неподвижно, слишком напуганная, чтобы перевести дыхание или мигнуть.

Время идет.

— Милли, у тебя там все нормально?

Я глубоко сглатываю, стараясь забрать в себя как можно больше кислорода, сколько позволят мои изнасилованные легкие. Комната плывет перед глазами.

— У тебя сегодня нет лекций, да?

Ты скотина. Ты, значит, как бы не при делах? Ты делал вид, что типа ничего не случилось, типа ты нормальный, приличный, любящий мужик. Типа ты мой папа.

— Милли?

Папин голос звучит чище.

— С тобой все нормально? Может, мне принести тебе алказельц или чего еще?

— Нет, папа. Я в порядке.

— Тебе нужно, чтоб я сегодня что-нибудь за тебя передал, сдал, солнышко?

— Нет.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? Голос такой, можно подумать, что у тебя приступ астмы.

— У меня нет астмы. Уйди. Я сплю.

Его шаги мягко удаляются в туалет, и я жду звука падающего говна. И тогда я перебрасываю ноги через кровать и, придерживаясь для равновесия за бок шкафа, я медленно встаю. Дожидаюсь, когда непредвиденный приступ головокружения утихомирится, потом хватаю сумку и прокрадываюсь на лестницу, где вонь дерьма висит туманом. Проскальзываю вниз и на кухонном столе нахожу кокос. Засовываю его в задний карман джинсов и ухожу из дома через черный ход. Стремглав проношусь по Главдейл, сворачиваю налево на Бридж-Лэйн, где пронзительное зимнее солнце кричит мне в лицо и вынуждает меня отскочить от фонарного столба. Меня крутануло, но я не падаю и продолжаю бежать прямо на Аллертон-Роуд, пока благополучно не застреваю в утренней пробке. За «Тескос» я стоплю такси и понимаю, что осознаю, куда бегу. На Кэтрин-стрит — в полутрансе я бормочу водителю, чтобы высадил меня. Куда я теперь направляюсь? К маме? Не сейчас, не прямо сейчас — мне надо подумать. Мне надо тщательно все обдумать. Я брожу, голова мутная, и незаметно для себя двигаюсь по маршруту к Парли.

Лезу в телефонный справочник и набираю номер Джеми.

Джеми

— Ты мог бы приехать и меня встретить? — заявляет она. Ниибацца расхныкалась, она-то. Актерские способности есть, надо признать.

— Случилась ужасная вещь.

Ох, я поехал тебя встречать, все хорошо, подруга. Я включаю свой самый строгий голос — пусть знает и все такое.

— Я на работе, Милли. Не освобожусь до двенадцати. Что там, кстати?

— Я, я, на самом деле, не могу сказать это по телефону, родной. Это… это плохое.

Плохо это, а? Так мы это назовем? «Плохо» тут даже ниибацца рядом не лежал, ё. Правильнее будет типа «больная». Свинская, вот она какая — свинская и злая. Реально ниибацца больная на всю голову, еще как. Слишком ниибацца уверенная, что я с ней встречусь.

— Как, по-твоему, ты тогда можешь встретиться со мной в «Намбер-Севен»? Где-то в пол-первого?

— А, ну да — я там буду.

Считаю ниибацца минуты, если интересно знать. А она пожалеет, что не забилась где-нибудь, где меньше народу, когда услышит, чего я собираюсь ей изложить. Милли, она не из тех, кто умеет выносить, когда ее опускают на публике. Помню, как я с ее предками собрались отмечать ее семнадцать лет — в какой-то понтовой китайской забегаловке в Паркгейт у самого берега. Ее родоки затеяли препираться по-жуткому, стоит ли разрешать ей пить или не стоит. Джерри, конечно, был за. Все это происходило относительно мирно, без всяких ненужных бросаний тарелками, которые сплошь и рядом случаются, но Милли реально оскорбилась. Никогда не видел таких цветов на мордахе у девчонки. Извинилась, вышла в туалет и срыгнула. Срыгнула с собственного ниибацца дня рождения.

— Джеми? — Нда?

— Ты — порядок?

— Увидимся в пол-первого.

Сбрасываю звонок и снова трогаю пальцами пакет — пакет, из-за которого вся моя жизнь пошла по пизде.

Милли

К тому времени, как я добираюсь до «Семерки», небо затянуло тучами — серого оттенка и не обещающими ничего определенного. Устраиваюсь за столиком у окна в секции для курящих и гляжу на вымощенную булыжником улицу. Я никогда не любила никого в той степени, что достаточна для того, чтобы ощутить травму предательства — даже Терри, но то, что сделал мне папа, оно воспринимается как вот это вот. Кажется, что мое тело прокрутило все ортодоксальные реакции — ревность, ненависть, гнев, горе, комплекс собственной неполноценности и все, что у меня остается, это нечто целиком и полностью новое и окончательное.

Мне просто пиздец. Меня это выжало.

Две невостребованные профессионалки шагают мимо окна стремительными скачкообразными шагами. Любительницы крэка в поисках счастья. Грязные спортивные костюмы и трупные физиономии. Одна из них вызывающе потягивает косой. Всем своим видом она заявляет о своей чудовищной, неестественной самоуверенности. Они притормаживают и искоса присматриваются, прижавшись лицом к стеклу, у них шустрый, хотя и остекленевший взгляд, зараженный миазмами улиц. Что бы они ни искали, здесь они этого не найдут, и они отползают прочь; ноги — кожа и кости, кошмарные в безжалостной трезвости дневного света. Молоденькая официантка из студенточек, вытирающая соседний столик, сконфуженно глядит на меня. Я отвечаю ей чем-то вроде улыбки, затем побыстрее отворачиваюсь, прежде чем она предпримет попытку завести со мной разговор. Студенточки. Пиздец как их ненавижу. То, что папа может вставлять свой член этим овцам, само по себе гадко, но тратить время и деньги, наши, ебать их, деньги, кормить их в нашем любимом семейном ресторане — это ни хуя не простительно. И еще хранить счета и салфетки, заляпанные помадой с поцелуев. Использованный коробок. Ебаный насрать — что за мысли мелькали у него в голове, когда он выпускал в них свою малафью? Как он ниибацца осмелился опошлить наши воспоминания вместе с какой-то безмозглой сукой, которая, скорее всего, сейчас валяется у себя в комнате вверх тормашками от счастья при мысли, что один из самых уважаемых профессоров Университета и во всей сфере криминологии выбрал ее. Какое превосходство ощущает она рядом со своими простодушными подругами, что именно она улеглись на ленте конвейера одноразовых пере-пихонов. Ой, папа — во ты гандон! И Мо, милая восхитительная, неукротимая Мо — какого хуя ты себе думала?

Джеми

Жалко мне ее немного становится, как я зашел и вижу: притулилась она вот так вот у окна. Вид у нее жуткий, еще какой. Кожа белая как мел, а глаза растерла до красноты. Не югу это видеть, как девки плачут. И еб ты, сегодня с утра не досталось ниибацца так, что на всю жизнь хватит. До сих пор в мозгах не укладывается, ё. Только что жался к своей любимой и единственной, а тело у нее такое бархатное и теплое, а в следующую минуту меня привлекли к суду за преступление, которое — и я намерен ей это изложить — малыш Милли спланировала идеально. Так все продумала, что мы сами чуть не засомневались в нашей непричастности. И не обломалась же такие круги нарезать, ё. Сгонять в круглосуточный «Теззис», чтобы проявили эту херню. И обратно, сунуть это говно под дверь. Не удивительно, что вид у нее такой уставший, сука. v Хуже всего, ё, то, что я-то решил: это прикол такой. Шуточные приглашения на свадьбу, когда только увидел пакет. Даже мысли не возникло, почему его принесли, а не прислали и все такое — даже ни на секунду не задумался. Чавкнул под дверью маленький пакетик, ей адресованный, и сказать по-честному, мне вроде как польстило немного. Типа она теперь член нашей семьи — люди присылают ей чего-то там такое, потому что знают: она здесь и все дела.

Так что когда я вернулся из сортира, обнаруживаю: сидит она за кухонным столом, убитая-убитая и все что хочешь, в окно уставилась, последнее, что я предположил, подумал, что это как-то связано с конвертом. Решил, она нашла чего не надо, понимаешь о чем я, журнальчик или фотку бывшей.

Короче, я ее приобнял и спрашиваю, что случилось, а она от нас отшатывается. Так на меня смотрит, прямо мурашки по коже. И хотя у меня есть задняя мысль, что она вот-вот психанет, в глазах у нее что-то такое сумасшедшее, чего я раньше никогда не видел. Сидит она вот так вот, смотрит на меня, а потом кроит еще ту благовоспитанную физиономию, на какую только фантазии хватает, и удаляется. Я подорвался вслед за ней, в непонятках — даже не догадывался на хуй, что стряслось — а она садится на корточки у парадной и просто кладет конверт обратно на пол, типа она отматывает время назад. Я совсем охуел, как увидел, чего она творит, ё. Добило ее на хуй — ей финиш. А потом она встает как вкопанная в дверях, а я вижу как она ошалело вдыхает побольше воздуха, говорит нам спасибо-до-свидания и уходит.

Мне захотелось догнать ее, вернуть в дом, утрясти это дело — только ноги как ватные. Типа их вмазали местным. Ни за что в жизни не в состоянии пошевелиться. Просто стою вот так вот, ё, реально ниибацца парализованный. Вылупился на этот конверт на столе, и лет ниибацца сто прошло, как я подошел и взял его. Почерк смутно знакомый, хотя написано заглавными буквами. Эти заглавные буквы я узнал. Вскрываю, и меня как кувалдой по башке — глазам своим не могу поверить. Но по-настоящему, ё — это происходит со мной, здесь и сейчас. И когда смотрю снова, в голове всего одна мысль. Милли.

Морда прямо расцветает, как она меня видит. Вроде ребенка в супермаркете, когда увидела мамку, а как раз подумала, что потерялась. Передернуло меня децл оттого, как она на меня посмотрела. Вроде того, что она почему-то по-серьезке считает себя жертвой всего этого дела. Возможно, ей все-таки спалило мозги — переборщила с одним делом и потеряла ниибацца фабулу. Типа того парня, с кем наш маленький одно время тусил — Сте Ригби. Стопудово отличный парень был и все такое — приятные родители, нормальное воспитание — все в таком роде, только однажды шатался по клубам, возвращается домой и убивает своего предка. Сказал, голос в голове ему так приказал сделать. И, возможно, тоже самое случилось с Милли. Возможно, она слышала у себя в голове голоса, а сама зашла слишком далеко, чтобы попытаться им возражать.

Присаживаюсь напротив нее. Эти следующие несколько секунд я все проигрывал в мозгу с того момента, как она нам позвонила с утра, и хоть вроде все себе продумал, если воспринимать издалека, как будто я паук, зависший на потолке, но теперь-то я сижу тут, лицом к лицу с этими самыми большими, отчаявшимися глазенками, подрагивающими в орбитах. Я волнуюсь как перед концертом, ё. Билли мне всегда повторял, что я позволяю людям нисколько со мной не считаться, что мне только дай, я буду видеть во всех только хорошее. Пусть даже из них лезет реальная гадость, меня все равно подмывает присобачить им нимб над головой в надежде, что его свет от него отыщет хотя случайные вкрапления хорошего. И, кстати, он прав. Я в каждом хочу откопать хорошее. И даже если речь идет о таких, как головорезы Джеймса Балджера (и кто-кто, а эти уж реально чокнутые беспределыцики), я ловлю себя на том, что переношусь в те времена, когда они были еще зародышами, безвредными клетками, защищенными от этого огромного безумного мира и всего того отстоя, что побудили этих ребят творить вот такое зло. И сейчас все то же самое: хоть я сижу здесь и знаю очень хорошо, чего она сделала, устроила непоправимый пиздец, у меня слова в глотке застряли, все пытаюсь как-нибудь по-мирному разрулить. Сочиняю ей извинения, пытаюсь взглянуть с ее точки зрения. Просто не верится мне, что эта девчонка, которую я любил с такой охуенной и страшной силой, мое второе я, родная душа, прямо вот так взяла и врезала мне. Сам себя ненавижу, но должен это сделать.

Мимо чешет официантка со сногсшибательным лицом. Привлекаю ее внимание и спрашиваю свежевыжатого апельсинового сока. Она строит вредную гримасу и заявляет-нам, что надо идти к кассе и заказывать там. По лицу Милли проносится буря, и как только официантка отворачивается, она вскакивает, и на шее и висках у нее вздуваются вены. Я тянусь к ее запястью, такому тонкому и хрупкому в моей руке, и сажаю ее на место.

— Студентки, — плюется она, качая головой. — Ненавижу их, что пиздец.

За соседним столиком двое девушек косятся на нас, Милли агрессивно таращится на них. Они вздрагивают, вспышка страха проносится на их лицах по типу молнии, затем они возвращаются к своим кофе, притихшие и сраженные.

От всего этого инцидента у меня в горле застревает огромный сумасшедший ком. Ничто из этого не было устроено для выпендрежа. Это был реально искренний порыв. Проделано как бы на инстинкте. Она меня любит, да еще как. Поставил себя на ее место. Неохота, чтоб кто-то нас подставлял, и так всегда было. Всегда становилась на мою сторону, даже если подозревала, что я неправ. Всегда за меня вписывалась. И за нашего Билли тоже. Врезала его бывшей однажды в «Стейтс», за то что трепалась подружкам, что наш Билли ее обижает. И то же самое как раз хотела устроить той официантке — двинуть ей разок, чтобы не выставляла придурком ее лучшего друга. Ааа, не знаю я, реальное безумие творится. Что мы тут сидим. Непонятная ниибацца ирония всего этого. Что она меня так любит, что жизнь бы отдала, и при том смогла подстроить такое, что меня все равно что прикончило.

Глубоко вдыхаю и лезу внутрь кармана куртки. Достаю фотки и, не отрывая от нее глаз, даже не мигнул, ё, выкладываю их посреди стола. Сижу почти уверенный, что сейчас с ее губ сорвутся незамедлительные и слезные признания, но вместо этого она их собрала и рассматривает с довольно нахальной улыбочкой.

— Это что за порнография? — выдает она. Хмурит брови над следующими тремя картинками, а на четвертой и пятой ей на рожу наползает смущение. Она перебирает их, а когда останавливает взгляд на последней фотке — которую я приберег для максимального ниибацца эффекта — у нее на лице полный шок и ужас. Ниибацца талантливая девушка, ё — очень убедительно все изображает.

— Это ты, — заявляет она, безразлично-безразлично. — А это Сьюи, та вчерашняя девчонка. Как…?

Она снова их перебирает, задерживаясь на последней, а потом отталкивает их в сторону, типа они ничего не значат. Потом складывает руки и тянется к нам.

— Джеми — ты хоть представляешь, что прямо сейчас происходит с моей жизнью?

Ее лицо мечется между слезами и яростью.

— Тебе хоть интересно?

— Чё? — фыркаю я, не в состоянии поверить, что мне приходится слушать.

— Прости, глупый вопрос. Конечно, тебе интересно, — настаивает она. — Просто в моей жизни случилась одна вещь, от которой все изменилось, и у меня голова совершенно идет кругом. Мне кажется, будто я с ума схожу. Серьезно. У меня такое чувство, словно я теряю рассудок, Джеми, и мне пиздец страшно. Мне сейчас нужна помощь. Мне нужно… Мне нужно, чтобы кто-то объяснил мне, как поступить.

Поверить ей не могу. Будь она пацаном, я б ей врезал. Сдвигаю фотки ей под нос.

— Сегодня утром подсунули их под дверь. Адресовано Энн Мэри. Она нас бросила. Поняла, о чем я?

Она убирает локти и обхватывает их ладонями.

— Чего? Кто-то послал это дело Энн Мэри? Зачем? В смысле, кто?

Смотрю на нее внимательно-внимательно, собираюсь с мыслями и вот оно. Я решился.

— Ты больная пиздец как, Милли, ё. Срочно надо с врачом посоветоваться. Ей-богу. Тебе на хуй поможет, ё.

Сгребаю фотки обратно, складываю их в стопку и запихиваю обратно в карман. Она глядит на меня, глаза вытаращила, бледнющая. Рот открыла чего-то сказать, но получается у нее только бессвязное лопотанье.

— Серьезно, Милли, — говорю я, кладя ладони на стол и вставая. — У нас с тобой — все.

Она топает за мной, сшибая со стола чашку, и дюжина пар глаз ест нас. Мне почти слышно, как ее сердце бумкает об пол. Теперь ее трясет, ее в прямом смысле на хуй колотит. Меня чуть ли не прорубает, ей-богу — почти готов обнять ее покрепче и сказать, что я ее прощаю, но она прямо прицепилась к нам с этим своим: чего ты вообще пиздишь, не знаю, про что ты говоришь, Джеми, — просто врет мне. Врет мне как последняя тварь. Я попер на нее.

— Как ты могла так поступить и устроить такое? Я знаю, ты всегда считала, что она меня не достойна и прочее. Елки-палки — ты ниибацца свысока на нее смотрела, нет? Но я-то на хуй любил эту девушку, Милли. Мы с ней были счастливые. Нам хорошо с ней было. Ты это ни разу не потрудилась заметить. Ты ни разу не видела, как нам с ней было, когда мы были совсем вдвоем. Было идеально. Я был такой ниибацца счастливый с ней, Милли. Как тебя хватило, подруга? Как ты смогла сделать такую злую вещь?

Теперь она ревет. Слезы прямо ручьем бегут по мордахе. Все на нее уставились. Обалденная официантка прямо остолбенела, прям почти как в театре сцена. Милли на хуй уничтожена, ё — глаза безжизненные и нечеловеческие. Прямо как у Энн Мэри сегодня утром.

Милли

Я выхожу вслед за ним, и полный народу зал поворачивается за нами. По щекам текут слезы гнева — так много необузданного гнева курсирует у меня по венам, толкая меня вслед за ним. И странно — меня не волнует, чего он наболтал. Мне по хую — я знаю, что ничего плохого не делала. Просто я не хочу, чтобы он меня вот так вот кинул.

Иду за ним. Официантка-студентка подрывается с этой омерзительной участливой физиономией и спрашивает, все ли со мной в порядке. Ярость поднимается у меня в глотке и взрывается еще одним водопадом слез — я не печальная, но ничего не могу с собой поделать. Не могу перестать реветь. Выскакиваю на Фолкнер-стрит, прямо под нос фуре, та со визгом и скрежетом выруливает в сторону. Джеми поворачивает голову, губы сомкнуты в страдальческом овале — но он снова кроит гримасу, едва я в целости и сохранности перебираюсь на другую сторону. Он ускоряет шаг, переходя на бег, по Хоуп-стрит. Я вижу его машину, припаркованную у Хоуп-стрит 60, нашего ресторана. Я снова шагаю на дорогу, не глядя по сторонам, и опять машины скрежещут, выворачиваясь, но на сей раз он не оборачивается. Он волнуется, как бы поскорее сесть в машину и съебаться. Последние несколько ярдов я пробегаю бегом и ныряю на пассажирское место, захлопнув за собой дверь, пока он не успел сунуть ключ в зажигание.

— Вылазь, Милли! Вылазь на хуй из машины!

Мой взгляд зарывается в привычные черты его лица — его чистый суровый подбородок, нежные изгибы линий вокруг глаз и рта, мягкая, некрасивая кожа — смутно напоминающая миндаль и оливки. Черты, не соответствующие его странной тревоге. Я глубоко вдыхаю, сглатываю еще один приступ слезливости и перехожу сразу к делу.

— Ты считаешь, что я отправила те фотки?

Звук моего голоса — спокойный и собранный — меня чуть шокирует. Внутри меня адски трясет.

Он открывает рот в агрессивном протесте, но огромная стая голубей, сидевшая на тротуаре перед нами вдруг взвивается вверх. Он смотрит, как они поднимаются, и когда он поворачивается ко мне, выражение его лица поменялось, и злоба уступила место чему-то намного-намного более страшному. С лица Джеми сочится совершеннейшая ненависть.

— Я знаю, это сделала ты.

— Что?

— Почему бы тебе просто не признаться, ты, трусливая сука?

— Господи, — содрогаюсь я. — Ты правда веришь, я сделала такое?

— А разве ты мне вызвонила не чтобы мне все рассказать? Что ты пошутила и все такое? Решила, она ниибацца найдет здесь смешную сторону? Что произошло, а? Потеряла свою ебаную наглость?

Высокий завывающий звук возникает у меня глубоко в кишках и, искаженный, вырывается у меня изо рта.

— Прости, девочка — тут ты слезами не отмажешься. Ты нащелкала эти фотки. Ты их проявила. И ты отправила их Энн Мэри, так что мы с ней разбежались навсегда. Правильно?

— Джеми? Я ничего не знаю насчет этих фоток. Я попросила тебя прийти, потому что ты мне нужен.

— А, сделай мне доброе дело, хорошо? Хватит болтать как какая-то ебнутая дура. Может, у меня к фамилии ничего не приписывается, не то что у твоего предка, только не надо делать из меня какого-то сопливого мудозвона, ладно?

Между нами разверзается гигантская пропасть.

— Ты козел.

Я открываю дверь и выбрасываю ногу, но его рука затаскивает меня обратно.

— И вот еще что, — сплевывает он, сдавливая сильнее. — Даже если б я ее никогда в жизни не встретил — ты бы меня ни за что не подцепила. Если бы я хотел тебя трахнуть, я бы тебя трахнул как любую другую пизду. Поняла меня?

Обалдевшая и напуганная, я высвобождаюсь от его захвата и потираю руку. У него огромные и беспощадные глаза, они заглатывают меня целиком.

— Думаешь, я сдержался типа из моральных соображений, так? Думаешь, я такой милый хилый мудозвончик, кому и в голову не придет оприходовать школьницу? Подумай еще раз, девочка. Ты мне никогда не нравилась, и хватит на этом. А если хочешь знать совсем все, то я с тобой общался тока из жалости. ТЫ меня слышала? Я тебе ниибацца сочувствовал. Раньше, по крайней мере. А теперь уебывай отсюда, и никогда, никогда больше не звони мне и не стучись в мою ебаную дверь.

Противная слеза скатывается у меня по щеке. Я огребла. Хуже и быть не может — ниже падать мне некуда. Типа это такое место, где все заканчивается. С этой секунды отныне ничем ни он, ни папа, ни любой другой ублюдок не сумеют меня обидеть. Меня невозможно задеть. Я никогда в жизни не верну себе той целостности, которой я обладала раньше — последние несколько часов, месяцев даже, украли и унесли у меня такие вещи, отчего я навеки останусь не имеющей целостности.

Я стою посреди Хоуп-стрит и смотрю, как он исчезает — навсегда. Я чувствую себя потерянной, одинокой и напрочь вымотанной. Я не знаю, куда мне пойти или что делать дальше, поэтому я просто здесь стою.

ГЛАВА 10

Милли

Этот паб мне незнаком. Как в нем очутилась, не помню. Усаживаюсь на высокий барный стул и заказываю «Талис-кер» и пинту «Стеллы». Опрокидываю вискарь в себя, едва его передо мной поставили. Спрашиваю еще порцию — на сей раз двойную, каковую ее я неторопливо попиваю, растянув на полторы сигареты. «Стеллу» отставляю пенящейся и нетронутой. В паб уже подтянулись любители вмазать с утречка; мозаика суровых нелюбезных физиономий, погруженных в раздумья под густыми лавинами дыма. Делаю пару-тройку глотков из своей пинты. Оно усиливает приход с виски, и неожиданно я делаюсь общительной и оживленной. Невзирая на восхитительный легкий туман, что нагнало виски на все предметы, в этом месте царит атмосфера бескомпромиссной замкнутости, не проявляющая признаков послабления, так что я обращаю свои мысли на себя. Секунду я играю с идеей позвонить Джеми, но глубоко внутри я не способна переживать. Мне правда-правда поебать. Мне не нужен он, ни один из них. Он, папа и Син. Заебали они уже меня.

Допиваю остатки своей пинты и заказываю еще виски, и постепенно, неотвратимо моя голова начинает сдавать под тяжестью неминуемой депрессии, что пухнет и лучится по всему этому залу, когда косяки возжелавших позавтракать клерков заплывают внутрь, напоминая всем, что снаружи этих четырех стен все еще нудно тянется жизнь. Глотаю виски и выбираюсь в холодный, злой день. До чайнтауна рукой подать? Супер — следующая остановка: «Нук». Миную ораву студенточек, сгрудившихся на тротуаре и курящих самокрутки размером с тампакс, они празднуют свои идио-синкразии, будто от оных зависит вся их жизнь. Они самозабвенно кудахчут. Вероятно, они сами не знают, зачем или над чем кудахчут. Какая-нибудь сраная студенческая шуточка, в которую никто особо не врубается, но, разумеется, они будут пересказывать снова и снова. Я агрессивно чешу мимо них, как следует толкнув пару девок, и улыбаюсь в душе, при виде того, как вся идиосинкразия сползает с их рож, и они нервно отшатываются назад в одну безликую массу. Рядом с «Нуком» я слышу непомерно самоуверенные оры офисных крыс, долетающие изнутри. Разворачиваюсь на сто восемьдесят и ухожу — прочь от города, не зная, не волнуясь, какой дорогой я иду — пересекая улицы, сворачивая налево, принимая решение в самую последнюю секунду. Налево или направо? Туда или туда? У меня чувство, будто я только-только сбросила весь тот вчерашний бред и мне отчаянно нужно принять душ и погреться, свернуться клубочком в каком-нибудь славном уголке с кем-то родным. Но с кем — кто у меня есть? Никого. Так что я бреду — прочь от толп, к воде, где воздух пахнет кислым и влажным. Отступая все дальше и дальше от цивилизации, я миную обширные зоны индустриального упадка — крепости величественных зданий, распростершимися под сумраком, в котором они застывают словно студень.

Теперь небо меняется — темное, свирепое и вспученное. Еще не сумерки, но уже и не дневной свет. Замечаю паб, прямо у самого лесного склада, и ускоряю шаг, мечтая о его темном и скабрезном уюте как о наркотике. В нем пусто, если не считать молоденькой барменши с суровым лицом, которая моему появлению явно очень не рада. Ей все тут мешают, но вдвойне мешает ей какая-то там неуместная девчонка-студентка, которая говорит ей «пожалуйста», «спасибо» и «сдачи не надо». Вот кто я для нее. Ебаная девчонка-студентка.

Я опрокидываю пару «Джеймсонов». Внутренности тряхануло, ноги налились тяжестью, так что я прошу «Стеллы» в расчете, что ее пузырьки выведут меня из ступора. Вместо этого у меня перед глазами туман, и аккумулирующееся опьянение настигает меня жутким мутным приливом. Сижу у стойки и посматриваю на тетку. Она так себе, костлявая с жирными сиськами. Она сидит с другого конца, слегка отвернувшись и прикрывая свои сиськи с тем успехом, что на всеобщее обозрение выставлено ее рыхлое пузо. У меня в голове мелькает образ — беременная шлюха, что я однажды видела в самом начале Парламент-стрит, как она садилась в машину и старалась не обращать внимания на выпуклости и толчки в своем вздувшемся животе. У нее был такой печальный и одинокий вид, словно у нее нет никого в этом мире. А вот эта штуковина стала в ней расти изнутри и мешать ее бизнесу — еще одна безотцовщина, которую надо кормить.

Теперь барменша странно на меня смотрит, и я призадумываюсь, а не разговаривала ли я вслух, но я слишком напилась, чтобы этим заморачиваться. Зал начинает слегка покачиваться, а мочевой пузырь у меня до боли полный, так что я бреду в туалет и чуть подмигиваю ей, минуя ее.

Сижу на толчке с пустым мочевым пузырем, голова свисает между ног, кабинка ходит ходуном. Я сожалею, что пила то последнее виски, ведь это от него у меня в горле возник этот гадостный сиропный вкус. И тут, какая радость, я вспоминаю о кокосе, роюсь в кармане и вытаскиваю жирную фасовочку. Сажусь на корточки и кладу небольшую горку на крышку. Занюхиваю, затем прижимаю руку ко рту и резко сглатываю, чтобы подавить рвотный рефлекс в ту секунду, когда химическая желчь устремляется вверх по моему горлу. Желудок скоренько успокаивается, и мне снова нормально. Не на приходе, просто ровно. Возвращаюсь в бар, а там теперь барменши, и обе насупились на меня так, будто меня показывают по кабельному. Оборачиваюсь через плечо взглянуть, не может ли их взгляд быть направлен на что-то еще, но паб совершенно пуст. Заказываю еще полпорции, сажусь у окна и пытаюсь вести себя настолько нормально, насколько я себя чувствую, но барменши продолжают пялиться, и ползучая паранойя заставляет меня метнуться в ослепительный свет улиц, что режет мне глаза не хуже бритвы. Я все куда-то иду и иду.

Вот занесло на Ламбет-Роуд — зловонная утроба города, где подростки в пижамах дерзко прогуливаются мимо машин, припаркованных на тротуарах, и каждая из них грохочет стремящимися переорать друг друга стереосистемами. Две проститутки с голодной напряженностью на лицах проходят мимо меня и смеются. Меня опять начинает вырубать. Еще кокса. Еще алкашки.

В очередной паб, небольшой, забитый трещащими игральными автоматами. Я нацеливаюсь прямой наводкой к сортирам дозаправляться, а потом устраиваюсь в темном углу. Пристально смотрю на стол и разрываю на кусочки промокшую картонную подставку под стаканы. Напиток стоит передо мной, как я его покупала не помню, и ебать, это заведение кишит суровыми персонажами — пронырливыми заморышами в спортивных штанах. Делаю несколько больших глотков из своей пинты. Здесь мне хорошо. В безопасности и защищенности. Я просто еще один лузер, прожигающий очередной день своей жизни.

Часы над стойкой показывают четыре-тридцать, и паб заполняется разными персонажами. Не более чем смазанные пятна — двигающиеся кляксы, но у них чистые и ясные глаза, они глядят на меня гиенами. У меня сушняк во рту, потому я хорошенько отпиваю из бутылки. Она пуста, равно как и три пинтовых бокала, выстроившиеся на столе. Начинаю тревожиться, так как знаю, что я всего этого не пила, а кто-то или что-то в баре пытается одурачить меня. Весь этот ебучий бар — злой, порочный и задумавший наебать меня. Мне стоит выбираться отсюда. Я ковыляю к двери, продираясь в море гнусавых голосов и случайных рук, что пытаются помешать мне выйти, а затем я оказываюсь на холодной темной улице и сажусь в первый автобус, который едет в мою сторону.

Вот сейчас опять на Хоуп-стрит, смотрю, как небо провисает и оседает над городской топографией, и в голове всплывает строчка из той песни:

Укрывшись в сердцевине бесконечной ночи, ты поймешь: ничто не светит ярче, чем темнота.

Я читаю ее какому-то бомжу, рассевшемуся на тротуаре, и его лицо складывается в улыбку. Я шлепаюсь рядом с ним, угощаю его сигаретой, и мы размышляем об ушедших днях, в тишине, каждый о своем.

Сумерки сгущаются в черноту, и я, безнадежно бухая, вваливаюсь в «Блэкберн-Арме», оседаю у стойки, опрокидывая виски за виски. Я пиздец как счастлива освободиться от всех них — этих жалких уебков. Особенно Джеми и папа, они еще заплатят. Я собираюсь врезать этим двоим так же больно, как они сделали мне, ублюдочные жалкие козлы. А потом я попадаю на колени к какому-то пацану, всматриваюсь в точеное смуглое лицо сквозь остекленевшие глаза, а он говорит мне идти домой, а Ван Моррисон доносится из музыкального автомата, а я на ногах, раскачиваюсь под «Brown-Eyed Girl», и никто особо не обращает внимания, а смуглый парень качает головой, изумленно и все же высокомерно, и, может быть, я просто дам ему трахнуть меня, ведь он смотрит на меня, думая, что я симпатичная хорошая девчонка, а если бы он только знал, какая гадость гноится у меня в голове, и я собираюсь рассказать ему, но я парализована это жгучей агрессией у себя в глотке, которая возникла из ниоткуда и хочет сломать меня и смыть дождем мою на хуй ночь, и музыка, видимо, закончилась, ведь парень ведет меня обратно на мое место, и он ненадолго убегает, и мы курим пополам косой, я предлагаю ему кокса, и он шифруется в туалете, но не возвращается, а меня особо не колышет, ведь трава такааааая пиздатая. Вот куда я шла весь сегодняшний день. Сижу здесь с этим изумительным косяком, и все эти изумительные люди, они несут на себе отметину города, и за неподвижностью их глаз маячит такое отчаяние, но вот если бы они курнули моей травки… Но вот пора, надо выдвигаться, ведь изменение в атмосфере будет означать изменение прихода, а меня уже понемногу тащит, но не по-плохому тащит, просто мне не нравится, как я улыбаюсь людям, вроде как нарочито, чтобы доказать, что я нормальная. Выдавила глупую ебучую резиновую улыбку, чтоб они только не таращились. Я шагаю на улицу в войлочную черную ночь, а она суровая, прочищающая голову и притом безошибочно опьяняющая. Пиздец, от зимнего воздуха я делаюсь еще более одуревшей, поэтому я зажимаю ладонью рот и задерживаю дыхание, и тогда я топаю по Бедфорд-Сквер, а в голове у меня зарождается план, и шумливое треньканье города переходит в зловещее бормотание. У меня сушняк, тело прогорклое, а легкие заражены бациллой ночи. Жгучая бычка возвращается, и вот я в корпусе Элеонор Рэтборн, где дислоцируется папа. Смотрюсь в зеркало в женском туалете и не узнаю отражение, ищу кокос, но не нахожу, и, пиздец, мне реально нужно чем-то зарядиться, чтобы я могла видеть себя правильную, поскольку та особа в зеркале мне не нравится. Совсем ни хуя, а Ван Моррисон гудит где-то фоном и так странно и гнусаво, что меня пробивает на «ха-ха», и я оказываюсь в коридоре, натыкаюсь на людей и чуть не валюсь на пол от смеха, а папы в кабинете нет, а эта тетка в очках и со страшной рожей вылупилась на меня, реально на хуй вылупилась, что вовсе не прикольно, но я не могу не ржать, а она что-то говорит, но говорит зашифровано, а это невъебенно мерзко, ведь ей известно, что я не пойму, не пойму, пока не отыщу кокос. Теперь я ищу папу, вламываюсь в кабинеты, сортиры и аудитории, заполненные шокированными смазанными физиономиями. Где, еб ты, он? И я расталкиваю студентов и взрослых с одутловатыми лицами, и люди разговаривают на своем шифрованном языке, а мне сейчас надо отыскать кокос, и тут я вспомнила свой зачаточный план — вспомнила, что у папы большая лекция, последнее его занятие в пятницу, и вот зачем я здесь. Теперь вроде все стало яснее.

* * *

Я влетаю в аудиторию, и меня подмывает выкрикнуть что-нибудь язвительное и остроумное, но я онемела. Вижу его, мужчину, кого все боготворят, и все, на что я способна, это рассмеяться над ним. А потом я реву, взахлеб, выбегаю оттуда и бегу, бегу. Папа бежит мне вдогонку, закатав рукава, и он тоже всхлипывает. Он поймал меня и пытается помочь мне, но тащит меня за руку в неправильную сторону, и все кричат на своем шифрованном языке. Мы на улице, и он прижал меня к стенке, а я разоряюсь на него и сообщаю ему, что все знаю про тетю Мо, чье лицо я больше не в состоянии вспомнить, а потом я заявляю ему, что он ненормальный, злой и жалкий, а потом я говорю, что люблю его, хоть и пришла сюда сказать ему, что я его ненавижу, и вдруг он отшатывается назад, и все больше и больше студентов высыпают на траву. У него делается совсем смятое лицо, вроде скомканной газеты, и он съеживается, или, может быть, это я отхожу дальше и начинается дождь. Воздух снова пахнет промышленностью, промозглый и забродивший, а я, спотыкаясь, выхожу за пределы своего ареала на совершенно полностью новый перекресток. Я бегу, отчаянно стремясь убежать от этого. Бегу, очертя голову, в центр города, вдыхая полные легкие сумасшедшего ночного воздуха, в голове грохочут голоса и мелькают злые пьяные рожи блядей и проституток. Бегу, бегу и бегу. Мною движет нарастающий страх.

ГЛАВА 11

Милли

Я просыпаюсь, замерзшая и потерянная от шипения и брызганья дождя. У меня слиплись веки, а левый бок отлежался во сне. Я лежу, свернувшись клубком, на какой-то сырой жесткой поверхности, заиндевевшая до костей. Первая мысль: свалилась и заснула в кухне на полу с открытым окном, но шорох мимо проехавшей машины сообщает мне, что я ошиблась. Пиздец. Я на улице. Как, ей-богу…

С трудом открываю один глаз и, моргая, возвращаю себе способность видеть. Темно, но я различаю силуэты. Я лежу на скамейке в травянистом, если так можно выразиться, парке, по периметру он очерчен железной оградой и худосочными деревьями. За ним раскинулась вереница великолепных георгианских домов. Здесь все настолько знакомое — и настолько-настолько чужое. Костяшками пальцев я выгребаю песчаные соринки сна из глаз и спускаю ноги на землю. Сквер изворачивается и заплывает мне в поле зрения, и отвратная паника опять цепляет меня. Шея одеревенела и зудит, горло зудит какой-то омерзительной заразой. Я кашляю, отхаркиваюсь и лезу в карман за сигаретами, но нахожу лишь пустую и промокшую пачку.

Вдруг пустоту вспарывает голос.

— Спящая красавица. Просыпается, — говорит он. Резко оборачиваюсь, готовая дать отпор, меня шатает вбок, и я глухо шлепаюсь на землю. Растушеванный дождевой завесой, молодой парень в парке с накинутым капюшоном, приближается ко мне с кружкой в руках.

— Прости, — говорит он. — Не хотел тебя напугать, ничего такого.

— Какого хера ты вот так вот ко мне подкрадываешься! — взвизгиваю я.

Отодвигаюсь назад и пробую встать. Сотня болей и судорог подгибает мне коленки, возвращая меня обратно на землю. Незнакомец откидывает капюшон. По лицу его змеится усмешка.

— Подумал, может, ты попьешь горяченького, типа.

Он опускается на корточки передо мной и протягивает мне кружку, пахнущую «Сандей-диннер».

— Тебе чего надо?

Я крайне подозрительно кошусь на питье, и его лицо складывается в еще одну усмешку.

— Вот, — произносит он, берет кружку и отпивает из нее. — Бояться совершенно нечего.

Я опускаю голову к бульону и вдыхаю его тепло. Поднимается пар, нежно обжигающий мне губы.

— Я вот еще чего те купил, — говорит он, извлекая батончик «Марса». — Знаю, с «Боврилом» это не особо сочетается, да?

— Ты что такое — передвижная кондитерская или как? Его глаза подмигивают и заигрывают со мной. Отпиваю раз, другой, затем даю волю своему сосущему голоду и осушаю кружку в несколько жадных глотков.

— Где я, кстати? — спрашиваю я, возвращая кружку. — Чего-то не узнаю местность.

— Небольшой оригинальный сквер, расположенный в нескольких минутах ходьбы от центра города, — выдает он на королевском английском. — Стэн, кстати, — добавляет он, протягивая тонкую крепкую ладонь. — Я здесь остановился в «Эмбасси». Сначала увидел, как ты шебуршилась по парку и кричала голубям всякую похабщину.

Он останавливается, ожидая какой-нибудь реакции, но мое лицо сохраняет отсутствующее выражение.

— Я ходил в город, вернулся, а ты рухнула на скамейку. Я тебя задолбался будить. Жалко, если бы ты схватила воспаление легких, типа — особенно если у меня на крыльце.

Мне удается улыбнуться. Он отдает мне шоколадку, нагревшуюся и размякшую у него в кармане. Сдираю обертку и откусываю от липкого батончика столько, сколько влезает мне в рот. Меня сразу же впирает с сахара, отрезвляя и обостряя зрение.

— Тебя, наверно, трясет с жуткого бодуна. Парк воняет, как ниибацца кабак.

Я игнорирую его и продолжаю трескать шоколадку.

— У меня сперва была мысль сходить взять напрокат видеокамеру, когда я увидел, как ты скакала. Давно таких приколов не видел. Ты что, чем-то упоролась или чего?

— Сигарета есть?

Он сует руку в карман, достает пачку «Регал» и коробок спичек, пытается произвести огонь. После того, как пятую отсыревшую спичку задуло ветром, он исчезает вместе с сигаретой под капюшоном и появляется с двумя прикуренными сигами.

— Ну, и с чего все началось? Экзамен не сдала или чего? Я приподнимаю бровь и делаю глубокую долгую затяжку.

— Я что, похожа на студентку?

— Ну, не особо, но все-таки ты не похожа на тех девочек, что обычно валяются невменяемые на скамейках в парке.

— Я была не невменяемая — я спала. И печали я тоже не топила. Я отмечала.

— Отмечала, да? К тому же в одиночестве. Меня прикалывает твой стиль. И чего ж ты отмечала, позвольте спросить?

Я пожимаю плечами.

— Новую жизнь.

Он запрокидывает голову и гогочет так, словно ничего смешнее ему в жизни не доводилось слышать. Я бросаю на него оторопевший взгляд, но не могу удержаться и не посмеяться с ним за компанию. Он мне нравится. Беру его за руку и отодвигаю рукав. Его часы заснули еще в полдень.

— Уже поздно, — говорит он, смахивая одинокую слезинку веселья. — А ты совсем соплями захлебываешься.

— Простыла, — огрызаюсь я.

— Ты хуже чем простынешь, если не пойдешь и не обсохнешь.

— Куда пойдешь?

Он кивает на «Эмбасси» — хостел через дорогу.

— Заведение приятное. И к тому же вполне дешевое. Он встает и помогает мне подняться на ноги.

— Потопали, значит?

Ничего не обещающим движением я пожимаю плечами, а он это воспринимает как «да». Через парк мы движемся молча. У ворот он останавливается и показывает на один из белых домов. Прямо над его головой льет свет полумесяц. У него восхитительный, почти ангельский вид, и тут же на месте я понимаю, что сумею оправиться от своей болячки.

— Вон, — говорит он по-детски, точно это его собственный дом. — Вот «Эмбасси».

Белый каменный фасад, большая красная дверь и изображенный над нею знак — все они запечатлены в каком-то далеком воспоминании, которое мне никак не удается ухватить. Примыкающие один к другому дома вполне достойны принимать мафиози или барристеров, но «Эмбасси» кажется непринужденным и гостеприимным, навевающим образы усталых путешественников, собравшихся тесной компанией за столом и допоздна травящих байки. Секунду назад я была готова насладиться тем теплом и уютом, что способно подарить подобное место, но вдруг я ощущаю себя снова сильной.

— Слушай — у меня есть одно дело, — говорю я, понимая, что голос мой звучит очень виновато. — Спасибо, что спас меня, и прочее, но на самом деле мне, правда, нужно домой.

— Те решать, — отвечает он. На лице его вспыхивает секундное разочарование. — Хош, я тебя провожу до автобуса или еще чего?

— Не — безопасно, как у тебя дома.

— То есть теперь ты врубилась, где находишься?

— Угу-угу. Центр красных фонарей, граница Токстифа. Где-то через час эти улицы будут запружены проститутками, сутенерами и крэковыми банчилами.

Он разевает рот. Я смеюсь над его выпученными глазами.

— Ну, спасибо за информацию о местности.

— И чтоб ты знал, сходить налево здесь стоит от пятнадцати до двадцати.

— Серьезно, что ли? Я вчера вечером платил десять с индийским массажем головы за бесплатно.

Я игриво приподнимаю бровь, и мы оба заливаемся самозабвенным смехом.

— Ладно, ты поосторожнее, Милли. Рад был познакомиться.

— Я тоже. И спасибо. За попить.

Неуклюже его приобнимаю и ухожу со смутными ощущениями страха, силы и решимости. Я иду в сторону Собора, который, подобно луне, стоит словно символ постоянства в изменчивом движении ночи. Какой сарказм в том, что здание, излучающее такую красоту и святость, стягивает к себе такой порок и разврат. Сколько туристов, что стекаются к нему стадами, отвернулись бы, узнав, что он служит маяком для шлюх и их клиентов? Если бы они узнали, что этот самый кладбищенский двор был импровизированным борделем, где самый драгоценный акт человеческого общения становится объектом эксплуатации и капитализации — сведенный к бессмысленному обмену жидкостью и наличностью.

Я прохожу всего несколько ярдов, когда меня поражает неожиданная мысль.

— Эй, — ору я, развернувшись. — Я тебе свое имя не говорила.

Его лицо расцвечивается широкой усмешкой.

Он хлопает по левому карману своего пальто и жестом подзывает меня. Я подлетаю и вытаскиваю свои банковские карточки и ключи. Смотрю на них, потом на него, оторопевшая.

— Ты мне показалась слишком красивая, чтоб тебя грабить, — говорит он.

Я одариваю его гигантской улыбкой, и она искренняя.

— Ну, спасибо еще раз. За то, что не ограбил и не изнасиловал меня. Ты — настоящий джентльмен.

— Всегда рад.

Он салютует и разворачивается на сто восемьдесят, и я гляжу, как он исчезает, поднимаясь по дорожке в хостел. Секунду, не более, я размышляю, что уготовила судьба Стэну. Затем задумываюсь о себе.

Торопливо шагаю по Каннинг-стрит; зубы громко клацают, одежда липнет к коже, ветер хлещет меня прядями волос по лицу. В голове теперь шумит. Мне нужно поесть, мне нужно помыться, мне нужно поговорить с папой.

Я направляюсь к «Джамакалишс», ямайской забегаловке на передовой. Там всегда полно народу, и очередь высыпала на тротуар, утащив с собой сладостный аромат козьего карри и присвистывающее шипение сладких пирожков. Очередь движется вперед, и я попадаю внутрь, с немилосердного ветра в теплый смог булькающих судков. Беру поднос карри и черного риса. Покупаю несколько сигареток в соседней точке, затем опускаюсь на корточки под мигающим уличным фонарем и набрасываюсь на пищу. Глотаю в спешке, почти не жуя. Вылизываю измазанный соусом поднос, отшвыриваю его в сторону для завтрашних голубей и ‘лезу в карман за куревом. Понимаю, что у меня нет огня, так что встаю и тащу себя обратно к зоне дешевых девочек в поисках курящих прохожих. Приближаюсь к высокому парню с мордой клиента. Он морщится, но огня все-таки дает, а едва наклоняюсь подкурить, он нюхает воздух и отшатывается. Я отодвигаюсь со смущенным «благодарю вас», затем, как только меня больше не видно, опускаю подбородок на грудь и делаю долгий глубокий вдох собственного запаха. Даже для замороженного кокосом носа вонь омерзительная. Я пиздец как воняю — алкашка, пот, наркотики и вся городская грязища.

Я бреду по Хоуп-стрит, низко повесив голову, закрывая лицо от пронизывающего ветра и атаки ползающих фар дальнего света. Теперь потребность в пище насыщена, и мне надо поднажать. Шанс получить горячую ванну, теплую постель и свежее белье подстегивает меня пуститься бегом к автобусной остановке на Кэтрин-стрит.

Я бреду уже много часов.

Мои ноги — горячие и тяжелые, икры напряжены и болят. А голова раскалывается от пустоты. Его не оказалось. Один-единственный раз мне было нужно, чтобы он был, обнял меня, рассказал свою историю, а папы не оказалось. Я взяла его деньги и оставила ему записку.

Небо кипит иссиня-черным, волоча грозу по горизонту, и я чувствую, как оно засасывает меня в тылы своего безумия, а мое тело изгибается и восстает против меня. И я такая, такая сейчас уставшая, теряю его. Разрозненные мысли и странные вспышки света, барабанящие у меня в голове. Холодный, сумасшедший ночной воздух липнет ко мне слоем ненужной кожи. И глаза, так болят — такие тяжелые и так сильно болят. Мне надо поспать. Надо прилечь. Отойти ко сну, прежде чем безумие поглотит меня.

Теперь шагаю быстро. Через парк, мимо моей скамейки, где два бомжа хихикают, словно ярмарочные вурдалаки, запрокинув рожи под дождь.

Из ворот и через дорогу.

Почти пришла. Из-за красной двери булькает пьяный смех. Люди. Тепло. Уют. Стэн.

Страх и тревога тут же полностью медленно утекают. Войти в дверь, в тепло, и все станет совсем хорошо.

Джеми

Уже несколько часов сижу я на пристани, смотрю, как молнии беснуются над Мерси. Шесть лет назад все это началось. Именно на этом ебучем месте. И тоже гроза надвигалась в то ебучее утро. Река тогда совсем рехнулась, ё — воет и визжит, как взбесившаяся собака. Мы тогда сидели на скамейке, я и она, где-то здесь, у самого края воды.

У нее лицо было все обветренное и розовое от дождя. Она была жутко обалдевшая, взгляд такой мечтательный, абсолютно убитый. А я, сам я был ниибацца злобный, ё — усталый, как собака, и с бодуна. Всю прошлую ночь с нашим Билли эль жрали, нет? Разве я не явился домой только когда рассвело, и только заснул, как меня разбудил этот маленький звереныш у дверей. Прямо как с неба свалилась, после того как исчезла непонятно куда год назад. Не объяснила, ничего, мужик, — типа как будто она всего минут на пять выбегала. Скажу тебе, несмотря ни на что, ё, от нее у меня ниибацца дух перехватило. За тот год она выросла из малолетки в абсолютно потрясную девчонку. У меня в желудке все перекувыркнулось, как я дверь тогда открыл. Ей-богу — я ниибацца оторопел, ё. Ее волосы, губы, тонкая стройная талия, но, главное, ее глаза. Глаза у нее, мужик, — я обалдел. Она так прямо на меня взглянула, и мне снова тринадцать, хоть ниибацца на голове стой.

Она потащила меня на набережную, как раз сюда, где я сейчас сижу. Вот где все началось. Вот где я узнал, что я ее люблю.

Надо было сразу там и тогда ей сказать. Надо было делать как сердце подсказывает. Но я так никогда и не решился. Поступил так, как я считал правильно с моей стороны поступать, нет? А этот мой правильный поступок стал шаблоном для меня и для нее. Вот что вышло, и все это из-за меня.

Смотрю как закипает гроза и снова прокручиваю в памяти тот миг, ту секунду, когда наши глаза встретились, как раз перед тем, как буря разорвала небо пополам, и я знал, о чем мне говорят ее глаза. Ей до жути хотелось, чтобы ее поцеловали и обняли, и как же сильно я, пиздец, хотел обхватить руками ее хрупкое тельце и проглотить ее, съесть ее, целовать ее крепко-крепко. Но я так никогда и не решился. Вдохнул я поглубже и пустил все на самотек. Не хватило духу, ё — было бы неправильно. Девчонка одуревшая, нет? Не контролирует ни мозг, ни тело. Все равно, что лезть к человеку под наркозом, ё — это было бы нехорошо. Было бы все равно, как украсть. Я хотел, чтоб она вот так вот на меня посмотрела, когда была не на приходе — когда мозг ее не запорошен ешка-любовью. Но тот миг больше ни разу не повторился, и, если честно, я особо не сожалею, что его упустил. Я бы ничего-ничего не поменял в нашем с ней общении — ни одного самого крохотного эпизода в нашей истории. Я счастлив, что все сложилось именно так, как сложилось. Я бы безобразно провалил роль ее парня. Я бы никогда не встретил человека, похожего на нее, и я бы не знал, как с ней себя вести. Она воспринимала жизнь в самых простых понятиях — что ничего не откладывай, делай это сейчас. В мире Милли все, что на хуй ни захоти, возможно. Я же только превращал бы эти возможности в проблемы. Я бы ей только заедал ее век. Нет, я не жалею, как все обернулось. Но если я ее потеряю, то нам все, пиздец. Хана. И, судя по всему, я ее потерял.

Я не скажу, что ни фига не морочусь по поводу Энн Мэри — но с ней я переживу. Говоря по правде, я насчет нее почти выкинул из башки. Но малыш Милли — как у меня язык повернулся?

Все случилось совсем неожиданно. Сижу я в «Глобусе», восстанавливаюсь после выяснения отношений с Милли, и вламывается наш Билли, взвинченный, что пиздец. Ему сообщили новость насчет меня и Энн Мэри, и он пустился меня разыскивать по городу. Я ему сказал, что не желаю про это разговаривать, но едва пиво торкнуло, несколько узлов у меня в груди развязались, и полезло наружу. Все, ё. Милли, Энн Мэри, Син, свадьба — все, что гноилось у меня внутри, просто взяло и поперло наружу. Не знаю, на что я рассчитывал, но того, что случилось дальше, никак не ждал. Он схватился за голову руками.

— Бля, дитенок. Прости меня. Я пиздец как раскаиваюсь.

Он плачет, ё — плачет навзрыд, это он-то. А когда он чуть успокаивается, то смотрит прямо нам в глаза и признается, что фотки послал он. Он — моя собственная плоть и кровь. Для начала он просто переборщил с кокосом на вечерине, потом остался единственным выжившим, в итоге почесал в круглосуточный «Теззи» лопать гигантский ненормальный завтрак в пять утра. Прихватил сумочку Милли, а он же под коксом, и следующее, что он сделал — он их для нее проявил. Вот как он нам все изложил — ему захотелось сделать что-нибудь безумное для нее, для малыша Милли, для своего пацана. Он собирался смотаться к ней на такси, сунуть ей их под дверь и подсмотреть, как она начнет пытаться сообразить, как эти снимки, которые она отщелкала всего несколько часов назад, очутились теперь у нее на кухонном столе. Такой у него был план, елки — но потом он посмотрел эти ниибацца фотки, и в голову ему закралась совсем другая идея.

А наш Билли с самого начала был в курсе, что Энн Мэри мутит с Сином — бизнес-договоренность и все прочее. Он знает, что она гораздо больше, чем просто ниибацца косметолог. Он знает, что все это прикрытие. Еще он знает, какое сильное пристрастие питает она к кокосу и все такое. И он знает, что я всю эту хуйню тоже знаю. Короче, самое главное, он знает, что она скоро разобьет мне сердце, но он не думает, что ему нужно бежать и вводить меня в курс дела. Он разрывается в разные стороны, ё. Он не знает, что делать. Так что когда эти фотки высыпались ему на колени, он увидел легкий способ решения проблемы, нет? Он дважды не раздумывает — в нем много эля и кокоса, и он берет и делает это.

То, чего я наговорил Милли, ё. Готов ниибацца мясо себе с рук содрать, как вспомню. Что у нас все теперь. Что между мной и ей все кончилось. Не вынесу, чувак. Просто не вынесу.

Милли

Пиздец, во я дрыхла! Чувствую в глубине костей, когда просыпаюсь — я спала долго и по-настоящему. Остальные кровати пусты. Смотрю на осыпающийся потолок и принюхиваюсь к запахам готовящейся пищи, долетающих снизу. В другой комнате три голоса болтают на испанском.

Нахожу маленькую ванную комнату вниз по коридору и отпариваю себя до вменяемого состояния под сильной струей душа.

Я моментально теряю присутствие духа, когда обнаруживаю всех их на кухне. Высокая рыжая деваха предлагает мне скауз из большой кастрюли. Ева Кэссиди мурлычет из одинокой колонки, стоящей на книжной полке, заваленной измочаленными книгами. В углу девушка с кожей оттенка охры и косами до талии сидит, скрестив ноги, в кресле-качалке и курит самокрутки, а в это время кодла каких-то, судя по виду, студентов, раскорячилась вокруг солидного дубового стола, заставленного банками «Гиннесса» и атрибутами раскурки. Один из них крошит равномерно смолу вдоль листка для закрутки. Девушка с усердным лицом уткнулась носом в журнал, ее пальцы чиркают изящные линии. Стэн уже подтянулся. Девчонка в кресле-качалке представляется, провоцируя атаку дружелюбных изъявлений. Большинство здесь путешественники или студенты последнего курса в академе. Я сообщаю о себе насколько возможно меньше, но так, чтобы не произвести впечатление нарочитой загадочности, и всех их, судя по всему, радует отсутствие необходимости углубляться в подробности. Я сожалею, что пришла-заночевала, встала-ушла, но мне надо выдвигаться. Меня уже давным-давно заждались.

Улица покрыта осколками грозы и глубокими чернильными лужами. Вчерашний день, прошлая ночь — все кажется таким далеким. Почти как будто их никогда не было. Опустив голову, я добираюсь до Лайм-стрит за пятнадцать минут. Покупаю билет в один конец до Глазго-Централ, затем встаю в очередь к платному телефону на платформе. Опускаю пятьдесят пенсов и набираю его номер, чувствуя, как замирает мое сердце, когда я попадаю прямиком на автоответчик.

— Привет, — говорю я, — Это я. Мне, правда, хотелось с тобой поговорить. Я уеду на какое-то время. К той фигне я не имею никакого отношения. Ты понял меня совершенно неправильно. Я уже скучаю по тебе.

Джеми

Звонит сотовый. Местный номер, который я не узнаю, так что я позволяю включиться автоответчику, а сам веду машину дальше. На душе полный пиздец, еще какой. Не спал на хуй ни минуты. В желудке прямо крутило, еще как — почти не ел ничего со вчерашнего дня, а все, что попадало мне в рот, просто прогорало во мне. Все, чем я занимался, это гонял на машине, ё, просто нарезал круги, все надеюсь и боюсь, вдруг ее увижу.

Сотовый звонит снова, и на сей раз это предок Милли. Мне немного внапряг брать трубку, но я вдыхаю побольше воздуха и отвечаю на звонок. Он должен что-то знать.

Он не знает. Он сам места не находит. Никогда не слышал его таким, ё — парень просто разбит. Скажите, что за детсад, я бы утряс свои дела когда надо. Старикан Джерри по голосу с ума ниибацца сошел, совсем. Я к нему приближаюсь.

Тренькает сигнал голосовой почты. Немедленно же прослушиваю. Это она. Маленькая моя! Это она, и она грустная, но ее голос, ё — голос ее ниибацца лучится чем-то, что ни с чем не спутает даже наш сопливый мудозвон. Она спокойная, нежная, и клянусь тебе, чувак, в ее голосе слышится любовь. Я серьезно. Слышится любовь. Не знаю, куда себя деть. Те, кто проезжает мимо, наверно думают, что у меня мальчик родился или в этом роде, просто повезло в лотерею. Я ниибацца в экстазе, ё — и на сей раз я не дам этому пойти по пизде. Еду к ее папе, и что бы там ни было, попытаюсь объяснить это ему.

Милли

Поезд прибывает к Глазго-Централ сразу после семи. Станция заполнена пьяными фанатами «Селтика» — драчливое пятно остекленевших глаз и красных рож, отмеченных поражением. Я проталкиваюсь через толпу пацанвы в зеленых с белым рубашках, слишком утомленная, чтобы реагировать на распущенные руки и плотоядные комментарии, издаваемые из-под перевернутых улыбок. Засекаю охранника возле левого багажного и спрашиваю, будет ли сегодня вечером еще поезд до Инверчлогана. Не будет, а завтра будет всего один воскресный автобус, отъезжающий в 6:55. Мне нельзя на него опоздать. Я спрашиваю, есть ли поблизости гостиница. Он морщит лицо, проводит уставшей ладонью по лбу и показывает мне на «У Лолы».

«У Лолы» убого, что пиздец. У регистрации полно дремлющих проституток и бездомных, которые переругиваются на тарабрщине недоспавших людей. Портье сидит за пластиковым экраном, вытирая пот с головы картонной подставкой под пиво. Его взгляд прилип к паре силиконовых сисек, занимающих весь экран портативного телевизора. Я звоню в звонок.

Он поворачивает голову, поглощая меня одним втягивающим взглядом.

— Остался только двойной, — заявляет он, прежде чем я успеваю что-то сказать. — Но ты можешь снять его и для себя одной.

Он скалится мне, как будто сказал нечто невероятно смешное.

— Спасибо, — отрезаю я и проталкиваю деньги сквозь зазор в экране. Он сует мне ключ и предлагает проводить меня в комнату. Я отказываюсь с непроницаемым лицом, и взлетев по лестнице, врываюсь в свой номер и запираюсь. Воздух провонял сигаретами и немытыми телами. Я распахиваю окно, подпираю стулом дверь, затем падаю, полностью в одежде, на жесткую, как камень, постель. Сплю я неспокойно, злые, сердитые, невидимые насекомые жутко садятся мне на кожу, недобрые люди заходят в комнату, вторгаясь в мои сны и выползая из них. Скрежет из-под кровати в конце концов заставляет меня вскочить где-то в районе пяти. Глаза зудят и ноют, но больше мне не заснуть. Глотать больно. Писаю, брызгаю холодной водой на лицо и с непроснувшимися глазами ковыляю к ресепшену. Джон Уэйн раскорячился на спинах двух несущихся галопом лошадей и палит из пистолета в жирного, сопящего как боров дядьку. Я отдаю бездомному парню свой ключ, говорю ему идти занимать номер, затем выныриваю в туманное черное утро. Несмотря на леденящую сырость раннего зимнего утра, я пребываю в эйфории. Сегодня новый день. Я закуриваю сигарету, глубоко затягиваюсь и беру курс на автобусную остановку.

На ней полно ночного народу. Бездомные, алкашня, страдающие бессонницей, никому не нужные, кого не любят и кого невозможно любить. Была ли я одним из этих людей? Стала ли бы? Нахожу мою платформу и присаживаюсь на скамейку возле дрожащей девочки-подростка, одна сплошная перекись плюс косметика — высшая фаза красоты среди проституток, от которой через год или около того ничего не останется. Я забавляюсь идеей, а не завести ли с ней разговор, но в ее глазах есть нечто неуловимое. Мне нужно просто пообщаться, чтобы убить время.

Путь долгий и темный. Девочка сидит позади меня и кротко посапывает, притулившись к окну, а я, широко распахнув глаза, маниакально всматриваюсь в разрозненные вспышки пейзажа. Батальоны недавно построенных домов расползлись по истощенной земле города. Многочисленные муниципальные микрорайоны нависли над безупречными рядами красоты — холмами, озерами, долинами, медленно раскрывающимися под изменчивыми изгибами утра. Мы углубляемся все дальше в сельскую местность, прочь и прочь от безумия города. Где-то, вон там, где-то за побитой морозом зеленью и покрытыми амфетамином горными вершинами — моя мама. Это земля моей мамы. Мне становится радостно от воспоминания о ней. Ее мягкие руки и застенчивая улыбка. Ее яркие, обжигающие глаза — мамины глаза. Блестящие, надежные и вечные.

Следуя инструкциям водителя, я прохожу через ленивую деревушку, забираю налево у церкви, а потом спускаюсь по склону, усеянному маленькими уютными коттеджами. Я зачарована и взволнована. Все прошлые страхи и дурные предчувствия по поводу моего неожиданного приезда превратились в ничто перед лицом такой красоты. Я считаю номера домов и отправляюсь к десятому — такое изобилие мои глаза уже почти не воспринимают.

Ее дом небольшой, очень простой, но симпатичный, украшенный падубами и лозами вьюнков. Я останавливаюсь у ворот, и мое сердце переворачивается. На карнизах переругиваются, бранятся птицы. Жду и гляжу. Я больше не боюсь — мне только хочется растянуть этот миг. Мне хочется запомнить те минуты, после которых я снова обрету маму.

А затем: свет в кухонном окне и она набирает чайник из-под большого крана, эта картинка оставалась у меня в памяти. Теперь во мне заметался ужасный водоворот эмоций — волнение, и страх, и безумный, безумный восторг, что я вижу ее отсюда, а она не знает, что я здесь. Само ее наливание воды в чайник переполняет мое сердце такой любовью, что я не могу сдержать слез. Распахиваю калитку. Она зевает, проводя рукой по волосам. А волосы у нее отрасли — такие длинные! Я сбегаю по дорожке, и вот, Господи Боже мой, вот она, такая красивая и совершенная. Она отодвигается от окна, и неожиданное ее исчезновение отзывается болью у меня в животе. Я подбираюсь к двери, и хруст гравия под моими ногами заставляет ее вернуться к окну. Наши глаза встречаются, и она смотрит мне в лицо, и все мысли утекают прочь, у меня в голове только белизна и пустота, и нет ничего кроме нее.

Мама. Моя прекрасная мама. Смотри, кто здесь.

Примечания

1

В оригинале слово из внутреннего ливерпульского сленга — beak (клюв).

2

Сумеречное состояние эпилептического или психогенного происхождения.

3

Скауз — прозвище уроженца или жителя Ливерпуля. От «лобскауз» — популярное ливерпульское блюдо из тушёного мяса с овощами и галетами.

4

Блюда, пользующиеся особой популярностью у английских рабочих.

5

Известное телешоу.

6

Одна из девяти старейших мужских привилегированных частных средних школ в Рагби, графство Уорикшир; основана в 1567.

7

особая расцветка ткани и т. п.; по названию города в Ренфрушире, в Шотландии.

8

26 декабря.

9

Вращающееся колесо с фейерверками.

10

Продукт распада тканей.

Content

Хелен Уолш
Низость (Brass)

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

Примечания