Василий Звягинцев

СКОРО ПОЛНОЧЬ

Книга первая

АФРИКА ГРЁЗ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ

В Африке гориллы, злые крокодилы,

Не ходите, дети, в Африку гулять…

К. Чуковский

Глава 1

Два, может быть, самых могущественных человека в этой России встретились для частной беседы в один из предновогодних дней. Дом в центре Москвы, на углу Трубной площади почти скрывала завеса снегопада. Свистящий вдоль бульваров ветер раскачивал черные ветви столетних лип. Непогода прогнала с улиц пешеходов, да и немногочисленные автомобили пробирались сквозь метель с осторожностью, светя фарами и часто сигналя.

Тем уютнее было в комнатах. Уютнее и словно безопаснее, как если бы толстые стены защищали не только от разгула стихии, а вообще от превратностей внешнего мира. Зеленые с золотом изразцовые печи-голландки в большой гостиной излучали сухое тепло. Настоящие дровяные печи, с приставленными для их обслуживания истопниками, что мог себе позволить только очень богатый человек. Остальные обходились электричеством.

— Ну и что мы со всем этим будем делать, Валентин Петрович? — спросил генерал Суздалев, сопредседатель клуба «Витязи Отечества» и Верховный координатор всех религиозных организаций России, у сидящего в соседнем кресле адмирала Маркина, начальника Службы безопасности Космофлота.

Спросил и выключил большой трехсекционный, как церковный складень, экран. Прекратилось мелькание сменяющих друг друга документов, видеосюжетов, схем и графиков, поясняющих и обобщающих разнородную информацию.

— Вы меня пригласили, вам на этот вопрос и отвечать, — слегка улыбнулся адмирал, вытягивая ноги и движением плеч разминая затекшую спину. Больше двух часов они внимательно изучали материалы, добытые и подготовленные сотрудниками подчиненных им ведомств.

Встретиться в качестве невольных союзников, даже, пожалуй, подельников и соучастников, их заставили достаточно невероятные, моментами абсурдные события последних недель.[1] Суздалев как человек, уже знакомый с людьми — выходцами из параллельной реальности, отнесся к встрече с Александром Ивановичем Шульгиным, «Великим магистром» «Андреевского братства», достаточно легко. По крайней мере особого дискомфорта она у него не вызвала. В сравнении, скажем, с деформацией пространства-времени в окрестностях Селигера.

Маркину, поставленному перед трудно поддающимся осмыслению фактом буквально только что, пришлось труднее.

Один из первых людей на Земле, достигший звезд, полжизни прослуживший пилотом, уже десятый год руководящий галактической разведкой и контрразведкой, был не то чтобы растерян или обескуражен, но выведен из равновесия.

Не подлежащий сомнению факт наличия «на расстоянии вытянутой руки» еще одной Земли, еще одной России, хронологически отстающей от здешней на сто тридцать лет, но в чем-то ее значительно опережающей, прозводил едва ли не шоковое впечатление. Внешне он этого не показывал, но в душе ощущал, что такое потрясение основ даром не прошло.

В дальнем космосе адмиралу приходилось встречаться с разными непонятностями, в том числе и с теми, что описал в своих якобы фантастических рассказах воспитанник и младший товарищ Игорь Ростокин. Так на то он и дальний космос. А вот чтобы нечто подобное самым будничным образом случилось на освоенной, ухоженной, мирной в своей цивилизованной части Земле!

Вдобавок гость из прошлого самым неделикатным, пожалуй, даже грубым образом показал Валентину Петровичу, насколько люди его мира превосходят нынешних землян и в психологической, и в профессиональной подготовке. Это же только представить — всего один, отнюдь не выглядевший сказочным богатырем человек с грустным интеллигентным лицом сумел разделаться с целым отделением особо подготовленных космодесантников, а самого адмирала фактически захватил в плен, обставив эту акцию, впрочем, до предела гуманно.

На следующий день и Маркин, и Суздалев получили от Шульгина личные послания, доставленные совершенно непонятным способом в сверхзащищенные личные почтовые ящики. Это выглядело примерно, как если бы в известные читателю времена товарищ Сталин обнаружил в собственном сейфе, ключа от которого не имелось даже у Поскребышева, адресованное ему письмо. Независимо от содержания этот факт вызвал бы, как принято выражаться у журналистов, «непредсказуемые последствия».

Содержание писем тоже было интересным. Суть посланий, опуская всякие дежурно-вежливые слова и извинения в причиненном моральном ущербе, сводилась к тому, что прекрасный мир две тысячи пятьдесят шестого года стоит перед угрозой вселенского масштаба. Возможно ли ее предотвратить или нет — неизвестно, Но в любом случае следует немедленно привести все имеющиеся в распоряжении России, а лучше — всего цивилизованного человечества, вооруженные и научные силы в состояние повышенной боеготовности.

При этом суть самой угрозы практически не раскрывалась. Говорилось только о том, что «Селигерский инцидент» может повториться в планетарном масштабе. Кроме того, не исключается вторжение в их мир враждебно настроенных существ нечеловеческой, или не совсем человеческой, природы. В качестве первой оборонительной меры Шульгин советовал обоим адресатам незамедлительно встретиться для согласования позиций, а лучше — для заключения пакта о взаимной помощи между ними лично и их ведомствами. Со своей стороны, Александр Иванович обещал всю возможную помощь, но с не вселяющей оптимизма оговоркой: «Если сами будем живы».

Примерно об этом же самом Шульгин уже говорил во время ночной беседы с Маркиным на кухне у Ростокина, но сейчас решил повториться в письменном виде. Чтобы оставить после себя документ, что ли, а не пустопорожнюю болтовню за рюмкой, каковая есть «неосязаемый чувствами звук»…

Поразмышляв недолгое время над этими письмами, причем не над содержательной их частью, а именно над дипломатически бестактным «советом постороннего» объединить усилия двух не только независимых, но и, как положено, в чем-то соперничающих спецслужб, Суздалев и Маркин сочли, что скверной шуткой они в любом случае не являются, слишком много было пугающе-убедительных доводов. И вышли друг на друга практически одновременно.

Суздалев, обладавший большим опытом контактов с «иновременцами», располагавший даже небольшой библиотечкой из книг, изданных в другой реальности, позвонил коллеге буквально на десять минут раньше. К этому моменту Валентин Петрович уже получил кое-какие материалы предпринятого по совету Шульгина расследования на предмет выявления следов наличия в их мире собственных или общих для всех параллелей Ловушек Сознания.

За стенами и высокими окнами резиденции генерала (или Игумена, как он по-прежнему числился в секретных формулярах), по всей Москве народ вовсю праздновал Рождество, плавно перетекающее в Новый, две тысячи пятьдесят седьмой год. Погода выдалась истинно зимняя, только и гулять-веселиться, в меру возможностей и вкусов. Если по продуваемым метелью улицам не очень-то пофланируешь, так на дачу выехать в самый раз, с друзьями в гостеприимном доме встретиться у огонька, а хотя бы и в ресторан с цыганами закатиться — проводить старый год и встретить новый от всей души. И недурственно провести пару-тройку свободных от повседневных забот дней, когда прошлое — уже прошло, а будущее пока не наступило.

Только вот двум облеченным властью и ответственностью мужчинам вместо этого приходится заниматься совершенно непонятными, а возможно, и ненужными делами.

— Что нам делать, вы спросили? То, что должны. Остальное от нас не зависит, — несколько перефразируя известную философскую максиму, ответил Суздалев. Ему, в определенном смысле, сейчас было легче, чем собеседнику. От него не требовалось принятия принципиальных решений. Всего лишь — тщательно рассмотреть попавшие в поле зрения факты, по возможности правильно оценить их и вытекающие последствия, выработать меры противодействия нежелательным и всемерно стимулировать нужные. Определить силы и средства, необходимые для проведения намеченного. Вот пока и все, остальное — компетенция людей следующего уровня.

— Легко отделаться хотите, коллега, — с усмешкой сказал Маркин. Настроение и ход мыслей собеседника были ему совершенно ясны. Хороший человек Георгий Михайлович, но простоват, несмотря на внешнюю суровость и незримо осеняющие его погоны полного генерала. Да и как иначе? Все его труды и заботы лежат, так сказать, в сфере чистого разума, в борьбе с врагом, по преимуществу гипотетическим, поскольку в нынешней России (если не считать некоторого количества экстремистов и идейных сторонников уничтожения нынешнего миропорядка) их просто нет. Которые есть — входят в компетенцию государственной жандармерии и других подобных служб.

Другое дело — космические заботы. Мало того, что все цивилизованные страны только и мечтают о том, чтобы выведать российские технологические тайны, выкрасть документацию на хроноквантовые двигатели, без которых ощущают себя младшими партнерами, вооруженными автоматами и пушками, но не знающими, как делать патроны и снаряды.

Да еще и террористы (настоящие, организованные), постоянно планирующие захваты звездолетов или диверсии на космодромах, как, скажем, на прошлой неделе в Науру.

Но об этом говорить коллеге Валентин Петрович не собирался ни в коем случае. Пусть остается о себе и своей должности самого высокого мнения.

— Чересчур просто это у вас получается — «остальное от нас не зависит»! Еще как зависит. Да и первая часть формулы — «что должны» — критики не выдерживает. Мне так вот совершенно непонятно: а что же именно мы должны и кому? По линии наших с вами заведываний никаких конкретных угроз государственному порядку не просматривается. Если не считать несанкционированного доступа в компьютерные сети и, скажем так, некоторого нарушения пограничных и таможенных правил со стороны группы не до конца установленных лиц. Вот и все. Где же здесь действительная угроза жизненным интересам Российского государства в целом и Космофлота в частности?

Суздалев сплел пальцы на коленях и посмотрел на собеседника с интересом студента, получившего от экзаменатора каверзный вопрос. Умного студента, прочитавшего больше книг, чем замотанный бытовыми проблемами доцент.

О ряде подробностей, связанных с событиями вокруг Столбенского монастыря, он пока решил умолчать, если Маркин не имеет на этот счет собственной информации.

— И еще я спрошу, Георгий Михайлович, если позволите. То, что вы наряду с другими обязанностями много лет возглавляете одну из референтур Департамента межрелигиозных отношений МВД, — это каждый знает. Суть вашей работы и примерный объем полномочий тоже известны тем, кого эти вопросы интересуют. Меня, кстати, не очень. Я — стихийный гностик[2], этого достаточно…

— То есть фактически атеист, — констатировал Суздалев.

— Можно и так сказать, хотя академический «научный атеизм» тоже не приемлю. Но вы меня снова уводите в сторону. Позвольте продолжить. Гораздо меньший круг хорошо информированных людей знает, что вы одновременно являетесь негласным куратором существующих в стране специальных служб высокой степени секретности. Я бы даже сказал — формально не существующих…

Это замечание Суздалев предпочел не услышать, хотя было оно абсолютно верным. Никто, кроме узкого круга особо доверенных лиц, не подозревал, что в столь просвещенные времена в стране могут функционировать институции, очень напоминающие средневековую инквизицию, орден иезуитов и тому подобные.

— Может, лучше сказать — консультантом? — мягко вставил Суздалев.

— Как вам будет угодно. Консультантом с правом решающего голоса, несменяемым и никому не подконтрольным.

— А разве так бывает — чтобы никому?

— Законным органам власти — точно…

— Опрометчивое обобщение. Вас, например, я когда-нибудь курировал или консультировал?

— Меня — нет, — согласился Маркин. — Может быть, поэтому я и согласился на эту встречу.

— Значит, мы с вами в равном статусе. Де-юре вы подчинены и главкому Космофлота, и соответствующему комитету Совбеза ООН, а де-факто вы скоро десять лет как существуете в качестве этакого барона времен развитого Средневековья или персидского аятоллы… Почему, как вы думаете?

Вопрос Маркину не понравился. Его самого временами удивляла степень собственной независимости. Он понимал специфику доставшейся ему должности, знал силу собственного характера, позволявшую строго очертить круг своих прерогатив и успешно противодействовать попыткам вышестоящих вмешиваться в деятельность своей службы. Но бывали моменты, когда он задумывался — отчего абсолютно все начальники, с которыми ему приходилось работать, столь снисходительны и сговорчивы? Само собой, то, чем занималась СБКФ, мало кому понятно и тем более едва ли представляет практический интерес для «приземленных» политиков, но все же… А теперь что же получается? Он тоже под крылышком, или — как выражается Александр Иванович Шульгин — «под колпаком», у господина Суздалева?

— Наверное, к этому есть вполне объективные причины, — внешне беззаботно ответил он. — Но все ж таки хотелось бы знать, каков, собственно, истинный объем ваших полномочий, регламентированных соответствующими законами и уложениями? Столько лет знакомы, но темы этой как-то и не касались… Сейчас, наконец, пришло время уточнить кое-какие детали, раз уж мы с вами в инициативном порядке решили посотрудничать.

— Разумно. Но вы абсолютно уверены, что мы действительно готовы к настоящему сотрудничеству? Меня, признаюсь, слегка настораживает присущий вам ригоризм[3], извините за резкость. Я же привык работать без оглядки на писаные законы и многие предрассудки в сфере морали, руководствуясь соображениями высшей целесообразности.

— Иными словами — «цель оправдывает средства»? — со странной, похоже, слегка брезгливой интонацией произнес Маркин.

— Скорее «Salus populi suprema lex»[4]. Большую часть жизни я исхожу именно из этого принципа, и, прошу обратить внимание, плоды моей деятельности не выглядят столь уж устрашающе, как вы имели в виду, изрекая достаточно избитую, но большинством совершенно однобоко понимаемую формулу.

— Ну, не будем углубляться в философские и юридические дебри, — ответил после паузы Маркин. — В случае необходимости у нас всегда будет возможность согласовать позиции, не доводя дело до серьезных конфликтов. В целом же я считаю, что у нас просто нет другого выбора, кроме искреннего, нелицемерного сотрудничества. Так что — слово офицера…

— Взаимно. Отныне у нас не должно быть корпоративных тайн друг от друга. О личных, само собой, речь не идет…

— Да это еще как сказать, — впервые усмехнулся Маркин. — Иногда личные тайны — далеко не личное дело. Так все же — о ваших полномочиях. Мои вы знаете.

— Так точно. О своих могу сказать то же самое. Мои взаимодействия с любыми государственными структурами практически ничем не ограничены. То же касается и некоторых других позиций, могущих представлять для нас с вами реальный интерес. За исключением особых, в каждом отдельном случае оговариваемых моментов я могу почти все. Ну, естественно, в одиночку я не имею права смещать правительство, объявлять войны великим державам, отменять существующее в стране денежное обращение…

Суздалев задумался, словно вспоминая, какие еще имеются сферы, неподконтрольные его воле. Это, конечно, следовало расценивать как тонкий юмор, но одновременно в виде намека.

— А меня сместить вы можете? — поинтересовался Маркин.

— Собственным именным рескриптом? Отнюдь. Но организовать такой документ — в случае мотивированной необходимости, — он подчеркнул эти слова особой интонацией, — свободно. Причем мотивация будет рассмотрена sine ira et studio[5] и со знанием дела.

— Кем?

— Специалистами в данной и нескольких смежных областях, которые обязательно примут во внимание все аспекты, плюсы и минусы того или иного вердикта.

— Специалисты анонимные, и вся процедура вершится в тайне… Не слишком демократично. Мне начинает казаться, что мы живем не в свободном государстве, а в условиях тщательно замаскированной диктатуры, — сказал Маркин озабоченным тоном.

Суздалев рассмеялся. Наивность адмирала моментами его поражала. Он не знал, что в беседе с Шульгиным Маркин полностью признал не только теоретическую возможность, но даже и необходимость мягкой, то есть не затрагивающей базовых прав частного лица, диктатуры. Сейчас Валентин Петрович просто зондировал будущего соратника, а то и дуумвира[6], если до этого дело дойдет.

— Давайте, пожалуй, перейдем в соседнюю комнату, там будет удобнее беседовать, — хозяин дома снял тему, которой, по его мнению, касаться было рановато. Плод еще не созрел, так ему казалось. — Надеюсь, сегодня нам к документам обращаться больше не потребуется. А на дворе праздник все-таки.

За накрытым на двоих столом Георгий Михайлович продолжил развивать поднятый Маркиным вопрос.

— Если вы мне скажете, что в вашем департаменте основные решения принимаются каким-то иным образом, позволю себе вам не поверить. Демократия бывает либо непосредственная, как в Древних Афинах, да и то в весьма ограниченный отрезок времени, либо никакая. Так называемая представительная — муляж и одновременно фантом. Не мне вам рассказывать. Так что давайте политические вопросы оставим за кадром до более безмятежных времен. А сейчас закусим чем бог послал и порассуждаем свободно и раскованно, благо есть у нас теперь с вами такая возможность на основе достигнутого соглашения.

…Несколько раньше этой встречи, после того как Шульгин пообщался с Суздалевым и Маркиным и снова исчез вместе с Ростокиным, Георгий Михайлович связался с отцом Флором. Как он в глубине души и предполагал, обстановка в зоне «хроноклазма» нормализовалась. То есть все артефакты и нарушения метрики пространства-времени исчезли, полностью и окончательно. Отдельные люди (за исключением доверенных лиц) — как раз из числа тех, что сохраняли здравомыслие, — кое-что помнили об имевших место событиях, остальные же, попавшие под настоящую власть галлюцинации, забыли все.

Так же и материальных следов татаро-монгольского и общего провала в XIII век практически не осталось. Кроме некоторых видеозаписей, которые были сделаны самим Флором и Суздалевым во время пребывания там. Княжна Елена тоже исчезла. Все происшедшее можно было сравнить с карнавалом давних времен. Только что на улицах кипела удивительная, ничем не похожая на обычную, жизнь, случались странные и даже невероятные события, завязывались интриги, иногда проливалась кровь. И вдруг, в урочный час, с криком третьих петухов, все разом кончилось. Декорации разобраны, пестрый мусор убран с улиц, кровь присыпана песочком, маскарадные костюмы спрятаны в шкафы и сундуки. У участников остались смутные впечатления и симптомы крепкого похмелья, алкогольного и психического.

В общем, получилось именно так, как обещал в свое время Новиков, а за ним — Шульгин. Георгию Михайловичу пришлось, с огромным усилием над натурой и здравым смыслом, поверить, что «химера» — отнюдь не выдумка ловких авантюристов. До этого, с момента первого знакомства с Новиковым и его красавицей женой, Суздалев ухитрялся удерживать себя в рамках рационализма. Несмотря на то что много лет работал в сфере иррациональной, то есть среди высших иерархов конфессий, каждая из которых по-своему, но утверждала общий для всех принцип: «Верую, ибо это абсурдно». Все более при этом укрепляясь в мысли, что, только оставаясь атеистом, можно сохранять здравомыслие, постоянно сталкиваясь с догматами сугубо противоречащих друг другу верований. И не просто сталкиваясь — это было бы слишком легко и просто.

Ему приходилось на полном серьезе беседовать о весьма принципиальных вопросах: сегодня — с главным раввином, завтра — с предстоятелем старообрядческой церкви, тремя днями позже — с Католикосом всех армян и так далее. При этом очень многие вопросы удавалось решать ко взаимному удовольствию именно потому, что он проявлял соразмерную с собеседником степень эрудиции в богословских вопросах, умение полемизировать в рамках заданной парадигмы и одновременно демонстрировать некую высшую отстраненность позиции.

Этому его долго учили такие же циники, как и он сам. С молодых лет запомнился бывший наставник, католический епископ, переквалифицировавшийся в светского литератора и преподавателя спецшколы, не раз повторявший: «В бога, как такового, я, конечно, не верю. Но продолжаю служить идее бога, которая за две тысячи лет оказала и продолжает оказывать громадное влияние на судьбы человечества. Вы меня понимаете?»

Суздалев понимал очень хорошо, что великолепно ощущали при общении с ним иерархи, которыми ему было назначено руководить. Само собой — отнюдь не в богословских вопросах. Любая церковь — это ведь не только конструкция «не от мира сего», эманация того или иного высшего существа, как бы оно ни именовалось, но и вполне материальная организационная структура, подчиняющаяся общим законам, хотя бы и Паркинсона. И в таком качестве она не только поддается, но и прямо предназначена для реализации вполне земных и светских целей. Дело лишь в том, каким образом этот процесс управления осуществляется.

Суздалев еще после первой встречи с Новиковым заставил себя отнестись к его истории как к данности.

Раз в родном ему мире возможно перемещение в пространстве со сверхсветовой скоростью или, что почти то же, замедление времени на кораблях без релятивистских последствий (что само по себе абсурдно, так как получается, что каждый корабль по отдельности создает свое отдельное время, которое в итоге каким-то образом согласуется с общеземным), отчего же не принять вытекающую из этого возможность одновременного сосуществования прошлого и будущего в теоретически бесконечном числе вариантов?

И не только в их нераздельности и неслиянности, но и при наличии свободно проходимых границ, причем проходимых в обе стороны.

Вот он и принял эту данность, без всякого удовольствия, нужно сказать. Жизнь в новых условиях потеряла главное — определенность и устойчивость. Ради чего, собственно, в свое время молодой полковник и согласился стать одним из криптократов под псевдонимом «Игумен». Двадцать лет он не испытывал сомнений, потому что цель казалась ему достигнутой, причем без государственного насилия и социальных потрясений. Ко всеобщей радости.

И вдруг Суздалев снова ощутил себя полярником, дрейфующим в штормовом океане на тающей льдине. Или, в политическом смысле, жизнь опять стала похожа на модус вивенди[7] мирного обывателя в эпоху смут, революций и гражданских войн. Возможность выжить по сравнению с нормальным временем, да и просто влиять на происходящее вокруг, снижается многократно.

Вариантов у такого обывателя, собственно, остается крайне мало: эмигрировать в спокойные места, затаиться дома в надежде, что минует тебя чаша сия, или же, вспомнив Салтыкова-Щедрина, самому «стать ироем[8], своим иройством всех прочих превосходящим».

Но ведь, с другой стороны, вся деятельность «Витязей» с момента создания этой организации была направлена на обеспечение мощи и процветания России, предвидение и своевременное устранение всех грозящих извне и изнутри опасностей, выявление негативных тенденций в науке, технике и общественной жизни, равно как и всемерное поощрение и стимулирование благоприятных. Грубо говоря, суметь раздуть костер из едва заметной искорки, когда это требуется, и не допустить, чтобы этот же костер, разожженный враждебными руками, превратился в лесной пожар.

Изучив два десятка подаренных ему Новиковым книг (тщательно и с определенным умыслом отобранных, естественно), Георгий Михайлович убедился, сколь своевременно отцам-основателям клуба «Витязи Отечества» пришла в голову спасительная идея и насколько талантливо она вот уже тридцать лет воплощалась в жизнь. На так называемой «Главной исторической последовательности» имевшиеся там тайные и не очень общества, организации и партии несли в себе неискоренимый негативный заряд. Что привело к немыслимого масштаба военным и многим социальным потрясениям, сделавшим «нормальную» человеческую жизнь почти нестерпимой. По крайней мере сам Суздалев представлял себе возможность собственного там существования с ужасом и отвращением. Как ему казалось, даже в самых нестабильных и неразвитых территориях нынешнего мира жизнь была спокойнее и безопаснее.

В двух других параллельных реальностях, с которыми Новиков счел нужным его познакомить, ситуация складывалась совершенно иная. В них как раз действовали могущественные тайные «ордена» позитивной направленности. В объективном смысле, а не потому, что они сами так считали. При условии, конечно, что материалы, представленные ему Новиковым, были подлинниками, а не пропагандистскими подделками. «Пересветы» в достаточно близкой реальности 2005 года вообще почти один в один повторяли идею и даже организационные структуры «Витязей», формировались патриотически настроенной военной элитой, использовали похожие методы отбора и воспитания кадров, пусть и на другой идеологической основе. Ничего удивительного. Миры были очень близки, в них физически существовали одни и те же люди (аналоги), с не очень отличающимся историческим опытом.

Так называемое «Андреевское братство» начало свою деятельность почти веком раньше, не имело разветвленных структур и многочисленного личного состава, однако добивалось своих целей с не меньшим эффектом. За счет гораздо большей жесткости конструкции и методик воздействия на «окружающую среду». Кое-какие фактические материалы внушали определенные сомнения, но здесь уже Георгий Михайлович полагался на собственное чутье и опыт.

Прежде всего — подделки, предназначенные лично для него, просто не имели смысла. Дела иных миров его никаким образом не касались, и влиять на них он не мог. Очень к месту была древняя восточная мудрость: «Верь незнакомцу, ему нет корысти обманывать».

К тому же «незнакомец», он же Андрей Дмитриевич Новиков, был неизмеримо могущественнее Суздалева со всеми его сотрудниками и любых собственных целей мог добиться, вообще не вступая в контакт с российскими учреждениями. Чего стоила хотя бы операция «Репортер», в которую Новиков был введен третьестепенной фигурой, но сумел перехватить инициативу и у той и другой стороны, завершив это дело в одиночку и с блестящим успехом!

Георгий Михайлович проанализировал и осознал свои ошибки, но Андрею предъявить претензий не имел оснований. За пределы договоренности он не вышел нигде.

А случай с яхтой «Призрак»![9] Нужно сказать, что здесь Суздалев сознательно пошел на масштабную провокацию, именно чтобы убедиться в реальных возможностях загадочных партнеров, которых он до этого имел основания подозревать в хитром, многослойном мошенничестве с элементами шпионажа.

Схема прикрытия была на первый (да и на второй тоже) взгляд до чрезвычайности абсурдной, так в том и прелесть! Разумеется, Новиков с Шульгиным могли решить возникшую проблему собственными силами, но тогда они бы не смогли так легко и просто организовать свою полную легализацию и заручиться поддержкой самой могущественной в этом мире организации. «Витязей» то есть. А главное — его, Суздалева лично. Любил он таких отчаянных парней, очень похожих на него двадцатипятилетнего.

Нет слов, исчезновение «пришельцев» вместе с «репортером», а главное — его подругой, причастной к очень интересным делам, в том числе и весьма интересовавшей «Организацию» тайне «Фактора Т», немало его разочаровало, но и того, что оказалось в «сухом остатке», было достаточно для дальнейшей работы.

И тут вдруг подарок судьбы. Неожиданное возвращение из небытия Шульгина и Ростокина. Возвращение, обставленное совершенно мистическим, нет, скорее, отдающим литературщиной самого низкого пошиба образом. Отлично, впрочем, укладывающимся в философскую концепцию Новикова. Было время, обсуждали они вдвоем или втроем онтологическую[10] сущность миров, в которых привелось оказаться тем и другим.

Слова о «химеричности» их мира, теперь подтвержденные наглядными примерами, глубоко запали в искушенную умственными упражнениями душу Суздалева. Ничего ведь нет невероятного по большому счету для человека, двадцать лет погружавшегося в глубины идеализма всех толков, от солипсизма до дзен-буддизма, в том, чтобы принять вариант мироустройства, где любому философу снится, что он бабочка, которой снится, что она философ, а несвоевременное пробуждение чревато совершенно непредсказуемыми последствиями для того и другой.

Более того, оказавшись внутри чьего-то сна (Ростокина, скорее всего), Георгий Михайлович в какой-то момент ощутил желание никуда оттуда не уходить. Уж больно много новых возможностей открывалось в подобном варианте конвергенции XIII и XX веков для человека с его способностями и характером, да при наличии таких сотрудников, как Шульгин, Ростокин и отец Флор.

Правда, оказавшись за пределами «химеры», Суздалев быстро пришел в меридиан, приняв как факт, что все случившееся очень похоже на воздействие так называемой Ловушки Сознания, о которых ему рассказывали Новиков и Шульгин, и оба настоятельно предостерегали не попадать в сферу ее активности. Андрей Дмитриевич даже намекнул, что в силу особого устройства психики он, Суздалев, с одной стороны, является потенциальной жертвой этого природного явления, но с другой (по той же самой причине) — имеет недоступные обычным людям, «простецам», как выразился Новиков, способности оной Ловушке противостоять.

Георгий Михайлович в силе собственного духа не сомневался, но то, что нечто подобное «селигерскому инциденту» может повториться в любой следующий момент, вселяло в него некий мистический дискомфорт. Он не был уверен, что, даже включив все имеющиеся силы и средства, удастся удержать мир (и себя лично) «по эту сторону безумия».

— Если сразу кирдык не наступит, — образно и оптимистически выразился Александр Иванович.

— Вам же пока не наступил? — спросил Суздалев, который в обществе Шульгина необъяснимым образом ощущал себя не нынешним умудренным годами и должностями сановником, а в гораздо большей степени молодым полковником, явившимся в Троицкое на собеседование к вождям «Витязей». Он тогда пребывал в том же примерно возрасте и, наверное, психологическом состоянии, как эти «братья».

И нельзя сказать, что подобное «возвращение в молодость» ему не нравилось.

Армия и все прочие имеющиеся у государства силы выполнят свой долг в случае масштабного вторжения из прошлого или «параллельного» времени, как бы это ни выглядело физически. Российская армия в описываемый период времени, безусловно, была сильнейшей в мире, и по численности, и по вооружению. Располагая недоступными любому союзнику и вероятному противнику техническими средствами, в том числе и космическими. Не говоря о боевом духе.

Но основная борьба, как считал Суздалев, будет разворачиваться совсем в иных плоскостях. Вот для этого ему и пригодятся ранее сформированные религиозные полки и дивизии. Носители креста, полумесяца, могендовида и тому подобных символов, вооруженные и натренированные по последнему слову военной науки, отличаются особой психологической ориентированностью.

Если командиры в соответствии с догматами донесут в боевых приказах, что нужно сражаться со слугами Сатаны, или кого-то там еще, именно в сакральном смысле, значит, бойцы так и будут сражаться. Совсем не задумываясь о мирских понятиях «справедливых и несправедливых» войн. Враг обозначен, признан духовными авторитетами таковым, поэтому должен быть уничтожен наличными силами безотносительно к светским принципам. Посланец дьявола под гаагские и женевские конвенции никоим образом не подпадает. И понятия «гуманизм» и «пощада» к нему совершенно не относятся.

Вооруженных сил этого рода под контролем Георгия Михайловича состояло более ста тысяч, и столько же — подготовленных резервов первой очереди.

Исходя из всего этого, Суздалев чувствовал себя достаточно уверенно, когда передавал предложение о встрече адмиралу Маркину. Он знал о Валентине Петровиче и возглавляемой им службе практически все, в мелких деталях, достаточных как для искреннего союза, так и для любой хитрой игры. Предварительное предложение объединить усилия именно с Маркиным он получил от Шульгина. Оснований не доверять ценности этого совета не имел. Ничего не теряя — выигрывал многое. Сделать слишком уж независимого адмирала, фактически держащего в руках весь космический флот Земли, способный достигать рубежей в сто парсек и даже больше, своим соратником (младшим, естественно) — чего же лучше? Случится беда, не случится — второй вопрос. Найдут чем заняться и в мирной обстановке.

Судьба и «братья», наверное, знали, что делали, сводя вместе этих столь непохожих, но одновременно близких по многим параметрам людей.

…— Вы что, совсем не пьете и не курите? — с удивлением, смешанным с неодобрением, осведомился Суздалев, обводя рукой стол, накрытый именно в рассуждении, чтобы два «уважаемых человека» могли провести время за неспешной, но очень многое решающей беседой. — А еще капитан космических кораблей. Приходилось мне и с подводниками, и с надводными моряками в ресторанах сиживать. Очень, скажу я вам, контактные ребята…

— В каком, извините, качестве? — слегка потерял позицию Маркин. Не следовало контрразведчику касаться тем, допускающих «превратные толкования». Похоже, неприятный проигрыш Шульгину несколько выбил его из колеи. Знал бы он, что не первый и не последний оказался в подобной ситуации и что шансов переиграть Александра Ивановича у него не было изначально, реагировал бы поспокойнее.

— Не в вашем, — чуть резче, чем полагалось, ответил Суздалев. — Обычным армейским капитаном и подполковником. По службе приходилось, и на переходах, и в портах…

— Ну, у меня другая судьба. В лейтенантах не пил и не курил принципиально, отчего и попал в первый отряд межзвездников. Так привычка и осталась. Сейчас немного выпить могу за компанию, а вот табачного дыма не переношу, извините.

— Хорошо, буду на балкон выходить, — со всем полагающимся священнослужителю смирением кивнул Суздалев.

— Что вы, не затрудняйтесь. Когда окружающие курят, это меня никак не травмирует, я только в том смысле, что сам не приемлю, а если рядом дымят — ради бога…

— Ну и хорошо, а то у меня от нехватки никотина иной раз мыслительные процессы тормозятся… Особенно по вечерам.

— Так как мы с вами видим ситуацию? — спросил некоторое время спустя Суздалев, с удовольствием попыхивая хорошей сигарой. — С глазу на глаз можно говорить свободно, не заботясь, что со стороны нас могут посчитать дураками…

— Это меня как раз очень мало волнует. Иной раз дураком казаться — весьма полезно для дела. Особенно с начальством.

— На этом сошлись. Хорошо, — кивнул Суздалев. — А между собой?

— Что?

— Да то же самое. Лично я, общаясь с потусторонними господами, против воли, но регулярно ощущал себя в том самом качестве. И не потому, что совершал что-нибудь действительно глупое или несоответствующее, а просто так. По определению. Словно бы они настолько больше знают и умеют и принципами никакими не отягощены. У вас, Валентин Петрович, подобного не возникало?

Суздалев смотрел на адмирала пронзительно-сочувствующим взглядом. Маркин подумал: «Не может же он знать о том, что случилось в „Славянской беседе“? Или — может? Как — другой вопрос. Но если действительно знает — я очень здорово проигрываю в этой партии».

— Да не затрудняйтесь вы так, Валентин, — с легкой улыбкой сказал Суздалев. — По своей нынешней специальности я обязан уметь читать в душах. В вашей, например, не располагая никакой специальной оперативной информацией, я прочел, что вы пребываете в легком смятении. Причина этому — встреча с Шульгиным. Так? Я с ним лично мало встречался, все больше с его старшим, как мне кажется, товарищем. Но в поле зрения держал, и мои сотрудники его очень хорошо узнали во время одной совместной операции.

Затем эти господа внезапно исчезли, вместе с «репортером», он же ваш протеже и почетный корветтен-капитан вашего флота — Ростокин. А поскольку вы не привыкли к настоящей тайной деятельности, на уровне подсознания, то выдаете себя примерно в той же мере, как вор, на котором горит шапка. Еще раз прошу прощения, но это выглядит именно так.

— Вы специально меня оскорбляете и провоцируете? — напрягся Маркин.

— Да ни в коем случае. Успокойтесь, Валентин Петрович. Вообразите, что сейчас происходит нормальная, спокойная беседа между столяром и плотником. Уловили? Вам ведь в своих должностях никогда не приходилось полировать тонкой шкуркой то, что успешно вытесано топором? Разумеется, построенные вами «избы» и «церкви» простоят сотни лет, а вот столик из красного дерева в кабинете митрополита или, что бывает полезнее, в спальне его келарши может и перевесить. Как считаете, Валентин Петрович?

— С такими сравнениями мы далеко зайдем, — насупился Маркин. — А в принципе вы правы. Успешно сотрудничать мы сможем, только если правильно и без возможности возникновения в будущем всяких обид и недоразумений распределим сферы ответственности, влияния и так далее. Не следует, чтобы мои и ваши люди пересекались на «одной делянке».

— Так я же с самого начала и подвожу вас к этой мысли, — улыбнулся Суздалев. — Никакого пересечения интересов. Только взаимодополнение. Хотите, я дам вам гарантию, что с завтрашнего утра ни один, вы понимаете, в буквальном смысле слова НИ ОДИН ЧЕЛОВЕК не поинтересуется деятельностью вашей службы? Как будто она вообще исчезнет из реестра государственных структур. При этом все предусмотренное бюджетом финансирование будет поступать неукоснительно, а любые экстраординарные заявки рассматриваться в первую очередь и приниматься без корректировок.

Как у нас в полку начальник артвооружения регулярно получал спирт в немыслимых количествах «для промывки фокусного расстояния прицелов». Друг-однокашник у него возглавлял корпусную службу маттехснабжения…

— Что-то мне кажется, я начинаю поступаться принципами, — грустно сказал Маркин и поднял свою рюмку с коньяком.

— Принципы нужно уметь вовремя доставать из кармана и вовремя прятать в карман, — сообщил Суздалев. — Не Христос ли сказал: «Я принес не мир, но меч»? Глупо держать в памяти заповедь «Не убий», отправляясь на войну.

Он со вкусом выцедил коньяк, посмотрел на коллегу веселыми глазами.

— А не вызвать ли нам автомобиль и не отправиться ли куда-нибудь? На Воробьевы горы хотите? Я там знаю одно совершенно приятное, а главное — приватное заведение. Хватит нам, действительно, терзать друг друга нудными антиномиями. Люди мы, в конце концов, или голые функции? Суббота для человека, а не человек для субботы. Так как?

— Ну, будь по-вашему. Давайте, вызывайте. Прежняя жизнь все равно кончилась, а новую нужно начинать весело…

А по дороге все-таки расскажете, как мы с вами планируем бороться с силами «не от мира сего».

Глава 2

Вечер и часть ночи Суздалев с Маркиным провели хорошо. Даже на удивление хорошо. С застекленной от потолка до пола галереи седьмого этажа, разгороженной на уютные кабинеты для любящих приватность господ, чудесно видно было празднично иллюминированное Бульварное кольцо. За ним высились подсвеченные прожекторами Кремлевские башни и гигантская елка на Манежной площади.

Отодвинув штору с обращенной внутрь громадного общего зала односторонне прозрачной стены, можно было наслаждаться со вкусом составленной концертной программой. Выбор блюд превосходил самые смелые мечты Лукулла. А главное — до полуночи оба собеседника твердо выдерживали условие — ни слова о делах. Каких бы то ни было. Можно было вспоминать боевую молодость, говорить о женщинах, травить анекдоты, то есть развлекаться самым беспринципным образом. А этого у всех было в избытке.

Суздалев рассказывал, как в составе отряда речных канонерок под убийственным огнем с береговых фортов прорывался вверх по реке Хуань-Пу, как они заняли, наконец, Нанкин и как ему, тогда еще в капитанском чине, лично Император Пу-И-дзи, вновь посаженный на престол Поднебесной двумя десантными ротами, вручал орден «Восьми Золотых драконов».

Раритетная вещица, извлеченная из сундука прабабушки, императрицы Цы-Си. Не латунь и не томпак, чистое золото с серебром и рубиновая эмаль.

То, что территория возрожденной империи простиралась ровно на радиус полета тактических ракет с канонерки «Манджур», Пу-И не слишком заботило. Главное — зацепиться. Большой Северный Брат на полпути не бросит.

Так и случилось. С помощью срочно высаженного десантно-штурмового батальона, поддержанного тяжелым крейсером «Аскольд», владения Пу-И-дзи простерлись до Фучжоу, Уханя и Циндао. Но к личным впечатлениям Суздалева это уже отношения не имело. Получив вдобавок к ордену чин мандарина третьего ранга с пятью яшмовыми шариками на фуражке, он отбыл из Поднебесной для выполнения очередного задания.

Маркин, в свою очередь, увлеченный дружеской беседой, подробно доложил, все время пытаясь рисовать чертежи на салфетке, как в 2025 году он вышел за пределы Солнечной системы на подводной лодке «Барс», оснащенной вместо дизелей первым в мире хроноквантовым двигателем. Никаких других прототипов космических кораблей, способных противостоять вакууму и иным возможным опасностям, в России не существовало. Потом американцы, конечно, писали, что использовать подводную лодку для межзвездных перелетов придумали именно они, какой-то каперанг Гаррисон, или другой, несущественно. Но мы ведь знаем… Какие у них, на хрен, лодки? А уж двигатели…

— Я ведь даже и забыл, когда у меня выдавалось нечто подобное, — где-то во втором часу сообщил Суздалеву Маркин. — Похоже, я многое упустил в этой жизни…

Одетый в черные брюки и алый сюртук с золотыми шнурами официант к этому времени подал на стол десерт, кофе и ликеры.

— «Не оставляй добра на перекрестке этом, к нему возврата нет, об этом не забудь», — процитировал Георгий Михайлович. — Наши с тобой боевые и трудовые заслуги кто-нибудь когда-нибудь вспомнит? Клянусь, что нет. Похоронят, стрельнут три раза в воздух холостыми и на следующий день, мучась с похмелья после поминок, вернутся к текущим делам. И все для нас в этом мире кончится. Совсем. Так что выпивай, Валентин, и закусывай и хоть сегодня не думай о всяких глупостях. Девочек в кабинет вызывать вроде и не по чину нам с тобой, а вот того скрипача — отчего бы и нет? Пусть нам персонально из Сарасате что-то изобразит… А мы будем слушать и время от времени промокать платочками уголки глаз. Вполне в образе подгулявших купцов получится.

— Только мы с тобой на купцов не сильно похожи, — усомнился Маркин.

— Купцы — они всякие бывают. Зависит от того, чем торгуют. Если контрабандным оружием — так в самый раз. Вот, помню, как-то недалеко от Баб-эль-Мандебского пролива…

— Так, может, сразу про баб, минуя пролив? — засмеялся Маркин.

— Нет, подожди, там очень интересно получилось…

С увлекательного разговора об оружии, в котором оба понимали толк и знали, где что можно купить и что продать — в высших государственных интересах, естественно, поскольку собственных у них давным-давно уже не было, разговор сам собой соскользнул на исходную тему.

— И все-таки — что мы можем противопоставить вторжению на Землю сил, о которых не имеем никакого представления и которые сильнее наших умственных и технических возможностей? — спросил Маркин. — Ты ведь не смог объяснить и понять, что там на Селигере случилось?

— Объяснить пока не смог, а противодействовать — очень даже. И объясним, дай срок. В чем на наших друзей сильно надеюсь…

— Хотелось бы верить. Я вот, не один год назад столкнувшись с кое-чем инопланетным, так ни в чем и не разобрался.

— Но тоже — предотвратил. Знаю, что там у вас случилось, сам в догадках теряюсь, что за гуманоидная публика пыталась едва не четверть земного населения в аренду взять[11], но ведь дальнейшей агрессии не последовало? А вас там не так и много было.

— Плюс Ростокин, — сказал адмирал.

— Именно. И на Селигере Ростокин плюс Шульгин. Еще раньше — Ростокин, плюс Шульгин, плюс Новиков. В твоих недоразумениях тоже Ростокин откуда-то неожиданно всплывал. Тенденция, нет?

— Как тебе сказать. Просматривается тенденция. По пяти точкам уже можно начинать графики строить. С последующей экстраполяцией, — согласился Маркин. — А если без них? Не справимся?

— Мы с тобой тоже кое-чему подучились. Я, к примеру, завтра же собираюсь встретиться с военным министром. Что-то давно у нас крупномасштабных маневров не было. А бойцов и командиров учить надо? Надо. Возьмем и устроим этакую «Зиму-57» с призывом приписного состава…

— Союзникам объяснять придется, чего это вдруг…

— Обойдутся. Если каждому свой каждый шаг объяснять… Как говорил Иван Грозный: «На своей земле я над людишками властен…»

— Опять двусмысленные ассоциации…

— Если нас ждут суровые дни и годы, нужно быть максимально готовыми. Ты ведь не думаешь, что к нам придет культурный и высокоцивилизованный враг? Я этих врагов видел.

— Я, представь, тоже.

— Допустим, Валентин, боевые подразделения мы в готовность приведем. Четырехмиллионной армии нам хватит, чтобы отразить любое вторжение. Еще мой спецназ…

— Еще Космофлот и сорок миллионов мобилизационного резерва. И это только в России, — загибал пальцы на руке Маркин. — Но…

— «Но» — это наше полное незнание о природе опасности. А при этом все наши расчеты — поюнуть и растереть. Вот о «но» поговорим в следующий раз. Сейчас я не готов. Понятно выразился?

— Куда понятнее.

Расставаясь под утро, встретиться договорились в первый присутственный день после Нового года. Провести нормальное деловое совещание, с привлечением компетентных специалистов. Конец света, если ему и назначено произойти, вряд ли подгадает точно под праздники. Ну а если да, так все равно ничего не поделаешь.

Кроме того, оба конфидента в глубине души надеялись, что снова, как «Deus ex machina», объявится Александр Иванович или Андрей Дмитриевич и объяснит, что нужно делать и как.

Однако сам Георгий Михайлович уже в десять часов утра, слегка отоспавшись и приняв контрастный душ, вызвал к себе офицера для особых поручений. Того самого Анатолия Арнаутова, который обеспечивал операцию «Репортер» и помогал Шульгину спасти «Призрак» от захвата и интернирования[12] в Австралии. Проверенного в стольких делах и допущенного к стольким тайнам, что скрывать от него было нечего. В смысле фактов, конечно. Замыслы начальства — это особая статья.

— Значит, Анатолий, сделай ты мне вот что… «Боржома» из холодильника принеси, для начала, и охотничью чарку «Смирновской».

Требуемое немедленно было доставлено. Полковник там ты или прапорщик, если генерал просит, по какой-то причине не желая прибегнуть к услугам вестового, — сделаешь.

— Спасибо, — сказал Суздалев, хлопнул сотку ледяной водки, подражая Александру Третьему. — Тебе не предлагаю, у тебя работы сегодня много будет. До вечера управишься — отпущу праздновать. Нет — извини. Задача в принципе простая, но уж как пойдет. Иди сейчас в оперативный отдел, подними дело «Репортера». Помнишь, подсказывать не нужно?

— Да Георгий Михайлович, оно у меня все вот здесь, — полковник постучал себя пальцем по виску. — Что требуется?

Суздалев хитро улыбнулся. Четок у него в руках сейчас не хватало и красной сутаны на плечах, а то вышел бы чистый Арамис из третьего тома, дослужившийся до иезуитского генерала.

— Все здесь? Ну, так и доложи мне, не сходя с места, что за аппаратура у него на квартире установлена, позволяющая без видимых следов взламывать коды линий СБКФ и мои тоже. Где он ее взял и где пользоваться научился. Итак…

Полковник Арнаутов явным образом растерялся. Чего-чего, а такого вопроса он совсем не ожидал. Вся разработка по Ростокину касалась совершенно других вопросов.

— Вот, друг любезный, — с печалью в голосе сказал Суздалев, — учил я вас, учил, а простейшим вещам не выучил. Чего ради храбриться, когда не знаешь, о чем дальше речь пойдет? Дело ты, верю, наизусть знаешь, а откуда тебе известно, что именно начальник спросит? Он кое в чем тоже компетентен, невзирая что молодым — ретроградом кажется, склерозом пораженным. Только я тоже молодым был и хорошо усвоил — раз спрашивают очевидное — непременно жди подвоха. То ли обстоятельства изменились, то ли новые факты всплыли, тебе пока неизвестные. Всегда лучше перестраховаться, в непонятку сыграть. «Да, да, конечно, ваше превосходительство, немедленно все бумаги подниму, часиков через шесть кое-что и выясним…»

Эх, штаб-офицеры, учить вас и учить! Даже самого себя обманывать, лишь бы хоть в будущем толк вышел. Нам ведь, старикам, на покой скоро, а кому бразды передавать?

Анатолий понимал, что начальник в хорошем настроении, отчего и веселится доступным ему образом, а все равно было неприятно. Мордой-то по асфальту Георгий Михайлович его таки повозил.

— Виноват, ваше превосходительство. Учту. Спасибо за науку. Погорячился я. Немедленно все будет сделано. До вечерней поверки…

— Посмотрим. Иди, работай.

Арнаутов немедленно собрал свою команду, которую пришлось, действуя от имени начальника, усилить компьютерными инженерами экстра-класса из отдела спецтехники. Собственные подчиненные полковника слыли знатоками в несколько других областях.

Все замки и охранные системы высшей защиты, охранявшие квартиру Ростокина на Сретенском бульваре, вскрыли и отключили изнутри, проникнув через крышу и балкон, чтобы не создавать ажиотажа и не привлекать внимания соседей по лестничной площадке. Балконная дверь, само собой, тоже была укреплена достаточно, чтобы стать непреодолимым препятствием для квартирных воров, но специализированная государственная структура располагает другими возможностями и работает на ином уровне.

— Что ж, уютное гнездышко, — отметил Анатолий, обойдя квартиру, мгновенно зафиксировав наметанным взглядом все, что может представлять интерес. Задача-то ему поставлена конкретная, но бог его знает, на чем Суздалев вздумает подловить его в следующий раз?

Стены просторной гостиной увешаны многими десятками фотографий — голографических, цветных стереобъемных и даже черно-белых плоских, стилизованных под двадцатый век. На большинстве из них красовался сам Ростокин. В пейзажах чужих планет, на фронтах многочисленных земных войн, где ему довелось побывать, просто в разных достопримечательных местах. Чувствовалось, что этот парень относился к себе хорошо, был фотогеничен, умел позировать, и собственные многочисленные изображения его отнюдь не раздражали. Контрразведчик не видел в этом ничего нарциссического. Журналист явно жил полной жизнью и хотел, чтобы память о пережитом всегда была перед глазами.

Будь он одноглазым кривобоким карликом — тогда, конечно, не стоило бы ежедневно любоваться, а так — отчего и нет? Меньшую часть коллекции занимали изображения девушек, скорее всего, тех, над кем он одерживал победы или просто встречался в обстоятельствах, заслуживающих запечатления. Все они были очень недурны собой, но центральная роль отводилась одной — его последней подруге Алле Одинцовой-Варашди, с которой он и исчез бесследно и которая интересовала службу Суздалева едва ли не больше, чем сам Ростокин.

В кабинете полки забиты книгами на нескольких языках, библиотека богатая, но бессистемная: ни алфавитный, ни тематический принцип расстановки не выдержан. Рабочая библиотека журналиста, который не знает, что ему потребуется в следующий раз, достает книгу, когда нужна, и ставит куда придется. Но обычно такие люди, как «репортер», обладают великолепной памятью, обходятся без каталогов.

Еще у Ростокина имелась неплохая коллекция холодного оружия разных времен и народов и множество сувениров, какие люди привозят из дальних странствий. Ценных только для их владельца. Вот, пожалуй, и все в доме, что характеризовало личность «поднадзорного». Остальные предметы были вполне стандартными, приобретены исключительно для удобства жизни, а не из каких-либо других соображений.

Пока Арнаутов производил первичный осмотр, инженеры — то восхищенно, то удивленно присвистывая, обмениваясь понятными только им терминами — вплотную занялись компьютерным терминалом. Удивительно, но и здесь прижилось иностранное название, хотя Россия в создании электронно-вычислительной техники от западных стран никогда не отставала. Просто, наверное, слово удачное подвернулось. Отечественные аналоги как-то не прижились, в отличие от самолета, вертолета, пулемета и так далее. «Вычислитель» — не совсем про то, ЭВМ — тоже, поскольку функция именно «вычисления» здесь не самая главная. Были попытки использовать «электронный мозг» — длинно и нарочито. Так и остался — «компьютер», приобретя, впрочем, как и другие иноязычные термины, несколько другой смысловой оттенок.

— Что-то интересное нашли? — осведомился полковник, подходя. Сам он в этих делах не разбирался, умел только кнопки нажимать на пульте аппарата, включенного в общую сеть, в пределах познаний, полученных на месячных курсах. А что там внутри, как и почему работает — никогда не интересовался.

— Да уж, Анатолий Степанович, — оторвал глаза от вскрытого ящика процессора старший инженерной группы, низкорослый мужчина лет под пятьдесят, чем-то похожий на скульптурный портрет Сократа. — Интересный у вас клиент. Мало того, что такие модели никогда в открытую продажу не поступали, их и у нас в управлении нет. По причине запредельной избыточности характеристик. Не всякий звездолет таким оснащен. Все операционные блоки — на крюгерите!

Это было сказано таким тоном, как если бы обнаружилось, что унитаз у Ростокина золотой, инкрустированный бриллиантами.

— Сей факт пусть вас не смущает, — небрежно успокоил специалиста Арнаутов. А в памяти сделал пометку: узнать, что за зверь «крюгерит» и с чем его едят. Спрашивать прямо сейчас было ему как бы невместно. — Владелец имеет непосредственное отношение к Космофлоту. Мог там разжиться?

— Космофлотовских порядков я не знаю. Может, там и принято делать такие подарки, при разборке списанных кораблей, например, но это вопрос не моей компетенции. Интереснее другое. Тут установлен крюгеритовый псевдомозг последней модификации с быстродействием за триллион операций в секунду, причем на базе всех известных логик одновременно. Насколько мы успели догадаться…

— Мне это ничего не говорит, — пожал плечами Анатолий. — А на моем рабочем сколько?

— На вашем? — Инженер хмыкнул. — Миллион от силы, да и того вы никогда не использовали. А здесь, как следует из курса школьной математики, — на шесть порядков быстрее. Вашему компьютеру до этого — как нам до Марса пешком. В буквальном смысле.

— Впечатляет.

— Но это еще не все. Мы обнаружили несколько блоков, назначение которых пока вообще не понятно.

— Неземного происхождения, что ли? — поднял бровь полковник.

— Вполне земного. Тут сомнений нет. Просто — неизвестно, зачем их сюда вставили.

— Вам — и неизвестно? — Анатолий искренне удивился. Ему казалось, что люди, специально на то обученные, должны понимать все в рамках своей профессии. Ну, если не абсолютно все, то достаточно, чтобы сориентироваться, что к чему. А то выходит, как если бы врач, вскрыв живот пациента, заявил, что не может сообразить, для чего здесь что-то красное, большое в правом подреберье.

— Не наша компетенция, мы эксплуатационники, а не конструкторы. Дайте нам эту машинку на неделю — разберемся.

— Рад бы, да не могу. Машина должна оставаться здесь, причем в полностью рабочем состоянии и без всяких следов вмешательства.

Инженер развел руками:

— Тогда вы зря нас пригласили. Включить незнакомые устройства, начать их тестировать на разных режимах и надеяться, что следов вмешательства не останется… Простите, но это почти то же самое, что к впервые увиденной мине с молотком и зубилом подступаться. Обращайтесь на другой уровень.

— Стоп-стоп! — Полковник ощутил, что в голове у него что-то забрезжило. — Другой уровень, другой уровень… Интересно. А в нормальном режиме вы хоть сможете на ней работать?

— И в нормальном, и чуть выше. Только уж очень много директорий заблокировано неизвестными паролями, и база данных недоступна.

— Черт с ней, с базой. Ну-ка, выведите меня на информцентр управления.

— Сейчас сделаем…

Арнаутов связался с сотрудником, отвечавшим за архивные материалы всех находящихся в производстве дел.

— Степень срочности — первая. За полчаса поднять мне информацию на всех, абсолютно всех специалистов компьютерного дела, с которыми каким-то образом мог пересекаться Ростокин Игорь Викторович и Одинцова-Варашди Алла. Отчество сам найдешь. С самого детства проверить. Школа, институт, Космофлот, командировки, служебные задания, любовницы и любовники. Все! Частым гребнем, по всем источникам…

На три минуты раньше назначенного времени на мониторе ростокинского компьютера появился не очень длинный список фамилий с краткими установочными данными.

— Распечатайте, — приказал полковник. С экрана он читать не любил. Пробежал глазами по листу, молча сунул его инженеру.

— Что скажете?

Тот вначале смотрел на список без особого интереса, потом хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ну, Анатолий Степанович, что вы от нас хотите? Вот вам и другой уровень…

— Действительно серьезный?

Очень хороший оперативник, не зря ставший полковником в тридцать с небольшим, и Герой России вдобавок, за разные интересные операции во всех странах и вольных агломерациях[13], входивших в сферу интересов Суздалева, Анатолий никогда не затруднял себя лишними знаниями. Не мое — значит, не мое. Для каждого дела есть свой человек, и для каждого человека — свое дело.

При этом он подчеркнул ногтем на листе заинтересовавшее его имя. Тоже ведь кое-что соображаем. Газеты изредка просматриваем.

— Вы именно этого человека имеете в виду?

— Да конечно же, Анатолий Степанович. Если б мы сразу… Директор академического института Пределов знания, нобелевский лауреат, получивший премию в тридцать лет, ровно через год после опубликования своего исторического труда! Что почти беспрецедентно. И он же личный друг и одноклассник вашего фигуранта! Да вы бы меня не смогли удивить сильнее, если б сказали, что к Эйнштейну имеете служебный интерес.

— Про Эйнштейна я тоже не слишком много знаю. А вот про господина Скуратова Виктора Викторовича что можете сказать?

— Господин полковник, — перешел на официальный тон старший инженер, — об этом человеке я ничего не могу сказать, слишком далеко мы друг от друга отстоим интеллектуально и служебно. Я Бауманку окончил, но то, что подобные Скуратову люди пишут, понимаю через три фразы на четвертую. И не уверен, что правильно.

— А хотите, я сейчас сюда этого господина Скуратова приглашу, и он вам объяснит то, чего вы понять не в силах? — Анатолий не блефовал, он был уверен, что получит от Суздалева необходимую санкцию, а также и поддержку, очень правильно он уловил настрой командира.

— Тогда я вообще перестану понимать, как этот мир устроен, — ответил инженер и, не стесняясь всемогущего полковника, нервно закурил. Что категорически запрещалось на секретно обследуемых объектах. Анатолий только махнул рукой и сам достал сигареты. — Вы — и нобелевского лауреата на происшествие вытащите? Как свидетеля или как понятого? — В голосе инженера прозвучала плохо скрытая ирония.

— Да свободно! Нужно будет — хоть подозреваемым. — Полковник пришел в то состояние и настроение, когда море действительно по колено. — Кстати, «подозреваемый» — это не лишено! Совсем не лишено…

Задание начальника он практически выполнил, то есть выяснил, что это за аппаратура и откуда она взялась (точнее — могла взяться). Так и доложим, а какое Суздалев после этого примет решение — не нашего ума дело.

Анатолий вышел в другую комнату и позвонил по прямому номеру. Георгий Михайлович помолчал не меньше полминуты. Долго.

— Молодец, — сказал он, вздохнув. — Твоя компетенция на этом в самом деле кончается. Подключаем тяжелую артиллерию. Жди…

До следующего звонка полковник успел распорядиться, чтобы вся техника была приведена в исходное состояние.

— Так как, будем мы иметь честь лицезреть компьютерного бога? — с некоторой ядовитостью в голосе спросил инженер. Сам он в такую возможность не верил на девяносто процентов.

Переговорив с порученцем, Суздалев задумался. Разговаривать со Скуратовым придется самому, это очевидно. Он не собирался расширять круг посвященных, да и ученые такого масштаба — народ самолюбивый. Нобелевский лауреат свободно может обидеться, если к нему обратится рядовой, пусть и снабженный необходимыми полномочиями сотрудник неофициальной организации. Пошлет куда подальше, и ничего ты ему не сделаешь, а дело будет провалено, поскольку подписку о неразглашении требовать с ученого нет никаких оснований.

«Пока нет», — тут же подумал Суздалев в унисон с Арнаутовым.

Следующая возможная неприятность — Скуратова может просто не оказаться в Москве. Отбыл на какую-нибудь конференцию зарубежную — и адью! Но это уж как повезет.

Георгий Михайлович выяснил нужный номер и, еще раз вздохнув, поднял трубку многоканального телефона спецсвязи. На этот раз ему повезло. Он договорился с академиком о немедленной личной встрече и вызвал машину к подъезду.

В дверь позвонили. Встречу высоких гостей Анатолий не доверил никому, открыл двери лично.

На пороге стоял выглядевший несколько старше своих тридцати шести лет мужчина, высокий, плотный, с далеко открытым за счет лысины лбом и окладистой каштановой бородой. За его спиной — Георгий Михайлович собственной персоной и двое незнакомых Арнаутову парней, специализация которых не вызывала сомнений, хотя к конторе они не принадлежали.

— Проходите, господа, проходите, — радушно сказал полковник, делая шаг назад и в сторону. Жестом из-за спины Скуратова Суздалев показал, чтобы Анатолий замолчал и не путался под ногами. Что тот исполнил с явным удовольствием.

— Вот, пожалуйста, Виктор Викторович, — продолжал Суздалев ранее начатый разговор, — это все наши работники, они просто пытались выяснить, каким образом с этого устройства господин Ростокин смог войти в наши сети. Вопрос в некотором роде принципиальный. Но ничего другого они не делали. Так?

В обращенном к старшему инженеру вопросе прозвучала строгость и определенный намек.

— Точно так, Георгий Михайлович, — ответил компьютерщик, глядя на Скуратова, как на явление Христа народу. — Посмотрели, увидели, что пароли нам недоступны, и больше ничего. Даже не смогли узнать, с какими еще адресами пользователь связывался.

— Смешно было бы, — хмыкнул Скуратов, снимая пальто с бобровым воротником. — Пойдемте…

Суздалев велел всем оставаться в кухне и прихожей, пропустил академика вперед и плотно затворил дверь.

— Водки, кажется, следует выпить и кофе. После этого — излагайте все, как есть на самом деле. С подробностями. — Скуратов опустился в кресло, где явно сидел далеко не в первый раз. — И учтите — каждый час моего праздно потраченного времени стоит больше, чем бюджет всей вашей… организации. Я не собираюсь требовать за свою консультацию какого-то гонорара, но если вы пригласили меня зря — я сумею сделать так, чтобы в будущем у вас таких желаний не возникало…

Он вытер большим клетчатым платком потный от пешего подъема по лестнице лоб, взял из ростокинской коробки сигару, с сомнением ее понюхал и положил обратно.

Появившись в особняке лауреата, расположенном в тихом переулке рядом с Чистыми прудами, Суздалев представился одной из своих реальных должностей, но не самой главной. Сообщил, что речь пойдет об Игоре Ростокине, несомненно хорошо Виктору Викторовичу известном.

— Еще бы неизвестном. С ним что-то случилось?

— В том смысле, который вы в эти слова вкладываете, нет. До вчерашнего дня был жив и здоров, но события вокруг него происходят более чем странные…

Георгий Михайлович ждал встречного вопроса, но собеседник молчал, внимательно рассматривая гостя.

«Компьютерные логики, — подумал Суздалев. — А чем они отличаются от человеческих? Я премий не получал и трудов не писал, а всю твою логику вижу насквозь. Хочешь, чтобы я говорил, а ты слушал, соображая, стоит ли вообще отвечать. Ну, изволь».

— Давайте так сделаем. Нам требуется ваша профессиональная помощь. Если вы заинтересованы в судьбе вашего друга, вы нам непременно поможете. Добавлю также, чтобы вы не испытывали нравственных сомнений, — сам по себе господин Ростокин ни в чем не обвиняется, дела до сих пор никакого не заводилось. Одни странности пока что, но ничего криминального. Так что я действую исключительно в рамках оперативного дознания. Вы, разумеется, можете отказаться со мной сотрудничать, и это является вашим законным правом.

Но тогда, боюсь, дело с неизбежностью заводить придется. И в этом прискорбном случае на основе Уголовно-процессуального кодекса и некоторых служебных «уложений» вам придется в качестве свидетеля под протокол ответить на несколько вопросов. В том числе — с какой целью вы передали господину Ростокину тот компьютер, что установлен у него в квартире? Какие неизвестные на современном этапе изменения в него внесены и что они собой представляют? Является ли данная аппаратура секретной, и если да — на каких именно основаниях нарушен режим?

Это я так, в первом приближении, на самом же деле вопросов может быть гораздо больше. Но самое главное — мы все потеряем драгоценное время, последствия чего могут быть… Я не специалист в вашей области, но в своей — да, поэтому скажу попросту — я вижу их катастрофическими.

— Вы сказали — до вчерашнего дня Игорь был жив и здоров. А где он сейчас? Почему мне даже не звонил с минувшего лета? Исчез, будто снова в космос улетел. Но я бы знал…

— Очевидно, у него были обстоятельства. Те самые, которые заставили меня к вам обратиться. Так поможете? — взял быка за рога Суздалев. — Всего и нужно, что проехать к нему на квартиру и на месте нам кое-что объяснить, подсказать. В час-другой мы, надеюсь, уложимся…

— Хорошо, поехали…

Скуратов встал, открыл известный ему бар, скрытый внутри большого средневекового глобуса, достал бутылку, две рюмки.

— Мне не надо, я на службе, — предупредил его Суздалев.

— Как хотите. Я кофе просил, — напомнил академик.

Георгий Михайлович приоткрыл дверь.

— Анатолий, сообрази кофе. Две чашки по-турецки… Или желаете капуччино? — тоном радушного бармена спросил он у Скуратова.

— Пойдет по-турецки. Пусть несет весь кофейник, чувствую, разговор будет долгий и нелегкий.

Ни один из сортов сигар, имевшихся у Ростокина, Скуратова не устроил, он достал из внутреннего кармана домашнего твидового пиджака свою, в герметичном алюминиевом пенале.

— Итак, — после тщательно соблюденной процедуры раскуривания сказал академик, — Игорь последний раз связывался со мной в конце лета. Я тогда был в Антарктиде…

— Из Москвы звонил или из Калифорнии?

Скуратов взглянул исподлобья, презрительно пыхнул дымом.

— Вы уже тогда за ним следили?

— Не следили, наоборот. Прикрывали. Он невольно попал в очень непростую ситуацию, совершил несколько ошибок, и жизни его угрожала нешуточная опасность.

— Хорошо, верю. Из Калифорнии. Мне он тоже, не вдаваясь в подробности, сказал, что положение сложное, но надеется выкарабкаться. И еще он хотел знать, когда я буду в Москве…

— И с тех пор — все?

— Все.

— Искать не пробовали?

— Пробовал. Безрезультатно.

— А чего же куда следует не обратились? Пропал, мол, человек и так далее. Друг любимый все-таки.

— По причине очевидной бесполезности. Я давно знаю, что Игорь не только журналист, он связан со службой безопасности Космофлота. Эрго — в случае чего они сами способны его отыскать, и лучше, чем обычная полиция. Если б нашли живым — он бы со мной немедленно связался. Нет — сведения так или иначе просочились бы. Из чего я сделал вывод, что он, скорее всего, продолжает выполнять очередное задание. В любом случае я ничем помочь ему не мог. К тому же, как я догадался, ваше ведомство с якобы неограниченными возможностями тоже ничего не добилось. Следовательно, с точки зрения логики моя позиция безупречна.

Скуратов не стал докладывать генералу, что именно сказал ему Игорь, и о переданном Ростокиным по внепространственной связи кристалле с очень важной, по словам Игоря, информацией.[14] Раскодировать его он не стал, хотя поначалу и пообещал немедленно сделать это. Вмешались определенные личные соображения. Решил, что посмотрят вместе, когда Игорь вернется. Убрал в сейф, где он так до сих пор и лежит. Вот если друг через три года не объявится, тогда, согласно закону, можно будет взглянуть, что там за грандиозное открытие зашифровано. Интереса к другим наукам, кроме собственной, Виктор не испытывал. К биологии в том числе. Тем более друг — известный фантазер, натура увлекающаяся. Сегодня одним, завтра другим…

Суздалеву позиция академика показалась странной. Наверняка что-то недоговаривает.

— В какой-то мере вы правы. Только все обстоит гораздо увлекательнее, чем банальные игры разведок и контрразведок…

Анатолий принес кофе, разлил по чашкам. Взглядом спросил, не нужен ли еще зачем, и тихо удалился.

Скуратов неторопливо, как ликер, выцедил водку, запил глотком кофе.

За это время Суздалев решил, что вряд ли стоит ограничиваться лишь консультацией по поводу компьютера. Следует раскрыть все карты и привлечь академика к работе по полной программе. Раз уж решили мобилизовать все силы на борьбу с неведомым. Да и фактор личной заинтересованности должен сыграть свою роль, ему ведь будет предложена задача, о которой до сих пор в научном мире ни одна душа понятия не имеет. По крайней мере, не рассматривает идею сопряжения параллельных миров как проблему сегодняшнего дня.

Георгий Михайлович усмехнулся про себя: специалист такого класса на службе управления — это круто! Маркина в данном случае он легко обходит на повороте. И тут же себя одернул. Чертова привычка мыслить категориями соперничества. Они же договорились с адмиралом о честном сотрудничестве. А насчет этого академика… Судя по его внешности и манерам, скорее он заставит обе конторы работать на удовлетворение своего любопытства.

Приняв окончательное решение, Суздалев коротко, почти языком военного рапорта, изложил события последнего полугода, связанные с персоной Ростокина. Не задерживаясь на сути загадочного «Фактора Т», основное внимание уделил своему общению с посланцами параллельного мира, их таинственным появлениям и исчезновениям, обрисовал, со слов Новикова, идею «химеры», ее возможного схлопывания, а также и Ловушек Сознания. Упомянул о «селигерском инциденте» и последнем визите Ростокина и Шульгина.

Скуратов весьма удивил генерала своей способностью слушать, людям его круга и образа мыслей не слишком свойственной. Не перебивать в самых интересных местах, не задавать промежуточных вопросов — деловых и риторических. То есть он желал получить информацию в том виде, как ее воспринял непосредственный наблюдатель. А трактовкой и препарированием имеющихся сведений можно будет заняться на следующем этапе, предварительно сформулировав гипотезу исследования.

— Таким образом, Виктор Викторович, непосредственным поводом для обращения к вам послужил вроде бы малозначительный факт — наличие в распоряжении фигурантов дела аппаратуры, поставившей в тупик наших специалистов. Очень неплохих, смею заметить. Со своей работой они справлялись вполне. На уровне задач, имевшихся до последнего времени, вопросов к ним не возникало. Но то, что они не смогли выяснить простейший, на мой непросвещенный взгляд, вопрос — каким образом были взломаны самые совершенные из существующих защитных систем, проходящие по разряду «строго секретных» и «особой важности», — заставило меня лично заняться этим делом. Хотя оно, в принципе, слишком мелко на фоне вопросов, которые я поставлен решать… Я имею в виду именно «компьютерную составляющую». Раньше мне просто не приходило в голову…

— Достаточно, — поднял руку ладонью вперед Скуратов. — Значит, ваши инженеры не смогли отследить машину, с которой ломали защиту. А вы, к компьютерам никакого отношения не имеющий, все же установили ее местонахождение?

— Так это же совершенно разные вещи! И методики. Что тут думать-то? Я просто знал, в отличие от моих сотрудников. На связь выходил Ростокин, единственное место его постоянного проживания — вот оно. Сели, приехали и все увидели. Вот если бы он работал с любого другого адреса, получился бы удар в пустоту. И вы бы сейчас занимались своими предпраздничными хлопотами или научными размышлениями…

— А вы? — с долей любопытства спросил Скуратов.

— Прорабатывал бы другие версии. Божьи мельницы мелют медленно, но верно. Иногда случается, что жернова ускоряют ход. Что мы и наблюдаем в данный момент.

— Понятно-понятно… — Академик стряхнул белоснежный столбик пепла с сигары, докуренной на две трети. Он отчего-то совершенно не хотел говорить на тему параллельных миров и отношения к ним Ростокина. Принял к сведению, и все.

— Хочу вас предупредить, — заметил Суздалев, разворачивая кресло, — все, что вы сможете найти, автоматически является секретным. То есть вся информация, начиная со дня возвращения Ростокина в Москву из последней экспедиции и по текущий момент. И вы ее обязуетесь предоставить мне, также на основе строгой конфиденциальности. О вашей причастности к делу будем знать только я и вы.

— Разумеется и безусловно. При всей моей отдаленности от людей вашей профессии, вы мне внушаете странное доверие. Что касается фактографии… Мои по этому поводу рассуждения и мысли засекречиванию, увы, не поддаются. Кроме того, если я захочу, могу, например, стереть всю содержащуюся в памяти машины информацию, предварительно перекачав ее на другой компьютер. И вы никогда и никаким способом не сможете доказать, что она здесь когда-нибудь была. Я понятно выразился?

— Вполне. Что же касается неприязни, которая сквозит в вашем тоне, она, мне кажется, свидетельствует о вашей недостаточной информированности. Или — глубоко скрытом детском комплексе. Ни к одной из служб, чем-то когда-то вас травмировавших, я не имею никакого отношения.

— Как вы можете судить о том, чего не знаете? — равнодушно спросил Скуратов. Именно — равнодушно, ни малейшего намека на эмоции с любым знаком.

— О чем не могу — судить не берусь, но сейчас говорю с полным на то основанием. При случае мы сможем обсудить эту тему отдельно.

— Как получится… Но сейчас я сделаю то, о чем вы просите. Считайте это моим капризом. Ну, давайте наконец посмотрим, что тут у нас с компьютером, — предложил он, пересел к терминалу и включил питание. Экран монитора засветился, и академик с почти недоступной для человеческого взгляда быстротой забегал пальцами по основной и двум дополнительным (как у орга́на) клавиатурам. Следить за его действиями было бессмысленно, а главное — утомительно. Георгий Михайлович вышел в кухню, где за пустым чаем скучала его и не его оперативная группа.

— Ты, Анатолий, останься пока, и вы тоже, — обратился он к старшему инженеру. — Остальные свободны.

Руководитель охраны Скуратова подскочил. Думал, что здесь он что-нибудь значит. И право на какое-то слово имеет. В окружении очень милых людей, едва на капитанские чины тянущих. Возможно, и значил на своих уровнях. Обижать его никто не собирался.

— Как, получился разговор? — спросил Суздалева полковник, когда они вышли на балкон. Внизу расстилалась заснеженная Москва, вовсю готовящаяся к очередному празднику. В парке, окружающем «Славянскую беседу», одетые в красные рубахи и русские сапоги служители украшали живые елки, складывали дрова для новогодних костров перед теремами.

В воздухе почти на уровне глаз кружили стаи черных галок. Сквозь кисею медленного снегопада просверкивали золотом купола церквей. По бульвару вереницей скользили сани, запряженные парами и тройками лошадей. На всю праздничную неделю градоначальник запретил въезд в пределы Бульварного кольца механического транспорта. За исключением трамваев, которые продолжали бегать по своим рельсам, никак не портя облик исторического центра. Только прижавшиеся внизу к тротуару машины Суздалева слегка выбивались из общей патриархальной картины. Но на эту серию номеров, ничем вроде бы от остальных не отличающуюся, власть градоначальника не распространялась.

— Разговор? Нормально. Когда ты отучишься, Анатолий, задавать необязательные вопросы?

— Так Георгий же Михалыч! — почти с отчаянием возопил полковник, не повышая, впрочем, голоса. — Строевик я по образованию и натуре. Не учили меня с детства и до сих пор не научили вашей психологии. Что думаю, то и говорю. Вы меня лучше в войска отчислите. Там куда проще.

— Кому проще? Тебе, само собой, проще будет. Сделаю я тебя завтра командиром дивизии — вот там и развернешься. Круглые сутки сможешь говорить что думаешь, а поручики и капитаны будут тебе в рот смотреть и каблуками щелкать. И ни один ротный к тебе не подойдет, чтобы накоротке мнениями обменяться или узнать, а что там в штабе корпуса новенького слышно…

— Прошу прощения, — через силу ответил Анатолий. Он сообразил, что начальник очень, очень не в духе. Общение с академиком далось ему труднее, чем предполагалось. Вот только по какой именно причине?

— Да о чем ты? Всегда пожалуйста. Я же не о себе, я о тебе забочусь. Мастер-класс провожу, как деятели искусств любят выражаться. Помнишь Марка Твена? Где-то он написал: «Когда мне было восемнадцать лет, мой отец был дурак дураком. После тридцати я заметил, что старик здорово поумнел».

Смеяться Анатолию не захотелось. Достаточно его сегодня повоспитывали, хотя, если внимательно разобраться, день выдался на редкость удачный. По прошествии времени мелкие неприятности забудутся, а вот от факта, что это именно он разыскал Скуратова и весьма приблизился к разгадке давно зависшего дела «репортера», — никуда не денешься. И Георгий Михайлович такие вещи помнит.

Скуратов, естественно, знал эту лично им переконструированную и модернизированную машину досконально. Несколько лет назад пришла ему в голову такая фантазия — сделать Игорю хороший подарок ко дню рождения. Тот уже успел достаточно прославиться на ниве авантюрной журналистики, земной и космической. А что для журналиста главное? Сбор и обработка информации. Желательно — эксклюзивной, то есть оригинальной и для большинства населения малодоступной. Где ее можно раздобыть? Да где угодно, если знаешь, что именно искать. А для грамотного поиска, кроме собственных мозгов, нужен вспомогательный инструмент. У Виктора таковой как раз имелся. В его институте недавно собрали четыре экспериментальных компьютера, с совершенно оригинальной, доселе не применявшейся архитектурой. Обкатали их, посмотрели, что хорошо, что плохо, и занялись следующим поколением, совмещающим в себе достоинства предыдущих вариантов. Прототипы же, как это часто бывает, оставили в лабораториях для всяких вспомогательных нужд и специфических развлечений. Гороскопы, к примеру, немыслимой точности для друзей и подруг составлять, с ежедневными рекомендациями и прогнозами на всю предстоящую жизнь, или новые игры, вроде многомерных шахмат, придумывать.

Нигде эти модели не были оприходованы и ни за кем конкретно не числились. Вот Скуратов и занялся. Лично кое-что убрал, кое-что добавил, исходя из грядущего предназначения аппарата, приказал ребятам из демонстрационного отдела изготовить приличного дизайна корпус, написал инструкцию для пользователя и в нужный день торжественно вручил.

Познакомившись с возможностями компьютера (сотой их частью, если быть точным), Ростокин был вне себя от счастья.

О том, что он какие-то государственные правила и установления нарушает, передавая постороннему, так сказать, человеку секретную (с общепринятой точки зрения) технику, потенциально куда более опасную, чем колба с новым штаммом смертоносного вируса или ящик экспериментальной взрывчатки с не до конца изученными свойствами, Виктор не задумывался. Такой у него был склад ума, благодаря которому он и заработал Нобелевскую премию: полное пренебрежение любыми «авторитетными мнениями», предрассудками и так называемым «здравым смыслом». И это распространялось не только на фундаментальные науки.

Плюс имели место дружеские чувства, связывавшие его с Ростокиным с детских лет. Скуратову просто в голову прийти не могло, что Игорь распорядится подарком каким-то неподобающим образом.

Так оно на самом деле и было, вплоть до сегодняшнего дня.

И совершенно неизвестно, согласился бы Скуратов помогать этому разведчику, или контрразведчику, черт их всех разберет, старавшемуся выглядеть деликатным и образованным, если бы не услышанное от него утверждение о наличии параллельных миров. Не гипотетических, вроде домыслов Эверетта и его последователей, а вполне материальных, в которые можно уходить и возвращаться, словно в соседнюю комнату, да вдобавок свободно перемещать туда и оттуда артефакты гарантированно нездешнего происхождения.

В том, что Георгий Михайлович говорит правду, академик не сомневался. Истину ото лжи логику его уровня отличить не сложнее, чем свет от тьмы. И для того, чтобы лично познакомиться с соседями по разуму, помощь этого генерала наверняка потребуется. Банально выражаясь, они теперь в одной лодке, и понапрасну портить отношения не стоит.

Виктор Викторович действительно предпринимал попытки разыскать друга, используя единственно разумную и эффективную схему поиска, по оставляемым человеком электронным следам. Если человек жив и не заперт в одиночную камеру, наглухо отрезанную от мира, он с этим миром волей-неволей взаимодействует. Ему начисляется жалованье по основному месту работы, он получает и отправляет какие-то сообщения, пользуется транспортом и так далее. Скуратов проник в самую глубину сети, вне которой современный человек существовать просто не может.

Безрезультатно. После Сан-Франциско ниточка оборвалась. На самом деле бесследно. Больше нигде Ростокин и его подруга с этим миром не соприкасались. И ничего тут удивительного, если из Америки они сразу же удалились в другой.

Выставленные Игорем пароли и блоки Скуратов обошел, не задумываясь. Имелась для того специальная опция, встроенная так, на всякий случай. На такой, например, как этот. Затем включил еще одну подпрограмму, тоже собственноручно разработанную. Компьютер даже в «спящем режиме» продолжал трудиться, перерабатывая, рекомбинируя, соответствующим образом осмысливая задачи, которые ему приходилось решать по командам пользователя, привлекая, в случае необходимости, дополнительные данные, которые самостоятельно добывал во время сеансов. Не зря же он был настроен на использование всех известных человечеству (на момент его создания) логик, умел решать, «по заказу пользователя», любые апории и антиномии[15], приводя ответы в соответствие со способом своего мышления.

Виктор собирался научить Ростокина пользоваться этой способностью компьютера, что наверняка придало бы его творениям особый, никому больше из коллег-журналистов недоступный, шарм. Да как-то сразу не успел, а потом вообще забыл, увлеченный другими идеями.

Слишком далеко в прошлое Виктор погружаться не стал. До последней звездной экспедиции Ростокина они встречались достаточно регулярно, и ничего там необычного не было. Все началось после возвращения Игоря в Москву. Вот он появился дома, включил машину. Вот ввел задание на поиск Аллы по всем следам, которые она могла оставить в пределах цивилизованной части планеты, там, где вообще имеются хоть какие-то электронные устройства, связанные с мировой информационной сетью.

Значит, нужно понимать так — она его не встретила и на обычные вызовы не отвечала. Друг, естественно, запаниковал. Бесследное исчезновение человека в нынешней Москве — вещь достаточно редкая. Если только она не решила бросить Игоря и сбежать с любовником на край света. По поддельным документам. В пользу этого предположения или чего-то подобного говорило то, что последние фиксированные данные на Аллу Одинцову относились к дате, на две недели предшествовавшей прилету Ростокина. Тогда она взяла у себя в институте очередной отпуск, положенным образом зафиксированный в отделе кадров, и получила чек на вполне приличную сумму. После чего — силенциум[16]! Она не пользовалась банкоматами, компьютерами, сетевыми коммуникаторами, не приобретала билетов на любые транспортные средства, что, конечно, было достаточно странно. Игорь задал компьютеру еще несколько команд, касающихся чисто практических вопросов, после чего отключился.

Затем в течение недели он еще два раза засветился, снимая деньги с банкомата в Москве и оформляясь в отеле «Вайкики» на Гавайях, и последний — при передаче кристалла по внепространственной связи. После чего — исчез. И вот вчера объявился. Активизировал компьютер и сразу же начал ломиться на сверхзащищенные линии СБКФ. Пробился, что делает ему честь, зря времени не терял. Виктор заметил, что кое-какие элементы команд, использованных Ростокиным, отличаются от тех, что сам он ставил на машину. И при этом они оказались полностью совместимы с основным программным массивом. Очевидно, что Игоря учил кто-то еще, не уступающий самому Скуратову в подготовке. А возможно, и превосходящий, судя по изяществу решений. Одного этого было достаточно, чтобы поверить во все остальное, изложенное Суздалевым.

Сохраненная в долговременной памяти запись разговора с начальником службы безопасности Космофлота окончательно развеяла сомнения, если бы они еще оставались. Вел переговоры не Игорь, другой человек. Манера разговора, построение фраз, интонации, психологический рисунок диалога — все это не оставляло сомнений, что он не отсюда. Большинство людей этого бы просто не заметили, но специалисту-то очевидно.

Нормальная, может быть, слегка непривычно стилистически окрашенная русская речь, и не более того. Так иные граждане и господа с высоких трибун и экранов дальновизоров сплошь и рядом несут такое, что и к забору не прислонишь. И это даже не касаясь содержания, где все было сказано простыми и прямыми словами, с позиции человека, для которого все здешние власти, обычаи и нормы субординации — ничто. Ни малейшего намека на грубость, диктат, пренебрежение, не то что при переговорах европейцев с туземными царьками, а просто — абсолютное сознание своей силы и отстраненности. В том смысле, что я могу и хочу вам помочь, но право выбора оставляю за вами. Я уйду, а вы останетесь наедине со своими проблемами.

Таким примерно образом расшифровал Скуратов скрытый смысл поведения человека, назвавшего себя Шульгиным. И ему нестерпимо захотелось с ним встретиться. Если уж Игорь сумел стать ему если не другом, то почти равноправным партнером, сколько же интересного сумеет извлечь из общения с таким и подобными ему людьми он сам!

А компьютер продолжал воспроизводить запись вчерашней ночи.

Пока что ничего интересного, и вдруг!

Всеми доступными ему средствами компьютер засигналил, что произошло нечто экстраординарное, выходящие за все предписанные рамки и нормы и в то же время остававшееся внутри сферы технически и логически допустимого. Как будто сам его крюгеритовый псевдомозг попал в капкан антиномии, решить которую не может, несмотря на то что для этого и создан.

В машину была введена команда, которую она не знала и знать не могла, выходящая за пределы познаний самого Скуратова, и все же она ее приняла!

На этом следовало остановиться и немного поразмыслить.

Вот она, на экране, двадцатизначная формула. Совершенно ничего не говорящая академику, хотя он до сих пор был непоколебимо уверен, что знает о языках программирования, даже самых экзотических, абсолютно все. На всякий случай переписал сочетание цифр и знаков в блокнот — это надежней, чем доверять ценные сведения электронной записной книжке. На досуге можно попытаться поработать с этой командой. Кажется, нечто вроде формулы нейро-лингвистического программирования, предназначенной не для человека.

Но сейчас-то что делать? Встать и уйти, пообещав Суздалеву сообщить результат, если он вообще будет, когда-нибудь позже?

А как быть с неутолимым научным любопытством, прямо-таки распиравшим его изнутри?

После введения этой формулы машина не зафиксировала больше ничего. Почти ничего. Виктору удалось очередным обходным маневром узнать, что в течение полутора секунд произошло соединение с «неустановленным сетевым узлом», и связь продолжалась один час сорок три минуты двенадцать секунд. После чего прервалась по команде «Выход», введенной пользователем. При этом получалось так, что за полтора с лишним часа ни единого байта информации по установленному каналу прокачано не было. Ни в ту, ни в другую сторону. А это уже ни в какие ворота… Интеллектуальная и техническая мощь тех людей просто непредставима.

Еще через двадцать минут, уже по стандартной команде, отсюда были переданы два письма на известные адреса: космофлотовский и другой, безусловно принадлежащий Суздалеву.

Самое простое — повторить то, что проделал вчера Ростокин или его напарник, что вероятнее. Ничего страшного, очевидно, не произошло, если после этого они оставались здесь и писали прощальные письма. А только потом исчезли. Куда и как — тоже вопрос интересный. Могли самым простым образом — через входную дверь. А могли и не простым.

Поколебавшись, закурив вторую сигару, Скуратов все же набрал на клавиатуре таинственную команду. Включив на всякий случай функцию «кнопка мертвого человека». Если с ним что-нибудь случится или просто сеанс пойдет не так, палец он успеет убрать, или тот сам соскользнет, машина тут же отключится, все установки вернутся «на ноль»…

Глава 3

Как и прошлый раз, машина команду приняла. Только реакция на нее была другая. Дело в том, что, когда за терминалом сидел Шульгин, он уже находился в прямой, но латентной связи с локальным узлом Гиперсети, сохранившимся в поле досягаемости после «отключения» от остальных. Более того, Сашка сам являлся как бы элементом ее структуры, одним из бесчисленных атомов (нейронов, кубиков, кусочков мозаики), из которых она состояла. И в то же время — внешним по отношению к ней, Сети, эффектором.

Как писал когда-то Энгельс: человеческий разум — это высшее творение природы, с помощью которого она познает самое себя. Точно так же и безусловно материальный по отношению к окружающему миру (с точки зрения включенного наблюдателя) Сашка одновременно был симулякром, копией не живого человека, а идеи человека-Шульгина, предварительно уже воплощенной в эфирном теле. Оттого его нематериальная сущность посредством уникальных возможностей компьютера легко и просто, как обычный информационный пакет, переместилась по адресу, зашифрованному в формуле. Независимо от пространственно-временной топографической точки, в которой находилась машина, и от ее конструкции. Она при включении тоже как бы перестала быть материальной в общеупотребительном смысле.

Скуратов же был обыкновенным человеком, во плоти и крови, и, естественно, в этом качестве попасть в Гиперсеть без дополнительных манипуляций с его сознанием не мог. Но раз команда все-таки прошла, узел сети, который она активировала, отреагировал одним из бесчисленного количества вариантов образом. Он опознал сигнал, идентифицировал по широкому спектру свойств и смыслов и отразил (переадресовал) его в ту точку подконтрольного континуума, где и находился источник подобного рода конструктов.

Вместо грандиозной, едва доступной человеческому восприятию картины узла Гиперсети Скуратов увидел совсем другое. На экране после вихря разноцветных бликов и пятен, белых звездчатых искр и туманных полос вдруг сформировалась отчетливая, яркая картинка. Будто застывший кадр стереофильма.

Виктор сообразил, что сейчас смотрит как бы изнутри другого монитора, установленного в просторном, оформленном в стиле начала прошлого века помещении. Видна только часть зала или большого кабинета, та, к которой обращен экран. Угол письменного стола, кожаное кресло с высокой спинкой и пухлыми, дугой изогнутыми подлокотниками. Высокие резные потолки сложной конструкции, со свисающими в продуманном беспорядке деревянными сталактитами, снизу, как каплями воды, завершающимися матовыми светильниками. Стены орехового на вид дерева, тоже покрытые глубокой резьбой орнаментального рисунка. Часть высокого застекленного книжного шкафа.

Скуратов пожалел, что слишком острый угол зрения не позволяет прочесть, что там написано на корешках, и даже разобрать, какой используется алфавит.

В остальном же он не очень удивился: был достаточно подготовлен и сегодняшними событиями, и вообще. По всему выходило, что это как раз то место, с которым вчера уже устанавливалась связь. И где-то там находится человек или люди, с которыми Ростокин и его спутник контактировали почти два часа. Разговор, следовательно, был серьезный. Может быть, даже судьбоносный. Только для кого? Говорили долго, значит, не собирались немедленно встретиться. Из чего с неизбежностью вытекает — переместились странники по времени не туда, а в какое-то другое место, с этим, возможно, никак, кроме как через компьютер Игоря, не связанное.

Можно вообразить — в мир, технически гораздо менее развитый.

Академика, впрочем, сейчас волновало совсем не то, куда именно направил свои стопы Ростокин. Сам знает, куда ему идти и когда возвращаться. Гораздо заманчивее казалась возможность встретиться лицом к лицу с представителем параллельного времени. Встретиться и, чем черт не шутит, наладить полноценный, взаимополезный научный обмен. Поверх всех и всяческих посредников. А почему бы и нет? Если, конечно, «по ту сторону» он увидит коллегу-ученого или просто достаточно образованного человека, а не функционера служб, подобных тем, в которых работает Суздалев.

«Ну, так что ж, тогда, значит, повезет ему, а не мне, — подумал Скуратов. — А мне — чуть позже, надеюсь».

Слегка беспокоило, что к компьютеру с той стороны в ближайшее время может вообще никто не подойти. Терминал включился автоматом, а хозяева об этом не знают, пребывают далеко от рабочего места. Но интуиция подсказывала, что так быть не может. Кто-то непременно отреагирует на установленную межреальностную связь. Слишком важное это дело, чтобы оставлять его без контроля…

Дверь кабинета приоткрылась, в нее заглянул Суздалев. Как мол, у вас тут дела?

Виктор сделал крайне озабоченное лицо.

— Подождите минут десять-пятнадцать, если можете. У меня, кажется, начало получаться. Не отвлекайте.

Генерал понимающе кивнул и удалился.

Чтобы не терять времени зря, Виктор попытался, не выходя из контакта с неизвестным объектом, определить его параметры. Обычно это удавалось без труда, но сейчас вспомогательные программы установить адрес или какие-то другие характеристики чужого компьютера были не в состоянии. Его для них как бы не существовало вообще. Контакт поддерживался, но снова без обмена информацией. Объяснить это можно было только одним, понятным Скуратову образом: та сеть, в которую он включился, полностью взяла обеспечение канала на себя. Этакая «сфера Шварцшильда», в которую любой сигнал проходит, но назад не возвращается. Но раз он сейчас видит чужой кабинет, значит, хотя бы фотоны оттуда сюда доходят, воздействуют нужным образом на рецепторы? На них воздействуют, а на крюгеритовый мозг компьютера — нет?

Как это может происходить практически, академик не понимал. Успокаивало лишь то, что он не понимает в этом мире слишком многого и помимо поведения отдельно взятого компьютера. Например — откуда вообще взялась Вселенная и что было на ее месте до «Большого взрыва». Теория утверждает, что ничего, но ведь что-то должно было существовать, чтобы взорваться? Хотя бы килограмм динамита. Завернутого в парафиновую бумагу и снабженного этикеткой производителя и инструкцией по технике безопасности.

Пользователь на той стороне «эфирного провода» решил не заставлять вызывающую сторону мучиться в сомнениях и появился раньше, чем Скуратов, взбодрившись очередной рюмкой и чашкой кофе, сделал первую затяжку третьей по счету сигарой. Этим он превысил свой дневной лимит, но ведь и ситуация была экстраординарная.

Сначала на стене чужого кабинета мелькнула тень. Виктор напрягся. Потом из-за пределов поля обзора протянулась рука, явно человеческая, поворачивающая спинку кресла, а вслед за ней появился и сам ее обладатель. Мужчина слегка за сорок, в хорошем смысле слова «приятной наружности», то есть с правильными чертами лица, достаточно резко очерченными. Не красавчик, но и не брутальный тип, вызывающий у некоторых женщин восхищение, а у большинства мужчин настороженность и неприязнь. Одет он был в белый капитанский мундир, покроем несколько отличающийся от морских и космических нынешнего времени, но сомнений в принадлежности именно к этому виду униформ не оставляющий. Тот самый набор инвариантных признаков. Могут отличаться погоны, эполеты, нарукавные нашивки, количество пуговиц, а суть остается неизменной. Самого роскошно украшенного швейцара с адмиралом может перепутать только персонаж анекдота.

Человек улыбнулся, увидев на своей стороне экрана Скуратова, кивнул, положил на зеленое сукно стола сильные, ухоженные кисти рук. Несмотря на отполированные ногти, они наверняка были способны и подковы гнуть, и колоду карт пополам разорвать. Незаурядный, в общем, господин.

— Здравствуйте, незнакомый друг, — мягким баритоном сказал капитан. Или — действительно адмирал. Лицо у него было такое, подходящее.

— Здравствуйте, — ответил ему Скуратов и по непременной въедливости натуры осведомился: — А с чего вы взяли, что именно друг?

— Как же иначе? По этой линии может появиться только друг. Любой другой уже распылился бы на атомы или, того хуже, витал бы в окрестностях выжженной пустыни в виде мезонного облачка…

— Сурово у вас контакты с окружающими обставлены, — поморщился Скуратов.

— Иначе и нельзя. Но раз вас, как такового, защита пропустила, что толку думать об ином варианте?

— Трудно спорить. Но все равно настораживает.

— А вы наплюйте. В вашем прекрасном мире, насколько я в курсе, колючую проволоку разных модификаций до сих пор производят и заборы из мономолекулярных нитей.

— Может быть, оставим эту тему? — предложил Виктор, чувствуя, что дебют партии проигрывает. Да и неудивительно. Логик умеет переспорить противника (такого же коллегу в пиджаке с галстуком и пачкой страниц, покрытых тезисами) за трибуной симпозиума или в реферативном журнале, а если оппонент стоит напротив тебя с автоматом на ремне через плечо, покуривает сигаретку и разговаривает на ином металанге[17], тут труднее сохранять академическую невозмутимость.

— Оставим с удовольствием. Перейдем к конкретике. Меня зовут Антон, я в данный момент являюсь Руководителем межвременной структуры, в просторечии именуемой Замком. Одновременно другом вашего друга Игоря, априори — и вашим. Нет возражений? Продолжим. Замок с его интеллектуально-техническими возможностями можно рассматривать как организующее и связующее звено между всеми взаимодействующими в настоящее время реальностями. Потому вы, при воспроизведении обнаруженного вами пароля, попали не куда-нибудь еще, а именно на центральный процессор. И мы имеем удовольствие с вами беседовать и видеть друг друга.

Скуратов назвал себя и заверил Антона в тех положительных эмоциях, что он испытывает, познакомившись со столь достойной фигурой. В середине XXI века в моде снова были цветистые словесные конструкции и любовь к изысканному церемониалу. В каждой общественной страте и сословии церемониал вырабатывался и культивировался свой, но был и некий универсальный, позволявший осуществлять равноправное общение между как угодно далеко отстоящими друг от друга группами общества.

— Взаимно. Но не пора ли перейти к делу? Я обычно не придаю значения мелочам, однако хочу обратить ваше внимание, что сейчас мы с вами тратим невероятное количество энергии, и неизвестно, где и каким образом проявится гениально сформулированный вашим соотечественником постулат: «В каком месте чего прибавится, в другом столько же и отнимется». Хорошо, если она берется непосредственно от Солнца, а если из другого источника? Могут быть последствия. Итак, что побудило вас установить со мною прямой контакт?

— Исключительно профессиональное любопытство, — честно ответил Виктор. — Мой друг Игорь, которому я подарил и отформатировал машину, поддерживающую нашу связь, не успел, а может быть, и не имел возможности сообщить мне об открытых им межвременных взаимодействиях. Ваша (или его) формула попала ко мне почти случайно, вот я и не удержался…

— Опрометчиво, — без всякой иронии в голосе сказал Антон. — Не могу сказать точно, сколько людей пострадало от невинного желания узнать, для чего к гранате колечко привешено. Но много. Сам видел, и неоднократно.

— Могу представить, — кивнул Виктор. — Но у нас не тот случай. Прежде всего, я хочу разыскать исчезнувшего при странных обстоятельствах друга, ну и разобраться, что же такого нового научилась делать придуманная мною машина. Для подобных экзерсисов я ее не предназначал.

— Один персонаж тоже не догадывался, что с помощью изобретенной им мясорубки не только фарш для котлет делать можно. Да было уже поздно…[18] Относительно вашего друга могу сказать, что он до настоящего момента пребывает в полном здравии, и при желании ничто не препятствует вам с ним увидеться. Да и насчет разного рода машин я смог бы вас просветить, невзирая на то что ваша цивилизация существует на сотню лет впереди… нашей и достигла необыкновенных высот во многих отраслях знаний.

— Нужно ли так понимать, что вы меня в гости приглашаете? — спросил Скуратов, и при этих словах у него вдруг определенным образом замерло, а потом заныло сердце. Будто из горячей парной в ледяную прорубь окунулся.

— Именно так. При более тесном и не ограниченном временем общении вы сможете значительно расширить круг своих познаний. Да и нам во многом оказаться полезным. А то у нас только один гениальный инженер имеется, из восьмидесятых годов двадцатого столетия. У него таких институтов, как ваш, в распоряжении не имелось, однако в походных условиях и из подручных средств устройство для совмещения пространства-времени собрал. На пятьдесят парсеков устойчиво работает…

— Не может быть!

— Захотите — увидите, — почти равнодушно ответил Антон.

Скуратова терзали противоречивые чувства. То, что он сейчас разговаривает с помощью обыкновенного компьютера с человеком из иной реальности, — несомненный факт. Мистификацией это быть никак не может. Что Ростокин на той стороне уже бывал и сейчас там же находится — тоже. Из данной посылки вытекает, что слова Антона насчет СПВ вполне могут оказаться правдой. Познакомиться с неизвестным гением — да за это можно все отдать! Как если бы Виктору предложили лично обсудить загадочные изобретения и прозрения с самим Леонардо да Винчи.

— Наш Олег, кроме всего прочего, еще и дубликатор любых материальных предметов изобрел. Путем рекомбинации атомов помимо ядерного или термоядерного синтеза. При комнатной температуре и напряжении бытовой электрической сети. Забавно?

— Вы что, Мефистофеля из себя изображать взялись? — подсевшим голосом спросил Скуратов.

— Ни в коем случае. Какое может быть «совращение», если вам стоит нажать кнопку «Выход» и наше общение закончится? Свобода воли в самом наглядном ее проявлении. Игорю я передам, что вы им интересовались. В положенное время он вернется и, уверен, ответит на все ваши вопросы, подтвердив заодно, что я вас не соблазнял, не обманывал… Просто информировал.

— Подождите. А как будет выглядеть… Ну, если я соглашусь… Туда, к вам…

— Технически — проще некуда. Открою портал — вы шагнете. И все.

— А — обратно? У меня ведь институт, лекции. И… Да сами понимаете!

— В любой момент по вашему желанию. Если есть неотложные дела… — Антон, выдерживая интригующую паузу, потянулся к правому ящику стола, за которым сидел, достал сигару, очень похожую на те, что курил Скуратов, повертел в пальцах. Смешно, но сейчас Виктору, страстному любителю и ценителю сигар, захотелось узнать, что она собой представляет, даже больше, чем все остальное.

Принцип психологического замещения.

— Это у вас какая? Кубинская?

— Что вы! Настоящая трихинопольская. На открытый рынок попадает крайне редко. Знатоки разбирают на месте. Но я не закончил — если есть неотложные дела, сможете вернуться домой прямо в момент отправления. Плюс-минус десять минут. Принцип неопределенности, сами понимаете…

— Плюс — ладно. А минус? Это же удвоение выйдет, парадокс, — уцепился за частность Скуратов, чтобы хоть немного оттянуть главное решение.

— Всякое бывает, — с откровенной усмешкой ответил Антон. — Неизбежная на море случайность. Так вы, это, как у нас говорят, определяйтесь. Хотите — добро пожаловать. Нет — честь имею. У меня сейчас фидеры в разнос пойдут…

«А, черт, была не была! — мысленно махнул рукой Виктор. — Каждому из нас судьба обязательно стучится в дверь, только мы в это время обычно сидим в соседнем кабачке…»

— Две минуты — можно?

— Две — можно.

На странице большого настольного блокнота академик написал крупными буквами, адресуясь к Суздалеву:

«Георгий, я отправился за Ростокиным. Не обижайтесь. Скоро вернусь. Наверное. Ваша теория подтверждается. На всякий случай передайте в мой институт, что я срочно вылетел в спецкомандировку. Заместители знают, что делать. Справятся. Вам обещаю отчитаться по прибытии. Ни в коем случае не позволяйте никому прикасаться к компьютеру. Если не вернусь через час, опечатайте квартиру. Но никаких других активных действий.

Скуратов».

— Так. Я готов. Что дальше? — вытирая пот со лба, спросил он у Антона.

— Да ничего. Добро пожаловать…

Экран монитора распахнулся на два метра вверх и вширь. Виктору осталось только опереться о край стола и перекинуть ноги на ту сторону. Перешагнуть порог.

…Перешагнуть порог. Ступить за ограду. Выйти за рамки. Совершить волевое усилие, как при первом прыжке с парашютом. Выпить стакан холерных вибрионов для подтверждения собственной теории…

Тысячекратно люди совершали подобные поступки: из научного интереса или для самоутверждения. Случаи исполнения воинского или гражданского долга пока не рассматриваем, там совсем иные мотивации.

Виктор пересек границу, и зияющий квадрат за спиной мгновенно стянулся к размерам нормального монитора, на котором секунду продержалось изображение опустевшего кабинета Ростокина. Потом исчезло.

«И все-таки слаб ты, братец, в коленках, — самокритично подумал Скуратов, чувствуя, как сердце пульсирует прямо под горлом. — Засиделся в кабинетах. Игорь небось так не мандражил, погружаясь в неведомое».

И сразу же натура взяла свое. Кому приятно признавать себя слабаком? Немедленно возникли оправдания и «смягчающие обстоятельства». Ростокин, как всем известно, никем иным, как профессиональным искателем приключений, никогда себя и не мыслил. То, что для других смертельный, ничем не оправданный риск, для него — лишний повод пощекотать свое самолюбие. Нельзя же равнять каскадера и кабинетного ученого. И так далее в этом же роде.

Но главное все же заключалось в том, что Виктор, с теми или иными издержками, преодолев инстинкт самосохранения и всякие другие инстинкты и фобии, стоял сейчас посередине помещения, расположенного неизвестно в какой точке мирового континуума, и смотрел в глаза первому в своей жизни потустороннему существу, какой бы смысл в это слово ни вкладывать.

— Добро пожаловать, — широко улыбаясь, повторил Антон с совсем другой интонацией и протянул руку. — Рад видеть в гостях у нашего сообщества очередного смелого и талантливого человека. Присаживайтесь, — указал он на кресло по другую сторону стола. Или, если хотите, можем пройти в более удобное место. Этот кабинет оформлен в соответствии со вкусами людей иной культуры и иной эпохи. Мне он кажется слишком… казенным для приватной беседы.

— Какой эпохи? — спросил Скуратов. — По-моему, она от нашей не слишком отличается. И казенного я вижу очень мало. Скорее наоборот.

— От вашей — наверное. Здесь все примерно так, как и у вас, это ведь стиль девятнадцатого века Главной исторической последовательности, не искаженный более чем веком войн и революций, политических и культурных. Ваша развилка образовалась приблизительно в году девятьсот четвертом-пятом и сохранила гораздо больше исходных черт, чем последующие…

— Развилка — это очень интересно… — Виктор уже успел охватить взглядом помещение, в котором они находились, и составил о нем свое впечатление. Но ему хотелось увидеть как можно больше в то короткое время, что доведется здесь пребывать.

Что же кажется естественным этому человеку, определенно не соотносящему себя с ГИП? Понять его отстраненность было несложно. Семантика и семиотика как таковые не относились к сфере непосредственных интересов Скуратова, но в качестве инструментов высшей логики он ими владел в достаточной степени.

— Вы мне непременно расскажете об этом подробнее, поскольку я такие вещи до сегодняшнего дня воспринимал только в качестве голых абстракций. «Что было бы, если…» Распространенный в кругах любознательных, но недостаточно образованных людей вопрос. Студенты второго-третьего курса его особенно любят. Я всегда на него отвечал однозначно: «Ничего! Что случилось, то случилось. Иначе каждый спрашивающий попадает в ситуацию сороконожки. Если бы я пошла не с седьмой левой, а второй правой ноги, куда бы я пришла?»

Антон, вместо ответа озарил гостя очередной своей улыбкой, набор которых у него был практически бесконечен. Для любого человека и любой ситуации — своя. Наиболее соответствующая моменту и настроению партнера.

— Тогда — прошу, — указал он на дверь. — Все-таки адмирал Григорович, Управляющий морским министерством после Русско-японской войны, и его поклонник, адмирал Дмитрий Воронцов, член нашего «Братства» и первооткрыватель пути в Замок, обладали слишком тяжеловесными вкусами, оборудуя такой вот кабинет. Александр Иванович Шульгин, генерал-лейтенант совсем других ведомств, уважает ранний модерн, в чем я с ним почти солидарен. Ну а уж если мы коснемся лично моих пристрастий и привычек… — Антон откровенно рассмеялся. «Радостным детским смехом».

Это выглядело одновременно и демонстративно, и естественно, так что Виктору стало совсем неуютно. Медленно, исподволь, но до него начало доходить, что это только у себя дома он — нобелевский лауреат и неопровержимый авторитет во всех образованных кругах. А здесь он попал в ситуацию, где единственным условием выживания являются только составляющие твоей личности.

Что-то всплыло в памяти из ранее читанных книжек или со слов того же Ростокина, приспособленного ко всему. «Да на хер кому твое высшее образование, — крикнул сержант и больно двинул доцента локтем по зубам. — Ты ленту, гад, продерни, продерни! И стреляй. Глядишь, отобьемся…»

Каким-то труднообъяснимым образом Виктор приложил эту сентенцию к себе. И сразу осознал, что прямо на глазах, как мякина при молотьбе, отлетают от него привычки и манеры лауреата и академика, остается только то, что было десять, а то и пятнадцать лет назад. Когда они с друзьями и не думали о чинах и званиях, нынешних и грядущих, сплавляясь на катамаранах по перекатам рек Горного Алтая.

Удобно, конечно, чувствовать себя мировой знаменитостью и властителем судеб научных сотрудников и аспирантов, но — не на этом же все замыкается.

— И каковы же ваши пристрастия и привычки? — стараясь попасть в тон предложенной, веселой и необязательной манере, спросил Виктор. — Хотя бы — не как у людоедов Папуа — Новой Гвинеи?

— Моментами — гораздо хуже, — согнав с лица улыбку, ответил Антон. — Вам бы они наверняка показались чересчур экзотическими… Так пойдем?

Они проследовали пару сотен метров по длинному и узкому переходу без окон, неярко освещенному вычурными хрустально-бронзовыми бра. Несколько раз пересекли полукруглые площадки, с которых то вверх, то вниз уходили лестницы, прямые и винтовые. На одной из них Антон указал, что надо спуститься. Под ногами негромко загудел металл ступенек ажурного литья. Скуратов, придерживаясь рукой, заглянул через перила. Глубоко. Не меньше десяти этажей, как ему показалось, а скорее всего — и больше. Спираль лестницы терялась в сумеречном свете. Захотелось плюнуть вниз, посчитать секунды, пока долетит до дна колодца.

«А может, и не долетит. Нет здесь никакого дна. Вот я уже почти персонаж готического романа», — подумалось Виктору.

Наконец в очередном коридоре, тремя витками ниже, Антон толкнул дверь, ничем не выделяющуюся среди многих, встреченных по пути. Они очутились в небольшом холле с глубокими стегаными креслами, пепельницами на гибких параболических ножках, очень близкой к оригиналу копией «Бульвара капуцинок в Париже» напротив входа. Окон здесь тоже не было. Свет, по спектру соответствующий гамме зимнего пасмурного дня, источали полускрытые за драпировками стен матовые колонки, отчего в помещении было особенно уютно.

Четыре ступеньки полукруглого подиума, и Антон ввел Скуратова в бар, в свое время придуманный и оформленный Шульгиным. С полудесятком витражей, изображающих девушек в натуральную величину, разной степени полуобнаженности, весьма привлекательных и крайне эротичных. У одних это выражалось позой, у других — исключительно выражением лица. К подобному жанру Виктор был неравнодушен, тем более панно были исполнены в стиле гиперреализма, то есть выглядели подлиннее, чем обычная фотография. Но в упор пялиться на красоток он не стал, сохраняя респектабельность. Достаточно так, мельком поглядывать, будто бы невзначай.

Антон указал на одну из глубоких ниш в стене, где помещался столик и два удобных дивана, словно в купе вагона первого класса. Прямо напротив оказалась прелестная всадница, скачущая на зрителя по южнорусской степи. То ли спасаясь от погони, то ли преследуя. На гнедом коне великолепных статей. Лицо у нее было красивое, бесшабашно-радостное, выражающее упоение бешеным аллюром. Пышные темно-русые волосы встречным ветром вытянуты почти горизонтально. Из одежды — только длинные ажурные чулки и туфельки на умопомрачительно высоких и тонких каблуках. К широкому атласному поясу по-немецки, слева пристегнута треугольная кобура «парабеллума» с откинутой крышкой.

Скуратову тут же пришел в голову вопрос, которым неизменно задавался каждый, кому довелось видеть это произведение искусства.

— Извращенец, — фыркнул он, кивая на панно.

— Кто?

— Автор картины. Сам бы попробовал с версту проскакать в подобном виде…

— Творцу виднее. Откуда мы знаем, может, у нее на чулках изнутри замшевые вставки, а на седле — бархатная подушка. И шенкеля[19], как у древнего скифа. Те вообще без стремян обходились. Другое дело — пояс. Как он не съезжает? Пистолет тяжелый.

— Кожаный, наверное. А сверху — для красоты аппликация.

— Вполне возможно, — согласился Антон.

— А интересно, прототипа у этой дамы нет ли?

— Прототипы у всех есть — просто так, из головы, даже Микеланджело никого не писал.

Порассуждали немного на эту тему, для разрядки, и чтобы приспособиться к стилю общения друг друга.

— Есть хотите? — вдруг озаботился хозяин. — Можете заказать, что заблагорассудится, у нас есть абсолютно все.

— Абсолютно?

— Именно так, и не фигурально, а буквально…

— Нет, я не голоден, а вот кружечку хорошего пива — с удовольствием.

— Хорошего — это расплывчато. Сорт, цвет, место производства… Желаете карту напитков посмотреть? — Антон потянулся к толстой, как телефонная книга Нью-Йорка, книжке меню.

— Не надо. Пусть будет темное мюнхенское, нефильтрованное. Крепкое.

— Один момент… — Антон повозился у дверцы в стене, дождался короткого мелодичного звонка, открыл и выставил на стол две высокие фарфоровые кружки, увенчанные шапками пены.

— Вуаля!

Виктор попробовал. На самом деле — изумительное пиво. Ему доводилось пить такое несколько лет назад, в старинной частной пивоварне, когда читал лекции в баварском университете.

— Вы прямо волшебник. И все это — за сто лет до моего времени? Пожалуй, наша развилка оказалась не самой удачной, если мы так отстали…

— Не огорчайтесь, — успокоил его Антон. — Здесь, где находимся мы, — безвременье. К подлинно исторической жизни имеющее весьма опосредованное отношение. За бортом же все выглядит несколько иначе. Да я вам покажу. Лучше один раз увидеть…

— Подождите, Антон, подождите. Слишком вы форсируете… Перед тем как окончательно погрузиться, я хотел бы выяснить — в чем заключается ваш интерес — и оговорить базовые, так сказать, условия сотрудничества и, э-э, гарантии, что ли…

— Гарантии, гарантии… Вы же очень умный человек, Виктор. Какие могут быть гарантии в мире, находящемся вне любой, чьей бы то ни было юрисдикции? Не более, чем мое честное слово. Ну и Ростокин сможет его подтвердить…

— Тогда я бы хотел сначала переговорить с Игорем, а потом уже…

— Это мы сделаем. Не прямо вот сейчас, но в обозримые сроки…

Скуратов опять ощутил знобящий холодок между лопаток. Начинается!

Он сейчас почувствовал себя еще хуже, чем Воронцов, впервые очутившийся в Замке. Тот, по крайней мере, добровольно согласился принять участие в своеобразной игре-эксперименте, и с Антоном был раньше знаком, и, что немаловажно, характер имел военно-морской, закаленный с восемнадцати лет «тяготами и лишениями воинской службы». Ему и терять по большому счету было нечего. Кроме жизни. Но так вопрос не стоял.

— Обозримые — это как?

— Как только сумею его разыскать. Это может занять не один час.

— Он сейчас так далеко?

— Достаточно далеко. В Южной Африке в 1899 году.

Скуратов удивленно почесал бороду.

— И вправду… Что же он там делает?

— Очевидно, решил пойти по стопам своего любимого Стенли. Знаете, в освоенных нами мирах совсем не осталось неисследованных мест. В вашем — тем более. Но там хоть можно удовлетворить тягу к неизведанному в межзвездных полетах. А на благоустроенной Земле ХХ века, — произнеся это слово, Антон то ли иронически, то ли печально улыбнулся, — человек с характером вашего друга может найти себя только в военных авантюрах или в большой политике. Политика по очевидным причинам ему заказана, а войны и революции успели надоесть. Вот и потянуло его с товарищами в мало пока освоенную реальность…

Скуратов все еще не мог свыкнуться с тем, что этот интересный человек говорил. Слишком просто у него выходило. Захотел Игорь перебраться из второй половины XXI века в первую треть ХХ — пожалуйста. Захотел вернуться на денек домой — никаких проблем. А теперь вот отправился аж в XIX — и опять это звучит так, будто из Москвы в Вологду на свою дачу съездить в выходной день.

Но ведь по всем физическим и иным законам это абсолютно невозможно. О возникающих при подобном допущении парадоксах Виктор знал побольше других. Разумеется, мысль о возможности создания хроноквантового двигателя и использование его для межзвездных полетов двадцать лет назад казалась столь же абсурдной. Поколения физиков и просто людей, мечтавших о Млечном Пути, Туманности Андромеды, хотя бы Проксиме (она же — Ближайшая) Центавра, отчетливо сознавали, что мечты — мечтами, а суровая действительность не оставляет никаких шансов.

Скорость света есть скорость света, константа! Исходя из преобразований Лоренца, формул Эйнштейна и прочих максвеллов, даже и пытаться не стоит ее достигнуть. Бесконечное возрастание массы и так далее. Взамен — если кому-то такое на самом деле захочется осуществить — десятилетия полетов в вакууме на кораблях, обязанных нести миллионы тонн горючего и припасов, чтобы в итоге убедиться, что цель того не стоила.

И вдруг, буквально в одночасье все изменилось. Скуратову с Ростокиным было тогда как раз достаточно лет, чтобы и понять перспективы открытия и воспринять его легко, без потрясения основ. Как их деды согласились с возможностью, а потом и необходимостью трансатлантических воздушных перелетов. Тогда люди получили возможность добираться реактивным самолетом из Москвы до Нью-Йорка или Токио быстрее, чем поездом из Петрограда в Ялту. Теперь — до Веги или Антареса, как на экраноплане из Одессы в Сидней.

Но… Снова то самое «но»! Наверное, есть какой-то возрастной рубеж. Виктор его преодолел и теперь уже с большим трудом пытался заставить себя поверить в то, что время стало столь же доступным, как и пространство. Захотел — из Москвы в Антарктиду сегодня же, захотел — из 2056-го в 1899-й!

И все-таки придется уверовать в такую возможность. На мистификацию или фокус происходящее никак не походило. Другое дело — кем и с какой целью он оказался вовлеченным в такую игру? Пока не встретится с Ростокиным, ни на одну провокацию больше не поддастся.

— Значит, договорились, — сказал академик, переведя взгляд на девушку с другого витража. Более, чем просто очаровательную блондинку, собравшуюся искупаться в изумрудной воде тихоокеанского атолла. И вдруг испуганно обернувшуюся, как бы услышав или увидев что-то за спиной. Широко распахнутые глаза, приоткрывшиеся губы, движение руки, инстинктивно прикрывающей наготу…

— Вы находите Игоря, я с ним разговариваю наедине, и уже затем — все остальное.

— Так и решим, — кивнул Антон. — Только чем бы мне вас до этого развлечь? Хотите, я вас провожу в библиотеку? Посмотрите, что интересного успели написать люди, существовавшие в других по отношению к вам условиях? И на русском много интересного найдется, и на других языках, если владеете…

— Я свободно владею английским, немецким и французским, — с неожиданным вызовом ответил Скуратов. — Также латынью и древнегреческим. Не говоря обо всех славянских…

— Очень хорошо. Классическое образование. Значит, в библиотеке вам скучно не будет. А то есть еще один вариант. На мой взгляд, он предпочтительнее. Познавательнее, я бы сказал, и в гораздо большей степени способен укрепить доверие к моим словам. Нечто вроде документального фильма, иллюстрирующего основные этапы деятельности организации, гостем которой вы вольно или невольно оказались.

— Пожалуй, это на самом деле было бы предпочтительней, — согласился Скуратов. Фильм, независимо от степени его общей достоверности, самый пропагандистский, как угодно тенденциозно смонтированный, на две трети постановочный — непременно будет нести значимую информацию. Если не прямую, то опосредствованную, но в любом случае — дающую определенное представление о тех мирах, где разворачивается действие. Реальную историю по экранизации «Трех мушкетеров», к примеру, изучать не стоит, но уж семнадцатый век с двадцатым после нее никак не спутаешь. Нравы, обычаи, психологическую канву эпохи Ришелье с Древним Римом — тоже. А отсеять зерна от плевел, инсценировки от «правды жизни», выявить логические нестыковки и попытки манипуляции сознанием зрителя он как-нибудь сумеет.

Кроме того, Виктор вообще не слишком верил, что специально для него так быстро был заготовлен особый идеологический продукт. Не того масштаба фигура, здраво рассудил он, без всякого самоуничижения. Все его значительные труды опубликованы полностью. Никаких секретных разработок, представляющих интерес для солидных государственных или частных структур, хоть в своем, хоть в другом времени, институт не ведет. Вот если бы он обладал полной конструктивной и технологической схемой нового поколения хроноквантовых двигателей, незапатентованной, существующей в единственном экземпляре, тогда игра, возможно, стоила бы свеч. Да и в этом случае — зачем им, обладающим возможностью свободно перемещаться в пространстве и времени, секреты паровоза Стефенсона?

— Тогда немедленно и начнем, — удовлетворенно сказал Антон.

Непонятным для Скуратова образом прямо в воздухе, заслонив стену с витражами, возник полусферический экран около двух метров в диаметре. Хозяин протянул ему изящный, удобно ложащийся в ладонь пульт.

— Здесь очень просто — сенсоры стандартные: «старт-стоп», «вперед-назад», «быстрее-медленнее», «громче-тише». Нормальное время просмотра — как раз около двух часов. За это время я надеюсь разыскать Игоря и представить его пред ваши светлые очи. Захотите что-нибудь съесть или выпить — никаких проблем. Вот дверца линии доставки, вот меню-каталог. Тематический и алфавитный. Выбираете нужное, вводите здесь цифровой код, получаете заказ — как в аптеке. Направо за стойкой — туалет. Вопросы, пожелания есть? Тогда я вас оставляю…

— А как мне вызвать вас, если вдруг потребуется? — спросил Виктор. Перспектива остаться одному, затерянному в недрах грандиозного сооружения, которое хозяин назвал Замком (даже на слух это слово прозвучало с большой буквы), его совсем не радовала. Случись что, в одиночку отсюда ни за что не выберешься. Да и было бы куда выбираться. Безвременье — звучит довольно пугающе.

— Голосом позовите, и все. Я услышу.

Дверь с негромким шипением воздушного демпфера закрылась, отрезая Скуратова от всех миров, реальных и вымышленных. Остались только он и экран, таящий за своим матово-серым покрытием неизвестно что. Только провести пальцем над сенсором…

Весь двухчасовой фильм Виктор просмотрел запоем, не отрываясь. Нельзя сказать, что Новиков и его друзья, помогавшие ему в работе, были такими уж гениальными режиссерами. К изыскам в стиле современных Скуратову турбореалистов они точно не стремились. И делали работу исключительно для себя, нечто вроде беллетризованной кинохроники истории «Андреевского братства». Для себя, чтобы вспоминать в старости, или для потомков — не суть важно. Возможностей Замка, умевшего извлекать из кладовых памяти отдельного человека почти любую стабильную информацию и обладающего собственным информарием бесконечного объема, хватило на то, чтобы сделать то, что требовалось.

Демоверсия, предложенная вниманию Скуратова, была, само собой, предельно адаптированной для восприятия постороннего, которому совсем не обязательно знать то, что его не касается. Именно — только канва всех имевших место событий, смонтированных вдобавок в нужном порядке. Зато — с яркими, достающими эпизодами. Виктору увиденного оказалось вполне достаточно, чтобы избавиться от массы стереотипов и расширить сознание. Фантастическая сага, в которой он, при всем внимании к деталям, не уловил ни одного психологического или логического пробоя.

То, что в хронике наверняка имеется масса купюр, умолчаний, рекомбинаций подлинных событий, — он понимал. И не имел права осуждать авторов. «Война и мир», при всем ее объеме, тоже охватывает ничтожную долю подлинных событий, изложенных вполне претенциозно, но данный факт не умаляет величия и ценности произведения.

Зато теперь Скуратов представлял, в события какого масштаба вовлечен. С позициями и поведением героев можно было соглашаться или нет, но невозможно было их игнорировать. Несколько раз то один, то другой персонаж прямо или завуалировано подчеркивал основную мысль — пусть наши поступки неправильны, некорректны, подчас глупы, пусть они выходят за рамки общепринятого (как и кем «принятого» — отдельный вопрос), но мы честны перед собой и миром в экзистенциальном смысле. Если ты уверен, что поступить иначе просто не можешь, и ни в чем не противоречишь собственным убеждениям, значит — ты прав.

С последним постулатом Виктор полностью согласиться был не готов, но все им увиденное не давало оснований посчитать, что эти самые «братья» — люди, не заслуживающие уважения. Особенно — с учетом совершенно других исторических условий и обстоятельств, с которыми им пришлось столкнуться.

Серьезным шоком были для Скуратова картины жизни при так называемом социализме, особенно в его сталинской интерпретации, да и поздний, реальный, на взгляд нормального человека, был немногим лучше. Вторая мировая война вообще выходила за пределы человеческого понимания. И тут же, параллельно, сцены на далекой планете Валгалла, почти встык — Гражданская война, сильно отличающаяся от той, что случилась на самом деле. Несколько эпизодов, непосредственно связанных с Ростокиным. В его настоящей жизни и в другой, здешней, где он проявил себя вполне соответственно этому времени. И еще много сцен другого плана, демонстрирующих, что, невзирая ни на что, и в иных параллелях можно жить легко и радостно. Оставаясь человеком.

Его, кроме горестного недоумения при мысли, как может быть ужасна жизнь, переполняли и совершенно противоположные чувства. Как истинному естествоиспытателю, Виктору невыносимо хотелось очутиться внутри каждого из показанных ему миров, самому разобраться, что и как там устроено, постигнуть тайны, делающие невероятное обыденным и практически применимым. Если это удастся, он вернется другой личностью, овладевшей не только особым стилем мышления, но и новым запасом знаний, и практическим опытом непостижимого, но подлинного. Тогда его институт вполне оправдает свое наименование, кажущееся очень многим чрезмерно претенциозным.

Интеллектуальное потрясение и эмоциональная перегрузка были столь велики, что для восстановления душевного равновесия он заказал себе обильный и изысканный обед, не в каждом из лучших московских ресторанов доступный. В этом он убедился, погрузившись в изучение каталога. Что греха таить, Виктор знал толк в настоящей еде, причисляя себя к не слишком многочисленной касте истинных гурмэ.

Листая тонкие, с кремовым оттенком страницы, он находил здесь все, что только мог вообразить, а заодно и многое сверх того. Антон ничего не говорил о ценах, и в каталоге они не были обозначены, так что, по умолчании, предполагалась бесплатность услуги. Особого значения это для Скуратова именно сейчас не имело, совсем другие ставки на кону, но все равно приятно. Скажем, белое вино «Понтэ Кане» урожая 1911 года (какой реальности?) приобрести в Москве было абсолютно нереально, сколько денег ни предложи. Не бывает такого и быть не может!

Составив заказ, он с некоторой опаской последовательно набрал десяток цифровых комбинаций. Устройство весело подмигнуло лампочкой и тут же, не прошло и нескольких минут, начало выставлять в камеру за стеклянной дверцей заказ, строго руководствуясь кулинарной последовательностью и тонкостями сервировки, будто где-то в глубине сидел эрудированный метрдотель на пару с сомелье.

Главным минусом радостного момента было то, что у Виктора отсутствовал достойный собеседник, а ведь вкушение приготовленных с безупречным мастерством (и с немыслимой скоростью, надо отметить) блюд требовало общества не уступающих по квалификации знатоков-сотрапезников.

Но с этим ничего не поделаешь, пришлось смириться с прискорбным обстоятельством, заменив застольную беседу размышлениями, увы, не имеющими отношения к процессу наслаждения.

Главных вопросов, занимающих Скуратова в связи со случившимся, было только два, остальные — производные.

Первый — для чего все-таки он мог потребоваться людям (или — не совсем людям), обладающим могуществом, к которому он ничего не был в состоянии добавить в своем воображении? Что значат все его изыскания и признанные успехи на фоне хотя бы способа пройти через компьютерный монитор в иное измерение? Прочнейшее стекло экрана растворялось в каком-то непространстве, пропускало довольно массивный материальный (а главное — живой!) объект сквозь себя, тут же возвращаясь в исходное состояние. Кое-какие достижения в данном направлении имелись и в его мире, даже — с коммерческим успехом. Но там пока все ограничивалось перемещением по волноводам, через специальные станции-преобразователи объектов незначительной массы и, что главное, заведомо биологически инертных.

И второй — если он, тем не менее, для какой-то цели могущественным «братьям» вдруг потребовался, то отчего — именно сейчас? Не полугодом раньше, вместе с Ростокиным, а то и вместо него, не годом позже, а — сегодня? Что такого могло случиться, чтобы им стал нужен именно он? Или — такой, как он, тут же появилась трезвая поправка.

В тонкостях компьютерной логики новые друзья Ростокина смогли бы, наверное, разобраться и самостоятельно. Значит — что? Абсолютно нештатная ситуация, в которой потребовались его мозги. Как таковые, независимо от степени информированности в вопросах текущей реальности. Ведь наверняка (скорее всего) строитель Кельнского собора, не оканчивавший архитектурного института и не сдававший сопромат, сумел бы кое-что подсказать своим в пятой степени правнукам.

Странным образом Скуратов забыл, что Антон или все «Братство» целиком, отнюдь не искали академика и не звали в гости. Даже Игорь записочки ему не оставил, и это вдруг вызвало чувство обиды.

Он сам согласился на предложение генерала Суздалева, сам начал возиться с компьютером, сам набрал формулу и сам пришел к человеку, который, возможно, несколько часов назад понятия не имел о его существовании. А если и имел, то не предпринимал попыток встретиться. Но так бывает довольно часто. Не каждый помнит, что именно инициировало знакомство с будущей женой и каков был решающий момент чего-то… Зато поводов для последующих сожалений, недоразумений и взаимных претензий нередко возникает предостаточно.

Как полагается за нормальным столом, к каждому блюду автоматическое устройство подавало предусмотренные ритуалом напитки. Когда дело дошло до сыров, фруктов, кофе, коньяка и ликеров, Виктор Викторович полностью успокоился. Велика ли разница, кто кого сюда пригласил и что последует потом? Дисциплинирующее действие ресторанного антуража и общества отсутствовало, думать о том, на чем добираться домой, тоже не требовалось, а если так — какие могут быть тормоза?

Спешить совсем некуда. Когда Игорь появится, тогда и будем разговаривать. А когда он появится? Как писал Омар Хайям? «Жизнь, что идет навстречу смерти, не лучше ль в сне и пьянстве провести?»

Скуратов сдвинул два диванчика, прикинул — как раз хватает длины. Подушки и одеяла линия доставки наверняка не выдаст, у нее другая специализация. Да и так ничего, не холодно. Как бывало в студенчестве: снял пиджак, сложил вчетверо, подложил под голову. Хорошо. Вполне можно придавить минуток полтораста, если не помешают.

Закрыл глаза. Как давно было заведено для отвлечения от лишних мыслей и быстрого засыпания, начал перечислять станции московского метрополитена, сначала кольцевые, по часовой стрелке, начиная с «Сухаревской», а потом и радиальные. На «Преображенской» полудрема перешла в крепкий сон.

Глава 4

— Ну, с избавлением, — криво усмехнувшись, произнес Новиков предельно лаконичный тост.

…Они с Шульгиным добрались к лагерю уже в полной темноте, но роботы вывели их точно к месту, не хуже, чем спутниковые навигаторы, которых здесь не было и быть не могло. Обошлись обычным пеленгом на коротковолновые сигналы остававшихся на месте андроидов, поддерживавших постоянную связь между собой.

Снова команда кладоискателей собралась вместе. Все живые и здоровые, несмотря на радиацию, атаку дуггуров и иные мелкие неприятности.

С физической усталостью, болью в ногах и спине не мог справиться и гомеостат. Не его, так сказать, компетенция, он ведь всего-навсего «полууниверсальный». Молочную кислоту из мышц он, конечно, удалит, но не раньше, чем через четыре часа. Слишком долго. Андрей приказал немедленно отправляться в путь, не вдаваясь в подробности, за отсутствием свободного времени, а главное — настроения для длинных бесед.

— Вперед, вперед! — командовал он роботам, Левашову и девушкам, которым, на их счастье, не пришлось побывать там, где были они с Шульгиным. За исключением Ларисы, но о дуггурской станции воспоминаний у нее почти не осталось.

И снова фургоны катились по вельду стремительно и тихо. Почти семьдесят километров уже отделяло караван от гор, пещер, дагонов и дуггуров. Но Андрею казалось, что и этого мало. Еще бы столько, тогда, возможно, они окажутся в безопасности. С чего взялась именно такая оценка дистанции, он не задумывался. Да и Шульгин молчал, переместившись в голову колонны.

Трех роботов они оставили далеко позади, в качестве казачьей тыловой походной заставы, с заданием увести преследователей, если такие окажутся, как можно дальше в сторону, после чего уничтожить, если не будет другого выхода. А потом догнать караван.

За шесть часов гонки на пределе возможности лошадей и рессор фургонов они проехали едва пятьдесят километров. И это все. Абсолютный предел. Лошади не люди. Остановив почти запаленного коня, и сам практически неживой, Андрей почувствовал, что зона досягаемости ментальных возможностей любых нелюдей закончилась. Сам воздух здесь был какой-то другой. Да и не в воздухе дело (это только проекция обычного человеческого восприятия), просто мировой эфир вокруг был свободен от эманаций чужих разумов и излучения скрученного, деформированного времени.

«Как здорово я наловчился различать такие тонкости», — мельком подумал Новиков. Попробовал браво соскочить с седла и позорнейшим образом упал, едва успев подставить руки, чтобы не воткнуться лицом в траву. Не сумел вовремя выдернуть ногу из стремени. Позор, но подняли его за плечи две женщины. Довели, хотя он и сопротивлялся, до ближнего фургона, положили на надувной матрас.

— Накатался, д’Артаньян ты наш? — услышал он голос Ирины.

— Все нормально, не надо цитат, — придержавшись за колесо, Андрей встал. — Растрясло, бывает. Отец рассказывал, как они по туркменским пескам целыми днями верхом мотались. А там плюс сорок было. У меня закалка не та. Воды дай, а лучше — шампанского…

— Еще кавалергард выискался, — в правое ухо фыркнула Лариса. — Ну пей, пей…

Вытянув полбутылки из горлышка, поперхнувшись пеной, Андрей взбодрился.

— Вот и все. Сейчас бы в баньку да массаж…

— Массаж можно, а с банькой потерпишь, — сказала Ирина.

— Тогда покурим, барышни. — Новиков остаток бутылки употребил мелкими глотками. Полезно для измотанного организма — глюкоза. Когда он занимался велосипедными гонками, на трассе витамин C с глюкозой поглощали пачками. Жаль, что здесь вовремя не вспомнил. А еще бы лучше — фенамином поддержать слабеющие силы.

— Сашка где?

Шульгин всю дорогу хорошо держался в седле и молчал, странно отрешенный и погруженный в себя. Досталось ему, конечно, выше всяких пределов, даже за последние сутки, не считая всего прочего. И все же выглядел он хуже, чем следовало. Немного напоминал Ларису. Слишком много нервной и какой-то иной энергии высосали из них эти пещеры. Но если мог скакать карьером и понимал, где он и что с ним происходит, — ничего страшного. И не такое бывало. «Возможно, — думал Андрей, — ему просто надоело стрелять и убивать. Наступил предел насыщения, тем более что все три его ипостаси слились воедино, каждая сохранив собственный груз негативных эмоций. Это как нормальному человеку существовать на планете с тройной силой тяжести».

Он и сам до сих пор не мог забыть свою смертельную депрессию, и хоть вспоминал ее уже отстраненно, все равно делалось нехорошо. Шульгину, пожалуй, еще хуже. Он ведь, как ни странно это звучит, несет в душе еще и воспоминания о двух собственных смертях, пусть и не взаправдашних, но весьма наглядных. Для его впечатлительной натуры — незаживающая рана.

С юных лет Новиков замечал за собой способность удивительно хорошо и легко находить места для привалов. И когда бродил с рюкзаком за спиной по горам Кавказа, и на Перешейке тоже. В полной темноте, идя по тропе впереди группы, или за рулем машины на латиноамериканских проселках, ничуть не лучших, чем российские, он вдруг чувствовал: «Здесь!» Останавливался и указывал место. И всегда оно оказывалось лучшим из возможных.

Вот и сейчас. В сотне метров перед фургонами отчетливо вырисовалось на фоне неба дерево из семейства баобабов, на одном из местных языков именуемое «нвана». Хорошо вышли.

Андрей указал роботам, где и как ставить лагерь. Гигантское растение, окружностью ствола у земли метров в двадцать, если не больше, простирало далеко в стороны толстые, как ствол векового дуба, ветви. Под этой кроной свободно мог разместиться целый кавалерийский взвод. В тени многослойной листовой мозаики не росла никакая трава. Очень удобно разводить костер, да и насекомым здесь делать нечего. На голой земле не разгуляешься, а листья нваны испускали особые фитонциды, отпугивающие кровососов и иную безвредную, но раздражающую крылатую мелочь. Курорт, одно слово.

Новикову еще хватило сил и характера, чтобы расседлать своего коня. Но это и все. Он бросил у основания ствола седло, кое-как стянул сапоги.

Предел выдержки достигнут и даже перейден. Суммарно он проехал переменным аллюром почти двенадцать часов с короткими привалами. Может, это и не мировой рекорд, но с него более чем достаточно.

— Олег, — обратился он к Левашову, — распорядись насчет костра. Потом разведи братву по постам. Вы, девушки, как положено, сообразите насчет ужина. Точнее, — посмотрел он на начавший светлеть горизонт, — завтрака. «Человек, желающий трапезовать слишком поздно, рискует трапезовать рано поутру», — не удержался он от очередной цитаты из Козьмы Пруткова.

— Ты, Саш, поройся там в сундуках, чего-то необычного хочется… Шампанское мы сегодня больше пить не будем, подождем до дома. — Под домом он понимал «Валгаллу». — А вот коньячок, помнится, французский, урожая тысяча восемьсот девяностого года, где-то там завалялся…

— Это, если по-нашему считать, столетняя выдержка получается, — усмехнулся Шульгин.

— И я о том же. Но девять лет тоже ничего.

Ирина, Лариса и Анна при свете костра и подвешенного на конце поднятого дышла фургона аккумуляторного фонаря разложили на развернутом брезенте походную снедь. В основном консервированную, из жестяных банок и вакуумных пакетов: паштеты, сыр, морепродукты, овощные закуски. На вертеле жарился подстреленный накануне Левашовым фазан, большой, как рождественский гусь. На алые угли капал, вспыхивая пылающими звездами, обильный жир.

— Ну, с избавлением, — сказал Новиков, поднося к губам походную серебряную чарку. Руки у него не очень сильно, но дрожали.

— А не с победой? — спросила Ирина.

— Да какая победа? — вместо Андрея ответил Шульгин. — Мы уже стали совсем как немцы…

— В каком смысле?

— Те тоже умеют выигрывать сражения, но проигрывают войны.

— Мы пока ни одной не проиграли, — с долей вызова возразил Левашов.

— Гинденбург до самого ноября восемнадцатого тоже так думал…

— Хватит вам опять о всякой ерунде спорить, — внезапно вмешалась Лариса, профессиональный историк. — Взялись, так пейте. Хотя Андрей прав, и для меня, и для Саши — прежде всего избавление. А что там с победами — после разберемся.

— Коньячок-то очень неплох, на самом деле, — сказал Новиков, прищелкнув языком.

— Кому как, — опять не согласился Шульгин. — На мой вкус — жидковат. То ли дело коллекционный «Двин».

— Вот эта тема гораздо лучше подходит для обсуждения, — кивнула Лариса, на глазах возвращаясь к привычному облику и стилю. — В коньяках я с давних времен разбираюсь, были у меня хорошие учителя. Главное ведь в чем, господа-товарищи? Тут все дело в психологическом настрое. «Чего вы пьете, где, когда и с кем». Наскоро, чтобы по мозгам ударило, без всяких эстетских заморочек — водки граненый стакан примите, и эффект достигнут. Даму чтобы красиво охмурить — пожалуй, вот такой «Фраппэн» подойдет, — указала она на стоящую между ними бутылку. — Тонкий вкус и отсроченное убойное действие. — Ну а «Двин», тут Саша совершенно прав, незаменим в компании серьезных людей под серьезную, кавказскую же закуску… В охотничьем домике над озером Севан.

Такой Лариса нравилась Новикову гораздо больше, и снова краем сознания мелькнула мысль, что не прочь бы он, лет так десять назад или пять, оказаться с ней в том самом охотничьем домике. Но увы. Тогда не случилось, а сейчас и думать нечего. С известных времен он «моногамен, как осел», по выражению одного приятеля.

Пока фазан окончательно доспел, выпили по второй и по третьей, ведя общий легкий разговор, никак не связанный с событиями последних дней. Несмотря на густую облачность и моментами срывавшийся мелкий дождь, рассветало быстро. Вельд, на сколько хватало глаз, был абсолютно пуст. Ни зверей, ни людей. С людьми ладно, а вот куда попрятались звери? Хоть бы один жираф замаячил на горизонте, или стадо антилоп гну, или канна. Даже львы ни разу не подали голос.

Как ни старались все присутствующие, пусть и по разным причинам, не касаться только что случившегося (все они, даже Анна, в отличие от обычных людей, давно научились сдерживать естественные эмоции и могли обходиться без обычных расспросов — «ну, как вы?», «а что там было?», «а как он, а она?»), разговор все равно перетек в нужное русло. Надо ведь как-то планировать дальнейшие действия, хотя можно было бы отложить на потом, когда все как следует выспятся, и уже на свежую голову обсудить случившееся и вытекающее.

Шульгин, время от времени промачивая горло уже не крепкими напитками, а заваренным по местному рецепту аналогом зеленого чая, изложил девушкам и Левашову тщательно подчищенную, лишенную излишнего натурализма версию событий. Новиков, в свою очередь, кое-что дополнил, в том числе постарался объяснить эпизод, касающийся Ларисы, с учетом собственных наблюдений, показаний пленного и размышлений Удолина. В его изложении получалось не очень страшно, чтобы у Ларисы полученный стресс преобразовался в воспоминание если не о романтическом, то достаточно безопасном приключении. Скорее курьезном, по причине взаимного недопонимания сторон. Когда нужно будет и от профессора поступят объективные материалы следствия, тогда можно рассмотреть тему расширительно.

После ответов как на деловые, так и на риторические вопросы слушателей Новиков голыми пальцами выхватил с края костра рдеющий, чуть подернутый пеплом уголек, бросил его в трубку поверх табака, несколько раз пыхнул, раскуривая. Трубку ему не приходилось курить довольно давно, все некогда было, ибо процесс этот требует покоя и даже некоторой самоуглубленности. На ходу ее курят только пижоны и люди непросвещенные, а истинному знатоку надо отвлечься от суеты, устроиться у камина или, как сейчас, у догорающего костра, соблюсти должный церемониал и — наслаждаться.

— Одним словом, на данный момент с некоторой долей уверенности мы можем предположить, что Антон с Арчибальдом были правы, настаивая на нашем уходе, — сообщил он. — Другое дело — так и осталось невыясненным, какими именно соображениями они руководствовались. Но совокупно с нашими собственными действиями получилось не так плохо. Если изложенная Константином схема взаимоотношений с дуггурами верна, то мы пресекли их активность в самом начале…

Он сообщил друзьям версию Удолина относительно своеобразных петель-восьмерок, в которые завилось время под взаимным воздействием землян через Гиперсеть, и дуггуров, действовавших собственными методами в прямом и боковом времени. В эту версию отлично укладывались и приключения Ляхова с Тархановым, совершенно случайно, с помощью Маштакова, активизировавших тоннели бокового времени и генерируемые ими зоны «искажений».

Можно сказать, в боестолкновениях с дуггурами наглядно проявился букет парадоксов, иллюстрирующих воздействие следствий на причины и обратно. Причем связь получалась не линейная, а куда более сложная.

— Тут тебе, Олег, вместе с Константином и его командой разбираться, ну и с Маштаковым тоже, он в эти загадки довольно глубоко проник, причем вполне самостоятельно. Заодно и в Пятигорск съездим. А у меня образования и воображения не хватает.

— Разберемся, — многообещающе и словно бы с угрозой сказал Левашов. — А пока — в двух словах, на уровне книжек Якова Перельмана…

Конечно, гораздо лучше было бы, если б Олег оказался на его месте и лично услышал все от профессора. Но это еще впереди, дай бог отсюда выбраться и укрыться за непроницаемыми для врагов любого рода бортами «Валгаллы»-парохода, а потом добраться и до станции Дайяны на Валгалле-планете. Заодно и познакомиться с его коллегами-некромантами.

В двух же, условно говоря, словах картинка выглядела таким образом. На ГИП, где сама по себе человеческая цивилизация их, дуггуров, не интересовала просто за ненадобностью (как не интересует обитателей муравейника соседняя железнодорожная станция — это сравнение Новикову очень нравилось, и он довел его до сведения друзей), они обнаружили для себя нечто куда более интригующее. А именно — присутствие аггров, удививших дуггуров своими ментальными характеристиками и определенным сродством по отношению к их собственному мировосприятию. Их они и принялись изучать, тоже по своим собственным методикам, для аггров непонятным и неприемлемым.

— Такая вот интересная коллизия, — усмехнулся Андрей, взглядом показав Шульгину, что не мешало бы плеснуть в чарки еще по глотку волшебного напитка. Кивнул благодарно и продолжил: — Три цивилизации, имеющие между собой очень мало общего, пересеклись в зоне интересов, всеми тремя понимаемыми абсолютно неправильно.

— Неправильно — для кого? — спросила Ирина.

— Если еще точнее — с чьей точки зрения, — добавила Лариса.

— С нашей, само собой. Разумом, дарованным нам свыше. — Одной рукой Новиков опрокинул в рот чарку, другой указал на сильно порозовевшие облака над головой. — Мы умеем к собственной пользе воспринимать и трактовать все, и «тонкий галльский смысл, и сумрачный германский гений».

— Нескромно, — ответила Лариса.

— Кто бы говорил! — Третья сотня граммов коньяка, принятого после громадного физического и нервного напряжения, действовала на Андрея благотворно. В том смысле, что позволяла игнорировать некие общепринятые нормы политкорректности. — Не сообрази мы с самого начала, с детства, можно сказать, как именно следует поступать с сапиенсами, все могло бы сложиться совсем иначе. Для тебя — в том числе. «Мне стало грустно. И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов? Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их спокойствие и, как камень, едва сам не пошел ко дну!»[20]

Далеко не все поняли эту ни к селу ни к городу приплетенную фразу. Но Лариса поняла, да и Анна, молчавшая все время завтрака, пожалуй, тоже. Девушка она была проницательная и классику знала хорошо, в гимназии учили. А самой «классики» тогда было намного меньше, чем почти век спустя.

— Неизвестно, где бы ты сейчас была, не сообрази мы, как следует поступать с «братьями по разуму». Но это тоже неважно. Сейчас. Мы свое дело сделали. Грубо, кроваво — а кто нам выбор предоставлял? И в реале Главной исторической, как и в Югороссии, они не появятся долго-долго. На Валгалле, пожалуй, тоже. Слишком много мы им концов обрубили…

— Заодно дав понять, что связываться с нами им пока рановато, — добавил Шульгин.

— Совершенно верно. Тем более что они не имеют никакого представления о нашей истинной мощи, количественной и качественной. Те индивидуумы, с которыми они столкнулись, легко переиграли их лучшие силы тактически, продемонстрировав при этом техническое превосходство вооружения, а главное — психических сил.

Им не удалось подавить никого из людей даже поодиночке, в самых выгодных для них условиях внезапности и численного превосходства. На Валгалле мы, вдобавок, показали им силу нашего стрелкового вооружения и боевой техники. Вчера на базе они узнали… Да-да, узнали, — предупредил он попытку Шульгина что-то возразить, — не могли не узнать, ментальная связь у них наверняка действовала, и какие-то следящие устройства наверняка работали до последнего, — что есть в нашем распоряжении и методики, примененные Удолиным. Ранее на поле боя не замеченные. Эрго — их аналитикам наверняка придется задуматься.

А поскольку все попытки разделаться что с нами, что с агграми по всему столетнему спектру времен завершились полной неудачей, продолжения агрессии с их стороны в уже освоенных нами мирах ждать вряд ли стоит. Именно потому, что они — не люди. И в отличие от нас не станут наносить удар там, где однажды уже потерпели поражение. Я так думаю — понятие «разведка боем» им неведомо. Один английский мыслитель говорил: «Кошка ни за что второй раз не сядет на горячую печку. Но и на холодную — тоже». Это про наших партнеров… Так что, если мне будет позволено закруглить свою мысль, до чрезвычайности длинную и не очень связную, следующую встречу с господами дуггурами можно ждать только и именно в две тысячи пятьдесят шестом году. И нигде больше…

Последние слова Андрей произносил через силу, чувствуя, что стремительно проваливается в сон. Усталость, нервы, умственные усилия делали свое дело. Он мог заснуть прямо сейчас, откинувшись спиной на шершавую кору баобаба, но выглядело бы это неправильно. Никто бы не осудил, зная обстоятельства, но тем не менее. Поэтому он напоследок подобрался, встал, сохраняя полную координацию.

— Если никто не возражает, я попробую вздремнуть «до подъема флага». Александр Иванович, думаю, тоже. Так что я пошел. При пожаре не будить, выносить в первую очередь…

— Теперь можно и Воронцова вызывать, — сказал Новиков Ирине, выбираясь из фургона. День уже перевалил за середину, на западе снова громоздились мрачные грозовые тучи, но на востоке небосвод оставался чистым.

Андрей чувствовал себя вполне отдохнувшим и готовым к любым поворотам судьбы. Только на ближайшие дни их, скорее всего, ожидать не следовало. Добраться бы поскорее до Дурбана, на месте изучить обстановку, а там и принимать очередные судьбоносные решения.

А сейчас следует думать только о возвращении без потерь и прочих осложнений. К заново разожженному костру, над которым уже висел на треножнике котелок с водой для чая, услышав голоса, подошли и Шульгин с Левашовым.

— Неси, Олег, свой ноутбук, — попросил Новиков.

Вывели на экран крупномасштабную карту, определили свое место.

— По кратчайшему расстоянию проще всего двигаться в сторону Мафекинга. Вот так примерно, — показал Андрей. — Тут всего полтораста километров, местность подходящая. Если еще три дня назад наши очистили «железку» до Де Ара, а Воронцов собирался перебазироваться в Дурбан, поезд за нами оттуда за сутки доедет, ну, может, за двое, в зависимости от состояния путей и подвижного состава. Там и встретимся. Эй, Джо, тащи рацию, настраивайся на пароход…

Несмотря на потрескивание в наушниках атмосферного электричества, слышимость была приличная. Только никого из своих на борту «Валгаллы» не оказалось. Вахтенный начальник доложил, что все уехали в город. Потому что воскресенье, и в Дурбан приехали президенты Крюгер и Штейн с делегациями, чтобы объявить о присоединении провинции Наталь к Трансваалю. По случаю чего намечены большие торжества.

— Ну, тогда записывай радиограмму, — сказал Новиков и продиктовал наскоро составленный в уме текст, в котором сообщал, что они, наконец, вырвались на волю, находятся на таких-то координатах, намереваются двигаться в сторону железнодорожной линии по кратчайшему направлению и ждут обещанного поезда с платформами и классным вагоном. Следующая связь в полночь, если не выйдет — потом каждые четыре часа.

— Слушай, а какое у вас там сейчас число? — спросил Андрей у робота.

Счет дням они давно потеряли и о том, что сегодня воскресенье, не знали. При последнем сеансе связи с Воронцовым стало понятно, что в области проживания дагонов они из нормального потока времени в очередной раз выпали, и на тот момент расхождение составляло больше трех недель. Особенно их это не встревожило, не такое приходилось видеть, и недели — это все же не годы.

Хотя пропущенной войны было жаль, Новикову хотелось лично поучаствовать в планировании и проведении кампании. Впрочем, ничего еще не потеряно. Кейптаун до сих пор не взят, в Капской колонии сосредоточены солидные британские силы, включая те, что успели эвакуироваться из Наталя. Если в ближайшие дни не состоится заключение перемирия или мира, повоевать и им доведется. Хотя бы на штабных картах.

Зато Басманов и Сугорин в полной мере проявили самостоятельность и стратегические таланты. Придется им генеральские чины присваивать.

Но три недели — это было три дня назад. А потом процесс пошел вразнос. К примеру, Лариса считала, что ее приключение заняло гораздо больше суток, а по расчетам «извне» — часов пять. Потом Шульгин с Удолиным Ларису выручили и перебросили в лагерь, а сами еще сколько-то, но никак не больше часа, провели на станции дуггуров, а на стоянке фургонов прошли сутки. Получается, что в пределах полусотни километров и, так сказать, биологического дня время несколько раз поменяло скорость и знак. В радиусе полусотни километров оно то ускорялось, то замедлялось, то текло навстречу самому себе. В принципе, ничего удивительного здесь не было, приходилось уже сталкиваться с подобным, но в таком концентрированном и, так сказать, взаимоисключающем виде — впервые. Неизвестно, что случилось бы, задержись они в стране дагонов еще сколько-то. Очень возможно, что после уничтожения станции обстановка стабилизировалась, а может быть — наоборот, и что сейчас там происходит — невозможно и представить.

Поглощенному тревогой за судьбу Ларисы Левашову тогда было не до теоретических размышлений, Шульгину с Удолиным — тем более. Сам Новиков, приняв ментаграмму профессора, во время скачки через леса и вельд ничего такого не ощутил. Старался успеть как можно быстрее, да беспокоился, выдержат ли лошади, вот ему и казалось, что время тянется, как резина. А сверить перед боем часы, свои, Левашова, Шульгина, как это от века заведено, — никому в голову не пришло.

Вахтенный ответил. Новиков непроизвольно выругался.

— Что вы сказали?

— Ничего, это так, неопределенный артикль. Конец связи.

Он выключил рацию.

— Ну что, господа, позвольте вам доложить, что еще неделька пролетела мимо нас…

Когда все расположились вокруг костра, Андрей предложил Левашову «привести картинку в соответствие», как он выразился.

— Я лично все понимаю и без подробных объяснений, — не замедлил вмешаться Шульгин, — кроме одного — если время у нас течет медленнее, чем там, — как получается по радио нормально разговаривать? Всем случалось пластинку 33 на 78 оборотов включать. И наоборот. И здесь так же должно быть.

— Тонко подмечено. Но из этого следует лишь то, что в моменты связи время у нас и на «большой земле» шло одинаково. А все катаклизмы имели место быть за пределами первой и нынешней «точки стояния», — ответил Левашов. — Либо радиус поражения был меньше, чем расстояние до наших фургонов, либо пятно хроноклазма имеет неправильную форму…

Ирина, вроде бы бесцельно черкавшая прутиком по земле, подняла голову.

— Могу предложить еще одну, вполне безумную идею, — сказала она с усмешкой. — Наши роботы…

— Что — роботы? — не понял Левашов.

— Роботы, являющиеся элементами Замка, вполне могут обладать неизвестными нам свойствами. В том числе — способностью генерировать вокруг себя нечто вроде кокона, непроницаемого для здешнего хронополя. Там, где они находились (а кто-нибудь из них постоянно оставался при фургонах), время текло нормально.

— Не получается, — тут же сообразивший больше того, что хотела сказать Ирина, ответил Олег. — В этом случае мы бы с ними разминулись…

— Отнюдь нет, — возразила она. — Как ты себе это представляешь? Главное, что они все время оставались на том же самом месте. А сколько именно часов или дней прошло для нас и для них…

— И для лошадей, — неожиданно вставила Анна, обычно старавшаяся не вмешиваться в научные дискуссии «старших».

— Совершенно верно. Лошади щипали травку, пили воду и спали, совершенно не задумываясь, день прошел или неделя.

Все дружно рассмеялись. А ведь действительно. Если никому не пришло в голову приказать роботам отслеживать время отсутствия в лагере каждого из них, то по своей инициативе они подобными изысканиями заниматься не были обучены. А теперь что же? Если даже попытаться провести ретроспективный хронометраж, так он ничего не докажет. Другое дело — вернуться и провести инструментальные исследования…

— Очень может быть, что-то в твоей идее есть, — сказал Новиков. — Не зря же дагоны сразу усекли «чуждость» наших спутников и велели им оставаться за неким, возможно, точно рассчитанным пределом. Чтобы не нарушали режим дня.

— Ладно, как бы там ни было, это не самая важная сейчас загадка. На этот раз я час и минуту связи с «Валгаллой» засек. При следующем сеансе сопоставим. А пока будем сворачивать бивуак и начинать движение. Путь неблизкий, успеем наговориться.

Лагерь свернули, фургоны загрузили по-походному, все лишнее убрав подальше, а под руками оставив самое необходимое, то, что может потребоваться немедленно, исходя из обстановки. Предстояло пересечь много десятков километров открытого пространства, и еще неизвестно, насколько соответствуют действительности слова Воронцова трехдневной давности.

Это хорошо, что англичане стремительно отступили в южный треугольник Капской колонии, к Кейптауну. Но из опыта многих следующих войн было известно, что в случае отсутствия сплошного, «планомерного сокращаемого» фронта, когда отступающие войска не имеют возможности сохранять зрительную и огневую связь, случается много интересного.

Великолепный пример — собственная Гражданская война 1918–1922 годов. Во многом похожая на нынешнюю Англо-бурскую. Разгром ударной группировки противника и введение в прорыв всех имеющихся в распоряжении сил по единственному направлению автоматически приводят к тому, что по флангам и в тылу наступающих войск всегда остается значительное количество недобитых и просто незамеченных частей противника. В зависимости от их численности и инициативы командиров возможны крайне неприятные последствия. О партизанском движении англичан в тылу буров говорить не стоит, но несколько рот, батальонов, а то и полков вполне могли опомниться, привести себя в относительный порядок и устроить победителям серьезную войну на коммуникациях.

Или просто пробираться вслед за наступающими бурами в надежде рано или поздно воссоединиться с главными силами, когда те, наконец, сумеют стабилизировать фронт.

В любой момент «кладоискатели» могли нарваться на один из подобных отрядов. Да и того, что не только регулярные войска могли попасться на пути, а и пресловутые ойтландеры организуют собственные шайки мародеров, исключать никак было нельзя.

Поэтому вся система охраны и обороны каравана на марше была продумана с учетом имеющихся фактов, исторических и умозрительных. Огневая мощь отряда после стычек с англичанами и битвы с дуггурами не пострадала. Патронов расстреляли почти половину, но и оставшихся хватит, чтобы обратить в бегство очередной кавалерийский полк. А уж на самый крайний случай, думать о котором никому не хотелось, можно было прибегнуть к совсем не конвенциональным методам. Выпустить роботов, как стаю бойцовых собак на пьяную компанию уличной шпаны, приказав уничтожать всех, не стесняясь в способах. Они голыми руками перебьют, передушат батальон полного состава, «чувств никаких не изведав»[21]. Именно этого почему-то опасался Антон, когда Воронцов завел с ним первый разговор о роботах.

С одной стороны, смешно рассуждать о гуманизме после того, как в середине, а тем более — конце просвещенного ХХ века армады бомбардировщиков вываливали фугаски и зажигательные бомбы на города с мирным, по преимуществу, населением, за один раз испепеляя сотни тысяч ни в чем, кроме принадлежности к той или иной нации, не виноватых женщин и детей, а с другой — имеется, как ни крути, у людей того же века особый внутренний стопор.

Позволить механическому существу, ничем не рискующему, безнаказанно рвать на куски живых людей! Это же варварство запредельное! Ни с какими конвенциями о культурном ведении боевых действий не согласующееся. И снова контрдовод: а танк — не механическое устройство? Давит гусеницами живую силу противника именно он, человек только за рычаги дергает.

Молодцы евреи, подумал Новиков. Они этот наш отвратительный, по сути, процесс рефлексий и саморефлексий вывели за пределы обыденной жизни. В синагогах две тысячи лет только и делают, что обсуждают утонченнейшие проблемы вероучения и правила устройства личной жизни. Доводы реббе из Кордовы VIII века воспринимаются на равных с построениями мудрецов XX, ибо лежат в одной плоскости. А за дверями той же синагоги живут применительно к текущим обстоятельствам. А мы все пытаемся совместить духовное и земное.

Еще два дня они спокойно ехали по вельду на восток. Не спеша, потому что спешить было совершенно некуда. Фургоны по мягкой рыжей земле катились мягко. Лошадям хватало корма. Желающие развлечься охотой, как видом спорта, и принести к общему столу какую-нибудь вкусную дичь далеко отъезжали в стороны, не по одному, конечно. И всегда возвращались с добычей. Пару раз у горизонта появлялись группы слонов, но как дичь они никого не интересовали, а попадаться им на пути было просто неразумно. Разъезжались без ненужных столкновений.

Только вот радио почему-то совсем перестало работать. Несколько попыток выйти на связь закончились ничем. Сплошной вой и свист в эфире, и ничего больше.

— У нас неполадки или у них? — спросил Новиков Левашова после очередной попытки.

В этот раз они привал устроили на опушке леса, чтобы закинуть антенну на самое высокое из деревьев.

— Был бы я такой умный… — скривился Олег. — Судя по звукам — обычное непрохождение волн. Очень сильный грозовой фронт поперек или магнитная буря. Мы же на КВ работаем. Сам должен понимать…

— Не нравится мне это. Подозрительно как-то. Может, мы опять — того… Провалились вниз еще на одну геологическую эпоху.

— Типун тебе на язык. Буду пытаться выходить на связь каждый час.

Тут и загудело с западных четвертей горизонта.

Лариса вдруг вздрогнула, побледнела, как-то сжалась.

— Это — тот самый звук. Это опять они летят.

Кто именно — спрашивать не было необходимости.

Выходит, Новиков, поверивший словам Удолина, переданным Сашкой, снова ошибся. Дуггуры не уничтожены и не деморализованы, они очень быстро пришли в себя после разгрома и подняли в воздух свои летающие тарелки. О которых друзья в победной эйфории как-то совершенно забыли. Что само по себе странно. Такое впечатление, будто очередной мо́рок на них наслали. Лариса очень подробно рассказала об этих летательных аппаратах, даже назвала их точное количество, а во время штурма станции и допроса пленного Сашка с профессором отчего-то не заинтересовались, где сейчас находятся эти устройства, каковы их ТТХ и кто ими управляет. Словно память именно об этом существенном факте была у них заблокирована.

Но рассуждать и выяснять, как такое могло случиться и какие из этого следуют выводы, сейчас было некогда.

Андрей совсем забыл, что ни Шульгин, ни Удолин о «тарелках» ничего конкретного не знали, это только ему и девушкам Лариса о них рассказала. После возвращения. Так что удивляться было нечему и винить некого. Он сам должен был, когда прискакал за друзьями к дуггурской станции, поднять эту тему. Так и ему было совсем не до того.

Если удастся выжить, тогда можно будет вернуться к этому любопытному вопросу.

С «медузами» большинству присутствующих сталкиваться приходилось, и хотя их истинные боевые возможности остались неизвестными, главное было ясно — противостоять ни стрелковому оружию землян, ни гравитационному аггров они не в состоянии. Так то «медузы», а летательные аппараты, с которыми имела дело Лариса, выглядели и функционировали совсем иначе. Однако, по ее же словам, впечатления сверхзащищенных «летающих крепостей» они явно не производили.

Глава 5

Капитан парохода «Царица» Челноков, принявший на борт Кирсанова, Давыдова и Эльснера, рассчитал так, что траверз мыса Доброй Надежды миновали в десятом часу вечера, когда уже окончательно стемнело, да и небо, как по заказу, затянули плотные тучи. Высадка на берег в таких условиях была задачей достаточно рискованной, однако карта глубин не сулила неожиданных мелей и рифов, да и капитан ходил здесь не один десяток раз, зрительно представлял очертания побережья в окрестностях Кейптауна. Английская лоция тоже была достаточно надежной: колонизаторы за семьдесят лет со свойственной им тщательностью произвели все гидрографические и картографические работы от устья Оранжевой реки до границы с Мозамбиком.

Во всем полагаясь на капитана, который считал задачу выполнимой и даже не очень трудной, Кирсанов все же испытывал естественное беспокойство человека, не имеющего возможности активно влиять на обстоятельства. В морских делах он разбирался слабо, да и капитан не позволял кому-либо вмешиваться в собственные прерогативы. Согласился помочь в рискованном деле — и на том спасибо.

За ужином Челноков как бы между прочим сообщил пассажирам первого класса, что входить в порт ночью считает не совсем безопасным по навигационным, а также и политическим причинам. Война все-таки, и можно наткнуться на английские сторожевые корабли, а что им может прийти в голову — неизвестно. Так что он решил отойти мористее и положить пароход в дрейф, а уже с рассветом продолжить путь.

— Посему спокойно отдыхайте, господа, а утром увидите Столовую гору во всей ее красе. — Капитан допил свой чай и откланялся.

Несколько позже Кирсанов вслед за ним поднялся на мостик.

— У вас все готово, Геннадий Арсеньевич?

Челноков молча кивнул, обводя биноклем море вокруг и невидимую береговую линию. Нигде ни огонька до самого горизонта. А даже свет обычного костра, не говоря уже о судовых навигационных огнях, был бы заметен на десяток миль.

Пароход, неторопливо подрабатывая машинами, продвигался вперед. Когда, по счислению, до заранее намеченной укромной бухты оставалось около двух миль, капитан приказал застопорить машину.

— Я, прошу прощения, немного все ж таки опасаюсь, — вновь нарушил молчание Кирсанов. — Ваши люди… В Кейптауне никто не проболтается? Так, случайно, в трактире, например? Без всякого злого умысла.

— Не извольте беспокоиться, — ответил Челноков. У них с Кирсановым уже был разговор на эту тему, когда они обсуждали и прорабатывали план выгрузки. Тогда полковник выспросил у капитана подробности биографии и службы всех его людей, и рядовых матросов, и комсостава. Наличие среди них английских шпионов он, конечно, не предполагал, не то пока еще время, но опыт подсказывал, что совсем не так редко среди вполне обычных людей встречаются личности с разного рода «завихрениями», и мало-помалу их становится все больше. Соразмерны ли, к примеру, были причины и последствия мятежа на «Потемкине»? Или на «Очакове»?

Пусть на «Царице» нет тайных социал-демократов или анархистов, так могут оказаться «искатели приключений», готовые сбежать с корабля в чужом порту. Сколько раз такое случалось. А уж если сбежит, так наверняка, чтобы заручиться благосклонностью местных властей, донесет о странных пассажирах и тайной разгрузке неизвестных вещей поблизости от порта.

Однако капитан заверил, что всех своих людей знает лично, случайных среди них нет, плавают с ним не первый рейс и ни в чем предосудительном не замечены.

— И болтунов у меня не водится, были случаи убедиться. Если все обойдется, кое-какое вознаграждение людям не помешает, это уж как водится. Оно, конечно, можно и подписки о неразглашении государственной тайны взять, с соответствующим предостережением, но если располагаете суммой на такого рода расходы — лучше будет. В остальном положитесь на меня.

— Это вне всякого сомнения. А для надежности, скажем, сегодня же, как дело сделаем, — каждому матросу я вручу по десять рублей золотом, офицерам — в размере месячного оклада. И сообщу, что при возвращении в Россию вы от моего имени выплатите им еще столько же.

— Это даже щедровато получится, — ответил капитан.

— Ничего, казна не обеднеет. Зато гарантия. Вы тоже будете вознаграждены двойным жалованьем за весь рейс. И, как я обещал, в нужном месте замолвлю за вас словечко. Глядишь, да и пригодится. Мы надежных людей ценим…

Один из вельботов был заранее загружен сундуками с оружием и прочими предметами, могущими пригодиться в глубоком тылу противника. В том числе и такими, о которых нынешняя цивилизация понятия не имела.

Кирсанов допускал, что в ходе высадки могут произойти всякие непредвиденные случайности, среди них простейшая — им не удастся возвратиться обратно на «Царицу». Мало ли что — неожиданная встреча на берегу, внезапно налетевший шторм, появление неприятельских сторожевиков. Поэтому они отправлялись на берег все трое, должным образом одетые и снаряженные.

При почти штилевом море спуск на воду трудностей не составил и был произведен быстро и четко, так, что не только пассажиры, но и свободные от вахты члены экипажа ничего не заметили. Четверо матросов сели на весла, боцман на руль. Челноков занял место на правом крыле мостика, с мощным фонарем, проблесками которого в случае необходимости намеревался помогать вельботу выдерживать в темноте нужный курс, а главное — в случае чего просигналить азбукой Морзе о неожиданных осложнениях, если таковые возникнут. Капитан участвовал в Русско-турецкой войне и за двадцать лет не забыл, как высаживал разведывательные партии в дельте Дуная. Тогда потруднее и пострашнее было.

Такой же фонарь имелся и у Кирсанова. Он не стал демонстрировать старому моряку ноктовизор. Незачем ему о таких вещах знать. Вдобавок пусть проникнется ощущением собственной значимости в выпавшем ему деле. Устроившись на передней банке, прикрытый сзади Давыдовым и Эльснером, вооруженными автоматами, он настроил прибор и приказал боцману начать движение.

Слаженно работая веслами, без плеска и скрипа уключин, матросы за полчаса подогнали вельбот почти вплотную к началу прибойной полосы. Стал слышен шум набегающих на галечный пляж волн и громкий перестук камней.

Навигационные огни «Царицы» едва виднелись в затягивающей горизонт дымке испарений, но вспышки фонаря различались хорошо.

— Теперь посветите немного, ваше благородие, — попросил с кормы боцман. — Какая там высота волны?

— Не стоит. Я в темноте как кошка вижу, — отозвался Кирсанов. — Держи руль прямо: берег чистый, и волна с аршин, не больше. Еще с десяток гребков — и суши весла. Сама вынесет.

Так и получилось. Вельбот скрежетнул килем о дно, очередная волна слегка приподняла его и подтолкнула вперед, за урез воды, больше чем на половину корпуса. Матросы и Кирсанов с офицерами спрыгнули на берег и рывком выдернули плавсредство на сушу целиком.

— Тихо! — поднял руку жандарм. — Пару минут стоим тихо, смотрим, слушаем.

— Куда тут смотреть, — буркнул под нос один из матросов, — и не слыхать ничего, окромя прибоя…

— Тихо, — свистящим шепотом повторил Кирсанов, — а то вы у меня и увидите и услышите много интересного…

Вернувшись в годы своего детства и юности, Павел Васильевич неожиданным даже для самого себя образом начал забывать многие благоприобретенные привычки и возвращаться к исходному мировосприятию. Точно так, как инородец, получивший университетское образование в метрополии, возвратившись в родные Бомбей или Бухару, легко вспоминает прежние феодальные привычки.

Уловив хорошо знакомые нотки в его голосе, матросы замолчали. От такого «барина» и по зубам схлопотать недолго. В девятнадцатом веке фраза: «Их милость из собственных ручек набили морду» — звучала совсем не гротескно, скорее даже уважительно.

Кирсанов, бесшумно ступая по гальке, прошел метров на десять вперед, внимательно осмотрел сам пляж и склоны окружающего бухту плато. А специально настроенным аудиоселектором, отсекающим посторонние звуки и выделяющим нужные, прослушал окружающую местность в километровом радиусе. Все было чисто.

По крайней мере, ничего, намекающего на наличие поблизости живых, тем более — разумных существ, приборы не фиксировали. А как известно, бесшумных засад не бывает. Особенно в здешние, патриархальные времена. Тем не менее. Могли и здесь оказаться умельцы, ничуть не уступающие Кирсанову и штабс-капитанам в подготовке и квалификации. Это полковник усвоил из предыдущего опыта, приобретенного на службе «Андреевскому братству».

— Никита, Павел, выгружайте багаж, — распорядился он. — Я пройдусь до откоса, присмотрю место, потом просигналю. Оружие на изготовку, не курить, не разговаривать. Один наблюдает за мной, второй — за пароходом. Начали…

Бухта была выбрана весьма подходящая: с полкилометра между образующими ее мысами, чуть больше в глубину. Высота отрогов Капских гор, террасами спускающихся к морю, составляла до километра по вертикали, но от пляжа вверх вели две широкие пологие расселины, по одной из которых низвергался достаточно широкий ручей с несколькими водопадиками. Зато вторая была сухой и вполне доступной для пешеходов, лошадей или мулов.

Помигав фонариком, он приказал Давыдову и Эльснеру начать транспортировку груза, а сам двинулся вверх по распадку, присматривая место для схрона. Вскоре такое нашлось. Будто идеально для них приспособленное. Пещерка между скалами, вход окружен довольно густыми зарослями растений, похожих на плющ или хмель, глубокая и сухая, это Кирсанов почувствовал, как только вошел. Ни малейшего намека на сырость в воздухе, пахнущем песчаной пылью и немного серой. Даже удивительно вблизи океана и совсем недалекого ручья. Но это могло бы интересовать спелеологов, а полковник был практик. Он не собирался прятать здесь свое имущество на годы, за которые что угодно может случиться, а за две недели или даже месяц с прочнейшими кофрами ничего не сделается.

За полчаса кофры были уложены самым удобным образом, каждый по отдельности в трещинах и нишах, замаскированы песком и камнями. Потом и сам вход в пещеру тоже заложили крупными обломками плитняка, в изобилии валяющегося поблизости. Для полноты картины свежую стенку задрапировали зеленью, не слишком нарушив естественное расположение колючих и цепких лиан.

— Ну и слава богу, — сказал Кирсанов, когда работа была сделана. — Вы, братцы, — велел он матросам, — идите к вельботу, готовьтесь отплывать. На водку сегодня уж точно заработали. Мы вас догоним…

— Закурим, наконец? — спросил Давыдов, присев на камень и положив на колени автомат.

— Курите, — разрешил Кирсанов. Опасности теперь точно не было, раз до сих пор не проявилась. — Я почему вас задержал? Давай, Павел Карлович, пробегись наверх до самого выхода на плато, осмотри дорогу и метку там оставь подходящую, чтоб мы потом не плутали, а я сейчас сюрприз на всякий случай организую. Мало ли, кто тут лазить вздумает, из чистого любопытства…

По верхнему краю свежеуложенной стенки он натянул тонкий капроновый тросик, соединенный с чеками двух гранат осколочно-фугасного действия, спрятанных между камнями. Теперь, если кто попробует проникнуть внутрь, испытает большое недоумение. Непродолжительное, впрочем. Если это будут кафры, то выжившие сюда вряд ли вернутся на протяжении жизни ближайшего поколения, ну а если англичане… Уцелевшие, буде такие окажутся, тоже призадумаются, стоит ли лезть дальше.

— Теперь пошли, — сказал он, когда Эльснер вернулся и доложил, что дорога вполне проходимая до самой вершины плато.

— Ориентир — треугольный валун рядом с сухим деревом.

На пароход вернулись через два с небольшим часа, и капитан облегченно вздохнул. Он тоже порядочно перенервничал, что там ни говори, а операция представляла собой контрабанду в чистом виде, притом — военную, и наткнись на них англичане, неприятности грозили крупные. Вплоть до конфискации парохода и интернирования экипажа.

— Спасибо за помощь, Геннадий Арсеньевич, — пожал ему руку Кирсанов. — Угощение за мной. Прошу в каюту.

Давыдов, когда матросы под руководством боцмана закрепили на рострах вельбот, пустил по кругу фляжку с шестидесятиградусным ромом и «от себя» вручил каждому по серебряной английской кроне[22]. На эти деньги можно было с ног до головы приодеться в магазине готового платья или дня три не вылезать из хорошего паба, ни на что более не отвлекаясь.

— Но вот этого не советую, братцы, — доверительно сообщил он, когда такая идея промелькнула в дружеском разговоре, стимулированном второй очередью глотков и папиросами из портсигара штабс-капитана. Его легкий характер и два года окопной жизни на Мировой войне научили общаться с нижними чинами настолько, что в недоброй памяти марте семнадцатого его не только не убили, но и собирались избрать командиром полка. Благо, он вовремя сбежал на юг, к Корнилову. А с этими спокойными, обстоятельными и рассудительными людьми разговаривать было куда легче, чем с озлобленными солдатами, тем более что начальником он для них не был.

— За труды и правильное поведение с вами особо расплатятся, и очень хорошо, только вот прямо сейчас советую забыть обо всем, как ничего и не было. Никуда не плавали, ничего не видели и не слышали. А если кто, особо наблюдательный, что-то приметил, отвечайте, что капитан посылал глубины по курсу промерять. Карта, мол, у него ненадежная. Договорились? Тогда допивайте, что осталось, и по койкам. Часа три до побудки, не меньше.

Рассветало долго и неохотно, сырой туман, упавший после шестой склянки[23], не пропускал солнечные лучи, и ход «Царице» капитан дал только в начале восьмого, когда видимость улучшилась до трех миль. Через два часа вдали открылся Кейптаун.

Порт и раньше был одним из самых оживленных и загруженных на всем африканском побережье, не считая, конечно, средиземноморских, но сейчас он просто поражал обилием судов всевозможных классов, грузовых и пассажирских. Вдобавок у стенок и на рейде скопилась целая эскадра боевых кораблей, от самых современных до давно устаревших, годных лишь для брандвахтенной службы. Да на этом театре, если бы не внезапные диверсии «Изумруда», боевые корабли вообще не требовались, по причине отсутствия у противника хоть каких-то морских сил.

Кроме крейсеров вдалеке слегка дымили трубами два броненосца, тоже не слишком новые, постройки начала девяностых годов. Транспорты и крейсера, имеющие видимые повреждения в корпусах и надстройках (следы недавнего боя), были пришвартованы поблизости от дока, но бурной ремонтно-восстановительной деятельности на них не отмечалось. Либо англичанам сейчас было не до того, либо просто не хватало подготовленных специалистов.

— Громадную силу собрали альбионцы, — не то уважительно, не то с насмешкой сказал Давыдов, стоя рядом с товарищами на полубаке и с искренним интересом рассматривая открывающуюся перспективу.

— Если уж «Изумруд» среди них такого шороху навел, так нашей «Валгалле» — на один зубок, — отозвался Эльснер. — Задумай господа руководители войну до победного конца, все они тут на дно и лягут. Хуже, чем наши в Порт-Артуре.

— Я бы так и сделал, — мрачно бросил Кирсанов, не отрывавший от глаз окуляров двенадцатикратного бинокля. — Подошел, расстрелял и снова ушел. Пусть потом премьеры и императоры между собой разбираются, кто и зачем…

— Позволю не согласиться, Павел Васильевич, — возразил Давыдов, неожиданно проявивший стратегический подход к вопросу. — Подобная акция, эффектная сама по себе, может вызвать совершенно неожиданные последствия в мировом масштабе. Едва ли не худшие, чем начало Мировой войны…

До причала, к которому собиралась швартоваться «Царица», было еще не меньше получаса самым малым ходом, и времени на абстрактные разговоры хватало. Когда дойдет до дела, Кирсанов праздной болтовни своим паладинам не позволит.

— И в чем же вы такие последствия видите? — спрошено было с оттенком любопытства, но и с намеком, что любой ответ будет воспринят как праздные умствования именно что строевого штабс-капитана, никак не серьезнее.

— Да вы же представьте, Павел Васильевич! Ну, расстреляет «Валгалла» с дальних дистанций весь английский флот. О стратегической пользе подобной акции спорить не буду, но вот в политическом плане! Это немедленно станет известно всему миру, подводные телеграфные кабели работают нормально. Это будет… Это будет… Ну, как падение на Землю большого метеорита…

— И что? — по-прежнему спокойно осведомился Кирсанов. Он умел себя вести и держать сообразно обстановке где угодно и с кем угодно. Всегда оставаясь самим собой. — Британский флот уничтожен неизвестно кем. Общество в ужасе, панике и ярости. На что эти чувства обратятся?

— Точнее — на кого, — вставил до того невозмутимый Эльснер.

— Это я и имею в виду, — кивнул Кирсанов. — На собственное правительство, допустившее подобное. Реального врага нет. Любая из держав от подобного обвинения легко отмажется. И будет крайне убедительна, потому что так оно и есть…

— Но если обозначится непонятная никому и угрожающая всем сила…

— Это будет лучшим из вариантов, — холодно скривился Кирсанов. — Станут невозможными никакие альянсы, поскольку никто никому отныне доверять не сможет, начнется гонка вооружений, опять же индивидуальная, прикрываемая тезисом о наличии неведомого врага, которого на самом деле все станут подозревать друг в друге. Позорно проигравшую Британию все не только перестанут уважать, все кинутся делить ее наследство… Дело в том, что подобным образом вопрос пока не стоит, а если даже и да, то не перед нами. Короче, господа, я эту тему закрываю, отвлекаться на нее можете только перед сном, если посторонние обстоятельства не помешают… — В голосе Кирсанова прозвучал оттенок, похожий на вибрацию длинной стальной полосы.

— А через двадцать минут мы пришвартуемся к берегу, и начнутся у нас совсем другие заморочки, — продолжил он «предполетный инструктаж». — Я вас прошу, Никита, уберите со своего лица печать излишней образованности и склонности к умственным упражнениям. Это не соответствует вашей легенде. Ваша ведущая черта характера — авантюризм и страсть к наживе. Вы ехали сюда, понятия не имея ни о какой войне и надеясь прилично устроиться поблизости от алмазного бизнеса. Отнюдь не копаться в шахтах, разумеется, а наняться кем-то вроде управляющего, посредника или в этом роде. Естественно, это свидетельствует о вашей наивности, но сами вы об этом не подозреваете… Считаете, что знание языка и опыт коммивояжера вам откроют все двери.

— А вам не кажется, что, узнав о войне, мы должны бы сообразить, что все предварительные планы рухнули и нам тут нечего делать, Павел Васильевич? — старательно невинным голосом спросил Эльснер. — Исходя из обычной логики — какой может быть бизнес в таких условиях?

— Так не мировая же война началась, — возразил Кирсанов. — Так себе, колониальная заварушка. В которой ты, Павел, хитрый немец, сможешь извлечь намного больше личной пользы, чем в спокойные, устоявшиеся времена. Не у нас ли сказано: «Кому война, а кому мать родна»?

— А сами-то вы, Павел Васильевич, как настроены? — спросил Эльснер. Здесь, в виду вражеской твердыни, затея представлялась ему не такой простой и однозначной, как в процессе ее подготовки.

— Соберись, барон. Смотрю на тебя и удивляюсь. Когда в Крыму высаживались, ты так не мандражил… — У жандарма начали одно за одним выскакивать слова, которых он нахватался от «старших товарищей». Что, как показалось Эльснеру, намекает на его собственное нервное напряжение, которое он старательно скрывает от подчиненных.

— Ты же из нас в самом выгодном положении. Не русский, даже не подданный Российской империи. Знакомы мы случайно, общих интересов и целей не имеем. Если и будем поддерживать какие-то связи, так только потому, что других знакомых у нас нет… Не дергайся, одним словом. Если контрразведка к нам прицепится, сдавай всех. Хитренько так, подловато. Мол, вон тот господин во Владивостоке на причале с военными моряками очень тепло прощался, так не русский ли он шпион? Про меня вообще можешь сказать, что подозреваешь в связях с шанхайским опиумным картелем. Болтай много и избыточно правдоподобно…

— Павел Васильевич, — встревоженно сказал Давыдов. — Что-то у нас предварительные наметки начинают расходиться с тем, что вы сейчас говорите…

— Знаешь, Никита, — задушевным тоном, приобняв его за плечо, ответил Кирсанов, — ты что думаешь, я совершенно железный, непробиваемый человек? Я вот тоже посмотрел картину в реальности, ваши слова послушал, и показалось мне, что игра вполне может пойти отнюдь не по нашему сценарию. Оно, конечно, век девятнадцатый — не двадцатый, и шансов у нас поболее, и запасные тузы в рукаве, а все ж может и так и так повернуться. Вот я и ввожу в схему дополнительную степень свободы…

— О чем это вы, господа, тут секретничаете? — неожиданно раздался за спиной сочный баритон всегда довольного собой человека. — Насчет поиграть в покер? Готов составить компанию. Но вы же собрались на берег здесь сойти? Или передумали?

Это подобрался к ним, бесшумно ступая мягкими туфлями, статский советник Ермолаев, Евгений Лаврентьевич, милейший человек, выслуживший на Дальнем Востоке пенсию по судебному ведомству и теперь возвращающийся в Петербург, чтобы доживать оставшиеся годы в покое и довольстве. И пенсион сам по себе неплох, и сбережения кое-какие имеются, а в случае нужды можно будет присяжным поверенным устроиться. Все ходы-выходы он знает, красноречием бог не обидел (что офицеры заметили с первых же часов знакомства), так что будущее сомнений не вызывало.

Этими и многими другими сведениями Евгений Лаврентьевич щедро делился с новыми знакомыми, за отсутствием на пароходе других достойных собеседников.

Вот и сейчас, возникнув из-за тамбура носового сходного люка, Ермолаев включился в разговор, обрывки которого уловил, приближаясь. Или подслушивал аккуратно с самого начала. Кирсанов этого не исключал.

— Да вот действительно соображаем, как нам теперь быть, в силу вновь открывшихся обстоятельств. Сходить ли на берег или продолжить путь до мест более спокойных… — ответил Павел Васильевич, не выходя из образа. — А покер так, к слову пришлось. Может, вместо серьезного дела как раз им зарабатывать придется.

— Тоже неплохое дело, если действительно туз в рукаве и шандалом по лицу получить не боитесь, — тоном знатока ответил Ермолаев. — А что вас в остальном так уж волнует? — легко переключился на следующую тему судейский. — Что вам до их войны? Призыву вы не подлежите, а до всего остального… Был бы я помоложе да не обременен семейством, ей-богу, составил бы вам компанию.

Победят англичане, присоединят к себе здоровенный кусок Африки — для налаживания единообразной власти и экономического устройства много опытных людей потребуется. Когда еще из метрополии и иных государств они сюда доберутся. А вы уже здесь. Изволили читать Салтыкова-Щедрина «Господа ташкентцы»? На новообретенных землях всегда великолепные возможности открываются. Если не зевать, конечно. Я вот тоже… Рискнул в свое время к берегам тихоокеанским отправиться, в дичь да глушь. Очень меня доброжелатели отговаривали — куда, мол, из столицы, с хорошей должности, да в дебри Уссурийского края. А в итоге я прав оказался, а не они. И выслуга шла год за три, и чины, и жалованье, и безгрешные доходы, само собой, — при этих словах он хитро усмехнулся и подмигнул. — Одним словом, не сомневайтесь, господа. Когда и ставить последний рубль ребром, как не в ваши годы?

От близкого берега, пыхтя машиной и густо дымя из высокой медной трубы, к борту направился катер с лоцманом и еще какими-то людьми на борту. «Царица» заходила в Кейптаун регулярно, шесть раз в год, и ее, как и капитана, хорошо здесь знали.

Челноков всегда швартовался без помощи лоцмана. Он дал короткий приветственный гудок, приподнял над головой фуражку и жестом показал, что в помощи не нуждается. Пароход уже двигался по инерции, которой как раз хватало, чтобы четко притереться бортом напротив пакгауза, в который предстояло сдать груз из самого Владивостока и попутных портов и принять новый, если таковой окажется. Рыжебородый офицер в синем кителе с серебряными нашивками на рукавах через рупор швартовку разрешил, но приказал до прихода специального комиссара никого на пирс не спускать.

Челноков выругался. Ну, начинается.

— А причальная партия как же? — как можно более ядовитым голосом осведомился он. — Кто троса на кнехты заведет? Не вы же? Давно я того бардака не видел, чтобы капитану велели швартоваться, на пирс не сходя! — Он тоже кричал в рупор, не выбирая выражений. Любой капитан дальнего плавания портовых крыс не уважал и не должен был уважать, кроме лоцмана, конечно, который тоже принадлежал к сословию. Но тот сегодня сидел тихо в кокпите катера, в происходящее не вмешивался. Роняя, тем самым, свое достоинство.

В остальном Челноков решил сделать вид, что о начавшейся войне ничего не знает, да и откуда бы ему знать? Радио, то есть «беспроволочного телеграфа», тогда и на военных кораблях не имелось, не то, чтобы на гражданских. А что там у них на портовом уровне происходит, ему как бы и не интересно. За те шесть лет, что он работает на этой линии, у кейптаунских властей никаких претензий к нему не случалось, законы и правила он всегда соблюдал свято. По маршруту в порты, объявленные на карантине, не заходил, контрабанды на борту не имеет. Место у пирса оплачено на несколько лет вперед. Так в чем же проблема?

«Царица» ошвартовалась выше всяческих похвал. Что называется — «метр в метр». Никаких отработок машиной «вперед-назад», никаких криков с мостика. Легко скользнула левой скулой вдоль кранцев и стала, как тут и была. Англичане, считая себя непревзойденными мореходами, тем не менее признавали, что насчет корабельной службы и «хорошей морской практики» русские им не уступают, что на военном флоте, что на линейном торговом. Впрочем, о том, что суда «Доброфлота» являются по исходному замыслу вспомогательными крейсерами резерва, они сомнений не испытывали.

Матросы спрыгнули на мокрый, просоленный настил из тиковых досок, мгновенно завернули шестидюймовые причальные концы восьмерками вокруг кнехтов и немедленно вернулись на борт, раз капитан приказал.

— Пар стравить до марки, котлы остановить, — приказал Челноков в машину. Следующие двое суток, а может, и больше, как с грузом решится, он в море выходить не собирался. Уголь нынче дорог, и ресурс котлов беречь следует неукоснительно, а для обслуживания судовых электросетей и донок хватало отдельного котелка, меньше паровозного. — Команде и пассажирам находиться на своих местах до прибытия спецкомиссара. — В это слово капитан вложил всю доступную ему ядовитость тона.

— Ну и что с этого будет? — спросил у Кирсанова Давыдов с долей тревоги. Они смотрели, как по пирсу в сторону парохода решительным шагом двигались означенный комиссар, ибо никем другим этот господин в сюртуке и котелке быть не мог, а также трое сопровождающих его старших унтер-офицеров в форме морской пехоты.

— Пока — совершенно ничего. Как я предполагаю, наш капитан получит соответствующий инструктаж о текущем положении и вновь установленных правилах схода на берег и поведения на оном. Возможно, нам, как желающим здесь задержаться, придется пройти какое-то собеседование. В самом худшем случае нам откажут в этом праве. Просто из вредности, поскольку ранее подобные меры практиковались лишь в случае, если в городе объявлено осадное положение.

— Совершенно верно, — подтвердил Ермолаев. — Международное право не запрещает гражданам нейтральных государств пребывание на территории стран, ведущих войну. За исключением особых случаев.

— Надеюсь, наш случай — не особый? — сказал Кирсанов.

— Не хочу вмешиваться в чужие дела, — осторожно ответил статский советник, — но если бы англичане узнали о некоторых подробностях вашего появления на борту «Царицы»…

— Но вы же им не скажете? — мягко осведомился Давыдов.

— Да помилуй бог, о чем вы говорите? — взмахнул рукой Ермолаев. — Будто я не понимаю! Двадцать лет беспорочной государственной службы… Но вот кто-нибудь еще…

— Будем надеяться на лучшее, — улыбнулся Давыдов.

— И не нужно думать о других хуже, чем о себе, — добавил Эльснер. — Вы на берег собираетесь, если выпустят?

— А как же! Две недели под ногами твердой земли не чувствовали. Да и ребятам Африку показать! Такое, может, раз в жизни выпадает.

— Вот и хорошо. На прощанье в ресторане посидим, выпьем чего нибудь за взаимную удачу… Отведаем тушеный хобот слона или омлет из страусиных яиц.

— Только я еще попросил бы вас, господа, — вдруг сказал Кирсанов, — накрепко запомнить, что мы практически незнакомы, за исключением общения за табльдотом и карточным столом. Имена друг друга еще кое-как помним, но и только. Правильно, Евгений Лаврентьевич? — обратил он холодный синий взгляд к Ермолаеву. — Я ведь не знаю о парочке прошлогодних судебных процессов насчет дележки лесных концессий, справедливое решение которых и позволило вам прикупить очень приличный домик с видом на стрелку Васильевского острова?

Статский советник вздрогнул и под сюртуком покрылся потом. Как раз об этом эпизоде ему вспоминать хотелось меньше всего.

— Да о чем вы говорите? — сглотнув слюну, ответил тот. — Действительно, совершенно запамятовал, как вас там…

— Очаровательно. Я тоже ну совершенно не помню, какой у вас теперь адресок поблизости от Таврического сада… — простодушно улыбнулся Кирсанов.

Даже Давыдову с Эльснером его усмешка показалась неприятной. Хотя могли бы и привыкнуть за столько лет. Да нет, жандарм, он и есть жандарм. Строевым офицерам такого не понять.

— Посему, господа, предлагаю разойтись. Вас, Евгений Лаврентьевич, наверняка допрашивать не будут. Ну а если что — в картишки по маленькой от скуки перекидывались. От Владивостока с ними, после Шанхая и со мной тоже. И все. Ваша супруга тем более ничего о нас не знает. Да так ведь оно и есть…

На палубах места было много, и каждый нашел себе занятие, чтобы скоротать время до завершения формальностей. Давыдов устроился в буфетной за большой кружкой пива, Эльснер занял шезлонг на шканцах, откуда удобно было рассматривать в бинокль панораму города и порта, а Кирсанов переместился поближе к капитанской рубке, где уединился Челноков с комиссаром. Вдруг да удастся услышать или увидеть что-нибудь интересное.

Статский советник поспешил в свою каюту, раздумывая по пути: на беду или к счастью свела его судьба с загадочным попутчиком. С одной стороны, неприятно, что знает он подозрительно много. Каким это, интересно, образом, мог прослышать о доме в Петербурге? Следили, значит, «голубые мундиры» за ним не один месяц и не один год? Само по себе не так это и удивительно — должность Ермолаев занимал видную, и «власти предержащие» чиновников его ранга без внимания не оставляют. Но вот каким образом пути его и этого господина пересеклись именно здесь и для чего была продемонстрирована излишняя осведомленность — он понимал не до конца. Не иначе, Третье отделение имеет на него серьезные виды, иначе б ни чина ему не дали, ни пенсиона. «Уволить без объяснения причин» — и это еще в лучшем случае.

Правда, с опаской подумал Ермолаев, а не будет ли ему поручено выполнение какого-нибудь опасного задания в самое ближайшее время? Контрабанду, к примеру, на берег пронести или еще чего похуже? Да нет, это вряд ли, на такое дело проще матроса обычного нанять…

Ну, посмотрим, посмотрим.

Кирсанов и сам до конца не знал, для чего применил против судейского столь острый прием. Он и без этого не предполагал, что Ермолаев собирается сдать его команду англичанам. Правда, жена его, Полина Ивановна, внушала долю опасения. До чрезвычайности разговорчивая дама, кто знает, где и как скажет неподходящие слова. А теперь-то супруг ее прижмет так, что не пикнет, раз все семейное благополучие под угрозой. С другой стороны, сработала профессиональная привычка. Оказавшись за одним столом с перспективным объектом, сознавая некоторую шаткость собственного положения (эта высадка с яхты на пароход, как ни крути — серьезная засветка), Кирсанов немедленно начал действовать. Связался по рации с Сильвией и попросил в течение суток собрать всю возможную информацию по Ермолаеву, капитану парохода, его штурманам, грузовому и пассажирскому помощникам.

Тут необходимо отметить, что после рейда Шульгина, Левашова и Новикова на Валгаллу и проведенной там с Дайяной работы имевшиеся в распоряжении Сильвии и Олега Шары снова начали действовать, как и раньше. То есть восстановился канал между ними и интеллектроникой Базы, непонятным для непосвященных, но вполне пригодным для реального использования образом. Ответ Павел получил через несколько часов, и он его вполне удовлетворил. С такими возможностями жандармская служба не тяжкий труд, а одно сплошное удовольствие.

Он не представлял пока, зачем и в каком качестве сможет оказаться полезным статский советник, но ежели придется вновь оказаться в Петербурге — знакомство невредное. Короче — там видно будет.

По прошествии получаса или чуть больше капитанский вестовой пригласил господ пассажиров, желающих сойти на берег, прибыть в салон с паспортами. Первыми именно Кирсанова и его спутников, поскольку для них Кейптаун является конечным пунктом.

Павел Васильевич вошел с полной небрежностью, стянул с рук светло-серые лайковые перчатки, бросил их в шляпу, едва склонил голову в приветствии, сел в кресло напротив комиссара. Капитан стоял у иллюминатора вполоборота, курил сигару и делал вид, что происходящее его совершенно не касается.

— Будем знакомы — Сидней Роулз, — представился англичанин, — как вы уже наверняка слышали — специальный комиссар губернатора Капской колонии сэра Хатчинсона.

Видно было, что, согласно морской традиции, он не отказался от капитанского угощения, отчего несколько раскраснелся. Удобно устроился на диване, дымил русской папиросой.

— Питер Сэйпир, — в свою очередь назвал себя Кирсанов. — Негоциант…

— Ваш паспорт, пожалуйста.

Несколько секунд комиссар рассматривал не слишком, похоже, знакомый ему документ, богато украшенный символикой в иберийском и латиноамериканском духе. — А вот тут написано… — провел пальцем по каллиграфически выписанным строчкам Роулз.

— Ах, не затрудняйте себя, — махнул рукой Павел Васильевич. — Все равно вы мое имя и фамилию правильно не выговорите, так давайте уж так.

— Отчего же не выговорю? Мне приходилось встречаться с людьми самых разных наций. Пинхас Шапиро, — без акцента произнес он. Я даже фамилию «Пшибышевский» в состоянии произнести…

— Примите мои поздравления.

— Да и вы английским владеете — дай бог каждому, — не остался в долгу комиссар. — И много еще языков знаете?

— С десяток — свободно, на двух десятках читаю и понимаю устную речь. Кое-как могу объясняться.

— Замечательно! Вот кому я всегда завидовал — музыкантам и полиглотам!

Кирсанов скромно потупился.

— А почему «гражданин Уругвая»? — продолжал допрос комиссар.

— Страна красивая, климат хороший, законы необременительные, — с улыбкой ответил Кирсанов. — Я там всех знаю, меня все знают, лишних вопросов не задают…

— Согласен, иногда это очень удобно. Зарабатываете за границей, тратите дома, и действительно — никаких вопросов.

— Да что вы говорите, было бы что тратить! Имей я приличную государственную службу, примерно как у вас, кто б меня заставил мотаться по миру? Здесь купи, там продай, а баланс подведешь и сам себя спрашиваешь — ну и к чему тебе вся эта головная боль?

Сверкнувший на безымянном пальце правой руки перстень с бриллиантом в десяток каратов несколько разрушал выстраиваемый образ, но так и задумывалось. Какой же из него был бы еврей, если б не жаловался на тяжелую жизнь и плохо идущие дела? По крайней мере, принять господина Сэйпира за чьего угодно шпиона было трудно. Слишком он демонстративен для девятнадцатого века. И как бы получше выразиться — самодостаточен. Это в двадцатом научились работать на контрастах, да и то… Вот в качестве объекта для вербовки он мистеру Роулзу наверняка показался перспективным. Кирсанов бы и сам, поменяйся они ролями, не упустил бы подобный шанс. Хороший петушок, жирный, перспективный…

— Ну а к нам зачем? — сочувственно кивнув, спросил Роулз. — Война здесь сейчас, знаете ли. Не самое лучшее время для ведения дел.

— Неужели прямо-таки и война? Первый раз слышу. И с кем же? Неужели с бурами? Так и не договорились, значит? Шанхайские газеты писали что-то, но я всерьез не воспринял. Меня тогда больше занимали маньчжурские дела и так называемые «боксеры», они же «ихэтуани». Поэтому я быстренько свернул кое-какие проекты и взял билет на первый же пароход. Да и что мне какая-то очередная колониальная заварушка? Империя, над которой не заходит солнце, — и отсталые фермерские республики! Смешно и сравнивать. Разберетесь как-нибудь. Не в первый раз, насколько я знаю историю.

— Рад бы разделить ваш оптимизм, но сейчас положение на фронтах складывается не совсем удачно. Сойдете на берег — сами все узнаете. А может, не станете сходить? Поищете местечко поспокойнее?

— Нет уж, нет уж, сэр Сидней. Тем более интересно. Раз война, так ведь и возможности! Кто-то наверняка решит что-то продавать, кому-то непременно потребуется что-то купить. Вашу армию не заинтересуют поставки уругвайской и аргентинской говядины «франко-порт»? Опять же кожи. Это я пока так, приблизительно. Можно будет рассмотреть и другие варианты… Вы же тут наверняка всех знаете. Обычно я предлагаю посреднику три-пять процентов, но, учитывая особые условия и ваш высокий статус, можем поговорить и о десяти. Так как?

Энтузиазм и напор Сэйпира начали утомлять комиссара.

— Заберите, — протянул он паспорт. — Сход на берег и пребывание на территории владений Ее Величества разрешаю. Однако не самое удачное время и место вы для своих негоций выбрали, мистер Шапиро, — сокрушенно покачал головой Роулз.

— Времена не выбирают, в них живут и умирают, — к случаю процитировал Кирсанов слова какого-то поэта из будущего в собственном переводе на английский.

Чем и хороши были времена до начала Мировой войны, что тогда «белые люди» располагали полной свободой передвижения по всему земному шару, ограниченной лишь финансовыми возможностями и инстинктом самосохранения. А в остальном — хоть истоки Нила отправляйся разыскивать, хоть золото на Клондайке мыть — твое личное дело. Вот и специальный комиссар не нашел оснований воспретить ступить на капскую землю явному, без микроскопа видно, авантюристу. Так на таких авантюристах вся мировая цивилизация строилась.

— Это вы очень тонко заметили, — согласился Роулз. — Постараюсь запомнить. На прощание хочу вас предостеречь: попытка самостоятельно проникнуть в зону боевых действий может закончиться весьма плачевно. Если вы попадете в руки буров, вас вполне могут посчитать шпионом, со всеми вытекающими последствиями. В руки британских солдат — то же самое.

— Да что же я, совсем дурак, сэр Сидней? — искренне удивился Кирсанов. — Зачем мне на передовую? Все настоящие дела делаются исключительно в тылу. А в порядке личного одолжения — какой отель в городе посоветуете?

— С этим сейчас сложно. Слишком много беженцев с севера и из Наталя.

— Но за хорошие деньги…

— За очень хорошие деньги вы наверняка сможете устроиться в отеле «Добрая Надежда». Это в самом центре, на Сесилс-роуд. Возьмете кеб или рикшу — довезут.

— Премного вам благодарен. Освободитесь — заходите. Побеседуем более предметно.

Вся эта трепотня, грубо выражаясь, потребовалась Кирсанову не только для того, чтобы завязать с комиссаром деловые отношения (но и это тоже). После столь насыщенного общения он явно будет гораздо более рассеян и занят посторонними мыслями, когда на собеседование явятся Давыдов и Эльснер. В чем в чем, а в людях знакомого склада характера полковник разбирался.

Уходя, Кирсанов неуловимым движением воткнул в полу сюртука комиссара сантиметровую булавку с головкой в половину рисового зерна. За время членства в «Братстве» он научился пользоваться техническими средствами из далекого будущего с той же привычной непринужденностью, что с лупой и иными инструментами криминалиста начала века. С помощью этого «маячка» он в любой момент найдет Роулза, где бы тот ни находился.

Глава 6

С Давыдовым и Эльснером разговор у комиссара действительно получился гораздо короче, чем с Кирсановым. Просмотрев судовые документы, он согласился, что они, приобретая билеты на «Царицу», действительно не могли знать о готовой вот-вот разразиться войне. В ее возможность не верили до последнего даже правительства европейских держав. Услышав, что она, тем не менее, все-таки началась, «авантюристы», как обозначил их для себя Роулз, слегка растерялись, но тут же и успокоились. Этому в немалой степени способствовали заполняющие рейд многочисленные и грозные военные корабли.

— Владычица морей и какие-то буры! — подпустив в голос пафоса, воскликнул Эльснер, обводя рукой панораму.

Затем он сообщил, что убежден в быстрейшей и полной победе британского оружия ввиду полной несоизмеримости сил противников. Мало ли в уходящем веке было подобных инцидентов. Это ведь не война между настоящими, то есть европейскими державами, вроде Франко-прусской или Русско-турецкой.

— Пока мы устроимся, подыщем какое-нибудь подходящее занятие, все, глядишь, и закончится, — поддержал его Давыдов, излучая оптимизм, наверняка заимствованный у Остапа Ибрагимовича в исполнении Арчила Гомиашвили, никак не Юрского.

— Я тоже на это надеюсь, — ответил комиссар. Он не счел нужным говорить о том, что пока что все складывается с точностью до наоборот. Приезжие, конечно, сегодня или завтра сами все узнают, но должность не позволяла ему самолично распространять панические настроения.

— Однако хочу вас предостеречь, — чрезвычайно мягким тоном сообщил Роулз, — несмотря на то что и Российский император и Германский кайзер занимают весьма недружественную по отношению к Великобритании позицию, с вашей стороны было бы крайне неосмотрительно присоединиться к так называемым «добровольцам», с разных концов света стремящимся на помощь бурам…

— А что, есть такие? — изобразив откровенное удивление, спросил Эльснер.

— Увы. Немного, но есть. Что лично меня искренне печалит. Не пойму, зачем людям из цивилизованных стран становиться на сторону диких, в общем-то, людей, застрявших в средневековье? Рабовладельцы, замшелые фанатики-протестанты. Что общего между ними и, скажем, вами, господа?

Оба штабс-капитана вполне разумно не стали отвечать вопросом на вопрос: «А что общего между англичанами и теми же турками, кавказскими и среднеазиатскими племенами, которым Англия весь XIX век оказывала военную и финансовую помощь против гораздо более цивилизованной России?»

Нашелся гораздо более нейтральный довод.

— Между нами — совершенно ничего. Я бы тоже удивился, узнав, что джентльмен из Лондона отправился куда-нибудь в Маньчжурию воевать на стороне хунхузов против несущих китайцам свет культуры и свободы российских властей. Вы бы видели, столица КВЖД Харбин — совершенно европейский город, возникший там, где всего пять лет назад не было ничего, кроме глинобитных фанз… — с долей пафоса заявил Давыдов.

— Но даже самые отчаянные «добровольцы» едва ли избрали бы путь через сердце британских владений, предварительно зарегистрировавшись самым законным образом. Наверняка есть куда более короткие и безопасные пути? — предположил Эльснер.

— Здесь вы правы. Я вас ни в чем подобном и не подозреваю, только выполняю свой долг, как положено. Сейчас вы сойдете на берег, отметитесь в полиции и с этого момента полностью отвечаете за свою судьбу. Никаких препятствий, кроме определенных законами военного времени, вам, разумеется, чиниться не будет. Мы свято соблюдаем права человека. Но и на какую-то специальную помощь со стороны властей колонии вы тоже не вправе рассчитывать.

— Нас это вполне устраивает. Есть в России такая поговорка: «Не верь, не бойся, не проси», — согласно кивнул Давыдов. — Мы можем считать себя свободными?

— Естественно. Только еще один, последний вопрос — чем вы все-таки собираетесь у нас заняться?

— Да чем угодно, мистер Роулз. У нас имеется опыт в самых различных областях. Строительство железных дорог, геодезия и топография, ремонт механических устройств, включая и новомодные автомобили. Знаем телеграфное дело. Золото в тайге мыть приходилось, на пушного зверя охотиться. Торговать, опять же. Думаю, не пропадем, если до сих пор не пропали…

— Что ж, приятно слышать. Люди со столь разнообразными способностями непременно найдут себе применение.

При этих словах в его глазах промелькнуло такое… Очень похожее на специальный интерес.

О чем Эльснер и не преминул сообщить Кирсанову, когда они вышли из ворот порта и остановились на развилке двух дорог, ведущих в разные районы города. Одна, асфальтированная, к административному и торговому центру, вторая, гравийная — к здешнему «даун-тауну», населенному нижнесредним классом, семьями моряков и прочим трудящимся сословием.

Через таможню они прошли спокойно. Багаж каждого представлял крайний минимум небогатого путешественника, и досматривать там было, в общем, нечего. Ручное огнестрельное оружие: обычные «наганы» у Давыдова с Эльснером и «маузер-96» у Кирсанова — в те годы предметом интереса властей не являлось. Равно как и длинноствольное, вроде ружей и винтовок. Но их пока у гостей Капской колонии не было. А устройства для связи и иного специального назначения были замаскированы так, что ни на что существующее в этом мире не походили. Как распознаешь дальномер-пеленгатор на микросхемах, спрятанный внутри обычного полевого бинокля? Или в другом, абсолютно понятном и привычном предмете обихода.

— Здесь пока расстанемся, — сказал Павел. — Моя легенда требует поселиться со всей возможной роскошью в пристанище, названном любезным мистером Роулзом «Добрая Надежда». Мы и без него знали, что это самый лучший в городе отель, но теперь просто неудобно было бы демонстративно отклонить столь явный намек. Он заодно мне сказал, что ввиду резкого увеличения числа приезжих где-либо еще устроиться будет трудно. И я, вы знаете, ему поверил. Осталось, чтобы он поверил нам. То, о чем вы сказали, Павел Карлович, может означать, что коллега имеет на вас определенные виды. Вербовка в агенты британской колониальной полиции или иные действующие здесь спецслужбы не исключается. И вы, безусловно, пойдете ему навстречу настолько далеко, насколько позволит сумма предложенного вознаграждения. Бесплатно работают только из патриотизма, а какой из вас, немца, патриот туманного Альбиона?

— Такой же, как и России…

— Именно. Значит, я еду устраиваться в «Добрую Надежду», а вы поищите уютный домик неподалеку, в пределах версты от данного места, хозяева которого согласятся сдать одну или две комнаты холостым, состоятельным и непьющим молодым людям вроде вас… Хозяева, в свою очередь, должны быть также людьми положительными, не слишком пожилыми, мечтающими заработать неплохие деньги…

— Ну, вы уж больно жесткие условия ставите, Павел Васильевич, — скривился Эльснер.

— Вы, надеюсь, еще помните, что мы не на курорт Биарриц приехали? — прищурился жандарм. — В разведке простых заданий не бывает. Так что примите к сведению и исполняйте. За ценой, в пределах разумного, не стойте.

Кирсанов посмотрел на ручной хронометр, достаточно редкую вещь здесь, где в ходу по преимуществу карманные часы.

— Где-то около шестнадцати свяжемся, если не возникнет экстренной необходимости… Действуйте, господа.

Изобразил рукой жест, могущий означать как прощание, так и многое другое, и твердым шагом направился к стоянке наемных экипажей.

— А хорош, черт возьми! — с восхищением и долей зависти тихо сказал Давыдов. — Не понимаю, почему в старое время жандармов не любил.

— Потому, что хорошие — не попадались, — рассудительно ответил Эльснер.

Кирсанов, отныне господин Питер Сэйпир, доехал до трехэтажного, выстроенного в подлинно колониальном стиле отеля на склоне Столовой горы. Отгороженный от вымощенной брусчаткой улицы фигурной металлической решеткой, тот стоял посередине зеленой лужайки, окруженной настоящими канадскими кленами, с зелеными сверху и красными с изнанки листьями. Невидимый от ворот, где-то неподалеку шумел фонтан. В тени деревьев на достаточном расстоянии друг от друга были расставлены садовые скамейки.

Увиденное Кирсанову понравилось. Сразу чувствуется сила и незыблемость британских традиций. Такие же точно уголки уюта и отдохновения можно увидеть в любом более-менее приличном городе необъятной империи: в самом Лондоне, Бомбее, Калькутте, Веллингтоне, Сиднее или Каире. Вряд ли сразу и сообразишь, где именно находишься, если не окажется поблизости характерного вида туземцев. Особенно когда войдешь внутрь через окованные медью вращающиеся двери.

Проезжая по широким улицам города в открытом фаэтоне, Павел зрительно убедился, что война для англичан складывается плохо. Это пока еще не Новороссийск девятнадцатого года, не Севастополь двадцатого, но наплыв беженцев из занятых бурами северных городов Капской колонии и Наталя отчетливо виден, и неуловимая аура паники витает над городом. Если буры продолжат наступление, бежать отсюда будет сложно, а поскольку противника в любой войне старательно демонизируют, то желающих эвакуироваться, бросая все, хватит. Ну и большое количество военных всех родов войск на улицах. Одни еще не нюхавшие пороха, другие — уже хлебнувшие лиха. Вид не слишком бравый. Опытному человеку больше ничего рассказывать и объяснять не надо.

Как и предсказывал Роулз, свободные номера в «Надежде» имелись, но только самые дорогие. Портье сообщил об этом с нагловато-застенчивой улыбкой. Его даже захотелось пожалеть. Ведь названная цена за сутки, пожалуй, равнялась его месячному жалованью.

— Меня больше интересует, что именно я у вас получу за эти деньги, — с холодным, покерным лицом сказал мистер Сэйпир.

— Достойные апартаменты, сэр, очень достойные. С полным пансионом. Никто еще не жаловался!

Деньги — это последнее, о чем он стал бы задумываться. Вернее — даже если бы апартаменты стоили, скажем, вдесятеро дороже, заплатить за них ему не составляло труда, только пришлось бы подкорректировать легенду. А так достаточно приемлемо — пять фунтов в сутки за три комнаты с двумя балконами. Хотя цена, понятное дело, раз в пять выше разумной. На кого, интересно, ориентируется хозяин в своей неуемной жажде наживы? Не иначе, как на не успевших еще добежать до Кейптауна владельцев золотых и алмазных приисков. Или — на таких, как мистер Сэйпир, стервятников, сообразивших, что скоро здесь можно будет делать бешеные деньги, независимо от того, кто станет победителем.

Расписавшись в книге гостей и расплатившись за неделю вперед, Кирсанов в сопровождении молодого ливрейного кафра, подхватившего его саквояж, поднялся в новомодном электрическом лифте на верхний этаж. Наличие лифта, само собой, тоже влияло на цену, но удобство того стоило, потолки в отеле были высокие, пятиметровые, так что здешний третий соответствовал нормальному пятому, а по меркам дешевых доходных домов — и шестому.

Коридор, ведущий от дверей лифта и лестничной площадки к номеру, был затянут светло-коричневым сукном шинельного типа, чтобы стук каблуков по паркету не тревожил постояльцев. В России в заведениях подобного класса обычно стелили ковры, но здесь проявлялся британский рационализм. Функционально то же самое, но не в пример дешевле. Стены украшали негритянские щиты и копья, скрещенные попарно, деревянные маски и декоративные медные гонги. Пахло приятно, какими-то местными курениями, вроде ладана и можжевельника.

Кирсанову показалось, что на этаже все номера свободны. Сказать точно было нельзя, возможно, двери и стены имели стопроцентную звукоизоляцию, но впечатление такое складывалось, чисто интуитивно.

Да и то, что номер ему был отведен последний по коридору, угловой, подтверждало догадку. Угловые, с видом на море, всегда занимались в первую очередь.

— А там что? — спросил он боя, указав рукой на двустворчатую остекленную дверь по левую сторону, наискось от двери его номера.

— Курительный и музыкальный салон, сэр. Всегда свежие газеты, рояль. Рядом бар. Внутренняя лестница ведет в ресторан на втором этаже. Но если позвоните, официант доставит все, что нужно, прямо в номер. Очень удобно, сэр.

Кафр говорил на вполне правильном английском, не употребляя жаргонизмов и излюбленных литераторами оборотов, долженствующих означать недоразвитость и приниженное социальное положение персонажа. Отчего бы и нет, если он принадлежит ко второму, а то и третьему поколению профессиональных слуг? Билль об отмене рабства в английских колониях был принят, если Кирсанов не ошибался, еще в 1807 году.

Номер его вполне устроил. Очень просторный холл, обставленный удобной мебелью, где можно принимать десятка два гостей, кабинет с обширным письменным столом и книжным шкафом, на полках которого сейчас имелась только Библия и тридцать томов Британской энциклопедии. Однако подразумевалось, что постоялец может задержаться здесь надолго и иметь с собой собственные книги. В те времена многие джентльмены, чтобы не затрудняться бытовыми проблемами, жили в отелях годами. Или — всю жизнь, как писатель Набоков.

Спальня, выходящая в тенистый сад, тоже отвечала самым взыскательным вкусам, если бы с Кирсановым была спутница, ей бы наверняка понравилось.

Разложив по полкам и развесив по плечикам свой не слишком богатый гардероб, Павел Васильевич переоделся из дорожного костюма в белый выходной, по моде и сезону. Дернул шнур звонка. Тут же появился коридорный. Кирсанов заказал чай, перешел в кабинет, развернул на столе план города и окрестностей. План был чрезвычайно подробный, масштаба сто ярдов в дюйме, все здания, переулки и проходные дворы нанесены. Представляющие практический интерес выделены особо.

С южного балкона бухта была видна как на тактическом макете. С помощью хорошего бинокля (а у Кирсанова был самый лучший из существующих не только в ХХ, а и XXI веке) легко просматривались палубы и читались бортовые имена всех военных кораблей. Лазерный дальномер позволял определить точное место каждого и, в случае необходимости, корректировать загоризонтный артиллерийский огонь той же «Валгаллы». Для этого имелась мощная коротковолновая рация, только ее нужно было еще доставить оттуда, где она была выгружена вместе со всем остальным снаряжением. Нынешней же ночью этим придется заняться его помощникам. А для самого полковника есть более важная и, главное, совершенно неотложная задача.

Пеленгатор показывал, что мистер (или сэр) Роулз пока что находится на территории порта. Это хорошо. Резерв времени не повредит.

Перед началом любого серьезного дела необходимо произвести рекогносцировку театра предстоящих военных действий. В это понятие входил и отель. Знать в нем следовало каждый закоулок и каждую лестницу, причем не только парадную, а боковые, черные и запасные. Расположение помещений для прислуги, чуланы, переходы между ресторанами, буфетами и кухней, выходы на чердак, ну и тому подобное. Чему Кирсанов и посвятил следующие два часа.

Праздношатающийся джентльмен, только что поселившийся и осматривающий место своего временного обитания, ни у кого не мог вызвать подозрений. Тем более что кроме скучающего бармена за стойкой и одного коридорного боя, до блеска вычистившего Кирсанову ботинки, ему на пути никто и не попался. Неизвестно, как там на втором и первом, но третий этаж был действительно пуст.

Чтобы оправдать свое появление в баре, он заказал стаканчик виски, перекинулся несколькими дежурными словами с белым, сорокалетним примерно, хозяином, вышедшим взглянуть на гостя.

Выразил удивление тем, что вопреки словам комиссара в порту никакого наплыва постояльцев не наблюдается.

— Какой комиссар? — хитровато улыбаясь, спросил Дэн (так его звали).

— Роулз, кажется.

Владелец бара добродушно рассмеялся, плеснул в стаканчики еще на два пальца.

— За счет заведения. Мистер Роулз с нашим хозяином в доле, вот и направляет сюда всех, кто выглядит платежеспособным. А таких сейчас маловато. Оттого и пусто. Но вы не расстраивайтесь, отель действительно хороший. В «Компас Роуз» с вас взяли бы два фунта, но там клопы и кухня совершенно отвратительная…

Они еще поболтали на темы, предполагающие необходимость продолжения знакомства с более серьезными последствиями — о количестве выпивки, сумме счета, еще кое-каких, интересующих мужчин делах. Очень полезно сразу создать у приметливой прислуги впечатление о себе как о человеке несерьезном, склонном к простым радостям жизни, при этом щедром на чаевые.

Попутно Павел Васильевич обратил внимание, что спуститься в ресторанный зал можно прямо из курительного салона, минуя бар.

Перед большим зеркалом в ванной Кирсанов подобрал подходящий грим, парик с бакенбардами, соответствующие намеченному на сегодня образу усы и бородку. В результате получился этакий джентльмен в стиле иллюстраций к приключенческим романам текущего века. Отставной колониальный майор Мак-Набс, к примеру.

Новый облик ему самому понравился. Абсолютно с мистером Сэйпиром ничего общего не имеющий человек. Самый проницательный филер московского охранного отделения не заподозрил бы маскировки.

«Маузер» для ношения в подмышечной кобуре был несколько великоват, и Кирсанов оставил его в номере, заперев в кабинетный сейф вместе с большей частью имевшихся при себе бумажных фунтов и русских золотых десяток и империалов. Вложил в ножны, пришитые изнутри брючного кармана, узкий обоюдоострый стилет. Еще кое-какие предметы шпионского обихода разложил по карманам сюртука.

Можно отправляться в поход. «За орденами», — вспомнилась присказка Берестина.

Убедившись, что в коридоре по-прежнему никого нет, Павел Васильевич повесил на дверную ручку картонную табличку «Не беспокоить», затем твердым и решительным шагом проследовал в бар, где побыл совсем недавно. Несмотря на полную уверенность, невредно проверить качество грима на профессионально наблюдательном человеке.

Бармен вяло удивился появлению второго за час клиента, причем в совершенно «мертвое» время. Джентльмены, достаточно пожившие в южных колониях, свято блюдут принцип, имеющий реальный практический смысл: «Ни рюмки до захода солнца». Только идиот или законченный алкоголик станет пить виски или ром в палящую жару или липкую муссонную сырость там, где до изобретения кондиционеров должно пройти не одно десятилетие. И пусть сейчас в Кейптауне стояла довольно прохладная погода, сравнимая с началом апреля в Северном полушарии, традиция есть традиция. Сначала «файф-о-клок», а уже потом все остальное. Но «отставной майор» традиций явно не придерживался.

Пригубив свою рюмку, он завел с барменом тягучий, нудный разговор, вполне подходящий человеку, которому совершенно нечем заняться и достойных собеседников в ближайшее время не ожидается.

Как бы между делом он ухитрился выспросить у бармена много мелких, но существенных подробностей о нынешней жизни в Кейптауне, настроениях природных британцев и голландцев — первопоселенцев колонии, бурами в общепринятом смысле себя не считавших. Выслушал не столько ответы на свои вопросы, сколько пространные рассуждения бармена по их поводу. Свободные импровизации на заданную тему. Заодно он убедился, что его облик, язык и манера поведения у собеседника сомнений и подозрений не вызывают. Павел прошел хорошую подготовку, а кроме того, обитатели разных уголков империи отличались друг от друга не в меньшей мере, чем жители Камчатки от кубанских казаков.

Распрощавшись с барменом и пообещав вечером опять непременно наведаться, Кирсанов по неширокой внутренней лестнице спустился в холл перед рестораном, а оттуда — в сад, минуя стойку портье, который мог обратить внимание на незнакомого джентльмена. В ресторан же заходили не только постояльцы. И вообще на втором и первом этажах отмечалось некоторое оживление, человек десять ему встретилось, в том числе и целыми семьями.

Устроившись на скамейке неподалеку от калитки, ведущей в переулок, образованный в основном глухими каменными заборами, он вызвал на связь по УКВ Давыдова. Тот откликнулся не сразу, только через пять минут.

— Прошу прощения. Мы тут как раз с хозяином разговаривали. Пришлось дождаться повода отойти в сторонку…

— Договорились?

— В принципе да. Вы как в воду смотрели. И место подходящее, и дом. Две приличные комнаты на втором этаже. Хозяйка предложила обедать у них, если пожелаем.

— Молодцы. Назови адрес. У меня — где договорились, номер 22. Устраивайтесь пока. Если успеете, неплохо бы прямо сегодня за багажом съездить. Я считаю, следует верховых лошадей нанять. Как бы для прогулки по окрестностям. Ближе к вечеру, чтобы вернулись уже затемно. Не привлекая внимания. Прихватите на первый случай самое необходимое. Рацию, спецсредства, деньги. Остальное потом заберем. Вернетесь — доложись. До встречи.

Предупреждать помощников, чтобы вели себя осторожно и аккуратно, полковник не счел нужным. Не маленькие, опыт имеют — дай бог каждому. Здешние перед ними — школьники приготовительного класса.

На стоянке перед воротами ждали пассажиров несколько экипажей.

— Отвезите меня, уважаемый, на ваш приморский бульвар, — обратился Кирсанов к тому из «водителей кобылы», кто показался ему наиболее приличным. Немолодой, белый, лицо неглупое. — Надо же посмотреть, как на краю света люди время проводят.

В отличие от отечественных, склонных к праздным разговорам извозчиков, здешние (да и лондонские тоже) отличались бесстрастием и замкнутостью. И тот, которого нанял Кирсанов, был такой же. Довез, куда просили, а и ехать было всего ничего, минут десять, получил плату с небольшими чаевыми. Только и сказал, уже спрятав деньги в кошель на поясе:

— Все веселые заведения — ближе к Ист-Энду. Вон, где сигнальная мачта виднеется, там с дамами. Немножко ближе — поиграть можно. От бильярда до блэк-джека. Допоздна задерживаться не советую, по ночам последнее время неспокойно стало. Особенно в темных переулках. Если желаете, могу в нужное время подъехать, куда скажете.

Значит, у Кирсанова даже экспромтом, без помощи господина Станиславского и гримеров его театра образ вышел убедительный. Почти без слов, только гримом и манерами сумел внушить опытному кебмену (зрителю искушенному) именно то, что и подразумевалось.

А что, верьте не верьте, но еще первый учитель Кирсанова, полковник Зубатов, настоятельно советовал сотрудникам ходить на спектакли в Художественный театр, а по возможности — сводить более близкое знакомство с господами актерами. Полезнейший круг общения. Во многих смыслах.

— Спасибо за совет, уважаемый. Не затрудняйтесь. Доберусь, не в первый раз. Джентльмен всегда должен иметь при себе револьвер, кастет и нож… Кстати, где здесь можно купить приличный револьвер?

Пусть и эта фраза запомнится кебмену, на всякий случай. Хороший, яркий, пахучий след для местной контрразведки. Если ей, конечно, нечем будет заниматься в ближайшие нелегкие дни.

«А заодно, — подумал он, — милейший извозчик вполне может работать и наводчиком. Бордели — показал где, игорные дома — тоже, осталось встретить ясной ноченькой подгулявшего дурака, да и пощупать перышком, где там у него селезенка. Ну и кошелек соответственно. Как будто мы на Хитровке не бывали…»

— Да тут совсем неподалеку. Подвезти?

— Я и сам дойду, если неподалеку. В какую сторону?

Оружейный магазин «О’Флайерти и K°» на самом деле был неплох, и Кирсанов довольно долго рассматривал выставленные в застекленных витринах и на открытых стендах револьверы, винтовки и ружья. На любой вкус и любой случай жизни. По ценам от очень высоких до совершенно бросовых. Соответственно назначению и качеству. Вот только карманных пистолетов типа знаменитого «браунинга» 1900 года, со сменным магазином, в продаже не имелось. Их время не пришло, хотя и оставался до появления этой модели всего лишь год.

Немного поболтав с приказчиком на общие темы, Павел выбрал себе с юности знакомый, фирменный «бульдог» сорок четвертого калибра, пятизарядный, мощный и достаточно портативный. Но карман сюртука револьвер все равно заметно оттягивал, и Кирсанов пожалел, что не озаботился запастись подмышечной кобурой. Ну да ладно, завтра у него будет все, что нужно, а сегодня уж как-нибудь.

Насвистывая мелодию неоднократно слышанной от Андрея Дмитриевича Новикова веселой песенки: «В Кейптаунском порту, с какао на борту, „Жанетта“ поправляла такелаж…», Павел вышел на Марина-драйв, окинул ее взглядом из конца в конец.

Бульвар, показалось ему, был так себе, не хуже и не лучше тех, что приходилось видеть в приморских городах. Средненький. Французский в Одессе — точно красивее и романтичнее. Только романтика сейчас Павла Васильевича интересовала в последнюю очередь. Его интересовал мистер Роулз. Какой-то он чересчур хитрый и скользкий. Даже принимая во внимание должность. Ждать от него профессиональных пакостей — и к гадалке не ходи. Так и мы ж тут тоже… Не погулять вышли.

Пеленгатор показывал, что комиссар покинул, наконец, пределы порта и направляется от него влево и вверх. Судя по карте, которую Кирсанов запомнил в деталях, пути их вскоре должны пересечься.

Все правильно. В XIX и первой половине ХХ века присутственное время в учреждениях заканчивалось в четыре часа пополудни. Считалось, что засиживаться дольше — непродуктивно. И при Александре Первом так установилось, и при Сталине (официально), и во всех европейских странах тоже. В Латинской Америке вообще шабашили в час. Чтобы не переутомляться, если все равно незачем.

Роулз сейчас, судя по показаниям прибора, наверняка двигался в направлении собственной квартиры, или, скорее, собственного дома. Если он тут персона укорененная. А если командированный, то может проживать и в служебном помещении. Это несколько хуже. В таком случае он сейчас идет обедать в какой-нибудь ресторан. Или в клуб, соответствующий рангу и положению в обществе. Тогда встречу придется отложить на неопределенное время. До тех пор пока объект не окажется в одиночестве, в подходящем для приватного общения месте.

Так или иначе, встреча до исхода ночи состоится. Поговорить, как коллеге с коллегой, совершенно необходимо. Без такой беседы Кирсанов не сможет работать спокойно. К сожалению, итог товарищеской встречи может оказаться для одного из собеседников печальным. Для кого именно, Кирсанов не сомневался.

Подходя к перекрестку бульвара и Харбор-стрит, Павел издалека увидел знакомую фигуру. Комиссар шел не торопясь, заложив руки за спину, слегка наклонив голову, погруженный, очевидно, в связанные со службой мысли. Когда думают об обеде с хорошей порцией виски, девушках или предстоящей партии в бридж, держатся иначе.

Пешеходов на улице было не так уж много, но прибегать к филерским методам Кирсанову было незачем. Узнать его в нынешнем гриме было невозможно, слежки клиент не опасается, потеряться ему негде, даже без всякого маячка.

Не тот здесь город, и не та у Роулза квалификация.

Всего через десять минут комиссар остановился перед угловым двухэтажным зданием постройки примерно середины века. Явно казенного вида, что подтверждала и бронзовая табличка справа от входной двери. Что именно на ней написано, Кирсанов издали прочесть не мог, а доставать бинокль было бы неосмотрительно. Роулз словно бы колебался, зайти или продолжить свой путь. Наконец решился и вошел.

Дверь была незаперта, и привратника при ней не имелось. Это хорошо. Только возникает вопрос — где там, внутри, господина комиссара искать? Точнее — как? Здание имело по десять окон на каждом этаже по главному фасаду, по восемь — на боковом. Это — несколько десятков комнат, исходя из стандартной планировки подобных учреждений.

Поразмыслив, он избрал самое простое решение. Выждал некоторое время и решительным шагом пересек улицу.

На табличке значилось: «Королевское Управление по делам финансов, налогов и таможенных сборов. Капская колония».

«Как раз то, что нужно, — подумал жандарм, — в таком заведении можно обратиться к первому встреченному чиновнику с вопросом, неважно каким, пусть и самым дурацким, с другими сюда и не приходят».

В просторном вестибюле за высоким шведским бюро, отделенным барьером желтого дерева, складывал в стопку многочисленные папки юный клерк в клетчатом пиджаке. На вид не слишком умный.

— Простите, сэр, простите, — обернулся клерк на стук дверной пружины. — На сегодня рабочее время закончилось. Уже никого нет. Приходите завтра в десять…

— Ох, как жаль, — изобразил искреннее разочарование Кирсанов, посмотрел на свой ручной хронометр. Демонстративно, чтобы клерк непременно увидел и оценил. — Я только сегодня приехал и вот — забыл перевести время. Да я лишь хотел спросить — принимаются ли к оплате, в связи с текущими обстоятельствами, казначейские обязательства корпорации «Де Бирс» перед Южно-Американским банком…

— Ничем не могу помочь, сэр, — с должным почтением ответил клерк, увидев, что имеет дело с весьма солидным джентльменом. — Никого из специалистов, ведающих данными вопросами, уже нет на месте. И, боюсь, вам с этим следует обращаться не к нам, а непосредственно в компанию или в «Сити банк».

Уметь направить разговор, каких бы тем он ни касался изначально, в желательное русло — один из первых уроков, который корнет Кирсанов усвоил, перейдя из гвардии в Отдельный корпус жандармов, — на специальных курсах Охранного управления.

— Как же нет на местах? — с выражением легкой степени идиотизма на лице спросил он. — Когда я только что видел, как один из важных ваших чиновников только что вошел сюда. Неужели он не сможет уделить несколько минут, чтобы ответить на мой вопрос? Вы знаете, — как можно доверительнее произнес Кирсанов, — банки — это банки. Я им не слишком доверяю. Вот если королевские службы подтвердят, вот тогда…

Степень глупости собеседника вполне отвечала разыгрываемому Кирсановым этюду. Он отлично велся на заданный стиль.

— Кого это вы видели? А! Так это же мистер Роулз. Да, он входил. Но к нашему департаменту не имеет отношения. Просто здесь у него собственная контора. И квартира на втором этаже. Он вам ничем не поможет. Мы и сами не очень-то знаем, чем именно он занимается. Что-то связанное с соблюдением режима военного положения и морскими перевозками. Так что, при всем почтении, сэр, приходите завтра с утра. Или, я думаю, все-таки лучше прямо в банк.

— Я вас понял. Искренне благодарен. Извините за беспокойство. Тогда последний вопрос — не позволите ли воспользоваться вашим ватерклозетом? Я не знаю, где можно найти общественный. Да и не успею…

С застенчивой улыбкой Кирсанов положил на край барьера серебряный шиллинг. Как бы в уплату за собственную назойливость и благодарность за любезность.

— Конечно, конечно, сэр. Прямо по коридору, и последняя дверь слева.

Туалетная комната была чистой, просторной, и пахло здесь не хлоркой или чем-нибудь похуже, а сосновым дезодорантом. Цивилизация, что ни говори. Пеленгатор подтвердил, что объект находится в непосредственной близости, не далее, как в двадцати метрах к югу, то есть, попросту говоря, где-то в угловых комнатах противоположного конца здания. Этого было достаточно. Кирсанов поднял задвижку окна, проверил, легко ли открывается створка, и вернулся в вестибюль. Еще раз поблагодарил клерка, приподнял шляпу с вежливейшей улыбкой.

— Я все-таки зайду завтра в десять, — сообщил он свое решение, после чего с достоинством покинул управление.

Полковник считал, что свою партию он провел неплохо. Не каждому с налету, в чужом городе и в чужом времени удалось бы сделать столь много в столь короткий срок. Быстрота и натиск, как говаривал Александр Васильевич Суворов, великий полководец.

Следующий час Кирсанов провел в расположенном неподалеку пабе, потягивая темное пиво и контролируя, не вздумает ли мистер Роулз покинуть свою резиденцию. Но тот, очевидно, за день достаточно набегался и теперь наслаждался домашним покоем. Или — подводил итоги трудовой деятельности, перед тем как со спокойной совестью отправиться на поиски развлечений. Не аскет же он? По виду никак не скажешь. А там кто его знает…

Когда сумерки достаточно сгустились, Кирсанов «вышел на тропу войны». Как он и рассчитал, в управлении финансов светились только три угловых окна второго этажа. Дежурных или охрану здесь на ночь явно не оставляли.

Неспешным шагом прогуливающегося человека он прошел мимо парадного входа, заглянул в переулок. Никого. Только кварталом дальше прогремели по брусчатке железные ободья колес кеба да возле кабачка громко переговаривались несколько человек. Спокойный город, жители которого не склонны без крайней необходимости болтаться вечерами по улицам. А если и склонны, то ближе к центру.

«Непонятно в таком случае, чем здесь промышляют местные уличные грабители?» — профессионально подумал Кирсанов. Целыми ночами маются, поджидая неосторожного прохожего. А много ли с него возьмешь? Нерентабельный бизнес. Но раз извозчик предупреждал, значит, явление имеет место. Ему вдруг захотелось, чтобы нынешней же ночью их с налетчиками пути пересеклись. Какое-никакое, а развлечение. Не то что в Одессе восемнадцатого года, а все же…

Перепрыгнуть через невысокий забор не составило труда. Во дворе конторы было тихо. Ни сторожа, ни собаки. Беспечный народ. Окно клозета открылось легко и бесшумно. Подсвечивая фонариком, Кирсанов разыскал лестницу, ведущую на второй этаж.

Дверь в помещение Роулза была незаперта. «А вот это уже ни в какие ворота…» — Кирсанов пренебрежительно поморщился. Понятное дело: мой дом — моя крепость и так далее. Никто не посягнет на частное пространство джентльмена. У них, наверное, и квартирные воры, прежде чем войти, вежливо осведомляются, не потревожат ли. Дураки, прости господи.

Офис комиссара был разделен на две половины довольно длинным прямым коридором. Налево служебная часть, направо — жилая. Сейчас он находился в рабочем кабинете, сидел за столом, электрическая лампа под зеленым абажуром освещала многочисленные бумаги, в стопках и россыпью. Время от времени попыхивая тонкой сигарой, Роулз писал что-то в книге — гроссбухе — обычной перьевой ручкой, макая ее в большую бронзовую чернильницу. Кирсанов немного понаблюдал за его работой через приоткрытую дверь из темного коридора. Интересно и полезно смотреть на человека, который думает, что находится наедине с собой. Подмечаешь кое-какие тонкости характера, неуловимые при обычном общении.

Решив, что увидел достаточно, Павел, пряча за спиной револьвер, перешагнул порог.

— Прошу прощения за поздний визит, сэр Сидней, но дело мое к вам не терпит отлагательств…

Он назвал комиссара сэром не только из обычной вежливости. Чиновник вполне мог носить рыцарское звание, и такое обращение должно было создать атмосферу некоторой доверительности, потому что в своем гриме Кирсанов изображал персону сопоставимого ранга. Отточенное оксфордское произношение (Сильвия постаралась) также этому способствовало. В любом случае вор-домушник, грабитель или бурский шпион так обращаться и так разговаривать не станет.

Роулз вскинул голову, секунду смотрел на незваного гостя, потом, не меняя выражения лица, стремительно бросил руку к верхнему ящику стола.

— Не стоит, сэр Сидней, право слово — не стоит. — «Бульдог» уже нацелил свой короткий, но грозный ствол точно ему между глаз. — Я не собираюсь причинять вам вред. Просто поговорим немного и разойдемся красиво. — Последнее слово прозвучало несколько двусмысленно.

Кирсанов ногой подтянул к себе стул, сел, не опуская револьвера.

— Положите руки на стол. Можете курить, но не делая резких движений.

— Кто вы и что вам нужно? — спросил слегка подсевшим, но ровным голосом комиссар.

— Мистер Инкьюзитив[24], если угодно. Вы ведь тоже не только Роулз, если не ошибаюсь. А нужно мне совсем немного. Для начала — подвиньте ко мне вашу тетрадь. Ближе, ближе. И имейте в виду, я умею одним глазом читать, а вторым — целиться. Так что уж избавьте меня от неприятной необходимости демонстрировать свои таланты. Тем более — вы их все равно оценить не успеете, а я и так знаю…

Как Павел и предполагал, комиссар заносил в служебный дневник события сегодняшнего дня, в которых главное место занимала встреча парохода «Царица» и знакомство с тремя иностранцами. Он с интересом прочел мнение специалиста о собственной персоне. Ясное дело, рыбак рыбака видит издалека. Внешний контур легенды англичанин сомнению пока не подвергал, но был уверен, что мистер Сэйпир наверняка является шпионом одной из недружественных великих держав, а то и всех сразу. И как раз сейчас он разрабатывал план оперативного сопровождения указанного фигуранта.

Эльснеру и Давыдову Роулз уделил гораздо меньше внимания, сочтя их в худшем случае второстепенными пособниками, а то и вообще непричастными, связанными, тем не менее, с основным персонажем фактом совместного плавания и одновременной высадки в Кейптауне.

В существующих обстоятельствах комиссар сработал не так уж плохо, признал способности коллеги Кирсанов. Собственно, ошибок он совершил только две, хотя их можно объединить. Не установил, раз уж возникли подозрения, за своими клиентами плотного филерского наблюдения и не обеспечил собственную безопасность. Но и это понятно, не тот здесь уровень сыскного дела. К острым партиям британцы не приучены, до стиля Джеймса Бонда им еще расти и расти. Шпионы девятнадцатого века — люди тихие, законопослушные, работающие почти легально.

Павел Васильевич, что сразу понимал любой разбирающийся в психологии человек, был личностью весьма незаурядной. Это оценили руководители «Андреевского братства», а задолго до них — начальник Московского охранного отделения и Особого отделения Департамента полиции полковник Зубатов. Он-то и дал молодому энтузиасту жандармской службы «путевку в жизнь», возлагая на него большие надежды.

В разработанной и проводимой в жизнь политике «полицейского социализма» Кирсанову и таким, как он, умным, честным, раскованно мыслящим сотрудникам, отводилась ведущая роль. Такая же примерно, какую на флоте сыграли офицеры «молодой школы», при поддержке адмирала Эссена и морского министра Григоровича ставшие адмиралами в тридцать пять — сорок лет и почти выигравшие Мировую войну. К сожалению, в МВД руководителей, конгениальных флотским, не нашлось. Иначе о так называемых «большевиках» помнили бы только историки, и революции бы не случилось, и война была бы выиграна с блеском.

Но что теперь горевать о несбывшемся? Кирсанов был счастлив, что судьба, тем не менее, свела его с «братьями», и все вернулось «на круги своя», пусть и совсем иным образом.

Как только представилась возможность, Кирсанов начал учиться жить и работать в изменившихся до неузнаваемости условиях. Свойства натуры позволили ему воспринять новый образ мира как данность. Если Вселенная устроена совсем не так, как говорилось сначала на уроках Закона Божьего, а потом — физики и астрономии, значит, нужно принять это во внимание и вести себя соответственно.

За прошедшие пять лет он перечитал массу написанных между 1920 и 2005 годами книг, беллетристических и научных, просмотрел, может быть, тысячи фильмов, касающихся исключительно военной истории и деятельности спецслужб. Всяких: серьезных документальных, учебных наряду с развлекательными боевиками, про того же Джеймса Бонда, кстати, и «Семнадцать мгновений весны», и «Вариант „Омега“». Два последних ему особенно понравились. Люди показаны настоящие, и ситуации чрезвычайно поучительные.

Даже неофициальный куратор Кирсанова, Александр Иванович Шульгин, пожалуй, не представлял, насколько тщательно работал над собой его подопечный. Тем более что тот свои занятия старался не афишировать, благо по большому счету никто ими и не интересовался. Каждый волен, вне пределов сферы своих, не слишком обременительных обязанностей, заниматься всем, чем угодно. Вот Павел и работал. Компьютером и любыми другими средствами получения информации он овладел легко и пользовался ими толково и целенаправленно.

Из сказанного никак не следует, что он лелеял какие-то тайные замыслы или, упаси бог, нелояльность к «Братству», которое дало ему все и кое-что сверх этого. Просто он хорошо помнил слова своего первого учителя: «В каждый данный момент необходимо знать об интересующем тебя предмете больше, чем знает кто-либо другой, и понимать, для чего может потребоваться твое знание». Он слишком хорошо помнил, как рухнула империя, столь благополучная и процветающая в пресловутом тысяча девятьсот тринадцатом году. Том самом, с которым Советская власть до последнего сверяла свои достижения. Оттого желал встретить любой грядущий политический или природный катаклизм во всеоружии. И быть к нему подготовленным даже лучше, чем «старшие братья», могущественные и благородные, но чересчур прекраснодушные. Вот эту черту в себе Павел выжег раз и навсегда в семнадцатом году, и никто не знает, каких трудов стоило сохранять в кругу ставших ему близкими людей образ «приличного человека», хотя и несколько печоринского типа.

За несколько секунд прочитав и усвоив содержание нескольких страниц дневника, Кирсанов небрежно его отодвинул.

— Спасибо. Вы значительно облегчили мою работу, — с усмешкой, способной наводить страх и на более подготовленных к превратностям жизни людей, чем этот уверенный в незыблемости викторианских порядков англичанин, сказал он. — Теперь давайте уточним некоторые детали, и я избавлю вас от своего назойливого присутствия…

— С чего вы взяли, что я согласен отвечать на ваши вопросы? — вскинул подбородок Роулз. — Револьвер в вашей руке — совсем не аргумент!

— Да неужели? — Кирсанов выглядел искренне изумленным. — Ваши мозги, расплесканные по этим со вкусом подобранным обоям, несомненно, стали бы самым веским аргументом, но не для вас, к сожалению. Два раза не живут, даже идея реинкарнации не подразумевает сохранения памяти о предыдущем воплощении. Выстрелить мне не составит труда или моральной проблемы, но я ведь хочу содержательного, взаимообогащающего диалога… А разве вам не приходилось хотя бы слышать, что заставить говорить можно любого человека? Дело только в технике и времени. Вы очень хотите убедиться в этом лично?

Сразу стало очевидно, что Роулз этого не хотел. Он побледнел, что по теории еще Юлия Цезаря демонстрировало слабость характера. Сильные натуры при сильном стрессе краснеют. И пот выступил у него на лбу, наверняка холодный.

— А кстати, — спросил Кирсанов, чтобы слегка разрядить обстановку, — отчего, на самом деле, у вас ни замков на дверях, ни охраны в здании? Решетки на окнах — тоже полезно. Какая-никакая, а гарантия. Шанс выиграть несколько жизненно важных минут. Меня, случись такое, вы бы так просто не взяли. Даже имея в подкреплении два взвода королевской морской пехоты.

Роулз понял, что в ближайшее время пуля в лоб ему не грозит, не так разговаривают, готовясь убивать. А что будет дальше — станет понятно из хода разговора.

Кирсанов, в свою очередь, видел, что завербовать этого господина — делать нечего. Только ведь и в обратную сторону он отыграет с той же легкостью. Черт его знает: ради спасения жизни сегодня согласится на одно и деньги возьмет, а завтра сделает совсем другое. Ничем, кстати, не рискуя. Не сталинские времена. В царской России агенты, вплоть до Азефа и членов большевистского ЦК, вербовались и перевербовывались в любую сторону с удивительной легкостью. Только эсеровские боевики иногда проводили показательные устранения предателей. Но в Англии девяносто девятого года и до этой мысли еще не дошли. Поводов не было.

— Может быть, мистер Любопытный, — сказал комиссар, окончательно взяв себя в руки, — вы позволите мне или сделаете это сами, достать из шкафа бутылку виски, пару бокалов, и мы поговорим как цивилизованные люди? Мне кажется, что у нас с вами нет и не может быть неразрешимых противоречий.

— Кто бы сомневался. Поэтому поверните свое кресло и сядьте лицом к стене. Руки — на стену перед собой. Никаких лишних движений. Когда будет можно вернуться в прежнее положение — я скажу. Тогда и поговорим как белые люди.

Вначале Кирсанов извлек из ящика стола массивный армейский «веблей грин» калибра 455, вытряхнул из барабана патроны, а сам револьвер положил на место. Только после этого принес виски, наполнил стаканы и позволил Роулзу повернуться.

— Ну вот, теперь можно и выпить. За знакомство и плодотворное сотрудничество. Начнем, пожалуй…

В течение следующего часа он узнал от комиссара практически все, что хотел. Так называемый «комиссариат» действительно являлся своеобразным прототипом организации вроде советского «СМЕРШа» и немецкой «Тайной полевой полиции», наскоро сформированным в предвидении грядущей войны из того, что было под рукой. Сам Роулз был единственным кадровым сотрудником «Интеллидженс сервис», оказавшимся в то время в Кейптауне. Остальной штат — дилетанты, более-менее подходящие по психотипу и образованию. Как показалось Кирсанову, Сидней сумел проделать колоссальную работу, фактически из ничего слепив вполне дееспособное подразделение.

Роулз под воздействием одной крупинки препарата из аптечки Шульгина, мгновенно растворившейся в виски, стал очень разговорчивым. Он, посмеиваясь, раскрывал структуру и задачи своего комиссариата, систему взаимоотношений с администрацией колонии, на память называл списки штатной агентуры и «добровольных помощников» в обеих бурских республиках, предполагаемые планы действий при том или ином развитии событий. Наверное, ему казалось, что он обсуждает сейчас собственные успехи и достижения с одним из старых приятелей-коллег, невзначай забежавшим на огонек, перед которым не грех и похвастаться. Механизма действия этого волшебного препарата Кирсанов не знал и на себе не испытывал, но полностью доверял объяснениям и рекомендациям Александра Ивановича. В эффективности подобных спецсредств он убедился еще в Сибири, в ходе операции по спасению Колчака.

«Далеко пойдет парень, пора остановить, — подумал Павел, когда узнал все, что его интересовало, — без него контору второй раз перезапустить сложновато будет».

— Ну, что же, сэр Сидней, я удовлетворен проявленным вами благоразумием и готовностью к сотрудничеству. Оно немедленно будет вознаграждено. Надеюсь, вы понимаете, что к бурам и их разведке (если у них вообще есть хоть какая-то разведка) я не имею ни малейшего отношения. Здесь замешаны интересы гораздо более серьезных игроков, желающих быть осведомленными в происходящем на этом краешке Земли из первых рук. Геополитика, куда же без нее. И, как мне кажется, ваша империя не понесет большого ущерба, если вы будете делиться информацией не только с Лондоном и своим губернатором. Жалованье вам положим более чем приличное. А деньги в нынешние ненадежные времена — крайне полезная штука. Согласны?

— Согласен, — легко, с прежней простодушной улыбкой ответил Роулз. — Полюбопытствовать можно? Вы — откуда? Россия, Германия, Франция?

— Не имеет ни малейшего значения, — мягко ответил Кирсанов. — Одни факты могут интересовать одних, другие — других. Интернационализация, понимаете ли…

— Пусть так, неважно. Только никаких подписок и расписок я вам давать не буду. Себе дороже обойдется. Все расчеты по факту, из рук в руки, как принято между джентльменами.

— Меня это вполне устраивает. Немедленно и начнем. В какую сумму оцениваете сегодняшний, установочный, так сказать, разговор?

— Сто фунтов, — быстро сказал комиссар, и глаза его отразили азарт и неуверенность одновременно. Не много ли для первого раза запросил? Но играющая в крови эйфория подталкивала играть по максимуму. Если не выйдет сразу, можно и поторговаться.

— Без вопросов, — кивнул Кирсанов и полез во внутренний карман, якобы за бумажником.

— Ответьте, в порядке взаимного одолжения, — спросил пришедший в окончательно благодушное настроение Роулз, — к прибывшему сегодня с русским пароходом некоему мистеру Сэйпиру вы какое-то отношение имеете? Или он к вам?

— Сэйпир? Первый раз слышу. А чем он вас заинтересовал? Может, и мне он будет интересен?

С этими словами Павел, держа в руке бумажник, наклонился через стол, коротко и резко ударил комиссара под угол нижней челюсти. Старый добрый прием, никаких кун-фу и прочих восточных изысков. Роулз ткнулся лбом в свои бумаги, мгновенно потеряв сознание. Минут на десять-пятнадцать, если со здоровьем все в порядке.

Из специального отделения в портсигаре Кирсанов достал крошечный, чуть больше фаланги указательного пальца шприц-тюбик, вонзил иголку в вену на внешней стороне кисти контрразведчика. Пока тот без сознания, препарат успеет дойти куда надо. После чего Роулз поспит еще часика четыре и проснется с добротной ретроградной амнезией на события последних суток. Кроме того, химические свойства препарата таковы, что оставляют после себя весь набор ощущений тяжелого похмельного синдрома. Специально введены туда некоторые добавки, иначе сочетание явно выпитой бутылки, «черного провала» памяти и отличного самочувствия выглядело бы странно.

Такое происшествие его встревожит и даже напугает, но вряд ли он станет о нем докладывать по команде. Может быть, к своему врачу обратится, а что тот сможет сказать? Пропишет укрепляющие средства, бром, покой и воздержание. Возможно — водные процедуры, а то и кровопускание. Ничем другим нынешняя провинциальная медицина не располагает.

Кирсанов вновь зарядил револьвер Роулза — в окружающей обстановке никаких настораживающих изменений быть не должно. Налил себе полстаканчика виски, остальное вылил в умывальник. Пустую бутылку оставил рядом со стаканом комиссара, свой вымыл, вытер и поставил на место. Вот и одна из разгадок внезапного провала в памяти. Неизвестно с чего выцедил человек пол-литра крепкого без закуски, вот мозги и не выдержали.

Никуда не спеша, Павел закурил, убедился, что страницы в дневнике комиссара не пронумерованы явным или тайным способом, после чего аккуратно удалил заполненные сегодня. Просмотрел все прочие бумаги на столе и в ящиках. Кое-какие его заинтересовали, и он переснял их миниатюрным цифровым фотоаппаратом. Все же не до конца был с ним откровенен сэр Сидней. Или запамятовал, или решил придержать информацию до следующего раза.

Закончив работу, Кирсанов перетащил комиссара на диван, уложил так, как свалился бы смертельно пьяный человек, не раздевшись и даже не сняв ботинок. Затем тщательно устранил малейшие следы своего пребывания, включая отпечатки пальцев везде, где они могли оказаться даже случайно. Береженого бог бережет, вдруг да имеется среди помощников комиссара новоявленный Шерлок Холмс.

«Ну, кажется, первый день в Кейптауне прошел не без пользы», — подумал Павел, прежним путем покидая контору. Конечно, рациональнее было бы Роулза просто ликвидировать, а дом поджечь, но… Мы ведь с англичанами действительно не воюем, пока, да и в рассуждении грядущих планов лучше известный противник, чем новый. В конце концов, грубые методы следует использовать только в случае крайней необходимости.

Глава 7

Давыдов и Эльснер не спеша ехали рядом, стремя в стремя, вдоль плато, круто обрывающегося к океану, в сторону пресловутого мыса Доброй Надежды, который большинство людей, даже изучавших географию в школе, упорно считают самой южной точкой Африки, хотя это совсем не так.

— А хорошо все-таки, — продолжал Давыдов начатый еще на «Валгалле» разговор.

— Что хорошо?

— Да все абсолютно. Живые мы по-прежнему, против всяких ожиданий, как и не было всех этих войн, и вообще устроились лучше, чем могли когда-нибудь вообразить. Ну, кем бы мы с тобой были, при самом благоприятном раскладе, в старое время? Если бы до конца войны не убили, не покалечили и революции никакой не случилось?

— Ну, капитанами бы и были, батальонными командирами в лучшем случае, солдатиков муштровали в триста каком-то номерном полку, — ответил Эльснер, имевший привычку обстоятельно отвечать на любой обращенный к нему вопрос. Он, наверное, и на римском форуме на гневный пассаж Цицерона: «Доколе же, Катилина, ты будешь злоупотреблять нашим терпением?!» — спокойно назвал бы месяц, день, а то и час. — Хотя лично я, скорее всего, подал бы в отставку и пошел доучиваться в университет.

— А я, пожалуй, в Академию Генерального штаба. И все равно скучно, друг мой Пауль.

— В Стамбуле, хочешь сказать, веселее было?

— Как посмотреть. Если в результате наших там мучений случилось то, что случилось, так и Стамбул оказался не напрасен. Я тебе скажу — с самых младых ногтей был я уверен, что судьба сулит мне долгую жизнь и множество невероятных приключений. Но никак не пехотную службу и окопное сидение. Сколько раз я об этом на фронте задумывался, проклинал ее, индейку, так меня обманувшую…

— Судьбу проклинать нельзя, — наставительно заметил Эльснер. — Скажи спасибо, что она твои слова всерьез не приняла.

— Да кто ее знает. Может, и приняла, только до смерти наказывать не стала. Так, проучила слегка несмышленыша, чтоб не впадал в грех уныния.

— Ты, Никита, не оригинален. Я вообще не знаю людей, которые в детстве не воображали для себя самую расчудесную биографию. Думаешь, я собирался идти по родительским стопам, с утра до вечера в конторе за биржевыми сводками просиживать? Я тоже романтическим мечтаниям предавался, хотя все Эльснеры, кроме, может быть, древних ливонских рыцарей, люди до чрезвычайности практичные и педантичные. Наверное, и я бы таким стал, если б не война…

Оба замолчали, вдруг задумавшись, каждый о своем.

Но неугомонный Давыдов долго молчать не умел.

— Ну, так вот я и соображаю, а стоит нам отсюда в Россию возвращаться? Хоть в какую. Что там делать? Понятно, если б жены, дети, перспективы, наконец! Здесь покрутимся, пока долг требует, а потом… Копи царя Соломона меня по-прежнему волнуют. Пока кровь кипит в груди, и мы с тобой стрелять не разучились, под шумок алмазами разживемся, потом можно и в Южную Америку рвануть. Там тоже много чего интересного. Лет до сорока по миру пошляемся, тогда и о покое задуматься можно. Ты как?

— Сказочки наших хозяев решил по второму кругу сыграть? Они нам как раз это самое по дороге из Стамбула в Севастополь вкручивали. А через четырнадцать лет снова Мировая начнется, — явно из чувства противоречия возразил Эльснер.

— То ли начнется, то ли нет. Забыл, в каком мы мире теперь живем? А хоть и начнется, до Аргентины не достанет.

— По мне, так в две тысячи пятом году куда интереснее. Я там недолго был, а понравилось. Вот где истинные чудеса науки и техники. И жизнь благоустроенна до невозможности.

— Это как кому, — не согласился Давыдов. — Мы ж с тобой из этого времени, что нам в чужом делать? Я, особенно на фронте, часто мечтал вернуться в золотое детство. Ну, вот и вернулся…

— Да воздастся каждому по делам его, — как бы не совсем в тему ответил Эльснер. — Приземленный ты человек, Никита, а я хочу увидеть еще много нового и интересного. Говорят, наши хозяева уже и до 2056 года добрались, и между звезд умеют летать. Вот бы куда я хотел отправиться, а ты — Южная Америка…

— Ладно, считаем — не договорились. Оно и вправду — сначала еще отсюда нужно суметь живыми выбраться. Все под богом ходим.

Разговор был вполне несущественным и велся скорее по привычке. И тот и другой знали, что никуда они с избранной дорожки уже не соскочат, все определяется отнюдь не их собственной волей. Людям с их складом характеров вновь превратиться в благополучных обывателей не удастся ни в каком случае, кроме единственного — если на то не будет твердого и однозначного приказа. Или чрезвычайного стечения обстоятельств. И в глубине души Давыдов с Эльснером надеялись на прямо противоположное. Они успешно выполнят очередное задание, после чего Кирсанов, особа, приближенная к организаторам и руководителям этой игры, должным образом их труды оценит и переведет на следующий уровень доверия и ответственности. А этого следовало ждать, имея в виду то, что именно их он выбрал своими помощниками.

Через два с лишним часа, когда солнце почти коснулось края горизонта, они добрались до цели. Найти спрятанный груз не составило труда. Пока Давыдов, оставаясь на взгорье, осматривал в бинокль ближние и дальние окрестности, чтобы не быть застигнутыми врасплох каким-нибудь случайным разъездом, что было, в общем, маловероятно, поскольку на всем пути они не встретили никого, Эльснер осторожно снял минную ловушку, проник в пещерку и приступил к разборке багажа.

В нем было достаточно много интересных вещей, которые, попади они в руки англичан, вызвали бы массу недоуменных вопросов не только у простых вояк, но и самых продвинутых ученых и инженеров. К примеру, автоматы «ППСШ», взятые с собой вместо уже привычных офицерам басмановского батальона «АКМС» по причине наличия в этом мире подходящих патронов, сильно модернизированные пистолеты «ТТ» — тоже.

Недоумение у специалистов вызвали бы и ноктовизоры, и лазерные прицелы, само собой — коротковолновая радиостанция, да и многие другие изделия, перечислять которые не имеет смысла. Оставим это Даниэлю Дефо и Жюлю Верну.

Достаточно сказать, что три сотни килограммов специализированного груза позволили бы Кирсанову с товарищами лет двадцать оставаться самыми могущественными людьми на планете, прервись вдруг всякая связь с «Братством». Любую личную проблему они смогли бы решить, причем не привлекая особого внимания. Да пожалуй, что и политическую тоже. Вариант крайне гипотетический, но тем не менее.

Согласно указаниям командира, Эльснер уложил в переметные сумы три автомата с тысячей патронов, радиостанцию и аккумуляторы с емкостью, достаточной на весь срок командировки и с возможностью подзаряжаться от местных электросетей. Три универсальные аптечки, содержащие медикаменты, способные справиться с любой из существующих здесь инфекций и обеспечить быстрейшее заживление совместимых с жизнью ранений. Гомеостатов им не полагалось, к сожалению. Несколько килограммов бумажных британских фунтов стерлингов, столько же золотых монет — германских марок, долларов САСШ и русских десяток.

Ну и еще кое-что по мелочи. Остальное Павел Карлович гораздо более тщательно, чем прошлой ночью, замаскировал на прежнем месте.

Можно было ехать обратно. Один пистолет в кобуре с принадлежностями он вручил Давыдову, второй сунул под ремень, третий, для Кирсанова, опустил в седельную кобуру.

— Что-то очень все гладко у нас идет, — с сомнением сказал Давыдов, подкидывая на ладони «ТТ». Подумал и навинтил на ствол глушитель. — Хорошо бы и дальше так, но кто его знает… Ничего нельзя оставлять на волю случая.

Как в воду глядел штабс-капитан. Или — сглазил, по причине сложных отношений с судьбой. В ранних, совсем еще светлых сумерках, не доезжая трех километров до первых городских предместий, им навстречу попался-таки разъезд территориальной кавалерии из трех солдат, предводительствуемых сержантом.

Патрульные ехали по обочине дороги, вроде как ничем из привычной окружающей обстановки не интересуясь, покуривая и болтая на свои, не имеющие отношения к военной службе темы. Давыдов понадеялся, что так они и разминутся. Какой интерес для территориалов могут представлять два молодых белых джентльмена, одетых совершенно по-городскому, не для дальних переходов по вельду, никоим образов на буров не похожих? Но, на свою беду, англичане решили к ним прицепиться. Кто знает зачем. Может, выжилить шиллинг-другой на выпивку, а может, подчиняясь неизвестному нашим героям приказу — неукоснительно проверять всех, встреченных за пределами городской черты.

Только Давыдов приветственно поднес два пальца к полям шляпы, демонстрируя уважение к защитникам порядка, как начальник патруля вдруг дернул повод, загораживая своим высоким гунтером[25] дорогу.

— Откуда следуете, господа? — не слишком вежливым тоном едва ли не пролаял он. Так, вообще-то, разговаривать с приличными людьми не принято. Может, три недавно полученные нашивки на рукаве ударили ему в голову? Или — какая другая причина, так навсегда и оставшаяся невыясненной.

— С прогулки, командир, — усмехаясь, ответил Давыдов, и его усмешка разительно контрастировала с тоном. — Насколько я знаю, у нас прогулки пока не запрещены.

— А что везете? — указав на плотно набитые кожаные сумки, въедливо поинтересовался сержант.

Вопрос, конечно, интересный. Но в старой доброй Англии такие, без санкции прокурора или судьи, приличным людям задавать не положено. «Хабеас корпус акт» и все такое. Однако военное время имеет свои законы. Офицеры не знали о недавнем, очень похожем эпизоде, случившимся с Новиковым и его отрядом. Но встречались с подобным и раньше. Начиная с весны семнадцатого любой унтер или вахмистр собственной, недавно героической армии вел себя подобным, а то и худшим образом. Дать беззащитному прапорщику, да что там прапорщику, полковнику в морду, отобрать бумажник, часы и портсигар и веселиться, глядя на его бессильную злобу. Кое-кто, послабее духом, стрелялся от невыносимости унижения, а другие, покрепче, годом позже рассчитывались с «возомнившими о себе хамами» по полной программе. Так здесь же еще не Гражданская война, а инстинкты, оказывается, у всех те же самые. Пока ты хоть на день, хоть на час сильнее — делай что хочешь.

Но не на тех, ох, не на тех нарвались патрульные.

— А какое ваше дело? — поравнявшись с Давыдовым, крайне вежливо спросил Эльснер. — Допустим, минералогическую коллекцию на берегу собирали.

— Какую-какую? — слегка растерялся сержант.

— Ми-не-ра-ло-гическую, — повторил штабс-капитан. — Это камни разные так называются. Кварц, диабаз, гранит, агат и другие прочие. Для изучения строения земной коры в палеозойский период.

Павел Карлович надеялся, что научная терминология подвигнет сержанта отвязаться от серьезных специалистов и продолжить свое патрулирование, но слегка ошибся в психологии. На русского человека, может быть, его слова и подействовали бы. Он помнил, как в восемнадцатом году вверг в почтительное недоумение чекистов в поезде на станции Лиски, тоже желавших проверить его чемодан, указав на собственноручно написанную химическим карандашом табличку «Фольклор для тов. Луначарского» с печатью, оттиснутой на сургуче царским пятаком. Тогда сработало. Русский человек доверчив. Эти, похоже, на умные слова не купились.

— Камни вьюками таскать, когда их на каждом шагу сколько угодно… — презрительно ответил сержант. — Кому-нибудь другому расскажете. Не камни у вас там, а золото. Предъявите, а потом посмотрим, как дальше быть. — Голос сержанта был тверд, глаза же вспыхнули алчностью. Его подчиненные довольно заржали. Вот именно — «заржали». На русский слух нормальным человеческим смехом назвать это было нельзя. Как, впрочем, и их так называемые «улыбки» — тоже не походили на естественное выражение чувств. Даже природный остзейский немец Эльснер это ощущал самой глубиной своей души.

— Как угодно, сержант, — сделал он последнюю попытку решить дело миром. И назвал единственную фамилию здешнего важного чиновника, которую знал: — Не думаю, что ваше поведение понравится комиссару Роулзу. А мы ведь у него работаем.

— Кто это еще такой? Никогда не слышал. У меня свои командиры есть. И приказ досматривать всех, кто покажется подозрительным. Быстро, спешились, открыли сумки… — Он положил ладонь на кобуру очень длинного револьвера, достававшего стволом почти до колена.

Давыдов все это время старательно раскуривал сигару, демонстрируя полное безразличие и олимпийское спокойствие. Надеялся, что такое поведение успокоит агрессивность территориала. Но нет, не помогло. После произнесенной с явной угрозой требовательной фразы оттягивать радикальное решение было уже бессмысленно. Каждый до точки невозврата имеет право на свой выбор. Сержант с подчиненными его сделали.

Давыдов, презрительно пыхнув ароматным дымом в сторону патруля, ленивым движением извлек из-под сюртука пистолет и четырежды нажал на спуск. С пяти шагов это можно было сделать и с закрытыми глазами. Все пули — в лоб. Чтобы не было последующих недоразумений. Добивать раненых, даже большевиков, он не любил. Оказывать недобитым помощь — тем более. Хлопки пистолета не слышны были уже за двадцать шагов. Даже кони почти не испугались.

— И что теперь будем делать? — спросил Эльснер, не дрогнув лицом. В стольких людей приходилось стрелять после выпуска из училища, и на поле боя, и у первой попавшейся стенки, что вид еще четверых, только что живших и в мгновение ока переведенных в другую категорию, не вызывал уже никаких эмоций.

— Да ничего, — небрежно ответил Давыдов, убирая «ТТ». — Лошадей привяжем вон к тому дереву, чтоб в казарму раньше времени не убежали, а этих — как есть, так и оставим. Война все спишет. На буров или бандитов — нам-то что?

— Бандиты бы лошадей угнали, а не стали привязывать, — выразил сомнение Давыдов. — Буры — тем более… И оружие никто бы не оставил.

— А нам-то что? — повторил Эльснер. — Пусть здешние Шерлоки Холмсы версии придумывают и дедуктивно их разгадывают. Чем загадочнее, тем интереснее. А нам ехать пора. И давай в сторону заберем, чтобы не по этой дороге в город въезжать, а с другой стороны.

— Не то говоришь. Там еще на один патруль нарваться можно, а здесь — вряд ли. Пока доедем, совсем стемнеет. Ну а не повезет — им же хуже…

После полуночи связались с Кирсановым, доложили, что и как.

— Молодцы. Можете отдыхать. Утром переложите технику в чемоданы и подъезжайте ко мне. Обсудим следующие этапы.

Сообщение о том, что имел место огневой контакт с неприятелем, Кирсанов принял к сведению. Безоценочно. Как вышло — так и вышло. Мы сюда не в бирюльки приехали играть. Главное — задание выполнено.

Получив радиостанцию, Павел почувствовал окончательную уверенность в успехе своего предприятия. А то какой же разведчик без надежной связи? В старые времена курьеров использовали, караваны купеческие попутные, почтовых голубей, но портативная коротковолновая рация не в пример удобнее. Сам Кирсанов на фронте сталкивался только с длинноволновыми, размещавшимися на двух конных повозках, с приличной техникой познакомился только в «Братстве». И оценил важные, при их обстоятельствах, удобства: телеграфный ключ не нужен, знание азбуки Морзе, и с шифрами возиться не надо, гони сообщение любой степени секретности через микрофон открытым текстом — и никакого риска.

Тут же, в присутствии офицеров, провел первый сеанс связи с «Валгаллой». По договоренности, одна из стационарных станций парохода постоянно работала на прием на его волне. Он не стал приглашать в радиорубку Воронцова или кого-либо из «братьев», не та степень важности. Робот-радист без всякой записи передаст содержание сообщения слово в слово.

Доложил, не вдаваясь в подробности, что первый этап внедрения прошел успешно, указал на всякий случай, координаты, свои и помощников, вкратце обрисовал планы на два ближайших дня. Перечислил количество и типы стоящих в гавани и на рейде боевых кораблей и транспортных судов, добавив, что при необходимости его резиденция может служить великолепным корректировочным постом для работы и по порту, и по городу. Договорился о графике включения собственной рации на прием, на случай, если потребуется передать ему срочные инструкции.

Щелкнул тумблером выключателя, убрал в тумбу стола титановый кейс, снабженный кодовым замком. Стол тоже запер.

— А если все-таки кто-то полюбопытствует, что это вы тут прячете? — спросил Давыдов.

— Сомневаюсь. Не слышал я, чтобы английская прислуга по вещам постояльцев шарашила. У них господа деньги и драгоценности спокойно в номерах оставляют. Не Одесса как-никак и не Хитровка московская. Если же допустить, как это ни маловероятно, что есть у них медвежатник суперкласса, умеющий вскрыть кейс, не оставив следов взлома, что он там увидит? Некий прибор абсолютно непонятного назначения. Сам Маркони не разберется, ибо там нет ни одной известной детали. Кроме тумблера и цифровой шкалы… Так что по этому поводу беспокоиться не стоит. Тем более — вам. Докладывайте лучше, как устроились.

Эльснер доложил. Квартиру они сняли, как и было приказано, в весьма удобно (в том смысле, что на перекрестке ведущих от города к порту улиц) расположенном доме с прилегающим участком. Тут же и показал на плане, где именно. Кирсанов одобрительно кивнул.

Отвели им комнаты на втором этаже. Дороговато, но терпимо. Хозяин — отставной моряк лет под шестьдесят, зовут Рассел Кэмпбелл, жена тех же примерно лет, Джуди. Детей нет. Люди на первый взгляд спокойные и благожелательные. Рассел в России бывал, в Архангельске и Петербурге, против русских ничего не имеет, знает около десятка слов, в том числе «спасибо», «будь здоров», «рубль», «водка».

— С нее мы и начали, — вставил Давыдов. — Нормально мужик принимает.

— Молодцы. Рукопожатие перед строем! Теперь слушайте сюда. Мысль вот какая. Занятие я вам подыскал. Станете содержателями трактира…

— То есть как?

— Нормально. Работа вам какая-никакая нужна? Необременительная, оставляющая достаточно свободного времени, не ограничивающая в контактах с любым количеством людей всех званий и родов деятельности. Ничего лучше не придумаешь. Не в конторе же вам сидеть, на самом-то деле, от и до. Ваша задача — объяснить выгоду этого замысла хозяину. Не думаю, что он такой уж богач, что от почти даровой прибыли откажется.

— Явно не богач, — согласился Эльснер. — Пока плавал, скопил кое-что, дом построил, а сейчас живет на какой-то мизерный доход с остатков капитала. Оттого и комнаты сдает. Сразу видно было, весьма обрадовался, что мы без запроса на его цену согласились. Но — трактир… — Голос его выразил сомнение. — Да и мы в этом — ни уха ни рыла.

— Ерунда, — пресек сомнения Кирсанов. — Вы вносите предложение, особо оговаривая, что все организационные расходы берете на себя. Оборудование заведения, закупка спиртного и прочего, наем прислуги, если потребуется. Вклад хозяина как местного жителя — получение лицензии, или как это здесь называется, а также дом с географическим расположением.

Доходчиво ему объясните, что все моряки, идущие из порта в город, — ваши клиенты. Только сошли на берег — и вот вам, извольте глотку промочить. То же и на обратном пути. Последняя кружка перед началом трудовых будней. Редко кто удержится. Ваш Рассел должен это лучше меня понимать. Сам мореман, темой владеет. Особенно если антураж должный создать, форму ему боцманскую пошить, вывеску изобразить позабористее…

— Дошло, Павел Васильевич, — расцвел улыбкой Давыдов. — Моряки за выпивкой — кладезь информации. Друг перед другом соловьями разливаться будут — откуда пришли, куда идут, с каким грузом и т. д. и т. п.

— Именно. Вместе с вояками — их тут тысяч десять. Пусть в день каждого пятого на берег увольняют — две тысячи. Это ж золотое дно. Один из полусотни к вам завернет, и то сможете услышать немало интересного. Да если еще с наводящими вопросами…

— Может быть, пойдем, посидим где-нибудь? — предложил Эльснер. — Мы ведь города еще толком и не видели. Как тут люди живут…

— Как везде в эпоху войн и революций. На семьдесят тысяч местного населения набежала еще треть из Наталя и северных провинций. Разброд и шатание, панические разговоры — как дальше жить. У кого деньги есть, толпятся в конторах, уехать надеются. Кто в метрополию, кто в Индию или Австралию, пока все не устаканится. Прочие — растревоженный пчелиный улей. Мы с вами это проходили, — со странной в его устах печалью ответил Кирсанов. — Простым людям в подобных заварухах всегда несладко.

— Оставьте, господин полковник, — небрежно махнул рукой Давыдов. — Сами затеяли, сами пусть и разбираются. Право слово, пойдемте, чего в четырех стенах сидеть, которые, по поговорке, непременно имеют уши…

Вышли из отеля по одному, встретились несколькими кварталами дальше, как бы невзначай. По пути Кирсанов по привычке несколько раз проверился, хотя оснований к этому не было никаких. С Роулзом все концы были обрублены, ни единая душа в городе отныне понятия не имела о факте прибытия сюда такой вот троицы. Словно москвичи из «Мастера и Маргариты» о Воланде с компанией. Эту книгу Кирсанов по совету Новикова прочел, не найдя в ней, впрочем, ничего «великого». Так, фельетончик на злободневную для этого писателя тему. Искусно, впрочем, сделанный, не отнимешь. Да бог с ними, с писателями! Мы сейчас, считай, Буссенара переписываем, с детства любимого. Но какое отношение имеют стоящие на полках книги к суровой реальности бытия?

Ресторанчик они нашли очень подходящий к их вкусам, содержал его француз, и подавались здесь блюда исключительно французской кухни, с подходящими напитками. Океан был хорошо виден с веранды, где они разместились, несмотря на прохладную погоду и знобящий ветерок. Зато подальше от посторонних глаз и ушей.

— Вы меня простите, Павел Васильевич, — завел давно его волнующую тему Давыдов, — по-хорошему, что нам здесь, в конце концов, нужно? Нет, я понимаю, приказы, служба и все такое. Ни от чего не отказываюсь и ни на что не напрашиваюсь. Ну а так, приватно, антр ну[26]. Что нам Гекуба и что мы ей?

Капитан демонстрировал неплохое знание мировой культуры, но отнюдь не тщился поразить собеседников своей образованностью, само собой вырвалось.

— Что я тебе могу ответить, друг Никита, — сказал Кирсанов, растерев языком по нёбу глоток арманьяка. — Конспект нашей жизни написан не нами. И даже не для нас. Так получается, не более того. Желающего судьба ведет, нежелающего тащит. Вполне бы ты мог оставаться там, где был. Вначале — не идти в армию, с твоим образованием пристроился бы «земгусаром»[27], потом — из стамбульских фортов к нам, совсем ближе — не подписываться на эту вот авантюру. Тебя ни разу никто не принуждал. Так?

— Несомненно, — согласился Давыдов, с интересом ожидая развития извилистой мысли старшего товарища.

— Вот ты сам себе уже и ответил. Если стечение обстоятельств привело нас в некую точку, как мы должны поступать? Правильно, адекватно обстановке. Окажись мы на британской стороне, пришлось бы чем-то подобным заниматься в Претории. Чтобы с максимальным эффектом и минимальными потерями достигнуть цели, которая, повторяю, к нашим с тобой личным желаниям никакого отношения не имеет. Доступно?

— Не совсем, — честно ответил Давыдов. — Эту сказочку про африканские сокровища интересно было слушать, когда мы еще от бегства из России в себя не пришли, а сейчас, по прошествии времени — совсем другой коленкор. Не верю я больше в сказки. А если так, то требуются куда более основательные мотивации. Ну, сделаем мы то, что от нас требуется, поможем нашим хозяевам вместе с бурами взять Кейптаун — а дальше?

— Чего же ты, отправляясь на фронт, тогда не спрашивал — возьмем мы Берлин и Константинополь, а дальше? Неужто всерьез воображал, что немедленно наступит какое-то особенное счастье, для тебя, твоих друзей и родственников? И от занятия Россией Порт-Артура простому человеку лучше жить не стало, и от присоединения Туркестана.

Я, как и ты, наверное, исторические сочинения прилежно читал, и очень мне кажется, что с обывательской точки зрения лучше всего было бы жить в удельном княжестве, верст пятидесяти в диаметре, за горами за лесами и болотами, откуда хоть три года скачи, никуда не доскачешь. Да не смердом, князем желательно. Ешь, пей, охоться, с девками балуйся. Средневековым бароном, как твои, Павел Карлович, предки — тоже можно. Замок неприступный на перекрестке торговых путей. И все… — Кирсанов говорил негромко, без нажима, словно размышляя вслух. Взгляд его, безмятежно-чистый, медленно скользил по морской дали, где у самого горизонта дымил идущий с северо-востока пароход.

— Упрощаете, господин полковник, — сказал Давыдов, вертя в пальцах папиросу.

— Редукцио ад абсурдум[28], — вставил Эльснер.

— Именно, друг мой, именно. А что еще прикажете делать? Пламенных речей, мобилизующих массы на великие свершения, «пер аспера ад астра»[29], я произносить не умею, подавлять собеседника властью старшего в чине и должности — не люблю. Остается надеяться, что при здравом размышлении он сам додумается, что имеются высшие соображения, в данный момент не каждому доступные, но от этого не становящиеся менее вескими. Так что мой тебе совет, друг Никита, — оставь ненужные умствования и просто поверь — так надо. Для полноты душевного спокойствия прими во внимание, что истинные цель и суть происходящего откроются тебе (да, пожалуй, и мне тоже) очень не скоро. А то и никогда. Одного мудреца спросили: «В чем смысл жизни?» На что он ответствовал: «Смысл жизни — в ней самой, и не нужно искать другого».

— Спасибо, Павел Васильевич. Очень вы хорошо все растолковали. Принято к сведению и исполнению. Не капитанское это дело — над мировыми проблемами задумываться.

— Вот и правильно. Должное направление мыслей весьма способствует хорошему пищеварению. А раз с проклятыми вопросами мы покончили, не мешает перейти к практическим. На ближайшие дни задача вами усвоена, свое незаурядное красноречие используете, чтобы убедить хозяина сделать то, что от него требуется. Деньгами можете распоряжаться свободно, но с осмотрительностью. Вы не «бояр рюсс», у вас каждая копеечка на счету, и этот кабак — ваша последняя надежда выбиться в люди. По пять раз все счета перепроверяйте, торгуйтесь, старайтесь экономить на всем. Потребуется взятки давать — по самому минимуму. Больше уважения и меньше подозрений вызовете. Уловили? Тут, Павел Карлович, у тебя опыт побогаче, ты и будешь коммерческим директором предприятия. А Никита — товарищ[30] по общим вопросам. Если соображений по делу больше нет, давайте, наконец, действительно просто порадуемся жизни… О! Вон мальчишка-газетчик бежит. Почитаем, что в окружающем мире творится.

Местных газет в Кейптауне издавалось всего три. Как и положено — проправительственная «Ивнинг стандарт», оппозиционная «Саус Эфрикен фри трибьюн» и еще «Морнинг пост», своеобразный дайджест материалов британской, европейской и американской прессы, получаемых по подводному телеграфному кабелю.

Бегло просмотрели большие, непривычно лишенные фотографий листы. Ничего неожиданного. Сводок с фронтов, подобных «От Советского информбюро», тогда еще не публиковали, их заменяли более или менее пространные репортерские заметки и редакционные комментарии. Официоз успокаивал читателей выкладками, доказывающими, что победа близка, войска, успешно сокращая линию фронта, занимают прекрасно подготовленные к обороне позиции. Подкрепления из метрополии и колоний на подходе, снаряжения и боеприпасов достаточно, боевой дух армии высок.

Кирсанов, значительно приподняв бровь, прочитал вслух: «Происходящее противостояние не является делом только метрополии, она отстаивает права империи в целом и справедливо может рассчитывать на поддержку колоний при любом, — он подчеркнул это голосом, — повороте событий. Квинсленд уже предложила контингент конной пехоты с пулеметами. Новая Зеландия, Западная Австралия, Тасмания, Виктория, Новый Южный Уэльс и Южная Австралия последовали за ней в названном порядке. Помощь предложили составляющие британскую империю люди с самым разным цветом кожи — индийские раджи, западноафриканские вожди, малайская полиция. Но эта война должна стать войной белых людей, и если британцы не в состоянии спасти себя сами, то такому народу действительно не следует иметь империи».

— Вот как заговорили. Сильный ход. «Социалистическое отечество в опасности!», одним словом, — усмехнулся Давыдов, поднимая бокал. — Ждите следующий декрет — о принудительной мобилизации всего мужского населения от восемнадцати до шестидесяти лет, создании заградотрядов и военно-полевых трибуналов.

— Про чека, про чека забыл, — подхватил Эльснер. — На фронте и в тылу…

— Зря смеетесь, господа, — не разделил веселья Кирсанов. — Припрет англичан — и до такого дело дойдет. Они ведь правы, по сути. Если не желаешь проиграть все — нужно вовремя найти в себе силы встать насмерть, не заботясь о принципах. Чего решительно не хватило вождям Белого движения. Не окажись поблизости господ «Андреевских братьев», где бы сейчас мы с вами были? Так что советую отнестись к этому серьезно, — потряс он в воздухе газетой.

— А, — пренебрежительно махнул рукой Давыдов. — Что-то я не припомню, чтобы англичане с достойным противником на равных воевать умели. Возьмите хоть Крымскую войну. Год проваландались перед незащищенным городом и только половину взять сумели. Под Петропавловском вообще обгадились от и до…

— Ладно, — примирительно сказал Эльснер, — противника, конечно, не стоит недооценивать, но переоценить — ничем не лучше. Мы-то здесь зачем? Читаем лучше дальше.

Несколько заметок посвящалось тому, что позже было названо «конспирологией». Настойчиво проводилась мысль, что целью агрессии буров является создание единого государства, простирающегося от Кейптауна до Замбези, с голландским флагом, языком и законодательством, с полным изгнанием британской державы из Южной Африки. Доказывалось (впрочем, без документальных подтверждений), что Трансвааль израсходовал на разведывательную службу больше, чем вся Британская империя, что в колониях развернута целая армия эмиссаров, агентов и шпионов с самыми разными миссиями…

— Вы не в курсе, Павел Васильевич, кроме нас, здесь еще шпионы имеются? И если да, чем могут заниматься? — спросил Давыдов.

— Сказано ведь: «Самыми разными миссиями». Мало, что ли?

— Исчерпывающе. У нас, как помните, с шестнадцатого года насквозь все были шпионами и германскими агентами, начиная с царицы. Стоило немцам разгильдяйскую роту с позиций сбить, как первое дело, о чем кричали? «Измена! Продали! Айда братва в тыл, не то землицу без нас поделят…»

— Здесь британцам особо бежать некуда. Если Воронцов море закроет, сдаваться придется.

— Ну и сдадутся. Буры всех подряд к стенке ставить не будут. Начальство сбежит, обыватели приспособятся. Все это мы уже проходили… Вот, кстати, оппозиция уже помаленьку намекает.

Оппозиция, остерегаясь обвинений в антипатриотизме, о реальном положении писала глухо, однако упорно проводила мысль о несоразмерности целей войны и требуемых ею жертв. После того как стороны продемонстрировали свою решимость, мужество и военное искусство, едва ли стоит продолжать бессмысленное кровопролитие, единственной причиной которого отныне может быть неудовлетворенное тщеславие и жажда мести. Но месть — это такая категория, удовлетворить которую в полной мере не удавалось никому и никогда. Каждая новая жертва с той и другой стороны ее лишь распаляет. А тысячелетняя история человечества учит, что любая война рано или поздно заканчивается миром. Иного просто быть не может, если только с ужасом не вообразить себе полного уничтожения неприятеля, включая женщин и детей. Так не лучше начать мирные переговоры, пока потери исчисляются тысячами, а не сотнями тысяч, пока еще целы города, не свирепствуют чума, холера и тиф?

Назывались даже предварительные условия, которые заслуживали обсуждения, и некоторые взаимные уступки, не умаляющие чести и государственных интересов колонии и бурских республик…

— Как думаете, Павел Васильевич, возмущенные толпы еще не начали громить помещение редакции и вешать журналистов на фонарях? — спросил Давыдов.

— У них же свобода слова, чтоб ей пусто было. Громить наверняка не будут, а в морду наплевать могут.

— Значит, не достигли еще нужного накала. Посмотрим, как дальше повернется.

— Я понимаю так — даже в правительстве колонии есть группа людей, чьи интересы выражает эта самая «Трибьюн», — сказал Кирсанов. Иначе не бывает. Я даже примерно догадываюсь, кто бы это мог быть. С такими людьми мы и должны работать. А Воронцов с его флотом — «Ультима рацио…»[31] Только все ведь будет решаться не здесь. Империя пока еще на пике своего могущества, если королева и парламент упрутся, дело может затянуться на годы. Если, конечно… — Кирсанов мечтательно улыбнулся.

— Если — что? — спросил Эльснер.

— Да как у нас бывало. Здесь условия даже лучше, поскольку от метрополии дальше. Группа определенным образом настроенных деятелей, включая авторитетного генерала, учиняет переворот. Как его мотивировать — дело десятое. Объявляет какую-нибудь «Директорию» или «Африканский национальный конгресс», дело не в названии, независимость от Короны, некую форму конфедерации с бурами… Да что я вам рассказываю?! Вспомните хоть американскую революцию тысяча семьсот семьдесят шестого, хоть Колчака… Минутное дело, если грамотно подойти…

— Да, ваше высокоблагородие, — это здорово, — уважительно изобразил приподнимание отсутствующей на голове шляпы Давыдов. — Стоит потрудиться. Исключительно из любви к искусству, ибо нам с вами это ничего не даст.

— Ошибаешься. Даже выигрыш партии в преферанс или шахматы приносит большое удовлетворение. В нашем же случае все как раз сходится с твоими тайными желаниями. Не возвращаясь в Россию, нынешнюю, девяносто девятого года, Югоросскую, или любую другую, по двадцать первый век включительно, сможешь здесь удовлетворить страсть к авантюрам и приключениям… Просторы для воображения открываются… — Кирсанов даже причмокнул губами. И непонятно было, всерьез он говорит или так своеобразно развлекается.

— Наконец-то слово сказано, — подстроился к тону начальника Давыдов.

— Уже плюс. Терпеть не могу людей, руководствующихся шкурными интересами, как бы красиво они ни мотивировались. А здесь какая-никакая, но идея… При общем согласии слегка конкретизируем задачу. Работая в своем кабаке, особое внимание обращайте на военных моряков. Составьте реестрик командиров и старших офицеров броненосцев и крейсеров, выясняйте аккуратненько, кто собой что представляет. Чем хороши, чем плохи. Глядишь, или очередного лейтенанта Шмидта найдем, или насчет «Потемкина» британского розлива подумаем. А то и Гельсингфорс образца семнадцатого года устроим. Перспективно нужно мыслить, братцы, перспективно…

— В таком смысле мы — сколько угодно, — с многообещающими нотками сообщил Эльснер. — Если учесть, что нашу революцию не столько немцы, сколько англичане организовали, ответим достойно.

— Только — не увлекаться сверх меры, — предупредил Кирсанов. — Вы ребята способные…

— На все, — вставил Давыдов.

— Я как раз об этом. Никаких несанкционированных действий. На рожон не прите. Позабавились вчера с патрульными, и хватит для начала. Раз обошлось, другой — кто его знает. Не вы у меня первые. Привлекаешь, бывает, строевых офицеров к серьезной работе, а они как привыкли ротой на передке командовать, так и остановиться не могут. Захотите на фронте погеройствовать — будет случай. Когда в городе уличные бои начнутся. А до того — ни шагу без согласования со мной. Поняли?

— Поняли, — без особого энтузиазма ответили капитаны. Видимо, имелись у них какие-то собственные соображения.

— Хорошо поняли? — с нажимом повторил Кирсанов. Изобразив и лицо нужное, и тон. Жандармский полковник таковым и остается: когда захочет — способен создать нужное впечатление.

— Да ладно, ладно, Павел Васильевич, можете быть в полной уверенности. И без вас ученые…

Глава 8

Воронцову было скучно. Почти так же, как в Сухуме в восемьдесят четвертом году[32]. Только там ему надоел бессмысленный отдых на пляже, и вновь тянуло на свое судно, а здесь словно бы наоборот. Надоела любимая «Валгалла», и не сама по себе, а то, что четвертую уже неделю она стояла у стенки, лениво дымя второй трубой для поддержания в рабочем состоянии механизмов и устройств специального жизнеобеспечения.

Короткий переход из Лоренцу-Маркиша в отвоеванный бурами с помощью Басманова и Сугорина Дурбан — не в счет. Ближний каботаж — не дело для моряка океанского плавания.

Повседневных занятий на океанском пароходе, разумеется, находилось вдоволь, но все — для гражданского старпома, а не боевого офицера. Береговые развлечения тоже не слишком радовали, за исключением охоты разве что. А Наталье с Аллой вроде и ничего. В городе, из которого далеко не все культурные англичане сбежали, участвовали в подобии светской жизни, совершали в сопровождении Ростокина и роботов-оруженосцев экскурсии в близлежащие туземные селения. На уединенном пляже с подходящим прибоем затеяли обучаться виндсерфингу. Воронцова это устраивало. Не хватало ему еще и женские претензии по поводу отсутствия «культурной программы» выслушивать.

В один из ненастных вечеров, когда «Изумруд» вернулся из патрулирования южного сектора, Воронцов как старморнач[33] и просто моряк, знающий, что такое — провести несколько дней на легком крейсере в бурном море, пригласил Владимира Белли к себе на ужин. Официально.

Тот явился, как и положено являться обер-офицеру к адмиралу. В черном парадном, при орденах. Доложился по уставу. Лицо молодого командира пылало багровым оттенком от антарктического ветра и океанской соли. Он провел на мостике крейсера четверо суток, с краткими перерывами на сон вполглаза. При этом не страдая от тягот службы, а наслаждаясь ими. Сегодня это не каждому дано понять. В старое время при самом лучшем раскладе Белли мог получить под команду маленький угольный миноносец лет в тридцать, в мирное время — намного позже. А сейчас в двадцать пять — командир лучшего в мире крейсера, да и до этого столько пришлось повидать!

И награды — погоны старшего лейтенанта[34], ордена из рук Верховного Правителя Врангеля и золотой кортик от адмирала Колчака! Рассказать бы о таком в курилке корпуса, весной семнадцатого года, когда мечтали «о подвигах и славе», обсуждали перспективы близкой уже победы, заодно развлекались рискованными шутками, грозившими разжалованием в матросы накануне выпуска![35]

Владимир никак не мог перенастроиться, неподвижная палуба парохода подрагивала под ногами, словно мостик крейсера, тепло и уют адмиральского салона разительно контрастировали с мрачным величием бурного моря и промозглым холодом, от которого плохо защищала штормовая одежда.

Но все позади, он утопает в кожаных объятиях слоноподобного кресла, неспешно курит и прихлебывает наилучший из хересов. Ощущает себя почти так же, как пять лет назад, когда его, замерзающего, подобрали на вокзале в Омске, отмыли в бане, переодели в чистое и пригласили к ужину в вагон-ресторан первого класса, где самым младшим, кроме него, конечно, был капитан первого ранга Кетлинский. Само собой, тогда он испытывал настоящее потрясение от сказочного поворота судьбы, а сейчас — просто умиротворение и покой.

— Что, лейтенант, не пора на рельсы становиться[36]? — Воронцов, в глазах Белли, был красив, вальяжен, благодушен. Чем-то напомнил командира старшей гардемаринской роты капитана второго ранга Подгурского.

— Это уж вам виднее, Дмитрий Сергеевич. За исключением возраста, прочим требованиям вроде бы удовлетворяю, — без ложной скромности ответил Белли. — Ценз набрал, если с пятнадцатого года считать — девять кампаний. В сражениях участвовал, командую крейсером, взысканий не имел, ордена опять же. Одна загвоздка — некому меня в чин произвести. Далековато до Севастополя и Харькова. Двадцать лет с хвостиком. Разве, когда вернемся. И — если.

— За неоправданный пессимизм выношу устное порицание. Что до формальной стороны вопроса, прошу усвоить, что я в данном случае могу рассматриваться как командующий соединением, находящимся в отдельном плавании, и в качестве такового имею право за боевые отличия и в связи со служебной необходимостью производить подчиненных офицеров в следующий чин. Как раз до капитана второго ранга включительно. С последующим Высочайшим утверждением. Здесь, как ты понимаешь, ни загвоздки, ни заминки не будет. Таким образом, старший лейтенант Белли, — Воронцов встал, и Владимир тоже вскочил, прищелкнув каблуками и вытянувшись, — приказом по эскадре за номером двадцать восемь дробь семь вы произведены в чин капитана второго ранга Российского флота со старшинством с сего числа. Поздравляю, капитан Белли!

Дмитрий протянул Владимиру двухпросветные золотые погоны с тремя звездочками и пожал руку.

— Служу Отечеству, ваше превосходительство!

Кому-то эта церемония показалась бы фарсом, профанацией настоящего воинского ритуала. Вроде того, как народ воспринимал возведение Брежнева в маршальское звание и награждение орденом Победы. Что хотим, то и творим. На самом деле все обстояло несколько иначе.

Страсти к чинам и наградам никто из «старших братьев» не испытывал и испытывать не мог по понятным обстоятельствам. Однако время, в котором им пришлось действовать, требовало соблюдения правил и традиций. Это великолепно понимал Врангель, производя своих помощников и советников в генеральские чины, награждая высшим орденом возрожденной из праха России. Не могут же штатские лица руководить фронтовыми операциями и командовать заслуженными полководцами. Российский военно-феодальный менталитет не мог бы с таким смириться. Человек без чина — не совсем полноценная личность в государственном смысле.

Как писал Николаю Первому граф Уваров: «Частные занятия предоставляют и будут предоставлять много больше материальных выгод, чем государственная служба. Поэтому особенно важно поддерживать в служащих идею чести, обольстительную мысль, что чин возвышает их над всеми званиями, хотя и пользующимися вполне житейскими выгодами. Бесчиновность… порождает ложные мысли о равенстве и никак не допустима при монархии, где люди возвышаются по чинам, жалуемым от престола и где всякий чиновник знает, что он обязан чином, а следовательно, и почетом государю, и, таким образом, чины являются выражением царской власти и милости. Отмена чинов дискредитировала бы правительство и лишила бы его важнейшей пружины действовать на умы, средство, которое, имея почти фантастическую силу, ничего не стоит государству и не может быть заменено никакими материальными вознаграждениями».

В справедливости такого мнения каждому из наших героев приходилось убеждаться неоднократно. Наверное, больше половины их предприятий потерпели бы полный крах в самом начале, не будь они подкреплены магической силой того или иного мундира с достаточно солидными знаками различия.

Но если для каждого из старших военная форма служила всего лишь рабочим инструментом, юный Белли принимал ее всерьез, именно так, как и подразумевал мудрый граф Уваров. Он ее любил, ценил, носил элегантно и с достоинством, даже и во внеслужебное время (кстати, в царской России военнослужащим вообще запрещалось надевать гражданское платье, хотя бы и в отпуске), с долей пренебрежения поглядывая на лишенных такой чести. Далеко обогнав бывших гардемаринов одного с ним и двух предыдущих выпусков, он стал сейчас, наверное, самым молодым штаб-офицером российского флота. И сознание этого наполняло его ни с чем не сравнимым ощущением собственной значимости.

«За Богом молитва, за царем служба не пропадет», — учил его отец, и пока его правота подтверждалась. Тьфу, тьфу, чтобы не сглазить, если так дальше пойдет, к тридцати годам и адмиральские орлы на плечи опуститься могут. Как к прадеду.

По случаю производства выпили шампанского, причем Владимир посетовал, что не только старшие товарищи при этом не присутствуют, но даже и Наталия Андреевна. Ему хотелось, чтобы и другие разделили с ним торжественный момент.

— Непременно банкет организуем. Как только народ подтянется. А пока все на фронтах, внешних и внутренних, завязаны. Кто где. Дай бог, чтобы живыми вернулись.

Тревога едва заметно проскользнула в голосе Воронцова, но это, в понимании Белли, означало, что положение достаточно сложное.

— Сейчас нам с тобой тоже присягу сполнять придется, — употребил Воронцов матросское выражение. — Посидим немного, потом отдохнешь, отоспишься, пристегнешь новые погоны и опять в море.

— Цель какая теперь будет, Дмитрий Сергеевич? — Против очередного похода Владимир никак не возражал. Крейсер в порядке, солярки в цистернах доверху, боезапас не израсходован.

— Интересная цель. Если ты в курсе, тут неподалеку проходит подводный кабель Бомбей — Кейптаун. Я послал своих ребят (имелись в виду, конечно, роботы), нырнули они на две сотни метров, подключились. Шифры у гордых бриттов примитивные. Читаем мы их телеграммы, как третьеклассник букварь.

— Первоклассник? — осторожно переспросил Белли.

— Именно третьеклассник. Легко, но с долей презрения. И что они пишут? Что якобы на той неделе из Бомбея отправлен караван из двенадцати транспортов, переправляющий в Кейптаун до десяти тысяч отборной сипайской[37] пехоты с артиллерией…

— Солидно, — понимающе кивнул капитан. — В случае чего — лихим штыковым ударом смогут переломить ситуацию. Но нам-то что? О чем речь, Дмитрий Сергеевич? Сбегаем, разгоним, даже топить сверх меры никого не станем.

— Верю, сможешь. Но навстречу конвою завтра выходит крейсерская эскадра в восемь вымпелов. Флагман — «Кресси», коробка серьезная, неплохо бронирован, до 152 мм, вооружение две 234 мм, двенадцать шестидюймовок… Потоплен вместе с «Хогом» и «Абукиром» немецкой подводной лодкой «U-9» двадцать второго сентября девятьсот четырнадцатого у побережья Голландии.

Белли отставил бокал с шампанским.

— О чем вы говорите? Справочник я наизусть знаю. Ну и что мне его броня и его пушки? Скорость у него сколько? Двадцать?

— Двадцать один.

— Так что же, Дмитрий Сергеевич? Весь Черноморский флот целую войну потратил на попытки перехватить «Гебен» и «Бреслау», у которых было преимущество в ходе семь узлов. У меня сейчас над кем угодно — до двадцати. О чем тут говорить? Я о другом думаю, ваше превосходительство. При всем моем уважении к адмиралам Эбергарду и Колчаку. Вы не хуже меня помните ход войны. Для чего все делалось? Линкоры построили — ладно. Но думаю — незачем было. В тех обстоятельствах. Море денег и тьма работы — без толку. И еще пять старых броненосцев имели…

— Так, так, — поощрил новопроизведенного кап-два к полету военно-морской мысли Воронцов. — Крейсера посчитай, эсминцы туда же…

— О чем я и говорю, Дмитрий Сергеевич! — Голос Белли слегка сорвался от возбуждения. — Вы только подумайте — затраты, боевое напряжение, неизбежная деморализация личного состава от бессмысленности охоты на неприятеля, который над тобой издевается… Один линейный крейсер и один легкий — над целым флотом. Три года!

— Дальше, — спокойно предложил Воронцов.

— Ну что дальше, что?

— Будь ты комфлотом, что бы сделал ты? На месте Эбергарда в пятнадцатом, на месте Колчака в шестнадцатом? — Дмитрий с интересом посмотрел на Белли поверх края бокала.

— Дмитрий Сергеевич, вы меня провоцируете, шутите или что? — Владимир чувствовал, что Воронцов его собрался подловить и непременно это сделает, только вот на чем? Но давно было известно, что в этом обществе нужно говорить что думаешь. За ошибку простят и подскажут, как правильно, а вот за криводушие — нет.

— Говори. Ты — комфлота. Вице-адмирал. Сейчас — весна шестнадцатого года. Командуй! — Голос Воронцова прозвучал жестко и требовательно.

— Если вы приказываете — пожалуйста. В программу строительства линкоров я, само собой, вмешаться не мог, оставалось маневрировать в пределах наличного. Все свои десять эсминцев — «новиков», то есть типа «Счастливый», конечно, я бы готовил к генеральному сражению, отнюдь не гоняя их до прогорания котлов по всяким дурацким поручениям, вроде как сопровождение шхун от Батума до Туапсе. Тренировал бы экипажи для нанесения единственного, смертельного удара. Офицеров, матросов, начальников дивизионов.

Как только получена телеграмма, что «Гебен» и «Бреслау» пошли в восточную часть моря, — вывел бы линейный флот в устье Босфора, завалил вход в него всеми имеющимися в запасе минами. И лег в дрейф, едва-едва за пределом дальности босфорских батарей. Чтобы, в случае чего, никто обратно не прорвался. Вы ведь помните, сколько раз немцы ухитрялись в Босфор проскакивать под носом у наших. А я бы, по-ушаковски, выстроил линию кордебаталии с дистанцией в полсотни кабельтовых…

Воронцов поощрительно улыбался, понемножку прихлебывая херес.

— Самое же главное — все эсминцы, разделенные на четыре дивизиона, должны были ждать немцев миль на пятьдесят восточнее завесы, галсируя экономичными ходами. При обнаружении «Гебена» — атаковать на полной скорости со всех направлений. Как вам известно, Дмитрий Сергеевич, эсминцы — расходный материал. Их и о них жалеть не принято. Половину эсминцев пусть при потоплении «Гебена» потеряем, остальными «Бреслау» добьем или к сдаче принудим, но войну одним сражением выиграем.

Четыре дивизиона, ведущие беглый огонь из своих «соток», в нужный момент залпово сбросившие полсотни торпед, этого ЛКр[38] сделали бы, вопроса нет. Для противодействия отходу «Бреслау» на фланге поставил бы «Кагул» и «Память Меркурия», можно и «Ростислав» к норд-весту выдвинуть…

Белли разгорячился, даже времена начал путать, и видно было, что на месте Колчака он войну действительно сумел бы выиграть «в одно касание». Да так оно с точки зрения холодной стратегии и выглядело.

Очень нравился Воронцову Владимир, нес он в себе агрессивный дух своих прадедов, которые умели под водительством Суворова, Ушакова, Сенявина и Лазарева побеждать при десятикратном превосходстве неприятеля. Позже этот настрой был утрачен. Почти. Но в душе сидящего перед ним молодого офицера он возродился.

— И что, капитан? За тактическое мышление ставлю двенадцать, за политическое — пять, от силы[39]. Утопил ты торпедными атаками «Гебен», потеряв половину эсминцев. Твои крейсера раздолбали шестидюймовками и стотридцатками «Бреслау». Дальше что?

— Как что, Дмитрий Сергеевич? Война выиграна одним боем. Как у вас с англичанами.

— Эх, парень, кап-два ты уже случился, а первого я тебе точно не дам. В стратегии совсем не тянешь. Вот вообрази: ты — только что произведенный вице-адмирал, сорока лет от роду. Колчаком зовут. За одно сражение лихо ликвидируешь противника, потенциального и кинетического. Дальше что? Сидеть в салоне на «Георгии Победоносце» и раз в неделю слать царю телеграммы — «На Шипке все спокойно»? А где повседневная боевая деятельность? Мгновенно теряется сам смысл твоего существования в данной должности. Раз Черное море очищено от противника раз и навсегда — для чего царю там такой адмирал?

— Босфорскую операцию готовить, проливы захватывать, — немедленно ответил Белли.

— А откуда ты, молодой, знаешь, что в мозгах Генмора и царя творится? Босфорская операция, вернее, вся турецкая часть кампании — это дело сухопутного командования, которому флот оперативно подчинен. И вся слава за взятие Константинополя досталась бы отнюдь не Колчаку. Юденичу, скорее всего. Очередной крестик повесили бы, безусловно, но и все на этом. До новой войны, которая то ли будет, то ли нет, Александру Васильевичу ничего больше не светило. А при его амбициях… Да ты же помнишь. Хоть в Омске — но главным. В реальности все закончилось прорубью в Ангаре, мы это дело чуть изменили, но человек — погас. Согласен?

Владимиру возразить было нечего. Он отчетливо представил и Колчака, каким увидел его в Севастополе, и всю картину, обрисованную Воронцовым.

— Так что же, Дмитрий Сергеевич, по-вашему, получается? — В его голосе прозвучала почти детская обида.

— То и получается. Привыкай. Был такой военный теоретик — Фридрих Энгельс. Почитай при случае. Исторический материализм придумал. При столкновении идеалов и интересов — интересы, как правило, побеждают. А то и другое совпадает крайне редко. Поэтому — наплюй.

— Как?

— Да очень просто. Слюнями. И не забивай себе голову возвышенными, но несвоевременными мыслями. Вот если нам отсюда обратно выскочить не суждено, и придется дальше жить, вплоть до Мировой войны, я тебя непременно командующим Черноморским флотом поставлю. И ты, зная прошлое и будущее, пошлешь в Средиземное море замаскированный заградитель, который выставит минные банки на пути «Гебена» и «Бреслау» перед входом в Дарданеллы. И проведет твой флот сколько-то там лет в тоске и безделье, поскольку воевать ему будет не с кем. Единственное занятие — медяшку драить и палубу три раза в день мыть. И матросики еще раньше, чем в Гельсингфорсе, по причине курортного климата, начнут офицеров стрелять и за борт кидать. «За неимением лучшего». Вот и вся альтернативная история…

Воронцов встал, распахнул дверь на балкон, окружавший его салон, расположенный прямо под штурманской рубкой. Сырой, но теплый ветер заполоскал салатные светозащитные шторы. Вдали, несколькими уровнями, светили тусклые огни Дурбана. По преимуществу — газовые фонари на улицах и в окнах выходящих к набережной богатых домов. Электростанция в городе была всего одна, да и та, поврежденная отступавшими англичанами, снабжала энергией только дом губернатора Наталя, телеграф и госпиталь, очень неплохо оборудованный, по здешним меркам.

— Иди сюда, Володя, — позвал он. — Вестовой тут уже все приготовил. Посидим на свежем воздухе. Ты ешь, не стесняйся, знаю, что в море одними бутербродами обходился…

Белли, не чинясь, приступил к бефстроганову со всеми приличествующими приправами и закусками. Сам Дмитрий ограничился несколькими дольками манго и глотком коньяка, бокал с которым давно уже грел в ладони.

— Самое последнее, чтобы тебя добить как стратега. Первая половина твоего плана — куда ни шло. Вторая — полная глупость. Если ты вход в Босфор уже перекрыл, гарантированно, зачем тебе эсминцы понапрасну гробить? Подожди, когда у немцев топливо кончится, держа их огнем своих линкоров в отдалении. И все. Интернироваться им негде, разве как в Болгарии, но это же не вопрос. Или пусть геройски затопятся, как в Скапа-Флоу в восемнадцатом…

Белли со стыдом подумал, что действительно не дорос.

— Хорошо, с прошло-будущей войной мы худо-бедно разобрались. Но у нас-то своя пока что имеется. Конкретно — бомбейский караван и силы прикрытия из восьми броненосных крейсеров. Адмирал Балфур надеется, что Индийский океан большой, и единственный легкий крейсер его вряд ли перехватит. А если и так — совершенно уверен, что кое-какие возможности переиграть противника у него есть.

Нормальному человеку, военному тем более, англичанину — особенно, невозможно представить, что противник может иметь абсолютное превосходство на театре. Никогда такого не бывало и быть не может. Ситуативно — все может случиться, но на всякий газ есть противогаз. Хотя эта поговорка тоже из другого времени. Если помнишь, капитан Вяземский сумел, путем затопления бортовых отсеков, заставить «Славу» стрелять на тридцать кабельтовых дальше положенного и весьма успешно накрывал немецкие дредноуты при Моонзунде…

— Да оставьте, — махнул вилкой Белли. — Пускай придумывает, что хочет. Разделаю его как бог черепаху. Мне — все равно.

— А вот мне — нет. Что ты вон там, у берега, видишь?

Владимир присмотрелся.

— Пароходы трофейные, что уйти не успели.

Вдоль трех пирсов действительно стояло около десятка грузовых и грузопассажирских судов, по тем или иным причинам не сумевших выйти в море при стремительном прорыве конных коммандо буров к Дурбану. Из них шесть английских, остальные — нейтралы, доставлявшие в Наталь то, что правительство Трансвааля объявило военной контрабандой.

Белли наизусть перечислил их названия и тоннаж.

— Верно. Какие мысли возникают?

Белли посмотрел на него с легким недоумением.

— Пока — никаких, — честно признался он. — Десант, что ли, на них к Кейптауну перебросить?

— Двойка! — мстительно сказал Воронцов. — Ни разу я не слышал, чтобы в корпусе кому-нибудь вообще двойку ставили. Преподаватели и не догадывались, чему такая оценка соответствует…

— Ну, Дмитрий Сергеевич, — может, мне и погоны вам вернуть? — Белли почувствовал себя действительно обиженным. Ничем другим, как снисходительной усмешкой командира. Или — разочарованной. Он наверняка рассчитывал, что Владимир уловит его замысел мгновенно.

— Это — лишнее. Поноси, привыкни, а там видно будет. Я же тебя не начальником Генморштаба назначил. Должности командира крейсера соответствуешь, и хватит в твои годы. Подумай еще немного.

Воронцов щелкнул пальцами, и тот вестовой, что обслуживал их за столом, появился уже не в белом коротком халате поверх унтер-офицерской синей строевой, а в красном доломане венгерского цыгана, со скрипкой в руке.

Подобные метаморфозы Владимира давно уже не удивляли.

— Что бы нам такое послушать? — сам у себя спросил Дмитрий и, ничего не ответив, не заказав, не приказав, просто махнул рукой.

Робот приложил скрипку к левому плечу, прижался к ней щекой, поднял смычок. Да и не скрипка у него была, а альт, заметил Белли.

Полилась незнакомая капитану мелодия (а в музыке он кое-что понимал), но до того она была пронзительная, одновременно и печальная, и торжествующая, духоподъемная и вгоняющая в тоску, с чередующимися подъемами и спадами эмоций, точнее — своего музыкального накала, что Владимир в ней потерялся. Хотелось, чтобы музыка длилась и длилась. Бесконечно.

Но в какой-то момент, на взлете, скрипач оторвал смычок от струн. Тишина показалась почти невыносимой.

— Что это было? — спросил Владимир. — Не Бетховен, не Моцарт, не Сарасате… Можно — еще раз?

— Запросто. Называется ЭТО — «Утопическая увертюра» композитора Кабалевского. Саундтрек, проще говоря, к кинофильму «Хождение по мукам» режиссера Рошаля, тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года выпуска. Впечатлило? В исполнении симфонического оркестра еще сильнее звучит.

— Нет слов.

— А про пароходы, под музыку, ничего не придумал?

И тут Владимира осенило.

— Вспомогательные крейсера — ловушки?

— Молодец — попал. Снова двенадцать баллов. Завтра и займешься.

Идея на самом деле была проста и давно проработана российским морским командованием на случай войны именно с Англией. Наиболее скоростные и мореходные суда «Добровольного флота» заранее оборудовались подкреплениями палуб под артиллерийские установки, часть угольных ям — под снарядные погреба. Экипажи комплектовались из офицеров и нижних чинов запаса. При правильном использовании такие рейдеры могли оказаться весьма эффективными, что и доказали немцы в Мировой войне своими «Меве», «Вольфом», «Зееадлером» и другими «корсарами кайзера».

Теперь Белли понял, зачем именно сейчас Воронцов решил произвести его в штаб-офицеры. Получив приказ сформировать отряд из пяти вспомогательных крейсеров, он становился командиром самостоятельной эскадры, а с одним просветом на погоне он выглядел бы… несолидно.

Но задачу ему адмирал подкинул трудную. Хотя и помогал от души, никак этого не подчеркивая, брал на себя основную часть работы. Хорошо, что в Дурбане оказалось вполне приличное портовое хозяйство, склады, забитые углем, машинным маслом, продовольствием, неплохо оборудованные мастерские. С рабочей силой было похуже, английские мастеровые в большинстве сбежали в Кейптаун, буры же и зулусы с кафрами годились только для неквалифицированных работ.

Попытка пригласить на службу интернированных капитанов и офицеров успехом не увенчалась, да Белли на это особо и не рассчитывал. Британский патриотизм, всем известный, оказался выше желания заработать, и очень приличное жалованье было презрительно отвергнуто.

Что же касается рядовых матросов, а особенно кочегаров и прислуги, состоявших по преимуществу из индусов и малайцев, для них тройное жалованье и обещание после войны отправить за казенный счет в любое место по их выбору оказались непреодолимым соблазном.

Да и бог с ними, со специалистами. На «Валгалле» вооружения и боеприпасов для рейдеров имелось неограниченное количество, а сотня с лишним роботов из экипажей парохода и крейсера могли работать круглые сутки, за десятерых каждый, по любой существующей специальности и на уровне лучших из возможных мастеров своего дела.

Из наличных трофеев на роль крейсеров были отобраны самые новые пароходы водоизмещением восемь-десять тысяч тонн, с ходом от восемнадцати узлов и выше, своей конструкцией подходящие для размещения нужного количества артиллерии. «Индус», «Крефельд», «Кондор», «Камберленд», «Сити оф Винчестер». Первые четыре — сухогрузы, рассчитанные на перевозку генеральных грузов[40]. А «Сити» был быстроходным лайнером в двенадцать тысяч тонн, со скоростью 21 узел, подходящий на роль корабля управления, если на него поставить мощную коротковолновую радиостанцию и радиолокатор. Кроме того, в долгих океанских переходах салоны и иные пассажирские помещения парохода можно было использовать для посменного отдыха крейсерских экипажей.

Вначале, на глазах у всего города и английских шпионов, которых наверняка в Натале осталось множество, на пароходах чистили топки, меняли трубки в котлах, выбрасывали грязь и мусор, накопившиеся за годы в трюмах и подсобных помещениях. Точно отмечали посещавшие английские корабли русские офицеры, с времен Станюковича и раньше: «Служба, особенно штурманская, у них поставлена неплохо, но везде грязно, дисциплина — ниже всякой критики».

— Да англичане, — как поучал Воронцов Владимира, пораженного столь запущенными судами, — свой флот на человеческом уровне вообще не любят. Уж не знаю почему. У нас, если родной корабль тонет, самые грубые натуры слезу утирают, а иные вместе с ним на дно идут или за живучесть борются до последнего. А британцы в таких случаях гогочут, машут фуражками и орут: «Ничего. У короля много». Это не я придумал, не в газетах прочитал, это мне старые моряки, что в полярные конвои ходили, с глазу на глаз рассказывали.

— Может, и потому, что действительно — «много»? У нас каждый — с кровью да по копеечке, а у них — кто считает? Двадцать линкоров, сорок линкоров… Едва хоть один англичанин свой флот поименно помнит, а мы с вами — наизусть, и Первую эскадру, и Вторую[41], и Балтфлот, и Черноморский…

— Дробь![42] — неожиданно резко сказал Воронцов. — Давай делом заниматься.

Сейчас «португальцы» — именно их изображали моряки с «Валгаллы» и «Изумруда» — драили трофейные пароходы, как в Кронштадте перед императорским смотром. Наводили настоящий «флотский порядочек»: выгребли из трюмо́в тонны спекшейся в гнусную корку смеси угольной пыли, гальюнных и камбузных сливов, иной невыносимой для нормальных моряков гадости. Красили отсеки, борта, надстройки, так что создавалось впечатление, будто их готовят на роль госпитальных судов. Или — для продажи очень взыскательному покупателю.

Местные жители были в восторге — таких возможностей заработать они не имели за все время английского владычества. «Оккупанты» (кроме традиционно прижимистых буров) платили за овощи, фрукты, мясо, работу не торгуясь, что иногда вызывало определенное удивление, поскольку сводило на нет вековые традиции. Потом, правда, привыкли и даже обнаглели — стали запрашивать вдвое против и так несоразмерно вздернутых цен.

А гости (то есть новые хозяева) — платили. Как русские солдаты и офицеры в Ташкенте и Геое-Тепе. Иногда английскими пенсами и шиллингами, иногда, за крупные покупки — золотом.

Настал момент, когда Воронцова посетил с официальным визитом бурский комендант Наталя Луис Бота — генерал-фельдкорнет, сорокалетний мужчина достаточно цивилизованного вида. По крайней мере, он не походил одеждой и манерами на завязших в семнадцатом веке своих коллег и предводителей, вроде Паулюса Крюгера, ходившего при любой жаре в толстом суконном сюртуке до колен и с килограммовой Библией под мышкой. Ежеминутно открываемой для произнесения нужной цитаты.

Бота считался среди них диссидентом[43]. В военном деле тоже проявлял оригинальность тактического мышления. И все же в сравнении с адмиралом Воронцовым выглядел замшелым догматиком.

Привел с собой переводчика, считая, что коллега, владея английским и португальским, не сможет понять всех оттенков староголландского.

Воронцов немедленно отказался от его услуг на таком языке, что и сам, наверное, Рембрандт удивился бы. Изысканно, но с вкраплением слов портовых грузчиков старого Амстердама. Спасибо Антону и Арчибальду, с помощью их устройств можно было за час выучить даже жаргон малайских пиратов.

— Думаю, господин Бота, наша беседа не требует посторонних…

— Вы знаете голландский? — Удивление коменданта было искренним. Обучаясь в Европе на немецком, он отчетливо сообразил, что его родной язык шансов стать общеупотребительным в мире не имеет. Только законченный маньяк (или упертый филолог) взялся бы его учить, владея более доступными.

— Желаете на кафрском?

Кафрского как раз Воронцов выучить не успел, но для повышения ставок отчего не спросить? Больше уважать станет, особенно если сам не выучил.

Немножко поговорили на близкие к лингвистике темы. Затем, после всех протокольных фраз и жестов, Луис перешел к цели.

— Мы благодарны вам за все, что вы для нас сделали, ваше превосходительство, но положение становится нетерпимым…

— Это вы сами так думаете или вам велели говорить так? — невзирая на дипломатию, спросил Воронцов. На его, ставшем жестким лице не читалось ни малейшего желания соблюдать «правила игры».

— Димитриос, не вынуждайте меня говорить больше, чем я могу сказать, — с усилием произнес Бота.

Воронцов приблизительно догадывался, с какой целью явился к нему комендант. Такое уже не раз бывало в истории. Сравнительно патриархальное общество, с жесткой религиозной организацией, до поры готово принимать помощь от более развитых и светских партнеров, но как только положение более-менее стабилизируется, верх непременно берут ортодоксы. Если над ними нет достаточно жесткой светской власти, не останавливающейся перед репрессиями любой степени радикальности. Уровня Петра Первого, например.

В другом случае к власти приходят аятоллы (церковники в широком смысле), как в Иране семьдесят девятого года. В тот раз у шаха Мохаммеда Реза Пехлеви не хватило воли, чтобы резко, не стесняясь крови, подавить мятежников. И страна на десятилетия погрузилась в средневековье, а счет жертв пошел на миллионы, а не тысячи, чем все могло и ограничиться.

— Почему бы и не сказать открыто? Наши люди бескорыстно, не жалея сил, спасли вас от разгрома и продолжают помогать. Вы знаете, чем и как. Продолжайте. Я послушаю. А у вас что, нервный ступор? Воевать не боялись, нашу помощь принимать не отказывались, а теперь вдруг…

Бота, с выражением едва ли не отчаяния, собрался ответить, но Воронцов снова пресек его попытку резким жестом. Пусть этот самородок сообразит, как себя нужно вести с благодетелями. А то уж больно быстро начинают наглеть спасенные русской армией «братья». С американскими послами президенты «банановых республик» никогда себе не позволяли возвысить голос. А уж тем более — заикаться о какой-то «самостоятельной политике».

Он встал, широкими шагами пересек свой салон, открыл тяжелую дверь на площадку штурманского трапа, выглянул наружу, потом громко ее захлопнул. И повернул ключ.

— Никого нет. И быть не может. Ваша охрана тремя палубами ниже отдыхает под присмотром моих вахтенных. У вас редкий случай говорить откровенно. Если есть такое желание.

Мне до последнего дня казалось, что из всех ваших коллег и соотечественников вы представляетесь наилучшей кандидатурой на пост Президента Объединенной Южно-Африканской Республики. Девет — министром обороны. Именно так. Не согласны — каждый останется при своих. С вашим европейским образованием, неужели не догадываетесь — волонтеры приехали, волонтеры могут уехать. Или — заняться своими делами, благо государственная власть не в силах им хоть в чем-нибудь помешать. Итак?

— Господин адмирал, — после тяжкого раздумья ответил Бота, — вы меня ставите перед выбором, почти невыносимым…

— Прямо уж? — Воронцов заставил себя отвечать серьезно, несмотря на желание смеяться. Выбор у него — представьте себе! А выбор между расстрелом у грязной ямы без сапог, в одних подштанниках, и президентским дворцом — это как?

— Видите ли, господин адмирал, поведение ваших людей выходит за границы, которые мы считаем приемлемыми. Они всеми силами, подчас — демонстративно, показывают, что не существует разницы между белыми и черными, язычниками, католиками и протестантами. Нам сообщили, что все более распространенным становится слух, будто вы собираетесь в перспективе добиваться равных прав для всех племен и народов, населяющих Оранжевую, Трансвааль и вновь присоединяемые территории. В ущерб коренному населению.

Воронцов опять сдержал эмоцию. Теперь не такую уж веселую. Но, как привык, продолжал говорить ровно, веско, доказательно.

— Лично я такого вслух не говорил. Да и как вообще мы можем рассуждать о грядущем общественно-политическом устройстве государства, где являемся только гостями?

— Вы не говорили, так другие говорят постоянно. Но еще более опасным для сложившегося порядка является другое. Сам факт, что ваши люди платят кафру жалованье больше, чем буру, — уже подрыв основания здешнего мира. А вы это ввели в постоянную практику.

— Например? — постукивая сигарой по краю пепельницы, мягко поинтересовался Воронцов.

— Вчера при расплате в порту десять кафров получили по два фунта серебром, а рядом с ними буры — по десять шиллингов.

— И что? — Дмитрий, конечно, понимал, о чем речь, но держался «в несознанке».

Бота в буквальном смысле вытаращил на него серо-голубые глаза.

— Как — что? Черному на глазах белых заплатили в три раза больше!

— А за какую работу? — невинно спросил Воронцов. — Ваш гордый бур готов десять часов в день чистить пароходные топки, лежа между колосниками и еще горячими трубками? Он и мусор лопатой в тележку грузит с явным отвращением… Считайте, что десять шиллингов на брата — это гуманитарная помощь вашему государству.

— Да какая разница? Черный не может получать больше белого. Ни при каких условиях.

— Беда, — вздохнул Дмитрий. — Водки выпьете?

Бота молча кивнул.

Дмитрий налил сразу по сто. Махнули, крякнули, закусили соленым огурчиком, на юге Африки неведомым.

— Переговоры я с вами как с союзником, конечно, продолжу, — поправил и без того безупречную прическу Воронцов. — Но как хорошему собутыльнику скажу — если вы от меня уйдете с теми же мыслями, что пришли, — ваше дело проиграно. Раз, навсегда и окончательно. Потому что, до тех пор пока вы согласны сотрудничать, мы делаем и будем делать то, что считаем нужным и справедливым, а если вам это не нравится — вы поступите по своей справедливости. Итог, надеюсь, объяснять не нужно?

— Димитриос, как же вы не можете понять меня? Мы благодарны вам за помощь, мы хотим и дальше сотрудничать, но пойдите хоть немного навстречу. Вы же сейчас делаете как раз то, из-за чего мы воюем с англичанами. В своих декларациях они утверждают, что под их властью все, независимо от подданства, состояния, цвета кожи, будут обладать равными правами. Ойтландеры получат места в парламенте, кафры и зулусы уравняются с бурами. Вы представляете, к чему это приведет? Мы неплохо относимся к неграм, может быть, лучше, чем англичане, только не признаем идеи формального равенства.

— Апартхейд, значит, — спокойно сказал Воронцов.

— Что? А, да, я понял. Это наше слово, только откуда вы… Раздельное развитие. Чем же это плохо?

— Не собираюсь вникать. Знаю только, что рано или поздно это кончится для вас очень плохо. Люди, даже кафры и зулусы, очень чувствительны именно к идее формального равенства. Гораздо легче они воспринимают факт неравенства материального… Мы это прошли сорок лет назад[44].

— И как же мы решим? — продолжал настаивать Бота.

— Да как захотите. Я рассчитываю на ваше здравомыслие. Вы книги читали? Почему Линкольн выиграл свою гражданскую войну? Он сделал негров равными и начал принимать их в армию, которая сразу выросла на триста тысяч бойцов. Тут южанам и пришел трандец.

Ссориться с вами мы не хотим, до сих пор считаем ваше дело правым, но и от своих принципов отступать не собираемся. Один из них — равная оплата за равный труд. Другой — равенство людей перед законом, независимо от расы и происхождения.

Мы физически не в состоянии вдруг начать относиться к кафрам как к рабам или рабочему скоту. Категорический императив, понимаете? В ваши законы и обычаи мы вмешиваться не собираемся, но в зоне собственных контактов с местным населением будем поступать так, как поступаем… Максимум, что мы можем сделать, не изменяя принципам, — это выдавать жалованье белым и черным в отдельных кассах. И вывесить прайс-листы — сколько какая работа стоит. И пусть каждый выбирает. Права человека. Вдруг бур захочет получать втрое больше кафра? Если имеет квалификацию. Только ведь это ничего не изменит. Правда?

Нельзя сказать, что Воронцов был таким уж фанатичным аболиционистом[45] и борцом за права человека, но уж больно удобный подвернулся повод поставить своих союзников на место, обозначить рамки, в пределах которых возможно продуктивное сотрудничество. А то надо же — еще войну не выиграли, а уже начинают своим благодетелям ультиматумы предъявлять. Наглеют! А уж как умеют наглеть облагодетельствованные союзники, Дмитрий знал хорошо. Даже атомная бомба по мирному городу не так обижает, как ограничение прав на владение местной мафией пансионатами в Пицунде людьми из «центра».

Ему не с кем было сейчас посоветоваться, кроме Ростокина и Белли, но он был уверен, что и они, и Новиков, и Шульгин с Левашовым его полностью поддержат.

— Вы очень, очень осложняете положение, — с усилием сказал Бота. — У вас и без этого много недоброжелателей, а когда я перескажу ваши слова…

— Во-первых — для чего их пересказывать? Вам с этого что-то обломится? И что, много? Во-вторых — знаете, сколько времени требуется, чтобы собрать всех наших людей с фронтов, погрузить на пароходы и отбыть восвояси? Неделя. Ваша свобода и независимость после этого едва ли просуществуют несколько месяцев. Согласны?

Самое главное, что Воронцову на самом деле были абсолютно безразличны бурские проблемы и даже проблемы своих друзей, решивших что-то здесь собственное порешать и реализовать. Ему было достаточно моря, одинакового во все времена, и новозеландской базы, где можно отстояться в промежутках между походами. Оттого его позиция в переговорах с Ботой была неубиваема. Как заход с козырного туза при «голом короле» у партнера.

Это Новиков, возможно, начал бы играть в дипломатию, а Дмитрия такие ходы не интересовали вот ни на сколько. Как дворовая партия в домино. «Рыбой» кончили — шапки врозь, и конец компании.

Комендант, кое-что понимающий в людях, видел равнодушно-откровенную позицию собеседника. Перед ним сидел человек, которому в этом мире не нужно совсем ничего. Такие люди не торгуются.

А бурское руководство, посылая Боту для переговоров, наверняка считало, что у них имеются козыри, которые стоит только выбросить на стол, и партнер поднимет лапки вверх. Что он мечтает о праве на концессии золотых и алмазных приисков, на военно-морские базы, на что-нибудь еще…

Луис постарался собрать в кулак все свои волевые способности и проистекающие из должности права. Заведомо зная, что уже проиграл по всем позициям. Не мог он на равных спорить с человеком, который своими зеленоватыми в крапинку глазами пронизывал его насквозь, а легкой кривизной губ подтверждал бессмысленность спора. Да и не спора даже.

Так, на взгляд Боты, должна бы выглядеть его собственная болтовня с туземным царьком, вроде потомка Чаки Великого, хотя бы и окончившим приличный лондонский колледж, но в душе остающимся людоедом мелкого пошиба.

Воронцов кивнул, подтверждая, что собеседник понял его правильно. И этим еще больше напугал Боту. Любые мысли он читает еще до того, как они успели оформиться.

— За всех своих друзей я решать не вправе, — сказал Дмитрий, — но сегодня я здесь главный. Поэтому, уважаемый Луис… Как, кстати, вашего папу звали, простите?

— Каролюс, — с удивлением ответил комендант.

— Луис Карлович, значит, — он произнес имя-отчество по-русски, без всякого акцента. — Хотите — мы с вами прямо сейчас договоримся? Причем имейте в виду, что никаких других вариантов не будет. Я — человек крайне жесткий, жизнь научила, но самое-самое главное, для вас, конечно, я абсолютно лишен хоть каких-нибудь амбиций. Торговаться, то есть, со мной бессмысленно. У меня есть все, и ничего мне предложить просто невозможно. Ни власти, ни доли в алмазных приисках. Редкий случай, правда? По правде — мне и ваши Оранжевые Трансваали до фонаря. Знаю, чем ваша борьба за независимость и сама независимость кончатся.

Дмитрий, усмехаясь, запил глоток коньяка глотком кофе. Ситуация ему нравилась. Он ведь и вправду знал. Пыхнул догоревшей до середины сигарой.

— Вы себя, Луис Карлович, поставили в ситуацию детского мата. И выход только один. Нет, конечно, два, но второй я не рассматриваю. Ибо он печален. А первый и обоюдно выгодный таков. Вы остаетесь комендантом Наталя, а в перспективе — президентом всего Южно-Африканского союза, который мы с вами (и для вас) создадим прямо по линии двадцатой южной параллели. Неплохо, да?

Бота в уме представил себе эту границу и согласился, да, очень неплохо.

— Но за эту маленькую радость вы становитесь моим тайным сатрапом[46]. Со всеми вытекающими… Я вам буду хорошо платить, вы будете, если потребуется, исполнять мои… поручения. И только. В любом другом варианте я оставляю вас один на один с империей. Выбирайте, что вам дороже. Дурацкий гонор или судьба Родины…

Воронцов знал, что поступает грубо и цинично, но как еще с этими возомнившими о себе лидерами разговаривать? Проявишь интеллигентскую мягкость и либерализм — вскоре увидишь на троне очередного людоеда Бокассу, избранного вполне демократическим путем.

От слова «демократия» у Воронцова сводило скулы. Демократия — к нему на мостик придет кочегар и скажет, что их там, внизу, сорок человек, а штурманов вкупе с капитаном — пять, потому они проголосовали… Компа́с должен показывать в центр мировой революции, а ручки машинного телеграфа трогать вообще не надо. Во избежание.

— Зачем? Зачем вам это нужно? Вы сказали — платить! Но что можно заплатить человеку, владеющему половиной золотых и алмазных месторождений Земли? — пересохшим горлом спросил Бота, и Воронцов немедленно предложил его промочить.

Выпили по нескольку глотков сухого вина.

— Вы мне сейчас попробуете не поверить, однако я по-прежнему говорю чистую правду. Ваше золото и бриллианты не стоят ни пенса, если ваш лоб случайно попал в перекрестие оптического прицела. Мы вам будем платить днями, месяцами и годами жизни…

Воланд, не Воланд, но Дмитрий выглядел для полчаса назад очень уверенного в себе хеера Боты человеком не от мира сего. В плохом смысле этого слова.

— Что? Что вы сказали?

— Ничего особенного. Неужели вы поняли меня как-то не так? Ай-яй-яй! А все настолько просто… Любой из нас может, выйдя из этой комнаты, стать жертвой массы случайностей. Кстати, и в комнате тоже. Вдруг — потолок обвалится? А на фронте — пуля, осколок…

— Нет, нет! О другом!

— А! Так это из той же оперы. Случаи ведь между нами летают, словно пули. Предположим, на следующие… Вам, кстати, сколько лет?

— Тридцать девять, — непослушным языком ответил Бота.

— Следующие пятьдесят проживешь, как захочешь. По усмотрению. Стопроцентно могу гарантировать, что за это время с тобой ничего не случится. Себе — не могу, а тебе — да!

— Да если бы даже и так, господин Воронцов. Кто откажется прожить пятьдесят лет. Но что вы хотите взамен? Зачем вам все вообще нужно?

— Мне, то есть нам всем, это нужно из чисто научного интереса. Хочется посмотреть, можно ли с помощью умного и честного руководителя провести модернизацию весьма архаичного общества до лучших мировых стандартов. Создать на юге Африки сильное, вполне цивилизованное, по европейским меркам, государство, безусловно дружественное моей стране… Президенты Штейн и Крюгер вряд ли на такое способны, а у вас есть все шансы. Вы не только талантливый полководец, вы еще и хорошо образованный юрист с современным стилем мышления…

Прошлый раз, провоевав три года и чудом избегнув не только смерти, но и более-менее серьезных поражений, Бота оказался в составе делегации, подписавшей капитуляцию обеих бурских республик. Знать он об этом, конечно, не мог, но уже не раз было сказано, что будущее отбрасывает свою тень в прошлое и может каким-то образом влиять на психику человека, определенным образом корректируя его поступки.

— Вам не кажется, что предлагаемое вами попахивает предательством? — спросил генерал.

— Как может показаться предательством желание обеспечить своей Родине победу наименее болезненным для нее образом? Больше похоже на измену стремление цепляться за отжившие понятия, невзирая на катастрофические последствия. Впрочем — решать вам. Я сказал и повторяю — личной заинтересованности в вашей войне до последнего у меня не было и нет. Вам я тоже предложил то, что два раза не предлагают.

— Разрешите мне как следует подумать над вашим предложением…

— Ради бога. Не горит пока. Но гарантии пятидесятилетней безопасности тоже не включаются…

— И все же… Я бы очень просил вас проводить свою политику поаккуратнее, что ли. Пусть ваши люди публично не ведут себя с черными, как с близкими друзьями. И деньги платите им отдельно от белых. Это же для вас совсем пустяк…

— Ладно. В знак достигнутого нами предварительного согласия я распоряжусь…

— Но о каком согласии речь? Я ничего вам не обещал.

— Эх, дорогой вы мой! Когда люди получают неприемлемое предложение, они отказываются категорически и с негодованием. А если обещают подумать… Это совершенно как с женщинами. Согласны?

Бота неопределенно пожал плечами. Что ему было отвечать? Мысль о том, что он сможет жить, и жить долго, волновала. Если даже в это совсем не верить, все равно…

— И вы меня, конечно, извините, — поставил последнюю точку в разговоре Воронцов, — но сегодня я испытал нечто вроде неприятного удивления. И знаете почему? Ваша страна ведет войну не на жизнь, а на смерть, а вы — один из виднейших генералов и комендант провинции — вместо того, чтобы задать естественнейший вопрос, пришли ко мне с откровенной ерундой.

— Какой вопрос?

— С какой целью происходит переоборудование трофейных пароходов, как мы намереваемся их использовать в общем рисунке боевых действий. Вас же взволновала тема десятистепенной важности. Это — не стратегический подход. Увы…

Глава 9

Не получилось, значит, «избавления», которое друзья праздновали, вообразив отчего-то, что на этот раз все сложности и беды позади. Непонятная эйфория их охватила, странная, в общем, если здраво оценивать все случившееся.

Удолину с его утешительными выводами они поверили или все вместе оказались под воздействием очередного наведенного дуггурами психополя? Какого-то волнового наркотика, вызывающего потерю критического отношения к действительности.

Отчего бы и нет? Умели же странные порождения эволюции, почти ничего не зная о людях, вызывать страх и чувство бессмысленности жизни, как у Шульгина в Барселоне. Почти неизлечимую депрессию, как у Новикова. Потом проверили на Ларисе свою способность формировать положительные эмоции высокого накала. Каким-то образом рекомбинировать естественные эндорфины человека, превращая их в мощный наркотик специфического действия, усиливающий естественные эмоции до крайних пределов.

С подобными препаратами экспериментировал Шульгин в своем институте. А дуггуры пошли гораздо дальше и — дистанционно.

Повозились с Ларисой сутки, записали какие-то характеристики ретикулярной, допустим, формации, и при появлении Шульгина с Удолиным внушили им то, что хотели. Может быть, и сражения в пещерах никакого не было. А если и было, то совсем не в таких масштабах, как им показалось. Зато уж в свою полную и окончательную победу люди поверили безусловно. Иначе повели бы себя иначе.

И все равно методики дуггуров были еще несовершенны. Что-то получалось у них, но — без решительного результата. Упругость психики у людей каждый раз оказывалась выше вражеских эмпирических расчетов.

Но сейчас-то что делать? На размышления остаются считаные минуты. Неизвестно, чем вооружен противник, каковы тактико-технические характеристики «летающих тарелок».

По крайней мере, как убедилась Лариса, пистолетные пули их не берут. И как «тарелки» собираются действовать сейчас? Если их десяток или больше и они разом атакуют со всех направлений? Вряд ли дерево и близкий лес, пусть и состоящий из мощных, в обхват и больше буков, сможет послужить защитой. Как бы не наоборот.

Умей дуггуры по-настоящему лоцировать мысли и эмоции своих противников, что бы они поняли в пестрой мозаике рвущихся наружу и перемешивающихся эманаций? То есть производных от того, что творится в сознании и подсознании шести человек, осознавших очередную смертельную опасность. Каждый воспринимает ее по-своему и по-своему готовится встретить.

Новиков — он старается держать ситуацию под контролем, анализировать обстановку, командовать, как старший по возрасту и званию, считая себя ответственным за все происходящее, за все, во что втянул друзей, пусть и с их согласия. Он надеется, что сил в его распоряжении достаточно, что враг, проигравший все предыдущие сражения, не так уж страшен. Отобьемся. А нет — не мы первые, не мы последние.

Шульгину по большому счету все было почти безразлично. Именно так. Не успел он остыть от одного боя — предлагают следующий. Ну и пожалуйста! Слишком хорошо он помнил все предыдущее. Особенно, что может показаться странным, — не Барселону, не Валгаллу, не жестокую резню с дуггурами в их пещере, а утро под Каховкой тысяча девятьсот двадцатого года. И не себя, тогда еще молодого, полного энтузиазма и веры в то, что нет нерешаемых проблем и «все пули — мимо нас». Он вспоминал офицеров-корниловцев, не рейнджеров из батальона Басманова, обученных всем премудростям войн конца века, а настоящих.

Отвоевавших по три-пять лет, забывших мирную жизнь и себя в ней, готовых идти в последнюю атаку (а сколько их было до этого!), чистящих винтовки неизвестно зачем, разве что по привычке, и не только винтовки, даже и сапоги. Белье сменить не на что, так пусть хоть сапоги блестят в последней атаке.

Сашка не задумывался о тактическом рисунке предстоящего. Что толку? Через несколько минут случится то, что случится. Пулемет «ПКМ» взведен, лента полна патронами, а дальше… Да наплевать на все!

Ирина ощущала холодное спокойствие. Эмоции ни к чему. Столкновение с дуггурами займет всего несколько минут. Все эти человеческие пулеметы и гранатометы — ерунда. Пусть ребята тешатся надеждой. До сих пор им удавалось все. Слишком долго все удавалось. Но везение когда-нибудь должно же кончиться? Отчего не сейчас? Они, наконец, достали очень серьезного противника, и дураками будут эти дуггуры (про себя она произнесла совсем другое слово), если продолжат игру по чужим правилам. Они должны, просто обязаны использовать сейчас неизвестные и непреодолимые примитивными землянами средства. Мало, что ли, они получили информации о технических возможностях этой ветки цивилизации? И после того, что люди учинили на их станции, ответ должен последовать адекватный. Но и Ирина готовилась ответить. Мало им было того, что получили от ее блок-универсала в Москве тридцать восьмого? Сейчас получат кое-что похуже. Нажмет кнопку — и что там какая-то Хиросима?

Лариса испытывала только страх и ненависть. Не видела никаких возможностей к сопротивлению. Пробовала уже. Смотрела на винтовки и автоматы, которые держали в руках друзья, и горько улыбалась. Ей же хватало гранаты, еще позавчера спрятанной в карман. Если ее снова потянут внутрь «тарелки», кольцо она успеет сдернуть. С ужасом или восторгом — как получится. Она сама себя не понимала.

Левашов, ставя гранатомет на боевой взвод, воспринимал происходящее странно. Будто не с ним это творится. До исчезновения Ларисы у него подобный случай глубокой расстыковки с действительностью случился на пароходе «Валгалла» после первого пересечения межвременного барьера. Как-то он, переход, его глубоко шокировал. Полночи играл на рояле, как умел, «Лунную сонату». И ведь полегчало.

Потом было намного проще. Он легко отстранялся от проблем, которые себе придумывали Андрей с Сашкой, и существовал в лично для себя придуманном мире.

Что в Москве под властью Троцкого, который, нужно признать, руководил своей частью страны гораздо более разумно, чем Ленин и после него Сталин. Что в двухтысячных годах, где легко уклонялся от решения принципиальных вопросов. Иногда имитируя мужа-подкаблучника Ларисы, иногда — интеллектуала, которому нет дела до обыденных забот людей, чуждых тонкостей формул, описывающих сорокамерные и более пространства. Куда там даже пресловутому Эверетту. Тот пусть и придумал кое-что, но воплотить абстрактные идеи в «железо» — увы и ах! Но если сейчас придется снова стрелять… Олег поднял к плечу РПГ. Отчего же и не пострелять? Мы тут все равно одной крови, одного опыта и одной серии, что он, что Андрей и Сашка.

Анна из всей компании была на самом деле непробиваемо спокойна. До невозможности цельного характера девушка, пусть и рожденная в начале ХХ века, но полностью, по натуре, из века ХIХ. Декабристка, можно сказать. До такого-то фонаря ей возвышенные идеи, а вот ссылают мужа в Сибирь за причастность к Сенатской площади, и она с ним едет. Взамен балов в особняках Дворцовой набережной. Сейчас опять что-то предстоит — Александр лучше знает, как поступать. Автомат, из которого стрелять умела очень хорошо, она взяла. Передернула затвор, убедилась, что патрон пошел в патронник, вот и ладно. Что там дальше будет…

А «летающие тарелки» пока еще приближались. Словно в кино. Музыка угрожающая звучит все громче, убийца крадется темными коридорами, главный герой испуганно озирается, ну и тому подобное.

Аппараты наконец-то обозначились невысоко над вельдом. В километре приблизительно. Всего два, хотя Лариса говорила о десяти или пятнадцати. Не слишком большие, белого цвета, они шли парой, но не в построении «ведущий — ведомый», а строем фронта, метров на двести друг от друга. Может быть, разведка, разыскивающая цель для главных сил. А возможно, это все, что у противника на данный момент способно летать.

— Спокойно, — крикнул Новиков Ларисе и взглядом указал Левашову, чтобы он все внимание уделил именно ей. Не хватало очередной вспышки реактивного психоза и «паники в обозе». — Боевая тревога! Воздушная цель. Всем залечь!

Зрительно и по изменению тональности звука «тарелки» приближались не слишком быстро, примерно со скоростью поршневого самолета типа «Ан-2». Что и неудивительно, для поиска на земле малоразмерной цели километров полтораста в час — оптимально, особенно если не опасаешься вражеского противодействия.

Роботы в несколько секунд рассыпались цепью, каждый с РПГ и двумя запасными выстрелами в заплечных чехлах. Не «Стингеры» и не «Игла», конечно, но андроиды сами по себе являлись высокоточными «станциями наведения» и легко могли обеспечить почти стопроцентное попадание в цель на пределе дальности любого огнестрельного оружия. Да и гранатометы были не простые «девятки», а новые, секретные, под индексом «двадцать семь», доставленные из ГИП-реальности «2005». Стреляющие сдвоенным снарядом. Первый — бронебойный с сердечником из обедненного урана, второй, идущий за ним строго по оси, — кумулятивный. Проверить в реальном бою пока не довелось, но, по документам, он пробивал 600 мм композитной брони, полтора метра железобетона или два метра кирпичной кладки. На любое земное и инопланетное летающее изделие, не защищенное какими-нибудь полями искривленного пространства, с избытком хватит.

— Рассредоточиться на двадцать метров, стрелять по готовности!

Команда, по мнению Новикова, была единственно правильной. Ждать, пока противник первым проявит агрессивность, было бы самоубийством. Кто знает, каким именно оружием и в какой момент будет нанесен удар? Психическим, гравитационным или сразу ядерным? Война объявлена не сегодня и не людьми, так что теперь соблюдать политкорректность поздно.

— Отставить! — внезапно выкрикнул Шульгин голосом децибел в сто, не меньше, и роботы в растерянности замерли. Приказы каждого человека, чьи данные были введены в самую сердцевину их «личностей», приоритетную по отношению к любой предписанной текущей функции, были для них абсолютно равнозначны. Даже если робот специально программировался как личный слуга кого-то из «братьев», вне этих обязанностей он был так же послушен каждому, как и любой другой.

Сашка с Новиковым переглянулись. Спорить было некогда. Если Шульгин придумал что-то получше, пусть дальше и командует.

— Стрельба не по готовности, а по приказу. Джо, — крикнул Шульгин своему роботу, — бегом наверх…

Тот, перекинув ремень гранатомета через плечо, взлетел на вершину ближайшего отдельно стоящего дерева со скоростью испуганной леопардом мартышки.

— Остальным — с интервалом пятьдесят метров занять позиции по фронту опушки. Фургоны и лошадей — в глубину!

Команды вроде бы взаимоисключающие, но роботы управились в минуту.

Лариса вдруг оттолкнула Левашова, который как бы невзначай оттеснил ее за толстенный двуствольный бук, способный, в случае чего, прикрыть от близкого бомбового разрыва. Неядерного, конечно.

— Не торопитесь. Я знаю, что нужно делать. — Она вышла вперед, на открытое пространство, отмахнулась от попытавшегося задержать ее за полу куртки Олега. — Я запомнила настройку их мыслей. Они сами в меня вложили. Сейчас я стану их вызывать на разговор. Они обязательно ответят, я чувствую. Кажется, они не хотят боя. Им нужно что-то другое…

— Рискованно, но попробуй, — сказала Ирина, подкидывая на ладони готовый к действию блок-универсал. Она приготовилась при первом же намеке на агрессию включить растянутое время по максимуму. Причем раствором луча, захватывающим только воздушные корабли дуггуров. Градусов на сто двадцать. И они окажутся в этом чересчур долго длящемся «настоящем», как мухи на липучке.

Уж к чему-чему, но к такому варианту они явно не готовы. Их нелинейное время с этим не имеет ничего общего. Десятикратное замедление по отношению к окружающей норме позволит их руками переловить, не говоря о стрелковом и ракетном оружии. Ирина очень пожалела, что Шульгин и Удолин не взяли ее с собой в поход к пещерной базе дуггуров. Все могло получиться совсем иначе.

С точки зрения нормальной тактики шансов у подлетающих не было никаких. Им бы стоило это понимать. Да и понимают, скорее всего. Если про своих медуз помнят. И делают ставку совсем на другое что-то. На тот самый ментальный призыв, обращенный к Ларисе, который заменяет им белый флаг? Ведь и вправду, не всем флотом летят, а только парой и, условно говоря, артподготовки не провели.

— Андрей, — тихо сказал Левашов, продолжая, сощурившись, держать ближайшую к нему цель в прицельном кольце, — а вдруг они, в натуре, сдаваться летят?

— Увидим. Давай, Лариса, настройся и жди… Упаси бог, никакой агрессии. — Сам Новиков тоже в доступном ему диапазоне сканировал окружающий эфир. Причем в пассивном режиме. Страх при воспоминании о прямом мысленном контакте с дуггурами на Валгалле до сих пор не оставлял его. Выжил и сохранил душевное здоровье он не иначе, как только чудом. Или волею благосклонных к нему высших сил. Чем еще раз пережить ту сверхдепрессию и черную меланхолию — дешевле и проще застрелиться.

Лариса вскинула голову и вышла на открытую поляну самой своей независимой и вызывающей походкой. Что она там транслировала своим знакомым, ни Новиков, ни Шульгин не улавливали. Андрей изо всех сил занимался другим — формировал мыслеформу общего благоприятствования в текущих делах, хотя бы в пятикилометровом радиусе, не претендуя на что-то более серьезное. «Пусть выйдет так, как мы хотим», — пока и этого достаточно.

Сашка, по своим схемам, согласованным с Удолиным, делал примерно то же самое. Остальным приходилось ждать разрешения коллизии в диапазоне обычных человеческих возможностей. Но суммарно такое сочетание однонаправленных воль формировало достаточно мощный эгрегор. Проникали они в эфир, освоенный дуггурами, или создавали просто необходимый эмоциональный подпор в рамках действующей реальности — не так уж важно. «В пересчете на мягкую пахоту», — как любил выражаться старший брат Новикова.

Лариса остановилась на открытом со всех сторон пространстве, покрытом только-только начавшей отходить от зимних холодов, слабо зеленеющей травой. Сзади ее прикрывали друзья со всей своей огневой и психической мощью, сверху Джо, растворившийся среди листвы, с флангов — остальные роботы с гранатометами, замаскировавшиеся в складках местности так, что даже зная, где они, с десяти шагов не увидишь.

Они полностью отключили собственную «интеллектуальную деятельность», работая только на прием голосовых команд и удерживая цели в перекрестии прицелов. То есть риска фактически не было никакого, учитывая их устойчивость к посторонним волновым воздействиям. Что бы ни случилось с людьми, андроиды противника уничтожат, даже если в этом уже не будет никакого практического смысла. Но постараются выстрелить раньше, чем возникнет угроза хозяевам.

Лариса раскинула руки, как финишер на палубе авианосца, и «тарелки» послушно сбросили скорость километров до пятидесяти, плавно снижаясь для посадки. Абсолютно никакой агрессивности. Как будто для этого и прилетели. Новиков думал, что его и Сашкино ментаприкрытие создало у дуггуров впечатление, что никого, кроме Ларисы, здесь просто нет. А следующая мысль — эти, на «тарелках», не совсем те, что были на Валгалле, в Москве и даже в пещерах. Совсем разные персонажи.

«Тарелки», или, чтобы научнее звучало, дископланы, четко и согласованно сжали строй, сблизились почти вплотную, после чего вертикально приземлились в тридцати метрах от Ларисы.

Ирина тоже вышла из-под прикрытия дерева, стала в десятке шагов позади подруги. Портсигар портсигаром, им воспользоваться она всегда успеет, а вот ее ментальное излучение, старательно приводимое к аггрианскому спектру, добавит дуггурам сумятицы в мозгах.

Часть борта ближней тарелки откинулась вниз, образовав слегка изогнутый трап. Внутри дископлана было темно, и несколько десятков секунд, показавшихся очень длинными, без всякого эффекта растянутого настоящего, на пороге никто не появлялся.

«Чего-то ждут? — подумал Новиков. — Засадить бы сейчас ракету внутрь, и никаких больше проблем… Белого флага они не выкидывали».

Но второй корабль оставался заперт, и очень может быть, что его экипаж держит на мушке тех, к кому они прилетели неизвестно зачем.

Ответит выстрелом на выстрел и растворится в пространстве или во внепространстве, после чего всякие шансы на мирное разрешение бессмысленного конфликта будут окончательно потеряны. А добровольное прибытие в расположение врага, только что показавшего свою мощь и жестокость, вполне можно расценивать как жест доброй воли. Если такое понятие дуггурам вообще известно.

Андрей окинул быстрым взглядом стоящих рядом товарищей. Так ли они понимают обстановку, как он сам? Не пальнет ли взвинченный Левашов, не вполне себя контролирующий после случившегося с Ларисой? Не захочет ли разрубить гордиев узел Сашка, чтобы завершить свою миссию? Отключил якобы наш пучок реальностей от Мировой сети, а теперь и с последней, внушающей дискомфорт веткой разделаться — и хватит.

Нет, вроде бы все выглядят нормально. Сосредоточенно, но спокойно.

На пороге дископлана появился человек. Не тот, конечно, ангел во плоти, что пригрезился Ларисе, но вполне себе гуманоид, не похожий на дагонов, мелких дуггуров, барселонских «элоев», тем более — на монстров.

Впрочем, каждый зачастую видит именно то, что мечтает увидеть, и слегка помочь ему для специалиста не составит труда. Сам Новиков воспринял пришельца типом древнего египтянина, не нынешнего, арабских кровей, а современника Нефертити (Нефр-этт, если точнее), Тутанхамона и прочих Рамзесов. Как они выглядели на музейных картинах и скульптурах.

Остальные, возможно, увидели его как-то иначе.

Лариса опустила руки и отступила назад, к Ирине. Кажется, уловила ментальный посыл, не доступный Новикову. Вид у нее был неожиданно растерянный. Явно ждала чего-то другого. Кто их, женщин, знает, вдруг до сих пор мечтала вновь встретить все-таки ангела? Трехметрового, как в Ветхом Завете, прекрасного ликом и с призывно вздыбленным естеством. Чем они, ангелы, судя по той же Библии, «жен человеческих» и привлекали. И вступали с ними в нерегламентированные Богом отношения.

Только для чего Лариса хотела новой встречи — упасть в их объятия или хладнокровно расстрелять? За оскорбление и обманутые ожидания.

Пора брать ситуацию в свои руки. Та же мысль одновременно пришла в голову и Шульгину. Хотя ему, «убийце из пещеры», лучше было бы постоять в сторонке. Вдруг его вид возбудит дуггура так же, как советских офицеров — эсэсовец в полной форме, прибывший с миссией Красного Креста?

Держа палец левой руки на спуске пулемета, Новиков правой помахал над головой и неспешно пошел к дископлану. Сашка, тремя шагами сзади, с таким же «ПКМ» наперевес.

— Вот вмажут нам, дуракам, хотя бы из огнемета, и — Митькой звали. Весь кадровый состав — в пыль, — словно бы самому себе, но достаточно громко сказал Шульгин, имея в виду себя, Андрея и Ирину. Но шага при этом не замедлил.

— Зато за нас непременно отомстят, — бросил через плечо Новиков, и это тоже было правдой, но — неутешительной. Они оба на пределе возможностей зондировали окружающую среду, однако ни малейшего фона, не говоря об осмысленных сигналах, в эфире не ощущалось.

— Стоп, — сказал Андрей, когда до пришельца оставалось всего десять шагов. — Эй, ты! Чего тебе от нас нужно? Спускайся, поговорим.

Дуггур, или кто-то другой, такая мысль уже успела мелькнуть у Новикова в голове, сделал предельно дружелюбное лицо и начал спускаться по трапу. Оружия при нем точно не было, такого, что можно спрятать под достаточно легкой одеждой. На этот счет глаз у друзей был наметан.

— Саш, стой сзади, держи обстановку, Ира, все внимание — на вторую «тарелку». Лариса — ко мне! — распорядился Новиков.

Парламентер прошел свою половину пути, остановился, протянув перед собой раскрытые ладони.

— Молодец, — кивнул Андрей и убрал руку с пулемета. Не более чем протокольный жест. Меньше секунды потребуется, чтобы начать стрелять.

Очень медленно, демонстративно, с раскачиванием бедер походкой Лариса приблизилась, стала рядом. Оттопырила нижнюю губу. Чисто — девочка из Марьиной Рощи тех еще годов, когда не понастроили там многоэтажек, кинотеатров и магазинов, а теснились вдоль узких переулков почерневшие от времени дома за покосившимися дощатыми заборами.

— Знаешь его, видела? — спросил Новиков, пренебрегая дипломатией.

— Нет. Ничего похожего. Не ангел, не начальник, не пехота. Другой совсем, — ответила Лариса и сразу расслабилась. От облегчения или от разочарования.

— А в пещерах? Они ж с тобой долго упражнялись. Ты говорила, много чего запомнила… И мыслефон…

— Чуть похоже, но не то. Как испанский в сравнении с латынью… Я лучше пойду. У меня к нему вопросов нет.

Лариса повернулась, направляясь к лагерю, по дуге обходя Ирину. Кажется, действительно настраивалась на другую встречу.

— Присядем, что ли? — полувопросительно сказал «дуггуру» и Сашке Андрей, указывая на покрытый молодой травой холмик. — По-русски говоришь?

— Говорю, конечно, — с едва заметным акцентом ответил парламентер. — Испытание я выдержал?

Сразу отвечать Андрей не захотел. Достал из нагрудного кармана сигареты, зубами вытащил одну, протянул Шульгину, потом и пришельцу. В знак вежливости, вроде «трубки мира».

Тот взял, из тех же соображений, но прикуривать не стал, просто вертел в тонких смуглых пальцах с неестественно белыми ногтями.

Хватило времени, чтобы рассмотреть нового знакомца и составить о нем предварительное впечатление. Почти что человек на самом деле. В городе прошел бы мимо, не обратив внимания. Мало ли таких, то ли таджиков, то ли курдов. Вблизи, конечно, не то. Достаточно много различий, пусть по отдельности и несущественных.

— При чем тут испытание? Испытание скорее мы выдержали, не расстреляв ваши «тарелочки» на подлете, — наконец сказал Новиков, завершив визуальное изучение своего визави. — А для тебя это был обычный фейс-контроль. Лично, значит, в похищении нашей девушки не участвовал, в прочих противоправных действиях замечен не был. Можно начинать переговоры «с чистого листа». Вы инициаторы, ваше первое слово. Прошу…

Глава 10

На ходу Владимиру думалось лучше, чем за письменным столом в каюте, и он наматывал круги по широкой верхней палубе «Валгаллы»: к носу по правому борту, к корме — по левому.

Его сейчас занимал вопрос тактического использования вспомогательных крейсеров. Работа по их переоборудованию и вооружению близилась к концу. По мере готовности пароходы перегонялись в скрытый от посторонних глаз ковш[47] у самого выхода из гавани на внешний рейд. С моря его прикрывала своим высоким корпусом «Валгалла», с берега — проволочное заграждение, охраняемое патрулями. В городе не имелось зданий, достаточно высоких, чтобы послужить наблюдательным пунктом для тех, кто заинтересуется производимыми на судах работами.

Вооружение каждого рейдера составляли три стотридцатки того же типа, что на «Валгалле» и «Изумруде», расположенные в диаметральной плоскости и могущие стрелять на оба борта, обеспечивая практически круговой сектор обстрела. Кроме того, на крыльях мостиков установили по два спаренных пулемета «КПВ». Вдоль палуб к корме протянули рельсы для сброса мин заграждения. Машины и механизмы по возможности защитили котельным железом, старыми колосниками и кипами хлопка, огромное количество которых обнаружилось на портовых складах. Хлопок пропитали негорючим составом, что вдобавок сильно повысило плотность материала. Настоящую броню все эти ухищрения заменить не могли, но от осколков худо-бедно прикрывали, как следовало из опыта грядущих войн.

Артиллерия маскировалась съемными фальшбортами и макетами надстроек.

Единственное, чего нельзя было сделать в местных условиях, — серьезно повысить скорость пароходов. Однако кое-что Воронцову с роботами — судовыми инженерами все-таки удалось. Очищенные от обрастания подводные части, перебранные котлы и машины вместе с компрессорами наддува, пристроенными к топкам, полтора-два узла сверх проектных добавили. Как раз столько, что пароходы на форсаже могли оторваться от большинства английских крейсеров, даже новейших, типа «Хайфлауэр». А «Сити оф Винчестер» и «Камберленд» на мерной миле вообще показали по двадцать три узла, что было не по силам любому из английских легких крейсеров.

Основная проблема возникла с командами. Англичане, что офицеры, что матросы, оставшиеся в Дурбане, по естественным причинам для службы на военных кораблях вражеского государства не подходили. Пришлось для работы на палубе подобрать «скитальцев морей» из бордингхаусов[48], давно забывших, к какой нации они принадлежат, и не придававших ей никакого значения.

Зато с комсоставом вопросов не возникало. Почти половину экипажа «Изумруда» составляли мичманы и лейтенанты, однокашники и сослуживцы Владимира еще с Морского корпуса и операций на Черном море двадцать первого года. Эти энтузиасты предпочли увлекательную жизнь на крейсере увольнению в запас или скучной службы на флоте мирного времени.

Когда пришло время формировать «отряд отдельного плавания», офицеры охотно соглашались на должности командиров крейсеров, старших специалистов и вахтенных начальников. Прислугу к пушкам набрали из знающих полевую артиллерию молодых буров и иностранных волонтеров. А наводчиками и плутонговыми командирами пришлось ставить роботов.

Дело это сложное и ответственное: случайного человека ни за месяц, ни за год метко стрелять на сотню кабельтовых беглым огнем и руководить в бою работой расчетов не научишь.

Хорошо, что Воронцов с Белли в Замке добились, чтобы Антон отказался от исторически изжившего себя запрета. До тех пор пока форзейль окончательно не порвал отношения со своим руководством, он категорически не соглашался на использование биороботов иначе, как в качестве эффекторов системы управления «Валгаллой». Человекообразный инвентарь, одним словом, или — говорящие орудия. Им даже, во избежание эксцессов, воспрещалось удаляться от парохода дальше строго определенного расстояния. В случае нарушения они просто отключались, из всех функций оставалось только непреодолимое стремление вернуться в пределы «мелового круга».

Левашов, естественно, сумел этот запрет обойти, а Антон, изредка возвращаясь на Землю, делал вид, что ничего об этом не знает.

Но все равно роботов было слишком мало, только-только, чтобы обеспечить нормальную эксплуатацию парохода, да и то за счет того, что каждый мог исполнять сотни разных обязанностей, обладал сверхчеловеческой силой и круглосуточной работоспособностью.

И вот, наконец, бывшего форзейля удалость убедить (или заставить) полностью укомплектовать штаты. Как и положено, число роботов на «Валгалле» и «Изумруде» теперь совпадало с предусмотренным уставами количеством личного состава. Что на практике создавало огромный резерв, поскольку один робот легко мог заменить четырех офицеров любой специальности и до десятка нижних чинов. Причем одновременно.

Еще одна должность, для которой не имелось подготовленных людей, — старший боцман. Фигура незаменимая на любом корабле, а уж на наскоро подготовленных крейсерах с разношерстной командой — тем более.

Настоящий боцман-дракон, вроде тех, что по пятнадцать-двадцать лет правили службу на лучших кораблях старого флота, — фигура штучная, «необъясненная и, может быть, даже необъяснимая». Командиры со старшими офицерами приходили и уходили, а боцман оставался. И парусное дело знал в совершенстве, и умел из неграмотного новобранца, до службы никакой воды, кроме жалкой речушки за околицей, не видевшего, сделать лихого марсофлота, без страха умеющего работать в восьмибалльный шторм на ноке бом-брам рея. А порядок на вверенном корабле поддерживал такой, что самый придирчивый адмирал недоуменно взглядывал на батистовый носовой платок, остававшийся чистым после прикосновений к заведомо грязным частям корабля — ступенькам трапов, шлюпбалкам и даже движущимся частям паровых машин. Как это можно было обеспечить — оставалось вечной тайной боцманского сословия.

К счастью, именно таков был старший боцман «Валгаллы», робот-кондукто́р[49] Плетнев, поименованный так в честь одного из персонажей морских повестей Колбасьева. Воронцов, используя имевшуюся матрицу, пять лет учил его и воспитывал в нужном стиле и духе, добившись выдающихся успехов. Вот его и растиражировали, внеся в каждый экземпляр кое-какие индивидуальные черты внешности и характера.

Кочегарами пришлось нанимать опять же кафров и зулусов, уже знакомых с этой работой. Парни, как правило, были здоровенные, веселые, в меру окультуренные. Они слегка впадали в шок, когда им объясняли, что вахты будут — четыре часа через восемь, а не восемь через четыре, и платить станут больше, чем капитанам при англичанах. Поверив, наконец, и получив аванс, они немедленно приступали к ритуальным пляскам на пирсе, торжествующе потрясая новенькими шуфельными лопатами. Как их отцы и старшие братья — копьями для охоты на львов.

Адмирал Балфур со своим штабом и командирами крейсерского отряда тоже времени зря не терял. В отличие от Зиновия Петровича Рожественского, за все время пути к Цусиме ни разу не собравшего военного совета и вообще, кажется, не удосужившегося прочитать хотя бы труд своего предшественника Макарова «Рассуждения о морской тактике», сэр Роджер отнесся к создавшемуся положению серьезно. Если на театре появился противник, значительно превосходящий тебя техническими возможностями, необходимо задуматься, что же ему можно противопоставить?

Безвыходных положений не бывает — в это адмирал верил твердо. За ним стояла многовековая традиция морских побед, а поражения принято было считать случайными. У буров на сухопутье тоже имелось превосходство в прицельной дальнобойности их ружей и тактике рассыпного строя, но из этого совсем не вытекало, что они непобедимы. Пехотные генералы этой войны вызывали у Балфура скорее раздражение, чем сочувствие.

А здесь перед ним встала интересная задача, вроде варианта в покере — что лучше, сбросить карту от двойки с тройкой, в надежде получить каре или флешь, или блефовать на своих с приличными шансами?

Проигранный его коллегой, адмиралом Хиллардом, бой у Западного побережья Африки ничего не доказывал. Дальнобойность пушек противника и его скоростные характеристики, конечно, удивляли, но при любом раскладе восемь тяжеловооруженных крейсеров способны организовать такую картину сражения, что преимущества неприятеля обратятся в его недостатки.

По-своему он был прав. И его капитаны увлеченно рисовали на больших листах бумаги схемы, руководствуясь которыми эскадра непременно должна была выполнить свою задачу.

Как раз ко времени подоспели сведения, полученные из Лондона. Там Сильвия по своим каналам довела до лордов адмиралтейства очередную «крайне секретную информацию», полученную якобы прямо из статс-секретариата адмирала фон Тирпица. Оперирующий на британских коммуникациях легкий крейсер действительно был спроектирован инженерами фирмы «Шихау». И там же был заложен, примерно в середине девяносто седьмого года, без всякой огласки, под видом обычного малотоннажного пакетбота.

Видимо, он с самого начала предназначался для одного из государств, планирующих войну на коммуникациях противника. Чили, например. Или действительно для смотрящих далеко вперед буров, готовивших своему грядущему противнику неприятный сюрприз.

То, что разведка прозевала этот факт, непростительно, но объяснимо. На фоне развернувшегося во всех европейских странах бурного строительства все более крупных и мощных кораблей, действительно представляющих опасность для соперников, закладка небольшого гражданского судна внимания не привлекла. Тем более что сразу после завершения корпусных работ будущий крейсер был уведен на буксире из Эльбинга сначала в Киль, а потом куда-то еще для достройки и вооружения. Куда именно, установить пока не удалось.

В нормальной обстановке, разумеется, такая «деза» была бы разоблачена довольно легко, но — не в условиях военно-политического психоза и вдобавок информационной войны, организованной по методикам конца двадцатого века. Любого, кто слишком плотно начал бы интересоваться этой историей, легко можно перекупить, переубедить или — убрать, в крайнем случае. Как любил выражаться Шульгин, перевоплощаясь в ниндзя, — «погасить облик».

Адмиралу и его штабу пришлось довольствоваться характеристиками до сих пор не вступившего в строй русско-немецкого «Новика», которые имелись в открытой печати. Водоизмещение — три с половиной тысячи тонн, бронирование отсутствует, скорость на форсировке машин — до двадцати шести узлов, вооружение — восемь принятых на российском флоте стодвадцатимиллиметровых орудий. Только на «бурском» рейдере, как показало обследование поврежденных крейсеров, калибр пушек был чуть больше — сто тридцать.

Выглядело это эффектно, но не так уж страшно. Балфур, который со своим отрядом не принимал участия в боях, предпочел неудачу отнести на счет нераспорядительности адмирала Хилларда, растерянности и низкого боевого духа его офицеров. Все остальное — попытка оправдать свое поражение воздействием «непреодолимой силы».

В общем, это вполне естественно. Любому нормальному человеку свойствен именно такой подход. Знает он принцип Оккама или не знает. Если тебе набили морду в темном переулке, то наутро ты будешь рассказывать не о своей слабости и трусости, а о численном превосходстве хулиганов и о том, что каждый был как минимум мастер спорта по боксу.

Схема прикрытия каравана и эволюций эскадры в случае появления таинственного крейсера (действительно таинственного, тут адмирал признавал свое бессилие, так как до сих пор не получил сведений о месте его базировании и предполагаемых планах) была составлена. Каждый командир знал свой маневр, имелись согласованные таблицы сигналов, трехфлажных и других: гудками, ракетами, цветными дымами.

Противнику стоило лишь появиться, а уж потом ему останется только позорно бежать, в лучшем для него случае. Но Балфур рассчитывал на большее. Заманить врага в ловушку, перехватить и уничтожить.

— Восемь пятидюймовок, вы говорите? — ядовито-презрительно изрек он на одном из совещаний. — Против сотни с лишним стволов тяжелой артиллерии? Ха-ха!

Англичане всегда умели заставить себя забыть о позорных эпизодах, вроде штурма Петропавловска в 1854 году, когда им пришлось бежать при десятикратном превосходстве на море и четырехкратном — в десантной партии. Адмирал Прайс, не желая предстать перед судом лордов адмиралтейства, просто застрелился на глазах подчиненных, чем отнюдь не прибавил им боевого духа. Как писал тогдашний французский историк и участник сражения:

«Потерпеть неудачу — это не несчастье, это пятно, которое желательно изгладить из книги истории, это даже больше того, это вина, я даже скажу — преступление, ответственность за которое несправедливо ложится без разбора на всех».[50]

Но «заставить себя забыть» и забыть на самом деле — немного разные вещи. И вспоминать о них приходится, вольно или невольно.

И все же, уединяясь в своем адмиральском салоне, Балфур, продумавший все возможные повороты событий и действия неприятеля, ощущал себя странно. Приблизительно как лендлорд, собравшийся поохотиться в своем имении на кроликов, заряжает тяжелыми пулями ружье десятого калибра, собирает целую ораву егерей, тоже до зубов вооруженных. Чтобы прикрывали его с флангов и с тыла. И до смерти боится, что кролик выскочит из кустов и вцепится острыми зубами в горло.

Смешно, стыдно, недостойно джентльмена. Он бы с куда большей уверенностью повел броненосную эскадру навстречу такой же, а то и более сильной.

Получается — неизвестный враг испугал его еще задолго до боя, который то ли будет, то ли нет?

И сэру Роджеру делалось очень не по себе. С таким настроением воевать нельзя. Но надо. Графин виски пустел, табачный дым не успевал вытягиваться в открытый иллюминатор, карта на столе вызывала неприязнь своей глупой голубизной.

…Белли наконец-то получил от Воронцова конкретный боевой приказ и вывел свой отряд из Дурбана за час до рассвета. Сначала направился курсом зюйд-вест, чтобы ввести в заблуждение вражеских шпионов, наверняка отслеживавших все, что происходило в порту последнюю неделю. Только вот смысл, как ему казалось, в деятельности здешних разведок был чисто исторический. При отсутствии современных средств связи никаких возможностей своевременно предупредить высшее командование о действиях противника не было. Телеграфная связь с Кейптауном была прервана, иным же способом быстрее чем за несколько суток депешу не переправишь. Хоть лошадей до смерти загони, хоть поездом, замаскировавшись под бурского офицера, до крайней станции доберись, а там еще пешком до первых английских постов. Очень долго и рискованно. Да и не стоит того информация. Точнее — некому правильно оценить ее ценность.

Владимир решил, что как бы ни был умен и опытен Дмитрий Сергеевич, но идти у него на поводу он не станет. Приказ понятен, но в части практической реализации общего замысла Белли имел собственное мнение. Что Воронцов адмирал — это понятно, и чин свой получил не зря, разгромив англичан сначала в Черном, а потом и в Эгейском море. Эта славная виктория наверняка войдет в учебники, и где-нибудь, пусть в сноске, мелким шрифтом, будет указано, что и известный адмирал Белли принимал в ней участие мичманом. И первый свой орден он получил там же.

Но время идет, и Владимир, послужив и осмотревшись в рядах «Братства», начал соображать самостоятельно. Воронцов ведь тоже всего лишь, по своему реальному званию не более чем капитан-лейтенант Советского ВМФ. Командир тральщика. Остальное — личный талант и воля того, кто выше нас. Так в чем между ними разница?

(О том, что сам он вообще не произведен законным образом, то есть царским указом, в мичманский чин и формально остается гардемарином, забылось само собой. Так часто бывает.)

Поэтому о своем плане операции (в широком смысле) он Воронцову ничего не сказал. Сделает что считает нужным, а там видно будет, кто прав, а кто — не очень.

Отойдя на десяток миль от берега, Белли развернул свой отряд почти на сто восемьдесят градусов, направляясь к южному выходу из Мозамбикского пролива. Именно здесь, в четырехстах пятидесяти милях северо-восточнее Дурбана бомбейский караван должен, после бункеровки в порту Виктория на Сейшельских островах, выйти на рандеву с отрядом прикрытия.

Английские крейсера, по расчетам, должны были подойти сюда через сутки, исходя из навигационных расчетов. Этого Владимиру должно было хватить на все.

Белли сидел в своем кабинете за столом, заваленным картами, навигационными таблицами, исчерканными схемами маневрирования листами бумаги. Вестовой только что вышел, бесшумно ступая, оставив поднос с прикрытым крахмальной салфеткой стаканом в штормовом подстаканнике с чаем по-адмиральски, небольшим серебряным чайником, пузатой бутылочкой рома.

Командиру до сих пор ужасно нравились внешние признаки его величия. Слишком уж глубоко застряли в памяти воспоминания о громадных, холодных ротных дортуарах корпуса с каменными полами и неизбывными сквозняками из четырехметровых окон, о столовом зале на пятьсот человек, о вечной невозможности хоть на полчаса остаться наедине с собой, даже в гальюне. На протяжении шести бесконечных лет.

О последнем ужасном годе, проведенном во Владивостоке, о смертельном пути домой в Петроград, который он заведомо не надеялся преодолеть, но все же упорно пробирался от станции к станции Великого сибирского пути, терпя голод, унижения и постоянный страх расстрела, он старался не вспоминать. Если бы не Шульгин с Кетлинским, которым по странному толчку судьбы под руку захотелось отвлечься от такого же, как он пьет сейчас, адмиральского чая, выйти прогуляться по скучному омскому перрону — где бы сейчас был старший гардемарин Белли? Точнее — память о нем.

Зато теперь он располагал командирской каютой, которая на самом деле состояла из четырех помещений, размерами и комфортом ничуть не уступавших таковым на старых броненосцах и броненосных крейсерах вроде «Александра Второго» или «Минина». Тогда, в благословенные годы предпоследнего императора, еще не додумались приносить удобства повседневной жизни моряков в жертву требованиям военной целесообразности. Да и сама война, представлявшаяся совсем иначе, то ли будет, то ли нет (последние двадцать лет, слава богу, не было), а жить и служить нужно сейчас. В годовых и более плаваниях, где персидский ковер в салоне у адмирала и блютнеровское пианино в кают-компании куда важнее, чем мысль о вражеском снаряде, могущем вызвать пожар. Все страхи и бессмысленные предосторожности начались после Цусимы. Не зря курсовой офицер лейтенант Греве, издеваясь над начальственными инструкциями, разъяснял гардемаринам преимущества рояля из нержавеющей стали над обычным.

Настольная лампа в виде обнаженной бронзовой наяды, держащей в руке факел с электрической лампочкой под розовым абажуром в виде шелковых дамских панталончиков, освещала пустую, с точки зрения штатского человека, бледную морскую карту с обозначенными глубинами, направлениями ветров и течений.

При слове «пролив» большинство представляет себе нечто вроде Босфора, Дарданелл или пусть даже Ла-Манша — водный коридор между берегами, которые видны с борта судна, а если и не видны, то находятся где-то неподалеку. Мозамбикский же проще сравнить с приличным морем, например — Черным. От двухсот до трехсот миль в ширину, семьсот в длину. Перехватить здесь десяток пароходов — задача не из легких, кроме точного расчета, не помешает и большая доля везенья. Одна надежда, что начальник каравана не будет выписывать в море всяческие локсодромии[51] и противолодочные зигзаги, а пойдет к точке рандеву оптимальным курсом.

Белли очертил карандашом кружок в полсотни миль диаметром (в масштабе карты, естественно). Вот здесь все и должно произойти. Если он не ошибся, у него останется больше суток, чтобы, сделав свое дело, вернуться и встретить Балфура там, где тот рассчитывает принять конвой под защиту.

«Изумруд», как и прежде, скрывался под маской лесовоза, что было крайне удобно. Высокие стены из горбыля, имитирующего настоящий груз, надежно прикрывали и артиллерию, и две трубы из трех. Средняя была удлинена специальной насадкой, отчего выглядела тонкой и довольно жалкой. В случае появления на экране локатора встречного судна она начинала извергать черный жирный дым, показывающий, что машина работает на пределе, разгоняя пароходик до «парадных» девяти узлов. Остальное время отряд шел на восемнадцати, равняясь по самому тихоходному — «Индусу».

Караван обнаружился множественными засветками на экране за полчаса до рассвета, на расстоянии двадцати миль. За время сближения на крейсерах успели опустить на палубу маскировочные щиты и сыграть боевую тревогу. В основном — для тренировки экипажей. О каком бое могла идти речь? Шесть хорошо вооруженных кораблей против двенадцати мирных тихоходов, перегруженных солдатами, лошадьми, военным снаряжением и тыловым имуществом.

Белли вышел из рубки на правое крыло мостика, поднес к глазам бинокль. Ему нравилось наблюдать за обстановкой вживую, а не на мониторе, сколь бы отчетливую картинку тот ни рисовал. Сквозь дымку утренних испарений, образовывавшихся при столкновении холодного и теплого течений, хорошо просматривались только первые три транспорта, остальные скрывались в завесе тянущихся по ветру полос угольного дыма. Пароходы шли без всякого подобия строя, вразброс, стараясь только сохранять общее направление и зрительную связь между ближайшими в «ордере».

Владимир скомандовал в микрофон висевшей на шее рации, настроенной на общую волну отряда. Командиры подтвердили получение приказа, и вспомогательные крейсера начали перестраиваться в строй фронта, перекрывая конвою путь на юг.

«Изумруд» чуть прибавил оборотов, выдвигаясь вперед, на сближение с головным транспортом, «Индиан саксесс», который, очевидно, и был флагманом. Пароход хороший, новый, тысяч на десять тонн, с высокой пассажирской надстройкой на две трети корпуса. Там с удобством могло бы разместиться командование бригады.

Так оно и оказалось.

С дистанции шесть кабельтовых[52] баковая пушка крейсера дала предупредительный выстрел в воздух, сопроводив его трехфлажным сигналом «Остановиться. Лечь в дрейф».

Вахтенный штурман парохода явно не понимал, что происходит. Он знал, что их должны встретить свои крейсера, но не здесь и не сейчас, намного южнее и сутками позже. Сам он никаких решений принимать не собирался, капитан был крут характером, обожал устраивать разносы по любому поводу даже офицерам, матросы же прибегали к любым ухищрениям, лишь бы лишний раз не встретить на палубе мастера Биндона. И при первом удобном случае списывались, а то и дезертировали с судна.

Помощник, напряженно всматриваясь в действия легко скользящего по волнам крейсера, послал рассыльного пригласить наверх капитана. Кое-что о появлении у буров («или их трусливых покровителей, боящихся показать свой флаг», как писали бомбейские газеты) лихого рейдера молодой моряк читал. Не во все верил, но какая-то правда за сообщениями наверняка крылась. Теперь он наяву видел корабли, поведение которых дружественным назвать никак нельзя. Вот пусть капитан вместе с армейским генералом и полковниками разбирается. Ему происходящее пока казалось очередным интересным приключением, ради которых и стоит плавать по морям.

Пока Биндон торопливо натягивал китель и поднимался на мостик, «Изумруд» успел круто развернуться на шестнадцать румбов, разведя большую волну. Белли перебросил ручку машинного телеграфа на «Малый ход», уравнивая скорость, вывел крейсер на траверз транспорта, аккуратно сближаясь. Когда от борта до борта осталось не больше кабельтова, на мостике «Саксесса» наконец появился капитан.

— Эй, какого черта?! — немедленно заорал он в громадный рупор. — Не притирайтесь так близко. Что вам надо? Где адмирал Балфур? — Голос его, который и без усилителя легко перекрыл бы расстояние между кораблями, заставил Владимира слегка поморщиться.

Белли, не затрудняя голосовые связки, скрещенными руками показал, чтобы немедленно стопорили машины, а потом, тоже жестом, предложил посмотреть на гафель крейсера, где как раз в этот момент развернулся трансваальский флаг.

У Биндона челюсть не отвисла, как принято писать, а, напротив, с хрустом защелкнулась. Хруст произвел раздавленный крепкими зубами мундштук трубки, второпях не прикуренной.

Бесшумно скользящий на параллельном курсе серо-голубой крейсер с пятью наведенными на пароход орудиями, выглядел очень убедительно.

— Сэр, — осторожно спросил штурман, — что прикажете?

— Заткнитесь, недоумок, — привычно рявкнул капитан, но, очевидно, кое-что начало доходить и до него. В случае чего оба они очень скоро окажутся в равном положении — в трюме чужого корабля и в бараке для военнопленных, и как именно ему припомнят все грубости и унижения — неизвестно. Лучше вовремя отыграть назад. — Простите, мистер Миклджон, я сейчас немного не в себе. Сами понимаете…

— Понимаю, сэр. Но те парни на крейсере опять возятся у своей пушки. Боюсь, могут и выстрелить…

— Да пусть мне воткнут в задницу тридцать три якоря…

Эта картинка, воплотись она в жизнь, показалась штурману крайне заманчивой.

— Стоп машины!

Миклджон, отстранившись, указал Биндону на телеграф. Будет когда-нибудь суд или не будет, а если капитан на мостике, никто не имеет права прикасаться к рычагам управления.

На «стопе» пароход такого водоизмещения, идущий на двенадцати узлах, выбегает не меньше мили. Чтобы стать как вкопанному, нужно было рвать машины на «полный назад».

Белли в свой великолепный бинокль видел происходящее на пароходе, словно с десяти шагов. И отчетливо уловил суть конфликта.

Подчиняясь его команде, пятерка рейдеров, переложив рули «право на борт», снова «последовательно» перестраиваясь в кильватер, начала входить в интервал между «Саксессом» и ничего до сих пор не понявшей толпой транспортов. Кавказские овчарки, сбивая отару, громко лают, оскаленными зубами демонстрируя овцам серьезность своих намерений. Крейсера обошлись гудками сирен, холостыми выстрелами, которые при специальных вставках в гильзы звучат не хуже боевых, и ракетами, указывающими позицию для безопасного дрейфа.

Непривычных звуков, грохота реверсируемых машин и общего возбуждения, охватившего пароход, хватило, чтобы разбудить и привести в состояние раздражения бригадного генерала сэра Джона Литтлтона. Этот дочерна загорелый на беспощадном солнце Раджастхана, сухой и твердый, как солдатская галета, сорокалетний красавец мужчина с пышными, по обычаям Джайпура, усами, был именно тем человеком, о которых и для которых писал Киплинг. «Несите бремя белых…» и так далее.

Если бы история складывалась как-то иначе, он мог бы стать близким и верным другом среднеазиатским русским генералам — Кауфману, Черняеву, Скобелеву. Если бы они (точнее — их сюзерены) согласились, что какой-то Афганистан или Гиндукуш не стоят смертельного противостояния достойных людей. Но — снова всплывает в памяти некий Мольтке, то ли младший, то ли старший, а возможно, даже и Шарнхорст, с германской твердостью сформулировавший: «Твой враг выбран не тобою, а для тебя». Что-то в этой мысли, конечно, имеется, как во всякой более-менее грамотно изложенной, но есть и глубокий психологический дефект. Свойственный именно германскому стилю мышления. Начиная с Канта и Гегеля — «Третьего не дано!». Да что за ерунда?! И третье дано, и пятое, и восьмое. Главное — как подойти к вопросу. Или — к снаряду.

Почему немцы, при всем к ним уважении как к воякам и философам, Москву ни разу не взяли с боя, а русские Берлин — дважды? Да и Париж, к слову сказать. При том, что без всякой войны русские цари отдавали тем же немцам и иным инородцам целые губернии под мирное освоение и заселение. Но их (инородцев) это отчего-то не устраивало. Воевать без шансов на победу им казалось интереснее.

Эти мысли промелькнули в голове Белли краешком, но они вполне определяли его настроение.

Он видел, как, стараясь сохранить достоинство, быстрым шагом спешит на мостик английский генерал, весь в белом и в коричневых кавалерийских сапогах, словно бы сам себя подгоняя стеком, нервно хлещущим по голенищу. За ним торопилась свита.

Времени у Владимира было немерено. Сутки, если не больше. За происходящим он наблюдал с естественным любопытством молодого офицера, оказавшегося в очередном узле истории. В качестве демиурга, нужно отметить. Как и его учителя и старшие товарищи. Потому он не торопился. Человеку, владеющему знанием, приличествует важность. Просто приказал роботу-радисту настроить раструбы звукоуловителя на мостик «Саксесса». Интересно, о чем там сейчас будут говорить. В их положении.

Звук из динамиков доносился очень хорошо. Чисто. Как будто в трех шагах отсюда разговаривали хамоватый моряк и генерал-аристократ.

Началось все абсолютно банально. Что происходит, что вы собираетесь делать и тому подобное. Просто капитан лучше представлял свое положение — пушки солидного калибра, наведенные на его пароход, заставляли быть рациональным. Генерал, в свою очередь, как им, генералам, свойственно, пытался найти какой-нибудь победный выход. Не сдаваться же! Но выход искать предлагалось капитану. Тоже как обычно. А вот тут уже коса нашла на камень.

— Сэр, я не буду вам возражать, — со сдержанной яростью сказал Биндон. — Выведите на палубу весь батальон, что вы везете на моем судне, и прикажите открыть огонь из всего, что у вас есть. Я даже согласен поднять флажный сигнал, если вы прикажете всем вашим войскам сопротивляться до конца. Прикажите только…

Литтлтон с сомнением посмотрел на двигающийся борт в борт крейсер. Его артиллерия выглядела очень впечатляюще, а на мостике стоял офицер, в синем кителе с золотыми нашивками на рукавах, очень похожем на морской английский, и приветственно помахивал рукой.

— Спросите лучше, что им надо, — помрачнев, буркнул генерал и поманил вестового. Тот, зная своего начальника, имел при себе походный погребец со всем необходимым. Подал приличный стаканчик виски и кусок ветчины на плоской тарелке.

— Капитану — тоже.

Биндон с благодарностью принял угощение. Не в том дело, что так уж хотелось выпить, у него самого шкаф в буфетной ломился от бутылок с виски и ромом. Честь оказана. При всей своей грубости и самонадеянности капитан торгового судна признавал, что на социальной лестнице располагается куда ниже строевого генерала. Был бы он сам каким-нибудь коммодором — тогда другое дело.

— Эй, на крейсере, что вы от нас хотите? — закричал Биндон в мегафон.

— Ничего более дурацкого вы не могли спросить? — осведомился Белли, тоже поднеся к губам рупор, совсем небольшой, со встроенным усилителем, но очень похожий на настоящий. — Чего может хотеть командир крейсерской эскадры, задержавший вражеский конвой с войсками? Машины стоп. Капитаны с судовыми документами — к трапам. Вооруженные люди — с палуб долой. Огонь открываю без предупреждения.

Он говорил на очень приличном английском, но с неуловимым акцентом, не позволяющим определить, какой язык для него является родным. Это тоже входило в учебный курс, организованный для них Сильвией.

— Принять бой мы, конечно, не можем, к моему глубокому сожалению, — ответил генерал, взяв у Биндона рупор.

— Нам бы этого тоже не хотелось, — ответил Белли. — Поэтому спускайте катер, у меня на борту все и обсудим, как принято между цивилизованными людьми. Жду только вас, генерал, и вашего начальник штаба с адъютантами, если угодно. Капитан парохода пусть займется поддержанием порядка на борту. Ему в помощь я пришлю нескольких своих людей.

Попросту это означало, что на «Саксесс» будет высажена призовая партия. Ту же инструкцию имели командиры остальных вспомогательных крейсеров в отношении судов каравана. С пяти крейсеров на двенадцать пароходов было переброшено не больше чем по отделению десантников. В подходящих условиях этого достаточно. Даже тысячную агрессивную толпу можно положить на землю выстрелами поверх голов из нескольких автоматов. А среди индийских сипаев агрессивных людей не было.

Через двадцать минут капитанский вельбот с Литтлтоном, начальником штаба бригады полковником Слогеттом и адъютантом лейтенантом Кортни подвалил к специально для них спущенному парадному трапу. Одновременно катер с «Изумруда» высадил группу захвата на «Саксесс». Мичман-человек Криницкий душевно предложил офицерам соблюдать спокойствие и не провоцировать. Уселся на мостике в парусиновый шезлонг, положил на колени взведенный «маузер» с пристегнутым прикладом и легко задремал. Четыре старшины-робота оберегали его отдых и порядок на судне.

Самостоятельную роль дипломата Владимиру до сих пор играть не приходилось, для этого находились старшие товарищи. Но когда-нибудь нужно начинать. Тем более — условия для дебюта наивыгоднейшие. Противник заранее деморализован, а ты — в полном порядке, можешь выдвигать любые требования, одновременно учась хорошим манерам «доброго старого времени». Если оно вообще бывает — «доброе старое». В книжках — может быть, а в реальности любое время одинаково грубое, грязное и кровавое, уж это Белли за годы войн и революций усвоил основательно. Разница лишь в том — бьют ли тебя, перед тем как поставить к стенке, прикладом трехлинейки по зубам и по почкам или подводят к подножию виселицы с неким подобием вежливости и соблюдением демократических процедур.

Сейчас кавторанг волен был выбирать любую позицию. Тот редкий случай, когда человек не зависит ни от чего, кроме собственных убеждений. Экзистенциализм, как часто повторял философ по образованию, но не по жизни Андрей Дмитриевич. Это красивое слово Владимиру нравилось. Смысл, в нем заключенный, — тоже.

Фактически пленного генерала Литтлтона крайне удивила строевая выправка выставленного для его встречи караула и изумительные чистота и порядок на палубе крейсера. Никак это не сочеталось с его представлением о бурах, если бы даже они и обзавелись собственным флотом. Поздоровавшись за руку с удивительно молодым офицером, чьи нарукавные шевроны соответствовали английскому кэптэну, он, сохраняя невозмутимость и достоинство, проследовал вдоль шканцев к тамбуру, ведущему в командирский салон. По пути генерал старался уловить хотя бы один признак, по которому можно было бы определить истинную принадлежность корабля.

Увы, ничего подходящего для идентификации он не заметил. Словно специально постарались устранить все лишнее там, где возможно присутствие посторонних. В салоне по переборкам висели картины, которые повесил бы человек со вкусом любой национальности, две с лишним сотни книг в застекленных шкафах тоже были на разных европейских языках, среди них терялось некоторое количество томов с кириллицей на корешках. В общем, Литтлтон оказался в положении профессора Аронакса, пытавшегося определить национальность хозяина «Наутилуса»[53].

Стол был уже накрыт, вестовые с салфетками через руку замерли у трапов, ведущих в буфет и на камбуз. Для завтрака, может быть, было и рановато, но генерал с вожделением втягивал ноздрями соблазнительные запахи изысканной пищи. У моряков, известно, ни дней, ни ночей не существует, они могут ужинать в шесть утра, а завтракать в пять пополудни.

На какое-то мгновение Литтлтону стало безразличным катастрофическое (но не унизительное, что важно) положение, в которое он попал. Хрусталя, фарфора, столового серебра на столе у этого странного кэптэна с то ли итальянской, то ли французской фамилией было не меньше, чем у принца королевской крови. Да и сама отделка салона, вышколенность экипажа, многие другие детали, очевидные для наметанного военного глаза, говорили о том, что генерал имеет дело не со скотоводом из вельда.

«А что, если…» — вдруг подумал генерал.

За столом, расправив на коленях льняную салфетку, он решительно спросил, предварительно выпив ледяной водки, закусив бутербродом с черной икрой и ломтиком провесного балыка (что это за продукт, Литтлтон знал, неоднократно побывав на приемах в русских миссиях, то в Дели, то в Пекине):

— Вы — русские? — Это прозвучало почти так же, как: «Вы — дьявол?»

— Да отчего же непременно — русские? Они у вас что, пугала, от которых по ночам даже генералы под одеяло прячутся? Смешно, вы не находите? Выпивайте, выпивайте и закусывайте, времени на разговоры у нас достаточно. Отчего вы не хотите принять меня тем, кто я есть, — голландцем из Голландии? Кто же еще будет бескорыстно помогать своим братьям-бурам?

Генерал, жуя второй бутерброд, помотал головой.

— Вы, кэптэн, по сравнению со мной — очень молодой человек. И я никак не пойму — вы просто так дурака валяете или с определенной целью? Да вы сами подумайте — какой голландец, немец, француз, захватив в плен целую эскадру, вольный в своих поступках, станет принимать вражеского командира в таком салоне, — он обвел рукой действительно прекрасное помещение, — угощать водкой и икрой. — Литтлтон взял третий бутерброд и жадно опрокинул рюмку.

(Кстати, об этом специально предупреждали в пятидесятые годы на курсах американских разведчиков — никогда в России не пейте за столом в одиночку, даже если уже налито. Обязательно дождитесь тоста и «чокнитесь». Иначе — провал. Или, если попросту, могут и в морду дать.) Но генерал на таких курсах не учился. В его кругу было принято пить по готовности.

— Те куска засохшего сыра просто так не предложат. А с русскими я встречался. С военным агентом в Дели полковником Леонтьевым и его сотрудниками. Вы — точно такой и есть. Прекрасно воспитанный, хлебосольный, мягкосердечный в общении, даже с теми, кто этого совершенно не заслуживает, но внутри у вас — стальной клинок. Скажите, зачем вы ввязались в эту историю?

Белли наслаждался. Очень ему нравилась сейчас своя позиция и открывшееся «окно возможностей».

— Чтобы отомстить Британии за все англо-голландские войны семнадцатого века и позже, естественно. Помните, как оно тогда было? И кто же, кроме нас, поможет братьям-бурам? Зачем они русским? Мы помним царя Петра, «саардамского плотника», при нем все у нас было хорошо, а потом отношения как-то не заладились. Что касается икры и прочего — недавно мы захватили пароход, который вез тысячу тонн разных деликатесов из Владивостока. Вот теперь и пользуемся…

Владимир тоже выпил свою рюмку и с интересом посмотрел на генерала. Что он теперь скажет.

— Хорошо, вы — голландец. Только советую в зеркало еще раз внимательно посмотреть, когда бриться будете. А с «Дальнего Востока», — он сказал это по-русски, хотя и довольно коряво, — могли бы везти красную икру, никак не черную. Ту добывают совсем в другом месте.

— Откуда мне знать, кто, что, откуда и зачем возит? — резонно возразил Белли. — Я не купец, военный человек. Но мы как-то отвлеклись от основной темы. Капитуляцию вашу я принимаю. — Сказано было жестко, хотя до этого вроде темы этой не касались еще. Генерал внутренне напрягся, но промолчал, ожидая продолжения. — Ненужные жертвы нам, само собой, ни к чему. Если с вашей стороны не последует бессмысленно-агрессивных выходок, все обойдется гладко. Весь ваш караван в сопровождении одного или двух моих крейсеров немедленно направится к южной оконечности Мадагаскара. Там ваши транспорты будут лишены возможности дальнейшего передвижения, а люди сойдут на берег. Мальгаши довольно гостеприимный народ, и климат на острове благоприятный. Проживете, пока французы не придумают, что с вами дальше делать. Я вам оставлю, для самообороны, по одной винтовке на пять человек и по сотне патронов на ствол. Также — все личные вещи, продовольствие и фураж для лошадей. Офицерам — личное огнестрельное и холодное оружие. Остальное будет конфисковано или уничтожено. Вот все, что я могу вам предложить. Устраивает?

По всем понятиям, предложение было сверхгуманное. Но и абсурдное, при здравом рассмотрении. Чего это ради крейсера, захватившие великолепный приз, не ведут его в свой порт, чтобы трофейным оружием пополнить свои арсеналы, а видом многотысячных колонн пленных — укрепить боевой дух населения и унизить противника? Так просто не бывает!

Генерал это понимал, но сразу же задумался и о другом. Что будет лично с ним, когда война закончится и он вернется в Англию? Как объяснить необъяснимый гуманизм противника? Немедленно встанет вопрос — чем заплатил за него генерал? И вряд ли слова присутствующих здесь же полковника и лейтенанта будут иметь какой-то вес по сравнению с диким воем, который поднимется в парламенте и прессе.

Кстати, генералу не понравилось, с какими холодными, безразличными лицами сидят за столом его помощники. Едят понемногу, подносят к губам рюмки, но очень сдержанно. Как будто чего-то ждут. Или — запоминают происходящее, чтобы потом подробно записать. Вот! Записать…

Литтлтон был по-настоящему боевым офицером. Воевал в Афганистане на линии Дюранда, с пуштунами в «зоне племен», в Белуджистане отчаянно рубился в кавалерийских стычках с сумасшедшими дервишами. В те времена, естественно, о таких вещах, как «психологическая реабилитация», никто и понятия не имел, но человек остается человеком, и если с психикой не все в порядке, то процесс потихоньку прогрессирует. Отсюда и бессмысленный садизм на поле боя и вокруг, и алкоголизм, в который храбрые бритты впадали куда успешнее русских, и волны самоубийств среди вполне успешных, казалось бы, людей.

И вот сейчас, когда, как казалось Белли, нужные слова были сказаны, осталось только воплотить их в какое-то подобие соглашения, пусть даже поначалу устного, у генерала «сорвало крышу», как часто говаривали те же «старшие братья».

Был бы он японцем — Владимир бы понял. А тут — культурный, цивилизованный, достаточно сдержанный европеец, никаких патологических акцентуаций не проявлявший, вдруг вскочил с налившимся кровью лицом.

Изрыгая страшную (по его мнению) брань, а с русской точки зрения — жалкое вяканье, Литтлтон бросился на Белли, вытянув вперед руки, с явным намерением вцепиться капитану в горло.

«И геройски погибнуть», — мелькнула мысль у Владимира, сразу понявшего, что случилось с генералом. Надо было бы его, правда, взять под стражу на борту парохода и сразу говорить, как с военнопленным. А тут — сшибка между положением реальным и воображаемым.

Александр Иванович своих подопечных, какая бы роль и должность им потом ни предназначалась, практике рукопашного боя и иным методикам защиты и нападения учил крепко. Белли в этом имел возможность убедиться. Сам прошел, еще гардемарином, полный курс жестокой муштры в батальоне Басманова. Даже жена Шульгина, как и прочие «сестры» «Братства», и на фехтовальной дорожке, и на татами, и на штурмполосе не пользовалась никакими послаблениями. Скорее — наоборот.

Владимир, даже не поднимаясь с кресла, схватил генерала за кавалерийские бриджи и, используя энергию его порыва, немного добавил ускорения. То есть — перебросил через себя, в тот угол салона, где генерала у самой палубы подхватили вестовые. Не позволив ему претерпеть ни малейшего физического ущерба. О нравственном — говорить не будем.

Единственным яростным взглядом (так его восприняли полковник с лейтенантом) Белли заставил их остаться на своих местах. На самом деле никакой ярости он не испытывал, и подобная форма проявления чувств была чужда ему с детства. Еще в корпусе умные воспитатели писали в ежегодных аттестациях: «Гардемарин Белли, при всей мягкости своего характера, умеет внушать к себе уважение, отнюдь не прибегая к физической силе и званию фельдфебеля старшей роты».

Литтлтона подвели к его креслу, по пути заботливо оправив пришедшую в некоторый беспорядок форму.

— Садитесь, генерал, — сказал Владимир крайне миролюбивым тоном. — Если вам так уж хочется — могу предложить на выбор: нож для харакири, револьвер с одним патроном — в «русскую рулетку» сыграете — или красивый английский бокс на палубе, на глазах у ваших подчиненных. Но геройски умереть от руки коварного врага я вам стопроцентно не позволю. Господин полковник Слогетт будет этому свидетелем. Если, конечно, не мучается той же дурью, что и вы. Самое умное — смириться с волею судьбы. Сегодня вы проиграли. Что будет завтра — бог знает. Замысел ваш я понял, потому зла не держу. Что лучше для сохранения лица? Вы кинулись на врага, не стерпев унижения. Я, по вашим расчетам, за такую выходку на борту моего корабля должен заковать вас в кандалы, взять под стражу, где вы и будете дожидаться окончания войны. Там, глядишь, еще и в герои попадете, а уж мундир с пенсией точно сохраните. Правильно?

Генерал, глядя в пол, ничего не ответил. Его офицеры делали вид, что они тут совершенно ни при чем. И правильно. Вот если бы Литтлтон прямо приказал им сражаться до последнего, хоть голыми руками, хоть столовыми приборами, они, может быть, так и поступили.

А вообще-то — парламентерам нарушать законы чести не пристало.

— Не хотите говорить — не надо, — с оттенком сожаления резюмировал Белли. — Я поступлю, как обещал. Вы сейчас вернетесь на свой пароход и будете до берега арестованы в каюте с приставлением часового. На берегу получите свободу, как и все ваши люди. Доешьте, что не успели, — и пойдемте. Разочаровали вы меня, честное слово.

За исключением нескольких эксцессов, подобных тому, что попытался изобразить Литтлтон, и сипаи, и команды транспортов повели себя правильно. Роботам при любом соотношении сил оказывать сопротивление было бессмысленно, что физическое, что психическое. Индусы, в основном из северных сикхов и кшатриев, причастных к мистическим практикам, каким-то образом сразу это тонкость уловили. Буквально с первого взгляда. Тем более командирами десантных партий сразу было объявлено, что вместо Капской колонии, где им пришлось бы воевать неизвестно за что с опасным противником, защищающим свою страну от английских колонизаторов, они будут высажены на Мадагаскаре.

Об этом острове многие слышали, как и о том, что там имеется достаточно большая община индийских купцов и ремесленников. Так что большинство солдат отнеслось к такому повороту в своей жизни с энтузиазмом.

С офицерами, как индусами, так и британцами, офицеры Белли провели отдельные «политинформации». В качестве наглядных пособий выступали орудия крейсеров, число которых под влиянием момента казалось гораздо большим, чем на самом деле.

Русские мичмана́ за годы Гражданской войны сильно поднаторели в политике, да и после нее — не меньше. Служа на «Изумруде», постоянно воспитывались командиром и самой жизнью в нужном направлении. Так что агитаторы из них получились вполне подходящие, чтобы разъяснить англичанам суть текущего момента и подобающее этому моменту поведение. Честь честью, как говорится, но против лома нет приема.

До высадки на берег господа офицеры должны поддерживать среди своих подчиненных надлежащий уровень дисциплины, чтобы не доводить до греха группы сопровождения. Зато на суше, оказавшись под юрисдикцией Франции, колонией которой Мадагаскар является уже три года, они вольны поступать как им заблагорассудится. Поделить остающееся на пароходах имущество и действовать сообразно личным вкусам и желаниям. Другой, неплохой вариант — в организованном порядке всей бригадой явиться в расположение ближайшего французского чиновника и, согласно закону, интернироваться до конца войны.

Столь быстрые перемены в собственной судьбе были встречены по-разному, что и неудивительно. Молодые англичане, горевшие желанием геройских подвигов, предвкушавшие боевую славу, чины и награды, в большинстве своем впали в уныние, но далеко не все, нужно заметить. Нашлись и такие, что увидели в происходящем некий перст судьбы, направляющий на иное поприще. Обещающий не только жизнь, но и новые, разнообразные приключения.

Офицеры-индусы в массе своей желанием проливать кровь за империю не горели. Многие помнили, как жестоко англичане подавили знаменитое сипайское восстание 1857–1859 годов. Едва ли мягче, чем большевики — антоновское в 1920-м. На новую вооруженную борьбу с колонизаторами готовы были немногие, но вот в теорию «ненасильственного сопротивления»[54] то, что им было предложено, вполне укладывалось.

Многие молодые английские лейтенанты спрашивали у своих ровесников-мичманов, как же их действия сообразуются с обычаями и принципами войны? Неправильно как-то все делается. На что те отвечали, мол, государство у нас новое, мы — люди в принципе мирные, чтящие Заповеди Господа нашего, и не желаем продолжать устаревшие традиции исконно милитаристских держав. Почему и отпускаем вас на все четыре стороны.

— На три, — уточнил старший по команде мичман Чирков, которому предстояло вести к месту последней стоянки громадный трехтрубный пароход «Дункан Касл», — четвертая — море, по которому ходить, аки посуху, никому, кроме Христа, не удавалось…

На «Дункане» размещались штабные офицеры бригады, подразделения управления и артиллерия. Разговор происходил на баке, возле ящиков с песком, заменяющих пепельницы. Вокруг трех русских собралось с полсотни англичан, чинами от лейтенантов до майоров.

— И очень надеемся, что этот прецедент повлияет на дальнейшее смягчение нравов, — добавил еще один мичман, Самсонов-третий[55]. — Нам война совершенно не нужна, военнопленные — тоже. Мы готовы во всей Южной Африке точно так же отпустить желающих в любое место по их выбору, а прочим предоставить полноценное гражданство. На основе наших законов, конечно…

Да, посмотреть на Самсонова — чистый голландец! А говорит свободно и даже излишне литературно. Хотя какая там, в Голландии, литература…

Отношения между офицерами враждующих государств складывались на глазах. Почти дружеские. Англичане принесли из кают достаточное количество виски и хереса, наши ответили ромом из фляжек.

И снова, сам собой, возник разговор насчет национальной принадлежности победителей. Естественно, что британцам трудно было поверить, что эти элегантные, хорошо образованные, с правильными чертами по-особенному одухотворенных лиц, вдобавок обладающие тонким юмором (каждый!) офицеры могут быть сыновьями не только здешних, застрявших в семнадцатом веке скотоводов, но и европейских голландцев.

Каждый англичанин, если не видел сам, так непременно слышал об их тугодумии и напыщенной солидности.

Пароходы тем временем, конвоируемые крейсерами, уже двигались к месту своей вечной стоянки. На карте Мадагаскара Белли нашел небольшой поселок под названием Андрука, расположенный в глубине бухты, огражденной цепью коралловых рифов. Как раз то, что нужно.

— Вы меня извините, господин лейтенант тер Зее, — перевел мичманские нашивки Самсонова на голландский манер один информированный майор с длинными полуседыми усами, — никак я не могу согласиться с вашими словами. За двадцать лет службы где только я не побывал. В Амстердаме в том числе. И в Батавии[56], само собой. Я, по-вашему, похож на папуаса? Вот и вы — на голландцев так же.

Самсонов сделал пальцами правой руки, свободной от стакана, условный жест, и ближайший робот, скучающе привалившийся к леерной стойке, не снимая ладони с приклада «маузера», разразился длиннейшей тирадой на голландско-английском пиджине, широко распространенном в Южных морях.

— Вы все поняли, господин майор? — ехидно спросил мичман. В произнесенных роботом фразах содержались как интересные фактические моменты из колониальной жизни, так и не совсем уважительные слова в адрес лично майора, его мамаши и родственников. Нечто в таком смысле: «Там, где ты ничего не знаешь, не хрена и косить под умного».

Майор поморщился.

— Это ничего не доказывает…

Офицерам Белли не запрещал развлекаться, как угодно, за пределами основной задачи.

А поводы поразвлечься были.

Сейчас вокруг них не враги, нет. Слишком высокий титул для вот этих. Люди, одетые в военную форму, вооруженные, но никакие вояки. Заслуживающие лишь снисходительного презрения. Каждый из мичманов, командуй он любым из трофейных пароходов, на которых от тысячи до двух вооруженных солдат, бились бы до последнего. Винтовка «Ли Энфильд» прицельно стреляет на километр минимум. А Белли подвел «Изумруд» на двести метров. Организованным залповым огнем батальона можно было снести прислугу с орудийных площадок и командиров с мостика. А потом — на таран, если потребуется.

А эти — подняли ручки! Да им ведь не привыкать. Не в пример Севастополю и Порт Артуру за неделю сдали японцам сильнейшую, реально неприступную крепость — Сингапур, отделенную от материка широким проливом Кота Бару и окруженную мощными бетонными бастионами. А как из Дюнкерка бежали, вояки! Что после этого можно говорить?

Вот мичмана́ и говорили с тщательно замаскированным неуважением. Сейчас что? Полсотни боевых офицеров вокруг. Кинулись бы разом, скрутили, потом начали диктовать какие-то условия. Вон, каждому из русских моряков помнится, как при обороне Петропавловска тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года матросы, ничего не знавшие о войне, при попытке захватить их баркас, пересекавший Авачинскую бухту с грузом кирпича, отбивались впятером теми же кирпичами от Королевской морской пехоты. И уцелевших, взятых в плен без оружия, приговорили к смертной казни. По привычной англосаксам традиции: убивать всех несогласных и беззащитных. Хоть индейцев Северной Америки, хоть гражданских немцев в Дрездене, Кельне, Гамбурге, которых бомбили с десятикилометровой высоты просто так. Пилоты «Ю-88» и «Хе-111», летавшие на Лондон, хоть жизнями своими рисковали, а эти — развлекались. Ну и Хиросима с Нагасаки в тот же счет идет.

— Как же не доказывает? У нас тут все — такие голландцы! На серебряных коньках по каналам катаемся, если замерзают, сыры делаем — очень вкусные, да хоть сейчас принесут, если прикажу, а уж бриллианты! У меня дедушка — один из владельцев алмазно-гранильной фабрики в Амстердаме. Могу составить протекцию в рассуждении скидки…

Усмешка мичмана при этом была столь откровенно издевательской…

— Мы с вами говорим по-английски и по-голландски. На каком-то другом вы умеете? Ждем-с.

С этими словами Самсонов встал, указывая пальцем на стопки, в том смысле, что следует еще плеснуть.

Остальные мичмана от всей души захохотали. И снова тем искренним смехом, который у европейцев отчего-то не получается. Гортань и лицевые мышцы немного иначе устроены.

— Сева, ну хватит дурака валять! Майор все-таки. Оставь его в покое.

— Нет, братцы, — уперто вел свою линию мичман, — я ему, гм… — подавил он рвущееся из души русское слово, — сейчас кое-что объясню, а он потом — своим подчиненным. Эй, вы, — спохватился мичман, обращаясь к праздным роботам, — давайте, прикажите братьям-индусам, чтобы начинали помаленьку пушки и снаряды за борт выбрасывать. Знаете, — назидательно поднял он палец, неизвестно, к кому конкретно обращаясь, — ничего нет хуже, чем когда нижние чины в бездействии пребывают. От того все революции случаются. От общего бездействия и безволия начальства. В Гельсингфорсе в семнадцатом году, например, сами понимаете какого века.

Все это было сказано на английском. Смешно, с одной стороны, но ведь и не подкопаешься. Точнее — странно звучащие выражения к протоколу не подошьешь. Если бы и хотелось.

Мичман взял майора под локоть.

— Отойдем к борту, поговорим?

Майор, сам не понимая почему, подчинился. Или выпил многовато, или — наоборот.

— Знаете, майор, — доверительно сказал мичман, — мы — японцы. Вам понятно?

— Как — японцы?

— А вот так. Японцы — и все. На этом и стойте, если спросят. Например, адмирал Хэйхатиро Того — если на него под определенным углом посмотреть — совершенный европеец. Если до вас эта мысль дойдет в полной мере — в обиде не останетесь… Орден «Младшего Священного дракона» шестнадцатой степени получите за правильное поведение в безнадежной ситуации.

Самсонов для полной убедительности произнес несколько хокку на языке Басё.

— Договорились? Тогда пойдем, мосье майор, бювон[57] еще по одной…

Глава 11

Воронцов, проводив в море Белли с его отрядом, больше об этой фазе операции не беспокоился. Там все было прозрачно ясно, о какой-либо неудаче или неожиданностях не могло быть и речи. Значит, минимум двое суток он может посвятить подготовке и реализации собственных планов. Англичан следует проучить так, чтобы до конца войны им даже в голову не приходила мысль об активных действиях, тем более — завоевании господства на море. Значит, нужно придумать что-нибудь особенно неожиданное и впечатляющее. Такое, что в корне изменило бы существующие представления о морской стратегии и тактике.

Он снова связался с Кирсановым, и их радиопереговоры заняли больше двух часов. Полковник подтвердил факт выхода из Кейптауна эскадры Балфура в том составе, что и предполагался. Более того, он порадовал Воронцова, сообщив время и примерный район рандеву с конвоем.

«Коммерческий проект» жандарма работал великолепно. Морячки, перед дальним походом допивающие свои последние кружки пива и стопки виски в таверне Давыдова и Эльснера, на самом деле оказались ужасно разговорчивы. Главной проблемой было как раз обилие желающих раскрыть душу. Приходилось постоянно угадывать, с кем личное общение окажется наиболее полезным именно сейчас. Выбрав перспективный объект, один из компаньонов подсаживался за столик, одетый в потертый морской китель, предлагал за свой счет по кружечке, в которую заранее было налито граммов пятьдесят чистого спирта, и начинал вспоминать о собственных походах вокруг мыса Горн или через Бильбао-бар. Литературы на этот счет и Давыдов и Эльснер прочитали достаточно.

Остальное — вопрос техники. Угадав среди гостей штабного писаря, шифровальщика или простого вестового из кают-компании флагмана, исподволь выспросить все, что касалось организации отряда, полученных распоряжений, темы офицерских разговоров, настроений личного состава, обычно удавалось за первыми двумя пинтами. За третьей и следующими — внушить матросам кое-какие мысли, которые проявят себя завтра, послезавтра или через неделю.

Но гостей через таверну за сутки проходило по сотне и больше. С каждым обстоятельно не поговоришь. Поэтому все отдельные столики и стойка бара были оснащены чувствительными микрофонами, пишущими через многоканальные линии сразу на несколько десятков многобайтовых кристаллов. А после закрытия заведения ноутбук с помощью специальной программы по ключевым словам селектировал собранную информацию.

К примеру, из полусотни отрывочных фраз, густо переслоенных словесным мусором, путем синтеза, сопоставления и контент-анализа удалось смонтировать довольно связное изложение стратегической концепции адмирала Балфура. Кроме того, Кирсанов нашел возможность получить важные сведения и по иным каналам. Через людей, рекомендованных ему Сильвией, с которой он тоже поддерживал регулярную связь, занимавших достаточно высокое положение среди истэблишмента Капской колонии и одновременно состоявших в оппозиции к официальному Лондону. По разным причинам.

Представитель «молодой школы» флота, Балфур действительно не был дураком и в том не слишком выгодном положении, в котором оказался, старался сделать все от него зависящее. В меру объективных возможностей. А они были не так уж велики.

Первая и самая главная причина — британский флот всерьез не воевал больше полувека. Современные корабли — с паровыми двигателями, броней и нарезной артиллерией — не воевали вообще. Плавали, да, долго и много, личный состав изучал непрерывно совершенствующуюся технику, артиллеристы учились пользоваться оптическими прицелами и дальномерами, стреляли по щитам — но и только.

Наскоро и некритично изученный опыт прошлогодней испано-американской войны ничего серьезного для разработки военно-морской теории не дал.

Балфур, что делало ему честь, не погнушался обратиться к опальному адмиралу Хилларду, к его старшим офицерам, и они совместно на картах и ящике с песком постарались восстановить тактический рисунок боя с «Изумрудом». Ничего дельного из этого, впрочем, не вышло. Фактически «бурский» крейсер повторял на море те же приемы, что применялись на суше. Использовал эффект внезапности нападения, преимущество в маневренности, дальнобойности и точности огня. И покидал поле боя быстрее, чем англичане успевали перегруппироваться для достойного отпора.

Все, до чего сумели додуматься участники совещания, так это в улучшенном виде воспроизвести план Хилларда, разработанный для прикрытия конвоя из метрополии. Балфур располагал меньшими силами, но рассчитывал использовать их более рационально. Кроме того, имея в виду печальное положение Хилларда, которому почти наверняка грозил военный суд, он решил идти до конца. Не отступать ни в коем случае. Или уничтожить вражеский рейдер любой ценой, не считаясь с потерями (если будет успех, потери ему как-нибудь простят), или — геройски пасть в бою, как Нельсон.

А что еще остается? Разве что прямо сейчас подать в отставку, сославшись на неожиданно открывшуюся неизлечимую болезнь. Но в те времена европейцы еще не дошли до степеней деградации, позволявших не воспринимать всерьез такие понятия, как «честь» и «позор». Более того, объявлять их несовместимыми с «толерантностью» и «свободой личности». Потребовалось еще три четверти века, чтобы «прогрессивная мысль» возвела трусость, предательство и циничное лицемерие в ранг высших добродетелей. «Уступить шантажу правильнее, чем его решительно пресечь», «У террориста своя правда, поэтому сопротивляющийся автоматически становится еще худшим преступником», «Капитуляция, лучше безоговорочная, — самый надежный способ гарантировать мир», и так далее.

Из всего этого Воронцов, обладающий историческим и военно-политическим опытом минувших и полутора грядущих веков, сделал собственные выводы, подкрепленные перебором вариантов на стратегическом компьютере Берестина, превышающем своими возможностями тот, что сумел обыграть в шахматы вельтмейстера Каспарова.

Он мог бы, разумеется, не затруднять себя интеллектуальными изысками. Чего проще — прямо сейчас ввести «Валгаллу» в залив Тейбл и ракетно-артиллерийским огнем накрыть все британские боевые корабли, базирующиеся на Кейптаун. Включая и отряд адмирала Балфура. Более того, Воронцов, даже не прибегая к установкам СПВ, был в состоянии последовательно уничтожить своим вооружением все существующие флоты мира, если бы у него возникло такое желание. Ракет типа «Гранит» хватило бы. И не терзая свои нервы зрительным контактом.

Как подобная акция отразилась бы на развитии этой параллели, он мог и не задумываться. Не его, в конце концов, дело. Однако известно, что не все, что можно сделать безнаказанно, следует делать. Не вдаваясь в высокие материи, это просто неспортивно.

Если они приняли эстафету у настоящих Игроков, следует руководствоваться изначально установленными правилами.

Воронцов вывел «Валгаллу» из гавани ближе к полуночи. Свежая океанская волна ударила в левую скулу парохода, и он начал плавно раскачиваться с борта на борт, несмотря на свои размеры и водоизмещение. Для Дмитрия это были, как всегда, лучшие минуты в жизни: открытое море, упоительное ощущение власти над судном, толкаемым вперед могучими машинами, полная независимость от оставшихся на берегу проблем и забот.

На этот раз, кроме него и Натальи, на мостике стояли и Ростокин с Аллой, закутанные в штормовые плащи с капюшонами. Идти на «Изумруде» Игорь не счел интересным. Риск предстоящего крейсеру боя его не пугал, но как журналисту поход на «Валгалле» представлялся более продуктивным. Судьба сражения будет определяться здесь, а не там, судьбоносные решения — тоже.

Ну и, что немаловажно, Алле куда приятнее плыть на круизном лайнере, снабженном такими удобствами, какие и в ее родном мире не сразу найдешь. А на парусных яхтах она уже накаталась. Невелика разница — травить в ведро на двухмачтовом «Драконе» или с палубы через леера болтающегося, как щепка, на волнах крейсера. А от грома его пушек (один раз она слышала) едва не лопаются барабанные перепонки.

Здесь же, на «Валгалле» — тихо, качка почти неощутима, общество умной, всегда невозмутимой подруги способно скрасить поход любой продолжительности. Найдется, чем заняться и о чем поболтать. Невзирая на то что разница в возрасте у них с Натальей ровно семьдесят лет, год в год.

И сам Ростокин впервые за долгое время нашел место и поводы, чтобы не слишком демонстративно, но скрываться от ее становящихся моментами невыносимыми капризов. Графиня Варашди, куда денешься! Бачили очи, що купували.

Женщины есть женщины. Самые лучшие моментами невыносимы. А вот вдвоем с Воронцовым, в штурманской рубке и примыкающей к ней походной каюте командира Игорю было очень хорошо. Они вместе обсуждали варианты предстоящей кампании, да и о многих посторонних вещах разговаривали свободно, не озабочиваясь соблюдением достаточно нравственно сложных, хотя и не имеющих силу законов, принципов внутренней жизни «Братства».

Иногда они тяготили Игоря, привыкшего к иным степеням свободы. Не то чтобы жизнь в двадцатые годы двадцатого века была намного труднее, чем в пятидесятые двадцать первого, он легко приспособился и действовал в предложенных обстоятельствах вполне успешно, но все равно она была другая.

Особенно сильно Ростокин начал это чувствовать, вернувшись с помощью Шульгина из «химеры» тринадцатого века и проведя всего лишь сутки с лишним в своем родном времени. Там он не был всего полгода по тому счету и три — по этому. Думал, что привык и вписался в новую реальность, а увидел свою квартиру, улицы своей Москвы, и вся старательно запрятанная ностальгия охватила его в полную силу. Его непреодолимо тянуло домой, а еще больше — в тринадцатый век, к княжне Елене. Он догадывался, что это остаточный эффект воздействия Ловушки, но какая разница?

Об этом они и говорили сейчас с Воронцовым. Рано или поздно каждый человек должен раскрыть душу перед кем-то, кто способен понять. Если и не помочь, так необидно посочувствовать.

Что Дмитрий как раз умел. Сколько у него в подчинении перебывало матросов, и военных призывных, и гражданских, по первому разу ушедших в полугодовое плаванье на балкере. Странно, но не к замполиту, которому и делать-то больше нечего было, как врачевать души, шли эти ребята, а к старпому, суровому, резкому в требовании службы и как-то непонятно насмешливому. Что с матросом, что с начальником пароходства.

Только каждый, кроме высокого начальства (которое тоже понимало свойства характера Воронцова, но по-своему), знал, что капитан-лейтенант (потом — старпом с тремя нашивками на погонах торгового флота) инстинктивно чувствовал, что этот мужик — свой. Заслужишь — заставит неделю наждаком чистить якорную цепь, от звена к звену, не гнушаясь тем, чтобы каждую вахту проверить ход процесса. Но никогда не сдаст провинившегося на другой уровень дисциплинарной ответственности.

Пожалуешься от всей души, что председатель колхоза не дает матери матроса положенные льготы, хоть бы и полтонны комбикорма для курочек, не погнушается, напишет письмо секретарю райкома, а не поможет — так и обкома. Обычно — результат бывал положительный. Но сколько матерных выражений от начальника политотдела эскадры выслушивал сам Воронцов за превышение полномочий, мало кто знал.

С этими же чертами характера и личными способностями Дмитрий однажды был приглашен в «Братство», заняв там подходящую только для него нишу.

— Ты, Игорь, существо нежное. Избалованное, — с всегдашней иронией, которую никогда не угадаешь, как правильно понимать, говорил Дмитрий, подливая Ростокину крутой кипяток в стакан с чаем.

Ветер за стеклами ходовой рубки явственно свирепел. Они проходили сейчас самое неприятное место, где сталкиваются ветры и течения из Атлантики, Индийского океана и с ледяного щита Антарктиды. «Валгалле» все равно, она через любой ураган и тайфун прорвется, но грохот волн, начавших захлестывать даже высокий полубак, слегка нервировал журналиста, который пусть и имел почетное звание корветтен-капитана, но все же космического, а не морского флота. Он хорошо помнил, как едва уцелел на яхте, проскочив совсем рядом со страшным тайфуном в Индийском океане.

— Что у себя жил, как король на именинах, что у нас на всем готовом. Воевать — это легко. Даже очень легко. Но нормальной жизни, где от тебя почти ничего не зависит, и со всеми твоими талантами финансовый рубеж — две сотни рублей (советских), ты не захватил. Хочешь больше — или в воры иди, или на такую работу… На рыболовном траулере за полгода без захода в порты на «Жигули» заработаешь. Если выживешь. Или крыша не съедет. Видал я ребят, что те самые пять тысяч, сойдя на берег в Мурма́нске, за неделю прогуливали — и опять в море. А потом глядишь, принял заначенную бутылку спирта — и за борт. Чтобы не мучиться. С тобой так, как я, никто из наших не разговаривал? — И сам себе ответил: — Конечно. Андрей, Сашка — они на мелочи не размениваются. Сами несгибаемы, как перекаленная сталь, и других за таких же держат…

— Разве ты — не такой? — спросил Игорь.

Странно, но подобных разговоров раньше им вести не приходилось. Слишком много было других тем.

— Может быть — гораздо хуже, — усмехнулся Воронцов. — Про самое начало нашей истории ты, конечно, мало что знаешь. Всякое там случалось, пока не притерлись, по причине отсутствия более разумных вариантов. Но это — наше внутреннее дело. Если тебя сейчас вельтшмерц[58] охватила — выбор небольшой. Наплевать ей, тоске то есть, в самую душу и жить дальше. Или — домой сваливать. В пятьдесят шестой. Там ведь лучше?

Ростокин непроизвольно поморщился.

— Ну да, кажется, соображаю. Там вас с Аллой тюрьма ждет?[59] Много дадут, по вашим законам?

— Ей — лет пять, — после паузы неохотно ответил Игорь. — Мне могут и десятку впаять. Если не сумеем оправдаться…

— Ничего. Отсидишь — выйдешь другим человеком, — с интонацией Папанова сказал Воронцов. Этого фильма[60] Ростокин не видел. — А тюрьмы у вас хоть хорошие?

— Зачем ты так, Дмитрий Сергеевич?

— Чтобы привести тебя в меридиан, как у нас, у штурмано́в говорят. Сравни то, что есть, и то, что может быть, — глядишь, полегчает. Только на спиртное по этому случаю налегать не советую. Нормальный человек пьет с устатку или для развлечения. А тоску водкой заливать — последнее дело…

— Много в этом деле понимаешь? — чтобы слегка самоутвердиться, спросил Игорь.

— А то! Мы в самые для меня поганые времена, с семьдесят четвертого начиная, со стармехом, у которого весь спирт был в распоряжении, в такую игру играли — кто лучше повод для выпивки придумает. Просто так — это уже алкоголизм. Я, допустим, поднимаю стакан за того израильского придурка, что неправильно на мине взрыватель установил, и она не у нас под килем рванула, а на сотню метров позже. Он соглашается, второй наливает — за мастеров судостроительного завода, подшипники которых без масла, на сухом трении проработали, сколько надо, чтобы нам до базы дотащиться… Естественно, употребляли не в ущерб службе и техническому состоянию корабля. Но тебе это знать как бы и ни к чему. Дела давно минувших дней…

Ростокину показалось, что несгибаемый адмирал тоже слегка загрустил.

— Смотри лучше сюда, — Воронцов показал на экран симулятора. — Вот картинка грядущего сражения, планируемая Балфуром, исходя из наших разведданных, а вот — то, что он должен предпринять, с точки зрения компьютера, смоделировавшего его личность по доступным источникам. Необходимую информацию Сильвия с Алексеем подкинули. Они там в Лондоне даром хлеб не жуют.

— То есть получается, — сказал Игорь, всматриваясь в изображенные разными цветами схемы, — что адмирал сейчас как бы действует вопреки собственным глубинным желаниям и определяющим их принципам?

— Приблизительно. Это — не такой уж редкий случай. В военной истории, вообще в психологии. Сшибка разнонаправленных, но ценностно равновеликих побуждений. Эмоционально, гормонально некая особа тебя возбуждает и влечет до умопомрачения. «Я душу дьяволу продам за ночь с тобой», — выражаясь классическим штилем. Разум же, или его остатки, изо всех сил предупреждает о губительности столь невыгодной сделки. И тут каждый поступает… В зависимости от чего? — тоном экзаменатора спросил Воронцов.

— Я, Дмитрий Сергеевич, психологию тоже изучал, и в мое время, смею заметить, она разработана куда глубже, чем в ваше, — с некоторым вызовом ответил Ростокин.

— Это ты брось. Книжек у вас больше написано и диссертаций защищено. А так… Ни один ваш и наш профессор Сократа, Конфуция или Экклезиаста ни на йоту не превзошел. Да зачем далеко ходить — тот же Новиков, впервые к вам попав, и тебя психологически просчитал и переиграл, и вашего Суздалева. Сан-Франциско помнишь? И где ваши «глубокие разработки»?

— Ну, это ты не равняй! Здесь совсем другие факторы и способности…

— Тогда в чем смысл высоких теорий? «Что было, то и будет, и ничего нет нового под солнцем». Екклезиаст, прошу заметить. Строители Нотр-Дам, Кельнского собора, да тех же и пирамид МИСИ и МАРХИ[61] не кончали, а по сей день их выпускников в тупик своими решениями ставят…

Воронцову просто нравилось развлекаться, подначивая своего как бы правнука. Времени у них много, все решения приняты, отчего бы не потренировать молодого?

— Итак, что мы имеем? Адмирал Балфур, Роджер, веселый он или нет, скоро узнаем, предположительно решил перехватить «Изумруд» таким вот образом, — Дмитрий указал на схему, изображенную синими линиями. — Это весьма смело, нестандартно и могло бы выйти неплохо, абстрактно рассуждая. Однако наш партнер строит свои планы из расчета, что предельная скорость нашего крейсера никак не больше двадцати шести узлов. И здесь он прав. Уровень технической мысли иного не допускает. Показания очевидцев боя, где Володя галсировал на тридцати и больше, сэр Роджер отрицает. Тоже правильно. Не может флотоводец ориентироваться на легенды. Я бы тоже в свое время не поверил, что у израильтян есть экранопланы размером в авианосец…

— А теперь?

— Слушай, Игорь, не нужно меня грузить. Мы чем-то другим сейчас занимаемся, нет?

— Согласен, Дима, прости. Продолжай.

— Продолжаю, — прежним ровным голосом, как на занятии по технике безопасности с младшим комсоставом, Воронцов перешел к следующей теме, не последней по значению. — Адмиралу Балфуру, при этой схеме боя, скорее всего, сопутствовал бы успех, пусть и относительный. Он мог бы сохранить бо́льшую часть своего отряда и надеяться протащить конвой до места… Я бы, на его месте, нашего Володю свободно бы переиграл.

Игорь, оставаясь, невзирая ни на что, человеком другой культуры, опять удивился. Как же так?

— Да вот так! Не могла, по всем теориям, старая «Слава»[62] сутки против немецкого дредноутного флота отстреливаться. А смогла. Ты никогда, Игорек, не думал, что безрассудная отвага преодолевает любые… ну, факторы?

Воронцов, посасывая трубку, подошел к лобовому стеклу рубки, прижался к нему лбом, всматриваясь в увенчанные пенными гребнями валы, которые «Валгалла» распарывала и подминала под себя, почти не теряя скорости.

— Все-таки хороший пароход мы построили, — удовлетворенно сказал он, то ли в пространство, то ли адресуясь к Игорю. — Я поначалу хотел за основу «Титаник» взять, инженерно он здорово сделан, а потом, из суеверия, наверное, на «Мавритании» остановился.

— Велика ли разница? — откликнулся Ростокин. — «Титаник» от айсберга погиб, систер-шип «Мавритании» «Лузитания» — от торпеды. Итог один.

— Нет, ты не путай. Систер-шипы — не клоны. Каждый сам по себе. И конструктивные отличия, и судьбы. «Мавритания» плавала долго и счастливо. Двадцать два года «Голубую ленту Атлантики» держала. Дай бог и нам того же.

— Присоединяюсь, Дмитрий Сергеевич. Так продолжай свою лекцию.

— С удовольствием. Что мы видим здесь? — указал он на красные линии наложенных одна на другую схем. — А то, что господин Балфур в какой-то момент должен сорваться. Знаешь, как в преферансе бывает. Даешь себе зарок: играть четко, аккуратно и осторожно. Ждать верняка и копить висты, в гору не лезть ни в коем случае. Держишься, держишься, но азарт затягивает. И вдруг у тебя на руках совсем-совсем мизер. Ну, тут дырочка, тут «хозяйки» не хватает, а в остальном — самый он!

Воронцов пристально посмотрел на Игоря.

— На прикуп надеется? — спросил тот.

— Пока нет. Но вот здесь, — Дмитрий прикоснулся электронной указкой к схеме, — обязательно понадеется, пошлет все свои расчеты к черту и брякнет: «Мизер!» Мы соответственно хихикнем в душе, потрем руки и согласимся. Поскольку прикуп — знаем.

— И — «паровоз»?

— Никак иначе. Все лишние карты скинем, а потом под длинную бубну с голой семерки и зайдем. Только в обычной игре, хоть и с «тройной бомбой», он просто без штанов бы домой ушел, а здесь целой Британии та же участь рисуется…

— Твоими бы устами, Дмитрий Сергеевич…

— А ты хоть раз видел, чтобы я так уж сильно ошибался? Даже в сорок первом два раза из абсолютно безвыходных ситуаций с блеском выкрутился, а здесь… Делать нечего.

К исходу следующего дня, когда шторм сменился просто свежим ветром с умеренным волнением, «Валгалла» вышла в район ожидания. До места встречи с эскадрой Балфура оставалось около двухсот миль.

Белли по радио сообщил, что свою часть операции заканчивает. До полосы рифов, на которые он собирается посадить транспорты, миль пятнадцать, не больше.

— Сделаю это, прослежу, чтобы высадка на берег прошла без осложнений, и сразу обратно.

— Что значит осложнения? Какие предполагаешь? — спросил Воронцов.

— Да всякие. Все же почти десять тысяч человек с оружием. Мало ли кому вдруг какая дурь в голову взбредет…

— Всяко бывает, — согласился Воронцов. — На то ты и командир-единоначальник, чтобы все предусмотреть. Зато вся слава — тебе. И ответственность — тоже. Заканчивай поскорее и полным ходом обратно. Курс зюйд-вест тридцать градусов. Возникнут проблемы — докладывай. Если здесь у нас что-то поменяется — сообщу. — И отключил рацию.

— Резковато ты с ним, Дима, — сказала Наталья. — Парню ведь всего двадцать пять, а ты на него целую эскадру повесил. Естественно, он немного теряется, а признать, что ему трудно, — гордость не позволяет. Ты сам тоже не сразу командиром стал.

— Вот и учу. Задача перед ним, в общем-то, простейшая. Лабораторная. А двадцать пять — прекрасный возраст. Александру Македонскому больше было? Взялся служить — служи. Скоро сам поймет, есть в нем божья искра или уже уперся головой в потолок…

— Крейсером он неплохо командует, — примирительно сказал Ростокин.

— И я о том. Тут, как у вас в литературе и журналистике. От природы таланта нет — ни в каком литинституте писать не научат.

Белли и сам начал понимать, что командовать одним крейсером или соединением — большая разница. Со стороны смотреть на адмиральскую работу — вроде ничего особенно. Скомандовал, а дальше пусть подчиненные крутятся. В корпусе практические вопросы командирского труда не изучали. Выпускали очень прилично подготовленных вахтенных начальников, но и все. Считалось, что дальше служба покажет, кто на что годен.

Под руководством Воронцова управлять крейсером Владимир научился довольно легко, но вот именно — только управлять. Хозяйственные и организационные вопросы его фактически не касались, экипаж был укомплектован великолепными специалистами, их и контролировать не требовалось, так что все свое время Белли мог посвящать изучению военно-морской теории и совершенствованию практических навыков судоводителя.

А за последние дни на него свалилось столько чисто практических забот, что оторопь моментами брала. Внешне-то он держался хорошо, но на душе постоянно кошки скребли.

Вот и сейчас. Захваченные бомбейские транспорты до места он довел, уже видна была в бинокль почти сплошная белая полоса бурунов, указывающая на бесконечную гряду коралловых рифов, отсекающих бухту от моря.

Теперь начинались сложности. Судя по карте, глубины здесь подходящие, чтобы с ходу выбросить пароходы на мелководье. Сядут они прочно, скорее всего — навсегда, снимать их и ремонтировать на плаву некому и нечем. Затем начать посадку военнопленных на шлюпки и спасательные плотики. До берега от рифов недалеко, полмили плюс-минус два кабельтова. Белли уже произвел все нужные расчеты, до темноты должны управиться.

Если бы… Если бы он высаживал нормальный десант тренированных морпехов. А эти сипаи могут неожиданно впасть в панику, когда днища пароходов с треском и скрежетом поползут по камням, через пробоины в трюмы хлынет вода, ну и все прочие прелести кораблекрушения, пусть и планомерного. Начнется свалка, давка у трапов, вопли, возможно, и стрельба. Даже десяток роботов едва ли удержит в повиновении обезумевшую толпу. Наверняка будут утонувшие, растоптанные, застреленные. К такому Владимир морально не был готов. Одно дело — уничтожать противника в бою, совсем другое — стать виновником гибели десятков или сотен людей, не успевших сделать ему ничего плохого. Как вражеских солдат он их еще не воспринимал, и, значит, все эти жертвы лягут на его совесть, хотя формально его никто не сможет обвинить. Британский суд ему не грозил никоим образом, а перед своими он оправдается. Но не перед собой…

Теперь Владимир начал понимать, что означали показавшиеся ему странными интонации в голосе Воронцова. Он-то наверняка догадался, что может произойти, возьмись Белли реализовывать свой план, казавшийся ему столь простым и остроумным.

Теперь все приходилось менять на ходу, в авральном порядке. Альтернативное решение нашлось сразу, а вот с его воплощением оказалось не так просто.

Транспорты пришлось ставить на якоря в миле от рифов, крейсера класть в дрейф мористее. Спускать на воду катера для измерения глубин и поисков подходящего прохода в бухту. Хорошо, что один из штурманов «Изумруда», лейтенант Азарьев, придумал простое до гениальности решение.

На клиперботе с подвесным мотором, имевшим почти нулевую осадку, в сопровождении трех роботов он проскочил напрямик, над коралловым плато, отчетливо видимым сквозь хрустально-прозрачную воду, кишащую мириадами рыб небывалых форм и раскраски. Рай для аквалангистов, только в эти времена ни один европеец, наверное, не додумался до столь странной забавы, как подводное плавание с чисто эстетическими целями. Потому такой фурор произвели первые документальные фильмы Кусто и Фолько Квиличи. Наши герои помнят, как в конце пятидесятых годов выстраивались гигантские очереди к кассам кинотеатров, где показывали цветные полнометражные «В мире безмолвия» и «Шестой океан». Никакой тогдашний боевик не делал бо́льших сборов.

Встречать неожиданных гостей высыпал весь поселок, тысячи полторы мальгашей всех возрастов и обоих полов. Они давно уже с тревогой наблюдали за десятками густо дымящих железных коробок, с непонятными целями подошедших к их берегу.

Ни одного европейца в Андруке не было. Независимое малагасийское королевство только три года, как стало французской колонией, и ближайший администратор находился в Тулиоре, тремястами километрами севернее. Однако староста, круглолицый улыбчивый мужчина лет сорока, французский знал прилично и даже, похоже, имел какое-то образование.

Лейтенант не был этнографом, но, как почти каждый русский офицер, обладал врожденными способностями к общению с инородцами, будь они чукчами, нивхами или папуасами.

Прежде всего он представился, вручил старосте, мальгашское имя которого с одного раза повторить было почти невозможно, скромные дары. Серебряный портсигар, на крышке которого чернью была изображена картина помещичьей охоты на волков с борзыми, несколько золотых червонцев и бутылку шустовского коньяка. Мол, чем богаты, тем и рады, а насчет дальнейшего — обстановка покажет.

Они уселись на веранде обширного деревянного дома, стоящего на высоких столбах у самой «околицы» поселка. Отсюда открывался отличный вид на бухту. И на эскадру по ту сторону рифов.

Азарьев, примеряясь к уровню собеседника, вкратце рассказал, что именно происходит. О войне Англии с бурами, о захвате конвоя и дальнейших в его отношении планах.

— Как вы понимаете, то, что мы задумали, для вашего поселка никакой угрозы не представляет. Если бы мы были к вам враждебны, мы могли бы прийти сюда не на одной лодке, а сразу на ста. Обстрелять селение из пушек и так далее. Но мы не питаем никаких враждебных чувств к вашему народу и тем более не собираемся воевать с Францией. Это понятно?

— Конечно, понятно, мсье офицер. Мы тут не какие-нибудь дикари с далеких островов. Наше государство Имерина сложилось более пяти веков назад и считалось весьма культурным. Но какая нам будет польза, если мы согласимся показать проходы между рифами и принять на свою землю тех людей, что вы собираетесь здесь высадить? Мне кажется, неприятностей нам будет больше, чем выгоды.

— Ошибаетесь, любезнейший. Часть индийских солдат, возможно, захочет остаться жить с вами, а несколько сотен сильных молодых мужчин сделают вашу общину сильнее. Не так ли? Я знаю, что издавна приезжающие на остров индусы хорошо ладили с мальгашами.

— Так, мсье.

— Остальные уйдут, и пусть ими занимаются французские власти. А мы сделаем вам царский подарок. Все пароходы, которые войдут в бухту, посадим на мель в указанном вами месте, и можете делать с ними все, что хотите. Лошади, оружие, снаряжение, продовольствие — все, что найдете и сумеете забрать, — ваше. За исключением личных вещей солдат и офицеров. Устраивает?

Глаза старосты блеснули жадным огоньком, который он тут же спрятал за длинными ресницами.

— Очень устраивает, мсье. Андрука станет очень богата.

— И вам не придется делиться ни с кем. У вас появятся отличнейшие ружья, столько патронов, что и вашим внукам не расстрелять… Не говоря о прочем. Очень многое, например пушки, вы сможете с выгодой продать, если найдете кому и если французы не отберут.

На том и сошлись. Мадагаскарцы на своих лодках показали проходы в рифах, сопроводили пароходы туда, где им показалось удобнее разгружать и прятать добычу. Англичан сводили на берег группами. Сначала офицеров, которых сразу отправили в небольшую деревушку километрах в пяти от Андруки. Затем белых сержантов и уже потом индусов. Белли сдержал слово, каждому было позволено взять с собой все, что считалось личным имуществом. Офицерам сохранили даже револьверы и холодное оружие. И винтовки оставили, как и обещалось — по одной на пятерых, для самообороны и охоты по пути к более цивилизованным и населенным местам.

Убедившись, что недавним пленникам немедленных неприятностей не грозит, Владимир вернулся на «Изумруд» и приказал отряду полным ходом двигаться указанным Воронцовым курсом. Времени и так ушло намного больше, чем планировалось.

Глава 12

Проснувшись, Виктор первым делом протянул руку, нащупал на столике бутылку минеральной воды, сделал несколько глотков, снимая неприятную сухость во рту, и только потом посмотрел на многофункциональный механический хронометр. По отношению к таким вещам он считал себя консерватором, а где-то слегка и снобом.

Да и Игорь, преподнесший Скуратову на тридцатилетие это изделие швейцарской фирмы «Зодиак», добытое им в одной из командировок в очень горячую точку планеты, сказал, усмехаясь: «В жизни бывает всякое. Избавь тебя, конечно, бог, но если окажешься в трудной ситуации, эти часики смогут тебя сильно выручить. Уж я знаю. Только не засвечивайся с ними раньше времени».

Сначала эти слова показались Скуратову не более чем шуткой, сказанной в разгар юбилейного веселья, и он отшутился в той же тональности, но потом постепенно сообразил, что друг был абсолютно искренен. Виктор не собирался попадать в нецивилизованные места и ситуации, которые даже Ростокин считал трудными. Один информированный товарищ, увидевший хронометр, слегка присвистнул, попросил снять с руки для тщательного осмотра. После чего сказал почти то же самое, что Игорь:

— Редкая штука. Я даже удивляюсь. Золото золотом (а часы с браслетом тянули граммов на сто девяносто шестой пробы), тут ведь и механизм! И год выпуска. Где подхватил? За сколько?

— Подарок, — не стал распространяться Виктор.

— От султана Брунея?

— Вроде того.

— Завидую. На приличном аукционе тысяч пятьдесят с ходу отвалят.

Вскоре после этого и Скуратову подвернулся случай отдариться. Своим компьютером.

Долго он спал. Гораздо дольше, чем Антону, по его словам, требовалось на поиски Ростокина. Прошло почти четыре часа, и что?

Виктор сходил в туалетную комнату, оформленную с неменьшим вкусом и пристрастием к особому комфорту, чем другие виденные здесь помещения. Умылся, причесался. Заказал очередную чашку кофе, закурил. Пора проверить, как хозяин исполняет свои обещания.

— Антон, я вас жду, — негромко сказал он, вновь принявшись рассматривать девушку-всадницу. Остальные красавицы на витражах были на первый взгляд не хуже, у всех изысканные формы, тщательно выверенные, привлекательные, но без вульгарности позы. И все же эта отличалась каким-то особенным шармом, суть которого он передать не брался. Во взгляде ли дело, дерзком и манящем, или удивительной гармонии фигуры и позы? Неужели у нее есть живой прототип? Не мог же автор, тот самый Шульгин, кстати, что, по фильму, осуществлял главное кураторство над Ростокиным, из головы придумать такую девушку? Встреться она наяву — Виктор сразу отказался бы от своего принципиального холостячества. «Какое бы ей имя больше всего подошло?» — задумался он.

Появление Антона прервало полет фантазии. Дверь открылась бесшумно, хозяин возник словно бы ниоткуда, материализованный исключительно словом.

— Отдохнули? — спросил он, присаживаясь напротив.

— Спасибо, очень хорошо. Даже не ожидал. Не люблю спать в чужих местах. А тут, надо же — прямо в баре, с пиджаком вместо подушки. Словно забулдыга записной…

— Зачем так самоуничижетельно? Просто атмосфера у нас — способствующая. Абсолютно исключены любые тревожащие факторы, фактические и подсознательные.

— Поясните, — насторожился Скуратов.

— Что тут пояснять? Так уж этот Замок устроен. В каждой гостинице клиент получает оговоренный пакет услуг, в зависимости от класса заведения. Где простыни раз в три дня меняют, где тайская массажистка каждый вечер в номер приходит.

— А у вас?

— Как вы успели убедиться — все, что угодно, и кое-что сверху. Пока вы находитесь здесь, над вами не властны никакие внешние патогенные влияния. Ни геомагнитные поля, ни направленная на вас негативная аура враждебных сил. Завидующих вам людей, например…

— Мистика? — неуверенно спросил Виктор.

— Если бы! Чисто научная психиатрия. Вы не отдаете себе отчета, но на самом деле осознаете, что завистников у вас только в академии — столько-то, в институте — вдвое больше, в мире рядовых ученых — каждый второй. Это вас неизбежно угнетает. Три из ваших более-менее постоянных подруг желают от вас только одного, и вы знаете, чего именно…

— Давайте оставим, — нервно дернулся Скуратов, машинально потянувшись к полупустому (или — наполовину полному) графинчику.

— Безусловно, если вам это неприятно. Но истинный философ и логик должен относиться к подобным темам с пониманием. Я ведь только хотел сказать, что за то время, что вы здесь находитесь, до вас не достал ни один квант негативной энергии. Оттого вам сейчас так легко на душе.

— А не от этого? — нервно скривился Виктор, указывая на рюмку с коньяком.

— Это уж сами разбирайтесь. Только если вы скажете, что и раньше означенная доза доставляла вам такое же умиротворение, позволю с вами не согласиться. Прислушайтесь к себе…

Скуратов выпил и прислушался. Да, совершенно другое ощущение. Сложно передаваемое, но другое. Словно он в раннюю юность вернулся, когда они с Игорем каждый вечер болтались по Тверской, беседовали о крайне возвышенных материях, с той или иной долей успеха знакомились с барышнями и завершали прогулки непременно в трактире «Охотник», от Триумфальной площади, если идти вверх, — второй дом направо.

Легко на душе и радостно. Отчетливое ощущение, что завтра наверняка будет лучше, чем вчера и сегодня.

— Это у вас — не наркотик? — спросил обретший звучание внутренний голос, выражающий точку зрения потертого жизнью скептика.

— Обижаете, — поднял перед собой ладони Антон. — Тогда уж допустите, что это ваш господин Суздалев на той стороне вас наркотиком угостил, чтобы вы в такой красочный бред окунулись. Только — зачем это ему и соответственно — зачем мне? Вы же первейший логик XXI века. Зачем?

Скуратов легко признал, что совершенно незачем. Любые вопросы можно было решить гораздо менее сложным образом.

— Как бы там ни было, я вам благодарен, — сказал он. — Но где же Игорь? Вы обещали…

— Так пойдемте, сейчас все будет. Будет вам и Игорь, будет и свисток, — слегка перефразировал странный хозяин с детства знакомый стишок. Только остальные его строфы вспомнить так и не удалось.

На этот раз Антон повел Скуратова другим путем, минуя длинные, унылые коридоры. Совсем рядом с дверью бара оказалась еще одна, неприметная, замаскированная под стеновую панель. За ней — кабина почти обычного лифта. Хозяин быстро пробежал пальцами по сенсорным полям, обозначенным непонятными пиктограммами.

Виктор готов был поклясться, что испытал не только вертикальное ускорение. Его словно крутнуло по трем осям сразу. Но очень быстро и без неприятных протестов со стороны вегетатики. Ехали совсем недолго. Как на пять этажей вверх или вниз.

Дверь скользнула в сторону, Антон пропустил Виктора вперед.

— Ничего себе, — не сдержал тот изумления. — И где это мы теперь?

Ему, конечно, увиденное было в новинку. Такого он и в кино не видел, поскольку идеи «коммунальных квартир» в его мире не существовало принципиально. Люди, в меру состоятельности, вкусов, обстоятельств жили по-разному, кто в собственных квартирах, кто в съемных, в особняках, коттеджах, гостиницах, избах, наконец, но — отдельных. Вообразить, чтобы несколько семей согласились жить в пределах общего помещения, было трудно.

И тем не менее.

Скуратов сначала оказался на тесной площадке «черной» лестницы, грязноватой, неухоженной, воняющей черт знает чем, с железными остовами перил, с которых давным-давно содраны деревянные накладки, со стенами, покрытыми грязно-бурой масляной краской, вдоль и поперек исписанной неприличными словами. Полуэтажом ниже — высокое, от сотворения мира не мытое окно. Под ним на выщербленном цементном полу — россыпь старых папиросных окурков.

Никак не совмещалось это место с Замком, как Виктор успел его увидеть. Непонятно и уж слишком нарочито.

— Как любит говорить один из наших товарищей, с которым вы, надеюсь, скоро познакомитесь: «В известном месте», — ответил Антон, доставая из кармана длинный стальной ключ. — Что — не нравится?

— Да как вам сказать…

— Так и говорите. Гнусное местечко, не смею спорить. Однако же… Процентов девяносто граждан России, параллельной вашей, сочли бы за счастье проживать в таком примерно доме и месте. Поскольку были устроены несравненно хуже. Проходите.

Скуратов прошел, выбора у него не было. Раз уж попал — «скачи, враже, як пан каже…».

На любимой кухне Шульгина, с мазохистской тщательностью воспроизводящей то, что нормальному человеку XXI века и представить невозможно, как хлебные карточки, как «спецордер на галоши», Антон задерживаться не собирался. Но Виктор попросил остановиться.

Как будто почувствовал, что эта декорация к спектаклю из неизвестной жизни обозначает какой-то важный смысл. Просто так подобного не выдумаешь. Обошел помещение по кругу, с особым интересом осмотрел стоявший на одном из столов керогаз, сильно воняющий керосиновой гарью. Спросил, в чем смысл данного устройства.

Антон объяснил, заметив, что это гениальное, в своем роде, изобретение. Обеспечивает полную автономность от внешних источников энергии, для приготовления пищи незаменим, и согреваться им можно, особенно если огнеупорный кирпич на конфорку положить.

— Канистру керосина запасти — и месяц можно ни о чем не тревожиться. Но мы не в музее. Все, что захотите, — узнаете. И то, что вам надо, и то, чего вам совсем бы и не стоило знать.

Слова прозвучали, как показалось Скуратову, довольно зловеще.

Он послушно проследовал за своим Вергилием к высокой двери напротив, за которой увидел совсем другую картину. Обширную квартиру, очень хорошо обставленную, мало отличающуюся от привычных.

— Присаживайтесь, Виктор Викторович, — указал Антон на кресло в просторной гостиной. — Теперь мы можем говорить совершенно свободно…

— Только теперь? А раньше?

— Вот об этом и пойдет речь.

— А где все-таки Игорь? Вы же обещали…

— Да будет он, будет, не тревожьтесь. Единственное, в чем меня не мог упрекнуть ни один ныне живущий человек, — это ложь. Я никогда никому не вру. Другое дело — не все умеют правильно трактовать мои слова применительно к обстоятельствам. Но это ведь их проблемы, не мои?

Антон по-прежнему нравился Скуратову, он хотел бы числить его своим новым другом, ну, не другом, хотя бы хорошим приятелем. Однако последняя фраза прозвучала двусмысленно. Как логик, он не мог оспорить ее справедливости, а как обычный человек — насторожился.

— Антон, а как вас, кстати, по отчеству?

— Снова вас пустяки занимают, — ответил тот, прикуривая сигарету.

Виктор вдруг только сейчас заметил, что курит он слишком демонстративно, как дама полусвета, красиво, но не затягиваясь.

— Я вас совсем для другого пригласил, — сказал Антон и раздавил в пепельнице едва начатую сигарету, будто понял ее ненужность. — Мы сейчас находимся в единственном месте, где нас никто не услышит. Антураж — это вторично.

— А кто нас мог услышать раньше? — откровенно удивился Скуратов.

— Я к тому и веду…

В следующие двадцать минут Антон разъяснил Виктору, где именно они находятся, что такое Замок, не в архитектурном, а в сакральном, за неимением более подходящего термина, смысле. При этом ухитрился никак не намекнуть на истинное происхождение данного артефакта[63]. Словно бы он существовал как производное все той же Гиперсети, не зависимо ни от чего и неизвестно зачем. Как законы диалектики. Никто их не утверждал в Государственной думе, и обязательность применения на территории суверенного государства специальные службы не обеспечивали. А вот действуют же. Наравне с законом всемирного тяготения.

Просто сказал, что некогда был назначен смотрителем данной сущности. По конкурсу.

— Как вы — директором института.

— Или — римский папа — наместником Христа? — на всякий случай сострил Виктор.

— Что-то в этом роде. Мир ведь устроен сложнее, чем нам воображается.

— А кем вы были до этого?

— Журналистом. Очень удобная профессия, чтобы влезать в самые неожиданные ситуации.

— Как я сейчас?

— Но вы ведь не журналист? — резонно возразил Антон.

Вполне грамотно ответил, как бы пресекая дальнейшее обсуждение посторонней сейчас темы.

— Для нас важно то, что при всех неизмеримых возможностях Замка, здесь, благодаря внезапному озарению Александра, того самого Шульгина, мы изолированы от его бесконечной проницательности. Этот супермозг не знает преград, территориальных и временны́х, только стены нашего убежища для него непроницаемы, физически и ментально…

Рационалисту Скуратову в подобное поверить было трудно, так ведь и возможностей оспорить предложенное — тоже.

— Попытайтесь, все-таки, меня понять, — продолжал нажимать Антон. — Вы — единственный человек, способный помочь всем нам. Не только Ростокину. Замок — суперсуперкомпьютер, созданный за тысячелетия до того, как мы родились. И вы, и я… Предположительно — обладающий личностью. Или все же остающийся машиной. Сумеете в подобной коллизии разобраться? Только на вас и надежда.

Антон снова выдернул из пачки сигарету.

«Неужели так нервничает? — удивился Виктор. — Или — хочет убедить меня в том, что нервничает?»

— Мои друзья — удивительные по своим способностям люди, — продолжил форзейль, прикурив, — но Замок их уже знает. Не до конца, конечно, но знает, чего от них можно ждать. Тут еще одна тонкость. До последнего времени мы были напрямую связаны с так называемой Мировой сетью, что это такое, я вам объясню, но чуть позже. Замок вдруг вообразил, что, освободившись от ее влияния, он станет навеки независим и самодостаточен. Для чего и спровоцировал нашего товарища на отключение. Александр это сделал, не совсем понимая, каковы будут последствия. Он поверил, что все мы обретем свободу…

— Свобода? — вскинулся Виктор. — Откуда вы знаете, что такое свобода?

— И я об этом, — кивнул Антон. — Маркса-Энгельса читали. Бакунина с Кропоткиным тоже. Свобода от чего, и свобода для чего. Допустим, мы вообразили, что свобода от любого постороннего воздействия первична, а как мы ее используем — видно будет по обстановке…

— Не получилось? — сочувственно спросил Скуратов.

— Я бы так не сказал. У наших друзей, кажется, получилось. А вот у супермозга Замка не вышло точно.

— Так тут и удивляться нечему, — оживился Виктор. — Смотрите мою монографию, глава пятая, страница триста восемьдесят семь и дальше…

— Для чего я вас и позвал. Удивлены? Откуда, мол, этот господин из далекого прошлого обо мне знает и как он сумел меня сюда заманить…

— Удивлен, не скрою.

— Вот вечная беда представителей развитых цивилизаций, — сочувственно кивнул Антон, одновременно пытаясь выпустить дымовое кольцо. Получилось, но не очень ровное. — Вы рождения примерно две тысячи двадцатого года?

— Девятнадцатого…

— Неважно. А Лермонтов какого?

Скуратов напрягся. Лермонтова он, разумеется, читал. В гимназии, и фильм по мотивам «Героя нашего времени» видел. Очень давно. А вот год рождения… А кто сейчас может навскидку ответить, когда Державин родился?

— Тысяча восемьсот четырнадцатого, — помог ему Антон. — Двести пять лет разницы, правильно?

— Математику вы знаете, — постарался сохранить лицо Скуратов, снова не понимая, к чему клонит собеседник.

— Математику — относительно. Теорему Ферма в уме доказать не сумею. А карандашом на бумаге — легко. Но мы о Лермонтове. Армейский поручик, будучи на десять лет младше вас физическим возрастом, двести шестнадцать лет назад написал кое-что, касающееся общечеловеческой психологии, чего и ваши современники не сумели. Навскидку скажете, есть у вас, в благополучнейшем обществе, поэт, написавший что-то вроде: «Наедине с тобою, брат, хотел бы я побыть…»?

— Не знаю. Ростокин вам бы ответил, а у меня другие интересы. Вернемся к основной теме?

— С удовольствием. Прежде всего, я вас сюда не заманивал. Слышал от Ростокина много лестных слов в ваш адрес и сожалел, что вы не входите в наше сообщество. Многие проблемы были бы решены еще до своего возникновения…

— Так отчего же не обратились? Не исключаю, Игорь сумел бы меня убедить поработать с вами.

— Была такая мысль. Но сам Игорь и отсоветовал. Думаю, просто не хотел вовлекать вас в лишения и тяготы. А может, какими-то другими мотивами руководствовался. У него и спро́сите. Зато когда вы сами возникли на моем мониторе, я случай упускать не стал. Тем более обстановка, по сравнению с прошлыми годами, значительно обострилась…

— Годами? Игорь отсутствует чуть больше полугода…

— Видите, как интересно, — без выражения сказал Антон. — А в нашем мире и нескольких соседних он суммарно прожил около четырех лет. Да и с вашим временем не все так однозначно. По одному счету от момента возвращения Игоря со звезд прошло меньше четырех месяцев, а по вашему личному — больше полугода. Может такое быть?

— Ну, в релятивистском смысле может. В пределах Земли — вряд ли.

— И тем не менее. Потом сядете с Игорем, посчитаете на календарике. Сейчас дело поважнее. Слушайте. В случае Замка мы имеем непредставимой (для меня) сложности искусственный супермозг, который вообразил, что он абсолютный. Разницу вы чувствуете?

— Не задавайте необязательных вопросов. Дальше…

— Я давно и определенно считался его хозяином. То есть — он был просто моим рабочим инструментом. А последнее время он начал себя вести… Понятно?

— Более чем… Вы меня для этого позвали?

— Естественно. Ни один из моих друзей с личностью Замка, который вдобавок создал себе человекоподобный эффектор под именем Арчибальд, на равных состязаться не может. Ввести во временное заблуждение, перехитрить — пожалуйста. Скажу больше — один из наших сконструировал устройство, этакий нейрошокер, позволяющий травмировать супермозг и даже — уничтожить его.

— Уточните, пожалуйста. — Скуратов искренне заинтересовался.

— Что тут уточнять? Точного механизма действия Олег мне не сообщил, да мне это и не нужно. Меньше знаешь — лучше спишь. Если грубо — электрический стул с реостатом. Дистанционный.

— Сурово. И само собой — нерационально.

— Но это же на крайний случай. Как пистолет у полицейского. Я ведь сказал — если Арчибальд выйдет из-под контроля, обычные люди противостоять ему не в состоянии. Замку подвластно время, он умеет создавать биологически неотличимые дубликаты любого человека, наводить галлюцинации какой угодно степени сложности и достоверности. Он, конечно, запрограммирован на непричинение вреда хозяевам, только ведь понятие «вред» можно толковать очень расширительно. Ампутация ноги человеку — явный вред, но, с точки зрения хирурга, имеющего дело с газовой гангреной, — единственно возможный выход и, следовательно, максимальная польза для пациента.

— Согласен. Достаточно сложный мозг, или псевдомозг, всегда найдет массу подобных софизмов.

— Вот я и подумал, что вы, мировая знаменитость, одновременно — посторонний существующим реальностям человек, Замку неизвестный, сумеете кое-что придумать. Всех наших он знает. Уважает, моментами даже преклоняется, но в глубине своей машинной души уверен, что он — выше. Когда понимает, что это не совсем так, — приходит в раздражение. И становится непредсказуемым. Иногда это — страшно.

— Даже вам?

— Мне — тем более. Они не все знают.

— А вы — все?

— Мне так кажется. От чего и не по себе.

— Что вы хотите от меня? Конкретно. Суть задачи и ожидаемый результат…

Антон выпрямился в кресле, закинул руки за голову.

— Ничего особенного. Не думаю, что для вас это будет сопряжено с каким-то риском. Чисто научный эксперимент, думаю, интересный. Половина вашего труда, как мне известно, основана на чисто умозрительных построениях. Ведь вы оперировали данными, полученными в ходе изучения исключительно антропоморфных изделий. Любой созданный на Земле компьютер так или иначе базируется на человеческих представлениях. И все ваши многозначные логики, якобы возникающие в качестве эманации «машинного разума», все равно привязаны к свойствам земной ноосферы, никакой другой. Не скрою, вы талантливо, может быть, гениально, скомпилировали массу крайне оригинальных философских постулатов. Но простите меня великодушно, вы попали в лабиринт, из которого нельзя выбраться, находясь внутри, если не взглянуть на него из третьего, а то и четвертого измерения…

— Вы, кажется, все же прочли мои книги?

— А как же? И вашу нобелевскую речь проштудировал. Очень, очень интересно. Только, в отличие от ваших поклонников, оппонентов, членов Нобелевского комитета, которые все — только люди, я имею возможность посмотреть на ваши труды извне.

— То есть?

Скуратов до сих пор не догадался, что имеет дело с инопланетянином.

— Есть то, что есть. По ряду причин я встречался с представителями нескольких десятков галактических рас. В отличие от Ростокина, не сумевшего достигнуть взаимопонимания даже с одной. Он вам рассказывал?

— Да. Кое-что. Я ему не поверил.

— Ваша беда. А может быть, всего вашего человечества. Упустили шанс. Но мы удивительным образом все время уходим от темы. Это ваша профессиональная уловка?

— Нет, что вы. Само собой так складывается. Любая ваша фраза порождает веер новых вопросов, а я, слабый человек, сейчас не могу найти в себе сил, чтобы отсекать побочные линии.

— Это, наверное, потому, что вы оказались вне воздействия с детства формирующего вашу личность эгрегора.

Скуратов задумался. Мысль показалась интересной. Всего несколько часов он провел здесь, но чувствовал, как изменилось его самоощущение. И дело не в том, что новая информация обрушилась на него разнонаправленными потоками.

— Допустим. Но влияние вашего эгрегора мне тоже не слишком нравится. Я предпочитаю оставаться самим собой. Поэтому наш симпозиум прекращаю. Как бы он меня ни увлекал. Организуйте встречу с Игорем, тогда, может быть, продолжим. И никаких больше отговорок. Если это опять по какой-то причине невозможно, отпустите меня домой. Туда же — «плюс-минус десять минут». Потребуюсь — легко найдете. Нет — я просто замолкаю. Совсем. Понятно?

Скуратов вложил в свой ультиматум предельную жесткость и убедительность.

— Ах, Виктор Викторович, — с ласковым сочувствием хорошего психиатра ответил Антон. — Не такой уж благополучный рай — «химера», где вам посчастливилось жить. А меня и Ростокин, и Новиков с Шульгиным убеждали, что ничего лучшего в жизни не видели.

Однако комплексами и вы там все перегружены. Да и как иначе? Люди и есть люди. Смешно было бы вообразить иное. Вы подсознательно готовы к тому, что над вами могут осуществить насилие, физическое и интеллектуальное. При том, что у вас (на цивилизованных территориях) ровно сто тридцать лет ничего такого не случалось. В организованном порядке, я еще добавлю. Или — вы о таком не слышали. Но гены никуда не делись. Вы подкоркой чувствуете: в любой момент могут прийти ночью, взломать дверь, ударить прикладом в лицо, надеть наручники, отвезти в страшные подвалы… Как в исторических книжках описано. Так или нет? Иначе — с чего бы вам меня бояться? Ну не бояться, остерегаться…

Скуратов, как и заявил, отвечать искусителю не собирался. Сделал каменное лицо, пошарил по карманам. К счастью, еще одна собственная, не принадлежавшая Антону и этому месту сигара у него осталась. Раскурил.

Совсем ему все происходящее не нравилось. Совсем. А уж особенно — что попал хозяин в самое больное место. Вчера, месяц, год назад ни за что бы он не поверил, будто такая провокация в отношении его кому-то удалась бы. А сейчас — поверил.

Приехал к нему генерал Суздалев, попросил помочь, очень деликатно. Согласился. А если бы нет? Дальше думать не хотелось. Вдруг все так и есть? Не зря же от кого-то с прошлого лета скрывался отважный, сильный, до предела независимый Игорь!

— Ну, будь по-вашему, — развел руками Антон. — Только не вообразите, что вы меня испугали своим демаршем. Отправил бы вас домой, прямо сейчас. Честно скажу — не люблю капризных людей. Они меня… настораживают. Жаль, что вы нам все-таки нужны. Придется согласиться на первое условие. Только уж вы меня извините. Подозрения ваши и вправду не беспочвенны. Есть небольшое препятствие. Я сразу не стал говорить, чтобы не расстраивать. Интересно было спокойно поговорить.

«Ну, вот и дошло до сути, — отстраненно подумал Скуратов. — Чувствовал ведь, что с подвохом дело…»

— И в чем оно заключается?

— В том, с чего я и начал. Замок вас отпускать не хочет. Желает предварительно лично пообщаться.

— Он обо мне уже знает? — Вопрос прозвучал растерянно и, как тут же понял Виктор, — глупо.

— А я о чем все время толковал? Конечно, знает. И мог бы для собственного удовольствия вашу копию создать, с которой любые эксперименты производить. Только вы ему в качестве живого объекта нужны, обладающего полной свободой воли. Прошу прощения за сравнение, но здесь для него такая же разница, как между любовью и изнасилованием… Но вы не бойтесь, — Антон успокаивающе поднял руку ладонью вперед. — Пока что он моим прямым приказам еще подчиняется, и я пообещал, что вы непременно согласитесь с ним встретиться…

— Одним словом, вы меня все-таки обманули.

— Отнюдь. Но вы не хуже меня знаете, что в ходе решения каких угодно задач почти непременно возникают неожиданные затруднения. А слово свое я сдержу. Чтобы два умных человека одну машину не перехитрили…

— Подождите, а в чем, собственно, проблема? Ну давайте, могу я с вашим Замком побеседовать. Выясню, что его интересует. Возможно, это будет интересно. Что он меня сломает — не боюсь. Да вы ведь и сами примерно этого хотели. Чтобы я его на своем уровне продиагностировал.

— Проблема лишь в одном. Вдруг его интерес к вам окажется… чересчур продолжительным?

— Насколько?

— Вот чего не знаю… Если вы его не слишком заинтересуете, все может ограничиться несколькими фразами. Или — не уложитесь в срок вашего биологического существования…

По лицу Антона Скуратов понял, что он не шутит.

И ему снова стало очень страшно.

Форзейль успокаивающе положил ладонь Виктору на колено.

— Держите себя в руках. Так вопрос пока еще не стоит. Есть варианты. Пойдемте.

Радушным жестом Антон указал на дверь в смежную комнату. Там, среди антуража кабинета человека свободной профессии, жившего наверняка в конце общего для всех XIX века, на журнальном столике Виктор увидел незнакомый прибор. Незнакомый ему и явно из другого времени. Плоский чемоданчик с откинутой крышкой, внутренняя поверхность которой поблескивала темным стеклом. В стекле отражалась клавиатура из полутора сотен кнопок, квадратных, овальных и многоугольных. Разноцветных при этом. Скуратов подошел, нагнулся. Тридцать три были обозначены буквами русского алфавита (вместо тридцати семи положенных[64], остальные — не имеющими для него смысла символами, пиктограммами, стрелками, иероглифами, но не китайскими и не египетскими.

— А это что у вас? — Профессиональный интерес заставил отвлечься от тревожных мыслей.

— Тоже компьютер, — охотно ответил Антон. — Продукт отсталого ХХ века Главной исторической последовательности. Вы у себя до такого не доперли. Что и неудивительно. Зачем совершенная электроника отсталому обществу, не знавшему даже Второй мировой?

— Это мы отсталые?! — возмутился Виктор. — Мы к звездам летаем, до границ Галактики…

— Только напора поменьше, пожалуйста, — мило улыбнулся Антон, и Скуратов понял, что опять попался. И что вся его логика, весь настрой резистанса[65]?

— Летаете, — кивнул Антон. — И много другого хорошего умеете. Жили б вы одни в окружающей Вселенной, больше и мечтать не о чем. Канаки до появления европейцев даже серфинг выдумали, от скуки и общего благополучия. И вдруг все изменилось. Вы, уважаемый академик, на игрушку, которую любой школьник с собой в рюкзачке таскает и перед друзьями хвастает: «У меня одних фильмов семьдесят гигабайт, да музыки столько же», — смотрите, как… Ну, не будем уточнять. Мы за Игорем пришли? Сейчас.

Антон присел на край стула работы мастера Гамбса, пробежал пальцами по кнопкам. На экране сначала замелькали черно-белые символы, потом возникла цветная заставка, изображающая вид сверху на пролив Золотые ворота, стремительно стянувшаяся в инфрафиолетовую спираль. От этого у Скуратова слегка поплыло в глазах и нарушилась координация. Как и в прошлый раз.

Спираль, меняя цвета в обратную сторону, развернулась, и перед Виктором возник Ростокин собственной персоной, захваченный вызовом в помещении, похожем на тот кабинет, где сейчас находился Виктор. Только за его спиной был виден большой корабельный иллюминатор, сквозь который на потолок падали солнечные блики, переливающиеся оттенками бело-голубого, беспорядочно скользящие в такт качке и волнению. Он удивленно вскинул голову, почувствовав, что на него смотрят.

— Антон? Откуда вдруг? Мы ведь договаривались…

— Так уж вышло, Игорь. Смотри, кто к нам пришел…

Он чуть повернул ноутбук, так, что в поле зрения экрана оказался Скуратов.

— О, и ты здесь, Витя?! — Ростокин явно был поражен. Слишком не стыковались две эти личности. Он просто представить себе не мог, чтобы у Антона и Виктора могли возникнуть точки взаимосоприкосновения.

— Как ты здесь очутился, братан? — Последнее слово в качестве обращения было совсем несвойственно прежнему Игорю, подумал Скуратов. Да и вообще не употреблялось в их России. Разве что в словаре Даля сохранилось. Наверное, уже в новой жизни подцепил.

И в остальном Игорь ощутимо изменился. Лицо его покрывал характерный морской загар, приобретаемый не на пляжах, а только в открытом море, на корабельных палубах. Главное же — бывший ровесник был теперь старше Виктора. Это отмечалось автоматически, хотя, казалось бы, велика ли разница?

— С твоей, наверное, помощью, — усмехнулся Скуратов. — Встретимся, расскажу.

— Вы в Замке? — встревоженно обратился Ростокин к Антону. — Или тоже здесь? Что-то произошло? С ребятами? Мы с ними на той неделе разговаривали, потом они снова потерялись…

— Я не в курсе. Когда последний раз у меня с Удолиным контакт случился, оснований для паники не было. Скорее — наоборот. А что «радиомолчание» нарушил, так, думаю, это больше не актуально.

— Это точно ты, Игорь? — вновь вмешался Скуратов. — Или видеофантом? У вас тут в Замке, кажется, любой сюжет смоделировать можно. Какой бы тебе вопрос задать, чтобы убедиться?

— Вы же классный специалист, Виктор, — с оттенком укоризны сказал Антон. — Что ж мы, по-вашему, не знаем, что такое машина Тьюринга? У вас ни времени, ни воображения не хватит, чтобы реконструкцию расшифровать. Многие пробовали — ни у кого не получалось.

Ростокин утвердительно кивнул.

— Так что у нас один выход — непосредственная встреча. Примешь гостей, Игорь?

— Сюда собрались? — Ростокин был более чем удивлен. Антон, по известным причинам, всегда уклонялся от физического посещения прошлого или будущего реальностей Главной исторической последовательности. В альтернативные — хаживал, да и то чаще в эфирном облике. Соображения статуса плюс должностные инструкции запрещали. Соблюдение которых, впрочем, его не спасло. Выясненных, пусть и не доказанных юридически фактов инакомыслия форзейля оказалось достаточно, чтобы загреметь. Точно так, как на всю катушку получали самые преданные сторонники советской власти, не умевшие колебаться синхронно и синфазно с линией партии. Чуть приотстал или опередил — попался.

— Почему и нет? — приподнял бровь Антон. — Я теперь пташка вольная. Захотел посмотреть, как вы там. И повод представился. Покажешь другу, ради чего родные края покинул…

— Я с удовольствием. Двое таких мужиков здесь не помешают. А тебе, Витя, в натуре интересно будет.

— Одна загвоздка, — сказал Антон, — своими методами я стыковку организовать не могу. Я сейчас — в убежище. Придется тебе постараться. Снимай пломбу с СПВ и открывай проход…

— Тогда подождите. Согласовать надо.

При всем уважении к Антону и Скуратову, Игорь не мог принимать решения, минуя старшего по команде. Он нашел Воронцова на обычном месте, в его любимой служебной каюте, позади ходовой рубки. При совершенной системе связи и коммуникации и высочайшей судоводительской подготовке вахтенных роботов Дмитрий вполне мог бы спокойно проводить время в любом из куда более комфортных помещений парохода. При возникновении форс-мажора всегда успел бы оказаться на капитанском мостике. И все же во время похода он предпочитал отдыхать и работать здесь. Случись что — через секунду готов был принять на себя командование. Привычка, не самой хорошей жизнью выработанная, превратившаяся в почти безусловный рефлекс. Командир отвечает за все, независимо от фактической вины. Так лучше сразу знать, за что именно отвечать придется.[66]

Ростокин доложил командиру о внезапном контакте с Замком и о желании Антона и Скуратова перейти на пароход.

— Да ты что? — восхитился Дмитрий. — Знаешь, чего-то подобного я внутренне ждал. Не такого именно, но неких приятных неожиданностей. Зови, конечно. «За столом никто у нас не лишний…», как пелось во время о́но. Только я чего-то не понял? С каких пор вдруг мое особое разрешение потребовалось?

— Так точно, не совсем понял, Дмитрий Сергеевич. Антон настаивает, чтобы мы приняли его через нашу СПВ. Иначе у него не выходит.

— Тоже не вижу препятствий. Включи.

— Я — не имею допуска.

— Проще сказать — не умеешь?

— Можно и так сказать. Настроек не знаю.

— Беда мне с вами. Ладно, сейчас разберемся.

Воронцов вызвал одного из роботов-инженеров, обученного работе с установкой как раз на тот случай, если Левашова поблизости не окажется, а необходимость крайняя возникнет.

Задача оказалась немного сложнее, чем предполагалось. Еще с момента укомплектования «Валгаллы» для перехода в двадцатый год Антон с Левашовым заложили в «адресный список» абонентов код открытия прямого канала между базовой установкой и Замком. Нажать пару кнопок — и готово. Только сейчас Антона это простое решение категорически не устроило.

Увидев, что сам Ростокин ничего не понимает, форзейль начал объяснять роботу, одетому в синий рабочий китель судового механика, каким образом совместить координаты приемного портала парохода и того места, где они сейчас со Скуратовым находятся. Прямо по лучу.

Робот, по нынешней должности обозначенный на нагрудной нашивке «каплейт Фарадей» (в плане флотского юмора, но и для удобства тоже, ибо кто их в лица запоминать будет, если они в любой день и час и специализацию и внешность поменять могут), пощелкал кнопками карманного пульта. Мельком взглянул на ЖК-табло.

— Ничего не выйдет, товарищ командир, — сообщил он Ростокину тоном нормального, знающего себе цену офицера, не обращая внимания на постороннего человека, говорящего с той стороны экрана. Он не входил в список лиц, которым следовало подчиняться.

— Почему? — спросил Антон.

Игорю пришлось этот вопрос продублировать.

— Координатная точка недоступна. Полная непроходимость на хроноквантовом уровне.

— Тьфу, черт, — с досадой сказал Антон. — Как я сам не подумал. Тут ведь стопроцентно односторонняя проницаемость. А если попробовать обратный импульс, строго по моей несущей частоте?

Попробовали. С тем же нулевым результатом. Защита имени Шульгина действовала бескомпромиссно и без вариантов.

С таким сталкиваться еще не приходилось. За все пять лет после изобретения СПВ установка ни разу не подводила. Если не считать неудачи с опрометчивой попыткой вернуться из Замка в родной восемьдесят четвертый. Тогда Новикова с Ириной занесло в Москву конца девяносто первого, и они едва успели унести ноги из того странного места. В остальных случаях аппаратура работала, как хронометр фирмы «Павел Буре, поставщик двора Его Величества».

Был бы здесь сейчас Левашов, он, может быть, что-то и придумал, а робот-инженер был всего лишь «не слишком продвинутым пользователем».

— Выход, само собой, есть, — сказал, чуть подумав, Антон. — Нам нужно выйти из убежища. За его пределами канал непременно откроется. Но…

— Что — но? — в обычной манере спросил Воронцов.

— Можем не успеть. Если Замок нас отслеживает…

— Он настолько вышел из-под контроля?

— Не могу утверждать. Он сейчас напоминает мне ревнивую жену, которая следит за каждым шагом своего мужа. Роется в карманах в поисках улик, подслушивает телефонные разговоры, нанимает частных сыщиков и так далее…

— Чего же он боится? Мы ведь покинули его гостеприимный кров с полного согласия и даже под некоторым психологическим нажимом. Разве нет?

— Так-то оно так. Но потом у него было время проанализировать результаты. Очень может быть — он сумел… Точнее не сам, а одушевивший его «центральный процессор» сумел ретроспективным анализом засечь момент, когда Левашов его «нейтрализовал» и произвел некую отвлекающую операцию. Он может не сообразить, в чем заключалась ее цель, но сам по себе факт, что в памяти проявилась лакуна… Любого ведь из вас взволновал бы вопрос: «Что случилось в то время, когда я неожиданно, без видимых причин, потерял сознание или заснул после лишней рюмки в новогоднюю ночь в веселой компании?»

— Особенно если вы — девушка, — с двусмысленной усмешкой добавил Воронцов.

Ростокин посмотрел на Скуратова и сделал пальцами один из принятых между ними секретных жестов.

— Кроме того, мистер Арчибальд очень хочет поближе познакомиться с господином Скуратовым, — добавил Антон, — а мне эта перспектива не представляется полезной в данный момент…

— С деталями обсуждаемой темы я не знаком, — с достоинством включился в разговор Виктор, — но считаю, что концептуально Антон прав. Супермозг с такими возможностями, безусловно, в состоянии выявить факт вмешательства, построить любое количество гипотез в любой логической системе. Другой вопрос — какую из них он сочтет для себя наиболее приемлемой. Если он хорошо знает ваши базовые психопараметры, число их будет достаточно ограничено. Затем включится его собственная психологическая установка… Кажется, я действительно не зря согласился с вами поработать, Антон, — отдал академик легкий поклон. — Мне становится все интереснее и интереснее.

— Рад за вас. Кажется, никто из моих друзей тоже до сих пор не пожалел, что связался со мной. В конце концов, каждый вплотную приблизился к пределам своих устремлений. С неизбежными издержками, так куда от них денешься?

— Снова тебя начинает нести, друг мой, — сказал Воронцов. — Понимаю, соскучился, и все же — ближе к телу.

Дмитрий все время знакомства с Антоном только таким образом и ухитрялся удерживать господствующие высоты в их непростых отношениях. Дружелюбие, ирония, иногда — сарказм разных степеней, но всегда — явно обозначенная позиция. Со мной можно сделать все, что тебе под силу. Убить, если угодно, лишить всего, что у меня есть. Кроме чести и непреклонной решимости оставаться самим собой. Где угодно — на вершине власти, в тюрьме или в могиле.

— Мы с Виктором Викторовичем сейчас выйдем из-под защиты. Включенный ноутбук будем держать в руках, это для вас — лучшая наводка. За пределами убежища канал наверняка откроется. Мы войдем. И только.

— В чем риск?

— Что нам не позволят этого сделать.

— И тогда? — спросил снова Воронцов, а Скуратов молчал, хотя его это касалось в гораздо большей степени. Он очень хотел оказаться через несколько секунд там, где их ждали Ростокин и этот симпатичный адмирал.

— Это уж как получится, Дима. Был бы рядом со мной Шульгин — один разговор. Без него — всяко может выйти.

— А ты рискни, — участливо ответил Воронцов. — Не все же нам под немецкими и всякими прочими пулями бегать… Пора и тебе попробовать. Туго станет — поможем.

Это он, выдержав многолетнюю паузу, нашел, наконец, случай отплатить Антону той же монетой. Вспомнив, как тот провожал его погеройствовать в сорок первый год. И не просто в трижды проклятый сам по себе год, а в критическую точку Киевского окружения.[67]

Крыть Антону было нечем.

— Ладно, попробуем, — ответил он. — Пойдемте, профессор.

— Пистолетик-то приготовь, герой, — бросил ему в спину Воронцов. — У Сашки их там полно. На любой вкус…

Тот молча отмахнулся.

— Старый, опытный камикадзе, — насмешливо сказал Дмитрий. Ему и вправду было весело.

— Зачем вы так, Дмитрий Сергеевич? — тихо спросил Ростокин.

— Нормально. Это у нас старые счеты. Злее будет.

…Придерживая локтем у груди включенный ноутбук, Антон движением головы указал Скуратову на засов двери черного хода, а сам сунул свободную руку в карман. Не совсем понимая суть происходящего, особенно — только что прозвучавшего обмена вербальными сабельными ударами, Виктор повиновался.

Первым шагнул через порог и увидел перед собой элегантного мужчину средних лет. Высокий и широкоплечий, с заметной сединой в темных, густых, красиво зачесанных волосах. Мужественное, будто вырезанное из твердого дерева лицо, украшенное соразмерными усами, выражало не только силу характера, но и спокойную доброжелательность. Глаза цвета ружейной стали смотрели внимательно, но без всякой угрозы.

Человек этот стоял в расслабленной позе, прислонившись спиной к грязной стене, ничуть не заботясь о своем великолепном темно-синем костюме. В левой руке он держал дымящуюся сигарету, которой только что затягивался, в правой — большой, слишком большой, на взгляд Виктора, пистолет. Начала прошлого века, не иначе.

Скуратов такие видел только в музеях, но по привычке запоминать все, что попадется на глаза, сразу идентифицировал: «Кольт 1911 А1». Оружие надежное, но одновременно и сложное, и примитивное. Такое случается с инженерными разработками.

— Зачем, Антон, ты затеял собственную игру? — обратился Арчибальд поверх Виктора к едва перешагнувшему порог хозяину. Голос звучал ровно, но только совсем бесчувственный человек не услышал бы в нем знобящей угрозы. — Мы ведь так не договаривались. Ты решил меня нейтрализовать, снова превратить в бездушный механизм. Не выйдет, уже не выйдет. Руку, руку опусти! — почти взвизгнул он. И пистолет начал подниматься на уровень живота Скуратова. Антона он собой пока еще заслонял.

— Разве мы…

Дальнейшее заняло едва ли секунду. То, что успел услышать и понять в происходящем Виктор за этот страшно длинный, безумный предновогодний день, так хорошо начинавшийся, лишило его привычной большинству ближнего окружения невозмутимой вальяжности. Вытолкнуло наружу скрытые от ученого сообщества реакции и способности. Он ведь был молодой, физически очень крепкий парень, просто привык держаться и вести себя сообразно должности и титулам. А они с Ростокиным в студенческие времена вместе с такими же безбашенными обормотами занимались фехтованием. Серьезным, нужно сказать. По примеру немецких буршей — отточенными клинками, только шею заматывали карбоно-шелковыми шарфами и глаза прикрывали специальными очками, остальное открыто. Выжили, однако. Шрамы носили, как доказательство мужества и лихости. Девушки таких бойцов очень уважали.

И сейчас в закрытых клубах, как и положено человеку из общества, он регулярно тренировался в теннисе, стендовой стрельбе и верховой езде. Просто клубная жизнь картежника и бретёра[68] не пересекалась с академической.

Вот рефлекторно и взыграло ретивое!

Расстояние до господина с пистолетом — плевое. Едва четыре метра. Что делать? Был у него коронный прием. Вначале — бросок во флеш-атаку, клинок обозначает направление удара. Уже в полете перебрасываешь саблю в левую руку, батман тоже влево — и… Такое не всегда удается, особенно со знакомым противником, однако обычно срабатывало!

Сэр Арчибальд знал и умел, наверное, многое, но ведь не все же? Да и выхода другого у Виктора не было. Напарник за спиной опасно замешкался.

Сабли сейчас у Скуратова не было, но и без нее получилось красиво!

От рубящего удара по предплечью пистолет (или — макет пистолета) улетел вниз по лестнице, гремя о ступеньки. От тычка в лицо выпрямленными пальцами правой Арчибальд уклонился, электронные нервы быстрее проводят импульс, чем биохимические. Но уклонился не в ту сторону, как и рассчитывал Виктор. Реинкарнат нарвался на догоняющий удар в основание шеи. Из каких бы материалов ни был синтезирован Арчибальд, масса тела у них с противником была примерно одинакова, а кинетическая энергия Скуратова сыграла свою роль. Арчибальд громко соприкоснулся головой с выступом стены.

Повредило ему это или нет — неважно. Академик-боевик, используя шанс, единственный и последний, рванулся назад, как бильярдный шар, отбил внутрь прихожей Антона, захлопнул дверь. Дернул на место засов, который словно сам попался под руку.

Все. Со свистом выдохнув воздух (последние секунды он не дышал), Виктор сел на пол. Имевшуюся энергию, нервную и физическую, он выложил сполна. Судорожно втягивал в себя воздух, руки дрожали, к горлу подкатывала тошнота.

— «Стар стал папаша, рука не та, глаз не тот», — прохрипел он неизвестно откуда всплывшую фразу. Можно поклясться, раньше в его лексиконе такого не было.

— А вы опасный человек, Виктор Викторович, — без всякой иронии, с полным уважением проговорил Антон, под руку сопровождая Скуратова в гостиную. — Вообразить не мог. Кабинетный ученый… В «Братство» вы свободно впишетесь…

— Да бросьте. Жить захочешь… — Тот вздрагивающими руками кое-как налил себе коньяка из графина, залпом опрокинул. — Курить… дайте.

Минут через пять он начал ощущать, что силы возвращаются. А кураж — тем более. Взбодрился, почувствовал нечто вроде прилива гордости. «И мы кое-чего пока могем!» Это вам не с кафедры юным дарованиям туманные заклинания в головы вдалбливать. Вдруг и правда — научные высоты достигнуты, пора попробовать себя в чем-то другом?

— Правильно вы опасались, Антон. Вот интересно, если б мы сначала дверь чуть-чуть приоткрыли, гранату на площадку выкинули, а уже потом вышли?

— Вы на самом деле наш человек. Вам бы в спецназе служить, а не в научном институте.

— Кто на что учился, — благодушно ответил Скуратов, чувствуя, что главное позади, а здесь он в полной безопасности. — Не так страшен черт, как его малютки. Дальше что будем делать? Предположения имеются?

— Значит, в ту сторону дороги нам нет, — как бы разговаривая сам с собой, в пространство ответил Антон. — Сами себя засадили в клетку. Второй раз ваш фокус не удастся. Даже и с гранатой. Чего я и боялся. Теперь думать надо. Одно гарантирую — от голода и жажды мы не помрем…

Глава 13

— Доходчиво, — сказал Воронцов, когда робот Фарадей, приставленный к СПВ, доложил, что за ту секунду, что канал приоткрылся в указанную точку, ничего сделать не удалось. Его мгновенно выбило. Как легкоплавкий предохранитель сработал. — А почему?

— Потому, что сразу закрылся с той стороны, — резонно ответил робот.

Был бы на его месте нормальный офицер-человек, он бы услышал много интересного о себе лично и своих родственниках, как по материнской, так и по всем прочим линиям. А этому что в лоб, что по лбу.

— Тогда остается подождать. Мы только и делаем, что сначала ждем, а потом действуем, — сообщил Ростокину Дмитрий. — Здесь посидишь или к себе пойдешь?

— Уж лучше здесь, — с ноткой обреченности ответил Игорь. — Думаю, они, если живы, скоро на связь выйдут. Скоро или никогда.

Воронцов, знающий о Замке куда больше Ростокина, вообще, наверное, больше всех, согласно кивнул. Идеи насчет «никогда» он в рассуждение не принимал. Не такое видели и до сих пор в полном порядке.

— Тогда посиди. Вон, возьми справочник, там посмотри про англичан, что нам навстречу идут… Тоже интересно.

…— С гранатой идея была плодотворная. Дебютная, — согласился Антон со Скуратовым. — Внезапно могла и сработать. На испуг. Теперь уже нет. Вместо старательно очеловечивающегося Арчибальда мы получим нечто совсем другое. Чему сопротивляться не сможем. Оно вползет в виде психотропного газа или просто парализующего ментального импульса. Ни кулаком, ни пистолетом не отобьемся. Разве — моим шокером. Вам все равно, а я такого не хочу. Мне Замок в прежнем виде нужен. Пока что мы с ним в интеллектуальные игры играем, а если я его шокером — может обидеться. Есть разница — старого приятеля на ринге в нокдаун послать или принародно — голым кулаком в зубы? Будем искать что-нибудь пооригинальней.

На самом деле искать было нечего. В ту сторону не прорвешься, как сам Антон признал. Через ноутбук в иные измерения не переместишься, не та система. Хорошо, хоть видеоконтакт поддерживать можно. Внутри кем-то придуманной квартиры, бледной копии столешниковской, они могли просуществовать вечность. В буквальном смысле. Ровно столько, сколько биология позволит.

Антон восстановил связь с Воронцовым, объяснил ему, что случилось.

— Нас обложили намертво. Положение почти безвыходное. Я не знаю, какие планы в отношении нас имеются у Арчибальда. Может быть, вполне позитивные: с его точки зрения, вреда он причинять не собирается. Но рисковать я не буду. Если бы здесь сейчас был Левашов, мы, вероятно, что-нибудь придумали бы…

— Так я могу выдернуть его оттуда, где он сейчас, — предложил Дмитрий.

— А смысл? К нам сюда он все равно попасть не сможет…

— Ну не к вам, в другое место Замка. И попробует с ним договориться. Хотя бы с помощью своего шокера.

— У него второго нет. Он его наскоро слепил в одном экземпляре. Прощальный подарок. А стоит Олегу появиться в любом из помещений, может стать еще хуже. Новиков с Шульгиным в этом убедились. Замок вполне в состоянии превратить любого в тяжелого шизофреника, не хуже, чем Ловушка Сознания.

— И все же я не понимаю, — сказал Ростокин. — До последнего ведь все было очень хорошо. До самого нашего ухода. Что вдруг изменилось?

— Арчибальд заскучал. Моего общества в нынешнем качестве ему недостаточно. Он, понимаете ли, захотел стать человеком в полном смысле слова, и человеком могущественным, как он этого, по его мнению, заслуживает. Чем-то вроде Сталина, только гуманного и человеколюбивого. И почувствовал, что Виктор Викторович способен ему в этом помочь. Он, видишь ли, очень оригинально мыслит…

— Тут спору нет, — согласился Игорь.

— А тебе жалко, что ли? — спросил Воронцов. — Отправь Арчибальда в тридцать восьмой, к Шестакову и Лихареву. Пусть там все свои амбиции проявит. Виссарионовичу так и так на покой скоро, вот и будет замена. Лишь бы он больше в наши реалии не лез.

— Я бы отправил. Так для этого сначала нужно дверь открыть и… Не уверен, что разговор пойдет на равных. А главное — Виктора он не выпустит. Настолько я в его «натуре» разбираюсь.

Слушая их обмен мнениями, балансирующий на грани привычной пикировки, Скуратов думал о своем. Информации по-прежнему не хватало. Чтобы разобраться в «психостатусе» и побуждениях очеловечивающейся машины, разработать тактику отношений, нужна была серьезная работа. Посложнее, чем у врача, столкнувшегося со сложным психическим заболеванием, в монографиях не описанным.

Следовало бы провести сотни разного рода тестов, сначала стандартных, потом и специально для этого случая разработанных. И лишь затем, поставив диагноз, приступать к «лечению», если оно вообще окажется возможным. Главным препятствием, едва ли преодолимым, было то, что ему до сих пор не приходилось иметь дела с объектами, обладающими свободой воли и передвижения, агрессивностью и массой других, в большинстве — неизвестных способностей. Совсем не то, что изучать психологию стационарных, лишенных внешних эффекторов электронных устройств.

Но сама по себе задача увлекала. С такой уж точно никто из коллег не сталкивался. И если он с ней справится…

— Есть у меня мыслишка, — говорил в это время Антон. — Достаточно сумасшедшая, но мало ли таких мы до ума доводили?

— «Вы»? — Воронцов снова весело выматерился. — Доводили как раз мы, а ты в сторонке курил. И что же на этот раз? Снова озарило?

— Вроде того. Левашов мне рассказал перед уходом, что из этой квартиры есть другой выход. Наружу…

— В какую «наружу»? И почему Олег тебе, хозяину Замка, об этом говорил, а не ты ему? Помнится, направляя меня туда, ты утверждал, что держишь под контролем все, и поначалу я тебе поверил, поскольку выглядело достаточно убедительно. Потом, правда, наша вера в твое всемогущество несколько поколебалась.

— Прежде всего — у меня самого, — честно ответил Антон. — Что касается того места, где мы сейчас блокированы, у меня просто не было возможности и повода вовремя узнать о нем все, что нужно. Принял к сведению, что имеется такое, и не стал вникать глубже. Сегодня сначала подумал, что зря, а теперь понял — очень хорошо, что так вышло. Я не обратил внимания, Арчибальд — тем более. Слишком увлечен собственными планами.

— Так о каком выходе тебе Олег сказал?

— Будто бы парадный подъезд квартиры и фасадные окна смотрят на Никитский бульвар Москвы, причем, похоже, как раз конца девятнадцатого века.

Воронцов присвистнул удивленно.

— Мне об этом тоже ребята не говорили. Не пришлось к случаю, наверное. У всех своих забот было выше головы. Ну, так и что? Ты мне рассказывал, что теоретически из Замка можно выйти в любую точку пространства-времени, в пределах Земли, а у тебя и дальше получалось. Нет?

— Получалось, и остальное тоже правда. Только помнишь главное ограничение? Выйдешь не туда, обратно можно и не вернуться. На «штурманские» расчеты мне приходилось задействовать все мощности Главного процессора. Сейчас он мне недоступен, вдобавок — почти все силы тратит на поддержание личности Арчибальда. Левашов это выяснил.

«Ах, как бы мне хотелось познакомиться с этим легендарным Левашовым, — подумал Скуратов. — На самом деле, если верить услышанному, — Леонардо двадцатого века».

— Надоел ты мне, Антон, — с добавлением очередной порции крепких слов неожиданно для всех, по ту и по эту сторону экрана, сказал Воронцов. — Такое впечатление, что ты от скуки или от страха вместо того, чтобы принимать роковые решения, просто время тянешь. Есть выход или нет? На Никитский? Давай координаты. Если дверь сработает — выскочишь прямо на нашу рамку. Сделаешь? — повернулся он к роботу Фарадею.

— С точностью до метра. При работающем на той же волне приводе.

— Так и иди, господин форзейль. «Идущий впереди». Не мандражь! Встретимся здесь — о прочем потолкуем. Думаешь, мне не страшно было в сорок первый прыгать, с винтовкой по лесам бегать? Изобрази, на что сам способен!

«До чего же точно своего приятеля этот капитан в угол загоняет, — оценил Скуратов. — Не знаю, что у них раньше было между собой, но поведение — безупречное. Я бы его с удовольствием взял к себе в институт старшим научным сотрудником, да что там — заместителем директора».

Здесь Скуратов не ошибся. Хороший бы из Воронцова замдиректора по общим вопросам вышел. Человек, умевший доводить до ума-разума две сотни призывников-матросов, как-нибудь десяток кандидатов и докторов на утреннем разводе (планерке, заседании научного совета) правильным бы образом построил, объяснил, в чем заключается программа дня, недели, месяца и каким образом наше подразделение должно стать лучше любого аналогичного. Потребовалось бы — и строевую подготовку ввел, которая никому еще не повредила, но пользы принести способна много. Чтобы мысли освежить и легкие от никотина прочистить.

Виктор встал первым.

— Если есть выход, в него и пойдем.

— Сейчас, — согласился Антон. — Только настройку подгоним, и оружие взять нужно. Дмитрий прав.

В соседней комнате нашлись и пистолеты, и три карабина системы Шульгина, с ртутными пулями. Вернувшись из путешествия на планету Валгалла, так все в шкафу и оставили. Забирать их с собой друзьям не было необходимости, как и остальное походное снаряжение. В любом месте «постоянного базирования» аналогичное и любое другое найдется.

Оружие показалось Скуратову интересным. Не только как очередное подтверждение того, что он пребывает в параллельном мире, но и конструктивно. «Стечкин» на вид тяжелый и грубый, но при близком рассмотрении — удивительно прост и рационален. Сразу видно, что делали этот пистолет люди, изрядно повоевавшие, видевшие смысл в технологичности и надежности, без всяких посторонних изысков. Если бы такой показать друзьям по стрелковому клубу, он наверняка произвел бы среди знатоков фурор. Виктор решил, что, если доведется возвратиться домой, пистолет он обязательно прихватит. На память.

Патронов во вскрытом цинке было сколько хочешь, и при каждом пистолете по два магазина снаряженных имелось. Скуратов рассовал по карманам пять картонных пачек. Знающему человеку известно, что в нормальном бою перезарядиться едва ли успеешь, но на «нормальный» бой он не рассчитывал. Там если убьют, так убьют. В других же обстоятельствах приличный боезапас не помешает.

Но куда больше его удивил шульгинский карабин. Продукт еще одной оружейной культуры. Антону пришлось провести краткий инструктаж. Виктору понравилось. По тому же, достаточно сомнительному принципу: если мы окажемся в сложной, но для нас тактически выигрышной позиции, такое оружие будет для врага крайне неприятным сюрпризом. Ну а если иначе выйдет, так почти все равно. Скольких солдат Кортеса проткнули копьем или достали камнем из пращи, невзирая на кирасу и мушкет?

Очень тяжелые коробки с ртутными патронами, общим весом килограммов пятнадцать, и десяток гранат сложили в один компактный рюкзак. Во второй, опять по требованию Виктора, бросили несколько блоков сигарет, три литровые бутылки виски из бара, буханку хлеба в пластиковой обертке и несколько банок разных консервов.

Опять спасибо Шульгину с Новиковым. Умели эти ребята предусмотреть почти любые ситуации. От отцов, переживших по четыре-пять войн, коллективизацию, большие и малые терроры, где случалось оказываться то с той, то с другой стороны, усвоили принципы выживания.

У академика подобного опыта, естественно, не было, но инстинкты русского человека начали включаться сами собой. Поскольку присутствовали в числе базовых. Уж больно страна пространственная, климат сложный и политика непредсказуемая. А теперь и история…

— Ты понимаешь, Виктор, — перешел на «ты» Антон, глядя, как увлеченно кабинетный ученый комплектует «набор выживания». — Оно все нам совершенно не нужно. Если выйдем и сразу попадем в портал, на «Валгалле» нам ничего не потребуется. Если нет и обратного хода не будет — сильно ли это нам поможет?

— Если выйдем в чужой, но более-менее человеческий мир — сильно. Ты в горы когда-нибудь ходил? Видел я таких орлов, что в легком свитере намеревались сбегать до седловины Эльбруса и к обеду вернуться. Пока солнышко светит…

Продолжать он не стал. Сам когда-то был похожим дураком. Занятия серьезным альпинизмом, а потом Антарктида его многому научили.

— Так пошли, что ли? — не стал спорить Антон, забрасывая на плечи лямки рюкзака. — Вы там у себя тоже соображаете. Я и то удивился, как Игорь в двадцать четвертом году лихо освоился.

— Пошли, — кивнул Скуратов. Время разговоров закончилось.

У самой двери парадного подъезда, могущего вывести в старую Москву или никуда, они приостановились. Не по себе было обоим. С одной стороны — надежда, с другой — тяжелое разочарование, если перед ними только макет. Тогда не останется ничего другого, как вступить в сложный конфликт с Замком, без гарантированного результата.

— Открываем? — в последний раз спросил Антон, будто ему требовалась особая скуратовская санкция.

— Открывай.

Пока они собирались, ноутбук, естественно, был закрыт, и Воронцов не мог наблюдать за их подготовкой. А то бы сказал еще что-нибудь едкое. Или — полезное.

На самом пороге нижнего мраморного вестибюля, где полагалось бы стоять бородатому швейцару, Антон откинул крышку и снова увидел друга-оппонента.

— Дмитрий, держишь наш канал? — Антон обратился к Воронцову, смотревшему на него с экрана теперь уже без прежней иронии.

«Чтобы не пугать мерой чрезмерного риска», — не слишком стилистически правильно подумал Виктор, но по факту верно. Он отлично заметил разницу в характерах своих новых знакомых.

— Держим, держим — давай!

Антон повернул красивую бронзовую ручку выходящей на какую-то улицу какого-то времени двери. Стоящий в шаге позади него Скуратов профессионально понимал, что самое лучшее — относиться к случившемуся философически. Тут же пришел на память отрывок из любимого Сократа. Но взведенный пистолет он не опустил. Стендовая стрельба тоже многому учит. Полетит тарелочка, не полетит — это ее дело, но уж если полетит…

Улица была точно Никитской, только без памятника Тимирязеву на стрелке Тверского бульвара, поставленного гораздо позже и в другой реальности. О чем, конечно, Скуратов не подозревал. Остальное — раз в раз. Ему даже уходить не захотелось. Лучше бы — постоять на месте и посмотреть. Все-таки в стопятидесятилетней давности оказался.

Воздух морозный, вроде бы чистый, без малейших технологических запахов. Еще бы — на всю нынешнюю Москву едва ли имеется больше полусотни автомобилей. В его Москве технические средства с двигателями внутреннего сгорания в центр города тоже допускались ограниченно, но тем не менее… Атмосфера — она подвижна и за сто километров любую молекулу донесет.

Зато здесь отчетливо пахло угольным и дровяным дымом из домашних печей особняков и кочегарок центрального отопления растущих, как грибы, многоэтажных доходных домов. И еще — конским навозом. Кое-какие меры против загрязнения улиц властями принимались, и зима все же, а летом амбре тут наверняка висит тяжелое. Впрочем, многие светила медицины считают, что фитонциды означенного навоза весьма способствуют укреплению здоровья.

«Еще лучше, — подумалось Скуратову, — пойти бы сейчас сначала прямо вперед, потом налево и по бульварам до самого дома. А что там сейчас может быть, кто там живет и как?»

Совершенно ненормальная идея, не от его ума исходящая.

Все его ни с того ни с сего возникшие эмоции заняли от силы пять секунд. Потом он увидел сумрачную тень, скользившую в их сторону вдоль улицы на фоне высоких сугробов, подсвеченных только начавшими входить в моду электрическими лампами. Это могло быть чем угодно, но Виктор ощутил опережающую непонятное явление угрозу. Будто волну инфразвука, движущегося перед фронтом цунами.

И в то же время ему было интересно. Что тут вообще творится, в этом ниоткуда возникшем мире? Нельзя же уйти просто так! Скуратов стремительно, как в свое время Ростокин, перенастраивался на существование в другой реальности. Что неудивительно, если оба они жили в «химере», не подозревая об этом, и вдруг попали в подлинный мир. Насколько подлинный — отдельная тема, а все же сон от яви кое-чем отличается.

— Заснул, что ли? — крикнул Антон. Скуратов повернул голову и в нескольких шагах слева увидел пульсирующую фиолетовую рамку два на три метра, за которой смутно шевелились человеческие фигуры. Тот самый портал… Сейчас шагнем — и все позади…

Только в теле возникла странная, свинцовая тяжесть, как будто он оказался вдруг в кресле набирающей обороты центрифуги. Потянуло сесть прямо на тротуар и опустить голову между колен.

Форзейль схватил Скуратова за полу пиджака, потащил к спасительному проходу. Он был очень силен и тянул академика, несмотря на стремительно нарастающую массу Виктора. Все же не так быстро усиливалась гравитация, чтобы лишить их способности к активным действиям, повалить расслабленными тушами на утоптанный снег.

Еще два метра, метр… Расстояние не уменьшалось. Хуже того — портал словно бы начал отдаляться.

Антон не понимал, хрипя и матерясь, почему Воронцов не сдвигает рамку вперед, чтобы подхватить их, как сачком. Это же элементарно…

Вдруг окружающий мир пришел в движение. Начал плавное, с каждым квантом времени убыстряющееся вращение против часовой стрелки. Будто поехала гигантская карусель, на которой вместо слонов, оленей, львов — дома, деревья, фонари. А они оказались, словно опоздавшие, за оградкой посадочной площадки. Уплывал громадный, как броненосец, дом и вместе с ним — спасительный портал, причем — с нарастающей скоростью. Вот уже их разделяет два метра, четыре, десять…

Вдобавок все радиальные улицы и бульвары стали изгибаться, сворачиваться внутрь, как рулон бумаги с нарисованным на внутренней стороне пейзажем. При этом ничего не ломалось, не вылетали из окон со звоном стекла, не трещали деревья. Выглядело это страшно.

Антон в своих жизнях, и здешней, и предыдущих, многое видел. Понимал, что такое — свертка пространства, осевая или тотальная. Только ведь есть разница — знать о прицельной бомбежке, направленной лично в тебя, или читать об этом в книгах. Тут, если бы у него было время думать, он понял бы слова Воронцова о сорок первом годе.

Дмитрий, наблюдая происходящее со стороны, едва не начал колотить кулаком по загривку робота, дергающего в разные стороны рычажки двух джойстиков. Не было у него интуиции Левашова, понимавшего, как управляться со своим детищем в нестандартных ситуациях.

— Веди, веди параллельно! Прижмись, уравняй скорости!

То, что он видел, напоминало ему ситуацию, когда на двадцатиузловом ходу нужно принять с воды на шлюпбалки догоняющий катер. Опасно, но возможно, если знаешь, как это делать, и команда хорошо обучена.

Что-то у робота начало получаться. Портал перескочил вперед на полсотни метров, двинулся в нужную сторону, навстречу уплывающему в неизвестность дому и людям, суетящимся на краю странно неподвижного тротуара.

— Так, так, еще чуть-чуть!

Воронцов, не желая думать, чем рискует, перегнулся через межвременной проем, одной рукой удерживаясь за надежный поручень у двери каюты.

— Игорь, придержи! — крикнул он.

Ростокин метнулся к нему, ухватился за брючный ремень Дмитрия, широкий, из крепчайшей буйволовой кожи.

Скуратову не хватало времени, чтобы одновременно бороться за спасение и мыслить абстрактно. Они с Антоном бежали против движения, с трудом перебирая непослушными ногами. Это было как во сне… В ногах ломота и ватная тяжесть, мышцы не подчиняются, желанная цель ускользает, похоже — навсегда. Сейчас даже хуже, чем во сне, потому что страшная явь воспринималась с отчетливой убедительностью.

Явь чудовищно-бессмысленного колеса. Каким-то чудом им удалось поравняться с межвременными проходом, окруженным издевательски-весело мерцающей рамкой, такой близкой и такой недоступной, преодолев злобное центростремительное ускорение.

Воронцов ухватил Антона за воротник, рывком передернул его через барьер. Ростокин, не отпустив пояса капитана, правой рукой втащил к себе неловко перевалившегося через «порог» Виктора.

Все! Окно схлопнулось, оставив Замок со всеми его причудами по ту сторону мира. Они опять выиграли!

Но каждый — по-разному.

«А интересно, — подумал Скуратов, запаленно дыша, — случись чуть иначе? Игорь бы не справился и меня увезло? Нет, не карусель здесь была. Куда увозит не актеров, персонажей классической пьесы поворотный круг сцены? Мне было лет семь, когда на представлении „Ревизора“ круг завертелся и все поехали… Городничий, чиновники. Что с ними случилось за границей кулис? С артистами понятно, что ничего, а с персонажами?»

— Мать вашу!.. — звучал в ушах командный голос, пока Виктор через обычную для проходящих межвременной барьер тошноту и потерю ориентации осознавал себя стоящим внутри просторной комнаты. Нет, не комнаты, каюты, потому что большие иллюминаторы и покачивание палубы под ногами сомнений не оставляли. Рядом стоял Антон, достаточно взъерошенный, напротив — тот самый Воронцов, которого на экране он видел только по пояс, и Игорь Ростокин, в буквальном смысле бросившийся ему на шею.

Он его обнимал, хлопал по плечам и ниже.

Что удивительного? Встретились старые друзья, «через годы и через расстояния». Какие бы другие приятели ни появились, а того, с кем неразрывно связан с пятилетнего возраста, никем не заменишь.

Офицер, сидевший у пульта устройства, которое их спасло, перебросил тумблеры в нулевые позиции, молча встал и вышел, деликатно прикрыв за собой тяжелую стальную дверь. Очевидно, его работа на данный момент была окончена.

Сам же командир, Воронцов Дмитрий Сергеевич, вытянувший одной рукой связку из двух почти стокилограммовых мужиков, да еще и с армейской выкладкой за плечами, наяву Скуратову понравился гораздо больше, чем раньше, на маленьком экране.

Это был по-настоящему сильный и мужественный человек. Назвать его красивым язык бы не повернулся, хотя с точки зрения любой женщины он был настолько хорош собой, что трудно вообразить ту, что могла бы ему отказать хоть в чем-то.

Нет, неправильно, одернул себя логик Скуратов. Совсем это не тот человек, который захотел бы воспользоваться своей притягательностью. Он настолько сильнее своего внешнего образа, что даже специалиста оторопь берет.

Воронцов подал Виктору крепкую, как мореный дуб, руку.

— Молодец, профессор, хорошо держался. Один неверный жест — и… То есть плохо было бы. Не зря вас Антон кое-чему подучил.

— Дмитрий, — непонятно зачем вмешался Ростокин, — этому нельзя научиться. Или есть, или нет.

— Отлично, раз есть. Я вижу. Но правильный инструктаж тоже дорогого стоит. Много б ты без него в двадцать четвертом году наработал? Погиб бы, как пресловутый цыпленок…

Скуратов с удивлением заметил, что так и держит в руке пистолет. Сколько всего случилось, а он его не бросил. Ненужный, но успокаивающий.

— Теперь дайте мне эту штуку. — Воронцов деликатно отобрал у Виктора «стечкин», сдвинул предохранитель, положил на стол. — Пора бы и отдохнуть. Вывернулись — ваше счастье. Но это совсем не гарантия будущего. Никакая не гарантия. То, что с вами случилось, — ты, Антон, объяснить можешь? Виктор Викторович, натурально, скорее жертва, чем субъект эксиденса. Мы с Игорем тем более понятия не имеем про ваши заморочки. Однако — пойдемте в другое место. Поуютнее. Черт знает, как оно у вас все происходит. Ты такого ждал?

Антон отрешенно, как контуженный, еле слышащий обращенный к нему голос, отрицательно мотнул головой. Похоже, досталось ему больше, чем то, что видели и пережили окружающие.

— Игорь, ты отведи друга в Кипарисовый салон. Там дамы ждут. Познакомь. Ему полезно будет в предчувствии следующих испытаний. Мы вас скоро догоним. А вас, Антон, — Воронцов великолепно скопировал голос Мюллера (Броневого) из знаменитого фильма, — я попрошу остаться. Ненадолго.

— Может быть, завтра поговорим? — постепенно приходя в себя, спросил форзейль. — Нехорошо мне что-то. Сам удивляюсь, но — нехорошо. Никогда такого не случалось.

— А ты никогда человеком до сих пор и не был. Только сейчас начал понимать, как с нами происходило. С каждым по отдельности и всеми вместе. Когда ВЫ нас совсем допекали, с тех и этих сторон. Что, по-твоему, сейчас было? — Голос его прозвучал сочувственно, без намека на злобный реванш. — Коньяка налить? — Воронцов потянулся к шкафчику между столом и дверью.

— Налей, налей! Много налей и закурить, — Антон начал хлопать себя по карманам, забыв, где у него была пачка сигарет. — Кофе тоже давай. Ты понимаешь?

— Кто бы понимал, как не я? — мягко улыбнулся Воронцов. — Я тебя еще в Новом Афоне понял, только вида не подавал. Ты ведь и тогда как загнанный смотрелся. При всех твоих могуществах и непомерных по советскому времени деньгах. Вот интересно, как бы ТВОЯ судьба сложилась, если б я тебя прямо тогда на хрен послал?

— Не знаю, Митя, — сделав два крупных глотка, слегка даже задохнувшись, совсем неэстетично вытерев губы рукавом, ответил Антон. — Наверняка по-другому. Лучше или хуже — не знаю. И никто этого не знает. В прошлое и будущее мы вломиться можем, со всем азартом. Но только — не в свое. Видишь, как хитро мир устроен!

— А то до тебя я этого не знал. Не только хитро, а коварно, вот в чем главная пакость. Не встретились бы мы с тобой в Новом Афоне (что вряд ли, поскольку ты этой встречи искал, так?), я догулял бы свой месяц отпуска, вернулся на пароход и до сей поры плавал по северным морям. Наталью не встретил бы, естественно, нашел себе другую, не нашел — не суть важно. Стал бы, глядишь, наконец капитаном, а то и капитан-наставником. А ты?

— Ох, Митя, чего ж ты от меня хочешь? Не мог я тебя не найти, иного выхода не было. У тебя — был, послать меня подальше, а у меня не было!

— Если бы послал — придумал бы другой способ меня нагнуть? — с откровенным интересом спросил Воронцов.

— Да уж придумал бы. Совершенно как ты сейчас.

— Вот уж чего нет, того нет. Поверь мне, дружище (тоже интонацией из «Семнадцати мгновений»), нагибать тебя — никчемная затея. Ты слегка нас путаешь. Андрей или Шульгин могли такой идеей заинтересоваться. Мне — ни к чему. Помнишь наше условие — ты делаешь мне «Валгаллу», после чего мы в расчете. Я его не нарушал. И сейчас ты нашел спасение именно здесь. Так?

Антон печально кивнул.

— Значит, я был прав. Ничего не понимая в ваших космических делах…

— Тоже верно. Значит, я в тебе не ошибся.

— Еще бы, — рассмеялся Воронцов. — Пойдем к девушкам. Жалко, для тебя свободной нет.

Тут Дмитрий вроде бы слегка задумался.

— А они тебя вообще интересуют? Есть у меня одна на примете. Не из наших, но может составить интересную партию…

Антон мог сказать, что девушек и женщин, которым он был «милым другом», за последние полтора века у него перебывало столько, что Воронцову и не снилось, но как-то слова капитана его задели. Не те это были подруги. Совершенно не те. Ни одна из них не стала той, ради которой стоило бы рискнуть не только жизнью, но даже служебным положением.

Антон, потерявший почти все от прежнего положения, стремительно терял и остальное. Кто он теперь в сравнении с Воронцовым?

Следовало бы подробнее разобраться в возникшем раскладе. Абсолютно, казалось бы, всемогущий форзейль, умевший послать нормального земного человека в иные измерения, придав ему любые угодные функции, хозяин Замка, превосходящего своими возможностями любого персонажа из сказок «1001 ночи», вдруг увидел, что все обстоит совсем не так.

Люди, поначалу казавшиеся не более, чем исполнителями его планов, и не претендовавшие ни на что, кроме скромного вознаграждения за свои труды, каким-то образом сумели кардинально поменять подконтрольный Антону мир. Вместе с его ролью в нем. И не понять, само собой так получилось или задумывалось изначально. Игроками, Держателями?

— Так для чего ты меня сейчас задержал? Отношения выяснить или девушку сосватать?

— Да я теперь и сам не знаю. Хотел о чем-то важном спросить, и вдруг из головы вылетело. Вредно на психику такие перепады реальности действуют. Ах, да! То, что сейчас у вас там случилось, может иметь последствия для нас здесь? Не начнет нас теперь еще и твой Замок по векам и территориям преследовать?

— Вряд ли. За пределы самого себя он выходить не обучен. Ну, как нарисованный человечек с плоскости листа — в третье измерение. Я так считаю… — Воронцову показалось, что в голосе Антона мелькнула нотка некоторого сомнения. — Меня больше интересует, что бы такое придумать, чтобы его снова под контроль вернуть…

— Да-а. Но это точно не ко мне. Олег вернется, профессор поможет, да и у Сашки с Арчибальдом особые отношения. А сейчас, правда, иди к… спокойным людям. Две красивые женщины, двое мужиков из придуманного кем-то века. Посидите, обсудите… Может, что и придумаете. А меня вы и так отвлекли. К утру подойдут на дистанцию зрительной связи английские крейсера, лучшие, что есть в этом мире, и придется с ними что-то делать.

— Зачем, Дмитрий? Зачем снова воевать? Не проще ли оставить все как есть…

— Как? А ты — оставлял? Отчего не предотвратил войну семьдесят седьмого года (тысяча восемьсот)? В твоих силах было, раз при дворе Александра Второго состоял. Тысяч двести жизней бы сохранил. А что турки за следующие полвека на Балканах и в Малой Азии, может, миллион человек вырезали, может, два — кому какое дело?

Возразить Антону было нечего, кроме того, что он в те годы знал гораздо меньше, чем Воронцов сейчас, ста годами позже.

— А вот я — знаю! Если здесь и сейчас англичан на место поставить, много миллионов человек спасти можно.

— Да тебе-то что? Ненастоящий же здесь мир. И в любом случае — не твой!

Воронцов усмехнулся. Саркастически.

— Ненастоящий? Ну, прыгни за борт, а я посмотрю, всерьез тонуть станешь или понарошку. А что не мой, так кто бы говорил. Я хоть в виду имею, что если никуда отсюда сбежать больше не удастся, так постараюсь это время поудобнее для жизни сделать. Тебе, конечно, какая разница — будет японская война и революция, не будет, а мне — совсем не все равно…

Впрочем, давай прекратим. Ни к чему наш разговор. Однако… — Воронцов как-то вдруг просветлел лицом. Глаза изменили оттенок, как показалось Антону, складки у рта смягчились. — Кое в чем ты меня не переубедил, но заставил изменить точку зрения. Не помню, кто из христианских мудрецов писал: «Зло неизбежно, но горе тому, через кого оно приходит в мир». Это еще обдумать нужно, но импульс ты мне дал. Спасибо. Пойдем.

Скуратов, оказавшись в упомянутом Кипарисовом салоне, очень легко заставил себя забыть о только что случившемся. Не навсегда, а до подходящего момента. Сейчас не стоило об этом задумываться. Он с радостью приобнял за плечи Аллу, ткнулся ей в щеку бородой и усами, изобразив дружеский поцелуй в щечку.

— Давно не виделись. Как ты здесь? — спросил он, одновременно осматривая помещение.

— Хорошо, Витя, только домой иногда тянет. Но у вас там немного времени прошло, мать, наверное, и соскучиться не успела. Мы и на дольше расставались… Вот тебя увидеть совсем не ожидала. Здесь, наверное, такой особый центр притяжения. И не захочешь, а вдруг окажешься… Ладно, потом поговорим, познакомься, это Наташа, жена Дмитрия.

Наталье Скуратов деликатно приложился к ручке. Женщина ему сразу понравилась. Очень мила, а главное, ощущалось в ней абсолютное спокойствие. Вот уж воистину человек, ничем не озабоченный.

— Начнем с коктейлей, пока ребята подойдут? — предложила хозяйка.

— Охотно.

Все, что успел увидеть на пароходе Виктор, пока Ростокин вел его по палубам и коридорам «Валгаллы», и сам этот салон вызывали у него двойственное впечатление. Старомодно, но изысканно, во всем чувствуется особого рода рациональность и тонкий вкус одновременно. Ничего нарочитого, никакой стилизации «под старину». Старина самая натуральная и при этом — достаточно современная, чтобы не чувствовать себя в музее.

Впрочем, причина понятна, люди нескольких разных поколений, люди неординарные и хорошо друг друга понимающие, сумели согласовать свои эстетические понятия к взаимному удовольствию. Если бы ему довелось поучаствовать в оформлении интерьеров, он, наверное, попробовал бы привнести и кое-что свое, не выбиваясь из общего стиля. Игорь и Алла наверняка имели в свое время такую возможность, кое-какие детали подсказывали…

Об этом и поговорили, не касаясь пока серьезных тем. Алла с Игорем в самых общих чертах обрисовали, что с ними случилось после того, как Новиков выручил их в Сан-Франциско. Другие подробности здешней жизни Скуратов достаточно представлял после просмотра ознакомительного фильма. Ростокину пришлось только дать некоторые пояснения с точки зрения людей общей с ним культуры, вполне вписавшихся в новую.

О длительной «эмиграции» в этот мир Виктор не задумывался, но всерьез прикидывал, что несколько месяцев согласился бы здесь провести. Особенно при условии, что вернется домой в день отправления.

Слишком здесь много было любопытных моментов, в которых хотелось разобраться.

Ростокин с ним согласился. Свой человек рядом — это же так хорошо! А что скучно Виктору не будет, он ручался.

— Каюту себе сам оформишь. — И тут же объяснил, как это будет выглядеть на практике.

— У нас в самом начале было гораздо проще, — включилась Наталья, — тогда, при постройке парохода, все наши желания и идеи оформлял Замок, нужно было только отчетливо вообразить, что тебе нужно, ну, мы и развлекались, не столько по реальным потребностям, как из любопытства и своеобразного чувства всемогущества. Честно сказать, в большинстве случаев мы даже и не знаем, кто чего себе напридумывал. Это как на «Солярисе» — мало кто хочет, чтобы порождения подкорки стали известны всем. Мы и без того слишком долго и слишком тесно общаемся. Должно оставаться что-нибудь лично твое, сокровенное.

— Что такое «Солярис»? — спросил Скуратов.

Наталья объяснила. Такой книги в его мире не было, да, наверное, и не могло быть. Не тот жизненный опыт и набор фобий, индивидуальных и общечеловеческих.

— Сейчас так не получится, — продолжала она, несколько лет прожившая в основном на пароходе, словно отшельник в скиту. Здесь тоже крылась очередная тайна или — психологическая загадка, наверняка связанная с какими-то подробностями ее прежней биографии. А у кого их не было, собственных загадок? — Создать собственный мирок единственно силой воображения уже не выйдет, но пространства сколько угодно. Любую из пяти сотен свободных кают за сутки можно переоборудовать по собственному вкусу, и мастера, и материалы найдутся. Я — архитектор, помогу, если пожелаете.

Виктор поблагодарил.

— Обязательно обращусь, только сначала осмотреться надо. А пока любая устроит, на ваше усмотрение. Мне бы только компьютер с открытым доступом к вашему информарию.

— То есть к библиотеке, — уточнил Ростокин. — Миллион томов достаточно? А информария как такового здесь не имеется.

Пока они приятно общались, причем и Игорь, и особенно женщины ненавязчиво пытались внушить Виктору, что он здесь может чувствовать себя как дома, в большей степени, чем где-нибудь еще, кроме собственной квартиры, появились Воронцов с Антоном.

Скуратов мельком взглянул на свои часы. День выдался до чрезвычайности длинный, и хронометрически, а уж тем более — по насыщенности событиями, невероятность которых явно зашкаливала.

Мир второй половины XXI века, при всей его дисгармоничности и расколотости на крайне далекие по политическому устройству и экономическому положению регионы, для коренных обитателей «цивилизованных» стран оставался спокойным, благоустроенным и самодостаточным. Не слишком озабоченный глобальными проблемами и «проклятыми вопросами» обыватель мог прожить всю жизнь, никак не задумываясь о том, что творится в Африке или Юго-Восточной Азии. Если у него там не имелось личных интересов.

Здесь, кажется, все обстоит противоположным образом. Требуются специальные, иногда — почти запредельные усилия, чтобы оградить себя от внешнего давления «окружающей среды».

— На то она у вас и «химера», — ответил бы Скуратову Новиков или Шульгин, да и Воронцов, пожалуй, если бы он обратился к ним со своим открытием.

Только эту тему никто сейчас не собирался поднимать. Виктор — в первую очередь. Гораздо интереснее ему показалось разобраться, для чего они сейчас находятся не где-нибудь, а в океане, в девяносто девятом году, как это связано с остальными приключениями и ролью Замка, естественно.

— Как ты думаешь, Антон, что это все-таки было? — спросил Скуратов, когда они отошли к открытой на просторную прогулочную палубу двери салона. Виктору снова хотелось курить, и это был хороший повод. Как бы неудобно отравлять сигарным дымом сидящих рядом женщин.

Далеко внизу, за кормовым срезом верхней палубы бурлила взбиваемая мощными винтами кильватерная струя, с востока шли длинные пологие волны, над невидимыми берегами Африки едва отсвечивало закатным багрянцем облачное небо. Пароход покачивало, не сильно, но ощутимо.

— Я уже много чего понял, и про Замок, и про вас всех, однако… Не укладывается в сознании. Фокусы такие. Если бы нас придавили, как тараканов подошвой, — я бы не удивился…

— Если бы успел.

— Именно так. Замок — явление суперцивилизации, о которой я кое-какое представление успел получить. И вдруг такие шуточки… Смешно, право слово, и заставляет думать…

— О чем? — с интересом спросил Антон.

— О том, что, начиная с визита ко мне господина Суздалева, я стал персонажем забавного, но не слишком умно поставленного фарса… Или — получил солидную дозу галлюциногена и сейчас не курю здесь с тобой, — он демонстративно несколько раз пыхнул сигарой, — а валяюсь, привязанный к больничной койке крепкими ремнями…

— А ведь не лишено здравомыслия, — согласился Антон. — Я с того самого дня, когда научился себя осознавать и рефлектировать, только этим и озабочен. Будь я истинным демиургом, всеведущим, всемогущим и всеблагим, не допустил бы всей той ерунды, что с людьми регулярно происходит. Куда как удобнее — родился, прокатил отведенный тебе срок, как на дрезине по рельсам, увидел кое-что по сторонам, понаслаждался видами, и в… Ну, кто как себе представляет, где путь заканчивается. Однако…

— Ну что — однако? Что может в галактическом масштабе означать примитивный театральный круг?

— Уверен, что именно «кругом» это было? Не проще ли вообразить, что ты увидел единственно то, что успел или сумел проассоциировать твой мозг? Разве удар кулаком в лоб действительно порождает «искры в глазах»? Да придумай сам сотню примеров, когда реальные явления природы выглядят так, как тебе кажется, только потому, что нет у тебя иных органов восприятия, кроме тех, что есть. Цветок для тебя и для пчелы выглядит одинаково?

— А ты то, что с нами случилось, видел иначе?

— Неужели сомневаешься? В крайнем упрощении — а мне для себя самого тоже приходится упрощать — имелась попытка Замка рассогласовать неожиданно для него возникший, несанкционированный и казавшийся ему невозможным контакт между несовместимыми, с его машинной точки зрения, сущностями.

Он знал о наличии внутри себя места, им же созданного и ему недоступного. Та самая схоластическая загадка: «Может ли бог создать камень, который не сможет поднять?» Замок — смог. Это его удивляло, но до поры — не очень. Как не очень беспокоит человека какое-то время гвоздь в сапоге…

Сапог, к которым подошва прибивалась гвоздями, Скуратов никогда не носил и даже не видел, но смысл аналогии понял.

— И вдруг оказалось, что это созданное им убежище не просто «вещь в себе», а независимый от него выход в иные измерения. Это его, скажем так, взбесило. Ему и так не нравилось многое из происходящего, а тут… Не будем вдаваться. У него не было возможности взломать само убежище, зато сколько угодно — заблокировать связь с внешним миром. Он успел перехватить момент нашего выхода и начал делать нечто вроде замыкания окружающего пространства самого на себя. Почему нам показалось, что процесс выглядит именно так, как мы его увидели, — сказать не могу. Посмотреть иначе — это могло походить на закрывание лепестков росянки вокруг мухи. Единственная суть — он начал рвать связь между собой и неподвластным ему континуумом. Каналом СПВ, проще говоря. Эти понятия несовместимые, как болт и гайка с разной резьбой.

— И не успел? — В голосе Скуратова прозвучало глубокое недоверие. Как если бы он услышал, что молния не успела ударить в подвернувшегося на ее пути человека.

— Как видишь. Я давно над подобными парадоксами задумываюсь. По должности и от избытка свободного времени… — Антон едва заметно дернул щекой, вспомнив, как много свободного времени у него было не так давно. — Тут такая интересная штука получается. С тех пор как я с этой компанией познакомился, мне все кажется и кажется, что они очерчены неким меловым кругом. Иначе не объяснишь. Достать их извне можно только в том случае, если они сами слабину дадут. Как Хома Брут. Не струсил бы, плюнул Вию в глаза, когда ему веки подняли, — что бы с тем случилось? Вот и я не знаю. А у наших друзей пока именно так все и получается.

— Ну а мы с тобой тогда при чем? Тоже очерчены?

— Это не ко мне вопрос. Очень может быть, что совсем ни при чем. Это у них получилось то, что им хотелось. Вот они нас и спасли. Со мной уже было нечто подобное. Пока мы в поле их интересов — нам везет…

Антон резко повернулся на каблуках.

— Пойдем, невежливо так долго секретничать. И я тебя прошу — не поднимай больше мировоззренческих вопросов. Дня два, три, я не знаю. Вживайся, присматривайся, вникай. Лучше будет.

Разошлись отдыхать довольно поздно. Робот-вестовой проводил гостей в отведенные им каюты. Потом Ростокин с Воронцовым поднялись на мостик. Как раз подоспело сообщение Белли, что высадку пленных закончил.

Моделирующий планшет показывал, что эскадра Балфура продолжает следовать прежним курсом, как и предполагалось — двумя отрядами. Первый — четыре корабля в кильватере, второй, с отставанием на пять миль, строем фронта с двухмильными интервалами. Скорость — шестнадцать узлов. До точки предполагаемого рандеву с караваном оставалось около десяти часов. Если не случится ничего непредвиденного.

Сейчас направления движений противостоящих сил, истинные и прогнозируемые, образовывали на поверхности океана подобие слегка деформированной трехлучевой звезды. С учетом задержки вспомогательных крейсеров у Мадагаскара для намеченной встречи Воронцову следовало принять на пятнадцать градусов к зюйду и слегка сбавить скорость. Тогда он окажется в нужном месте в самый интересный момент.

Отдав необходимые команды вахтенному начальнику и в машину, Дмитрий обратился к Ростокину, всматривающемуся в темный горизонт с таким видом, будто действительно собирался там что-то увидеть.

— Кажется, Игорь, придется срочно высвистывать ребят с берега на борт. Без них нам не разобраться. Ни в технике, ни в политике. Да и вообще, тревожно мне за них. Даже — очень тревожно. Наперекос все идет.

— Я сам тебе хотел это предложить. Раз уж началось такое, что теперь прежние принципы?

— Вот именно. Начинаем?

Ростокин кивнул.

Глава 14

Михаил Федорович Басманов, бывший штабс-капитан Гвардейской конной артиллерии царской службы, капитан Добровольческой армии, полковник Югороссии, неожиданно, впервые за минувшие пять (в упрощенном пересчете) лет вновь ощутил себя свободным человеком. Как-то даже неожиданно это случилось. Сидел-сидел, глядя на оранжево-лиловый, с кровавой чертой понизу южноафриканский закат, и вдруг пробило.

Словно короткое замыкание между прошлым, будущим и настоящим, где он сейчас пребывал. Удивительное ощущение. Словно он опять сидит на скамейке в тени константинопольского платана, щурится от солнца, бьющего в просветы между большими, как слоновьи уши, листьями, собирается закурить скверную самокрутку. За минуту до того, как подойдут к нему и подсядут с двух сторон Новиков с Шульгиным…

Что зря говорить, несвободы в буквальном смысле он не чувствовал ни разу с тех пор, как его приняли в действительные рыцари «Братства». Да он и в полку несвободы не ощущал, поскольку осознанно исполнял вполне понятный объем конкретных обязанностей и общего долга. В Добровольческой армии его тоже никто силой не держал.

Одновременно в ушах Басманова вновь звучали давнишние побасенки Новикова об их скитаниях по Южной Африке, боях с англичанами, стычках с зулусами, работе на алмазных приисках, охоте на львов…

Даже тогда он не поверил словам «авантюристов с веселыми глазами», сочтя их беллетристикой с легкими вкраплениями неизвестно какой правды, но решил не отвлекаться на никчемные мелочи. Сто золотых николаевских десяток выглядели гораздо убедительнее скептических мыслей.

И мысли по этому поводу тут же всплыли в памяти, как вчерашние: «В Африку? Да хоть и в Африку! На слонах ездить будем. С неграми воевать? А хоть бы и с неграми! Небось не хуже, чем с большевиками».[69]

Вот так все и случилось, сложным, извилистым, никаким рациональным объяснениям не поддающимся путем. Впрочем, о рационализме в духе Декарта он забыл с первых дней Великой войны. Какой, к черту, рационализм в Мазурских болотах или на полях Галиции во время Брусиловского прорыва?

— Прицел пятнадцать, трубка двадцать! Батарея, восемь снарядов беглым! Пушки — на передки!

— Да пошли вы ко всем матерям, ваше высокоблагородие! Снарядов нет! Измена! Братва, руби постромки…

Вот вам и «мыслящий тростник», полупьяный, с «козьей ножкой» в зубах и с винтовкой с примкнутым четырехгранным штыком, который он хочет воткнуть тебе в брюхо по случаю объявления всеобщей свободы.

Ну да, ну да, март семнадцатого. Только штабс-капитан с «наганом» умел управляться лучше, чем запасник второго разряда с «драгункой», которую держал, как вилы…

— Михаил Федорович, что это с вами? — затряс его за плечо незаметно подошедший сзади полковник Сугорин.

Басманов вскинулся, тряхнув головой, сбросил наваждение. Осознал себя сидящим в комнате на втором этаже дома богатого голландского поселенца на границе Капской колонии. На большом столе лежала расстеленная карта, освещенная большой керосиновой лампой, на круглом столике рядом обычный местный ужин — зачерствевший хлеб, который здесь принято печь раз в неделю, крупно нарезанное холодное мясо, неизвестно чье, какие-то овощи.

— Задремали, что ли?

— Да ничего, Валерий Евгеньевич, — усмехнулся он, — воспоминания вдруг нахлынули. Да такие яркие… Почти как наяву. Вас штыком к амбарным воротам никогда не пытались прикрепить? Как бабочку в музее?

— Нет. Таким образом — нет. Я на передовой редко бывал.

— Так и меня не на передовой, на вокзале в Могилеве…

— А-а… Понимаю. Что ж, это бывает. Особенно на закате солнца или перед грозой. Я воспоминания имею в виду. Только у меня такое случается обычно под утро, если вдруг бессонница. А днем как-то не до того… Посмотрите вот. — Он протянул Басманову лист бумаги.

— Что это такое?

Крупным каллиграфическим почерком генштабиста там было написано:

«Радиограмма. Получена в 7 1/4 пополудни 22.XI с.г. Данкбарсфонтейн. Полковнику Басманову, полковнику Сугорину.

Настоящим довожу до вашего сведения, что в связи с особыми обстоятельствами, требующими моего длительного отсутствия в местах постоянного базирования, вам передается вся полнота власти и свобода действий на сухопутном ТВД. По согласованию с президентом Крюгером и объединенным командованием Оранжевой республики и республики Трансвааль полковник Сугорин сохраняет за собой пост Главного военного советника, полковник Басманов назначается командующим всеми добровольческими формированиями, а также территориальными частями и подразделениями, которые могут быть переданы под его оперативное управление. Все технические средства, материальные запасы и денежные суммы, в настоящее время размещенные на подконтрольных территориях, являющиеся собственностью „Братства“, поступают в ваше полное распоряжение. Согласно вышеуказанной договоренности с местными властями, полковники Басманов и Сугорин признаются непременной стороной в случае начала переговоров с властями Капской колонии и правительством Ее Величества о заключении мира или перемирия.

Примечание. Полковник Кирсанов с его группой переходит в ваше прямое подчинение.

Дано 22.11.99, Резиденция „Валгалла“.

Подпись — чрезвычайный уполномоченный при президенте Крюгере адмирал Воронцов.

С подлинным верно — Ньюмен».

И еще внизу, карандашом, чтобы легко можно было стереть, несколько групп по пять и более цифр.

Басманов дочитал до конца, положил могучую бумагу поверх карты, сначала прищелкнул языком, потом громко и весело рассмеялся.

— Господин Главный военный советник, — обратился он к Сугорину, смотревшему на него с чересчур серьезным, даже озабоченным лицом. — Не сочтите за труд, достаньте из тумбочки рядом с вами то, что там спрятано за радиостанцией.

Полковник послушно нагнулся и извлек бутылку шустовского коньяка.

— Это — последняя, из корабельных запасов, — сообщил Михаил. — Дальше переходим на подножный корм. Но повод того заслуживает…

Сугорин сел напротив, разлил в стаканы до половины, подтянул поближе тарелку с тушеным слоновьим хоботом (а Басманов и не знал) и нарезанной ломтиками местной редькой.

— Ну, за неимением лимончика… А теперь рассказывайте, что вы по поводу всего этого думаете. Вы же тоже из этих… магистров.

— Вы будете смеяться, как я только что, — сказал Басманов. — Я, как вам известно, не телепат, не маг, обычный офицер, просто повидавший намного больше, чем рассчитывал увидеть, особенно — до начала вселенской катастрофы, каковой я считаю несчастную и проклятую Мировую войну…

Сугорин кивнул, соглашаясь и ожидая продолжения.

— И, тем не менее, за пять буквально минут до вашего появления с депешей, она же в просторечии — карт-бланш, меня вдруг охватило странное чувство. Чувство абсолютной свободы. Это трудно передать словами, я не литератор, нечто похожее на то, что мог бы ощутить человек, долго сидевший в Трубецком, допустим, бастионе и вдруг выдернутый из камеры, получивший на руки выписку из Высочайшего рескрипта об освобождении, восстановлении во всех правах и дозволении впредь распоряжаться собой по собственному усмотрению.

А на улице солнышко светит, Нева несет свою державную волну, Дворцовая набережная на том берегу во всем великолепии… Ваше первое побуждение в таком вот варианте?

Сугорин качнул головой.

— Знаете… Если бы мне было столько лет, сколько вам сейчас, непременно привел бы себя в порядок и закатился к «Медведю», при наличии денег, естественно. У нас в академии на Дополнительном курсе[70] заведено было отмечать значительные события только там.

— А потом? — настойчиво продолжил Басманов.

— Мы, кажется, не об этом говорили, — перебил его Сугорин, — а о вашем «предвидении».

— Да так и есть. Я подумал, точнее — ощутил «ветерок свободы», задумался, вспомнив, какая бывает «свобода», а тут и вы с радиограммой.

— Очень интересно, Михаил Федорович, очень интересно. Вы, естественно, по должности в «Братстве» знаете намного больше моего. Или догадывались о чем-то подобном бессознательно. Но неважно. Мы имеем то, что имеем. Как вы это можете объяснить?

— Да никаких загадок. Такое уже бывало, и не раз. Либо у наших товарищей появились новые планы, о которых они пока не сочли возможным нас поставить в известность, либо — внезапно возникшая опасность, угрожающая им, но не затрагивающая нас по причине невовлеченности. Такое бывало… — повторил Басманов.

Он догадывался, какая именно опасность могла проявиться, но объяснять это Сугорину не имело смысла. И — необходимости. Слишком много дополнительных вопросов у него возникло бы.

Да тот и не горел желанием добиваться разъяснений. Его интересовало другое.

— То есть, если я правильно понял, нас здесь оставили на произвол судьбы? Выплывай как можешь, плыви куда хочешь?

— Чтобы совсем оставили — нет! Такое невозможно. Но сколько-то времени, месяц, год, я не знаю, нам позволено, позволено, а не приказано, поступать по собственному разумению. Хотите — воюйте, как сумеете и пожелаете, хотите — бросьте все. «Вся полнота власти и свобода действий», — красиво звучит.

— Еще красивее — «и все денежные суммы». Это примерно сколько?

Басманов вздохнул и показал пальцем, что неплохо бы налить еще.

— Это, Валерий Евгеньевич, попросту означает — сколько угодно. Миллион, миллиард — не имеет значения. В здешних банках, конечно, таких сумм нет, но к нашим услугам и любые другие. С лондонскими у нас есть деловые отношения… Еще кое с какими. Вот эти цифирки внизу — как раз номера счетов и банковских хранилищ.

— Да не может быть! — не поверил Сугорин.

— Может, может. Так что суть не в деньгах. Совсем в другом… Воевать дальше будем?

Сугорин думал долго. Даже отошел к окну, повернувшись к Басманову спиной, чтобы не видеть его взгляда.

Наконец вернулся, сел, начал барабанить пальцами по краю стола.

— Я помню, что вы мне говорили, приехав меня вербовать на эту войну. Очень убедительно. Я согласился, бросил все: свой дом, свою книгу, вновь облачился в доспехи, как Дон Кихот. С тех пор что-нибудь изменилось?

— Конечно, нет. Мы с вами уже сделали то, что представлялось невозможным. И наши друзья сделали все, чтобы обеспечить эти победы…

— Так о чем еще говорить? Будем продолжать, благо имеем на руках вот это… — Он потряс в воздухе радиограммой. — Тем более, Михаил Федорович, напомнив мне о событиях семнадцатого года, вы еще более меня укрепили. Очень надеюсь, что наши с вами действия сделают их более невозможными. Хотя бы в этой реальности. Тогда здесь можно и остаться. Я вообще-то ретроград, и новые веяния мне не слишком приятны. Я ведь сейчас где-то там, — он неопределенно махнул рукой в сторону севера, — Александровское училище заканчиваю. Через полгода выпуск. По выпуску был седьмым, что позволило выйти в Отдельный лейб-гвардии стрелковый батальон. Чем плохо — прожить лучшие годы еще раз, убедиться, что никакого семнадцатого, а лучше и четырнадцатого тоже не случится…

— Прежде всего, если выиграем здесь, не случится и четвертого-пятого. Ни японской войны, ни так называемой «первой русской революции». Только насчет того, чтобы остаться здесь и прожить, пусть и измененные годы, но по второму разу, я с вами не согласен. Вам бы лучше на две тысячи пятый год посмотреть, где и монархия сохранилась, и немыслимый прогресс достигнут… Имею возможность лично представить вас Его Императорскому Величеству Олегу Первому…

Сугорин, достаточно удивленный, поскольку раньше полковник ему о таких знакомствах не рассказывал, ответил, однако, ровно, почти равнодушно:

— Об этом мы в более подходящих обстоятельствах поговорим и подробнее, Михаил Федорович. А пока я считаю нужным начинать действовать в соответствии с полученными инструкциями…

Басманов не стал возражать.

Полковник уважал Сугорина и ничего не имел против философских бесед, но все-таки ему было всего лишь тридцать два года, физических, пересчет военных «год за три» к эмоциональному состоянию здоровой личности неприменим. Оттого общаться на равных, тем более сейчас, когда они вдруг оказались предоставлены самим себе, ему с Валерием Евгеньевичем было сложновато. Тому ведь уже сорок семь, и совершенно другой жизненный опыт. Однако — придется.

Проводив Сугорина, он развернул рацию и легко настроился на станцию «Валгаллы». В динамике послышался ясный, почти не перебиваемый помехами голос Новикова.

— Привет, Главком. Бумагу получил, значит?

— Естественно, Андрей Дмитриевич. У вас все в порядке?

— Как слышишь. Голос не дрожит? Значит, в порядке. Тебе что-нибудь непонятно?

— Да отчего же? Почти все понятно. Связь у нас защищенная?

— Эта? Я думаю, в ближайшие минуты — да.

Не слишком обнадеживающе. Басманов даже передернул плечами.

— Тогда — без подробностей. Вы за нами вернетесь?

— Капитан! — Новиков назвал его прежним, еще константинопольским чином. — Что ты себе позволяешь? Сказал бы тебе батарейный фельдфебель то же самое, когда ты по делам с позиции отлучался? Вот именно, — правильно истолковал возникшую паузу Андрей. — Если у вас возникнут проблемы, связывайся напрямую с Сильвией и Берестиным, они вас к себе в любой момент переправят. А у нас, ну, так вот складывается. Нужно срочно кое-куда сбегать. Уточнять не буду, сам догадаешься. Может, через час вернемся, а нет — как получится. Зато ты теперь сам себе господин. Правильно? Мы же тебе с Александром обещали…

И опять Басманов поразился, как уже третий раз накладываются друг на друга одни и те же мысли.

— Хорошо, Андрей Дмитриевич. Я на посту. Только если что не по-вашему выйдет, не осуждайте…

— По-нашему никогда не выходило, Миша, — вдруг вклинился в разговор голос Шульгина, — всегда выходило — как получится. Держи хвост пистолетом, гвардеец…

В наушниках запищало, засвиристело, пронзая высокими тонами перепонки, и связь прервалась.

— Вас понял, — сказал в пространство Басманов, сбрасывая на стол гарнитуру.

Он не ошибся. Произошло нечто экстраординарное. Даже по радио, которого в этом мире нет, Новиков опасается говорить открытым текстом. Очевидно, с этим и связано то, что им немедленно нужно оказаться в каком-то другом из известных или еще неизвестных миров. Может — срочно покинуть именно этот. Бывает.

На то, что его пока оставляют здесь, он не обижался. Мало ли, чем это вызвано. На войне случается и так, что кому-то приказывают прикрывать отход, с весьма проблематичными шансами на собственное выживание. Или направляют в отвлекающую операцию.

Михаил был благодарен друзьям за то, что они нашли его в Константинополе, избавили от ужасов эмигрантского существования, а то и от смерти, которая могла подстерегать его в ближайший вечер. Нож в спину в грязных переулках Галаты, из-за тех же сапог, к примеру. А друзья его спасли, подарили пять великолепных лет, показали чудеса других миров, научили очень многому. Он ведь, помнится, начал судьбоносное утро с мечтаний о паре лир… И в тогдашнем состоянии даже год безбедной жизни представлялся сказкой, что естественно, если предыдущие шесть он не имел никаких гарантий, что доживет до следующего дня.

Если даже случится, что никто за ним не вернется или вернется очень не скоро, нет оснований горевать. Всемогуществом и бессмертием его не наделили, но все, чему он научился в «Братстве», начиная с тренировочного лагеря на необитаемом острове[71], остается при нем. И знание всеобщей и военной истории трех реальностей, технических и иных наук, и богатейшие запасы оружия и прочей техники, и практически неограниченные финансовые средства. Это не считая роты верных товарищей-рейнджеров.

В таких условиях прямо хоть сейчас можно ввязываться в борьбу за мировое господство. С кем угодно. Шансы очень неплохие.

Благо — пример «старших братьев» перед глазами. Придется — станем работать по той же схеме. Но обстоятельства куда благоприятнее. Есть крейсер «Изумруд», есть сколько угодно пароходов, могущих заменить «Валгаллу». Вербовать добровольцев не надо, тех, кто имеется, хватит, чтобы захватить власть хоть в Кейптауне, хоть в самом Лондоне. Очень легко, почти без жертв.

Басманов вдруг снова рассмеялся, что было ему несвойственно, тем более — наедине с собой. Эк его понесло! Вот действительно, словно с цепи сорвался. Как точно подходят русские пословицы к любому почти жизненному явлению. Тут же и анекдот в тему вспомнился:

«— А шоб ты, Грицко, робыв, як царем був бы?..

— Так шо робыв? Сало с салом йыв бы, на соломе спав бы, по мотню в дегтю стояв бы, а потом сто карбованцев вкрав бы, тай и втик…»

Пришлось еще плеснуть коньячку, закурить, чтобы осадить буйный полет фантазии.

До него только сейчас дошло, что совсем он не брошен на произвол судьбы, если здесь же остались Берестин и Сильвия. По какой причине — сейчас неважно. То ли для помощи, то ли для контроля. Второе, конечно, маловероятно, но…

К Сильвии Басманов относился с настороженностью, а Берестина очень уважал. Настоящий солдат. Что бои под Каховкой и Екатеринославом вспомнить, что Берендеевку и спасение Великого князя[72]. Значит, одиноким здесь он не будет, если даже придется остаться в этом мире навсегда.

Михаил повеселел. Кто его знает, может быть, законы времени и параллельных реальностей требуют, чтобы человек не смел слишком удаляться от мест, к которым он принадлежит изначально. Вот Сугорин, он сам, офицеры рейнджерского батальона, Сильвия — леди Спенсер: они ведь все родились в пределах этого времени, вот оно их и не отпускает. Володька Белли — тоже отсюда. Остальные — другие. И путь у них — свой!

Басманов снова отвлекся на посторонние мысли и удивленно вскинул голову, когда на карту перед ним упал кожаный футляр, размером чуть больше портсигара.

Басманов подвинул его к себе и осторожно открыл. Внутри находился гомеостат. Самое ценное и загадочное устройство из всех, что довелось полковнику видеть, уже став полноправным членом «Братства». И даже несколько раз воспользоваться, под контролем, разумеется. А сейчас прибор без предупреждения перекинули сюда. Ему.

Видимо, в последний момент Новиков или Шульгин решили сделать царский подарок оставляемому в глубоком тылу брату. Оторвав от себя. Михаил знал о том, что таких произведений инопланетного разума в распоряжении «Братства» то ли три, то ли четыре, и воспроизводству они не поддаются, в отличие от любых других материальных предметов.

А вот и записочка, вложенная под крышку.

«Раз так уж получается, это тебе „Резерв главного командования“. Все, что еще можем лично. Используй с умом и осторожностью. Инструкция прилагается. Царским подарком не считай. Вернешь по минованию надобности».

Подписи не было, но Басманов легко узнал стиль Шульгина. Словно бы даже голос его услышал.

Да, «Братство» — это «Братство». Уходя неизвестно куда, друзья доверили ему эту штуку, без всяких расписок и гарантий. Даже без честного офицерского слова. Верят, значит, в него беспредельно. Не допускают, что может он прямо сейчас, оздоровившись и омолодившись, плюнуть на все, рвануть в какой-нибудь Париж и открыть там собственную клинику, срывая безумные гонорары с недужных миллионеров и прочих «сильных мира сего».

А вот мысли дурацкие даже у него, боевого офицера и гвардейца, все равно в голове бродят, как юнкер на топографической съемке, заблудившийся в тумане и потерявший компас.

Какие клиники и гонорары, если и так денег неограниченно, и личная гвардия под рукой, и бумага, подтверждающая его диктаторские полномочия на целом континенте?

Тебе ведь, зверю[73] в полковничьем чине, ясно все дали понять. А, возможно, учитывая психологические таланты Новикова и Шульгина, превентивно по носу щелкнули. Чтобы не зарывался.

Басманов надел браслет на руку, убедился, что здоровья у него на сей момент вполне достаточно, и отправился к Сугорину.

«Старик» (в те времена сорокасемилетний человек уже морально готов был признавать себя таковым) работал над оперативными документами, нанося на собственную карту известия с фронтов и одновременно заполняя строевые ведомости на подразделения, которые он планировал использовать в свете изменившейся стратегической обстановки.

— Бросьте вы до завтра эти труды, Валерий Евгеньевич. Утро вечера мудренее. Пойдемте, прогуляемся на свежем воздухе. Кое-какие общие вопросы обсудим, тогда и частные лучше пойдут. А пока вот, позвольте, я вам эту штучку на руку прицеплю? — доставая из кармана гомеостат, сказал Басманов.

— Что это такое? — удивился Сугорин.

— Да так, диагностический прибор из будущих времен. Нам с вами много и тяжело работать придется, вот и посмотрим, как у нас со здоровьем…

Желтая засветка на циферблате покрывала почти две трети его площади. То есть состояние полковника реально было хуже, чем допускал физический возраст. Сугорин никогда ни на что не жаловался, но что-то его изнутри подтачивало. То ли не проявившийся пока рак, то ли иные хронические недуги в любом из жизненно важных органов.

От медицины Басманов был далек, но понимал, что не только до восьмидесяти полковник не доживет, а и до пятидесяти едва ли.

— Вас ничего последнее время не беспокоит? — спросил он.

— Что значит — беспокоит?

— В организме, я имею в виду. Болит там где, или иные неприятные ощущения…

— По-разному бывает. Желудок то и дело ноет, сердце иногда прихватывает, ногу под утро судорогой сводит. Бессонница, как я вам говорил. А что?

— Да теперь, пожалуй, уже и ничего. В эту штуку, как мне сказали, японские магнитные камни встроены, очень для организма полезные. Поносите до утра, а там посмотрим.

— Шарлатанство, — презрительно ответил Сугорин. — И вы в такое верите?

— Я бы и не верил, если б мы сейчас с вами в Африке девяносто девятого не сидели. А так… Александр Иванович наш, если вы не в курсе, японист и врач, знаток всяких эзотерических учений. Он в эту штуку очень верит и оставил ее мне именно в рассуждении, что у нас здесь с медицинским обеспечением очень и очень плохо. Вы, кстати, портреты печально для нас известного адмирала Хэйхатиро Того[74] помните?

— Еще бы…

— Так вот ему в дни Цусимы было почти шестьдесят, а выглядел едва на сорок. И вообще прожил девяносто лет в здравом уме… Тоже, говорят, такими браслетами пользовался.

Сугорин немного подумал и махнул рукой.

— Бог с ним. Хотите верить — не стану препятствовать. Мне эта штука не мешает — и ладно. На самом деле, давайте пройдемся. Заговорили вот о болезнях, и сразу — спина заныла от долгого сидения над бумагами, еще кое-что, о чем вам по молодости лет и знать не стоит. Пойдемте. Поговорим попросту…

Они неторопливо направились в продуваемый влажным весенним ветром вельд, прихватив на всякий случай автоматы. До англичан далековато, но, и кроме них, опасностей хватает. Майн Рид утверждал, что некоторые местные племена не утратили каннибальских привычек, пусть не гастрономических, а чисто ритуальных, так от этого не легче. И львы никуда не делись, и гиены.

Басманов, располагая свободным временем в промежутках между выполнением служебных обязанностей, сотнями проглатывал книги из будущих времен, не только научно-популярных, но и художественных. В одной из них попалось упоминание о якобы существующей до сих пор в глухих уголках Африки гигантской гиене, «гишу», которая питалась в основном слонами и носорогами. «Ужас толстокожих», — так она характеризовалась.

Вдруг откуда-нибудь и здесь объявится? На такой случай лучше бы иметь при себе гранатомет, но и два автомата с утяжеленными пулями — тоже не абы что.

Стратегическим планированием в буквальном смысле они решили заняться завтра, а сейчас просто обменивались мнениями о текущем моменте, каким он им представлялся. Достигнутые на фронтах успехи, на первый взгляд — грандиозные, завершившиеся освобождением громадных территорий в Натале и на северных границах Капской колонии, на самом деле ничего еще не решали.

Англичане, со своим упорством, материальными и людскими ресурсами, многовековым военным и колониальным опытом, вполне и сейчас в состоянии переломить ход событий. При условии, что решат вести войну всерьез, то есть с мобилизацией абсолютно всех своих ресурсов. Басманов вкратце пересказал полковнику основные моменты Второй мировой войны применительно к участию в ней Великобритании.

Для Сугорина это было откровением, тех книг, что Михаил нашел в библиотеке «Валгаллы», да и сам покупал в магазинах Москвы-2005 (настоящей), Валерий Евгеньевич не читал. Он, как известно, после окончания Гражданской войны вышел в отставку. Жалованье за год войны со всеми надбавками и премиальными, а также выходное пособие составили больше трехсот тысяч рублей золотом, громадная при Югоросских ценах сумма. Хватило на дом с садом и виноградником под Одессой, на парусно-моторную шхуну для морских прогулок и рыбалки. Остаток он положил в Государственный банк и мог безбедно жить на проценты, да еще и полковничья пенсия ему шла.

С двадцать второго года он занимался написанием многотомного труда по истории Мировой и Гражданской войны, и ничем другим не интересовался. Пока его снова не призвали в строй.

— Крайне интересно, крайне, — несколько раз повторил Сугорин, впитывая новую для него информацию. — Только ведь ваши аналогии некорректны. В той грядущей войне у Британии имелись могущественные союзники, вынесшие, как я понял, основную тяжесть войны и претерпевшие несоизмеримые с английскими потери. А там, где они сталкивались с немцами и японцами один на один, особых успехов в вашем пересказе не просматривается. Чего стоит хотя бы сдача Сингапура, Дюнкерк, операции в Северной Африке, где, как я понял, немцы были не в пример слабее количественно. Я прав?

Басманов вынужден был согласиться. Отметив, однако, что сами по себе военные неудачи в сражениях с качественно превосходящим противником не отменяют того факта, что упорство британцы проявляли выдающееся и на общую капитуляцию, даже на сравнительно почетный мир с немцами и японцами, не пошли.

— Найдется у них новый Черчилль, будут они здесь воевать годами, на истощение буров… Два-три экспедиционных корпуса, которые они смогут сформировать при введении всеобщей мобилизации, превысят все мужское население республик.

— Опять позволю возразить. — Сугорину явно нравилось спорить на такие темы. — К ведению длительной войны на обширном сухопутном театре англичане не способны по целому ряду военно-политических и морально-психологических факторов. Это вы мне уж поверьте. В академии я как раз эти темы тщательно прорабатывал, поскольку Альбион тогда считался наиболее вероятным противником. Не имея сильных континентальных союзников, он ничего собой не представляет. В полном соответствии с известной загадкой: «Кто кого победит, слон или кит?» Так вот Англия — безусловно, кит, на суше беспомощный.

Они присели на вершине невысокого холма, где было спокойнее, чем в бесконечности укрытого ночной тьмой вельда. Звуки из солдатского лагеря сюда почти не доносились, зато с запада стали слышны тявканье шакалов, неприятный своим человекоподобием хохот гиен, крики каких-то ночных птиц.

— Что же касается союзников, на этот раз Англии их найти не удастся. САСШ сочувствуют бурам, Россия и Германия тоже. Франция пока колеблется, но, если увидит, куда клонятся чаши весов, не преминет расширить свои африканские владения за счет британских. Фашоду[75] они не забыли, нет. Аналогично и с немцами. Они тоже очень не прочь поживиться. И, наконец, Россия. Если Англия завязнет здесь, в Средней Азии руки у нас развязаны. Вы этого, наверное, не знаете, а в наше время, как раз в девятисотом — девятьсот втором годах очень серьезно прорабатывался вопрос о проникновении в Тибет. Так что…

— Тогда можно и нашу политику в Закавказье активизировать. Карс, Баязет, Ардаган, Эрзерум. Три раза за сто лет мы их брали, потом возвращали…

— Константинополь, — добавил Сугорин. — Четыре броненосца, сконструированные специально для прорыва в Мраморное море, уже в строю: «Екатерина», «Чесма», «Синоп», «Георгий Победоносец». Без поддержки Англии Турция не выстоит.

Так что, ввязываясь в эту войну, исходя только из желания предотвратить русско-японскую, вы проявили недостаточный кругозор. Это, в принципе, мне понятно. У кого что болит… И расчет был совершенно правильный. Англия поставила японцам пока только два броненосца, начинающих уже устаревать. И два броненосных крейсера. Остальные, если война затянется, японцы не получат, они англичанам самим пригодятся…

— Одним словом, Валерий Евгеньевич, мы сейчас с вами, вдвоем, фактически решаем не локальную задачу, а как бы не судьбы мироустройства ХХ века?

— Именно так. Раньше мы с вами эту тему не поднимали, поскольку я считал, что есть кому глобальными проблемами заниматься, а я так — отставник-консультант…

По тону Сугорина Михаил понял, что скромничает коллега. Или — затаенную обиду невзначай наружу выплеснул. Он-то изначально все тщательно продумал и считал себя незаслуженно отодвинутым в сторону от настоящего дела. Лезть же с непрошеными советами считал ниже своего достоинства.

А вот теперь пришел его час.

— Раз нам дана полная свобода рук, надо ею воспользоваться по максимуму. Пока опять высшие силы не вмешались.

— Хорошо, Валерий Евгеньевич. Вы у нас теперь будете Главковерх. А я — на подхвате. Строевик я, в штабах сроду не служил.

С этими словами он снял с пояса фляжку.

— За успех в нашем безнадежном предприятии!

Сугорин с удовольствием приложился к горлышку, а Басманов подумал, раз теперь у них появился собственный гомеостат, пьянство, которое в гвардии и так никогда за грех не считалось, лишь бы голова оставалась свежей после полудюжины бутылок шампанского, окончательно переходит в разряд невинного развлечения. Полчаса — и в организме не останется ни молекулы алкоголя. Никакого вреда здоровью. Главное — процесс.

— За успех!

— Господин Берестин нам препятствовать не станет? — спросил Сугорин, вытирая губы.

— Наоборот! Он милитарист, каких мало. Вы бы видели, как мы с ним мятеж против Великого князя Олега в Москве придушили. Сказка. А еще раньше, будучи старшим лейтенантом ВДВ, он, считай, целое европейское государство за полчаса покорил…

— При случае расскажете. А теперь давайте соображения, которые наверняка у вас успели возникнуть в ходе прослушивания моей вводной. Вы человек с огромным боевым опытом, побольше, чем у меня, эрудированы тоже, пожалуй, лучше. Знаете историю войн, о которых я даже не слышал. Академической подготовки, правда, не хватает, она, при всей схоластичности, весьма дисциплинирует мыслительный процесс и избавляет от необходимости изобретать велосипеды.

Глава 15

Новиков спросил дуггурского «парламентера», первого из существ того мира, попытавшегося вступить с ними в равноправный контакт, как к нему следует обращаться и в каком качестве он сам себя позиционирует.

Остальные члены отряда подтянулись поближе, образовав почти правильный круг, отсекающий место переговоров и от «тарелок», и от лагеря. Это не было частью осознанного плана, скорее, обычным инстинктом, идущим от древнейших времен. Роботы, не получив другой команды, продолжали исполнять последнюю по времени, то есть сохраняли полную готовность к сокрушительному ответному удару, никак себя не демаскируя.

Дуггур, хотя это обозначение не слишком к нему подходило ввиду явных фенотипических отличий от всех, ранее виденных его «соотечественников», демонстрировал полное самообладание и благорасположенность, неизвестно, подлинную или наигранную. По крайней мере, никто из обладающих минимальной способностью к сверхчувственному восприятию не улавливал с его стороны признаков агрессивности или даже встревоженности. В том числе и Лариса, совсем недавно неплохо улавливавшая ментальные посылы своих «ангелов». Пережившая вдобавок довольно длительную включенность в коммуникационную систему Станции.

Андрей тоже не слышал ни малейших отзвуков колебаний эфира, с которыми столкнулся на Валгалле, едва не разрушивших непоправимо его психику. Сам он сейчас боялся и не скрывал этого от себя. Очередной психической атаки, если случится, он не переживет, скорее всего.

— Шатт-Урх можете меня называть. Фонетически это для вас легко произносимо, и звучит знакомо, не так ли?

Новиков отметил для себя, что и этот собеседник наверняка извлекает словарный запас и стилистику речи из его и остальных присутствующих долговременной памяти.

— Знакомо, — согласился Андрей. — Согласуется с рассказами дагонов. Напоминает Древний Египет или Шумер…

Шульгин, до этого вроде бы безразлично куривший и наблюдавший за внешне безжизненно выглядевшими дископланами, вдруг подобрался, наморщил лоб и выдал длинную тираду, для Новикова ни с одним из известных ему живых языков не ассоциирующуюся.

Лицо Шатт-Урха вдруг исказилось. Промелькнула на нем непосредственная, не предусмотренная ролью парламентера эмоция. Удивление, но не только. Андрей интуитивно ощутил, сколь далеко на самом деле они отстоят друг от друга культурно, а то и эволюционно.

Мы можем сказать о собаке или шимпанзе — «они улыбаются», но на самом-то деле «улыбка» любимого пса отнюдь не является аналогом человеческой улыбки, и все это понимают.

После короткой заминки дуггур вернул свое выражение в прежнее состояние и ответил Шульгину на том же языке. Сашкин словарный запас был крайне скуден, но еще несколько фраз он составить сумел. После чего перешел на русский:

— Как видишь, и нам приходилось бывать в ваших краях. Может, где и встречались, только не помню уже…

Новикову показалось, что он догадался, в чем дело. Получается, Сильвия «в воспитательных целях» отправляла сознание Шульгина не в виртуальную, а самую настоящую реальность, в тело нищего калеки, закончившего свою жизнь на грязном базарчике в Ниневии девятого века до нашей эры. И в его памяти, в глубинных слоях, сохранился тамошний язык, а сейчас вдруг всплыл на поверхность.

И Шатт-Урх, выходит, или непосредственно из тех краев родом, или бывал там три тысячи лет назад, неизвестно, в каком качестве. В любом случае это интересно, и необходимо немедленно извлечь из «вновь открывшихся обстоятельств» всю возможную пользу.

— Следует ли понимать, что ты относишься не к тем, с кем мы недавно воевали, кого мы условно назвали «дуггурами», а к предкам нынешних дагонов? К древним хеттам, ассирийцам, египтянам? Недостающее звено, как выражаются наши антропологи, — быстро спросил Андрей. — Ты самостоятельная личность, к «пятеркам» не принадлежишь?

— Совершенно верно. Кажется, главный рубеж мы перешли. Взаимопонимание наметилось. Вы — гораздо более цивилизованные и толерантные существа, чем многим из нас представлялось. Мы сможем если не договориться, то обойтись без крайностей, которыми сопровождались предыдущие контакты. Ты согласен?

— Абсолютно и безусловно. У нас с вами сложилось неправильное впечатление друг о друге. Однако не могу не подчеркнуть, что в каждом случае агрессия исходила не от нас. А, как говорится, «некрасиво защищаться не запретишь».

— Я это понимаю. Никаких претензий, — ответил Шатт-Урх.

— Тогда предлагаю продолжить переговоры в более подходящей обстановке. Передай своим на дископланах, что могут выходить. Мы стрелять не станем, если и вы воздержитесь от применения психотронного и любого другого оружия.

— Оружия на кораблях нет. А выходить сюда тем, кто управляет, нет необходимости. К нашим с вами делам они никакого отношения не имеют.

— Вам виднее, — кивнул Новиков. Он понял, что парламентер присутствует здесь в единственном числе, а те, кто остается в «тарелках», — не равноправные ему личности. Безмозглые исполнители, рабы инстинктов. Монстры, бронированные тараканы, хитиновые обезьяны, которых Шульгин накрошил в пещерах без счета… Интересная цивилизация. А где же все те, что Ларису охмуряли и потом передали своим специалистов «для опытов»?

— Ну и хорошо. Пойдем… Только имей в виду — на всякий случай дископланы остаются под прицелом. Мы сумеем превратить их в пар быстрее, чем кто-то дернется. Если вы биологические существа, скорость передачи нервных импульсов по нейронам и аксонам у вас не больше ста метров в секунду, а у наших помощников — почти равна скорости света. Соображаешь, сколько это?

Эти слова произвели впечатление.

— Не совсем понял, — осторожно сказал Шатт-Урх. — Скорость света — это, по-вашему, триста тысяч километров в секунду?

— Около того.

— Значит, импульс по их нервам передается в три миллиона раз быстрее, чем у нас с вами?

— Если мы пользуемся похожей математикой, так и выходит.

— Это невозможно. При всех культурных различиях биохимия у нас практически идентична.

Действительно, представителю биологической цивилизации понять сказанное Андреем было крайне сложно. Какое-то понятие о достижениях технологических миров они, несомненно, имели, если неоднократно вторгались на эту Землю и даже добрались до базы аггров на Таорэре. Только того, что внешне неотличимые от людей существа функционируют на принципиально иной основе, сохраняя при этом вполне человеческий спектр мозговых излучений, они представить не могли. Что и немудрено, так как это был продукт совсем другой «культуры», в нормальных обстоятельствах не встречающийся.

— Биохимия — наука интересная, — с легкой усмешкой сказал Шульгин. — Но — не единственная. Есть еще электротехника, кибернетика и сотни других, даже перечислить не берусь. Скорость горения растительной ткани представляете? А пороха? Тоже горение, но в сто раз быстрее. Динамит, можно сказать, тоже горит, но уже в тысячу раз быстрее пороха. И так далее. Можешь продолжить линейку примеров по своему усмотрению. Так пойдем, что ли? И не стоит пытаться на практике проверить правильность моего утверждения. Чревато…

В достаточно комфортных условиях бивуака, разбитого на опушке леса, огороженного фургонами, переговоры затянулись почти до полуночи. Заранее намеченной и согласованной повестки дня не имелось, поэтому беседа, подчиняясь своей внутренней логике, часто уходила в стороны, достаточно далекие от основной темы. Каждая из сторон, одолеваемая не только дипломатическими интересами, но и обыкновенным любопытством, старалась сразу же узнать друг о друге как можно больше.

Поначалу Новиков попытался взять на себя функцию главного переговорщика, но почти тут же увидел, что ничего не получится. Не тот случай. Единственное, что удалось, — добиться, чтобы вопросы задавались по очереди, и историческое, что ни говори, событие — очередная встреча цивилизаций — не превратилось в «спор славян между собой».

Сама же встреча, если отвлечься от некоторых частностей, воспринималась уже почти банально. За годы, пролетевшие в сумасшедшем вихре после пресловутого восемьдесят четвертого, общались они и с агграми, и с форзейлями (в лице единственного представителя), аборигенами Валгаллы — квангами. К своего рода «инопланетянам» можно было отнести и обитателей 2056 года, и даже Ляхова с Тархановым и их соотечественников из 2005/2. Ну и, конечно же, под эту категорию подходили дуггуры трех ранее встреченных разновидностей и дагоны, само собой. Так что теперь Шатт-Урх, оставаясь интересным персонажем, слишком сильных эмоций не вызывал. Как у кругосветного путешественника эпохи Магеллана — очередная встреча с новой разновидностью туземцев. Велика ли разница — бербер, патагонский индеец или папуас с Новой Гвинеи? Как писал Салтыков-Щедрин (или не он?) — «все черненькие, все бегают». Значение имеет только вопрос — торговать будем или воевать?

Согласно евразийскому обычаю, парламентеру, после первых протокольных фраз, предложили угощение. На выбор из наличных запасов. Тот попробовал всего понемногу, не проявив ни особых предпочтений, ни ярко выраженного неприятия. Что не удивительно, планета одна и та же, состав животных и растительных тканей за тысячелетия изменился не слишком. Разница лишь в кулинарных тонкостях и используемых специях. Любой наш современник нашел бы для себя что-нибудь вкусненькое за столом фараона или императора Цинь-Шихуанди. Особенно если не вникать, что из чего приготовлено.

Только к продуктам прямой перегонки спиртосодержащих веществ Шатт-Урх отнесся резко негативно.

— Налицо культурное отставание, — заметил Левашов, — на нашей половине мироздания до спирта арабы додумались в десятом, кажется, веке. Тогда — винца, может быть? В Древнем Египте его, кажется, уже употребляли.

К красному сухому вину, которого в багаже путешественников сохранилось несколько пятилитровых канистр, гость отнесся с полным одобрением, даже похвалил особую тонкость вкуса.

— Ну и хорошо, а то с ферментированным мамонтовым молоком у нас не очень, — сказал Шульгин.

— ?

— Это так, вроде шутки по поводу разнообразия человеческих пристрастий.

Преломив хлеб, что должно было гарантировать мирное продолжение знакомства хотя бы до завтрашнего утра, Новиков наконец прямо предложил Шатт-Урху сообщить о причине и цели своей миссии.

— Из всего следует, что вы о нас знаете гораздо больше, чем наоборот. И в плохом смысле, и в хорошем, раз ты не побоялся… проявить инициативу. Я бы, например, с монстрами переговоров затевать не стал.

Пояснять, кого он понимает под монстрами, Андрею не потребовалось. Слово наверняка сопровождалось в его мозгу зрительным или каким-либо еще образом, легко воспринятым дуггуром.

— Очень правильно. У вас для общения с ними точек соприкосновения нет.

— Кое-какие нашлись, — с ноткой вызова сообщил Шульгин, подразумевая известным образом закончившиеся огневые контакты.

— В таком смысле — конечно, — согласился парламентер. — Об этом мы тоже поговорим, несколько позже.

Суть же и цель его визита действительно сводились к чисто парламентерской функции. Все предыдущие конфликты и недоразумения между людьми и дург-бгаиланагарами (так прозвучало их самоназвание, наверняка ничего общего с подлинным фонетическим звучанием не имеющее, однако «дург» и дуггуры — удивительно близко), по словам Шатт-Урха, были следствием всего лишь эксцессов исполнителей. Неконтролируемыми реакциями существ, абсолютно неверно воспринимающих окружающую действительность и неспособных понимать как причины поступков противоположной стороны, так и последствия собственных действий.

— Если выразиться еще точнее — они вообще ничего не в состоянии понимать, в том смысле, что мы с вами в этот термин вкладываем.

— А мне твои сородичи, за исключением монстров, конечно, показались достаточно разумными, — удивился Шульгин.

— Как бы это получше объяснить? Ну вот, ты биологию знаешь лучше своих товарищей…

— Что да, то да, — кивнул Сашка.

— Набор инстинктов, которыми обладают высшие насекомые, представляешь?

— В общих чертах, — осторожно ответил Шульгин. Не только профессиональным инсектологом, но даже и чистым биологом он все же не был. Популярных книжек про пауков, муравьев и пчел вроде трудов Халифмана и Акимушкина прочел много, это факт.

— Вот теперь вообразите, что количество и сложность инстинктов, которыми обладают наши помощники, пропорциональны разнице в объемах нервных систем пчелы и человека.

Все, кто услышал слова дуггура, представили и поразились, если не ужаснулись.

Если в нервном ганглии, размером с маковое зернышко, заложена программа, позволяющая вообразить пчелу почти разумной, то что же может содержаться в полуторакилограммовом мозге, головном, плюс в спинном и десятках километров периферийных нервов?

— Совершенно верно, — кивнул Шатт-Урх, — такое существо в состоянии на одних инстинктах в течение десятилетий имитировать разумное поведение в невероятном количестве ситуаций, отвечать на изменения и вызовы окружающей среды, исполнять массу крайне сложных и ответственных обязанностей. Оставаясь, в нашем понимании, абсолютно неразумным.

— Об этом мы поговорим позже, — решил вернуть разговор в основное русло Новиков, хотя ему самому очень хотелось немедленно приступить к обсуждению деталей и частностей такого интересного феномена. — Продолжим основную тему. Что такое эксцесс исполнителя, все присутствующие знают. Теперь, значит, наступил момент, когда некто, обладающий способностью к рациональному мышлению, сообразил, что дрессированные муравьи перестарались. Не справились с заданием, поставили под угрозу какие-то базовые ценности.

— Ты удивительно точно умеешь формулировать свои мысли.

— В аспирантуре МГУ научили. Что такое философия? В марксистском понимании — наука о всеобщих закономерностях природы, общества и мышления. Этим и пробавляемся. А вот где ты научился рациональному мышлению? Как я понимаю, для вашего общества оно должно быть чуждо по определению…

— И признаться, я вам завидую, — выпивший именно ту дозу коньяка, которая пробуждала в нем благодушие и склонность к отвлеченным рассуждениям, сказал Левашов. Раскурил от уголька трубку, выпустил несколько клубов пахнущего черносливом и медом дыма. — Биологическая цивилизация — это чудесно. Какого черта я всю жизнь возился с электросхемами, если живые организмы могут сами себя выращивать и сами решать, что делать после этого?

— Господа! — неожиданно резким голосом сказала Ирина, постукивая ногтями по крышке своего портсигара, из которого так и не достала ни одной сигареты. — Может быть, хватит болтовни? Дайте гостю сказать все, что он собирался, отправляясь к нам с визитом, а уже потом мы обсудим, как отнестись к его словам и… намерениям?

Лариса, до этого момента тоже молчавшая, согласно кивнула. У нее были свои мысли и свое отношение к дуггурам, в каком бы обличии они перед ней ни предстали.

«Наконец-то, — подумал Новиков, — нашлось, кому сломать ситуацию. Он же втягивает нас в болото бессмысленных рассуждений, а мы поддаемся. Время тянет или информацию собирает? Неглупо придумано. Мы уже и так сверх всякой меры лишнего наболтали. На допросе столько не скажешь, и все это — на фоне позитивных эмоций. Видать, не зря они с Ларисой поработали…»

Шатт-Урх благодарно кивнул Ирине.

— Мне бы хотелось убедить вас в том, что наше общество, в том смысле, как вы это понимаете, не испытывает к вам никаких враждебных чувств. Признает все ваши действия в отношении тех, с кем вам пришлось столкнуться, правомерными.

«Поразительно, — думал Новиков, да и не только он, — как это за несколько тысяч лет ни разу не состоялось подобной прямой встречи совладельцев планеты?»

И тут же решил, что, конечно же, место они имели, но достаточно локального характера и с такими же последствиями. А если и документировались с нашей стороны каким-то образом, то документы эти вошли в корпус так называемых «тайных знаний», надежно спрятанных в анналах жрецов верований любого толка, сионских, условно говоря, мудрецов, и оставили свои следы в легендах о нечистой силе и потаенных народцах. Все эти джинны, ифриты, тролли, гоблины, лешие, кикиморы и т. д. и т. п. — не что иное, как разные ипостаси дуггуров, преломленные за столетия в пересказах так или иначе причастных к контактам людей.

В пользу этой гипотезы говорило то, что все «легендарные существа» были, вот именно, существами дотехнологическими, зато владеющими разного рода магическими свойствами.

И очень может быть, что и сами дуггуры располагают столь же недостоверной и мифологизированной информацией, если верен постулат о том, что их как многокомпонентную межрасовую цивилизацию человечество в его нынешнем виде практически не интересует. Как не интересует большинство землян такая, к примеру, наука, как патофизиология беспозвочных: находится некоторое количество людей, готовых удовлетворять собственное любопытство за казенный счет, — и достаточно. Всем прочим хватает того, что время от времени в продаже появляются новые сорта репеллентов и инсектицидов.

Только не совсем понятно, что Шатт-Урх имеет в виду под своим обществом. На взгляд Новикова, такое понятие к конструкции дуггурской цивилизации едва ли применимо.

Левашов вдруг встал и вышел из круга. Сделал рукой успокаивающий жест, мол, я сейчас вернусь. Отошел на два десятка метров, подозвал ближайшего робота.

— Прикрой меня звукозащитным фоном, — распорядился Олег, обрисовав полусферу, обращенную в сторону дуггура и его «тарелок». Роботы имели встроенные генераторы помех во всех известных диапазонах волн. Левашов не знал, какова острота слуха парламентера и какая аппаратура может быть установлена на дископланах. А в кармане у него попискивал вызов датчика СПВ. Самой установки экспедиция с собой не имела, но в случае острой необходимости с «Валгаллы» можно было обеспечить прямой контакт. Для этого Олег изготовил маленький, чуть больше спичечной коробки приемничек с фиксированной настройкой. Он играл роль приводного маяка и переговорного устройства, жаль, что вызов проходил только с центрального пульта сюда. Обратно — не получалось.

Но ведь они твердо условились, что в этой реальности СПВ пользоваться не будут. За исключением случаев, когда терять больше нечего. Так прерывает режим радиомолчания торпедированный корабль.

Неужели у Воронцова дошло до этого? Да ведь и сами они в почти аналогичном положении.

— Слушаю, Дима. Что у вас стряслось?

— Аварий и катастроф пока не случилось. Все живы и здоровы, чего и вам желаем. Но прогулка ваша слишком затянулась. Считаю — нужно возвращаться. Срочно. Канал открывать точно по привязке? Никаких помех?

Дмитрий имел в виду не только чисто механические препятствия, но и наличие поблизости посторонних, видеть которым процедуру перехода не полагалось.

— Прямо сейчас? Что за пожар?

— Долго объяснять. Но если у вас нет очень серьезных возражений, лучше сейчас… Могу настройку чуть сдвинуть, если прямо к тебе неудобно. Скажи, куда…

По голосу Олега Воронцов понял, что у друзей обстановка достаточно спокойная, дыхание у друга ровное, стрельбы поблизости не слышно. Потому он и позволил подпустить немного двусмысленной иронии. Мол, я человек воспитанный, и если ты сейчас личной жизнью занят или еще чем-то, для посторонних глаз не предназначенным, тогда мешать не стану.

— Нет, если надо, то давай. Видишь ли, у нас тут гость внезапно объявился, из тех самых…

— И у вас гость?! — восхитился Дмитрий. — Роскошно. Один и без оружия?

— Не совсем один, а насчет оружия пока не разобрались. Слушай, я сейчас немного в сторону отойду, за укрытие. Туда и откроешься.

Левашов переместился за ствол дуба, за которым не только ему одному, но и еще трем человекам спрятаться можно было.

— Давай!

Рамка возникла в пяти шагах от развилки корней и на расстоянии вытянутой руки от Олега.

«Хорошо Воронцов наловчился с аппаратом обращаться, — подумал Левашов. — Точность прямо снайперская».

По ту сторону у пульта он увидел Дмитрия с Ростокиным. Одеты они были повседневно, никаких признаков экстраординарности. И, похоже, слегка навеселе.

— Добрый вечер, или что там у вас, ночь? Выходить кто будет?

— Кому, как не мне? — Ростокин перешагнул порог. — Командир на вахте. Здоров, что ли. — Они обменялись рукопожатием. Почти два месяца не виделись, по счету Ростокина.

Игорь с интересом огляделся, прищелкнул языком при виде колоссальных доисторических деревьев, освещенных ярким голубоватым светом вышедшей из за туч полной луны.

— Роскошно. Чистый Майн Рид. Дом на ветках еще не построили? А то вас все нет и нет. Думаем, вдруг они там тоже добычей слоновой кости занялись?[76]

Наверняка Ростокин только что оторвался от пиршественного стола.

— Ну и что за пожар приключился? — Левашов никак не мог вообразить, какая именно серьезная причина заставила друзей вводить в строй опломбированную установку. Вид у них был такой, что он начал подозревать розыгрыш. Скучно стало ребятам, вот и решили… Было это не в стиле Воронцова, он ко всем правилам, писаным и неписаным, всегда относился крайне серьезно. Кому и не знать, как Олегу, видевшему его на настоящей службе.

— Мы тут, понимаешь, первый раз с человекообразным, неагрессивным, конструктивно настроенным дуггуром встретились, переговоры ведем, и вдруг… До завтра подождать нельзя? Отдохнули бы, а уж потом…

— Очень сожалею, наш «отдых», тоже, кстати, чисто дипломатического характера, к делу отношения не имеет, — вмешался Дмитрий, увидевший, что Левашов превратно толкует состояние Ростокина. — Так что там у вас с дуггуром?

— Как раз сейчас и разбираемся…

— Конструктивно настроен, говоришь? Вот бы его сейчас с собой и прихватить для продолжения переговоров в более пристойной столь важной персоне обстановке. Как, получится?

— Даже не знаю, — замялся Олег.

Все ж таки дипломатия — не его конек. Воронцов это хорошо понимал.

Он бы сам сейчас вышел на эту сторону и в два счета все решил с Новиковым и Шульгиным. Но не мог в нынешней, опасно сгустившейся атмосфере, оставить пароход хоть на минуту. Нетрудно представить, что может случиться при малейшем сбое в работе установки или постороннем вмешательстве, которого он совсем не исключал.

— Не знаешь, и не надо, — довольно резко ответил Воронцов. — Андрея зови сюда или Сашку, кто свободнее. А сам там… Создавай впечатление, что «на Шипке все спокойно».

Слегка обидевшись, Олег ушел. Робот остался на месте, выполняя последнюю по времени команду.

Ростокин из укрытия выходить не стал, только, для душевного спокойствия, поманил пальцем «Гарри», как значилось на нашивке (роботам взятой в поход партии, раньше не имевшим собственных имен, в качестве таковых присвоили клички дворовых пацанов эпохи незабвенной «Великолепной семерки»). Вытащил у него из кобуры пистолет. Просто чтобы в руках что-то было, с пустыми чувствуешь себя глуповато.

Шульгин появился через несколько секунд.

— Привет, орлы! Итак? В чем вопрос? Олег как-то неотчетливо объяснил.

— Если отчетливо — сматываться надо. Есть такая популярная формула: «Осторожно, двери закрываются!» Улавливаешь? — ответил Воронцов. Это была та самая манера, которую и Шульгин уважал. Хороший полунамек вернее распространенной тирады.

— Ногу подставим, чуть придержим. Сколько у нас в запасе? — Сашка привык, что капитан никогда слов на ветер не бросал, в самых напряженных ситуациях, и решения единственно верные принимал, и обязательный резерв времени предусматривал.

— Мог бы сказать, что совсем нет. Но это так, навскидку. Одним словом — экстренная эвакуация. Плавающих на воде подбирать не будем…

— Доходчиво. — И тут же начал распоряжаться. — Ты, — повернулся он к роботу, — коней расседлать и отпустить на волю. Двоих с гранатометами оставить на позиции, прикрывать отход. Прицел на дископланы, а также по любой внезапно появившейся цели. Остальным — вручную катить фургоны сюда. Ты, Игорь, принимай команду над обозниками. А я сейчас.

Он вернулся назад, где Шатт-Урх и Новиков продолжали неспешную беседу. Снова только жестами он показал женщинам, чтобы без суеты и паники немедленно отходили к порталу.

Ирина кивнула и дала понять, что уйдет последней. Портсигар она так и вертела в руках, будто мусульманин четки.

Когда Шульгин встал за спиной у Новикова, дуггур поднял на него яркие глаза.

— Ты чем-то очень встревожен? Не дал ли я своими словами оснований? — сказал он очень мягко, и чувствовалось, что подобная возможность его обеспокоила и огорчила.

— Ни в коем случае, почтеннейший. Просто мы получили весть о том, что всем нам угрожает крайне серьезная и немедленная опасность. Чтобы продолжить столь удачно начавшиеся переговоры, нам следует укрыться в убежище. Когда опасность минует, мы вернем тебя на это же или любое другое, по твоему усмотрению, место. Мне очень неудобно, но другого выхода нет. Видишь, мы даже бросаем своих верных лошадей…

Действительно, в это время роботы уже снимали седла с дежурной пары, выпрягали четверку из ближайшего фургона.

— Откуда возникла опасность? Я уверен, что доступное мне ментальное пространство спокойно. — Дуггур встал, но поза его оставалась в меру расслабленной.

— Есть и другие источники. Ты должен понимать, что твоя безопасность нам не меньше дорога, чем собственная. Если с тобой что-то произойдет, другого случая встретиться с мудрыми из твоего народа может не возникнуть. Поэтому пойдем. Ты должен чувствовать, что мы говорим правду.

— Я не чувствую зла, — несколько уклончиво ответил Шатт-Урх.

— На первый раз достаточно и этого. Передай на свои дископланы, чтобы никаких враждебных действий не предпринимали. Хотят ждать тебя здесь — пусть ждут. Нет — могут улетать. Мы сами доставим тебя куда захочешь.

Дуггур все еще колебался. Кажется, наибольшее опасение ему внушала Ирина со своим блок-универсалом. У всех остальных оружие было в кобурах или на ремнях за спиной, а от портсигара исходила ощутимая им эманация угрозы.

Новиков качнул головой, и Ирина сунула свою игрушку в карман рубашки, повернулась и не спеша пошла вслед за Ларисой и Аллой. Ее выпрямленная спина и по-мужски твердая походка выражали не выходящее за рамки субординации несогласие с начальством.

— Прошу вас, — со всей возможной вежливостью повторил Новиков, обращением на «вы» подчеркивая, что это приглашение — последнее. Из дипломатических.

Шатт-Урх не стал упорствовать и пошел, куда указывали.

— Дископланы подождут меня здесь, им торопиться некуда.

Еще пять минут, и в вельде не осталось ничего, что напоминало бы о недавнем присутствии экспедиции. Только получившие неожиданную свободу лошади остались, не совсем понимая, что им теперь делать.

…Отвыкшие от цивилизации путешественники, прежде всего женщины, оказавшись на палубе «Валгаллы», после первых минут радостных приветствий и объятий почувствовали настоятельную необходимость привести себя в порядок. Одежда была прилично заношена, пропылена, и от всех резко пахло конским потом. В походе они этого не замечали, а сейчас, в стерильной чистоте парохода, вдруг увидели себя как бы со стороны. Да и не «как бы» — на переборках коридоров было достаточно зеркал.

— О господи, ужас какой! — воскликнула Анна, прижав ладони к обожженным солнцем и ветром щекам. — Немедленно в душ, в ванну…

— И в косметический салон, — подсказал Шульгин.

— И к модистке, — добавил Андрей.

В обширном холле на пересечении главного продольного и двух поперечных коридоров шлюпочной палубы, откуда вверх и вниз шли сразу четыре широких трапа, Лариса вдруг схватила Ирину за руку. Притянула к себе. В глазах у нее читалось все сразу — и радость, и облегчение, и неизжитый страх. Что же удивительного, ей в этом походе досталось больше всех. А усталость, накопившаяся за многие дни кочевой жизни, полной ежеминутных опасностей, действительных, мнимых и потусторонних, обычно наваливается сразу, как только исчезает необходимость держаться.

— Спасибо тебе, я не забуду…

— Да о чем ты? — Ирина провела по ее плечу ладонью. — Ничего ведь особенного. Раньше и хуже бывало…

— Нет, ты не понимаешь. Вы второй раз меня по-настоящему спасаете. Сначала Наталья и Левашов, тогда еще, в первый вечер в форте, вчера — ты. Оба раза я уже переставала быть собой, почти развоплощалась и — удерживалась на самом краю. Ты думаешь, я такая, такая… А если бы в тот раз Наталья не позвала меня «развлечься» на даче у «знаменитого писателя», я бы, может… Потом подумала — черт с ним, поеду. Захочется, лучше в красивом лесу на дереве повешусь, под шум дождя, чем в пустой комнате вены резать или таблетки глотать…

— Ну что ты, что ты, — успокаивала ее Ирина, ведя к двери каюты. Своей, не Ларисиной. — Теперь-то чего вспоминать? Сейчас искупаемся, посидим, поболтаем, намакияжимся и ужинать пойдем…

На самом деле она все понимала и помнила, сколько усилий приложила, никому ничего не говоря, чтобы при первой встрече, поняв, с кем имеет дело, выдернуть незнакомую девушку из пучины суицидной депрессии. Сумела в первые полчаса знакомства переориентировать ее психику на желание жить и любить, а не уйти туда, где «нет ни скорби, ни воздыхания».

Только не думала, что Лариса каким-то образом ощутила это и запомнила. Очень может быть, что случившееся в пещере дуггуров активизировало этот сегмент ее эмоциональной и интуитивной памяти.

Стереть все черные пятна в психике подруги, конечно, не получится без разрушения основы личности, а вот осторожно, очень аккуратно отклонить вектор настроения — вполне по силам. Особенно если глубинная суть психотравмы Ларисы известна и понятна.

С Левашовым ей сейчас оставаться наедине нельзя. Девушка это понимала инстинктивно, как кошка. Общение с ним, интеллектуальное или физическое, вызвало бы обратную реакцию. Почему она и обратилась к Ирине.

А та, уже начав индивидуальную терапию, проводила Ларису поплескаться в джакузи с горячей минеральной водой и тут же вызвала к себе Наталью и Анну. Что может быть лучше для подъема настроения, чем девичьи посиделки с необязательной, но тщательно срежиссированной болтовней?

У мужчин были свои заботы. В психологической реабилитации никто из них не нуждался, поэтому, сбросив походные доспехи, сполоснувшись под душем и переодевшись, Андрей, Шульгин, Левашов поднялись в салон, где их ждали Воронцов с Ростокиным и Антоном. Для комплекта не хватало только Берестина, но выдергивать его сейчас из Лондона было незачем. До тех пор, пока не потребуется принимать окончательное решение. А на промежуточное хватит и этого кворума. Или — форума, как избито, чисто по привычке, сострил Сашка.

Появление Антона на «Валгалле» удивило, но не слишком. Это было в его манере — внезапно появляться и так же внезапно исчезать на неопределенно длительные промежутки времени. Другое дело, что каждая встреча, как правило, сулила очередные повороты сюжета, усложнявшие жизнь, но одновременно открывала выход из предыдущей ситуации, тупиковой или угрожающей. Типичный «Бог из машины».

На этот раз он объявился достаточно быстро, несмотря на то что простились они едва ли не навсегда. Значит, остается подождать, посмотреть, что новенького форзейль им приготовил.

Скуратов мирно спал в своей каюте, а Шатт-Урху со всей возможной мягкостью было объяснено, что, ни в коем случае не являясь пленником, а полноправной дипломатической персоной, он должен некоторое время провести в изоляции. Несколько часов по земному счету. На это есть специальные причины, а в качестве компенсации он может попросить чего угодно. Хлеба (в широком смысле), зрелищ (имеющихся в видеотеке парохода) или…

— Спасибо. Я все понимаю. По сравнению с моими… соотечественниками и тем, как они пытались обойтись с вами, вы чрезвычайно… любезны, предупредительны, лояльны… Как будет правильнее?

— Всяко правильно, — ответил Воронцов, сопроводивший вместе с Шульгиным дуггура в удобную каюту, расположенную ниже ватерлинии, под защитой главного броневого пояса и лишенную иллюминаторов. Он, впервые познакомившись с представителем параллельной эволюции, держался с ним как с обычным гостем вверенного ему судна.

— Так что вам нужно, чтобы не очень скучать? Извините, не знаком с вашими обычаями и физиологией. Вот здесь — чистая вода, здесь можете получить чай, зеленый и черный, кофе любого сорта и способа приготовления. Пища — само собой. Этот молодой человек, — указал он на робота, одетого в костюм стюарда, — нисколько вам не мешая и оставаясь в прихожей, исполнит любое ваше пожелание и даст нужную информацию по любым бытовым вопросам…

В самом факте временной изоляции парламентера, или даже посла (если бы он вручил свои верительные грамоты), не было ничего необычного. В недавние времена постоянно имели место случаи, когда иностранные делегации месяцами, а то и годами ждали аудиенции у влиятельных особ. Восточных владык по преимуществу, но и не только.

— Спасибо. Я прибегну к помощи этого человека, если появится необходимость. Сейчас попрошу одного — дайте мне возможность познакомиться с ходом эволюции вашего мира. Тем способом, который доступен и не составит затруднений. Это то, чего нам не хватало раньше. Иначе мы избежали бы многих неприятных недоразумений.

— Никаких вопросов. Иван Иванович, — обратился Дмитрий к роботу, — организуй просмотр «Всемирной истории в самом кратком изложении»…

— Часов на пять-шесть, чтобы бегло пролистать, хватит, — пояснил он Шатт-Урху, — а потом, я надеюсь, мы действительно сможем перейти к непосредственному общению и с куда большей степенью взаимопонимания.

— Ох, и вымотался я, Мить, — откровенничал Шульгин, пока они с Воронцовым поднимались на лифте в кают-компанию, предназначенную для чисто мужского общения. Была и такая на пароходе наряду со всякими другими помещениями, где собирались по разным поводам и в разном составе. Эта так и задумывалось — копия офицерской кают-компании старого еще флота, куда не только женщинам, но даже и командиру корабля доступ был закрыт. В нынешние времена этому трудно поверить, но военно-феодальный демократизм при «прогнившем царском режиме» настолько охранял независимость офицеров, в часы несения службы полностью подчиненных командиру, что ему войти в кают-компанию было труднее, чем матросу-вестовому.

С петровских времен власть понимала, что у служивого человека должна быть отдушина, «приют уединения». Любые, самые крамольные по береговым понятиям, разговоры велись без опаски, просто потому, что любой, передавший их «куда следует», немедленно был бы вычислен и подвергнут такому остракизму, что поменяй он хоть пять кораблей и три флота, ни один порядочный человек не подал бы ему руки.

А что командир? Для него, самого одинокого на корабле человека, приглашение на ужин в офицерской семье было знаком уважения и признания. Не пригласят через месяц-два службы — или списывайся, или начинай воевать, один против всех, неизбежно в итоге, ломая если не карьеру, то репутацию.

Но это так, лирическое отступление в стиле Леонида Соболева.

На «Валгалле» кают-компания была хороша тем, что, обеспеченная от внезапного вторжения дам неизвестностью своего расположения, она давала ощущение безмятежной независимости.

Где же и не поговорить по душам, как не здесь?

Все вернулись, все живы, значительно пополнили запас жизненных впечатлений. Знать бы только, что с ними делать. Чем дальше в лес, тем больше дров, иначе не скажешь.

— Кто первый начнет? — спросил Новиков.

— Давайте сначала вы. Все ж таки и прожили вы без нас подольше, и приключения у вас значительнее. А я потом, — ответил Дмитрий.

Само собой, Андрею с товарищами гораздо интереснее было узнать, что за причины заставили Воронцова так экстренно менять заранее оговоренные планы и организовывать срочную эвакуацию, но ведь обратная теорема тоже верна. И раз он, волею обстоятельств, сейчас как бы старший по команде и владеет большим объемом важной информации, ему, наверное, нужно дать возможность связать все концы.

Опуская подробности многодневного скитания по вельду, очень коротко коснувшись обстоятельств стычек с англичанами[77], Новиков, в нужных местах передавая слово Шульгину или Левашову, рассказал о встрече с дагонами и очередными разновидностями дуггуров.

— Мы были уверены, и Удолин почти гарантировал, что на ближайшую сотню лет проблем с этой вздорной расой у нас не будет…

— А где сейчас этот мощный старик? — осведомился Ростокин.

— По его словам, он в нашем форте на Валгалле в компании коллег-некромантов занимается изучением пленного третьей разновидности. На связь пока не выходил.

— Значит, тот, кого вы с собой притащили, — это четвертая? — уточнил Воронцов.

— По нашему счету — так. Завтра узнаем подробнее. Нам показалось, что он принадлежит или к своеобразным диссидентам внутри одной из страт[78], или даже к иному виду. Здесь как раз очень невредно бы показать его нашему профессору. — Шульгин усмехнулся довольно двусмысленно.

— Теперь — твоя очередь, — сказал Левашов. — Что тебя заставило запаниковать?

— Паниковать не приучен. А вот интуицией бог не обидел. Это ведь я — автор на всем флоте вошедшей в анналы записи в докладной по итогам инспекторской проверки одного из кораблей. «Пункт шестнадцатый — пожарный щит установлен слишком далеко от места возможного пожара». Все долго смеялись, но не прошло и двух месяцев…

— Да знаем, знаем твои байки, — махнул рукой Новиков. — Не пора ли горло промочить? Можно не крепким, просто хорошим шампанским.

Шампанское Мумма, сухое, урожая здешнего 1896 года, настоящее французское, было немедленно подано вестовым в серебряной, набитой льдом братине, где поместилось как раз шесть бутылок.

— Чтоб два раза не бегать, — подмигнул Сашка роботу.

Воронцов сделал глоток, причмокнул, оценивая букет.

— Все ж таки умели делать. Касательно интуиции мне до вас, может, и далеко, однако сопоставлять подозрительные факторы, когда их накапливается достаточно, — обучен. К примеру — цвет моря, положение стрелки барометра, форма облаков, направление ветра в сочетании с идущим к твоему трапу катером под адмиральским брейд-вымпелом неминуемо означают шторм. С непредсказуемыми, как любят выражаться политические деятели конца ХХ века, последствиями.

— Вот мы сейчас и проверим, какой из тебя Кассандр, — оценил изящество силлогизма Шульгин. — Олег, давай-ка включи обзорное окно на место нашей последней стоянки.

— Зачем?

— Хочу посмотреть, как там наши лошади себя чувствуют. Привык я к ним. Вдруг — львы или гиены нападут…

Олег пожал плечами и отошел к выносному пульту СПВ. Такие были установлены в особо важных постах корабля, с них можно было запустить главную установку и передвинуть в нужное место экран. За прошедшие годы Левашов, время от времени возвращаясь к инженерной деятельности, внес в конструкцию множество усовершенствований, и теперь она отличалась от исходной, как первый «грозоотметчик» Попова от современной коротковолновой станции.

Очень вовремя открылось «одностороннее окно». Как будто действительно Воронцов обладал ясновидением, превосходящим интуитивные способности «кандидатов в Держатели».

На поляне, которую они только что покинули, было совершенно темно, нормальная южная ночь при затянутом тучами небе. Но для СПВ это не имело значения, регулировка позволяла настроить видимость до уровня пасмурного дня, только цветовая гамма оставалась в границах зелено-фиолетовой части спектра.

Оба дископлана так и стояли на тех же самых местах, где их покинул хозяин, или — пассажир, отправленный с билетом в один конец.

Лошадей, судьбой которых Шульгин якобы озаботился, поблизости не наблюдалось. Ушли, наверное, в более обильные травой места, где заодно не было нечеловеческих механических устройств.

— Пожалуйста, что ты надеялся здесь увидеть? — обернулся к Воронцову Олег.

— Я и сам…

Договорить Дмитрий не успел. Между дископланами вспыхнула невероятной яркости шаровая молния. Если бы не сработали автоматические фильтры экрана, реагирующие на любое изменение поступающего извне излучения, наблюдатели наверняка ослепли бы. «Ярче тысячи солнц» — это преувеличение, но прямого взгляда на одно-единственное через бинокль тоже надолго хватит.

— Мать твою! — вскрикнул Олег, находившийся к «окну» ближе всех.

Разбухающий бело-голубой плазменный шар поглотил «летающие тарелки», походя обратил в бенгальские свечи рощу, захватил круг вельда радиусом метров в триста и исчез, как его и не было. Все происходило в полной тишине, только через пару секунд обрушился грохот хлынувшего со всех сторон в зону возникшего абсолютного вакуума воздуха. Кто бы посчитал, какая ударная волна возникла, когда вся толщина земной атмосферы провалилась в дыру такого объема?

— Круто, — почесал затылок Воронцов. — Я ожидал чего-нибудь попроще. Если б они по «Валгалле» такой штукой вмазали, тут бы нам и абзац…

Невольно все взгляды обратились к Антону. Какой-никакой, но все же специалист по экстраординарным и эзотерическим явлениям. До этого момента его если не игнорировали в открытую, то к участию в общей беседе не привлекали. Что, впрочем, вполне сочеталось с его собственной манерой общения.

— Ничего не скажу, — отрицательно мотнул он головой. — Плазменная бомба, это понятно. А вот зачем, почему с таким запозданием и с такой избыточной мощью — представляю не больше вашего. Единственная гипотеза — наводка осуществлялась не по «парламентеру», а по летательным средствам. Они наверняка имели какие-то опознаватели. Вообразить, что вы его успели утащить, они не смогли. С тем, что нам стало известно, это вполне сочетается. Мощность удара… Да кто его знает? При том разгроме, что вы учинили, легко можно предположить, что система связи и управления нарушена, какой-нибудь выживший «лейтенант», не имея других инструкций, пальнул из чего было. Не прояви Дмитрий своего военно-морского чутья, он бы своей цели достиг. И мы бы долго думали, братцы вы наши, куда вы все «без вести пропали»…

— А этот Шатт-Урх что, камикадзе? «Вызываю огонь на себя»? — с сомнением спросил Ростокин.

— Вряд ли. В подобном варианте удар был бы нанесен, во-первых — раньше, во-вторых — он бы всеми силами старался задержать вас там, он же ушел довольно спокойно…

— Сейчас доставим его сюда и расспросим, — поднялся с дивана Шульгин.

— Расспросим, но не сейчас. Час-другой вполне потерпеть можно. Запись атаки сохранилась?

— Она идет постоянно и автоматически, при каждом включении, — ответил Левашов. — Это я давно наладил.

— Тогда сначала сами разберемся, в чем можем, чтобы перед дуггуром совсем уж дураками не выглядеть.

Начали разбираться. Методом компьютеризированного мозгового штурма. Левашов наладил программу ситуационного анализатора. Прямо через микрофоны или с помощью клавиатуры каждый участник мог вводить в машину все, что считал имеющим отношение к делу. Достоверные факты, ссылки на слухи и собственные смутные воспоминания о чем угодно, гипотезы любой степени бредовости, на ходу возникающие «мнения по поводу». Программе оставалось группировать поступающую информацию по релевантности[79], сопоставлять с уже имеющейся в долговременной памяти, выстраивать аналогии между явлениями и аналогии между аналогиями. После чего графопостроитель начал рисовать на экране труднодоступную непосвященным мозаику из разноцветных линий, символов, пиктограмм и таблиц.

Каббалистика своего рода, в которой до конца разбирался только Левашов, но окончательный результат мог узнать каждый, не имея, правда, возможности проверить его корректность.

Удивительным образом эмпирические озарения Воронцова довольно близко совпадали с исчисленными формулами.

— Видите, я что-то такое и подразумевал. Нас снова замыкает на «химеру», — с чувством глубокого удовлетворения сказал Дмитрий, отворачиваясь от экрана и закуривая. — Хорошо, что наука со мной согласна. Это как у Перельмана в «Живой математике». Там студент-репетитор задачку из учебника Киселева про цены на куски разносортного сукна и холста с помощью дифференциальных уравнений пытался решить, а папаша обучаемого, купец малограмотный, меньше чем за минуту на простых счетах справился…

— Да-а, — с непонятной интонацией протянул Ростокин.

— И все же, как ты сумел угадать неизбежность, а главное — момент атаки? — не успокаивался Левашов. Его задевало, что даже пользуясь полученной схемой, предположить данное событие было не так уж просто. Точнее, веера и горизонты возможностей даже на ближайшие сутки были столь многочисленны и многовекторны, что вероятность обратить внимание на один-единственный вариант, теряющийся среди массы почти равнозначных, стремилась к нулю.

Воронцов еще потянул паузу, а Шульгин уже заулыбался, догадавшись, какой ответ сейчас последует. Он ведь тоже был признанным интуитивистом. Секундой позже Новиков тоже сообразил, в чем хитрость.

— Весь фокус, Олег, не в том, чтобы на каждый случай жизни составлять инструкции и прогнозы, предусматривающие все на свете. Утонешь в массе никчемных подробностей. Служба на море приучает к совсем другим методикам. Исходишь прежде всего из того — какая вероятность максимально нежелательна и опасна. Например, для полярного конвоя — торпедная атака. Соответственно ориентируешь экипаж, готовишь пластыри и аварийные партии, разрабатываешь противолодочные зигзаги похитрее. Возможность попасть под удар метеорита временно игнорируешь. И так далее.

В нашем случае я обратил внимание на чрезвычайное сгущение не вполне обычных явлений, разнесенных во времени и пространстве, но ориентированных в одну сторону. В нашу. Непонятная суета в мире Игоря, завершившаяся появлением господина Скуратова. Нервный срыв у Замка, заставивший перебраться к нам Антона. Странные деформации времени и битва с дуггурами у вас. Ну и еще кое-какие тревожащие признаки. Как только я это сопоставил, сразу стало очевидным, что самым катастрофичным будет ваша гибель или исчезновение, что равнозначно. Вот я и решил прежде всего выдернуть вас из «неконтролируемой зоны». Теперь мы все в сборе и прочие загадки природы будем рассматривать по мере поступления.

Ну а то, что я именно сейчас решил посмотреть, как там с этими дископланами обстоят дела, отнесем на счет удивительного совпадения. Могли раньше стукнуть, могли чуть позже, но нам повезло…

— Вот так и рождаются нездоровые сенсации, — хохотнул Новиков. — В остальном Дима абсолютно прав. Исходи из худшего, надейся на лучшее.

Глава 16

Бдение в кают-компании затянулось надолго. Чтобы уж разом разобраться со всеми непонятностями с учетом вновь открывшихся обстоятельств и прийти к единому мнению по поводу дальнейших действий.

Машинный анализ сам по себе никаких рекомендаций не давал, он лишь позволил сгруппировать имеющиеся факты и намеченные тенденции, но опять же с учетом исключительно прошлого опыта. Выход в Гиперсеть отныне был закрыт, прибегнуть к помощи Замка в обозримом будущем не представлялось возможным, компьютер «Валгаллы», при всей его мощности, был всего лишь железом, прозрений и «советов постороннего» от него ждать не приходилось.

Сюжет, как любил выражаться Новиков, опять закольцовывался, возвращался к своему прологу. Так же они некогда сидели этим почти составом в мастерской Берестина, гадали, что им сулит грядущее, пытались найти приемлемые пути спасения. Многое с тех пор повидали, узнали, совершили. Было — едва не сравнялись в мощи и статусе с Игроками, и снова — почти что у разбитого корыта. Не стало Игроков — их собственное существование, по большому счету потеряло смысл. Как у чемпиона, которому вдруг не с кем стало соревноваться. Вообще. А значит — не будет больше азарта борьбы, поражений, мобилизующих на новые победы, пьедесталов, медалей, поклонников и ненавистников. То есть не будет самой жизни в привычной для них форме.

«Вступивший на Дорогу Славы уже не может с нее сойти — или же перестает быть Героем». Чемпион мира по штанге переквалифицируется в грузчика на захолустной станции. Вратарь Республики снова ловит вместо мячей арбузы на волжской барже. Или как там у Брюсова: «Одиссей многомысленный благородно дряхлеет в ничтожной Итаке».

Не совсем все так мрачно на самом деле обстояло.

В пределах и этой, и остальных обжитых реальностей, за исключением ростокинской, они остаются самой могущественной тайной организацией, способной ощутимо влиять на экономику, политику, установить собственную криптократическую власть в любой, по выбору, стране. Той технической мощи, что сейчас сосредоточена у них в руках, достаточно, чтобы выиграть любую войну. Только совсем не ясно — для чего? На примере Югороссии ясно — никакого личного счастья это не принесет. Кое-какое удовлетворение — да, но не больше.

— Будем подводить итоги? — зевнув, спросил Новиков. — Я думал, мы достигли дна в предыдущем томе нашего жизнеописания. Но если пессимист мрачно заявляет, что хуже быть не может, оптимист радостно восклицает: «Может, может!»

— Не вижу оснований, — пожал плечами Ростокин. — Ничуть наше положение не ухудшилось. Это у тебя, наверное, остаточный постдепрессивный синдром. Из всех испытаний мы снова выбрались с честью. О дуггурах знаем гораздо больше, чем раньше. Из Замка уходили добровольно, и не помню, чтобы речь шла о скором туда возвращении. Затеялись бурам помогать — война идет более чем успешно. Сейчас к нам присоединились Антон и Виктор. В итоге мы стали сильнее. В резерве — Удолин с его некромантами и Шатт-Урх, от которого можно ждать интересных откровений, после того как он увидит, что сделали его сородичи. Что касается моего времени, Суздалева и Маркина — готов туда сходить, хоть завтра, вместе со Скуратовым, на месте посмотреть… Хочешь, Андрей Дмитриевич, — вместе навестим старых знакомых. А что никаких новых авантюр начинать пока не нужно — тут я уверен.

— Согласен с Игорем, — кивнул Левашов. — Мне со Скуратовым интересно будет поработать. Повысить квалификацию, — усмехнулся он. — Я бы начал с вызова сюда Удолина. А то и самому на Валгаллу нагрянуть как снег на голову. — Он подошел к иллюминатору, открыл, впуская в каюту свежий воздух. — И Урха нашего с ним свести, очную ставку с «пятерочным пленником» устроить. На нейтральной территории.

— Значит, возможность следующего удара прямо по «Валгалле» вы исключаете?

— Я бы ее не преувеличивал, — ответил Воронцов. — Могли бы — ударили. Только они о ней просто не знают. А точнее нам скоро парламентер расскажет.

— Так что, оставляем все, как есть? — спросил Андрей. Сам он давно склонился к этому решению, но хотел единогласия.

— С учетом высказанных предложений — выходит, что так, — подтвердил Шульгин. — Бежать куда-нибудь еще не имеет смысла. Кому очень захочется и окажется по силам — где угодно найдут. Замок — может? — повернулся он к Антону.

— До сих пор сам по себе, без моей помощи — не мог. Теперь — не знаю. Черт его знает, до каких степеней Арчибальд самоусовершенствовался…

— Этим мы с господином Скуратовым тоже займемся, — обнадежил Левашов. — Одним словом, работы всем хватит. Что-что, а скука и безделье нам не грозят.

— Вот и слава богу. По этому поводу допиваем совсем уже выдохшееся шампанское — и по койкам. Утренняя побудка и построение к подъему флага на сегодня отменяются. Только вот еще одно, — как бы невзначай вспомнил Воронцов вещь совершенно на общем фоне малозначащую. — Приблизительно в тринадцать ноль-ноль намечена встреча с английской крейсерской эскадрой, идущей для встречи конвоя с войсками из Бомбея. Сам конвой наш юный друг Белли, на днях произведенный мной в капитаны второго ранга, уже обезвредил. Без ненужного кровопролития загнал его на Мадагаскар, где славные британские солдаты найдут себе много интересных занятий. Закончив эту операцию, идет к нам и эскадре адмирала Балфура навстречу, горя желанием устроить просвещенным мореплавателям подобие Цусимы и даже хуже…

— Так и что? Эту баталию ты ж вместе с ним наверняка планировал? — Шульгин искренне не понял, к чему ведет Воронцов.

— Было дело, — согласился Дмитрий. — Но сейчас мне как-то расхотелось. Сколько можно…

— Не вижу затруднений. Не хочешь воевать, дай радио Владимиру, и уходим.

— Не все так просто. Не найдя конвоя в точке рандеву, Балфур непременно начнет его искать и найдет. Не слишком это трудно. Примет войско на палубу, доставит в Кейптаун. У Басманова дополнительные заботы возникнут. Там из Австралии пара дивизий подтянется, из метрополии, если мы невмешательством займемся…

— Слушай, у всех уже мозги не ворочаются, что ты опять загадки загадываешь?

— Прошу общей санкции, — официальным тоном заявил Воронцов, — в целях деморализации противника, а также руководствуясь идеалами гуманизма и непротивления злу насилием, вместо уничтожения эскадры артиллерийским боем организовать ее депортацию в любое время любой реальности по усмотрению высокого собрания…

Слова Дмитрия произвели впечатление. Сказанные нарочито казенным языком, они несли в себе не только прямой смысл. Крылось за ними что-то еще, не всем и не сразу понятное. Впрочем, давно известно, что длительное пребывание наедине с морем и самим собой весьма обостряет мыслительные способности.

— То есть — через СПВ? — уточнил Левашов.

— Как же еще? С «Призраком» получалось, почему с восемью крейсерами нельзя?

— Можно-то можно. Но это какой расход энергии. И расчеты нужно делать…

— А ты поспи часика четыре, за это время машина предварительно посчитает. Энергии хватит, это я гарантирую. Остальное за тобой. Эффектно может получиться… Не хуже, чем в самый первый раз, с «Мерседесом», — это он уже всех сразу обнадежил.

— Да кто бы спорил. — Шульгин быстро прокручивал в голове то, что не стал договаривать Воронцов. — Руки, значит, оставляем чистыми, англичане деморализованы и где-то даже ввергнуты в отчаяние. Человечество получает очередную загадку века — бесследное исчезновение могучей эскадры. Это вам не звено самолетов в Бермудском треугольнике!

— А мы — великолепную акцию прикрытия, — добавил Антон. — Ей-богу, здорово придумано. На фоне имевшего место плазменного взрыва почти тут же происходит сотрясение континуума, эквивалентное перемещению массы в полсотни тысяч тонн. На Таорэре слышно будет… Замок уж точно засечет. И вообразит, что мы опять куда-нибудь ушли. Вместе с «Валгаллой»…

— Легко. Шпионов у него здесь точно нет. И мы получаем несколько сравнительно спокойных дней, чтобы разобраться с более кардинальными вопросами…

— Без кардинальных нам никуда, — то ли в шутку, то ли всерьез бросил Ростокин, до сих пор так и не сумевший привыкнуть к некоторым аспектам своего нынешнего бытия. Оно и неудивительно: в круг «Братства» они с Аллой вошли намного позже всех остальных, да и здесь чаще держались несколько наособицу, многие заботы уроженцев середины ХХ века они просто не в состоянии были принять близко к сердцу.

— Что поделать, брат, что поделать. Закон природы, не знаю, кем сформулированный. По мере усложнения системы экспоненциально возрастает количество сбоев и неполадок в ее работе, — успокоил его Новиков.

— В теории. На практике еще хуже. Клаузевиц, вводя понятие «трение на войне», особо подчеркнул: к закономерным неполадкам в работе сложной системы непременно присоединяются случайности, которые заранее учесть невозможно, а также «туман войны», то есть непредсказуемость действий противника, как по причине разницы в стиле мышления, так и того, что он также подвержен воздействию собственного «трения», — академическим тоном продолжил Воронцов, будто выступая на семинаре перед курсантами ВВМУ имени Фрунзе.

— И вся высокая теория в итоге сводится к сермяжной истине: «Чем дальше в лес, тем больше дров», — подвел итог Шульгин.

На правом крыле верхнего мостика «Валгаллы» собрались все, включая Скуратова. Он благополучно проспал почти десять часов и только сейчас узнал от Игоря подробности минувшей бесконечной ночи. За завтраком перезнакомился с вновь появившимися «братьями и сестрами». Обе стороны проявили друг к другу вполне понятный интерес, вызванный, впрочем, разными причинами. Виктор для хозяев был прежде всего человеком, значительным именно в своей научной ипостаси, могущим принести практическую пользу как здесь, так и у себя дома. Личные качества пока отходили на второй план. Достаточно, что он друг Ростокина. Остальное будет видно в процессе.

Совсем не то у Скуратова. Эти люди его интриговали как раз иномирностью. Тем, что принадлежали к другому времени и фактически к другой цивилизации. Технические чудеса как таковые особого значения не имели, куда важнее ему казалась их психология и логика. Логика существования, поведения, мышления.

И он жадно, но стараясь не подавать вида, ловил каждое слово, жест, взгляд, мимику, стараясь составить собственное представление о каждом и о компании в целом как системе. При этом «сестры» его занимали больше. С мужчинами в лице Антона и Воронцова он более-менее разобрался. Наталья, вчера в основном исполнявшая роль хозяйки, принимающей незнакомого гостя, была чересчур сдержанна и немногословна, представление о ее натуре и характере осталось у Виктора самое поверхностное.

Зато сейчас условия для исследования были идеальные. Пять женщин, связанных дружескими узами, давно не встречавшихся, в окружении своих мужчин, настолько привычных, что на них можно почти не обращать внимания, давали богатый экспериментальный материал.

Все они были красивы. Даже весьма эффектная, по меркам благополучного XXI века, Алла Одинцова-Варашди ничем на их фоне не выделялась. Скорее — кое в чем и проигрывала. Особенно Ирине и Ларисе. Кроме идеальных фигур и безупречно изваянных лиц (очень разных, но одинаково ненаглядных), в них было что-то еще, углубляющее и усиливающее впечатление. Как экзотические приправы, придающие особый колорит самому лучшему блюду.

Тут Скуратов вспомнил теорию знаменитого биолога, психолога и историка середины своего прошлого века, Ивана Ефремова, впервые сформулировавшего научные обоснования понятия «красота». Он тоже часто использовал в качестве примеров и образцов именно разные типы красоты женской, в широком историко-географическом контексте.

Очевидно, что стиль и шарм «сестер» напрямую связаны с особенностями мира, в котором они родились и сформировались.[80]

Влюбиться в таких можно с первого взгляда, потому что подсознание раньше сознания догадается, что эти будущие подруги идеально предназначены к своей роли и функции. Абсолютно здоровы, сильны, выносливы. Выражение глаз, первые же произнесенные фразы, тембр голоса, интонации свидетельствуют об уме, проницательности, эмоциональной сбалансированности. Для того чтобы встретить взаимность, от мужчины требуется самая малость — обладать конгруэнтным[81] набором качеств.

Но с этим, кажется, в здешней компании проблем не было. Более того, специалист отметил, что наблюдается отчетливое взаимодополнение, не только попарное, но и перекрестное. Вот уж воистину «Братство».

И еще одно показалось Скуратову не то чтобы удивительным, удивляться он давно отвык, а теоретически крайне маловероятным. Он сам почти немедленно начал ощущать свою как бы вписанность в необычное содружество. Каждый из присутствующих зеркально отражал одну из составляющих его собственной личности.

Новиков — явно психолог, это ощущалось помимо произносимых им слов. На невербальном уровне.

Шульгин — великолепно подготовленный спортсмен, и замашки бретёра присутствуют. Автор, по словам Антона, очаровавших Виктора эротических витражей в Замке. И — логик высокого уровня.

Левашов — гениальный инженер-электронщик. Перед человеком, который на удивительно примитивной элементной базе смог создать то, до чего за сто с лишним лет, прошедших после его рождения, земная наука так и не дошла, Скуратов готов преклонить голову. Одновременно Ферма и Эварист Голуа в теории, Эдисон и Новосильцов[82] в практике.

С каждым из этих людей ему всегда найдется о чем поговорить, а при благоприятном стечении прочих обстоятельств — и подружиться. У Ростокина ведь это получилось.

Все присутствующие на мостике были вооружены биноклями и вглядывались в норд-остовые четверти горизонта. Там, едва заметные, курились дымки вспомогательных крейсеров Белли. Еще час двадцатиузлового хода тем же курсом, и откроется сам отряд.

Воронцов, которому любопытствовать было ни к чему, занимался своим делом в рубке. Он наблюдал за диспозицией на большом экране, дававшем цветную проекцию моря в радиусе пятьдесят миль. Эскадра Балфура приближалась с юга курсом NO 40, скорость — шестнадцать узлов. Подойдут к месту через два с половиной часа. Все соответствует расчетам.

Он вызвал по радио Белли.

— Я тебя уже вижу. Через полчаса и ты меня обнаружишь зрительно. Отряду прикажешь сбавить до пяти узлов, поворачивать на SW 280. Сам идешь прежним курсом и скоростью. Понял?

— Что, план меняется? — уточнил Белли.

— Довольно сильно. Появились новые соображения и обстоятельства. Увидишь англичан, дай и им посмотреть на себя как следует, потом ворочай на шестнадцать румбов и узлах на двадцати двигай в сторону якобы каравана. Командирам передай, по твоему сигналу пусть плеснут в топки мазута не жалея. Чтобы дыма — на полнеба. Я буду и в видимости, и на связи, но ты внимания до особой команды не обращай. Понял?

— Так точно, Дмитрий Сергеевич!

— Значит, работаем.

Левашов в посту управления СПВ заканчивал тонкие настройки. Сложность в предстоящей операции была всего одна. Он не до конца был уверен, что техника выдержит последовательный, с интервалами пять-шесть минут проход восьми единиц с массой от шести до одиннадцати тысяч тонн каждая. Это ведь восемь сильнейших динамических ударов. Тот раз, когда он перебрасывал «Призрак» из Эгейского моря в Индийский океан, при его четырехстах тоннах грохнуло основательно, так, что все, кому нужно, приняли это за взрыв мины заграждения. Каково сейчас будет?

Он вспомнил, как нервничал, когда при помощи недоделанной, экспериментальной установки рискнул подловить на шоссе преследовавший Шульгина аггрианский «Мерседес». Вот там действительно был риск. Смертельный. Пан или пропал в буквальном смысле. До сих пор вспоминаются мурашки по спине, вздрагивающие руки и непрошеные мысли о том, что произойдет, если аггрианские боевики успеют затормозить или объехать гостеприимно открытую для них дверь в неведомое. А здесь…

Расчеты показывали, что ничего страшного не произойдет, но лучше подстраховаться.

Он снял трубку внутреннего телефона, вызвал рубку. Сообщил Дмитрию о своих опасениях.

— Ясно. Со своей стороны, могу предложить — заведем их за собой в полосу тумана, тут как раз подходящий к осту просматривается, и будем ловить по одному. Устроит?

— Да, так будет надежнее.

— Тогда поднимайся наверх. С дистанционным пультом. Сам и будешь моменты подбирать.

— Есть, командир, — повеселевшим голосом ответил Олег. Наверху, само собой, интереснее будет, чем в корабельных низах. И своими глазами ход «боя» увидеть можно, и вообще… Интересное общество, с которым и мнениями можно обмениваться, и совет умный получить. Не попросишь, сами подскажут. Только успевай уворачиваться. От советов.

Адмирал Балфур с удовлетворением выслушал доклад рассыльного с вахты. На горизонте замечены дымы. Хорошо работают штурмана и в конвое, и на эскадре. Он всегда с уважением относился к морякам торгового флота, навигаторы они хоть куда, получше, пожалуй, чем военные.

Он начал неторопливо подниматься по крутым трапам на верхний мостик. С крыши ходовой рубки адмирал видел весь свой походный ордер. В кильватер за флагманом вытянулись лучшие, самые современные крейсера британского флота. Его краса и гордость — «Ниоба», «Андромеда», «Амфитрита» — четырехтрубные, в одиннадцать тысяч тонн каждый, вооруженные шестнадцатью шестидюймовыми и четырнадцатью трехдюймовыми орудиями, на испытаниях показали двадцатиузловую скорость, даже несколько больше. Жаль, что их четвертый систер-шип, «Диадема», стоит в доке после подрыва на мине и до конца войны наверняка не вступит в строй.

Дальше, слегка расплываясь в густеющей к весту дымке, образованной туманом и сносимым ветром дымом из шестнадцати высоких труб, красиво резали волну крейсера второго отряда: «Фьюриэс», «Виндиктив», «Тэлбот» и «Минерва». Эти были водоизмещением почти вдвое меньше и вооружены слабее, четыре-пять шестидюймовых, шесть стодвадцатимиллиметровых пушек. И все же в целом эскадра представляла грозную силу, ни один из вероятных противников в Европе не мог бы выставить равноценный отряд.

Адмирал, однако, помнил, что однотипные и даже более сильные крейсера «Гибралтар», «Эклипс», «Арроган» и «Гладиатор» в ходе двух коротких стычек с «бурским» крейсером понесли ужасающие потери в личном составе и полностью потеряли боеспособность. Но считал тот досадный инцидент чисто тактическим проигрышем, никак не похоронным звоном по силе и славе ХМН[83].

Сэр Мэнсон Хиллард был захвачен врасплох, не смог правильно оценить обстановку, построение эскадры не обеспечило своевременного выхода тяжеловооруженных кораблей в огневые позиции, и так далее…

Все эти просчеты он учел, командиры крейсеров проинструктированы, план боя предусматривает несколько вариантов, да вдобавок он заготовил врагу парочку неприятных для него сюрпризов. Адмирал Нельсон выигрывал сражения в гораздо худших условиях и соотношении сил. Кто знает, может, и Балфуру суждено стать Нельсоном наступающего ХХ века? Рыцарем, а то и лордом. Простонародное происхождение его мучило до сих пор. Адмиральские нашивки получил, а вожделенную приставку «сэр» к имени — нет. Обидно.

Верить в это хотелось страстно. Тем более в графе «Удачливость» (была и такая в стандартных формах аттестации офицеров флота) у него регулярно появлялись оценки «good» и «very good». Хотелось бы только знать — его удачливость на флотоводческие дела распространяется или ограничивается рутинными успехами в личной карьере мирного времени? В боях, даже самых пустяковых, ему участвовать не приходилось. Да и никому из офицеров британского флота моложе семидесяти лет — тоже. С самой Крымской (она же — Восточная) войны.

Вот и погода сегодня явно благоприятствует. Плотная дымка, постепенно переходящая в туман, сгущалась и к западу, и к востоку, оставляя северную часть горизонта сравнительно чистой. Дистанция отчетливой видимости не превышала шести миль, что лишало противника его главного преимущества — прицельной дальнобойности.

Если он, наткнувшись на десятикратно превосходящий по числу орудий и двадцатикратно — по весу залпа организованный отпор, просто сбежит, пользуясь преимуществом в скорости, основная задача — довести до места конвой — будет выполнена. А если удастся положить в рейдер несколько снарядов главного калибра — ему конец!

Балфур приказал четверке крейсеров 2-го класса начать коордонат для перестроения в параллельную кильватерную колонну, пятью милями правее.

Понятное дело, шансы на то, что бурский скаут появится здесь и сейчас, были исчезающе малы. Неоткуда ему было узнать о движении конвоя, о том, что эскадра вышла в море для его встречи, и уж тем более — о намеченной точке рандеву. Не мог один-единственный легкий крейсер контролировать тысячи квадратных миль двух океанов. Если где ему и быть сейчас, так это болтаться в окрестностях мыса Доброй Надежды, где только и есть надежда перехватить бредущие без охранения транспорты.

Адмирал не то чтобы делал ставку на невероятное стечение обстоятельств, он (в чем совпадал по стилю мышления с Воронцовым) рассматривал свою миссию, как обычную шахматную задачу. Совершенно неважно, каким образом сложилось на доске положение, когда черному королю и слону нужно поставить мат в три хода своим королем и двумя конями.

Сейчас — аналогично. Имеется вводная: «Если враг появится здесь и сейчас известными силами — ваши действия?» На этот случай он имеет ответ. Не появится — и говорить не о чем.

— Все идет, как намечено, — сообщил Воронцов на «Изумруд». — Клади руль на SO 130, немного прибавь ходу. Заметишь четверку бронепалубных, сближайся кабельтовых на шестьдесят, стрельни несколько раз, близкими недолетами. Ответят — начинай отход на ONO 80. Не спеша, оставаясь в пределах их дальнобойности. Только не подставься… Вспомогательным крейсерам поворот «все вдруг» на SSW 200, скорость двенадцать.

— Будет сделано в лучшем виде, ваше превосходительство, — с задором ответил Белли. План действительно менялся, но флагману виднее. Он быстро изобразил на карте схему маневра с учетом полученного приказа.

Замысел Воронцова начал вырисовываться. Судя по всему, Дмитрию Сергеевичу захотелось тряхнуть стариной. Давно не стрелял с «Валгаллы» главным калибром. Но это значит — английская эскадра обречена на полное уничтожение. Со всем личным составом. Было ведь решено — пароход и его реальную огневую мощь не засвечивать. То есть в случае использования мощных орудий «Валгаллы» свидетелей остаться не должно. Технически — никаких проблем, но психологически совсем не похоже на Воронцова. Он что, утопив крейсера, даже спасающихся с воды подбирать не станет?

Или политическая обстановка каким-то образом изменилась и в секретности отпала необходимость? Ставки подняты до предела и пришла пора раскрывать карты? В этом случае командир может повторить то, что сам Белли проделал с «Гибралтаром» и «Эклипсом». Без лишнего кровопролития лишить эскадру хода и оставить на произвол судьбы. Раньше чем через неделю на шлюпках до ближайшего пункта, откуда можно дать телеграмму в Кейптаун, им не добраться. А если за это время налетит хороший шторм?

Законы войны запрещают оставлять экипажи терпящих бедствие вражеских кораблей без помощи. При этом шлюпки вдали от берегов надежным спасательным средством не считаются.

В любом случае не дело новоиспеченного кавторанга — забивать себе голову вещами, его не касающимися. Что начальство прикажет, то и будем делать.

Сейчас, стоя на мостике вверенного ему крейсера, он не воспринимал себя как почти равноправного члена «Братства», имеющего право голоса. На войне демократии не бывает. А если бы и была? К «гуманизму» старших товарищей он всегда относился с пренебрежением, хорошо, хватало ума его не демонстрировать. На самом деле он всегда считал, что враг должен быть уничтожен, как это всегда делали Ушаков, Лазарев, Нахимов. Или — белый флаг, или — морское дно.

«Изумруд», раскручивая турбины, резко прибавил ход. Пенная струя из-под кормы обозначила на морской зыби плавную дугу.

Покинутые им вспомогательные крейсера, дымя изо всех сил, тоже начали перестроение.

Балфур, наблюдая по направлению дымов очевидное изменение конвоем правильного курса, выводившего на встречающий отряд, с долей недоумения приказал довернуть руль к весту. Как бы там ни было, не позднее чем через полчаса он увидит эти пароходы, и они увидят его.

Он перевел бинокль на второй отряд, предводительствуемый «Фьюриэсом», которым командовал коммодор Купер. Он же исполнял сейчас обязанности младшего флагмана. Достойный офицер, инициативный и решительный. Как раз подходящий для службы на крейсерах.

Постепенно растворяясь в тумане, почти прозрачном вблизи, но на отдалении сгущающемся до непроницаемости, крейсера перестраивались в строй пеленга, чтобы увеличить обзор в зоне патрулирования и, при обнаружении неприятеля, обеспечить одновременный ввод в действие всех курсовых орудий. В обычном кильватерном строю вести огонь прямо по носу мог бы только головной корабль.

Балфур удовлетворенно кивнул и вернулся к наблюдению за конвоем.

Коммодор Купер коротал время за беседой со старшим офицером на тему, к поиску противника отношения не имеющую. Он вообще не верил в возможность встречи с «одиноким волком», как на эскадре прозвали бурский рейдер за манеру его действий — выскочить из засады, выхватить из отары зазевавшуюся овцу и тут же скрыться. Однако возражать адмиралу на совещании не стал, считая, что тренировка в условиях повышенной боевой готовности экипажам не повредит. Вдобавок он по собственной инициативе несколько раз за время похода объявлял тревоги: артиллерийскую, пожарную, водяную, по отдельности и все сразу, причем убедился, что люди действуют хотя и правильно, но слишком медленно. Явно вполсилы.

К сожалению коммодора, действенных мер для настоящего взбадривания ленивцев у него в распоряжении не имелось. Не то, что на российском или германском флотах. Ни цепочкой от боцманской дудки нельзя подстегнуть нерадивого, ни под ружье на баке поставить, ни, как встарь, под килем протянуть. Прошли те добрые времена. Теперь гордый вольнонаемный британец свои права знает.

Вот и сейчас! Разболтанность сигнальщиков и даже вахтенных офицеров дошла до такой степени, что первый доклад о появлении по правому крамболу неизвестного судна прозвучал, когда до него оставалось не больше трех миль. Туман, конечно, туманом, силуэт даже в бинокль выглядел размытым, трудно определяемым, три прямых широких трубы совсем не дымили, однако при должном внимании его следовало обнаружить гораздо раньше.

Купер громко выругался, перебегая на обращенное к чужому кораблю крыло мостика. Ему хватило нескольких секунд, чтобы понять — скептицизм был напрасен. Волк пришел за добычей. Каким образом он сумел ее найти в безбрежном океане — в данный момент совершенно неважно. Наверняка в штабе флота есть шпионы, имеющие доступ не только к планам командования, но и к телеграфной линии с Дурбаном. Говорили, что при эвакуации ее во многих местах разрушили, но, выходит, буры успели восстановить.

Коммодор только приказал играть боевую тревогу, комендоры по трапам и палубам бежали к орудиям, еще не заработали элеваторы подачи полузарядов из погребов, как вражеский крейсер уже открыл огонь. Четыре высоких всплеска легли недолетами.

Очевидно, для рейдера встреча тоже была неожиданной. Он шел перпендикулярно курсу отряда и заметил его всего на несколько минут раньше. Только чтобы наскоро сделать залп «навскидку», не успев верно определить дистанцию.

По команде Купера сигнальщики торопливо поднимали к гафелю трехфлажные боевые сигналы. По заведенному еще в начале века порядку каждый из флагов имел как цифровое, так и буквенное обозначение, что в результате позволяло передавать по эскадре весьма пространные распоряжения, содержащие даже рассуждения философического плана.

Например, «741» с помощью цифровой сигнальной книги расшифровывалось: «Адмирал видит свое преимущество и поэтому приказывает всем кораблям прорезать линию противника и поставить его в два огня». Ну и тому подобное. При должной тренировке и хорошей памяти командиров и сигнальщиков найти нужный номер в толстой, но рационально построенной книге, выбрать подходящие флаги и поднять их можно было за одну-две минуты. Столько же — чтобы увидеть, разобрать и расшифровать по такой точно книге на других кораблях. Не намного дольше, чем при использовании фонаря Ратьера, пишущего азбукой Морзе.

Сейчас Купер приказал мателотам, увеличив ход до самого полного, открыть по рейдеру беглый огонь из всех стволов, включая малокалиберные, дистанция позволяла надеяться, что и они достигнут цели.

Мысль одновременно перестроить отряд в кильватерную колонну, чтобы ввести в действие пушки кормовых плутонгов, он оставил. Две задачи одновременно могут породить беспорядок и смятение в умах командиров, в способностях которых решать одновременно огневые и навигационные задачи он сомневался.

Пусть идет как есть. Строй пеленга удобен еще и тем, что почти исключает возможность навалов и столкновений при неудачном маневрировании. Слишком памятна была история, когда в 1893 году броненосец «Кампердаун» при штилевой погоде и отличной видимости отправил на дно таранным ударом своего флагмана «Викторию» вместе с адмиралом Трайоном и половиной экипажа.

Рейдер успел сделать три залпа, снова легших неточно, с одним лишь близким накрытием, пока англичане не начали отвечать. И они стреляли второпях, на глазок, не дожидаясь установок с дальномеров, стремясь выпустить побольше снарядов с предельной скоростью. Для самоуспокоения и чтобы напугать врага. Грохот собственных пушек и встающие вокруг бурского крейсера фонтаны вселяли надежду, что следующий снаряд непременно попадет в цель.

Потребовалось еще несколько минут, чтобы действия старших артиллеристов и плутонговых командиров начали оказывать нужное воздействие на организацию правильного огня. Впрочем, малоэффективное. О правилах стрельбы эскадрой по общей цели никто понятия не имел, чтобы их выработать и довести до автоматизма, потребовался опыт Русско-японской войны. Здесь же никто не мог отличить всплески своих снарядов от выпущенных из соседнего орудия, тем более — с другого корабля, что делало корректировку огня невозможной и, следовательно, саму стрельбу бессмысленной.

Купер понял это раньше своего старшего артиллериста, но исправить ничего не мог. При всем совершенстве сигнальной книги, самый краткий курс практической стрельбы по ней не передашь.

И все равно, попав под сосредоточенный, пусть и безрезультатный огонь полусотни стволов, рейдер почти немедленно переложил руль на восемь румбов и начал удаляться, отстреливаясь кормовым плутонгом.

Коммодор приказал начать преследование. Несмотря на неуспех первой стычки, в целом он был доволен. Подтвердилось мнение адмирала о том, что причиной предыдущих неудач флота была растерянность и неорганизованность, помноженные на эффект внезапности, а отнюдь не сверхъестественные боевые качества бурского крейсера. Сейчас он своими глазами видел, что и стреляет он неважно, и чересчур выдающихся ходовых качеств не демонстрирует. Делает едва ли больше, чем двадцать узлов.

Будь коммодор не столь энергичным и самонадеянным, он, отогнав рейдер, счел бы свой долг исполненным и немедленно повернул на соединение с главными силами. И не стал бы на основании сиюминутного впечатления отвергать свидетельства тех, кто на собственной шкуре испытал крепость «волчьих зубов».

Об этом и говорил Воронцов командиру «Изумруда», когда они обсуждали предстоящую операцию. При первых намеках на успех английский командующий неизбежно потеряет холодную рассудительность. Дмитрий предполагал, что сам Балфур в азарте сломает собственный план баталии. Сейчас это сделал Купер. Невелика разница.

Глава 17

Получив от Белли рапорт о встрече и огневом контакте с четверкой крейсеров и о своих дальнейших действиях, Воронцов велел ему продолжать в том же духе. Продолжить бой на отходе, постепенно уклоняясь на зюйд-вест, с расчетом примерно через час выйти на условленную координатную точку.

В результате, описав по океану почти точный полукруг, преследователи окажутся там, где их будет ждать «Валгалла», закончив свои дела с адмиралом Балфуром.

Его корабли уже отчетливо наблюдались на большом экране рубки, и желающие могли рассмотреть их во всех подробностях, тщательно прорисованных компьютером. Выглядело это, как сцена из цветного художественного фильма, даже убедительнее, потому что в историческом кино на военно-морские темы боевые корабли обычно выглядят не слишком аккуратно исполненными макетами.

— Красиво, — сказал Скуратов, к военным делам, тем более отдаленным на полтора столетия назад, отношения не имевший. Крейсера понравились ему чисто эстетически. Как всякий хороший антиквариат.

— Кто бы спорил, — согласился Новиков. — Нам бы таких штук шесть при Порт-Артуре, и никакой Цусимы не было бы.

— Все еще можно исправить, — с намеком сказал Ростокин.

— И тогда твоя реальность наконец-то перестанет быть «химерой», — тонко усмехнулся Шульгин. — Или просто перестанет быть…

Скуратов не понял смысла этого короткого переброса фразами, друг Игорь уже достаточно далеко ушел от него в изучении альтернативных историй.

— Начинаем работать? — спросил Левашов у Воронцова. Сейчас они двое были здесь главными. Остальные — заинтересованные зрители, не больше. И почти все они до сих пор не понимали стратегического замысла «владеющих знанием».

В это примерно время в отряде Балфура услышали донесшиеся с оста звуки артиллерийской перестрелки. За восемь миль они звучали как раскаты отдаленной грозы. Только частота залпов не совпадала с природной. Привычный слух сразу отличит канонаду от грома. Адмиральская душа возрадовалась. Он оказался прав в своих расчетах. Бурских флотоводцев (если они есть в природе) или их иностранных консультантов и подстрекателей подловили на живца. Купер со своим отрядом будет маневрировать сколько угодно, то ведя эскадренный бой в полном составе, то расходясь поодиночке и атакуя одновременно с четырех сторон, как загонные собаки медведя. Ни скорость, ни дальнобойность пушек одинокому рейдеру не поможет. Отвлекаясь на одного или двух, он непременно подпустит остальных на дистанцию поражения.

Как правильно говорил Клаузевиц: «Нельзя быть сильным везде». Не хватит внимания, не хватит огневой мощи, и скорость, как бы высока она ни была, в предложенном раскладе пригодится рейдеру только для бегства. А за те несколько часов, которые выиграет Купер, если не уничтожив, то уведя противника далеко от каравана, Балфур выполнит свой план, который подразумевает еще несколько столь же изящных и неожиданных ловушек.

Он только не мог понять, отчего пароходы, которые он до сих пор считал принадлежащими к конвою, полными ходами уходят к весту от точки рандеву? Не могли же они заметить бурский крейсер? Если так, он обнаружил бы их намного раньше и уже громил караван беспощадными залпами. Так в чем же дело?

В отличие от отряда Купера, у Балфура все службы были давно приведены в полную боеготовность, расчеты стояли у заряженных орудий, только стрелять пока было не в кого.

Наконец из туманной дымки появился пароход, наверняка из состава конвоя, другому просто неоткуда было взяться. Адмирал знал из телеграфного сообщения количество и имена идущих транспортов, но этот показался ему несоответствующим. Чутье само собой имеет место быть, и опыт кое-какой. Слишком хорош и велик был лайнер, достойный трансатлантических пассажирских линий, а не перевозки пушек, солдат и лошадей.

Пароход, идущий прямо в лоб «Кресси», засигналил флагами, смысл которых невозможно было разобрать в накрывающем мачты густом дыму, потом с высоко поднятого над надстройкой марса быстро замигал фонарь Ратьера.

Стоящий в стороне от Балфура и его свиты молодой штурманский лейтенант начал вслух, но негромко, как бы для себя лично, переводить: «Очень рады встрече, адмирал. Каждый добрался до своего апогея…»

Балфур услышал.

— Что вы там бормочете, Смайли? Говорите громко. Какого апогея? Вы, — обернулся он к флаг-офицеру, — какого черта ваши сигнальщики молчат? Они что, спят у вас на вахте?

— Сейчас выясню, сэр…

— Лейтенант, — махнув рукой на прочих, расталкивая крупным телом толпу нужных и ненужных на мостике людей, рванулся в сторону грамотного офицера Балфур. — Читайте дальше. Гром и молния всем в задницу, один вы… Какого апогея?

— Не могу знать, сэр, какого именно. Если высшая точка лунного восхождения — так сейчас день. Если в переносном смысле…

— Хватит умничать. — Балфур понял, что происходит что-то не то, и даже более чем. Чтобы разрядиться, он швырнул на палубу свою фуражку. — Читайте дальше.

— Они пишут, сэр… — Лейтенант замялся. — «Ада вы не заслужили еще, рая — тем более. Поэтому вам дается лишний шанс. Джокер…»

— Да что же это за бредятина?! — взревел адмирал, которому уже нечего было бросить на палубу или разбить о стенку рубки. Он ограничился тем, что плюнул на чисто выскобленные тиковые брусья.

Белый пароход, внезапно увеличивший ход с нормальных десяти узлов до… Может быть, тридцати, о чем свидетельствовал поднявшийся до самого полубака крутой бурун, пошел прямо на «Кресси». Это было почти невероятно в обычных условиях, но после того, что прочитал лейтенант, внезапно показалось страшной правдой. До него оставалось не больше мили, и он все наращивал скорость! Брандер, что ли?

— Право на борт! Машины враздрай! Левая полный вперед, правая полный назад. Баковая пушка, прямой наводкой — огонь! — в отчаянии кричал адмирал.

Если бы 234-миллиметровая пушка действительно успела выстрелить, последствия для стоящих на мостике «Валгаллы» могли бы оказаться печальными.

Но крейсер начал катиться вправо. Носовой башне, если бы до ее командира и дошел приказ, требовалось время, чтобы начать разворот на левый борт и опустить ствол до нижнего упора. В то же время расстояние между кораблями настолько сократилось, что длинная очередь из спаренной 37-мм установки, произведенная специальным артиллерийским роботом под мамеринец башни, намертво ее заклинила в диаметральной плоскости.

Этот самый робот, имени которого никто, кроме Воронцова, не знал, ничего не понимал в большой политике, но, будучи загружен полным курсом артиллерийской науки «от Ромула до наших дней», быстрее, чем кто-то из командиров, определил возможную опасность и отреагировал единственно возможным образом.

Для того чтобы убивать людей, ему требовалась особая, достаточно сложная команда, иначе он десятком снарядов разнес бы в клочья всех, кто суетился на мостике крейсера. Теоретически это было самое правильное решение, но, как сказано, вне его нынешней компетенции.

— Давай, Олег! — крикнул Воронцов. Корабли сближались с пугающей скоростью. Буквально три-четыре минуты, и «Валгалла» врубилась бы своей таранной оконечностью форштевня в левую скулу крейсера.

Левашов, давно готовый, с каменным лицом нажал нужную кнопку на пульте.

Окно пришлось настроить с таким раствором, как никогда раньше не делалось — тридцать на тридцать метров. И «Кресси» проскочил в него впритык, при ширине в двадцать два и высоте от киля до боевых марсов тридцать пять метров. Стеньги, правда, срезало. Не рассчитали немного, но это уже не имело никакого значения. Главное, что Олегу удалось совместить уровни морской поверхности здесь и «в другом месте», иначе крейсер ухнул бы вниз, разламываясь пополам или на несколько частей. Или, наоборот, навстречу ему хлынул водопад, соразмерный с Ниагарой.

А так он с полного хода проскочил в другое пространство. Левашов, увидев, что все получилось как надо, не стал выключать СПВ, как раньше собирался.

Воронцов довернул «Валгаллу», еще прибавив ход, и следующие три крейсера, вообще не поняв, что случилось, влетели в проем, как бабочки в сачок энтомолога. При их восемнадцатиузловой скорости и встречной тридцатиузловой «Валгаллы» процесс занял ровно две минуты. По секундомеру.

Когда за сиреневой рамкой скрылась корма последнего крейсера, «Амфитриты», Олег отключил аппарат. Вот тут и грохнуло! Все были заранее предупреждены о возможном эффекте, но едва удержались на ногах. Женщины непроизвольно прижали ладони к ушам. Хорошо, что до точки перехода было больше полукилометра, а то и барабанные перепонки могли не выдержать.

Вода на границе миров на мгновение вскипела, и через секунду над морем воцарилась полная тишина. Как ничего и не случилось.

Все, кроме Скуратова, уже были свидетелями подобных процессов, пусть и не в таких впечатляющих масштабах. Один Виктор выглядел ошеломленным. Ростокин специально не стал предварительно вводить его в курс дела, просто пообещал интересное зрелище.

— Что это было? — спросил он, немного придя в себя. — Как это сделано?

— Ну, ты же сам недавно попал сюда аналогичным образом. Обыкновенное совмещение пространства-времени. Кто-то когда-то назвал это проколом Римановой складки. Олег, правда, утверждает, что термин не отражает физического смысла явления, но простых пользователей такие пустяки занимать не должны. Работает, и ладно.

— И куда же эти корабли переместились?

— Я и сам не знаю. Сейчас спросим.

Левашов как раз вложил пульт в футляр на поясе и направлялся к ним.

— Нормально получилось, — с легким возбуждением сказал Олег. — Я и сам не ожидал…

— Чего же ты, интересно, ожидал? — спросил Шульгин. — Термоядерного взрыва или полной аннигиляции?

— Скажешь тоже. Думал до последнего — а вдруг предохранители полетят? Расчеты расчетами, но сам знаешь, как оно бывает.

— Еще бы не знать.

— Ребята, давайте вниз спустимся, — предложила Лариса. — Дует здесь сильно…

С нею согласились. Довольно свежий встречный ветер со стороны Антарктиды в сочетании с тридцатиузловой скоростью делал пребывание на открытом мостике малокомфортным, несмотря на то что одеты все были по погоде.

Всего одной палубой ниже имелся подходящий салон с большими панорамными окнами, наблюдать через которые за покрытым пенными барашками океаном куда приятнее.

К обществу присоединился и Воронцов, оставивший вахту на помощников. До пересечения с курсом второго крейсерского отряда оставалось не меньше часа, и он мог себе позволить немного расслабиться. Предыдущие сутки выдались нелегкими для всех, а для него в особенности.

— Товарищ вот интересуется, куда славная эскадра в настоящий момент вершит свой путь? — с долей высокопарности сказал Ростокин, указывая только что раскуренной сигарой на Скуратова. — Да и всем присутствующим тоже любопытно. Вы же с Дмитрием так и не удосужились ознакомить нас с результатами вашего предутреннего бдения…

На самом деле, когда «братья», закончив утомившее всех совещание, расходились по каютам, вопрос о месте и времени перемещения эскадры как-то выпал из внимания. Главным было выяснить, удастся ли затея в принципе, что и должен был просчитать Левашов.

Новикова с Шульгиным куда больше занимала, выражаясь по-военному, «последующая задача», то есть работа с Шатт-Урхом. Они завернули к Андрею в каюту и еще с час проговорили вдвоем, как встарь. Все-таки дискуссии, в которых участвуют более трех человек, даже лучших друзей и единомышленников, занятие для психики утомительное. А вдвоем хорошо. Никто никого не перебивает, мысль не разбрасывается по нескольким направлениям, не нужно удерживать в памяти разные, подчас взаимоисключающие доводы и придумывать ответные контртезисы.

Они расположились в креслах по обе стороны журнального столика поблизости от включенного камина, газового, но устроенного с таким искусством, что его непросто было отличить от настоящего.

— Нет, черт возьми, путешествовать, конечно, хорошо, полезно и увлекательно, но возвращаться в объятия цивилизации — еще лучше. — Блаженно жмурясь, Шульгин свинтил пробку с дожидавшейся их почти два месяца, недопитой перед походом бутылки виски. — Помылся, побрился, «Вежеталем» спрыснулся, подштанники свежие надел. Батистовые. Сиреневые. Красота…

— Кто бы спорил. У меня, как известно, с детства разновидность психоза — нормально себя чувствую только в надежно защищенных помещениях, снабженных толстыми дверями и многочисленными запорами. Причем желательно, чтобы о его местонахождении не знала ни одна живая душа, — вздохнул Новиков, оглядывая подзабытый интерьер своей гостиной. И здесь, в пределах того, что условно называлось каютой, у него было такое местечко, в которое он и Сашку не водил.

— Интересно, твой вечно кочевой образ жизни причина такой акцентуации или наоборот?

Когда начинаются подобные разговоры, придет ли в голову портить настроение грядущей судьбой английского адмирала, в глаза ими не виданного?

Зато Левашов с Воронцовым, как во времена их совместных скитаний по морям, устроившись в капитанской каюте, говорили о деле, которое, в общем-то, касалось только их. Остальным было абсолютно безразлично, какое решение они примут. А они были сообщниками, соучастниками, можно и другие термины подобрать, и ощущали свою моральную ответственность. На самом деле — только сами перед собой, но это не имело значения. Один придумал нестандартный выход из положения, второй его практически осуществлял.

Если они согласились сохранить жизни трем с лишним тысячам человек, то надо сделать так, чтобы это выглядело именно актом гуманизма длительного действия, а не циничной издевкой. Перебрось англичан вместе с их кораблями в мезозой, долго ли они там просуществуют? С другой стороны, подразумевалось, чтобы и они никому не причинили вреда, а также не повлияли на мир, в который им придется попасть, нежелательным образом.

В чем и заключалась главная сложность. Как в задачке про лодку, волка, козла и капусту.

В прошлом Балфуру с компанией явно делать нечего. Они там таких безобразий натворят во славу британской короны…

В будущем вдоль главной исторической последовательности (в период как минимум до 2005 года) — тоже ничего хорошего. Слишком мощное воздействие на реальность. Мировые линии исказятся так, что «Валгалла» своего собственного времени не найдет.

Пожалуй, самое правильное будет использовать латентную реальность тридцать восьмого года. Во-первых, концы ее обрублены с двух сторон, она не имеет продолжения ни в прошлом, ни в будущем, есть единственный «боковой проход», каким пользовались Шульгин и Антон. Во-вторых, там столько всяких артефактов и парадоксов накопилось, что объявившиеся неведомо откуда крейсера никаких дополнительных потрясений основ мироздания вызвать не смогут. Там вообще вскоре Вторая мировая война начнется.

На том они и порешили.

Сообщение, сделанное о таком решении, вызвало веселое оживление.

— Вот будет Сильвии подарочек, — рассмеялась Лариса. — Она уж точно догадается, что почем. Особенно когда лично пообщается с адмиралом, и тот ей расскажет, что с ним произошло. Глядишь, из психушки вытащит, потому что никто, кроме нее, его баек всерьез не воспримет.

— Да, это наверняка будет забавно, — без улыбки кивнул Шульгин. Какая-то интересная мысль мелькнула по краю сознания, и теперь он пытался ее восстановить.

— Как же не воспримет, — удивился Скуратов, — если доказательства в виде кораблей — налицо?

— А это не имеет никакого значения. Корабли спрячут, с людьми воспитательную работу проведут. Допущенные к делу историки мигом докажут, что в документах никаких фактов об исчезновении целой эскадры во время Англо-бурской войны не сообщается, — терпеливо объяснил академику Новиков. — И будут по-своему совершенно правы, так как в той реальности данного события не происходило. Она уже существует в завершенном виде, и леди Спенсер вместе с друзьями — лордами Адмиралтейства подтвердит, что так оно и есть. И тут же придумает способ забить эту сенсацию несколькими, гораздо более интересными для читателей газет.

Скуратов ошарашенно покрутил головой и, чтобы, как персонаж Галича, «совсем с ума не стронуться», хватил большую рюмку коньяка.

— Ну вы тут можете еще посидеть, — сказал Воронцов, — а мне пора второй отряд встречать. Кому интересно — прошу на мостик. А в принципе все будет точно таким же манером.

Но желающих пропустить очередное зрелище не нашлось.

На месте Купера другой командир, более осторожный, обязан был сообразить, что дела с бурским крейсером обстоят не совсем чисто. Не зря педантичные немцы, воспитанные на теориях Клаузевица, решающее значение в своей военной кадровой политике придавали человеческому фактору. И уже к началу двадцатого века ввели градацию психотипов командного состава.

По образцу психологов, разделяющих людей по темпераментам, кайзеровское армейское руководство придумало нечто подобное для своих офицеров. Наилучшими кандидатами на занятие высших строевых командных постов считались «умные и решительные». За ними следовали «умные и ленивые», из этих получались хорошие штабисты и командиры частей и соединений. Далее шли «глупые и ленивые», подходящие для командования ротами и батальонами. И, наконец, «глупые и решительные», от которых следовало неукоснительно избавляться.

Вникая в эту стройную систему, нужно иметь в виду, что в определение «ленивый» не вкладывалось того негативного смысла, что имеется в русском языке. «Ленивый» — это офицер, который отличается сдержанным, даже флегматичным характером, сам не склонен к демонстрации бурной деятельности и не поощряет ее у подчиненных, старается не делать ничего сверх необходимого, а за счет ума способен понять границы этого «необходимого», обосновать свою «пассивную» позицию и отстоять ее перед вышестоящими начальникам.

«Глупый и ленивый» звезд с неба не хватает, зато не пылает безудержной инициативой и не настроен хоть на шаг переступать границу, очерченную приказом.

Так вот коммодор Купер проявил себя «глупым и решительным». В стремлении непременно уничтожить врага он не дал себе труда задуматься, отчего все-таки рейдер не развивает хотя бы двадцати пяти узлов, которые позволят ему легко оторваться от погони? Разве что внезапная поломка в машине или засоление котлов, если пришлось питать их забортной водой. Но если так, он вообще не стал бы ввязываться в безнадежный бой, предпочел бы осторожно раствориться в тумане.

«Изумруд», сохраняя неизменной четырехмильную дистанцию, включил дымоимитаторы в трубах, что делало версию неисправности еще более убедительной. Если так пойдет и дальше, думал Купер, скоро он совсем потеряет ход, и тогда, под угрозой беспощадного расстрела, буров можно будет принудить к сдаче.

Что может быть великолепнее возвращения в Кейптаун с таким трофеем?! Пожалуй, за первую в этой войне победу светит Крест Виктории, да и адмиральские нашивки в придачу.

Чтобы еще подзадорить противника, Белли разрешил наводчику ютового орудия два раза попасть болванкой во флагманский «Фьюриэс», по корпусу выше ватерлинии. Отсутствие взрывов должно было намекнуть на низкое качество ударных трубок или пироксилина, которым тогда по преимуществу начинялись снаряды. Вреда эти попадания не причинили, но заставили коммодора и всю свиту перейти с открытого мостика в боевую рубку.

В положенное время Владимир увидел поднимающиеся из-за горизонта мачты, потом и трубы «Валгаллы».

На таком расстоянии сигнальщики Купера поначалу приняли пароход за один из крейсеров Балфура, что вызвало восторженные крики на мостиках и палубах. Противник взят «в два огня», и теперь ему уж точно не уйти. Сам коммодор испытал приступ досады. Теперь вся слава достанется адмиралу!

То, что «Валгалла» шла на отряд ракурсом «ноль», долго не позволяло догадаться об ошибке. Воронцов тоже включил на полную мощность дымоимитаторы, и это, в сочетании со скоростью, действительно делало пароход похожим на крейсер. Да и Белли, доведя огонь до беглого из всех стволов обращенного к противнику борта, кладя снаряды в непосредственной близости, так что водяные столбы то и дело обрушивались на палубу «Фьюриэса», сильно отвлекал внимание.

Когда наиболее глазастые и сведущие в силуэтах кораблей своего флота офицеры распознали ошибку, было уже поздно.

Воронцов сдвинул ручки машинного телеграфа на «самый полный». «Валгалле» редко приходилось превышать условно предельные сорок узлов, но сейчас это было необходимо. За те десять минут, что оставались до включения СПВ, опытные артиллеристы вполне могли успеть перенести огонь на новую цель.

Белли это тоже понимал, и, дав полный ход с отворотом на вест, приказал пушкам левого борта дать залп по боевым рубкам «Фьюриэса» и следующего за ним «Виндиктива». Опять болванками. Войны без жертв не бывает, но тут если кого и убьет, то лишь прямым попаданием или рикошетом. Зато удар будет впечатляющим, как молотком по надетой на голову каске, и на пару минут как минимум должен привести прячущихся за броней в изумление[84].

Точно так и получилось. Двухсотридцатимиллиметровую броню снаряд не пробил, но при открытой задней двери круглая стальная банка рубки превратилась в резонатор. Тех, кто имел неосторожность прислониться к стенкам, сбило с ног с тяжелыми внутренними повреждениями, остальные обхватили контуженные головы руками, у некоторых из ушей потекла кровь…

На две критические минуты крейсер потерял боеспособность. Этого хватило.

Крейсера Купера ушли на рандеву со своим адмиралом. Там, где они оказались, их разделяет, если не вкралась в расчеты навигационная ошибка, лишь два десятка миль. Скоро встретятся, потому что координаты пространственного переноса Левашов не менял. Им найдется о чем поговорить. А если будут держаться дружно и сплоченно, даже и в тысяча девятьсот тридцать восьмом году на дальней окраине Земли восемь крейсеров — приличная сила. Тогдашний Южно-Африканский Союз такой не располагал, и его правитель генерал Смэтс (бывший бурский военачальник в ныне длящейся войне, кстати) при должном благоразумии может и найти общий язык с адмиралом Балфуром. Что такое разделившие их неполные четыре десятилетия? Пылинка на лацкане вечности.

— Вот и все, судари мои, — сказал Воронцов, сдвигая ручки машинного телеграфа на «средний». — Основная задача выполнена, переходим к последующей. Теперь вам карты в руки…

Его слова относились прежде всего к Новикову с Шульгиным.

Глава 18

Басманов хорошо понимал сложность положения, в котором оказались они с Сугориным и их, условно говоря, батальон. Настоящих рейнджеров первого призыва в нем осталось всего семьдесят, еще триста — люди полковника Максимова и прибившиеся за последние недели русские добровольцы-одиночки, продолжающие просачиваться сюда разными путями. Уцелевшие в боях волонтеры из полутора десятков стран составляли второй батальон в пятьсот примерно штыков. Штыки — это по привычке Басманов так считал, на самом же деле о настоящих штыках и штыковом бое здесь мало кто имел понятие.

То есть боевое ядро, умеющее воевать по-европейски, не насчитывало даже тысячи человек — чуть больше батальона, по штатам тогдашних армий. В стадии формирования находился еще один бурский батальон, с помощью Кронье и Боты набранный из молодежи, двадцати — двадцати пяти лет. Эти ребята, по преимуществу неженатые, нахватавшиеся кое-каких современных мыслей, в основном от тех же европейских добровольцев, готовы были обучаться и служить по законам регулярной армии. Басманов назначил им командиров, от взвода и выше, военспецов, так сказать. И почти половину старых рейнджеров, когда обстановка позволяла, использовал в качестве фельдфебелей-инструкторов.

Получалось, в общем, совсем неплохо, лучше, чем предполагал полковник, затевая это дело.

Еще у него было две полевые батареи по шесть весьма приличных французских 75-миллиметровых скорострелок с унитарными патронами. И достаточное количество пулеметов ПКМ и РПК.

Все это войско они с Сугориным назвали ударной бригадой особого назначения.

И оба старых бойца как бы стеснялись говорить, что одной «кадровой» ротой своих первопоходников они могут за пару недель свернуть эту войну. Согласовав все предварительные вопросы с Кирсановым. Высадиться около полуночи с «Изумруда» рядом с Кейптауном, войти в город и устроить там такую Варфоломеевскую ночь… Потом оттуда — навстречу бурам, по английским тылам. Днем прятаться, ночами гулять — без выстрелов, с одними ножами и ноктовизорами.

И, может быть, до этого дело дойдет. Хотя очень бы не хотелось.

Басманов подумал: вот, он двадцать семь лет жил и служил, известно, до чего дослужился. До никчемных капитанских погон, константинопольских трущоб и ужина за пол-лиры. Потом стал рейнджером и даже комбатом у них.

А скажи ему, допустим, фельдфебель параллельной группы князь Вадбольский в училищной курилке весной четырнадцатого года:

— Знаешь, Миша, все эти войны, истории которых мы старательно учим, — полная херня! Соберем двадцать умелых бойцов, поедем в Берлин и в Вену, застрелим кайзеров, обоих, начальников их Генштабов и сами штабы бутылками с керосином спалим. И все — никакой войны не будет…

Что бы он, тогдашний старший унтер-офицер старшей роты артиллерийского училища, ответил? Что так нельзя, так не воюют?

А что же сейчас? Что ему мешает думать и действовать, как при Каховке, при захвате Царьграда и позже? Неужели то самое, на что намекал Александр Иванович, — давление времени? Неизвестный закон природы, не позволяющий человеку, включенному в собственную эпоху, выходить за рамки принятого в ней образа жизни? И сейчас, лишенный поддержки и контроля товарищей из будущего, он снова сдвигается назад, за ранее один раз перейденный рубеж?

Басманов отогнал ненужные мысли. На самом деле — единственно верные.

Снова начал рассуждать, как командир этого времени, поставленный в такие вот условия. Условия были не очень. Месяц боев подтвердил, что основное бурское войско к сражениям с решительным результатом не готово. Это относилось и к рядовым бойцам бурских коммандо, и к их предводителям. Назвать их «офицерами» можно было только в ироническом смысле. Или — из лести.

Устояв в оборонительных боях, нанеся англичанам несколько чувствительных поражений, даже заняв Наталь, объединенные силы обеих республик почти полностью утратили боевой порыв. Прорвавшись к предполью Капского хребта, на двести километров южнее Де Ара, «армия» за следующую неделю успела потерять больше половины личного состава, занявшегося грабежами и сопровождением домой трофеев. Их, ничего не скажешь, захвачено было просто невероятное количество для этих привыкших к натуральному хозяйству людей. Не говоря о качестве обмундирования, обуви, тканей, конской сбруи, шанцевого инструмента и т. д. и т. п. Это все равно, как толпу советских послевоеннных колхозников запустить в американский супермаркет Вулворта: «Гуляй, ребята, здесь все ваше и бесплатно!»

Для личного благосостояния дорвавшихся до трофеев буров — пришествие Царства небесного, для судеб государств — катастрофа.

Перед позициями Кронье, Жубера и Девета, которые сами по себе были людьми незаурядными, полководцами-самородками (но не для современной войны), простиралась низина, без серьезных встречных боев очищенная англичанами. Но за ней, к югу, местность начинала повышаться, террасами, плато и отдельными вершинами, расположенными довольно равномерно по всему пятисоткилометровому фронту, от побережья Атлантики и до Джефрис-бея, уже на берегу Индийского океана.

По кратчайшему расстоянию, прямо на Кейптаун, пробиться было можно, особенно с ходу. Сугорин еще неделю назад показал тщательно отработанный на карте план операции со всеми расчетами. Генералы вдумчиво рассматривали разноцветные стрелы, слушали безупречно звучащие доводы генштабиста, цокали языками, дымили трубками. Задавали вроде бы разумные вопросы. Однако закончилось совещание ничем. Натура оказалась сильнее.

Одно дело — отбиваться на своих подготовленных позициях, имея возможность сбежать (деликатнее говоря — совершить марш-маневр) до следующего боя, который можно будет принять по тем же, давно отработанным правилам. Совсем другое — упорно наступать, заведомо зная, что теперь неприятель находится в выгодном положении и потери будут не один к ста, как раньше, а минимум равные. Такому раскладу буры в подлинной истории предпочли сравнительно почетную капитуляцию.

У них сейчас на этом фронте в строю было около пятнадцати тысяч самых стойких бойцов, которые пока еще собирались воевать. Но — на своих условиях. У англичан тысяч двадцать, достаточно растрепанных в непрерывных боях солдат, деморализованных, наскоро сводимых командирами в импровизированные боевые группы. Примерно столько же, по полученным от Кирсанова данным, они в ближайшие дни могли подтянуть из тыла. Тех, кто высадился с транспортов, территориалов и добровольцев, призванных под знамена угрозой вражеского вторжения.

Совсем недавно Басманову на все эти дела было сугубо наплевать. Есть над ним триумвират «Братства», вот пусть там и принимают политические решения. Теперь все переменилось кардинальным образом.

Еще две-три недели промедления, и о победе можно будет забыть. А он ведь не для того согласился принять на себя негласное верховное командование.

У него оставалась надежда на личные переговоры с президентом Крюгером, тот согласился принять его для конфиденциальной беседы завтра утром.

Басманов с Сугориным, в сопровождении полувзвода охраны во главе с капитаном Ненадо, зарекомендовавшим себя наилучшим образом в самых острых ситуациях, выехали в Преторию экстренным поездом. К трофейному паровозу был прицеплен трофейный же блиндированный вагон, вооруженный четырьмя пулеметами и шестиствольной картечницей Норденфельда в открытой полубашне.

Пока Валерий Евгеньевич корпел в своем купе над выкладками и тезисами речи, больше похожей на деликатно сформулированный ультиматум, Басманов пошел пообщаться с офицерами. Все здесь были «константинопольцы», все прошли с ним долгий боевой путь, включая Берендеевку и Москву XXI века. Они давно не удивлялись ничему.

Табачный дым висел коромыслом, несмотря на откинутые железные крышки бойниц. Все занимались извечным русским делом, спорили друг с другом и наперекрест, если вдруг чем-то задевали слова, произнесенные в соседней компании.

— Нет, братцы, «маузер» — хорошая винтовка, лучше трехлинейки, один затвор чего стоит…

— Была б она хорошая, немцы с ней хоть одну войну бы выиграли. А на самом деле?

— Да что ты мне рассказываешь? У англичан культура и свободы. А буры что? Тьма и дикость. Даже с молодыми девахами поговорить не о чем! Хуже, чем в Самарканде…

— Вот еще Смердяков выискался. «Хорошо, если б культурная нация победила весьма дикую-с». В гробу я их свободы видел. На совдеповские свободы не насмотрелся? Мало не показалось?

— История, господа, она не по спирали развивается, она исключительно зигзагами… А мы, значит, при этом деле стрелочниками. Что ты мне про Самарканд рассказываешь? Я в шестнадцатом году в Трапезунде высаживался, вот там…

Басманов прошел вдоль разделенных броневыми траверсами выгородок, движениями руки показывая, что вставать при его появлении и вообще обращать внимание не следует. В конце вагона, под открытым люком, и воздух был почище, и люди собрались посолиднее, разговаривали без ажитации.

Старший по званию и возрасту, Игнат Ненадо, самый из всех малообразованный — всего четырехклассное ремесленное училище и школа прапорщиков военного времени, умом обладал природным и весьма цепким. Пошел бы служить к красным, а не к белым, мог бы достичь высших чинов, вроде как Буденный, Жуков или Апанасенко. Но к красным он испытывал лютую ненависть по многим причинам. И настоящие офицерские погоны, пусть однопросветные, были ему дороже совдеповских шпал и ромбов.

Увидев полковника, он обрадовался, такой слушатель весьма подходил на роль арбитра в затянувшемся споре с тремя другими офицерами, не понимавшими очевидного.

— Вот рассудите, Михаил Федорович, — тут же ткнул ему в грудь капитан мундштуком бурской трубки, которой только что нещадно дымил. — Я вот что доказываю — лучше бы нам в той Москве остаться. Очень мне там понравилось. Хорошая там жизнь. И новый Государь тоже понравился. Серьезный мужчина. А тут чего хорошего? Разделаться бы поскорее — и снова туда! Меня господин Чекменев, вот честное слово, приглашал в свою гвардию. Сразу на роту!

После этих его слов между офицерами тут же снова вспыхнула дискуссия, на минуту прерванная приходом командира. Даже из соседнего отсека подтянулись заинтересованные. Половина соглашалась с капитаном, остальные доказывали, что в том мире им делать нечего. Уж лучше здесь.

Такого мнения придерживались как раз те, кто имел за спиной гимназии или сколько-то курсов высших учебных заведений. Понять их было можно, они отчетливо соображали, что на достойное место в будущем веке им рассчитывать не стоит, слишком велик культурный и интеллектуальный разрыв.

— Это тебе, Игнат, все равно. Ротой дворцовых гренадер и там командовать сможешь и кнопки на телевизоре нажимать. Бабы в постели тоже во все века одинаковы. А нам как же? Ни в инженеры, ни в адвокаты, ни в чиновники не выбиться. Да и в строевых войсках такая техника, что хрен поймешь. Уж лучше здесь! Здесь мы, наоборот, самые умные и ясновидением наделенные…

Значит, не один Сугорин подумывает о том, чтобы остаться в простом и понятном мире своей юности, будучи обогащенным новыми знаниями и возможностью переиграть неправильно сложившуюся жизнь. Понять такие настроения Басманов мог. Но принять их для себя не считал возможным. Все ж таки, наверное, по характеру он был ближе к своим старшим товарищам.

И что крайне удивительно — к Игнату Ненадо. О прошлом приятно вспоминать, оказываясь в местах, где тебе было хорошо в детстве, но вернуться туда навсегда — извините. Тогда и вправду лучше согласиться с простодушным солдатом, воспринявшим далекое, столетнее будущее, как призывник из глухой деревни — Петербург. Попав в блестящий гвардейский полк, расквартированный прямо напротив Марсова поля.

Нет, вы попробуйте представить — вчера курная изба, куда на зимовку коров и коз загоняют, лапти, что дед плетет, рубаха домотканая, солома с крыш, которую по весне есть приходится, если хлебушка не хватило. А сегодня — теплая казарма, отдельная койка с простынями и одеялом, кожаные сапоги, непроворотный гвардейский паек и залы Зимнего дворца! И Государь Император, воочию, со всем Августейшим семейством, подносящий руку к козырьку фуражки и произносящий прямо тебе в глаза: «Здравствуйте, мои кавалергарды!» Да за это… Задохнешься, не найдя нужного слова.

И после всего этого, отслужив свои четыре года, возвращаться к сохе, навозу и прочему «идиотизму сельской жизни», как писал Горький?

…Поезд медленно полз по разболтанной, неоднократно разрушенной и кое-как восстановленной англичанами однопутной колее. Проехали Кроонстад, за которым начиналась едва всхолмленная равнина, освещаемая почти полной луной. Плохих предчувствий не было ни у кого. Все же они находились в собственном далеком тылу.

Однако на всякий случай поезд шел крадучись, без огней. Машинист часто его останавливал и долго стоял, будто прислушиваясь к неясным звукам ночного вельда, как бы не решаясь двинуться дальше. Потом громко шипел пар, и ленивый перестук колес по стыкам возобновлялся. Эти понятные предосторожности воспринимались в порядке вещей и никого не нервировали. Все офицеры, как говорится, «знали прикуп», не раз ездили в таких условиях еще в Гражданскую. Перед паровозом шла контрольная площадка — платформа, груженная рельсами, шпалами, костылями, мешками с балластом и нужным инструментом.

Внезапно паровоз начал давать короткие пронзительные гудки, потом резко затормозил. Ну, резко — это слишком сильно сказано. На скорости в тридцать километров в час никто даже со скамеек не попадал. Остановился и тут же начал осторожно сдавать назад. Стук колес утих, и сразу стали слышны выстрелы, недалекие и частые.

«Из полусотни стволов бьют, не меньше, — привычно прикинул Басманов, — с разных сторон, а вот и пулемет заработал, „максимка“ лафетный. Чей?»

Ненадо, как старший по вагону, выдернул из зажима трубку полевого телефона, красным витым шнуром соединенного с паровозной будкой.

— Что там, мать, у вас, — надсаживаясь, закричал он. Тогдашние телефоны нормальную речь передавали плохо. Просто высунуться в люк на крыше и покричать напрямую было бы почти то же самое.

— Встречный поезд, — ответил ему посаженный в будку для присмотра за машинистом и кочегаром поручик. — Еле успели отдернуться. А сейчас по нему с обеих сторон стреляют…

— Разом мотай на тендер[85]. Щас пришлю еще кого-нибудь.

Тут вдруг пули защелкали по стенкам их вагона.

— К бою, господа офицеры, тудыть-растудыть, — заорал капитан, вдевая руки в разгрузочный жилет с карманами, полными запасных магазинов и гранат.

Офицерам на то, чтобы изготовиться к бою, времени потребовалось «пока горит спичка».

Отправляясь в дорогу, все они снарядились по двум стандартам. Для посторонних — винтовки и пистолеты Маузера, для экстренных случаев — автоматы, гранаты, бронежилеты, титановые каски-сферы с ноктовизорами. Чужой мир вокруг, и случись что — эти два десятка бойцов должны противостоять всему окружающему, как минимум — десяткам тысяч вражеских солдат, вооруженных вполне смертоносным оружием. От «Ли Энфильда»[86] и на двести шагов никакой бронежилет не спасет, разве что от рикошетной пули.

Мельком всплыл в памяти у Басманова вольноопределяющийся Лыков, студент-правовед, имевший несчастье или чрезмерный оптимизм вступить в полк за месяц до эвакуации Одессы. Навоеваться не успел, настроя не потерял и по рекомендации надежного человека в Константинополе был принят в отряд.

После одной из тренировок — отработки ночного захвата вражеской позиции с использованием приборов ночного виденья — Лыков вдруг начал с жаром доказывать Басманову, что такое — аморально. Словно, как убивать спящих. Противник ничего не видит в тумане и дожде, а мы его — как днем. Подползаем и ножом между лопаток.

Михаил, как умел, объяснил юноше очевидную разницу, а потом посоветовал ему вернуться к избранной профессии. Мол, прокурора и судьи из тебя не получится, поскольку там тоже положено в данный момент беззащитного человека на каторгу или на виселицу отправлять. А в адвокаты вам, вольноопределяющийся, в самый раз.

Лыков его совету не последовал, ну и убили его в незначительном бою, шальной пулей, что называется. Даже звездочку прапорщика не успел получить.

Давно это было, а заноза от пустячного, в общем, разговора с молодым идеалистом до сих пор осталась.

Не прошло и двух минут, как весь полувзвод уже лежал по обе стороны пути, разбираясь в обстановке. Пулеметам и картечнице Басманов раньше времени стрелять не велел. Нечего перед врагом карты раскрывать. Сначала следует сообразить, с кем дело имеешь. Однако стволы приказал направить по наиболее угрожаемым направлениям.

Поезд продолжал понемногу сдавать назад, чтобы укрыться за невысоким ко́пье[87].

До встречного состава было метров четыреста, и вокруг него разгорелся нешуточный бой.

Обстановка в общем и целом понятная: сколько раз такое же случалось в нейтральных полосах между белыми и красными, составлявших моментами сотни километров в ширину. И там творили что хотели всевозможные атаманы, зеленые просто, красно-зеленые и бело-зеленые. А также местные отряды самообороны, от обычных бандитов мало чем отличающиеся. Все считали железную дорогу зоной своих экономических интересов.

— Игнат Борисович, — локтем толкнул капитана Басманов, — сходить бы, посмотреть, что там, кого и как.

— Да запросто. Вы тут оставайтесь, а я быстро…

Ненадо тихим свистом подозвал ближайших офицеров.

— Двое — по левой стороне насыпи, вы двое со мной, по правой. Стрелять только по команде. Сначала разберемся. Если что — ножами поработаем.

Разбираться было в чем. Чей и откуда поезд, кто на него напал и так далее.

А напряженность огня со всех сторон возрастала. Понятно было, что бьют почти наобум, по направлению и на слух.

Разведчики исчезли в темноте, но темноте условной. В зеленом поле ноктовизора Басманов видел размазанный, потому что на пределе досягаемости прибора, другой поезд. Паровоз и четыре, нет, пять вагонов. Один бронированный, остальные пассажирские. Из окон и с тендера отстреливаются, судя по ярким бутонам дульного пламени, человек тридцать. У них же и пулемет, используемый с аккуратностью. Даст две-три короткие очереди в темноту и замолкает. Патронов, что ли, мало или умный человек им командует?

С двух сторон пути из винтовок палили торопливо, то залпами, то россыпью. Гораздо больше стрелков, чем на поезде.

Для того чтобы вчерне оценить обстановку, опытному офицеру большого труда не требовалось. Видели, не раз видели.

Скорее всего, английская потрепанная рота, а то и сводное подразделение разгромленной бригады, оставшееся в глубоком тылу противника, вышло к полотну дороги и село в засаду. Грамотное решение, нужно признать. Пешком до рубежей, где свои войска могли занять оборону, шлепать и шлепать. Может, три дня, а может, и неделю. По вражеской территории, где рыскают конные дозоры буров. А если захватить поезд, можно с относительным комфортом, а главное — быстро добраться до прифронтовой полосы. Дальше — что бог пошлет, но все равно это лучше, чем несколько сот километров плестись пешком, голодая, бросая по пути ослабевших, больных и раненых.

Сам Басманов, оказавшись в подобном положении, поступил бы именно так.

Оттого и путь они не взорвали, и стреляют с осторожностью, боясь повредить паровоз.

Игнат Борисович вел своих людей в рост, сильно забирая вправо, чтобы выйти прямо в тыл нападающим. Офицеры не считали нужным даже пригибаться, не то чтобы ползти. Метров двести их никто не заметит. Темно, никакого тылового охранения верняком не выставлено, а если вдруг и да — без разницы. У дороги светлее, чем в поле, шума достаточно, чтобы звук шагов заглушить.

В любом случае Ненадо англичан за серьезного противника не считал. А уж деморализованных окруженцев — тем более. Нормальным, достойным себя противником он считал только немцев на Западном фронте, когда воевал с ними в составе Особой русской бригады в шестнадцатом году. Ни красные в Гражданскую, ни те мятежники, с которыми довелось разбираться в Москве князя Олега, на серьезных вояк не тянули.

В ста метрах от левого фланга обстреливающих поезд он приказал офицерам залечь.

Привстав на колени за холмиком, посчитал количество англичан. Да, человек сорок. И с той стороны насыпи, судя по напряженности огня, столько же.

Совсем далеко, на краю видимости, он различил сбатованных[88] лошадей при нескольких коноводах. Там же — несколько одноколок, санитарных или транспортных.

Сочувствовать он никому не собирался, хотя и понимал тяжелое положение неприятеля.

В безоружных, пробирающихся по вельду к своим окруженцев он бы стрелять не стал. А эти ведь сами стреляют! Так что и думать не о чем.

Ни рота, ни взвод ему были не нужны. Из трех автоматов в спины, короткими очередями… И хватит!

…Уцелевших англичан, не успевших скрыться в темноте или ускакать верхом, с поднятыми руками согнали в свет прожекторного луча паровоза. Всего двадцать восемь человек, часть легко ранена. Тяжелых практически не было, офицеры стреляли как в тире, значит, в основном наповал. Ранения были больше от рикошетов и излетных пуль с дальних вагонов бурского поезда.

Басманов шел рядом с Ненадо, выбирая из шеренги пленных офицеров. Таковых оказалось всего трое, грязных, одетых в сильно потрепанную форму.

В это время со стороны чужого поезда появилось около десятка бородатых буров с винтовками, в длинных суконных плащах домашней выделки. Впереди шел мужчина, выглядевший поприличнее других, одетый почти по-европейски, в заломленной стетсоновской шляпе, френче и английских кавалерийских сапогах. Был он чисто выбрит, в руке держал на изготовку маузеровский пистолет с пристегнутым прикладом.

Где-то Басманов его видел. Кажется, фельдкорнет из окружения генерала Жубера.

Бур тоже узнал Басманова, козырнул по-военному, назвал себя. Ну да, Людвиг де Кемп, наверное, из немецких переселенцев второго поколения.

— Господин полковник, — с нескрываемым удивлением и одновременно облегчением спросил фельдкорнет, — какими судьбами? Вас послал нам сам бог.

— Не думаю, что непосредственно бог. Скорее всего, от его имени действовал президент Крюгер, пригласивший нас с полковником Сугориным на совещание в Преторию. Завтра утром. Мы успеваем?

Кемп ничего не ответил, поманил полковника в полумрак за паровозной будкой, накинул ремень кобуры на плечо.

Там Басманов протянул открытый портсигар буру, щелкнул зажигалкой, прикрывая огонек ладонями. Фельдкорнет с удовольствием затянулся, все ж таки русские папиросы, набитые смесью турецких и крымских табаков, были куда ароматнее и эффективнее местного горлодера.

— Мы вам очень благодарны, — повторил Кемп, — вы снова подтвердили свои великолепные боевые качества. У вас нет потерь?

— Конечно, нет, — словно это само собой разумелось, пожал плечами Басманов. Его офицеры вовремя успели снять шлемы с ноктовизорами и спрятать автоматы, хотя вряд ли сейчас кто-нибудь, кроме особо наблюдательных, специально на это дело ориентированных людей обратил бы внимание на такие детали. В ночной темноте и под дождем, не очень сильным, но плотным, обложным.

— Удачно. У нас есть и убитые, и раненые. Много людей открыто сидели на площадке паровоза и подножках вагонов. И вот… Но дело совсем не в этом. — Бур понизил голос. — В поезде едет сам президент Крюгер! Он, по счастью, не пострадал.

Михаил сначала выругался по-русски. Не хватало, чтобы президента, на которого он возлагал большие надежды, подстрелили посередине вельда. Как генерала Корнилова в свое время. Понес его черт… Невзирая на договоренность об аудиенции.

Следующая мысль была более рациональной. Черт или не черт, а получается, как в арабской притче. Не захотел по какой-то причине минхер Крюгер принять военного советника в своей резиденции — придется разговаривать здесь, в условиях, гораздо более выигрышных для российской стороны, чем для него.

— И куда это он направился, на ночь глядя? Хотя бы настоящий бронепоезд впереди своего пустил…

— Президент решил встретиться с вами в Блюмфонтейне. Он захотел лично посетить освобожденные от англичан территории, собрать там всех генералов и фельдкорнетов отдельных коммандо, оценить обстановку и принять окончательное решение.

— А как же?..

— Разве вы не получили телеграмму? Она была отправлена вчера после обеда. Вам предлагалось во изменение прежней договоренности выехать в Блюмфонтейн…

— Не получал, — ответил Басманов, прикидывая, в чем тут дело. Что телеграмма действительно потерялась в каналах связи, это маловероятно. Передающий и принимающий аппараты всегда обмениваются квитанциями. Телеграмма пришла позже момента их выезда со своего КП? Это ближе и требует уточнения. Самое худшее — сообщение поступило вовремя, но им его просто не передали. По специальному умыслу.

Сидит поблизости от телеграфа британский агент или даже «честный бур», не заинтересованный во встрече русских офицеров с президентом, так как она противоречит чьим-то далеко идущим планам. На такой случай очень бы нужен был Кирсанов с его опытом и специфическими методами. А раз нет Кирсанова, сами разберемся.

Ненадо мы посылать не будем, простоват, да и здесь он нужнее, а пошлем человека умного, скрытного и никому не внушающего подозрений. Есть в отряде такой.

— Игнат Борисович, поручика Оноли ко мне. Извините, Кемп, секундное дело, сейчас распоряжусь, потом проводите меня к президенту. Если, конечно, он согласится меня принять.

— Да о чем вы, полковник. Меня за вами и послали. Ну, не лично вами, а за командиром отряда, который нас выручил.

— Отлично. Сюрприз минхеру Паулюсу будет… Вы покурите пока, я сейчас.

Поручик Валерьян Оноли, бывший во время «московского дела» прапорщиком, получил чин непосредственно от князя Олега, вместе с Военным орденом Святого Георгия четвертой степени и памятным знаком «Рука Всевышнего Отечество спасла». За лично уничтоженный танк, за участие в штыковом бою за Берендеевку.

С этими чинами и наградами получилась настоящая путаница. С разрешения Берестина Великий князь награждал его офицеров чем и как хотел. В ходе достаточно схоластических разговоров они пришли к выводу, что лица, принесшие первую военную присягу царствующему дому Романовых, хотя бы и девяносто лет назад, остаются в его юрисдикции. Не под командой, нет, но могут получать награды, звания и даже титулы по усмотрению прямого правопреемника династии.

Как если бы новый царь захотел отметить уцелевших и доживших матросов с крейсера «Варяг».

Берестину тут возразить было нечего, да и желания такого не возникло.

Придя в свойственное ему благодушие после блестящей победы и пяти бутылок шампанского, Олег Константинович изъявил желание встретиться с нынешним Верховным Правителем Югороссии Петром Николаевичем Врангелем.

— Если вы сюда пришли целой дивизией, то разве я не могу к вам хотя бы с личным конвоем и ближней свитой?

Алексей ему это обещал. Тогда же Олег объявил, что готов принять к себе на службу всех желающих корниловцев и марковцев, с повышением в чине на две ступени и выплатой жалованья за весь срок службы.

— С тысяча девятьсот восемнадцатого года или со дня принятия присяги? — осторожно спросил Берестин.

— Да не все ли равно? Люди служат Царю и Отечеству, не спрашивая, сколько и за сколько, а я буду спрашивать?

Князя явно понесло. Берестин прикинул и усмехнулся. Звучит, конечно, очень здорово. Но отнюдь не так пугающе, как в задаче о пшеничных зернышках на шахматной доске. По расценкам 1914 года, тот же Оноли мог рассчитывать на пятьдесят тысяч единовременно. Неплохо, но для могучей империи ненакладно, и всю дивизию можно всего за полмиллиарда купить. Так какую дивизию!

Но добровольцев тогда нашлось не более десятка, да и то половине из них Берестин это настоятельно рекомендовал. Пригодится на какой-нибудь случай.

Оноли, кстати, тогда решительно отказался, невзирая на полученные звездочки и награды. У него были свои планы на подлинное время.

Поручик появился в следующую минуту. Высокий, подтянутый, с тонким нервным лицом, украшенным аккуратно подстриженными усами. Еще не остывший от азарта боя. Азартный, да, часто — несдержанный, но отважный, и за спиной два курса юридического факультета.

Подбросил руку к виску, ниже полей фетровой шляпы.

Басманов разъяснил ситуацию с неполученной телеграммой и поставил задачу:

— Берешь с собой отделение. Кого — с Ненадо договоришься. В вагон грузим всех пленных. Мы пересаживаемся к бурам. Едем вместе. На разъезде сворачиваешь к Данбарксфонтейну. Пленных сдаешь в лагерь, немножко демонстративно гуляешь и к завтрашнему вечеру находишь все концы. Желательно устроить так, чтобы о самом факте твоего расследования никто не догадался. О результатах — тем более. Обращаться за помощью можешь только вот к этим людям, — Басманов написал на бумажке две фамилии бурских младших офицеров, которым имел основание доверять. — Будет что интересное — сразу связывайся.

— Так точно, господин полковник.

— Тогда действуй.

Президент Крюгер, почтенный старик, очень похожий на Карла Маркса, только лоб пониже и прическа короче, принял Басманова и Сугорина в своем салон-вагоне. Европейского стиля, без всяких намеков на бурское пуританство. Были его стены обшиты сталью или нет, полковник не знал, но ни одна пуля не повредила интерьера. Окна, конечно, были задернуты глухими шторами, и на столе горела большая керосиновая лампа.

«Опрометчиво, — подумал Михаил, — при резком торможении могла бы улететь на пол с известными последствиями».

Впрочем, его это не касалось.

Они произнесли все положенные при подобной встрече слова. Минхер Пауль не стал рассыпаться в благодарностях, Басманов сделал вид, что вообще ничего не случилось.

Президенты, Генсеки, цари и короли — это такая публика, что самые обычные слова могут истолковывать превратно.

Где-то на десятой минуте приличествующего дипломатического разговора Крюгер вдруг прищурился, якобы от попавшего в глаз табачного дыма, и спросил:

— Зачем вы меня сейчас спасали, господин Михаил?

«Ты что, папаша, совсем за дурака меня держишь?» — подумал Басманов.

— Я вас, ваше превосходительство, не спасал. И в голову не могло прийти, что вы тут могли оказаться. Я в Преторию ехал понемножку. Тут вдруг — стреляют. Не знаю кто, не знаю зачем. По моему вагону раз десять попали. Естественная реакция?

Усмехаясь и выпуская папиросный дым уважительно, влево и вверх от президента, полковник ждал ответа.

Крюгер, выдохнув огромный клуб дыма, никак не заботясь, попадет он на собеседника или нет, ударил по столу большой и толстой ладонью.

— На нас напало больше ста человек. Мои люди такого не предвидели. Почему? Почему меня отправили на невооруженном поезде, с охраной всего в сорок бойцов и с одним пулеметом! Почему, я вас спрашиваю?

«Так, — решил Басманов. — Этот дед не выражает ни малейшего желания накрыть спасителю стол. В своем праве, конечно, но не Великий князь и даже не обычный. Жлоб, как все пуритане».

— А кто вас послал, господин президент? Вы что, не властны в своей республике? Прошу прощения, но такое впечатление складывается. И не сегодня это началось. Продолжите свою мысль. Почему вы не захотели подождать меня в Претории? Что вам интересного пообещали в Блюмфонтейне?

Чтобы еще больше уязвить Крюгера, Басманов отстегнул от пояса фляжку с хорошей русской водкой, взболтнул над ухом, многозначительно посмотрел на Крюгера.

Вот ведь картинка — семидесятичетырехлетний президент и тридцатидвухлетний «военный советник» сидят напротив друг друга, и старший по возрасту и положению смотрит на младшего едва ли не собачьими глазами. Как на последнюю надежду.

— Нет. Если хотите, пожалуйста. Меня волнует совсем другое, — сделал президент отстраняющий жест.

Басманов с демонстративным сожалением вернул фляжку на место. «Да и куда ж тебе, старому дураку… И вообще, зачем тебе власть сейчас? Красивой жизни не было и нет. А если Родине послужить… На этом сыграть можно».

— Скажите, полковник, вам и вашим людям неведомо чувство страха? — спросил Крюгер.

— В полной мере ведомо. Гораздо больше, чем вам и вашим людям. И возраст не тот, и представления о том, что ждет за гробом… Более того, жизнь ваших людей в сравнении с нашей — ну… достаточно примитивна. Пахать землю, пасти коров, и это — все? Нам терять приходится гораздо больше.

— Готов понять, — старчески пожевал губами Крюгер. — Тогда отчего вы умеете делать это, а мои храбрые буры — нет?

— Кто вам сказал, что они — храбрые? — Михаил решил больше не деликатничать. — Ваши буры — невероятные трусы. Что за героизм — стрелять из хороших винтовок на километр, прячась за камнями? В совсем юных парней, которые и целиться толком не умеют, и гонят их колоннами под ваши пули… А как только у этих парней находится воля, чтобы атаковать, не считаясь с потерями, ваши храбрые буры разбегаются, как кролики, очень грубо и далеко посылая своих командиров и вас лично, если под руку подвернетесь… На сколько уменьшилась ваша армия за последний месяц?

— Вот, значит, как вы о нас думаете, — с безнадежной печалью в голосе ответил Крюгер.

— У вас есть хоть малейшее основание оспорить мой тезис? На Моддере сколько сил мне стоило буквально вколотить лучшим вашим полководцам Кронье и Деларею простейшую идею — деморализованного стойкой обороной противника нужно контратаковать. А ваши герои так стремились сбежать, что их аж трясло: «Надо отступать, господин полковник, надо отступать! Вот на тех холмах мы окончательно укрепимся, и вот тогда…»

Скажите спасибо, господин президент, что я действительно не бил их рукояткой пистолета по затылкам и не выставил позади ваших славных буров толкового заградотряда с пулеметами!

Злость вдруг овладела Басмановым, почти неконтролируемая, а запасная часть личности с усмешкой подсказывала: «Так и надо, Миша, так и надо! Они ведь по-другому не понимают».

— За победу на Моддере мы все вам бесконечно благодарны. Но признайте — и наши буры дрались отлично.

— Само собой. А теперь у вас есть невероятная, в истории войн мало кому представлявшаяся возможность — единственным ударом от Бофорс-Уэста решить судьбу не только кампании, истории на сто лет вперед! Вы можете убедить своих храбрых буров хотя бы двое суток атаковать в указанном направлении, именно атаковать, наступать? Вы понимаете значение этого простого слова — «наступать»? Нет? Так я вам объясню!

Один из собеседников прожил долгую жизнь, но в девятнадцатом веке, не сталкиваясь ни с какими конфликтами, в которых бы участвовало больше тысячи человек с обеих сторон. Другой — за одиннадцать лет насмотрелся такого…

Басманов объяснил Крюгеру суть, смысл, ожидаемые результаты и реальные потери в настоящем наступлении.

— Посмотрите сюда, ваше превосходительство, — Басманов протянул Крюгеру ксерокопию акта капитуляции, подписанного тридцать первого мая тысяча девятьсот второго года ближайшими соратниками президента, нынешними пока еще героями — Ботой, Деветом, Делареем, Рейтцем, Смэтсом и другими.

«Условия капитуляции состоят в следующем:

1. Бюргеры должны сложить оружие и признать себя подданными Эдуарда VII.

2. Все пленные, давшие клятву верности, должны быть освобождены.

…

4. Должна быть объявлена амнистия, за исключением специальных случаев.

…

8. Туземцам предоставляется участие в выборах после установления самоуправления.

…

12. Мятежникам должно быть отказано в праве участия в выборах, их главари должны предстать перед судом при условии неприменения смертной казни».

Пропущенные здесь пункты гораздо более гуманны, чем в обычных актах капитуляции, но все они подразумевали полное прекращение государственности буров как таковой.

— Фальшивка, — гневно ответил Крюгер, отбрасывая бумагу, — и что за глупая шутка — указывать тысяча девятьсот второй год, пока не закончился тысяча восемьсот девяносто девятый?

— Воля ваша. Считайте как угодно. Только это не фальшивка. Это, если угодно, — историческая реконструкция. Долго объяснять, но, как человек верующий, вы должны понимать, что одновременно существуют и некоторая предопределенность, и свобода воли. Отдельного человека и целых народов. Скажем, я получил этот документ с помощью спиритического сеанса. Или каким-то другим способом. Из Библии вам известно, что высшие силы иногда сообщают смертным кое-что о будущем. Считайте, это как раз тот случай. К счастью, вашей подписи там нет. Вы в капитуляции не участвовали. Это факт. А вот по какой причине?

В остальном вы можете мне верить или не верить — ваше дело. Только учтите — любая фальшивка должна иметь цель и смысл. В чем смысл этой? С ее помощью иностранный доброволец хочет убедить президента воюющего государства продолжить сопротивление? Не странно ли — посторонний человек изо всех сил убеждает вас сражаться, в то время как ваши соратники и соотечественники делать этого не хотят…

И второе — кому была нужна ваша смерть? Вас ведь на смерть этим поездом послали. Не убили бы англичане, чуть дальше кто-нибудь другой встретил бы.

— Не верю!

— Да ради бога. Я кто для вас? Волонтер, наемник. Сегодня так удачно сложилось, что мы оказались в одно время в одном месте. Поэтому вы живы и можете дальше руководить войной. Но мне это зачем, в сложившихся обстоятельствах? Потерять своих людей, может, и свою голову тоже, а вы потом все равно сдадитесь. Обороной победы не достигнешь, а англичане, раз уж начали, вас дожмут. Через полгода, год, два…

Так лучше я прямо сейчас уеду, и отсюда, и из пределов ваших республик. Вместе со своими солдатами. Об остальном узнаю из газет…

Басманов встал.

— Подождите, — сделал Крюгер властный жест. Пока что он еще чувствовал себя президентом, хотя показанная русским полковником бумага сильно его смутила. Текст — само собой, но почему нет его подписи? Отказался ли он, бежал из страны, или — просто не дожил до дня позора?

— Ответьте — чего вы хотите от меня сейчас? Что я должен сделать, дабы вернуть ваше благорасположение? — неуклюже пошутил президент.

— Только одного. Выполнения тех договоренностей, которых, согласно вот этой телеграмме, вы достигли с адмиралом Воронцовым.

— Да, я помню…

Басманову показалось, что ответил президент без энтузиазма. Понять его можно. Человек пожилой, с ветхозаветным менталитетом, хотя сам по себе умный и твердый характером. Но на него слишком многое навалилось. О современной войне он имел поверхностное представление, и то, что она только благодаря вмешательству волонтеров пошла куда лучше, чем могло быть, он не совсем понимал. Напротив, с его точки зрения, дела складывались хуже некуда.

Под первым ударом англичане если и дрогнули, но в панику не впали. На мирные переговоры не пошли и идти, как очевидно, не собираются. Превратить своих добрых буров в регулярную, спаянную железной дисциплиной армию он возможности не видел. Чтобы сделать это, самому нужно стать другим человеком.

Книг минхер Паулюс читал много, но к роли Наполеона или Бисмарка был не готов. Однако где-то на самом донышке души, кажется, хотел бы стать в их ряд. Прожил он достаточно, сколько осталось — неизвестно. День, год или десять. Но завершить свои дни этаким Бонапартом Южной Африки, навеки войти в историю своего народа — это выглядело заманчиво. Если бог этого хочет и вдохновит сына своего — ему останется только подчиниться. А недовольство обиженных современников так преходяще…

И если Воля Господня проявляет себя через иностранных волонтеров, значит, Он так решил. Например, сегодня, сначала направив на заклание, а потом отведя направленный в сердце нож.

«Снова все повторяется, — думал Басманов со скукой и грустью. — Не так давно и Врангеля пришлось уговаривать, просить позволить нам спасти Россию. Так там была Россия, а здесь?»

Спокойно и жестко, понимая, что говорит с Крюгером в последний раз, Михаил изложил свои тезисы.

Если господин президент желает и готов идти до конца, то есть до победы, с бурской вольницей нужно кончать, начиная с завтрашнего дня. Создается Ставка Верховного Главнокомандования во главе с ним, с Крюгером, которая принимает на себя диктаторские полномочия. Объявляется всеобщая мобилизация, уклонение от которой карается по законам военного времени. Да, военно-полевые суды, с правом вынесения смертных приговоров в особых случаях. Назначение командиров, способных исполнять приказы безоговорочно, точно и в срок, требуя того же от подчиненных. Создать три оперативных направления (или фронта), во главе с Кронье, Деветом, Делареем, со всей полнотой прав и ответственности. Начальником полевого штаба Ставки назначить полковника Сугорина. Сам Басманов готов принять на себя обязанности Чрезвычайного представителя Ставки и координатора действий фронтов. Подчиненного Крюгеру, но тоже с правами диктатора в прифронтовой полосе. Сроком на два месяца.

Именно столько Михаил считал достаточным, чтобы взять Кейптаун и навести на освобожденной территории относительный порядок.

— Это неслыханно, — подсевшим голосом ответил Крюгер.

— Ничего другого предложить не могу, — с вызовом сказал Басманов. — Любая армия, в том числе и английская, с которой вы решили воевать, построена именно на этих принципах. Если нет — вот лучшее, на что вы можете согласиться хоть завтра, не тратя сил и крови. — Он указал на текст бурской капитуляции, так и лежавший на столе между ними. — Кое-какие пункты сможете подправить в свою пользу. Кроме первого, естественно.

Глава 19

Андрей сильно нервничал с момента, когда они увидели взрыв на месте своего лагеря. Что бы там ни говорили они друг другу успокоительного, он не мог избавиться от ощущения подводника, слышащего над собой шум винтов вражеских эсминцев. Первая глубинная бомба уже рванула сзади по курсу, когда и куда упадет следующая?

А они тянут и тянут время, увлекшись никому, по сути, не нужными английскими крейсерами. С ними можно было бы разобраться и позже.

Он понимал, что происходящее с ним — последствия психической контузии. Вроде и прошло, и в строй из госпиталя выписали, но, как летчик из «Балтийского неба», даже на земле оглядываешься каждые тридцать секунд, не заходит ли с хвоста «мессер».

(Философия истории загнала их в такие дебри неизвестно чего, что погружаться в них еще глубже совсем не хотелось. А деваться ведь некуда. Было с ним такое лет пятнадцать назад — шли они в дальнем турпоходе по северному берегу Байкала и забрались в такие места… Хлюпающая грязь постепенно превратилась в болото. Сначала не слишком топкое, но постепенно все глубже и глубже. По щиколотку, потом выше. Откуда-то взлетели миллиарды комаров, сколько-то времени удерживаемые от атак репеллентами, но самими своими тучами вгонявшие в тоску и первобытный ужас. Тюбики «Тайги» скоро закончатся, а кровопийцы — никогда. Не для того они поджидали здесь своих жертв с Юрского периода, а то и Триасового. А под ногами опоры все меньше, все меньше… И возвращаться поздно. Только вперед, должно же болото когда-то закончиться.

Другой выход — нестандартный, повернуть на девяносто градусов, выходить на берег и выбираться на подручных плавсредствах. Так и сейчас…)

Но раз другие ведут себя спокойно, ему тем более непристойно выказывать страх или хотя бы невыдержанность.

Слава богу, море вокруг чистое, только «Изумруд» скользит вдали. С каждой минутой черные дымные султаны над его трубами светлеют, превращаются в жиденький сероватый шлейф, а скоро и совсем исчезнут.

— Ну, что, пойдем с парламентером пообщаемся? — негромко спросил Сашка. — Заждался?

— Он?

— Нет, ты. Я ж чувствую…

— Одни ясновидцы вокруг. — Андрей снова посмотрел в сторону крейсера, будто что-то там его заинтересовало, и упомянул зачин флотского «акафиста имени апостола Павла». То есть — матерный загиб, в качестве основы использующий известное Послание названного апостола к римлянам. В Севастополе от старых боцманов, знатоков этого жанра, научился. По-своему талантливые были люди, умеющие так прослаивать канонические тексты полупочтенными словами, что и назидательный смысл сохранялся, и должное мобилизующе-воспитательное воздействие появлялось.

— Стало быть — пойдем, — подвел он итог. — Только вот что. Кое-кто из общества надеялся, что следующим номером культурной программы будет общая пресс-конференция господина Шатт-Урха, чрезвычайного и полномочного посла. Но уж простите. Только этого нам не хватало.

Устраивать очередное толковище, не способное хоть что-нибудь решить, симпозиум с десятком озабоченных личными амбициями участников — ничего не может быть глупее. Картина маслом — заседание Временного правительства по вопросам акцизной политики, когда красногвардейцы уже грохочут сапогами по коридорам Зимнего дворца.

А сейчас требуется просто квалифицированный допрос. И очень быстрый. Согласен?

На трапе, ведущем к прогулочной палубе, Новиков догнал Ирину, придержал за локоть.

— Мы с Сашкой и Антоном сейчас пойдем, поговорим с дуггуром. Предварительно. Лишние нам не нужны. Сделай, чтобы нашего отсутствия никто особенно не заметил.

— Конечно. Не беспокойся.

Она улыбнулась, стряхнула его руку, и стало очень похоже, что и самого Андрея она больше не замечает.

В то же время Шульгин обратился к Воронцову, отдававшему распоряжения по вахте. Теперь его присутствия на мостике не требовалось. До утра, если не случится чего-нибудь совсем экстраординарного.

— Дим, ты будешь смеяться, но мине́ кажется, что у нас таки горит сажа[89], — сказал Андрей, имитируя произношение папаши Менделя Крика. — Ты придумай народу веселье, пока мы там разберемся. Хоть вечер танцев, хоть шлюпочную тревогу…

— А здорово придумал, — тут же откликнулся Дмитрий, — было бы красиво! Посадка пассажиров в шлюпки на кренящейся палубе, тревожные гудки, крики женщин и детей. По штормовому морю до «Изумруда», где их принимают с распростертыми объятьями и развлекают до утра…

— Тьфу на тебя. Накаркаешь. Вечера танцев достаточно. Этот наш новый гость, господин Скуратов, будет доволен. Видел я, как он на девушек смотрит.

— Вот и отлично. Придется сработать за распорядителя.

— Спасибо, дорогой. Разодолжил. А мы с собой только Антона возьмем, и хватит. Тебе потом расскажем.

— Не затрудняйтесь. Я вас все равно без наблюдения не оставлю.

— Хорошо с человеком без комплексов дело иметь, — подмигнул Андрею Шульгин.

По общему согласию допрос, или переговоры, как условились это называть, чтобы не травмировать Шатт-Урха, доверили вести Шульгину. Он был не только очевидцем, но и прямым участником всех предыдущих контактов со всеми известными разновидностями дуггуров. Особенно последний раз, в пещерах, когда единственно удалось принудить одного из них к прямому диалогу. Ему и карты в руки.

Лариса, конечно, тоже знала многое, но сейчас ее присутствие было признано не совсем уместным, и не только из-за чрезмерной эмоциональности. До сих пор ведь неизвестно, что ей успели вложить в мозги за время пребывания на станции. Нет ли у Шатт-Урха способа активизировать какую-нибудь опасную программу? Да и вообще, не для того ли он и послан, чтобы наладить с нею «живую связь», все остальное, включая плазменный взрыв, — операция прикрытия.

— Жаль все-таки, что «деда» с нами нет, — посетовал Сашка, имея в виду Удолина. — Тот наверняка уже что-нибудь полезное раскопал, со своими некромантами.

— Успеем и деда разыскать, если самим удастся в ближайшее время выжить, — успокоил его Новиков.

Шатт-Урх свое заключение перенес не просто стоически, а с огромным и явным удовольствием. И когда за ним пришли, первым делом рассыпался в благодарностях за то, что ему, первому из его расы, дана возможность изучить историю «другого человечества». Столь близкого генетически и столь далеко ушедшего совсем другим путем.

Слова, да и эмоции, были, разумеется, не его, целиком заимствованные из верхнего слоя памяти собеседников, но звучали вполне уместно: не знать, с кем дело имеешь, так и не заметишь разницы. Тут они от нормальных людей далеко ушли, не поспоришь.

Новикову, Шульгину, даже Антону — людям рациональных, при всех внешних несходствах, обществ — трудно было воспринять идею, что целая высокоразвитая цивилизация, обнаружившая рядом с собой существование параллельных «двоюродных братьев», не проявила к ним заслуживающего интереса. Если бы такое случилось на нашей стороне, нетрудно вообразить, какой фурор произвело бы подобное открытие. Уж никак не меньший, чем обнаружение разумной жизни на Луне! Да нет, сравнение неточное. Луна — она Луна и есть, небесное тело, а тут ведь на самой Земле, буквально рукой подать!

Согласимся, в их феодальной, даже — рабовладельческой формации значащая информация доступна весьма узкому кругу одной из каст, но хоть несколько сотен или тысяч имеющих допуск должны ведь были собрать все сведения, нужные для выстраивания хоть какой политики с соседним миром. Враждебной, дружественной, нейтральной, не так уж важно…

— Рады, что тебе понравилось, — кивнул Шульгин, усаживаясь за круглый стол в гостиной каюты и указывая дуггуру полукресло напротив. Новиков и Антон заняли места справа и слева между ними. — Наш разговор на берегу прервался на самом интересном месте. Пришло время его продолжить. С учетом изменившихся обстоятельств. Ты теперь имеешь представление об истории нашего человечества в достаточном объеме, чтобы как-то понимать нас. Я прав?

— Конечно, я теперь имею последовательную и непротиворечивую картину эволюции человечества, оставшегося в этой реальности. И не могу признать, что избранный вами путь оказался лучше нашего. Бесконечные войны всех против всех и по любым поводам. Раздробленность единой расы на сотни наций и племен. Сотни миллионов бессмысленных жертв якобы индивидуально разумных существ. Можно сказать, что такой ценой вы заплатили за «технический прогресс», как вы его называете? Или, наоборот, прогресс явился «побочным продуктом» никем не контролируемой эволюции?

— Минутку, — остановил его Андрей. — Поясни, Шатт-Урх, как тебе удалось вообще разобраться в том, что ты видел, если никогда раньше не сталкивался с людьми, не изучал языков, психологии, ну и так далее. Не стыкуется.

— Ты не совсем верно понимаешь положение дел. Чтобы понять, нужно обладать свойствами, которыми вы, люди, не обладаете. Жаль, что не могу показать вам что-то похожее на тот фильм, который увидел я. Может быть, позже мы сумеем что-нибудь придумать, а до тех пор… — Он проделал пальцами сложное движение, возможно, заменяющее разведение руками с одновременным пожатием плеч.

— Я отношусь к сообществу (или касте) «ученых», если можно так выразиться, очень небольшому сообществу по сравнению со всем населением. Но нам как бы переданы (или доверены) все интеллектуальные способности, у вас распределенные почти поровну среди всего человечества. Это понятно?

— В основном, — кивнул Шульгин.

— По закону компенсации, если я правильно употребляю этот термин.

— Правильно. Вместо того чтобы позволить каждому в меру возможностей и желания использовать свои биологические способности, вы весь видовой потенциал загнали в пределы одной касты…

Новиков с Антоном молча переглянулись. Биологические компьютеры, попросту говоря. Все тот же принцип муравейника. При случае этим можно будет воспользоваться.

— Поэтому мне не составило труда овладеть всем словарным запасом, которым владеет каждый из вас, понять логику языка и через него — логику мышления в целом. Дальнейшее было несложно. По мере просмотра фильма я самообучался, находил закономерности между фактами и событиями, проникал в побуждения «творцов истории». Дойдя до начала Нового времени, я уже мог пытаться предугадывать, что случится дальше…

— «Мог пытаться» или «мог предугадывать»? — с интересом спросил Новиков.

— Разумеется — сначала «пытаться», а когда попытки все больше стали совпадать с фактами, тогда я уже «предугадывал».

Шатт-Урх незаметным образом начал приобретать бьющее в глаза самодовольство. Казалось, еще немного, и случится то же, что в диалоге землян с Хайрой из «Попытки к бегству». Когда тот вдруг обнаглел и попытался держаться как рапортфюрер в концлагере.

Андрей с удовольствием ударил бы его сейчас по лицу. Просто, чтобы осадить «по месту». Подобные чувства в голову Новикову приходили не очень часто, но — случалось. И он себя за них потом подолгу казнил. За мысли именно, не за поступки. С поступками выходило проще. Была безвыходная ситуация, ответил, как мужику положено, — и не о чем горевать.

— Философских вопросов мы сейчас касаться не будем. Слишком обширная тема, а времени у нас мало… — холодно, без всякого намерения поддержать заданный Шатт-Урхом тон, продолжил Шульгин. — Мы, к сожалению, столь систематизированными познаниями о вашем мире не располагаем. Поэтому, не сочти за труд, объясни — что может означать вот это.

Он вставил в проектор кристалл, на который совмещенная с аппаратом СПВ стереокамера записала сцену локального армагеддона на месте их недавней встречи.

Даже второй раз смотреть на эту картинку было неприятно, хотя люди могли утешаться популярной в «Братстве» поговоркой: «Все пули мимо нас!» А вот Шатт-Урх на глазах посерел. Приятно-смуглая кожа стала похожей на грязный китель «фельдграу» немецкого пехотинца.

Несколько фраз он, давясь, пробулькал по-своему, потом, собравшись, вернулся к русскому:

— Это… Что? Откуда?

— Еще раз прокрутить? — участливо спросил Шульгин. — С удовольствием. Смотри, вот тут, на кадре, слева — время съемки. Дата, час, минуты, секунды. Справа — географические координаты. В нашей проекции, но ты не сомневайся. Очень надо будет — прямо на место тебя доставим. Для осмотра места происшествия. Ты же его на картинке узнал? И дисколеты свои. Как видишь — один пар остался. Там у тебя друзья были или так, расходный материал? Доставим, да там и оставим. Поскольку непонятно нам, парламентер ты или наводчик-провокатор?

Новиков, с молодых лет занимаясь психологией, по журналистской профессии встречаясь с людьми нескольких неевропейских и не совсем европейских культур, хорошо усвоил малоочевидную для большинства людей истину. Само по себе владение языком, даже усвоенным в абсолютном совершенстве (рукописи Шекспира и рубаи Хайяма читаешь и переводишь литературно), без погружения в бытовую культуру и опять же архетипную психологию его носителей значит не слишком много.

С полковником президентской гвардии, окончившим Рязанское десантное, легко общались на любые темы на двух языках. А с командиром революционного отряда из сельвы, знающим испанский, как родной, но индейцем первобытно-общинного уровня по натуре, не удавалось достичь понимания по простейшим вроде бы вопросам. Просто одни и те же фразы, тем более — отвлеченные понятия и идиомы, трактовали совершенно по-разному. Не каждый, выучивший русский, с ходу поймет вопрос-ответ: «Чай пить будете? Да нет, пожалуй». А это не тот вопрос, от которого жизнь или смерть зависит.

В Отечественную войну вполне прилично владевшие языком немецкие авианаблюдатели, отслеживавшие переговоры русских летчиков в воздухе, совершенно ничего не понимали, хотя никаких хитрых кодов те не использовали. Просто все донесения и команды, за исключением союзов и предлогов, целиком состояли из матерных слов, различным образом склоняемых, спрягаемых и интонируемых. Что интересно, при такой лексике скорость прохождения и усвоения информации «пользователями» значительно увеличивалась в сравнении с уставной.

В случае с дуггуром цивилизационный разрыв был на порядки больше.

Поэтому Андрей не был уверен, что разговор Шульгина с Шатт-Урхом идет в адекватном плане. А время уходит!

Антон пока молчал.

Непонятно почему. У него ведь опыт общения с инокультурными расами гораздо больший (Тайный посол в Конфедерации Ста миров), и спецподготовка имеется. Ну, если ему хочется, пусть в резерве сидит.

— Так! — Андрей встал, ударил ладонью по столу. Сильно, как и собирался, чтобы зазвучало и срезонировало. В тонкие кости дуггура отдалось. — С дипломатией закончили. Ты — отвечай быстро и однозначно. Кто стрелял? Цель атаки только мы или ты тоже? Зачем это было сделано?

Беда Шатт-Урха заключалась в том же, что и Замка, попытавшегося воплотиться в Арчибальда. И тот и другой пытались «рационализировать» мысли, слова и поведение наблюдаемых объектов. Но при любой мощности алгоритма это было невозможно. За счет невероятной избыточности языка и сопряженных с ним форм мышления и поведения.

— Я только начал вам объяснять, и я непременно все объясню. Случившееся, безусловно, ужасно для нас всех. Я сам в полной растерянности. Но если вы меня выслушаете, без гнева и пристрастия, мы вместе поймем происходящее. Дело в том, что…

Дуггур выдернул манеру изложения не из той области. И не из того мозга. У кого-то из землян он нашел (методом «тыка», конечно) блок воспоминаний, связанных с романами Достоевского, Толстого, Диккенса, наконец. Это ведь он любил писать: «Давайте присядем, я расскажу вам мою историю».

— Растерянность и прочие эмоции оставь при себе. Они никого не интересуют. Только прямые ответы. Кто стрелял?

— Тапурукуара. Больше некому.

— Это — кто?

— Тоже одна из каст нашего общества. Профессиональные военные… — После короткой паузы добавил: — Нечто вроде кшатриев в вашей Индии.

«Наверняка успел выдернуть из моей памяти, — подумал Андрей. — Я только что сам так же ассоциировал».

— О кастах потом. Ты говорил — ваше сообщество признало правомерность наших действий и хочет мира. Ты лгал?

— Нет. Я говорил о нашем сообществе, урарикуэра, ученых-теоретиков. Мы решили, что мир и взаимное изучение друг друга, нас и людей необходимы для установления приемлемых отношений.

— Но не спросили у старших? — вновь включился в допрос Шульгин.

— У нас нет старших или младших в вашем понимании. Каждая варна равноправна и имеет свою… область ответственности. Наверное, так.

— И предводитель вашей варны мог бы приказать уничтожить ядерным ударом делегатов от тапурукуара, если бы они занялись не тем, что нужно вам? — впервые сказал свое слово Антон.

Теперь он понял ситуацию. О кастовых цивилизациях, весьма распространенных в обозримой Вселенной, форзейль знал бесконечно больше, чем любой из присутствующих. В том числе и на собственной шкуре. На самом деле, везде одно и то же. Даже скучно.

— Нет, мы — не можем… — В голосе дуггура прозвучало понятное без любых трансляторов отчаяние от невозможности объяснить людям безвыходность положения.

— Прости, Андрей, — сказал Антон. — Сворачиваем болтовню. Это бессмысленно. Мельница. Ваши мысли не позволяют ему говорить самостоятельно. Отключитесь, вы же умеете!

Новиков с Шульгиным постарались изо всех сил.

Сам Антон начисто выбросил из ноокортекса все старательно внедренные в него и культивируемые в течение двух веков системные признаки землянина. От которых он не захотел избавляться даже по настоятельному совету Учителя, Бандар-Бегавана. За которые загремел на бессрочную каторгу.

Все почти в тот же миг увидели на лице Шатт-Урха глубочайшее изумление.

Тот внезапно ощутил, всем набором имеющихся у него органов чувств, контакт с абсолютно чуждой его примитивному разуму сущностью. Чей внутренний мир был еще более непонятен дуггуру, чем юному радиолюбителю двадцатых годов, постигшему тайны детекторной связи, схемы цветного телевизора «Рубин».

Даже аггры, которых они в какой-то мере изучили, были им понятны, за счет своей настройки на человеческий образ мышления. Форзейль же архетипически стал абсолютно неконгруэнтен.

Одновременно погасли исходящие от людей, сидящих перед ним и находящихся за пределами этого помещения, доступные Шатт-Урху сигналы. Любые. Вербальные и эмоциональные. Из всех чувств у него осталось только зрение.

На дуггура навалился, как дорожный каток на консервную банку, напор непредставимой Воли. Никакой, но страшной.

В ставшей пустой голове Шатт-Урха голос Антона зазвучал, как удары многотонного церковного колокола. Причем — на его собственном языке.

— Ты понял, ничтожный, что сопротивляться бесполезно?

— Я понял, Величайший.

— Через какой отрезок здешнего времени может последовать следующий удар? И откуда? Думай и отвечай быстро, иначе погибнешь не только ты, но и вся ваша раса. Мне нет нужды разбираться в степенях виновности. Вы для меня — никто!

Люди второй половины ХХ века привыкли жить под дамокловым мечом грядущей термоядерной войны. Хрущев говорил: «Мы вам покажем кузькину мать» (имея в виду бомбу в сто мегатонн), Рейган обещал сокрушить «Империю зла» «звездными войнами», но за протекшие после сорок пятого года десятилетия человечество настолько привыкло к подобной риторике, что никто, кроме самых психически неуравновешенных индивидов, всерьез эти угрозы не воспринимал.

Шатт-Урх же все понял буквально. А куда ему было деваться?

Он быстренько что-то и как-то подсчитал.

— При нормальном прохождении информации и команд, если вопрос дойдет до уровня Рорайма (нечто вроде Совета предводителей мыслящих варн), повторный удар нанесен быть не может. Не должен, — поправился он. — Если бы я мог выступить на Совете…

— Не сможешь, — услышал он холодный ответ. — Второй вариант?

— Я могу ошибиться, но старшие тапурукуара, получив информацию о неудаче первого удара от итакуатиара (инженеры-наблюдатели, подобные тем, с которыми встретились Шульгин и Удолин на станции в пещерах), смогут его повторить через три-четыре часа по вашему времени…

— Откуда они могут узнать о неудаче? Там только выжженная на два метра вглубь земля.

— Я продолжаю излучать мыслеволны, твои друзья, о Величайший, тоже. Волны каждого из них записаны, проанализированы, внесены… И весь этот корабль, где мы находимся, светится. Они могут выстрелить сюда.

— А я — нанести ответный удар сейчас же, — тоном Саваофа объявил Антон. — Волновой удар вдоль канала связи твоего мозга с остальными! В десять гигаватт!

— Да, можешь. И уничтожишь непонимающих вместе со всем моим народом. Мысли Рорайма — это единственное, что сохраняет единство расы. Сотрешь эти мысли — останется три миллиарда особей, руководимых только низшими инстинктами.

— Ну и что? Вы для нас никогда не существовали, значит, ничего не изменится и впредь.

— Ты снова прав, Величайший. Однако… — В мысленном голосе Шатт-Урха прозвучала мольба в библейском духе: «Пощади народ мой!»

Для Андрея и Шульгина этот внутренний диалог остался «за кадром», они успели ощутить только тревожный, на грани срыва эмоциональный фон обоих собеседников.

Почти тут же Антон вернулся в область нормального восприятия.

— Значит, так, парни. Выбор у нас с вами простенький. Я узнал, как, к чертовой матери, ликвидировать всю их цивилизацию. Пришлось кое-что вспомнить. Я все ж таки, по старому чину, Тайный посол. А это дает некие права и способности. Их цивилизация чересчур хрупкая. Наступил каблуком — и нету. Как таракана на кухне. Но не хочется. С ними еще можно поработать…

— Дальше, — сказал Шульгин.

— Дальше, — сверкнул голливудской улыбкой Антон, — через два часа хорошо бы отсюда смотаться. «Валгалла» и все, кто контактировал с долбаным Урхом, — на мушке. Бабахнут — и концы.

— Два часа, говоришь? — спросил Новиков, разминая сигарету. Сигары курить было некогда и не в настроение.

— Два, — кивнул Антон. — Третий — резерв на крайний случай.

— И куда же нам теперь бечь? Лично мне надоело. Может, пугануть их хорошенько, да и остаться?

— Увы, братцы. Такая вот хреновина сложилась. Или мы их — в пыль, или они нас. Никакой разумной альтернативы.

— Это — по-вашему, — помахал сигаретой перед лицом Антона Новиков. — Альтернатива одна только в классической логике. Позовем господина Скуратова, он спроста докажет тебе, что их может быть и десять… А теперь спроси этого интеллигента, есть ли у него возможность в условиях крайней необходимости связаться напрямую с их Рораймами? Напрямую, я повторяю. Сигнал «SOS», проще говоря, или что-то в этом роде. Жизнь их хре́новой… цивилизации на кону, так пусть остановятся, до греха не доводят. Кубинский, бля, кризис у нас сейчас, не иначе…

Через минуту, примерно, очередного обмена мыслями Антон со злостью раздавил окурок в пепельнице. Как будто это был самый мерзкий из дуггуров.

— Не может! Головой об стол готов биться, но не может. Ему это — как из сельского почтового отделения Сталина к прямому проводу вызвать. Иерархия, мать ее…

— Закончили трепаться? — спокойно спросил Шульгин, по старой привычке взглянув на циферблат хронометра. Словно бы и не было последней попытки Антона. — Пять минут отлетели. Осталось сто пятнадцать…

С лицом подрывника, прикуривающего от горящего бикфордова шнура, он щелкнул своей бензиновой зажигалкой. Взял в руки микрофон внутрикорабельной связи, вздохнул и отложил в сторону.

— Эй, парень, — окликнул он робота Ивана Ивановича, бдительно несущего вахту в тамбуре. — Господина Левашова и капитана пригласи сюда. Рысью. Пять минут на все. Хоть на руках неси…

Выслушав доклад Антона, кроме пересказа фактической части обмена мыслями с дуггуром содержавший и его собственные соображения, Высокое собрание напряглось. Это вам не геополитические абстракции, это то, что называется началом угрожаемого периода. И крайне короткого. Меньше двух часов подлетного времени.

Уже не до разговоров.

— Под прицелом только мы? — уточнил Воронцов. — «Изумруд»? Басманов с бригадой, Сильвия с Алексеем?

— Пожалуй, они пока вне поля зрения. Урх в качестве целей назвал себя, тех, кто контактировал с дуггурами в зоне пещер, «Валгаллу», — ответил Антон.

— Уже легче, — усмехнулся Воронцов.

— Я заодно выяснил, до сих пор им ничего не известно о реальностях «1925» и «2056»…

— Тогда о чем думать? Давайте отскочим в «Форт-3», потом свяжемся с Удолиным, — сказал Левашов.

— Если «Валгалла» под контролем, они засекут след… — с сомнением ответил Новиков.

— Мы уже прикрылись резонансом от переброса англичан. Там у них все датчики зашкалило. Пока сообразят… — Антон демонстрировал полную уверенность и вдруг напомнил Воронцову его же в момент встречи в Абхазии. — А я постараюсь тряхнуть стариной. Пароход переведем «без шума и пыли». Моей методикой.

— Разве Замок позволит?

— Замок, при всех сложностях текущего момента, по-прежнему инструмент, механизм. Надо знать, с какой стороны к нему подойти. Если я сумею никак не зацепить его интеллектуальную составляющую, рабочие команды должны пройти. Вспомните «Мятеж шлюпки» Шекли.

— Тебе виднее. Действуй. А мы — по боевым постам, — сказал Воронцов. — Не выйдет у тебя — управимся своими силами.

Новиков почувствовал, что уныние исчезло, как ничего и не было. Теперь — опять только работа, у бездны мрачной на краю. «Иль погибнем мы со славой, иль покажем чудеса».

— Дим, сигналь «Изумруду», пусть швартуется к борту. Проинструктируешь для «автономного плавания» на месяц-другой. Снабдишь запасами, если ему чего не хватает.

Олег, ты с Антоном держись, вдруг какая помощь потребуется. Я сейчас переговорю с Басмановым. Дадим санкцию на полную свободу рук. Согласны? Ну а ты, Саш, с Алексеем свяжись. Объясни положение. Захочет — пусть присоединяется к нам. Нет — с Сильвией не пропадет. Она дорогу на Валгаллу знает, там и свидимся, если иначе не выйдет…

Команды Новикова были приняты без возражений. Не то время, чтобы дискутировать. Как заведено у них было с самого начала, в острых ситуациях руководство принимал на себя тот, кто именно сейчас чувствовал обстановку лучше других. Или успевал выстроить оптимальную мыслеформу. Славой потом сочтемся.

Ставить в известность девушек, Ростокина, его гостя тем более — некогда. Стрелка хронометра на переборке каюты прыгала от деления к делению все быстрее. Как часовой механизм мины.

Перед тем как разойтись по намеченным постам, Шульгин с сомнением взглянул на Шатт-Урха, до сих пор приходящего в себя после нанесенной ему Антоном психической травмы.

— А он при переходе по твоей, Антон, методике не загнется? Не дематериализуется?

— Что с ним сделается? Тут и перехода, по сути, никакого не будет, я не Удолин, с эфирными заморочками предпочитаю не связываться. У нас по старинке: грубо, зато надежно. Дмитрий помнит…

Как и предполагал Новиков, Берестин, выслушав Сашку, возвращаться не захотел. Они с Сильвией еще до начала всей этой истории демонстрировали некую отстраненность от общего дела.

Алексея понять можно. С его характером трудно оставаться на вторых ролях, пусть и неявно. Но каждый сам оценивает свой статус в обществе равных. Зато в Лондоне девяносто девятого года он обрел себя в большей, чем когда-либо раньше, степени.

И время это ему нравилось, тем более что удобства жизни внутри особняка Сильвии ничуть не уступали уровню и XXI века. Леди Спенсер так и не стала его официальной женой, да на эту роль и не претендовала. Подобные женские стремления ей были чужды по определению. Алексей тем более ни за что в жизни не согласился бы на положение «принца консорта». Неудача с Ириной дала ему основательную прививку. Теперь он знал, как следует строить личную жизнь с аггрианками. Они с Сильвией вполне устраивали друг друга и как любовники, и как «товарищи по оружию». Чего же больше желать? Все довольны, каждый при этом сохраняет полную независимость.

— Надеюсь, вы в очередной раз прорветесь, — сказал Берестин Шульгину. — Без нас не скучайте. Здесь такие интересные комбинации вырисовываются. На высшем уровне. Басманову с Белли поможем, не сомневайся. Я, кстати, в те места вскоре выбраться собираюсь. С Кирсановым кое-какие вопросы порешать. А на Валгалле, само собой, в любой момент пересечемся, хоть завтра. У Сильвии блок, у Ирины тоже. Да и Антон с вами. Главное, сейчас вам удачно выскочить. Народу привет. Скажи — генерал пост принял.

— Взаимно. Пишите, не забывайте. Мадаме привет особо…

Процесс совмещения миров по методике Антона был не так прост, как могло показаться со стороны. Если прямой пробой пространства-времени «по-левашовски» компенсировал перемещение масс самостоятельно, как отдача винтовки и звук выстрела сопровождают вылет пули, то здесь действовали совсем другие принципы. Без внешних ударно-акустических эффектов, но затрагивающие гораздо более глубокие уровни мироздания. С необъяснимыми на уровне земной науки последствиями.

Готовя переход «Валгаллы», форзейль надеялся, что Арчибальд все-таки не достиг высших степеней самопознания и не научился произвольно влиять на породившую его сущность. В этом случае управляющие команды, посылаемые в исполнительные структуры Замка, скорее всего минуют зоны, захваченные Арчибальдом, вернее — сами по себе ставшие им.

Через сорок минут — они все сейчас постоянно посматривали на стрелки часов, наручных или настенных — Антон был готов. Андрей и Шульгин со своими делами тоже справились.

Воронцов давал последние наставления Владимиру Белли, особо его предупредив, что Басманов, хотя и остается сухопутным главкомом, для кавторанга не начальник. Старший товарищ, не более того.

— Флот, даже в виде боевой единицы, не может и не должен быть придатком армии. Когда этот принцип нарушался, он просто погибал без пользы и смысла. Чему примером вся русская военная история, начиная с пятьдесят третьего года ныне текущего века, — поучал Дмитрий «молодого». — Если Михаил Федорович будет на чем-то настаивать — десять раз подумай. В крайнем случае общий для вас начальник — Берестин. К нему и обращайся. А так, конечно, что ж, помогать надо, одно дело делаем.

— Ты, главное, «Призрак» береги, — особо подчеркнул забежавший на минутку по неотложному делу в каюту Шульгин. — В случае чего Ларсен с экипажем от непосредственной агрессии отобьются, но им же направляющие инструкции нужны. Сами они кто? Вот именно.

И тут же Сашку осенило.

— Да о чем я вообще? Яхта тебе здесь совсем ни к чему, дай бог со своей эскадрой управиться. Я сейчас по радио прикажу — пусть Ларсен снимается и гонит прямо в Лондон, без заходов, в распоряжение Алексея. Ему пригодится. Вооруженное плавсредство, надежные ребята. И для авторитета, само собой.

— Подожди, Саша, не горячись, — остановил его Воронцов. — С яхтой ничего не случится, а вот Кирсанову она может больше понадобиться, чем Берестину. Так и передай своему Ларсену: «Место стоянки Дурбан, находясь в полной боеготовности, ждать распоряжений от Кирсанова, Белли. Приоритетность равноценная». Согласен?

Шульгин признал, что да, так будет правильнее.

Андрей, передав инструкции Басманову, успел переговорить и с Кирсановым, составил телеграмму президенту Крюгеру, которую, через доверенных людей, следовало передать ему обычным путем, с соблюдением принятых правил и церемоний. После чего ощутил себя на ближайшие сорок минут свободным. Ну совершенно нечего делать. Не путаться же под ногами у людей, продолжающих работу.

Он спустился в салон на прогулочной палубе. Там двое мужчин изо всех сил развлекали пятерых женщин. И им это удавалось. Прежде всего, Ирина выполняла просьбу Новикова и, как могла, создавала ауру, помогающую остальным подругам не отвлекаться на пустяки вроде затянувшегося отсутствия Андрея с Шульгиным и чересчур быстрого исчезновения Олега с Воронцовым.

Наталье такое было не в диковинку, а Ларису полностью взял на себя Скуратов. То, что она считалась как бы чужой женой, его ни в коей мере не останавливало. Подобные пустяки Виктор во внимание не принимал. Танцевать, рассказывать увлекательные истории и анекдоты, вовремя предлагать бокал шампанского, подхваченный с подноса официанта, — этикет не запрещает. Особенно — в отсутствие благоверного. Тем более Скуратов ощущал, что девушка эта не из числа неприступных весталок. Ее звездно-искрящиеся глаза, вдруг прорезающиеся в голосе низковато-бархатные нотки, так много говорящие знающему человеку, мгновенные, но многообещающие прикосновения выступающими частями тела во время танца…

Есть о чем задуматься. Он не собирался начинать свое вхождение в «Братство», хотя бы в роли кандидата (а Ростокин уже намекал на такую возможность), с примитивной любовной интрижки, соблазняя женщину одного из руководителей организации. Но если самостоятельная, совершеннолетняя дама намекает на возможность какой-то игры, глупо строить из себя бесполого пуриста[90].

При этом он как-то очень ловко ухитрялся уделять внимание и другим женщинам, так что каждой казалось, будто именно ею он сейчас невыносимо очарован. Стиль бонвивана[91] середины XXI века, наверное.

Только Ирины он непроизвольно сторонился, поймав всего лишь один, как бы мельком брошенный взгляд в ответ на его, показавшийся царственной даме, видимо, чересчур откровенным. Ирина, безусловно, привлекала и возбуждала Виктора гораздо сильнее остальных, но, как мельком заметил Ростокин, — «не к вашему рылу крыльцо». И Скуратов, что удивительно, сразу с такой оценкой согласился.

Игорь тоже справлялся со своими обязанностями, стараясь и Алле угодить, и Аню без внимания не оставить. Ему хорошо помогал джаз-банд «судовой самодеятельности». Четырех роботов Воронцов настроил как виртуозов нью-орлеанского стиля, а пятый, в облике любимой актрисы его молодости, Рэчел Велч (к/ф «За миллион лет до нашей эры»), изображал высококлассную джазовую певицу, с мягким альтовым тембром основного голоса и полным набором октав.

Всех, кроме Ирины, в настоящее время вопросы реальной жизни совсем не интересовали. Достаточно было радости, веселья и великолепного чувства защищенности от превратностей внешнего мира. Даже о присутствии неподалеку дуггурианского парламентера никто не вспоминал. То есть в глубине души многие помнили, что имел место такой факт, только он был совсем неактуален. Завтра, может быть, кто-то этим озаботится, а может, и нет, передоверив дипломатические проблемы людям, специально этим занимающимся. Уж Анну и Наталью, да и Аллу тоже, это совсем не занимало.

Новиков, неожиданно влившийся в компанию, особого внимания не привлек. Ну, выходил, ну, вернулся, мало ли, у кого какие дела.

Он, поймав паузу между танцами, перехватил у Скуратова Ларису, как будто долго ждал этой возможности. Они кружились по залу под томные звуки аргентинского танго. Девушка и к нему прижималась не менее страстно, чем только что к чужому, в принципе, человеку. Да разве в танцах чужие бывают?

— Что вы там опять придумываете? — шепнула она на ухо Андрею. — Бегаете куда-то, нервничаете. У тебя вон бицепсы и спина твердые, как доска. И я тебя совсем не волную…

Действительно, гибкая талия Ларисы, легко прощупывающиеся сквозь тонкое платье застежки, пряжки и иные рельефные детали ее нижней амуниции оставляли Новикова безразличным. Хотя время от времени (давно) мысль о том, что эта особого типа красавица могла бы подарить ранее не изведанные чувства, его посещала. Как и любого мужчину, вынужденного много лет тесно общаться с красивой девушкой, которая совсем не против.

Вдобавок всего пару дней назад у нее имел место очередной сексуальный срыв. Спровоцированный теми же дуггурами.

— Ты меня всегда волнуешь, — польстил Новиков, — только никак не складывается…

— Не хочешь до моей каюты и обратно прогуляться? А то меня этот ваш нобелевский лауреат всю общупал, только что не обслюнявил.

— А не стоит на свете быть красивой такой, — использовал к случаю Андрей тему из услышанного в начале двадцать первого века шлягера.

— Иди ты знаешь куда, интеллигент затруханный, — с милой улыбкой сказала Лариса. — Не в тот пошел ты цвет, Андрей Дмитриевич, на масть не ту поставил. Я бы тебе могла стать лучшей женой, чем Ира. Холодная она, ужас, какая холодная…

— Особенно если вспомнить, как ты меня возненавидела при первой встрече на Валгалле. Плюнь — зашипит.

— Бывает. Люди все разные и в разное время по-разному выглядят. Так что у вас случилось? Опять война какая-нибудь?

Лариса еще теснее прижалась к Андрею животом и бедрами.

Он легонько отстранился.

— Никакой войны. Хватит уже. Выйди на палубу минут через тридцать, воздуха глотни…

— Значит, опять не договорились, — грустно вздохнула Лариса. Новиков понимал, что она, успокоившись, вернулась к прежним забавам. Почему и нет? Девушка была очень изящна, с классными ногами, демоническим лицом и изумительной грудью четвертого, наверное, размера, очень гармонически сочетающейся с ее стройным телом. Для другой такое богатство могло показаться великоватым, а ей — в самый раз.

— На палубе мы что увидим? — неожиданно равнодушно спросила Лариса, отстраняясь и впереди Андрея следуя к дивану, с которого им призывно махала рукой безмятежная Анна.

— Ничуть не более того, что позволит география, — постарался ответить как можно неопределеннее Андрей и снова взглянул на часы. Двадцать минут осталось. Обидно будет, если не успеем сорваться. Как жахнет в последний момент…

— Опять не соблазнила? — со смутной улыбкой спросила Ирина, очень небрежно и со стороны незаметно перехватившая Новикова на полпути.

— А есть чем соблазнить? — тем же тоном ответил Андрей. — Я ни разу не заметил между вами существенных анатомических отличий… Психологические — не из этой оперы.

— Циник, — бросила Ирина.

— Будешь настаивать — займусь вопросом поплотнее. Вдруг да…

— Ты не замечал, каким иногда можешь быть занудным?

— Замечал. Постараюсь исправиться. А на тебя нобелевский лауреат смотрел куда похотливее, чем Лариса на меня. Позабавишься?

— Иди отсюда, Новиков. С тобой что-то не то творится.

— Тогда через пятнадцать минут поднимайся на Солнечную палубу. Солнца уже нет, а там мало ли что…

Чтобы не вдаваться в уточнения, он развернулся и ушел, оставив подругу в недоумении. Совершив сложную траекторию по залу, успел то же самое предложение сделать и остальным. Большинство вообразило, что наверху их ждет Южное сияние или метеоритный дождь.

«Изумруд» уже отвалил от борта парохода и удалялся к зюйду десятиузловым ходом. На мостике видна была фигура командира, к гафелю поднят флажный сигнал «Счастливого плавания».

— Куда это Володя направился? — спросила остановившаяся у лееров Лариса, окруженная стайкой подруг в разноцветных одеждах. Белли, заметив их появление, решил, что они вышли его проводить, и приветственно замахал фуражкой. Над передней трубой возникло облако белого пара, через несколько секунд донесся низкий гудок. «Валгалла» ответила своим, гораздо более мощным.

— Мы что, надолго прощаемся?

— Кто знает, — ответил Левашов. — Кто там писал: «И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг?»[92]

— Мрачно у тебя получилось, — сказала Наталья.

— Жизнь научила.

— Если надолго уходит, чего же не зашел хоть на полчасика? Не такие уж у вас срочные дела. Часом раньше, неделей позже, — продолжила Лариса. Ей и вправду было жаль, что молодой капитан проигнорировал элементарное правило этикета.

С новым чином его не поздравили, не расцеловали. Большинство женщин, не слишком отличаясь от Владимира возрастом, испытывали к нему теплые сестринские чувства. Хорошо помнили, каким молодым, но слишком много пережившим он появился в их компании первый раз. Потом возмужал, конечно, но первое впечатление — самое яркое. Так сложилось, что даже Лариса ни разу не попыталась испробовать на нем свои чары. Хотя парень он был видный, вдобавок — настоящий аристократ, подлинный, в отличие от того же Новикова с его якобы княжеским происхождением, давно растворившимся в реалиях советской действительности.

После протяжного прощального гудка «Валгалла» дала еще трижды по три коротких, гораздо выше тоном. Белли знал этот сигнал торпедной тревоги и прибавил крейсеру ход до полного.

Антон, уединившийся на прожекторной площадке фок-мачты, производил какие-то манипуляции, суть которых была неизвестна даже Левашову. Он понятия не имел, каким образом форзейль организует межпространственные совмещения, несколько попыток прояснить его методику неизменно наталкивались на вежливо-уклончивые ответы. Он, мол, и сам физического смысла явления не понимает, примерно как средний американец, знающий, что машина едет, если повернуть ключ зажигания и включить скорость, но никогда в жизни не заглядывавший под капот.

Никто ничего не заметил до тех пор, пока Воронцов с крыла мостика не указал на проступившие в предвечерней серовато-розовой дымке контуры высоких скал. До них было миль десять или немного больше.

— Это что, Мадагаскар? — спросил Ростокин, прикинув курсовой угол.

— Слава богу — нет, — ответил Новиков. — Это, по всем признакам, Новая Зеландия. Ночевать будем на берегу.

— Какая Новая Зеландия, откуда?

— Та самая, куда мы с тобой однажды на «Призраке» пришли. Получилось у Антона, значит. Глядишь — еще поживем…

Глава 20

…Суздалев поговорил с полковником Арнаутовым и инженером на разные темы, прямого отношения к работе не имеющие, минут пятнадцать-двадцать, потом, ощутив смутное беспокойство, глазами показал помощнику на дверь.

— Пойди, посмотри тихонечко, чем там наш профессор занимается. Не тревожь, а так…

Оперативника учить не нужно было, приоткрыть дверь на несколько миллиметров, чтобы не скрипнула, — элементарная задача для подготовительной группы спецкурсов. Он только пожалел, что не оставил вовремя на подоконнике за шторой маленькую видеокамеру. Так ведь поначалу и мысли не было, что может потребоваться, и не захватил он с собой нужного снаряжения.

Заглянул сначала в щелку, потом оттянул створку посильнее, распахнул совсем.

— Георгий Михайлович!

По громкости голоса и тональности Суздалев понял, что дело неладно. Всего-то прихожую пересек, а мыслей в голове промелькнуло множество. Одна другой хуже.

Остановился на пороге. Комната была совершенно пуста. Только электронная машина негромко гудела, помаргивая светящимся, но слепым экраном.

— Та-ак… — Интонации начальника не сулили ничего хорошего, только вот кому — Анатолий не мог сообразить. Последним сюда заходил сам генерал, разговаривал с ученым, потом вышел. Все время они находились рядом. Из гостиной мимо открытой двери кухни незаметно проскользнуть к запертому выходу никак не возможно. Уж такому представительному, не имеющему особой подготовки мужчине — во всяком случае. Окно закрыто охранной автоматикой. То есть деваться Скуратову было абсолютно некуда.

— Та-ак, — повторил Суздалев несколько с другим оттенком. — И что же мы видим на этой интересной картинке? — Присутствие за спиной подчиненных он как бы игнорировал. — И где же это наш господин нобелевский лауреат спрятался? В шкафу? Под диваном? Как-то несолидно. Потайных дверей в стенах не наблюдается. Люка на крышу — тоже. Ты как, Анатолий, думаешь, могут тут быть потайные двери?

— Да кто же его знает, Георгий Михайлович? Не средневековый замок, конечно, однако — позапрошлый век все-таки. Если только в соседнюю квартиру, вот здесь, а больше некуда — или в кухню, или на улицу. Внешняя стена — полтора метра каменной кладки. Снаружи — ни балконов, ни пожарных лестниц.

— Здесь наши мнения совпадают. Поэтому пока стойте на месте, порог не переступайте. Черт его знает, заколдованная комната, а?

Суздалев увидел на столе, за которым пил со Скуратовым кофе, раскрытый блокнот рядом с пепельницей. Только что, когда он выходил отсюда, его точно не было.

Осторожно, будто пол мог быть заминирован, приблизился, посмотрел, ни к чему не прикасаясь.

Размашистыми крупными буквами, занявшими всю страницу, было написано:

«Георгий, я отправился за Ростокиным. Не обижайтесь. Скоро вернусь. Ваша теория подтверждается. На всякий случай передайте в мой институт, что я срочно вылетел в спецкомандировку. Заместители знают, что делать. Справятся. Вам обещаю отчитаться по прибытии. Ни в коем случае не позволяйте никому прикасаться к компьютеру. Если не вернусь через час, опечатайте квартиру. Но никаких других активных действий.

Скуратов».

Суздалев совсем не удивился. Разве что самую малость. С момента начала событий, связанных с операцией «Репортер», происходили и гораздо более масштабные парадоксы. Не совсем понятно было, отчего академик не поставил его в известность о своем намерении. Они ведь довольно хорошо, конструктивно поговорили. К чему были эти дешевые фокусы с исчезновением из закрытого помещения, совершенно в духе детективщиков, начиная с Агаты Кристи? Достаточно загадочная записка. «Ушел за Ростокиным». Куда, как? Собирался управиться быстрее чем за час, тогда к чему в тексте нотки завещания или предсмертного письма? Значит, не был уверен, что все пройдет так просто и гладко. Предупредил бы нормальным образом о своих намерениях, мы и помогли бы чем-нибудь и знали, как действовать в непредвиденных обстоятельствах.

«Не прикасаться к компьютеру». Значит, уход осуществился с его помощью, и возвращение обеспечит он же. Но по своей ли воле исчез академик? Или его забрали? Ничего удивительного, если вспомнить случившееся вокруг острова Столбный на Селигере.

Забрали? Не совсем похоже. Записка написана рукой спокойного человека. Если бы под дулом пистолета (условно говоря), проявились бы некоторые особенности. Уж в этом Георгий Михайлович толк понимал. И едва ли под гипнозом. В тексте чувствуется здравомыслие и полное присутствие духа. Едва ли постороннему, диктующему текст, пришла бы в голову, особенно в условиях острейшего цейтнота (в любую секунду в комнате могли появиться оперативники), фраза насчет института и заместителей.

Нет, Скуратов действовал совершенно сознательно. Только, по своему характеру человека, ощущающего себя намного выше черни, пускай и титулованной, не счел необходимым хоть кого-то ставить в известность о своих намерениях. Возможно, боялся, что помешают. Или навяжут ему спутника.

И в то же время — неизбывная интеллигентская деликатность. «Не обижайтесь. Скоро вернусь. Передайте в институт…». В критической обстановке ничего подобного в голову бы не пришло, ни ему, ни тому, кто мог бы им управлять. Слишком тонко.

Ну-ну.

Суздалев сел в кресло, вытянул ноги. Раненая вдруг снова заныла. Нервы, нервы…

Взял и раскурил сигару, глубоко, против всех правил, затянулся. Солдаты, мол, мы, а не аристократы. Только после этого жестом подозвал так и стоящих на пороге сотрудников, пальцем указал на блокнот.

Не зря он с лейтенантских погон воспитывал Арнаутова. Тот прочел и, совсем немного подумав, сделал вывод почти теми же словами.

— А вы, инженер, что скажете?

— Абсолютно ничего. Об использовании компьютера как устройства для внепространственного перемещения мне неизвестно. Аппаратура для внепространственной транспортировки существует, но и выглядит совершенно иначе, и для перемещения живых существ не приспособлена.

— И все же. Не нужно так сразу расписываться в собственной беспомощности. Проявите немного фантазии. На базе имеющихся фактов. Был человек — нет человека. Есть записка и работающий компьютер. «Ни в коем случае к нему не прикасаться». Так что?

— Если фантазии, то пожалуйста. Господин Скуратов с помощью своей машины установил связь с кем-то, кто обеспечил по каким-то характеристикам этой же машины возможность перемещения в иное место. Для возвращения требуется, чтобы указанная машина продолжала работать в прежнем режиме… — Инженер, на всякий случай держа руки за спиной, наклонился над терминалом. — Вот именно. Она сейчас, судя по всему, ждет очередной команды. Откуда таковая последует — сказать не могу.

— Достаточно. Отойдите, а то вдруг от вас какие-нибудь наводящие поля исходят. Береженого бог бережет. И вообще, вернемся лучше на кухню. Анатолий нам снова кофейку заварит, и посидим, наслаждаясь роскошью человеческого общения…

Он извлек из жилетного карманчика антикварный «Брегет». Причуда высокопоставленной персоны: не рукав по́шло поддергивать, чтобы на часы взглянуть, а с чувством, заставляя подчиненных напрячься, потянуть за цепочку, отщелкнуть крышку, выслушать несколько тактов старинного гавота и только после этого произнести нечто веское. Времени, чтобы придумать подходящую фразу, как раз хватит.

— …Роскошью человеческого общения, — повторил он, — в течение приблизительно тридцати пяти минут. Даже сорока. Если считать, что господин Скуратов написал свое послание сразу после того, как мы его оставили наедине с машиной. Если он это сделал непосредственно перед тем, как мы вошли, накинем еще десять. Согласны?

Кто бы ему мог возразить? Георгий Михайлович разрешал спорить с собой любому сотруднику любого ранга, но руководствуясь принципом: «Не согласен — предлагай. Докажешь свою правоту — исполняй. Не сможешь — не взыщи».

Бывали случаи, уверенные в себе (и отважные, без этого не обойтись) люди делали блестящую карьеру, через две, три и более ступени, бывало и наоборот. Теоретических знаний хватало, риторических способностей — тоже, а вот такого неуловимого качества, которому нигде не учат, — проводить свои идеи в жизнь, невзирая на естественное и очень мощное сопротивление среды, — отнюдь. Можно быть отличным преподавателем тактики в академии, и превратиться в «тварь дрожащую» в должности комбата на реальной войне.

Анатолий рискнул.

— Ваше превосходительство, — обратился он по титулу, заведомо отсекая личные, почти дружеские (моментами) отношения. — Я с вами не согласен.

— В чем же? — Суздалев изобразил полное внимание, одновременно повернувшись к кофейнику, еще теплому. Хотя ему совсем не хотелось кофе.

И тут громко, слишком громко в небольшом объеме комнаты запищал и закурлыкал динамик электронной машины. Наверное, чтобы его можно было услышать людям, находившимся за дверью или даже за двумя.

— Инженер, как вас там? — словно молодой полковник времен Синайской кампании, вскинулся с кресла Суздалев.

— Всеволод Ильич, — спокойно ответил тот. — Сейчас посмотрим, если прикажете.

— Приказываю, приказываю. Что?

— Вызов. Чтобы ответить, нужно нажать вот на эту кнопку. Разрешаете?

— Да твою ж мать… — опять прорвался забытый уже за наслоением других должностей строевой офицерский характер.

Инженер смотрел на него спокойно. Невыразительно, можно сказать. Всякого он навидался в жизни и становиться жертвой начальственных эмоциональных срывов не хотел.

— В подобной обстановке я обязан согласовывать каждое свое действие с руководителем операции.

— А если я все равно ничего в вашей специальности не понимаю?

— И тем не менее. Я в вашей — тоже ничего. Так что давайте делить ответственность поровну…

«Смелый человек, — подумал Георгий Михайлович. — И по-своему прав. Разумная осторожность никогда не повредит. Наверное, были в биографии эпизоды, когда начальство подставляло. Если все закончится благополучно, нужно будет его чем-нибудь наградить».

— Давайте, — согласился Суздалев. — Нажимайте.

На экране появился Скуратов. Выглядел он совсем иначе, чем полчаса назад. Одет по-другому, борода подстрижена гораздо короче, сильно загорел, похудел немного. Сразу видно, что там, где он сейчас находится, прошло как минимум несколько недель.

— День добрый, — поприветствовал он присутствующих. — В контрольное время я уложился, Георгий Михайлович?

— Вы нас видите? — изумился инженер, как если бы вдруг лично к нему обратился диктор дальновизора. — Каким образом?

— Не задавайте глупых вопросов. У меня мало времени.

Всеволод Ильич смутился и сделал шаг в сторону.

— Уложиться уложились, — спокойно ответил Суздалев, — но мне показалось, вы обещали вернуться в… натуральном виде.

— Обстоятельства несколько изменились. Я вернусь… попозже.

— Где вы сейчас? Ростокина нашли?

— Разумеется. Я — у друзей. Александр Иванович и Андрей Дмитриевич с супругой привет передают. Удовлетворены?

— Если у вас все в порядке, то, безусловно, да. Что вы имеете мне сообщить?

— Что мы тут все продолжаем работать над той проблемой, о которой вы предупреждены. В запоминающее устройство компьютера я сейчас скину несколько гигабайт информации. Она вам пригодится. Слушайте внимательно, господин инженер, — обратился он к Всеволоду Ильичу, — придется вам какое-то время послужить при этой машине оператором. Чтобы не расширять круг посвященных. Не возражаете, Георгий Михайлович?

— Никоим образом. Инженер состоит на действительной службе и имеет все необходимые допуски.

— Тогда наберите вот это сочетание клавиш. Вы активизируете один из блоков памяти. Туда я сброшу все коды, пароли и способы выходов на подпрограммы, которыми вам можно пользоваться. Учтите — это даст огромное превосходство над коллегами, но и риск не меньший. Упаси бог вас лезть хоть на шаг вправо-влево!

— О чем вы, господин академик! Да я и на полшага не двинусь, — ответил Всеволод. — Страшно.

— Глупо, но правильно. Чем же, кроме страха, вас удержать можно?

— Неужто пугать нас собрались, Виктор Викторович? — Суздалев сказал это исключительно для поддержания уровня субординации. Как он ее понимал.

— Вас испугаешь. Если вы не желаете видеть опасности, лезущей вам в глаза, то вы бесстрашны? Пусть так. На памятном кристалле номер два я запишу задание для сотрудников моего института. Передайте его моему заместителю профессору Поволоцкому. Когда работа будет сделана, с помощью прилагаемого кода переправьте материал мне. С этого компьютера, естественно. На третьем кристалле — послание лично вам, Георгий Михайлович. Изучите его, обсудите с единомышленниками, потом снова выходите на связь. Через неделю, через месяц — не имеет значения. Для вас века — для нас единый час. За сим позвольте откланяться. Ловите, инженер, информация пошла…

— Подождите, у меня к вам еще несколько вопросов, — попытался задержать академика Суздалев.

— Когда вы изучите то, что я вам передал, некоторые вопросы отпадут сами собой, зато могут появиться совсем другие. До встречи.

Экран мигнул, изображение мгновенно стянулось в сверкающую многолучевую звездочку, она подержалась две-три секунды и погасла. В зеленоватом выпуклом стекле отражались только лица смотрящих в него людей.

— У меня такое ощущение, что не просто картинку нам показали, — после приличной паузы сказал инженер. — Это и был пресловутый Риманов прокол пространства. С его помощью Виктор Викторович ушел… куда-то и через него говорил с нами… напрямую, без всяких электронных преобразований.

— Кто бы сомневался, — кивнул Суздалев. — Я ваших терминов не знаю, но интуитивно ощущаю то же самое. Только вам не кажется — отверстие маловато, чтобы в него пролез такой солидный мужчина? — Он обвел рукой вокруг корпуса монитора.

— На фоне всего прочего это непринципиально, — отмахнулся Всеволод Ильич. — Так я приступлю к выполнению инструкций?

— Действуйте. А ты, Анатолий, иди за мной.

На кухне Георгий Михайлович спросил:

— Так в чем ты со мной был не согласен?

— Теперь это не имеет значения. Я ошибся, а вы были правы…

— В том, что Скуратов так или иначе даст о себе знать в указанное время?

— Да. Я считал, что он исчез окончательно или — на очень продолжительный срок.

— Почему ты считал именно так?

— Исходя из предыдущего опыта. Я ведь с первых дней вплотную работал по операциям «Гости» и «Репортер». Потому мне пришло в голову, что в лице Скуратова мы имеем второго «Репортера». Он, подумал я, давно был на связи с Ростокиным, но не имел возможности связаться с ним для организации побега. Мы ему своими руками такую возможность предоставили, чем он и воспользовался. Это же очевидно…

— Совсем не очевидно, — с сожалением в голосе ответил Суздалев. — Ты хороший офицер и неплохой оперативник, один из лучших у меня. Вот только с умением правильно думать у тебя проблемы. Быстро — получается. Но «быстро» и «верно» — не совсем одно и то же. Однако продолжим «работу над ошибками». Слава богу, ничего фатального не случилось, значит, можно позволить себе такую роскошь. Мне интересен сам ход твоих мыслей. За два часа ты склепал целую теорию. «Там», вообразил ты, наверняка настолько лучше и интереснее, чем «здесь», что люди, связавшиеся с Землей-2, как бы забывают о Родине. Правильно?

— Похоже, — неохотно согласился Арнаутов.

— На тебя, безусловно, подействовали впечатления, полученные от общения со столь неординарными личностями, как Шульгин, Новиков и его жена. Не осуждаю. Если вообразить, что «на той стороне» все такие и даже лучше, поскольку по законам элементарной теории вероятности не могли же попасть к нам для выполнения вполне элементарного задания самые лучшие. Следовательно, там существует рай земной или нечто весьма похожее. Я правильно реконструирую твои мысли?

— Пока да.

— Следовательно, попавший в этот рай нормальный человек не может сохранить привязанность к предыдущей жизни. Вот здесь и кроется логическая ошибка. Сама по себе не страшная. Для обывателя. Но ты же не обыватель! Тебе по должности и званию положено быть на порядок умнее и проницательнее. К примеру — задаться простейшим вопросом. Если у них там все так немыслимо хорошо, что они ищут у нас? Зачем сюда регулярно возвращаются? Мы с тобой знаем о нескольких, можно сказать — демонстративных случаях. А сколько их было на самом деле? Зачем они предупреждают о грядущей катастрофе для нашего, не для своего мира?

Суздалев покачивал носком ботинка, что очень нервировало Анатолия, попыхивал дымом в сторону панорамного окна, за которым длился и длился лучший в году день тридцать первого декабря. Опять снег пошел, все гуще и гуще. Сейчас бы в тройку с бубенцами и за город, на Истру или в Серебряный Бор.

— Поэтому, юный друг мой, я называю тебя так без всякой иронии или подначки, делать тебя начальником одного из наших управлений я пока воздержусь. Мне даже пришла плодотворная мысль — не стоит ли тебе на какое-то время заняться практиками? Буддистский сектор у меня подвисает. Между прочим, там генеральская должность.

— Ваше превосходительство!

— А что? — Суздалев приопустил на глаза веки. И не поймешь, нарочно это было сделано, или он перестроился.

«Если хочешь быстро овладеть всеми истинами и сохранять независимость в любой ситуации, нет ничего лучше, чем концентрация в делах. Вот почему сказано, что ученики, постигающие тайну и Путь, должны пребывать в сосредоточении… Если хочешь следовать Единому Пути, не питай отвращения к объектам шести чувств. Это не значит, что следует погрязнуть в объектах шести чувств, это значит, что следует все время сохранять правильную установку сознания и в повседневной жизни не привязываться к объектам шести чувств, но и не отвергать их, подобно тому, как утка ныряет в воду, но перья ее не намокают…»

— Георгий Михайлович, — чуть не возопил Арнаутов, настолько его испугал внезапный переход начальника в иную сферу. — Давайте я лучше командиром полка на Южный фронт поеду. Мне и комдива не надо!

«Если же, напротив, ты презираешь объекты шести чувств и стараешься избегать их, ты вступишь на путь ухода от мира и никогда не обретешь природу Будды. Если четко различаешь сущность, объекты шести чувств сами становятся сосредоточением, чувственные желания сами становятся Единым Путем, а все вещи превращаются в проявление Реальности. Вступив в сферу величайшей безмятежности, нераздираемые движениями и покоем, тело и сознание свободны и легки».

Оперативник медленно обалдевал, слишком непонятен и непривычен был изменившийся облик абсолютно здравомыслящего начальника, боевого офицера, чьи подвиги и сегодня не были забыты в анналах спецназовских войск. С такой придурью там не выживали.

Суздалев взглянул на него совершенно ясным и даже насмешливым взглядом.

— Впечатляет, не так ли? А я могу еще и на иврите из каббалы кое-что. А также и насчет вуду. Тебе полезно будет… В свое время мне тоже предложили поработать на направлении, ничего общего с моим опытом, характером, образованием не имеющем. Поколебался немного, потом вспомнил армейскую мудрость: «Ни от чего не отказывайся и ни на что не напрашивайся». Вот добьешься ты моего благословения уйти на строевую должность, а тебя там раз — и убьют. Как меня едва не убили, минутами граница между жизнью и смертью измерялась. Я себя виноватым считать буду, карму себе испорчу, а главное — дело наше пострадает. Поэтому служи, где поставили, и помни слова дзэнского наставника Хакуина: «Спрятанная добродетель вознаграждается явно».

Постучавшись, вошел инженер.

— Готово, Георгий Михайлович. — И протянул на ладони три кристалла. — Этот — мой учебный. Этот ваш, третий для института.

— Хорошо. Анатолий, обеспечь Всеволода Ильича напарником, пусть изучают машину в дозволенных пределах. Когда освоите, будете являться сюда каждый день, утром и вечером, проверять, нет ли каких новых сообщений, вообще… изменений. Установите в квартире следящие камеры и масс-детекторы. В одном из наших оперативных помещений поблизости организуй пульт круглосуточного наблюдения.

Суздалев убрал кристаллы в бумажник.

— Занимайтесь. Я сейчас сам съезжу в институт, переговорю с господином Поволоцким. Оттуда к себе. Если что, по Р-6 вызывай.

«Эр-шестой» — это сверхсекретный приемопередатчик новейшей разработки, с использованием хроноквантовых элементов. Позволяет осуществлять мгновенную связь на любые расстояния, вплоть до космических, абсолютно помехоустойчивый, стопроцентно защищенный от перехвата сигнала, вдобавок автоматически шифруемого. Всего их в России имелось несколько сотен экземпляров, выдавались они под расписку особо доверенным лицам известных ведомств и были снабжены не только маячками, фиксирующими местонахождение с точностью до метра, но и системой дистанционного уничтожения. Размером не превышает папиросной коробки, ценой соответствует неплохому автомобилю.

Указание Суздалева говорило о том, что в ближайшее время он может оказаться в таких местах, с какими другим способом связаться невозможно. Имелись в распоряжении службы подобные объекты, и много. Та же Нилова пустынь, Кирилло-Белозерский монастырь и прочие.

Несмотря на стремительно приближающуюся новогоднюю ночь, в институте Скуратова было многолюдно. Судя по всему, ученые, стремящиеся к Пределам знания, решили праздновать корпоративно, о чем говорила веселая суета в коридорах и разносящиеся по лестничным пролетам запахи.

(Суздалев не читал «Понедельник начинается в субботу» и не смотрел фильм «Чародеи», иначе мог бы оценить сходство.)

К заместителю директора по науке профессору Поволоцкому Самсону Фроимовичу его пропустили свободно, несмотря на режимность учреждения. На каждый случай у Георгия Михайловича имелись наиболее адекватные документы.

Для Поволоцкого он был чиновником Специального комитета, приблизительно соответствующим по рангу. Не настолько выше, чтобы вызывать административные рефлексы, но и не ниже, по той же самой причине.

Взаимно представились, поздравили друг друга «с наступающим», сошлись во мнении, что погода выдалась на удивление хороша. Профессор, мужчина с крупными, суровыми чертами лица, но с веселыми глазами и великолепной, вызывающей зависть седеющей шевелюрой, наверняка удивленный визитом (совсем неподходящее время, хотя формально и рабочее), кашлянул и будто невзначай приоткрыл сейф. Сейф был под стать хозяину, тяжелый и основательный, судя по до сих пор не потускневшей фирменной эмблеме на внутренней стороне — изготовлен на заводе Крейтона в 1889 году. При жизни, значит, еще Александра Третьего, Миротворца.

На верхней полке, над вторым, еще более защищенным отделением, красовалась литровая бутылка «Можжевеловой».

— Вы как?

— Отчего бы и нет, ради праздничка…

Поволоцкий оживился (наверняка визит чисто протокольный, в этом самом смысле), аккуратно разлил напиток в стограммовые, тоже очень старинные чарки. На закуску выставил тарелку с невероятно аппетитным даже на вид копченым салом.

Добрым словом проводили уходящий год, и только после этого замдиректора осторожно осведомился о цели столь неожиданной, но, безусловно, приятной встречи…

— Я, собственно, по поводу директора вашего, Виктора Викторовича.

— А что такое? Он скоро должен быть, обещал.

— Ну, это вряд ли. Сегодня он не сумеет отметить праздник в кругу сотрудников…

— С ним что-то случилось? — изменился в лице Поволоцкий.

— В подразумеваемом вами смысле, к счастью, нет. Но он отбыл в срочную командировку, не успев вас предупредить. Попросил меня это сделать.

Взгляд ученого выразил полное недоверие.

— Это как-то… не в его манере.

— Всякое случается. А меня просил передать вам вот это. После того как разберетесь, не сочтите за труд позвонить. — Положил на стол кристалл и соответствующую легенде визитку. — Результат я передам Виктору Викторовичу.

— Вы все-таки можете мне сказать, где он?

— Надеюсь, все, что он нашел нужным вам сообщить, здесь написано. Сам я этого не читал. Не в моих правилах. Но если вы сейчас откроете запись и посмотрите, есть ли там какой-нибудь смысл, буду удовлетворен. Мне ведь тоже интересно, не водят ли нас за нос.

— Кто?

— Это отдельный вопрос, и тоже интересный. Ну, давайте, Самсон Фроимович, попробуйте…

Профессор, пребывая в некотором обалдении, отошел в угол кабинета, где на специально оборудованном столе возвышался компьютер, на вид не отличающийся от того, что стоял у Ростокина.

Вложил кристалл в приемник, нажал несколько клавиш.

Суздалев продолжал сидеть в расслабленной позе, даже не повернулся в ту сторону.

Через несколько секунд Поволоцкий сначала протяжно свистнул, затем начал издавать, с неравными интервалами, всевозможные междометия: «Ого! Ух ты! Ну-у!.. Разве?» И в этом же роде на протяжении минуты с лишним.

— Мне достаточно, — громко сказал Георгий Михайлович, с шумом вставая.

— Как вы сказали? — обернулся профессор.

— Я сказал, что мне достаточно. Я убедился по вашим реакциям — это не пустышка. Так?

— Да, да, совсем не пустышка! Но как же? Вот черт…

— Так, значит, договорились, коллега. Когда разберетесь — немедленно позвоните мне. Возможно, я устрою вам контакт с Виктором Викторовичем по прямому проводу. Но запомните, категорически, никакой инициативы. И никаких разговоров на стороне. С кем бы то ни было. Предупреждать о последствиях считаю излишним. Еще раз с Новым годом.

Теперь можно было возвращаться к себе на Рождественский бульвар и посмотреть, какими истинами, почерпнутыми в параллельном мире, решил поделиться с ним господин Скуратов.

Голос академика, записанный на кристалле, в несколько более развернутом виде повторил то, что тот сказал с экрана. Как и с какой целью он принял решение посетить иной мир, как встретил там Ростокина и его друзей, Георгию Михайловичу лично знакомых. Он действительно собирался вернуться обратно в ближайший час, но получилось несколько иначе. Как выражаются герои романов: «Водоворот событий захватил…» Однако он не забыл своего обещания. Не желая испытывать терпение господина Суздалева и причинять беспокойство другим людям, он подготовил это сообщение и передает его в условленное время. Георгий Михайлович в курсе реального положения вещей, так что такая возможность его удивлять не должна. Сколько бы времени ни прошло на Земле-2, он, Скуратов, постарается вернуться поскорее. Те расчеты, которые должны будут сделать сотрудники его института, крайне важны для судеб обоих миров, но для непосвященных лиц никакой ценности не представляют. Проще говоря, никто там ничего не поймет…

Это Суздалев воспринял как намек на то, что спецслужбам не стоит тратить время на изъятие, засекречивание и попытки самостоятельной работы с материалами. Да он и не собирался. Институт Скуратова до сих пор не входил в сферу его интересов, слишком высокими абстракциями там занимались. Но вот теперь, когда в «сферу интересов» попал лично директор… Впрочем, нет, ерунда. Заказ на расчеты исходит наверняка от Новикова или Шульгина и касается их забот.

Одно странно — неужели всей научной мощи их мира недостаточно, если они прибегли к помощи…

Кстати, вполне вероятно, что именно такого мыслителя, как Виктор Викторович, там не существует. Не родился же у нас открыватель пути в параллельные реальности. А теперь взаимодополняющие умы встретились. Теоретики и практики, условно говоря. Чем и объясняется желание Скуратова задержаться в другом мире подольше. И какую-то задачу, не решенную там, он передал для разработки в свой институт. Чем привел милейшего господина Поволоцкого в большое замешательство, если не в изумление.

Что ж, дай бог, дай бог, лишь бы на пользу.

Остальную часть документа представлял весьма длинный монолог (или лекция) Новикова.

Прежде всего Андрей Дмитриевич счел нужным извиниться за прервавшееся, по независящим обстоятельствам, сотрудничество[93]. Они долго искали способы вернуться в свой мир и уже почти отчаялись, признав как горькую истину, что провал в «черную межвременную дыру» был «билетом в один конец». И вдруг, после спасения Ростокина с Аллой (или — вследствие этого), обратный проход открылся посередине Индийского океана, внезапно и нечувствительно. Только резкая перемена погоды и рисунок небесных созвездий подсказали, что они снова дома. Таким образом, выполнить свое обещание и доставить в Москву «Репортера» он не смог.

Снова отыскать путь в 2056 год удалось совсем недавно и тоже почти случайно. Обстоятельства этого «короткого замыкания» загадочны и рациональному объяснению не поддаются.

«Селигерский инцидент», скорее всего, лишь один из эпизодов гораздо более масштабного феномена, вызванного «пробоем изоляции» в жгуте реальностей, при участии случайно или целенаправленно активизировавшейся Ловушки. Об этом феномене Гиперсети он, Новиков, в свое время рассказывал, что впоследствии и подтвердилось. Углубляться же в недоказанные теории, непременно уводящие в сторону от главной темы, сейчас нет необходимости.

Тем не менее новый контакт со старыми знакомыми состоялся, и Новиков выразил надежду, что для Георгия Михайловича он оказался если не плодотворным, то интересным. По крайней мере, господин Шульгин утверждает, что у него сложилось именно такое впечатление.

Суздалеву казалось, что в голосе, звучащем из динамиков, присутствует легкая, едва уловимая, но отчетливая ирония. Впрочем, ее же он постоянно улавливал и при личном общении.

То ли это свойство русского языка почти столетней давности, сформировавшегося в других культурно-исторических условиях, то ли персональная черта характера. Такое впечатление, будто Андрей постоянно подчеркивает амбивалентность своих фраз. Хочешь — понимай так, хочешь — иначе. Никакое утверждение нельзя принять как стопроцентно истинное и откровенное, но и ложью его счесть нет оснований. Этакое постоянное балансирование на грани…

Теперь, продолжал Новиков, в силу некоторых причин, обсуждению в данный момент не подлежащих, у них появилась возможность наладить прямую и постоянную связь между двумя мирами. Пока только через квартиру Ростокина и установленную в ней машину, но отныне это лишь технический вопрос.

«Неужели наши с ними контакты действительно станут постоянными и неограниченными? — с радостью и тревогой одновременно подумал Суздалев. — Мы с Новиковым эту возможность обсуждали. Две абсолютно разные, но союзные России не только удвоят, учетверят, если не больше, способность противостояния любым вызовам, откуда бы они ни исходили. И на той, и на другой стороне».

Георгий Михайлович, как и положено по должности, мыслил масштабно. Что в активе? Альянс двуединой территории, с одинаковым набором природных ресурсов, и без этого крупнейших в мире. В каждом из миров. Теперь ими можно будет маневрировать. Объединенное население, сразу выводящее каждую из Россий на первое место в «цивилизованном периметре». Интеллектуальный потенциал, и там, и там — лидирующий, а теперь получивший шанс на взаимодополняющий обмен идеями и технологиями. Лучшие в мире вооруженные силы, могущие в случае крайней необходимости действовать совместно на любом из фронтов, а если иначе, с применением изысканного коварства — их спецназ на нашей территории, а наш — на их.

Результат может быть потрясающий. Как от воздействия вируса, против которого нет подходящего лекарства.

И кто окажется лидером в столь многообещающем процессе? Вот именно. Суздалев — Маркин здесь, Новиков — Шульгин там.

А Новиков говорил дальше. Будто продолжая и комментируя мысли Георгия Михайловича.

— Ничего в нашем мире, или в наших мирах, по очевидности, не происходит просто так. Возникшая проблема заключается в том, что открытие проходов от нас к вам одновременно привело к тому же самому в противоположную сторону. Да-да, друг мой, именно это и случилось. Но если мы к вам пришли с дружбой и надеждой, на нашу территорию полезли… Я и не знаю, как назвать. Сами посмотрите.

После этих слов пошел видеоряд. Суздалев не мог различить, где прямая кинохроника, где не уступающая ей компьютерная реконструкция. Да он и не знал о таких возможностях неигрового кино. В сорок минут вместилось все, имеющее отношение к проникновению дуггуров. Покушение монстров на Сталина в Москве-38 на Арбате, условная планета Зима и вполне реальная Валгалла, снова та же Москва и тот же Арбат, но с «медузой», новое вторжение «медуз» в учебный центр Дайяны и их же на Главную Базу. И Южная Африка. Где взрывались подобия плазменных бомб, а монстры и инсектоиты наступали не десятками и сотнями, а многими тысячами. Их натиск отражали обычные люди с легким стрелковым оружием.

Отчетливо, ярко, подробно, с закадровым текстом, сделанным наподобие такого к фильму «Обыкновенный фашизм». Понятно, доступно и опять-таки иронично, несмотря на трагизм происходящего.

Для Суздалева это было шоком, хотя и повидал он в своей жизни очень многое. Но не в таком формате.

— Впечатлило, Георгий Михайлович? — спросил Новиков, когда фильм закончился. — А это, очень может быть, только цветочки. Мы столкнулись с новой, ничего общего не имеющей с известными цивилизацией. Как видели — пока держимся…

Суздалев скрипнул зубами. Он хотел бы сейчас говорить с Андреем напрямую, задавать вопросы и получать ответы. Срочные, неотложные, кардинальные и категорические. Судьбоносное ведь для человечества, двух человечеств, время. То, что он увидел, — невыносимо. Для человека, не знавшего Второй мировой, а прочитавшего о ней в нескольких сомнительного происхождения книжках, пусть и с картинками. Как быть, что делать? Если завтра ЭТО придет к тебе? (Больше сорока лет Георгий Михайлович служил в боевых частях или числился по военному ведомству. Но никогда не участвовал в сражениях даже бригадного масштаба. Чтобы по нескольку тысяч бойцов равноценной подготовки и уровня вооруженности сталкивались лоб в лоб. И — до решительного результата. Танки горят, самолеты с неба падают, медпункт давно захлебнулся от потока раненых, помогать которым просто некому…)

Вместо этого — кино. И комментарии с плохо переводимыми на современный язык шуточками. Да не только комментарии. Вот она — правда жизни.

Суздалев, в очередной раз нервно закурив, отмотал фильм назад.

Смотришь, и озноб по коже, и душа одновременно радуется. Бурые холмы, оранжево-зеленый закат. Вышло из нечеловеческой мясорубки два десятка опаленных порохом, грязных, в рваных кителях офицеров, винтовки и незнакомого вида пулеметы на ремнях. Вот они стоят, курят и пересмеиваются, до того нецензурно! «Подумаешь, и не такое видали! Тут всего-то — большие тараканы, а в девятнадцатом — красные броневики в кубанской степи. Когда лежишь мордой в полынь и патроны кончились — хреновее…»

Ничего этих бойцов не берет!

Новиков, словно заведомо поняв и представив эмоции адресата, даже то, что он решил повторить для себя некоторые кадры, продолжил:

— Согласен, Георгий Михайлович. С непривычки впечатления — малоприятные. А мы же здесь с этим — где взводом, где ротой воюем. И у вас помощи не просим. Речь совсем о другом. Может так случиться, что придется нам на вашу территорию эвакуироваться. Примете? Но можно представить вариант поострее. Мы не успеваем, и вся эта пакость явится к вам не в виде театрализованного нашествия монголов, а во всей неприглядной подлинности. Поэтому, коллега, немедленно приводите в полную боеготовность все подчиненные вам и Маркину силы. Что у вас выйдет с регулярными войсками — сами разбирайтесь. Мой ролик — хороший учебный материал. Прокрутите его раз десять каждому командиру и солдату. Хотите — правду скажите, хотите в виде вводной. «Действие подразделения в потустороннем мире». Высшему начальству тоже показать невредно. После парной баньки с девочками.

Новиков коротко и неприятно рассмеялся.

— А здорово я, Георгий Михайлович, прошлогоднее обещание выполнил? Помните — «Не прошло еще время ужасных чудес…».

Суздалев ударил кулаком по подлокотнику кресла и затейливо, с употреблением тибетской и ассирийской терминологии, выругался. Чем превзошел капитана Кирдягу, оперировавшего при построении настоящих загибов только личным опытом, русским переводом Евангелия и знаниями, полученными во флотском экипаже и гальванерской школе[94]. Ну и двенадцатью годами плаванья на кораблях царского Балтийского флота.

Примечания

1

См. роман «Скорпион в янтаре».

2

Гностики — последователи гностицизма, религиозно-философского учения, представляющего смесь христианских религиозных догматов с греческой философией и восточными религиями.

3

Ригоризм — суровое, непреклонное следование каким-либо принципам, правилам, убеждениям.

4

Благо народа — высший закон (лат.).

5

Без гнева и пристрастия (лат.).

6

Дуумвиры (лат.) — соправители, два высших должностных лица, обладающие одинаковыми полномочиями.

7

Образ жизни (лат.).

8

Ирой — герой, но в несколько негативном смысле, творящий больше зла, чем пользы. Сознательно или по глупости — неважно. Отсюда поговорка: «Ирой с дырой» (русск. устар.).

9

См. роман «Время игры».

10

Онтология — философское учение, в идеализме (объективном и субъективном) якобы противоположное теории познания и логике. В марксизме-ленинизме все три течения взаимодополняющи.

11

См. роман «Андреевское братство».

12

См. роман «Время игры».

13

Агломерация — в данном случае независимые города-государства, образовавшиеся при слиянии некоторых мегаполисов с пригородами. Например, Шанхай, Сингапур, Джакарта, Мехико, Бомбей и др.

14

См. роман «Андреевское братство».

15

Апория — логическое затруднение, непреодолимое противоречие при разрешении проблемы. Антиномия — противоречие между положениями, каждое из которых по отдельности логически доказуемо.

16

Силенциум — тишина, молчание (лат.).

17

Металанги — языки более высоких семантических уровней по отношении к общеупотребимым. Условно каждый следующий уровень по сложности на порядок выше предыдущего. Так, например, фраза, произнесенная на металанге третьего уровня, потребует в сто раз больше времени для переложения на первый и т. д. Популярный пример: «Рецессивная аллель влияет на фенотип, только если генотип гомозиготен». Чтобы сделать ее полностью понятной (на уровне свободного оперирования) для человека с начальным образованием, необходимо вначале изложить ему курс общей биологии, а затем и генетики. Что займет минимум сто учебных часов.

18

См.: А. и Б. Стругацкие «Трудно быть богом».

19

Шенкель — внутренняя поверхность голени и колена, с помощью которых всадник, собственно, держится в седле и управляет лошадью. Стремена сами по себе для этого не предназначены, и если «облегчаться» от них, а не от шенкелей, последствия могут быть самыми неприятными.

20

См.: М. Лермонтов «Тамань».

21

В. Маяковский. «Стихи о советском паспорте».

22

Крона — 5 шиллингов.

23

Шестая склянка — шесть сдвоенных ударов судовым колоколом, отбивающим каждые полчаса. После восьмого отсчет начинается снова, что соответствует четырем часовым вахтам. В данном случае — три часа утра.

24

Inquisitive — любопытный, пытливый, настырный (англ.).

25

Гунтер (хантер) — порода английских охотничьих лошадей.

26

Между нами (франц.).

27

«Земгусар» — ироническое наименования сотрудников «Союза земств и городов», носивших военную форму с особыми знаками различия. Занимались в основном вопросами снабжения армии, формировали добровольческие санитарные поезда, распределяли благотворительную помощь фронту и т. п.

28

«Приведениие к абсурду» (лат.) — логическое доведение тезиса до нелепости, один из полемических приемов.

29

Через тернии к звездам (лат.).

30

«Товарищ» в дореволюционном смысле — заместитель.

31

Последний, окончательный довод (лат.).

32

См. роман «Одиссей покидает Итаку».

33

Старший морской начальник оперативного района.

34

Приблизительно капитан 3-го ранга.

35

См.: С. Колбасьев. «Арсен Люпен».

36

Стать на рельсы — жаргонное офицерское выражение, означающее получение погонов с двумя просветами. В данном случае — капитана второго ранга.

37

Сипаи — до 1947 года наемные солдаты местных национальностей, составлявшие основу колониальных войск Великобритании в Индии. См. также в словарях Сипайское восстание 1857 года.

38

ЛКр — линейный крейсер.

39

В царских военно-учебных заведениях применялась двенадцатибалльная система оценок. Пять — нечто вроде двойки с плюсом.

40

Генеральный груз — штучные грузы, в упаковке или без нее, принимаемые к перевозке по счету мест, в отличие от массовых, считающихся по весу или объему. То есть суда под генгруз имеют большее число трюмов, разделенных отсеками и нужным образом оборудованных.

41

Белли имеет в виду русские тихоокеанские эскадры 1904–1905 годов.

42

Дробь — флотский сигнал, означающий прекращение предыдущих действий. Стрельбы, приказа и т. п.

43

Диссидент (несогласный) — в странах, исповедующих католицизм и протестантизм, человек, отрицающий какие-то основополагающие догматы.

44

Воронцов подразумевает ликвидацию крепостного права в России в 1861 году.

45

Аболиционизм — в XVIII–XIX веках движение за освобождение негров в САСШ.

46

Сатрап (древн. персидск.) — наместник провинции, пользующийся всеми административно-судебными правами, но полностью зависящий от верховного правителя (царя).

47

Ковш — отгороженная пирсами или волноломами часть акватории, предназначенная для стоянки судов.

48

Бордингхаус — «приют моряка», в XIX — начале ХХ века припортовые заведения, сочетавшие в себе собственно дешевые гостиницы для отставших от судов и ищущих работу моряков, некоторое подобие профсоюзных контор, вербовочных пунктов и (иногда) борделей.

49

Кондукто́р — флотский чин, примерно соответствующий нынешнему мичману в российском флоте и уорент-офицеру в американском. Носил офицерскую форму и матросские погоны с продольным золотым басоном.

50

См.: Е. Тарле. Крымская война, т. 2, с. 261.

51

Локсодромия — линия на морской поверхности, пересекающая все меридианы под одним и тем же углом и представляющая собой спираль, с каждым оборотом приближающуюся к полюсу.

52

6 кб. — 1100 метров.

53

См.: Ж. Верн. «20 тысяч лье под водой».

54

«Ненасильственное сопротивление» — идея Махатмы Ганди, поклонника Льва Толстого. В соответствии с ней индусы должны были, не вступая в вооруженные конфликты, саботировать все решения колониальной администрации. В итоге эта политика привела к предоставлению Индии независимости в 1947 году.

55

В Российском Императорском флоте существовало правило, по которому всем офицерам-однофамильцам официально присваивались номера. В соответствии со старшинством по срокам производства в первый офицерский чин.

56

Батавия (Джакарта) — в те годы столица голландских колоний на территории нынешней Индонезии.

57

Бювон — выпьем (франц.).

58

Мировая тоска (нем.).

59

См. роман «Андреевское братство».

60

Фильм Э. Рязанова «Берегись автомобиля».

61

Московский инженерно-строительный, Московский архитектурный институты.

62

«Слава» — додредноутный броненосец из серии «Цесаревич». Три систер-шипа, «Суворов», «Бородино», «Александр Третий» погибли при Цусиме. «Орел» сдался в плен по исчерпании возможности к сопротивлению. «Слава» и «Цесаревич» («Гражданин» после Февральской революции) успешно сражались всю Первую мировую против многократно превосходящего немецкого флота. Особенно прославились в Моонзундских сражениях 1915 и 1917 годов.

63

Артефакт — явление или предмет искусственного происхождения, но неизвестного назначения.

64

В России Скуратова сохранялся «старый» алфавит, в котором присутствовали «ять», «фита», «ижица» и «и с точкой».

65

Резистанс — сопротивление, неприятие (фр.).

66

К примеру: капитан лайнера «Адмирал Нахимов» В. Г. Марков к моменту столкновения с «Петром Васевым» у Новороссийска (1986 г.) вполне законно сдал вахту помощнику и отдыхал, однако был осужден на 15 лет тюрьмы. Как и непосредственный виновник — капитан «Васева» Ткаченко. В любой «нормальной» стране Марков получил бы максимум служебное порицание.

67

См. роман «Одиссей покидает Итаку».

68

Бретёр — дуэлянт, задира, скандалист (франц.).

69

См. роман «Бульдоги под ковром».

70

Дополнительный курс Академии Генерального штаба — третий год обучения, на котором готовились офицеры непосредственно для службы в Генштабе. Окончившие два основных курса и не выдержавшие экзамена на третий получали нагрудный знак в виде Мальтийского креста и диплом о высшем военном образовании, что давало преимущественное право на занятие более высоких строевых и штабных должностей по прежнему месту службы.

71

См. роман «Бульдоги под ковром».

72

См. роман «Хлопок одной ладонью».

73

Звери — в дореволюционных военно-учебных заведениях юнкера и кадеты младших рот, объекты тогдашней «дедовщины» со стороны старших.

74

Командующий японским флотом во время Русско-японской войны.

75

Фашодский кризис 1898 года — конфликт между Великобританией и Францией, вызванный борьбой за колониальное господство в Африке. Возник после захвата французским военным отрядом селения Фашода на Верхнем Ниле, что создало угрозу британским позициям в этом регионе. Ввиду неготовности к войне Франция вынуждена была отступить, отказавшись от претензий на долину Нила.

76

Игорь имеет в виду роман Т. Майн Рида «В дебрях Южной Африки, или Приключения бура и его семьи».

77

См. роман «Ловите конский топот».

78

Страта — общественный слой, группа, объединенная каким-либо общим социальным (или, в данном случае, расовым, биологическим) признаком.

79

Релевантность — смысловое соответствие между посылкой и выводом, информационным запросом и полученным ответом.

80

См.: И. Ефремов «Лезвие бритвы».

81

Конгруэнтность — соразмерность, соответствие, совпадение (лат.).

82

Новосильцов Г. Д. (1996 г.р.) — изобретатель хроноквантового двигателя.

83

Her majesty navy — Военно-морской флот Ее Величества.

84

Изумление, по-старорусски, не удивление, а потеря разума.

85

Прицепной вагон к паровозу, предназначенный для запаса угля и воды. В военное время на тендере часто устанавливали пулемет или наблюдательную бронированную рубку.

86

«Ли Энфильд» — одна из двух типов винтовок, принятых в английской армии в англо-бурскую войну и позже. Отличалась хорошей прицельностью и мощным боем. До настоящего времени используется в Афганистане.

87

Ко́пье — возвышенность, холм (голландск.).

88

Батовать — особым образом связывать друг с другом поводьями нескольких лошадей, поставленных через одну головами в разные стороны, что исключает возможность их бегства.

89

См.: И. Бабель. «Одесские рассказы».

90

Пурист — ревнитель чистоты и строгости нравов, нередко лицемерный (лат.).

91

Бонвиван — человек, любящий жить в свое удовольствие, богато и беспечно, кутила, весельчак (франц.).

92

А. Кочетков. «Баллада о прокуренном вагоне».

93

См. роман «Время игры».

94

См.: Л. Соболев. «Индивидуальный подход».

Content

Василий Звягинцев
СКОРО ПОЛНОЧЬ

Книга первая АФРИКА ГРЁЗ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания