Лихачев Виктор

И матерь их Софья

Виктор Лихачев

И матерь их Софья

Драма в шести действиях.

Действующие лица:

Николай Михайлович Прокофьев, учитель истории Вера Ивановна Рощина, директор школы

Тамара Викторовна Лазукина, актриса Виталий Сергеевич Ильин, ее муж, бизнесмен

Софья Викторовна Лазукина, учитель истории Евграфыч, житель города Одуева

Ирина Леонидовна Войтюк, учитель русского языка и литературы Петр Петрович Самсонов, учитель математики

Нина Ивановна Козлова, Светлана Георгиевна Филатова, педагоги Одуевской школы Борис Семенович Заславский, режиссер

Леонид Игоревич Портнов, мэр Одуева Васильев, участковый милиционер

Мальчик и девочка, участники спектакля "Гроза" Актеры народного театра, милиционер, жители Одуева. Часть первая.

Действие первое.

Картина первая.

Кабинет директора школы Рощиной. Она сидит за столом, что-то пишет. После стука в дверь входит Прокофьев.

Прокофьев. Здравствуйте, Вера Ивановна. На ковер вызывали? Рощина. ( Молча, показывает рукой на стул, затем продолжает какое-то время писать, лишь после этого поднимает на Прокофьева глаза). День добрый, Николай Михайлович. У вас, я вижу, опять чудесное настроение? Прокофьев. А разве может быть иначе, многоуважаемая Вера Ивановна? (Начинает загибать пальцы). Я молод, здоров, умен, красив, холост, работой доволен, ученики меня любят, коллеги уважают, вы - цените, девушки, так те просто обожают, собаки со мной дружат... Вот видите, пальцев даже не хватило. Рощина. Прокофьев, ответь мне: ты пользуешься тем, что я знаю тебя с пеленок, что с Марией Михайловной мы подругами были? Сколько раз мне еще придется краснеть за своего учителя истории?

Прокофьев. Можно ответить? Рощина. Нужно!

Прокофьев. Тогда по порядку, многоуважаемая Вера Ивановна. Разве можно пользоваться такими святыми чувствами, как дружба, любовь? Тут дело скорее в моей харизме...

Рощина. В чем, чем? Прокофьев. Харизме. Ну, как бы сказать по другому? В моем шарме, обаянии. Вот вы, да и не вы одна, под мою харизму и попали. Рощина. Издеваешься, гад?

Прокофьев. Теть Вер, так я же любя. А если серьезно, что случилось? Рощина. Я только что из райкома. Вот, почитай. (Протягивает Прокофьеву листок бумаги).

Прокофьев. Что это? Рощина. Ты читай, читай.

Прокофьев. (Читая). Докладная... заведующему РОНО от методиста Шиловой Г.И... Ага! Преподаватель Одуевской средней школы No2 Прокофьев Н.М.... так-так... в присутствии учителей этой школы обозвал меня дурой... (Поднимая голову). Неточность, Вера Ивановна.

Рощина. Неужели? Прокофьев. Я назвал ее круглой дурой.

Рощина. Круглой дурой? Понятно. Методиста РОНО? Ты хоть соображаешь, что говоришь?

Прокофьев. Что за методист Шилова Г.И. - это еще тот вопрос, а студентку Гальку Шилову я знаю хорошо. На три курса старше меня училась. Тупая была - вспомнить страшно. Я ей по три раза каждую тему объяснял. Она меня за это салом с картошкой кормила.

Рощина. Натурой, выходит, брал. Прокофьев. Кушать хотелось, теть Вера.

Рощина. Здесь я тебе не теть Вера, а Вера Ивановна. Или товарищ директор. Прокофьев. Понял.

Рощина. А я не поняла: ты ее по старой памяти что ли круглой дурой назвал? Прокофьев. Да как можно... товарищ директор? Галина на урок ко мне пришла. Я, говорит, тебя проверять пришла. Проходи, отвечаю, усаживайся поудобнее. А сам про себя думаю: ежели Галька методист РОНО, то кем тогда должен быть я? Рощина. Брось, будто ты не понимаешь, в чем дело. Шилова-старшая начальник торга. У нее вся наша власть отоваривается. В школе-то дочка и года не продержалась, вот мамашка ее и устроила на теплое местечко. Прокофьев. И вы это считаете нормальным, товарищ директор? Рощина. Не считаю. Но и оскорблять ее тебе никто не давал права. Прокофьев. Так я не дорассказал. У меня тема была - "Средневековый город". 6 класс. Не урок получился - сказка. Я ребятам и репродукции Брейгеля и Яна Вермера принес, вагантов им читал, мы музыку из фильма "Город мастеров" слушали. Помнишь, теть Вер: тили бом-бим-бом...

Рощина. Не увлекайся. Что дальше? Прокофьев. Да это самое главное! Меня дети два года назад успокаивали: не переживайте, Николай Михайлович. Все равно мы эту вашу историю забудем, к чему она нам? Все равно пойдем в трактористы и доярки. Но ты же сама мне тогда говорила: не сдавайся.

Рощина. (Тихо). Я это помню, Коля. Прокофьев. И я заставил их полюбить историю. Через музыку, живопись, поэзию. Они ведь до сих пор не догадываются, как я их заставлял! И теперь самый тупой ... нет, тупых у меня нет, - самый слабый из моих мальчишек, разбуди его хоть ночью, тебе о том же средневековом городе все расскажет... И вот эта... нехорошая женщина, когда мы выходили из класса, говорит мне: "Хороший урок Николай Михайлович, я ставлю вам "4".

Рощина. Для нее такая оценка всегда была пределом мечты. Прокофьев. А меня аж подбросило. Стой, говорю, Галина Андреевна. Раз вы методист, разберите мой урок, и объясните мне, что я ни так сделал. Рощина. Ну и как, разобрала?

Прокофьев. Я у вас нашла, говорит, один недочет: за все время урока вы ни разу не упомянули о решениях 26 съезда КПСС. Я сначала решил, что она шутит. Переспросил, не ослышался ли я. Оказалось, нет. Ну, вот тогда я и сказал, все, что о ней думаю... Нет, ты представляешь, я должен был закончить урок словами: какой бы прекрасной стала жизнь жителей средневекового города, знай они о решениях 26 съезда КПСС.

Рощина. Понятно. А что произошло в кабинете политпросвещения? Прокофьев. Вам и об этом доложили, товарищ директор. Рощина. Представь себе.

Прокофьев. Как его... Портнов, собрал учителей истории со всего района. Кстати, кто он по должности?

Рощина. Третий секретарь. Отвечает за идеологию. Прокофьев. Запомню. Собрал, значит, он нас, и давай орать: скоро Пасха, крестный ход, если хоть один ваш ученик будет в нем участвовать - пеняйте на себя. Прощайтесь с партбилетами, комсомольскими значками. Особенно досталось Сергею Сергеевичу Сухожилову из Воронихинской школы. У них же в селе действующая церковь находится и к ним полрайона на крестный ход сбегается. Чему вы учите детей, орет он на Сухожилова. А Сергей Сергеевич этому Портнову в отцы годится. Вот, кстати, кому за идеологию отвечать. Интеллигент, умница, добрейшей души человек.

Рощина. Что же ты замолчал? Прокофьев. А я все сказал. Тебе же доложили, что было дальше. Рощина. Доложили... Да на меня орали, что я под своим боком пригрела антисоветчика.

Прокофьев. Кого - кого? Рощина. Антисоветчика!

Прокофьев. Это я то, с семи лет рисовавший "Аврору" и с октябрятским значком ложившийся спать, антисоветчик?

Рощина. Вот я и хочу услышать от тебя, повторяю, от тебя, что ты тогда сказал Портнову?

Прокофьев. Я сказал, что он не имеет права разговаривать с нами в таком тоне, а кричать на пожилого человека, ветерана войны - гнусно. Еще я сказал, что готов хоть сейчас выложить комсомольский билет, но пасти своих ребят, не собираюсь. Тем более, что их у меня пятьсот человек. А по нашей советской Конституции, каждый гражданин СССР имеет право на... Короче, хорошо я ему сказал. Рощина. Ты от скромности не умрешь.

Прокофьев. Понимаю, скромность украшает, но зачем мужчине украшения? Нет, правда, тишина в зале стояла - слышно было, как муха в окно стучалась. Представляешь, теть Вер, все головы угнули, все сорок человек, а потом, не поднимая голов мне зааплодировали.

Рощина. А что же Портнов? Прокофьев. Да трус он, как и все те, кто кричит на людей, которые не могут им ответить... Надо же, идеолог, ядрена вошь... Ладно, Вера Ивановна, обещаю быть умней. Плетью обуха не перешибешь. Потерпите еще годик, а там... Рощина. (Перебивает его) Не поняла...

Прокофьев. А что здесь понимать. Из положенных по распределению трех лет, два я уже отработал.

Рощина. (Видно, что эта новость буквально сразила ее). Николай Михайлович, Коля... ты это серьезно?

Прокофьев. Абсолютно, Вера Ивановна. Я свободный человек, а мир огромен и интересен. Слава Богу, одним Одуевым он не ограничивается. Я не хочу, чтобы мною руководили Портновы и Шиловы.

Рощина. Дураки есть везде, Коля. И чем больше город, тем их больше. Прокофьев. Но, как ни странно, в большом городе они реже попадаются на пути. Представляешь, еду я в метро, вокруг толпа народа - и все молчат. И я не знаю, кто они - гении или кретины. Читаю книгу, и мне нет до них дела. Как и им до меня. Но зато в большом городе есть музеи, театры, консерватория... Я огорчил тебя, теть Вер?

Рощина. ( Резко встает из-за стола и начинает ходить по кабинету). Значит, плетью обуха не перешибешь? А вот два года назад, Николай Михайлович, здесь, в этом самом кабинете... помнишь, 9 "Б" сорвал твой урок. Тогда ты сказал мне: "Тетя Вера, я не сдамся". А сейчас они за тобой гурьбой ходят. Прокофьев. Так тогда речь шла о моей чести, о профессии, наконец. Рощина. Правильно, два года назад тебя задели за живое. А сейчас, гордишься, какой ты смелый: эта - дура, этот негодяй! Ведь хороших, честных, искренних людей больше, Коленька! Им... им просто надо друг за друга держаться, объединиться. Не умею я красиво сказать. Ты вот вспомнил, как тебе аплодировали. Прокофьев. Угнув головы.

Рощина. Но для какой-то Марьи Ивановны, забитой, задерганной - это поступок. Понимаешь?

Прокофьев. Понимаю. "Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков". Рощина. Дурак, прости Господи!

Прокофьев. Может быть, Вера Ивановна. Но не Дон Кихот. Всю жизнь сражаться с ветреными мельницами? Увольте.

Рощина. Лучше сидеть в консерватории и слушать Моцарта. Прокофьев. А это действительно лучше. Кстати, не понимаю вас. В чем я виноват? Что хочу уехать из этой дыры?

Рощина. Бежать, Прокофьев, не уехать, а бежать. Кстати, пойми и меня. Далеко бы ты уехал отсюда с волчьим билетом.

Прокофьев. Волчьим билетом? Рощина. А ты как думал? Публично отвесил оплеуху Портнову и решил, что на этом все закончится? Два часа я горло в райкоме из-за тебя драла. Спасибо, первый поддержал. Правда, пришлось пообещать, что на собрании мы тебя пропесочим. Прокофьев. На каком собрании?

Рощина. (Смотрит на часы). На нашем, дружок, на нашем. Через пять минут сюда девчата придут. А пока хочу задать тебе последний вопрос. Прокофьев. Неужели последний?

Рощина. Говорят, тебя после уроков каждый день в закусочной видят. Это правда? И что ты там, скажи на милость, делаешь?

Прокофьев. Закусываю. Рощина. А ты не иронизируй.

Прокофьев. Повторяю, Вера Ивановна, мой бог - свобода. Я - свободный человек. Уроки отвел, и делаю все, что сочту нужным. Рощина. Но ты же учитель!

Прокофьев. Ну и что? Разве учителям запрещено входить в закусочные? Я детям рассказывал, что в Штатах в свое время висели таблички на присутственных местах: "Входить собакам и неграм запрещено". Представляю: "Вход учителям и..." Рощина. Не паясничай. Опять вызов?

Прокофьев. Кому? Рощина. Да не придуряйся, все ты понимаешь. Мимо дети гурьбой ходят, а учитель пиво глушит.

Прокофьев. Стоп, Вера Ивановна. Не пью я пиво. Меня с него на сон тянет и изжога начинается.

Рощина. Тогда что? Водку? Прокофьев. Водку в закусочной? Фи, Вера Ивановна. Портвейн, добрый старый портвейн. С котлетой или с бутербродиком: хлеб, совсем немного масла и килечка... Чудо!

Рощина. Ты меня разыгрываешь, Прокофьев? Так и спиться не долго. Прокофьев. Не обязательно. У меня учитель в институте был, Вадим Николаевич Зареченский. Мудрейший человек! Помню, у него на семинаре закончит кто-нибудь из студентов доклад, наспех подготовленный, а он посмотрит на него и скажет: "Это все, батенька?" И сам так начнет рассказывать, что мы целый час притихшие сидим. А сколько стихов старик знал... Так о чем мы? Да, и как-то я заметил, что возвращаясь с занятий, а Зареченский только пешком ходил, наш Вадим Николаевич в кафешку одну все время заходит, - ее у нас Рублевкой звали. Я проследил, и что же оказалось? Аристократ, белая кость, с академиком Лихачевым дружил, что же он себе в этой забегаловке заказывал? Портвейн! Ну, а поскольку Зареченский для меня был авторитетом...

Рощина. Одним словом, и ты попробовал. Прокофьев. И ведь понравилось!

Рощина. И сердито, и дешево. Ладно, ты мне зубы не заговаривай, я тебя насквозь вижу.

Прокофьев. А если видишь, что спрашиваешь? Рощина. Ох, послушает кто нас со стороны - потеха. То ко мне на ты обращаешься, то на вы. Вера Ивановна, товарищ директор, теть Вера. Прокофьев. Так я же по просьбам трудящихся. (После паузы). Обещаешь, о моей страшной тайне никому не рассказывать?

Рощина. Могила. Прокофьев. Беру я, значит, свою котлетку... Рощина. И стакан портвейна в придачу.

Прокофьев. Это святое, товарищ директор. Выпиваю. Закусываю. Беру второй. Не смотри так, больше - ни грамма. И когда по телу начинает растекаться тепло, а серый наш Одуев мне уже кажется каким-нибудь Баден-Баденом, появляется она. Рощина. Кто - она?

Прокофьев. Откуда я знаю? Незнакомка, видение, мечта. (Неожиданно начинает декламировать).

И каждый вечер, в час назначенный (Иль это только снится мне?),

Девичий стан, шелками схваченный В туманном движется окне...

Рощина. Интересно, интересно. Каждый вечер, говоришь, движется? Значит, из медучилища. Оно как раз через дорогу от закусочной. Прокофьев. Какой мудрый человек это спланировал? Рощина. А какие-то особые приметы имеются?

Прокофьев. У видения? Побойся Бога, Вера Ивановна. Впрочем, я заметил одну особенность. Когда она идет, то у нее часто тетрадки к груди прижаты, будто она текст наизусть учит.

Рощина. Томка Лазукина! Она. И впрямь, красивая деваха. Два года в театральный вуз поступала и все неудачно. Но девчонка упрямая: все равно, говорит, поступлю. А пока она в медучилище...

Прокофьев. Ты что замолчала? Рощина. А ведь это мысль.

Прокофьев. Какая мысль? Рощина. Это я о своем.

Раздается стук в дверь. В ее проеме появляется голова Войтюк. Войтюк. Мы пришли, Вера Ивановна.

Картина вторая.

Те же, Войтюк, Филатова, Козлова, Самсонов. Рощина. Вот и чудненько. Проходите девчата. Прокофьев. (Уже догадавшись, в чем дело, Самсонову). И ты, Брут! То бишь, брат Петруха. (Цитирует). " И я один. Все тонет в фарисействе"... Самсонов. Мне велели, Коля.

Рощина. Разговорчики! Присаживайтесь, товарищи, присаживайтесь. Итак, комсомольское собрание педагогов Одуевской средней... Прокофьев. Прекрасно! А что здесь делаете вы и (показывает на Козлову) Нина Ивановна?

Рощина. Разве я не сказала? Извините. Собрание открытое, и мы с уважаемой Ниной Ивановной, как коммунисты и ваши старшие коллеги, будем присутствовать на нем. ( Обращаясь к Козловой). Ниночка, веди протокол. Ирина Леонидовна, а вас мы избираем председателем собрания.

Прокофьев. Ни фига себе, демократия! Рощина. Ирина Леонидовна, начинайте.

Войтюк. Товарищи, мы собрались, чтобы обсудить поведение нашего коллеги, преподавателя истории Николая Михайловича Прокофьева. Кто-нибудь хочет высказаться?

Прокофьев. Я хочу. Ирка, больше денег в долг не дам. У меня все. Войтюк. Николай Михайлович, неужели вы не понимаете, зачем мы сюда пришли? Прокофьев. Понимаю, чтобы пропесочить.

Войтюк. Дурак! Прокофьев. Где-то это я уже сегодня слышал. Филатова. Можно мне? Вера Ивановна, а может и впрямь не будем комедию ломать? Напишем для райкома протокол, как все мы клеймим этого... этого... ну, подскажите слово!

Войтюк. Зарвавшегося типа. Филатова. Точно. Спасибо, Ирочка. Зажравшегося, тьфу ты, зарвавшегося типа и... Козлова. Мне все это писать?

Самсонов. И я согласен. Официально осудим, а в секретном приложении, для себя, выразим высокую оценку его мужественной позиции. Рощина. Это надо же, Петр Петрович, у вас, оказывается чувство юмора имеется? Прокофьев. (Аплодирует). Молодец, брат Петруха. Только я предлагаю наоборот: что секретно - отправим в райком, а о том, как шельмовали... Филатова. Клеймили, Коля, клеймили! Передергиваешь. Все зашумели. Рощина пытается восстановить порядок, но тщетно. Наконец, она что есть силы бьет рукой по столу. Все сразу умолкают. Рощина. Тихо! (Прокофьеву). Вот, Коля, чем в России заканчивается демократия бар-да-ком! (Ко всем). Никаких секретных материалов. Правильно сказала Светлана Георгиевна, мы этого типа заклеймили - ради его же блага. Войтюк. (Прокофьеву). Ты же нам потом спасибо скажешь. Рощина. Как же, вы от него дождетесь! Через год махнет нам ручкой - и забудет, как звали.

Филатова. Это правда? Войтюк. Вот это да!

Самсонов. Коля... Козлова. Я совсем запуталась, что мне писать? Рощина. Слушайте, вы, как малые дети. Учителя называются. Николай Михайлович вам потом сам все объяснит. Но, в любом случае, еще годик ему придется нас потерпеть. И мы не ограничимся одними осуждениями. Думаю, выражу общее мнение: во многом проблемы Прокофьева проистекают оттого, что он не участвует в общественной жизни школы, города. И мне кажется, что мы можем для него придумать кое-что интересное.

Как известно, наш древний город славен среди прочего и тем, что в самом конце прошлого века силами преподавателей и учащихся старших классов первой городской гимназии был создан народный театр. Именно он дал России известного актера Преображенского, с успехом выступавшего на подмостках многих провинциальных театров страны.

Прокофьев. Вера Ивановна, вы же сами сказали: "как известно". Про этот театр самодеятельный, про Преображенского, который на самом деле был Худорожковым, в Одуеве все знают. Какое это имеет отношение... Рощина. Не перебивайте меня, пожалуйста, Николай Михайлович. Имеет! И не самодеятельный, а народный, на сцене которого Худорожков стал Преображенским. Обратите внимание на фамилию: соприкоснувшись с театром, человек преобразился. Прокофьев. И напрасно: жил бы себе спокойно купцом в Одуеве, а то спился, преображенный, не то в Саратове, не то в Туле. Филатова. Что вы говорите, Николай Михайлович! Его убило самодержавие, мещанская среда и...

Рощина. Светлана Георгиевна, не поддавайтесь на провокацию. Я продолжаю. Через два месяца Одуевскому народному театру исполняется 85 лет. К сожалению, в последние годы он переживает непростые времена, отчасти связанные с болезнью нашего замечательного режиссера Павла Игнатьевича Смирнова... Хочу напомнить вам, дорогие друзья, что наша школа располагается в том же здании, что и первая городская гимназия, что и поныне основной костяк народного театра - это мы с вами. 85 лет назад наши предшественники поставили и сыграли первый свой спектакль - "Грозу" Островского. Думаю, выражу общее мнение: наша задача, нет наш, долг поставить "Грозу", спустя 85 лет. И доказать, что Одоевский народный театр жив.

Все присутствующие, кроме Прокофьева, дружно аплодируют. Тот сидит, раскачиваясь на стуле, и глядит в сторону.

Прокофьев. Делайте со мной, что хотите, но я не буду играть в вашем балагане. Рощина. И не надо. (Опять переходит на пафос). Товарищи, мне кажется, нет, я уверена: Николай Михайлович, наш талантливый и многообещающий педагог, справиться с ответственной ролью постановщика этого спектакля, которую мы ему здесь единогласно поручаем.

Прокофьев. (Впервые поворачивая голову в сторону Рощиной). Не понял... Войтюк. Такое тебе общественное поручение, дорогой наш талантливый и многообещающий.

Прокофьев. А если я отказываюсь, что тогда? Козлова. (Не поднимая головы и продолжая писать). Тогда вы расстанетесь с комсомолом и уже не будете вечно молодым.

Войтюк. (Подняв руку, и сразу став похожей на школьницу). Вера Ивановна, можно мне?

Рощина. Ты же председатель собрания! Войтюк. Понятно. Слово предоставляется мне. Николай Михайлович, Коля! Поверь, это будет просто здорово. Мы давно уже и роли все распределили. Ну, почти все. Я

- Варвара. Сергей Сергеевич, наш физрук - Дикой. Филатова. Я - Глаша. Нина Ивановна - Феклуша. Прокофьев. Кто будет играть Кабаниху, не говорите: я догадался. Войтюк. Вера Ивановна, не поддавайтесь на провокацию. Мещанина Кулигина сыграет Евграфыч.

Прокофьев. Наш городской аптекарь? Вот это в точку. Всю жизнь эликсир бессмертия изобретает...

Филатова. Между прочим, он в народном театре уже много лет. Помнит... Прокофьев. Неужели Преображенского?

Войтюк. Я продолжу, с вашего разрешения. Пока нет актеров на роль Бориса и... Рощина. Как это нет? (Показывает на Самсонова). Вот - готовый Борис. Самсонов. (Робко). Извините, но я... У меня с детства... боязнь сцены. Козлова. Вылечим, Петр Петрович. Партия сказала надо, комсомол ответил есть. Прокофьев. Вот, брат Петруха, не рой другому яму, сам в ней окажешься. Войтюк. Так, с Борисом решили. Хотя, честно сказать, у меня есть сомнения по этой кандидатуре... Остается Катерина.

Рощина. Кажется, я знаю, кто бы мог нам помочь. Нина Ивановна, ты выпускала два года назад Томочку Лазукину?

Козлова. Точно, я. Войтюк. И я ее помню. Хорошо стихи читала. Жаль, никак не может в театральный поступить. А девушка красивая.

Пока они говорят, Прокофьев вновь медленно поворачивает голову в их сторону. Прокофьев. 85 лет, говорите?

Рощина. 85, Коленька. Прокофьев. Думаете, справлюсь? А вдруг, не оправдаю вашего доверия? Войтюк. Ты - и не оправдаешь?

Прокофьев. Ну, если вы так просите... Филатова. Вспомнила! Томка Лазукина! Она гуляет с Виталиком Ильиным. У них через два месяца свадьба.

Рощина. Тьфу на тебя. Идиотка! Филатова. А что я такого сказала?

Войтюк. Кажется, понимаю. Прокофьев, неужели? Рощина. Тишина в классе! За два месяца все может измениться. Особенно если вместе репетировать.

Козлова. Ты что, Ивановна, такое говоришь? Рощина. Что надо то и говорю. (Обращаясь к Прокофьеву). Вот увидишь, все будет хорошо.

Филатова. В каком смысле? Рощина. Во всех смыслах. Ты, Коля, парень у нас выдающийся. Сам говорил, у тебя есть... как это? На "х" называется?

Женщины. (Хором). Вера Ивановна! Рощина. А что вы подумали? Коля, ты сам скажи, что у тебя есть. Прокофьев. (Смеется). Дорогие женщины! Вера Ивановна имела в виду харизму. Самсонов. Это что-то вроде способности очаровывать людей. Рощина. А я что говорю? (Прокофьеву). Считай, Томку у Ильина ты уже отбил. (Войтюк). Ирина Леонидовна, по-моему, собрание прошло очень успешно. Завтра начнем репетировать, а сейчас закрывай заседание. Войтюк. Торжественное собрание, посвященное... Что я несу? Совсем голову потеряла. Одним словом, по домам, народ!

Картина третья.

Явление первое.

Маленькая закусочная в центре Одуева. Все места стоячие. Прокофьев и Самсонов расположились у одного из столиков. Перед каждым из них по стакану портвейна. Из окна открывается чудесный вид на бульвар.

Самсонов. (Громким шепотом). Коля, я не буду пить эту гадость. И вообще, давай отойдем куда-нибудь в уголок. У меня такое ощущение, что все пальцем показывают. Прокофьев. На кого?

Самсонов. На меня, разумеется. Здесь родители моих учеников. Прокофьев. Ну и что? Им можно, а тебе нельзя? Самсонов. Прошу тебя, давай хотя бы отойдем в сторону. Прокофьев. Неужели тебе не нравится вид за окном? Знаешь, май и сентябрь - мои любимые месяцы. Впрочем, давай сначала выпьем. Твое здоровье, брат. (Выпивают). Хорошо. Так вот, ты не задумывался над тем, что характер народа во многом зависит от климата?

Самсонов. Не задумывался. Я же математик, Михалыч. Прокофьев. Понятно. Почему душа русского человека так непредсказуема. А ты посмотри на нашу погоду: март, апрель - не поймешь что, то снег и собачий холод, то припекает на солнышке. Но вот приходит май. Посмотри, Петруха, посмотри. Все цветет, но без пышности, зато так душевно, чисто. Соловьи поют. Лягушки квакают. Благодать. А погода, погода: ни жарко, ни холодно, в самый раз. "Сыплет черемуха снегом" - это ведь только русский поэт мог написать. А потом лето. Пыль, комары, жара... И вдруг - сентябрь. Боже, какой месяц! В воздухе так тихо, что видишь, как пролетает каждая паутинка. Леса - в золоте, а в синем небе - курлы - курлы,

- это журавли улетают на юг...

Самсонов. Да ты поэт, Михалыч. Я ведь всегда тобой восхищался, я... Слушай, давай еще по одной?

Прокофьев. Вот таким ты мне нравишься. Кстати, с тебя причитается. Самсонов. Согласен. А за что?

Прокофьев. Думаешь, я не вижу, как ты по Войтючке вздыхаешь? Не согласись я на роль вашего режиссера, ты бы так и остался старой девой. Самсонов. Неужели, это видно? Прости, а причем здесь старая дева? Прокофьев. Кто-то предлагал еще по одной? Кстати, купи по котлетке. Самсонов. (Возвращается с новой порцией портвейна). Художник, брат Никола, должен быть голодным.

Прокофьев. Кто тебе сказал такую чушь, математик? Художник не должен быть сытым, ибо сытость есть пресыщенность. А оставлять человека голодным, будь то художник или сапожник - преступление.

Друзья выпивают. Самсонов. Что же я раньше сюда не приходил? Но ты об Ирочке говорил... Прокофьев. О ком? О Войтючке? Да здесь все просто: не уломай меня Рощина, ты бы всю жизнь только вздыхал о ней. А сейчас у тебя есть шанс. Почитай, каждый день репетируем.

Самсонов. А что толку? Ты слышал, как она тогда сказала? (Передразнивает Войтюк). "У меня есть сомнения по этой кандидатуре". Прокофьев. Ну и что? Попробуй мыслить логически, брат Петруха, и ты поймешь, что нравишься ей.

Самсонов. Ты выводишь это из слов... Войтючки? Прокофьев. Да. Продемонстрировать? Пожалуйста. Когда возникла твоя кандидатура на роль Бориса, этого робкого застенчивого человека, Ирочка решила, судя по ее словам, что ты не такой. Так? Идем дальше. Вы с ней, как я заметил, в школе только здравствуетесь и прощаетесь, а она получается, о тебе имеет представление. И в этом представлении ты - не робкий, не застенчивый. А почему она так думает? Да потому, что просто думает о тебе. А с какой стати красивая незамужняя девушка будет думать о холостом красавце мужчине? Он ей нравиться. Самсонов. Ух ты! Давай еще по одной. За нее. Прокофьев. За Войтючку?

Самсонов. Нет, за логику. Прокофьев. А тебе плохо не будет? У нас через полчаса репетиция. Самсонов. Мне давно не было так хорошо. Только разреши еще одно мое сомнение. Извини, я еще разочек сбегаю, потом договорю. (Уходит. Прокофьев пристально смотрит в окно).

Возвращается Петр. Прокофьев. Быстро сбегал.

Самсонов. Давай, за нас. (Почти без паузы). Понимаешь, Михалыч, про нее всякое говорят...

Прокофьев. Интересно. Самсонов. Какая-то она вся... разбитная. Курит. Ну, и... ты меня понимаешь. Прокофьев. Знаешь, Петр Петрович, почему я не люблю вашего брата идеалиста? Всю жизнь принцесс ждете. Придумаете себе какую-нибудь фигню - и поклоняетесь ей. А живого человека разглядеть не можете.

Самсонов. Постой... Прокофьев. Нет, это ты постой. У Ирки разбитной характер? Просто она своя, в доску, понимаешь? Когда я неделю с воспалением легких в больнице валялся, знаешь, кто ко мне из школы пришел? Рощина и Войтюк. Самсонов. Я же не о том.

Прокофьев. А я о том, Петя. Надо не внешнее в человеке видеть, а его суть, сердце его. Какой-то недоносок один раз ее до дома проводил, потом Бог знает что наболтал, а ты слушаешь и веришь.

Самсонов. Да если бы один. Прокофьев. Ну и что? Если ты любишь ее - какая разница? (Говорит совсем тихо). У Ирины сердце золотое, Петруха. Если это сердце выберет тебя, считай, ты счастливую лотерею выиграл. (Неожиданно умолкает и пристально смотрит в окно). Самсонов. Мне это надо все обмозговать. Ты прав, я идеалист. Что ты молчишь? Смотри наша Екатерина идет. С женихом. Кстати, зачем ты его на роль Кудряша взял?

Прокофьев. А ведь мы с тобой по третьей еще не выпили. Давай на посошок, да пойдем на репетицию. Только другой дорогой.

Картина третья. Явление второе.

Лазукина и Ильин идут по улице, взявшись за руки. Молодой человек пытается обнять девушку.

Лазукина. Не надо, люди же кругом. Ильин. А мне все равно. Через два месяца мы поженимся. Лазукина. А мне не все равно. Да и на репетицию опоздаем. Ильин. Успеем. Идти осталось - всего ничего. Давай вон за тот куст сирени отойдем. На минуточку. Пожалуйста.

Лазукина. (Слабо сопротивляясь). Виталик! (Отходят за куст. Целуются). Все, пошли.

Ильин. Слушай, Томка, сдалась тебе эта пьеса. Лазукина. Неужели тебе не нравиться играть? А по мне, так ничего в жизни лучше и нету. Я, когда дома роль репетирую, обо всем забываю: что в медучилище учусь, что папка у нас с Соней пьющий... Кстати, отчего ж ты решил тогда в театр пойти, если не нравится?

Ильин. А то не догадываешься? Лазукина. Честное слово, нет.

Ильин. Да ладно тебе. Думаешь, я не вижу, какими глазами на тебя этот режиссер смотрит? Бабник еще тот, люди зря болтать не будут. Лазукина. Глупенький! Он мне пытается роль объяснить. Ты знаешь, он так много знает, я бы все слушала и слушала... Что ты насупился? Сам же сказал, через два месяца мы поженимся. (Молодые люди вновь целуются). Откуда-то из-за угла появляется Евграфыч. Он идет быстро, на ходу повторяя текст своей роли.

Евграфыч. "Вот какой, сударь, у нас городишко! Бульвар сделали, а не гуляют. Гуляют только по праздникам, и то один вид делают, что гуляют, а сами ходят туда наряды показывать..." (Вдруг замечает парочку). Вот тебе и не гуляют, еще как гуляют. Да это ж наша Катерина.

Лазукина. Ой! (Отпрянула от Ильина). Здравствуйте. Евграфыч. А я думал, что последний на репетицию приду. Ильин. Мы репетируем, Евграфыч.

Евграфыч. Болтать-то! Ежели бы ты был Борисом Григорьевичем, тогда бы я еще поверил. А ты Кудряш. Так что пойдемте-ка в Дом культуры, а то Николай Михайлович не любит когда опаздывают.

Ильин. Носитесь вы с ним, как с писаной торбой. Учитель он, может, и хороший, а режиссер никудышный.

Лазукина. Ты просто ревнуешь к нему, Виталик. Ильин. При чем здесь это? Я ведь специально прочитал пьесу. Там о жизни русского города прошлого века говориться, а он о какой-то Древней Греции все толкует. Евграфыч. Ежели честно, я тоже не все понимаю, но, Бог даст, в конце концов, мы все поймем. А ты лучше роль свою учи. Мне еще Варсонофьев Виктор Фролыч, - он у нас еще до Смирнова режиссером был, говорил: "Что такое есть актер? Глина в руках режиссера. И чем глина мягче, податливее, тем актер талантливее". Ильин. А вдруг ваш режиссер и лепить-то не умеет? Помнет, помнет он вас, талантливых, да и бросит.

Евграфыч. Злой ты, парень. Даже странно: люди от любви добрее делаются, а ты... Лазукина. Вы его не знаете, это он из-за меня такой. Переживает. Евграфыч. Понятно. Это только сегодня твой жених зеленый и скользкий, а так он белый и пушистый. Болеет, то есть переживает. (Быстро уходит, вновь бормоча текст). "Вот какой, сударь, у нас городишко! Бульвар сделали, а не гуляют". Ильин. Чокнутый старик! Я вижу, славная у нас компания подбирается. Лазукина. А мне он нравиться - смешной и добрый. Хочет весь мир осчастливить. Ильин. Ничего ты, Томка, в людях не понимаешь. Будто не по земле ходишь, а в облаках летаешь. Все эти фантазеры, все эти добрые люди - да что там - вред от них один. Надо же, глиной ему нравиться быть. А я вот каменных людей уважаю. Лазукина. Ты не понял. Он же в другом смысле. Ильин. А я в этом! Камень - это сила! (Крепко обнимает девушку). ВсJ, отлеталась ты. Никуда я тебя не отпущу.

Лазукина. Пусти, Виталик, мне же больно... (После некоторого молчания). Боюсь, ты ошибаешься.

Ильин. Ошибаюсь? Лазукина. Силой никого нельзя удержать, каменный ты мой. Надеюсь, у меня будет время тебе это объяснить... Побежали, мы уже опоздали.

Действие второе.

Картина первая.

Репетиционный зал в местном Доме культуры. На стульях полукругом сидят актеры народного театра, репетирующие "Грозу". Перед ними, думая о чем-то своем, ходит взад-вперед Прокофьев.

Прокофьев. Ну что, все в сборе? Филатова. Тихона, то есть Лядова нет.

Прокофьев. Опять с дежурства не отпустили? Филатова. Нет, на этот раз хуже. Соседи говорят, что запил. Брата в армию проводил, и запил.

Прокофьев. (Рощиной). Наши действия, Вера Ивановна? Рощина. Что, у нас в Одуеве артистов больше нет? Завтра тебе такого Тихона приведу - закачаешься.

Евграфыч. Это кого Ивановна? Рощина. Сергея Васильева, нашего участкового. Евграфыч. Рыжий такой, косит немного?

Рощина. Да ну тебя, это пожарный косит. Участковый у нас в "Ревизоре" ЛяпкинаТяпкина играл.

Прокофьев. Все, проехали. Остальные, надеюсь, на месте? Филатова. На месте.

Прокофьев. А чья это маленькая девочка там за сценой сидит? Лазукина. Ой, это моя сестренка Соня. Она дома одна не хочет оставаться, вот и пришла сюда. Николай Михайлович, можно...

Прокофьев. Можно. Итак, господа актеры, у меня две новости. Хорошая и плохая. С какой начнем?

Все. (Дружно). С плохой. Прокофьев. У нас ни черта с вами не получается. Самсонов. А хорошая какая, брат Никола?

Рощина. С вами все в порядке, Петр Петрович? Самсонов. Не уверен, но думаю, что да. Извините, умолкаю. Прокофьев. У меня есть такая примета: все, что начинается плохо - хорошо заканчивается. Это меня обнадеживает.

Рощина. Вы действительно считаете, Николай Михайлович, что все началось плохо? Прокофьев, не отвечая ей, берет свободный стул и садится перед актерами. Прокофьев. Думаю, прежде всего - это моя вина. У нас нет команды. Мы не единомышленники. Кто-то играет лучше, кто-то хуже, но каждый сам по себе. Как и я - сам по себе.

Войтюк. Что же делать, Коля? Лазукина. А мне казалось, у нас начинает получаться. Филатова. (Поет). Если долго мучиться, что-нибудь получиться. Войтюк. Света, подожди.

Прокофьев. Знаете, что нам мешает? Вы все хорошо учились в школе. Ильин. Впервые слышу, что учиться хорошо - это плохо. Прокофьев. Послушайте меня, пожалуйста. Чем талантливее произведение, тем многообразнее его трактовка. Вспомните школьные годы. Чацкий, Печорин, Наташа Ростова. Типичные образы выхолащивали саму суть той или иной книги, а самое печальное, мы не учились думать самостоятельно. Нет, не так: мы просто не учились думать. Признаюсь вам, сдав вступительный экзамен в институт по литературе, я поклялся больше никогда не открывать "Евгения Онегина", потому что ненавидел эту книгу. А когда недавно заболел и в больнице читать было нечего, я случайно открыл "Онегина". И не мог оторваться - чудо, а не книга. Стал читать другую классику, ту, что учил в школе. И каждая книга - открытие. Оказывается, что горе Чацкого не от ума, а от его полного отсутствия, что Фамусов, в сущности, нормальный человек... Но вернемся к нашей драме. Мы хотим поставить "Грозу...". Прекрасно. Мы мечтаем, чтобы люди пришли в этот зал и два часа вместе с нами плакали и смеялись. Мы хотим этого или нам просто надо отметить 85-летие театра? Если хотим душевного отклика зрителей, давайте же отнесемся к драме Островского не как к догме, раз и навсегда застывшей. Забудьте, что эта пьеса рассказывает нам о трагической судьбе женщины в "темном царстве" - царстве социального неравенства и угнетения, жестокости невежества, господствующих в России еще в прошлом веке. (Обращается к Войтюк). Так ребята пишут в своих сочинениях, Ира?

Войтюк. Так. Но разве это не правильно? Прокофьев. Мне хочется, чтобы мы увидели другое. (Видно, что он очень сильно волнуется). Каждому от природы дается талант. Каждому. Особый талант, особый дар Катерины - она умеет любить. Она хочет любить... (После паузы). Хорошо, если в нас так сильно сидит школа - воспользуемся старым образом. Катерина - луч света в темном царстве. И вот этот луч, проникая сквозь темноту, ищет родственную душу, ищет любви. Понимаете, одна половинка души ищет вторую, чтобы стать одним целым. Если второй половинки нет, если жить придется без любви

- лучик гаснет. Темное царство, как понимаю его я, - это населенное потухшими лучами пространство. Такое происходило и происходит всегда и везде - в Древней Греции и Средневековой Италии. Сделайте всех людей социально равными, зажиточными - и все равно останется темное царство - царство погасших лучей и людей. В чем драма Екатерины? Она встретила Бориса и в какой-то миг ей показалось, что вот она - вторая половинка. Прошу вас, представьте: сквозь мрак пробивается луч и с чем-то встречается. И - вспышка, озарение. Увы, это оказалась всего лишь стекляшка, валяющаяся на пыльной дороге... И лучик погас, понимаете, погас. Катерина не смогла жить без любви... (Замолкает). Лазукина. Я, кажется, поняла.

Рощина. Я тоже поняла. Только кого мне играть, Николай Михайлович? Супостатку, или...

Прокофьев. Мы с каждым разберем его образ. Пока же скажу, что ваш, Вера Ивановна, по важности - второй после Катерины. Не надо играть супостатку, играйте женщину, которая когда-то тоже была лучом, и который... Рощина. ...погас? А стекляшкой оказался Дикой. К примеру. Можно такое представить?

Прокофьев. (Радостно). Нужно. Я не хочу, чтобы вы стали глиной в моих руках или руках Островского. (Лазукина вздрагивает и переглядывается с Ильиным). Лепить надо образ, который вы будете играть. Оправдывайте своего героя, или осуждайте это ваше право. Я только буду немного помогать вам. И все. (Встает). А теперь начнем работать.

Картина вторая.

Прошло почти два месяца. На городском бульваре появляется группа людей, в которых мы узнаем Прокофьева, Самсонова, Войтюк, Лазукину и Ильина. Войтюк. Хотите, верьте, хотите, нет, а мне уже жалко, что репетиции заканчиваются. Сыграем спектакль пару раз - и разбежимся. Самсонов. Как это разбежимся? Я только во вкус начал входить. Попросим Михалыча что-нибудь авангардное для нас подобрать, из современной жизни. Прокофьев. Спасибо, Ира, что напомнила. Сегодня забыл сказать. Через три дня генеральная. Всем быть в полной боевой форме. Войтюк. Так ты нам это говорил.

Прокофьев. А вот то, что на нее приедет Заславский, я еще не говорил. Войтюк. А кто это?

Прокофьев. Режиссер областного театра, заслуженный деятель искусств РСФСР. Все. Ого!

Самсонов. Он нас смотреть будет? Прокофьев. Я через друзей попросил его об этом. Заодно он должен принять решение: посылать нас на районный конкурс народных театров или нет. Войтюк. Все будет хорошо, Коля, вот увидишь. Прокофьев. Надеюсь.

Ильин. А у меня тоже объявление. Лазукина. Виталик, может не сейчас?

Ильин. Именно сейчас. Мы с Томкой посмотрели: все очень удачно получается. В следующую пятницу мы в Доме культуры спектакль играем. Войтюк. И юбилей театра отмечаем.

Ильин. Правильно. А на следующий день всей "Грозой" милости просим к нам на свадьбу. (Прокофьеву). Николай Михайлович, можно вас на минуточку? (Отходят в сторону).

Я перед вами извиниться должен. Прокофьев. Извиниться? За что?

Ильин. (Смущенно). Думал о вас... нехорошо. Ведь о режиссерах всякое болтают. А вы - хороший человек. И играть мне у вас понравилось. Прокофьев. Даже не знаю, что тебе ответить. Ильин. А ничего не отвечайте. Обещаете на свадьбу придти? Прокофьев. (После некоторого раздумья). Обещаю. Ильин. Вот и славно. (Ко всем). Ребята, мне сейчас на завод надо, - мы новую линию монтируем. Пока. Томку не бросайте! (Пожав всем мужчинам руки и поцеловав Лазукину, уходит).

Самсонов. Мы тоже пойдем. Да, Ирочка? (Берет ее за руку). Войтюк. Конечно. Только я сначала спрошу. Коля, у меня все одна твоя реплика из головы не идет. Помнишь, ты о Чацком говорил, что у него ума нет. Почему? Самсонов. Ира, тебе больше спрашивать нечего? Дался вам этот Чацкий. Войтюк. Я же литератор, как ты не понимаешь. В следующем учебном году будем с ребятами "Горе от ума" проходить. Почему я не вижу того, что видишь ты? Самсонов. (Громко шепчет ей). Ира, неужели не видишь, что человеку сейчас не до Чацкого?

Прокофьев. (Улыбнувшись). Устал я, мой друг. Обещаю, все расскажу. Ничего от тебя не утаю. Договорились?

Войтюк. (Подает ему руку). Договорились. Мы пойдем. Тебе Самсонов не хвастался? Прокофьев. Чем?

Войтюк. Он меня завтра к своим везет. Знакомить будет. Прокофьев. (Обрадовано). Да ты что! Я рад за вас, ребята, честное слово, рад. (Самсонов и Войтюк прощаются и уходят).

Лазукина. Если я попрошу вас немного меня проводить, это будет очень нескромно с моей стороны?

Прокофьев. Вообще-то у меня были другие планы... Лазукина. Я недалеко отсюда живу, а потом вернетесь туда. Прокофьев. Куда - туда?

Лазукина. Не делайте удивленное лицо. Я же каждый день видела вас в окне закусочной.

Прокофьев. (Потрясенно). Видела? Лазукина. А почему вы не решились ко мне подойти? Прокофьев. Как вы меня огорчили...

Лазукина. Вы не ответили на мой вопрос, Николай Михайлович. Прокофьев. А если я сам не знаю на него ответа? Лазукина. Жаль.

Прокофьев. Жаль, что не подошел или, что не знаю ответа? Лазукина. И то, и другое, Николай Михайлович. И кто знает, не погаснут ли два луча? Впрочем, у нас еще есть время - целая неделя. Что же вы молчите? Прокофьев. Пять минут назад Ильин мне пожал руку и поблагодарил. Почему не спрашиваете за что?

Лазукина. Я догадываюсь. Только он сложнее, чем вы думаете. Прокофьев. И вы - сложнее.

Лазукина. А вы - глупее, чем я думала. Или - чище. Но если наши половинки не найдут друг друга, кому от этого будет лучше? Вот видите, жизнь сложнее всех этих пьес. (Оглядывается назад). А ведь вы незаметно меня проводили. Спасибо. Вот мой дом. Забудьте все, что я сейчас говорила. Обещаете? Прокофьев. (Качает головой). Мой любимый дедушка говорил мне: "Внучек, никогда, никому ничего не обещай".

Лазукина. У вас был мудрый дедушка. Прокофьев. В отличие от своего глупого внука. Лазукина. Не обижайтесь на девочку, которая заблудилась. Лучше почитайте ей стихи.

Прокофьев. (Удивленно). Стихи? Лазукина. Ваши любимые.

Прокофьев. У меня нет любимых. (Незаметно подходят все ближе друг к другу). Господи, что со мной? Разное настроение, разные стихи. Лазукина. А сейчас... какое... настроение?

Прокофьев. Сейчас? (Читает). То были капли дождевые,

Летящие из света в тень. По воле случая впервые

Мы встретились в ненастный день. И только радуги в тумане

Вокруг неярких фонарей Поведали тебе заране

О близости любви моей, О том, что лето миновало,

Что жизнь тревожна и светла, И как ты ни жила, но мало,

Так мало на земле жила. Как слезы, капли дождевые

Светились на лице твоем, А я еще не знал, какие

Безумства мы переживем. Я голос твой далекий слышу,

Друг другу нам нельзя помочь, И дождь всю ночь стучит о крышу,

Как и тогда, стучал всю ночь.

Лазукина. (Шепотом). Мы встретились в ненастный день... Прокофьев. Друг другу нам нельзя помочь...

Лазукина. Поцелуй меня. На прощание. Прокофьев бережно целует девушку. Внезапно она резко отпрянула - и скрылась в темноте двора.

Картина третья.

Явление первое.

Генеральная репетиция. Спектакль подходит к концу. За кулисами, готовясь к выходу на сцену, Рощина (Кабаниха), Васильев (Тихон), Евграфыч (Кулигин) и артисты из массовки. Все напряжены. Чуть поодаль - Войтюк (Варвара). Ей уже не выходить на сцену и она смотрит за кулисы. На сцене в это время закончился прощальный диалог Бориса и Катерины. Появляется Самсонов (Борис). Все кидаются к нему со словами: "Молодец", "Отлично, Петр Петрович". Войтюк прилюдно целует Самсонова. И только Прокофьев одиноко сидит в сторонке, закрыв глаза. В это время на сцене начался монолог Катерины. Все с замиранием слушают. Катерина (Лазукина). Куда теперь? Домой идти? Нет, мне что домой, что в могилу все равно. Да, что домой, что в могилу!.. что в могилу! В могиле лучше... Под деревцем могилушка... как хорошо!.. Солнышко ее греет, дождичком ее мочит... весной на ней травка вырастет, мягкая такая... птицы прилетят на дерево, будут петь, детей выведут, цветочки расцветут: желтенькие, красненькие, голубенькие... всякие, всякие... Так тихо, так хорошо! Мне как будто легче! А о жизни и думать не хочется. Опять жить? Нет, нет, не надо... нехорошо! И люди мне противны, и дом мне противен, и стены противны! Не пойду туда! Нет, нет, не пойду... Придешь к ним, они ходят, говорят, а на что мне это? Ах, темно стало! И опять поют гдето! Что поют? Не разберешь... Умереть бы теперь... Что поют? Все равно, что смерть придет, что сама... а жить нельзя! Грех! Молиться не будут? Кто любит, тот будет молиться... Руки крест-накрест складывают... в гробу! Да, так... я вспомнила. А поймают меня да воротят домой насильно... Ах, скорей, скорей! Друг мой! Радость моя! Прощай!

Тамара вбегает за кулисы. Делает шаг по направлению к Прокофьеву, но видя, что он сидит с закрытыми глазами, останавливается. Рощина. (Командует). Тихон и Кулигин - за мной на сцену. Васильев. (Тихо Лазукиной). Томка, тебя искать идем. Давай выныривай. Рощина. Разговорчики. (Себе). И почему я так волнуюсь, прямо как дебютантка. (Уходит).

Прокофьев. (Поднимаясь, идет к Тамаре). Сколько у тебя времени? Лазукина. Минута. Меня сейчас найдут.

Прокофьев. За это время я успею сказать, что если через десять, нет, это слишком рано... Если через пятнадцать лет ты не станешь народной артисткой, я съем все экземпляры "Грозы", которые есть в районной библиотеке. Лазукина. Вам правда понравилось?

Прокофьев. Правда. Теперь они забудут о Преображенском. Лазукина. Спасибо. Спасибо вам, Николай Михайлович. Это все вы. (Порывается подбежать и обнять его, но в последний момент сдерживает себя. Смотрят друг на друга).

В это время на сцене произошла заминка. По сюжету Кулигин должен вытащить Екатерину из воды и передать ее Кабановым со словами: "Вот вам ваша Катерина". Но Лазукина задержалась, и Васильев (Кабанов) начинает тянуть время. Васильев. Жива?

Евграфыч. Кто? Васильев. Катерина, жена моя.

Евграфыч. Да и не пойму я что-то. А может это не она? Васильев. Вот было бы хорошо. Погляди получше. Евграфыч. Да тJмно. И без очков я. Кажется не она. Васильев. Слава тебе Господи. А то я думаю, (опять возвращается к классическому тексту) вытащу ее, а то, как и сам... Что мне без нее! А маменька говорит, не пущу. Прокляну, коли пойдешь...

Евграфыч. А кажись она. Войтюк подбегает к Лазукиной и Прокофьеву. Войтюк. (Кричит). Да вы что делаете!? Томка, бегом на сцену! Лазукина убегает. Через секунду-другую раздается обрадованный голос Евграфыча. Евграфыч (Кулигин). Вот вам ваша Катерина... Проговорив это, поворачивается и быстро уходит со сцены.

Картина третья. Явление второе.

Вся труппа в сборе. Это та же комната, где шли репетиции "Грозы". Но Прокофьева нет. На его месте стоит невысокий пожилой человек. Это режиссер областного театра Борис Семенович Заславский. У него своеобразная манера разговора. Когда Заславский говорит, то трет ладонь о ладонь, будто моет руки, а когда замолкает, засовывает их в карманы брюк. Рядом с ним незнакомый человек, видимо, инструктор райкома. Записывает за Заславским.

Заславский. Голубчики, милые мои, как же вы меня порадовали. А где Прокофьев? Я хочу его обнять.

Войтюк. Ушел он. Заславский. Не понимаю. Как это ушел? Я приехал, а он ушел? Рощина. (Поднимаясь). Борис Семенович, он просто перенервничал. Переживал очень сильно, видно, сердце и прихватило.

Заславский. Вот оно что! Понимаю, понимаю. Меня самого после первого в жизни прогона, когда комиссия обсуждала мой дебют на сцене, еле отпоили. Передайте ему: все отлично. Спектакль хороший, нет, даже замечательный. (Собравшиеся зааплодировали). Конечно, шероховатостей было немало, но, думаю, мы вместе с ним все подчистим, и к зональному смотру вы будете готовы на сто процентов. (Раздается гром аплодисментов). Нет, это я вам должен аплодировать. Евграфыч. Это мы еще волновались. Сколько лет, считай, не играли. Заславский. Понимаю, понимаю. Признаюсь, в самом начале я насторожился. Вроде бы

- "Гроза", Островский, русская классика, и вдруг - греческие мантии. Думаю, решили в Одуеве меня авангардизмом попотчевать. Оказалось, нет: реализм, настоящий реализм, но как свежо поданный! Прекрасный, прекрасный замысел: приподнять трагедию, произошедшую в маленьком русском городишке 19 века до вселенского масштаба. Помните, у Бредбери: погибла одна бабочка - изменился ход истории. А Древняя Греция - это же эталон, это истоки. Красная мантия Екатерины, черная Кабанихи, серая - Тихона - это прекрасно, прекрасно... Так, теперь по персоналиям. Кабаниха. Где Кабаниха? Видно было, что волновались. Рощина. Было такое.

Заславский. Первый выход - поплыли немного, но потом собрались и взяли себя в руки. Молодцом! Да, и еще: умеете слышать партнера. Это и у профессионалов редкость.

Рощина. (Смущенно). Спасибо за добрые слова, Борис Семенович. Заславский. Кабанов. (Васильеву). Из ансамбля выпадали, что есть, то есть, но экспрессии много. Работайте - и все будет хорошо. Васильев. В смысле, в милиции?

Заславский. В смысле, над образом. А то, что с Кулигиным... Здесь Кулигин? Что импровизировали с Кулигиным в конце - просто здорово. Можете садиться. Кулигин. Старательности много, виден опыт. Есть пафосность - сейчас это не приветствуется, все-таки в конце двадцатого века живем, - а так неплохо. Евграфыч. Я воспитанник старой русской школы. Заславский. Понимаю. Варвара. Кем вы работаете? Войтюк. Учителем. Преподаю литературу и русский язык. Заславский. Прекрасно, Варвара. Если захотите сменить профессию, приезжайте в мой театр, что-нибудь для вас придумаем. Так, дальше. Кудряш и Борис. Потенциал вижу, но пока оба зажаты. Учитесь у Феклуши. (Козлова встает и кланяется). Вот подлинно народный тип. Органична и естественна... А теперь пусть ко мне подойдет эта девочка. (Все смотрят на Лазукину. Тамара встает). Нет, иди, иди сюда. (Девушка подходит. Не без театрального эффекта Заславский целует ее в лоб). Если ничего экстраординарного не произойдет, после зонального смотра мы увидимся. Варвара еще может выбирать, ты выбирать не должна. Сцена - твое призвание. Отныне и навсегда.

Лазукина. Я два года пыталась поступить, но... Заславский. Теперь это не твои проблемы. Честное слово, увез бы тебя сегодня, но у вашего театра впереди премьера и зональный конкурс. Не сомневаюсь, товарищи, в вашем успешном выступлении. Ну, а теперь мне пора. До свидания. (Он и сопровождающий его чиновник уходят. Как только за гостями закрывается дверь, раздается громовое "Ура!").

Действие третье.

Картина первая.

Вечер. Комната в квартире Прокофьева. Играет музыка. Это Моцарт. Николай Михайлович сидит на кресле и читает книгу. Раздается стук в дверь. Прокофьев. Открыто! (Входят Войтюк и Самсонов. Прокофьев встает, захлопывает книгу, но музыку не выключает).

Войтюк. Добрый вечер, Коля. Самсонов. Привет!

Прокофьев. Не ожидал. Но приятно. Куда бы мне вас посадить? Так, Ира - на мое место, а мы с Петрухой на кровать сядем. Чаю хотите? Или что покрепче? Самсонов. Спасибо.

Прокофьев. Спасибо - да, или спасибо - нет? Войтюк. Спасибо - нет. Что случилось, Коля? Прокофьев. Жаль, а то у меня есть еще бутылочка чудесного хереса, - друг из Крыма привез.

Самсонов. Я думал, ты предложишь портвейн. Прокофьев. Деревня ты, Самсонов, деревня. Не обижайся. Уметь пить - это искусство, - это обряд. Твое счастье и одновременно беда в том, что ты спонтанный человек. А я - обрядовый. Мне важна традиция, тебе нравиться новизна. Попробовал портвейна, понравилось, теперь будешь пить его, пока язва не прихватит. Полгодика побережешься, вкусишь водочки - и втянешься, как миленький. Войтюк. Пусть только попробует.

Прокофьев. А вот это неправильно, Ирина Леонидовна. Запретный плод сладок. Наукой доказано: у подкаблучников риск стать алкоголиками, увеличивается в три, нет, в четыре раза. Или в пять.

Войтюк. Ты это серьезно? Прокофьев. Вполне. Представь картину. Неделю твой суженный в рот не берет, но только ты за порог, например, к маме на два денька, - и он в стельку. Самсонов. Ирочка, не слушай его. "Ему важна традиция". Причем здесь это? Прокофьев. (Пожимая плечами). А при том, деревенский мой дружок, что у каждого напитка свой характер. Уважь его, и он уважит тебя. Не веришь? Ладно, пока я жив, учись и запоминай. Водочка хороша в хорошей компании, холодным зимним вечером, когда никуда не надо спешить, а на столе - солененькие огурчики, грибочки и селедочка.

Войтюк. Ты так расписываешь, что у меня даже слюнки потекли. Прокофьев. Правильно, ибо это хорошо и душе и телу. Вот кстати главный признак того, что человек понял характер напитка. Но идем дальше. Пиво. Отдых на природе. Старые друзья, случайно встретившиеся на улице. Футбольный матч, которого ты ждешь целую неделю. Портвейн - это незнакомые люди вокруг. Тебе нет до них дела, им до тебя. Максимум демократии, минимум снобизма. Закуска символическая. А вот коньяк - это душевный разговор. Чем старше коньяк, и мудрее твои собеседники, тем более счастливым ты будешь. Войтюк. Прокофьев, а что ты про шампанское скажешь? Прокофьев. Лично я его не люблю: оно мне напоминает о соблазненных девушках, а следовательно, пробуждает угрызения совести. Сейчас я позволяю его себе только один раз в год - когда часы двенадцать бьют. (Последнюю фразу Прокофьев пропел). Все, ребятки, лекция закончена.

Самсонов. Коля, а когда пьют херес? Прокофьев. (После паузы). Когда спадает дневная жара и ты возвращаешься в пустой дом, где тебя никто не ждет. Только книги и Моцарт. Раньше тебе этого вполне хватало, а сейчас ты вдруг почувствовал: этого мало. Хочется... Войтюк. Любви?

Прокофьев. Мысль изреченная есть ложь. Моцарт - это тоже любовь. Есть то, что нельзя выразить словами. Тогда берешь бутылочку хереса, ставишь пластинку - и улетаешь. Из этого дома, из Одуева... (замолкает). Войтюк. (Тихо). Красивая музыка. Что это?

Прокофьев. Симфония No40 соль-минор. Мольто аллегро. Только не надо меня жалеть. Хорошо?

Самсонов. Коля, прости за прямоту: ты сейчас пьешь, потому что Тамара через три дня выйдет замуж за Ильина?

Войтюк. Петя! Самсонов. Петя, Петя. Думаешь, кто-то не понял, что Коля имел в виду, когда о двух половинках душ рассказывал?

Прокофьев. (Удивленно). Неужели все? И даже Ильин? Войтюк. Уж он то в первую очередь.

Прокофьев. Теперь понятно. Войтюк. Что - понятно?

Прокофьев. Очень красивая музыка, правда? Фантазия - ре минор. И кто это назвал Моцарта беззаботным человеком? Кстати, други, я в последний раз вам херес предлагаю.

Самсонов. Вообще-то мы пришли рассказать тебе о том, что было после спектакля. Прокофьев. А я уже все знаю. Ко мне перед вами Рощина заходила. Войтюк. Понятно. Тогда мы пойдем. Надеюсь, к премьере ты перестанешь киснуть под музыку Моцарта. Да и хереса у тебя не останется. Самсонов. Коля, говоришь крымский херес?

Прокофьев. Что ни на есть массандровский. Войтюк. Ну, если немного. По стаканчику. (Прокофьев разливает). Прокофьев. Извините, с закуской не густо.

Самсонов. Ничего, у нас Моцарт есть. Войтюк. А нельзя поставить что-нибудь более современное? Прокофьев. Нельзя. Ваше здоровье. (Выпивает). Войтюк. Почему?

Прокофьев. Начнешь приставать. Войтюк. К кому?

Прокофьев. К обоим. Войтюк. Шутник. И вообще, вы мужики только языками трепать умеете. Сидит, переживает. Пошел бы, набил этому Ильину морду. Самсонов. А дальше, что?

Войтюк. Мы, женщины, решительных любим, понятно? Поступок нужен. А в морду - это то, что надо.

Самсонов. А ты оказывается агрессивная. Войтюк. Это вы - тряпки. Прокофьев, у тебя еще два дня. Это же уйма времени! Целая вечность! Нет, он будет сидеть и оплакивать себя. Прокофьев. (Неожиданно тихо). Я не себя оплакиваю, Ирочка. Войтюк. Кого же?

Прокофьев. Тамару. Тому Лазукину. Самсонов. Не понимаю.

Прокофьев. Когда сегодня начался прогон, я сел за кулисами. Не скрою, волновался очень. Закрыл глаза - пусть, думаю, что будет, то и будет. А вы молодцы. Я уже решил после первого действия в зал спуститься... и вот - первый выход Лазукиной. Первые слова Катерины... (Умолкает).

Войтюк. Что ты замолчал, Коля? Прокофьев. Не знаю, как объяснить. Я же сам ни раз от Томки эти слова слышал. Все нормально было, - когда лучше, когда хуже. А тут вышла - будто скрывала Томка что-то в себе, и - выплеснула. Не обижайся, Ира, вы все играли хорошо, чудесно играли, а она жила на сцене. И я забыл, что передо мной Томка Лазукина, что это я ей какие-то советы давал, даже пытался учить чему-то. У нее Божий дар, ребята, понимаете? Божий дар.

Самсонов. Так что же в этом плохого? Прокофьев. Он просто так человеку не дается. Дело не в том, увезет к себе Томку Заславский или он просто потрепался перед вами. После сегодняшнего прогона это уже не та Лазукина, которую мы знали раньше. Войтюк. Я согласна с Петром. Что плохого во всем этом? Прокофьев. Если ты успела заметить, Господь Бог или Судьба, или еще кто, людям счастья примерно поровну дает. Одним - чуть больше, другим - чуть меньше - это не в счет. Это сильнее любого наркотика, чувствовать, что от произнесенного тобой слова люди смеются и плачут. Другой бы хотел - да не может. А Томка, как птица. Между дел пропела птичка песенку, а мир возьми, да замри. Мы слушаем, и про все забываем. Но Томка - человек. И ради этого дара она не только мной пожертвует, но и Виталиком. И даже детей не захочет - лишь бы не переставать служить ей.

Войтюк. Сцене? Прокофьев. Сцене. Для нас, повторяю, это игра. Для нее - жизнь. Самсонов. Понял, наконец. Хочешь сказать, в чем-то Томка будет очень счастлива, а в чем-то...

Прокофьев. Я хотел бы ошибиться. Но в любом случае, в этой маленькой комнате ей не жить. Мне достаточно книг, Моцарта, бутылки хорошего вина, а ей этого будет мало.

Войтюк. Коля, а почему не может быть так: Томка станет звездой, будет играть где-нибудь в Москве, в знаменитом театре, а ты - ее спутник, друг, муж. Самсонов. Правильно. Ты себя недооцениваешь. Станешь журналистом или Войтюк. И дети у вас обязательно будут. Ты же кого хочешь, уговоришь. В гости друг к другу ездить будем.

Прокофьев. (Подзывает их к себе). Идите, я обниму вас. Милые и хорошие мои друзья. Этого всего не может быть. Ни-ког-да! Самсонов. Но почему?

Прокофьев. Беда моя в том, что я - эгоист. А еще собственник. Мне не нужна звезда, которая светит всем. Пусть это будет лампа, пусть свеча, но только бы она светила только мне. Понимаете? И каким бы я ни был писателем, для всех я останусь мужем звезды, участь которого - ревновать ее к режиссерам, партнерам, поклонникам. Вот почему, добрые мои, сегодня я прощался - с Томкой Лазукиной, красивой девушкой из медучилища, участницей Одуевского народного театра, будь он неладен... (Прокофьев схватил книгу и кинул ей в проигрыватель. Музыка прервалась. Наступила тишина, которая продолжалась очень долго. Ира и Петр тихо поднялись и молча направились к выходу).

Картина вторая.

Та же комната. Прокофьев подходит к книжной полке. Прокофьев. Погадать что ли? Что было, что будет, чем сердце успокоится. Закрывает глаза. (Достает наугад книгу и открывает ее). Так. Значит Заболоцкий. (Читает).

Я увидел во сне можжевеловый куст,

Я услышал во сне металлический хруст, Аметистовых ягод услышал я звон,

И во сне, в тишине, мне понравился он.

Я почуял сквозь сон легкий запах смолы, Отогнув невысокие эти стволы,

Я заметил во мраке древесных ветвей Чуть живое подобье улыбки твоей.

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,

Остывающий лепет изменчивых уст, Легкий лепет, едва отдающий смолой,

Проколовший меня смертоносной иглой!

В золотых небесах за окошком моим Облака проплывают одно за другим,

Облетевший мой садик безжизнен и пуст... Да простит тебя Бог, можжевеловый куст.

Интересно. Чтобы это значило? "Да простит тебя Бог, можжевеловый куст". Ставит книгу на место. Раздается звук подъезжающего мотоцикла. В комнату вбегает Тамара. Чуть позже в дверях появляется Ильин. Лазукина. (Плача). Николай Михайлович, миленький, все пропало. Это конец! (Бросается к нему). Мы погибли! Они погибли! Господи, сделай так, чтобы это было сном. Господи... (Начинает бегать из угла в угол). Прокофьев. Ничего не понимаю. Что случилось? Тамара, почему у тебя одежда в грязи? С мотоцикла упали?

Лазукина. (Будто повторяя заклинание). Пусть это будет сном, пусть это будет сном...

Прокофьев. Заклинило. Виталий, может ты объяснишь? Ильин. (Глухо). Мы катались... на староргородском шоссе. Томка попросила... ну, чтобы самой повести мотоцикл. И ехали вроде бы тихо... Лазукина. (Продолжая рыдать). Они откуда-то со стороны Слободки появились. Я в другую сторону, а они туда же.

Прокофьев. Они - это кто? Ильин. Мальчишка лет пятнадцати на велосипеде... А девчонка сзади сидела. (Закрывает лицо руками).

Прокофьев. Они живы? Ты их в больницу отвез? Ильин. Насмерть.

Прокофьев. Господи! Лазукина. Николай Михайлович, Коля, миленький, что нам делать? У меня сегодня словно крылья за спиной выросли. Когда режиссер этот к себе позвал, - на седьмом небе от счастья была. Ну, почему, почему... Прокофьев. Успокойся. Ты же сама сказала, что они на большак сами выскочили. Конечно, если бы за рулем Виталий был... Кстати, милицию вызвали? Ильин. Там никого не было. Глухое место.

Прокофьев. Хочешь сказать, вы детей оставили там? Ильин. А чем мы могли им помочь? Я подумал... может, не узнает никто? Лазукина. Николай Михайлович, как вы думаете, может и правда - не узнает? Прокофьев. Вы сами еще дети. Во-первых, вас могли видеть. Какая-нибудь бабушка из Одуева в Слободку возвращалась и...

Ильин. ( Перебивает). Точно никого не было. Лазукина. А что во-вторых?

Прокофьев. Городок наш маленький, мотоциклов вообще раз два и обчелся, а уж таких крутых как у тебя...

Ильин. А если его в реку, а в милиции сказать, что угнали. Прокофьев. Нет, думаю, это не пройдет. Раньше или позже, но все откроется. (Молчит, размышляя). Нехорошо, что вы уехали с места, нехорошо. А вдруг, кто-то из них был жив?

Ильин. Николай Михайлович, не дышали они. Точно. Лазукина. (Прокофьеву). Что же делать? Вы... ты для меня, как ангел - хранитель. Ты все можешь. Придумай что-нибудь! (Бросается ему на шею). Прокофьев. (Гладит ее по спине). Да, почему это не сон? (Видимо принимает какоето решение: отстраняет девушку, одевает куртку). Ключ. Ильин. Что?

Прокофьев. Дай ключ от мотоцикла. Лазукина. Зачем?

Прокофьев. Ты же просила что-нибудь придумать. Вот я и придумал. (Ильину). Скажешь, что встретили меня у городского сквера... Нет, потребуются свидетели. Лучше так: приехали ко мне в гости, я захотел покататься, взял мотоцикл и уехал. Вы ждали меня часа два, но так и не дождались. Сейчас у нас полдвенадцатого. Без двадцати двенадцать, не дождавшись, заперли квартиру на ключ... Кстати, бросишь его в почтовый ящик... И ушли по домам. (Лазукиной). У тебя есть еще десять минут. Умойся. Придешь домой - это платье выброси от греха подальше. Ну, ладно, давайте прощаться.

Лазукина. Коля... Ильин. А может, как-то по-другому, Николай Михайлович? Прокофьев. Ничего другого я придумать не могу. Лазукина. Коля...

Ильин. Николай Михайлович, вы скажите, что они... мальчишка этот, сам правила нарушил.

Прокофьев. Хорошо. Обойдемся без громких слов. Счастья вам. Лазукина. Постой. Ты самый... лучший на свете. Слышишь? Прокофьев. Кто бы в этом сомневался. Ну, ладно, пока. Минуту спустя, раздается звук отъезжающего мотоцикла. Лазукина и Ильин застыли, каждый на своем месте. Занавес опускается.

Картина третья.

Служебная комната в следственном изоляторе. В ней только Рощина. Открывается дверь, милиционер вводит Прокофьева. У него под глазом синяк. Николай и Вера Ивановна устремляются навстречу друг к другу, но останавливаются. Милиционер. (Прокофьеву). Подследственный, вам разрешается свидание. Десять минут. (Рощиной). Вера Ивановна, только ради вас. (Вздыхая). Ну и времечко настало! Какие выродки наших детей учат. (Уходит). Рощина. Ну, здравствуй.

Прокофьев. Здравствуйте, Вера Ивановна. Рощина. Я так и знала, ни к чему хорошему твоя жизнь привести не могла. Что молчишь? Ты никогда за словом в карман не лез. Ох, и натворил ты бед! (Замечает синяк). Откуда это?

Прокофьев. Праведный гнев народных масс. Рощина. Тебя били?

Прокофьев. Пустяки, один лейтенант приложился. Девочку могли бы спасти, если бы... я не уехал. Она еще десять минут жила. (Кусает губы). Спасибо, что пришли. Я пойду.

Рощина. Вот этого я не могу понять. Как ты мог уехать, как мог их там бросить? Что голову опустил? Стыдно? А как мне теперь людям в глаза смотреть? Как? Нет, ты не отворачивайся, жалкий трус. Я своей любимой подруге, маме твоей, когда она умирала, поклялась, что человеком тебя сделаю. Выучу, женю, на ноги поставлю. Поставила. Что, оказывается женщину круглой дурой легче назвать, чем за свою вину отвечать? Что молчишь?

Прокофьев. Выходит, легче. Рощина. Ты хоть понимаешь, что натворил? Не отворачивайся. Я хочу в глаза твои посмотреть, как весь город завтра на суде будет в мои смотреть и спрашивать меня, как я такого подонка вырастила. (Прокофьев поднимает глаза и смотрит на Рощину, смотрит долго. Вдруг она отшатнулась). Это... это не ты сделал?! Коля. Не молчи. Не молчи. Ответь мне. Ты плачешь? Господи, да что же это. Я... да я сейчас весь Одуев вверх тормашками подниму, я к начальнику милиции пойду, приведу его сюда, ты все расскажешь. Всю правду. (Идет к дверям, чтобы позвать милиционера).

Прокофьев. Не надо, мама. Рощина. (Остановившись и медленно обернувшись). Что ты... сказал? Прокофьев. Не надо, мама. Я прошу тебя, любимая моя. Это действительно был не я, но об этом никто, слышишь, никто не должен знать. Пообещай мне. Рощина. Ильин с Томкой... Нет, ничего я не буду обещать. Прокофьев. Помнишь, когда мне восемь лет было, я на спор пластилин съел. Вечером подскочила температура: сначала тридцать девять, потом сорок, а затем я умер. В доме крик, плач, а ты, схватила меня и как была, в легком платье, босиком побежала в больницу. А на улице минус двадцать... Помнишь? Рощина. Нет, я в тапочках побежала, сапоги некогда было обувать. Но тапки бежать мешали, вот я их и скинула... ( Прокофьев бросается к ней. Они долго стоят в объятиях, продолжая свой разговор).

Рощина. Сыночек мой. Прокофьев. Мама... мне страшно. (Плачет). Завтра будет суд. Родители этих детей... они придут... бедная моя мама. Я не хочу, чтобы ты там была. Рощина. А вот этого я тебе обещать не могу. Пятнадцать лет назад ты тоже для всех умер, а я с этим не могла смириться. И я успела тогда. Прокофьев. Не приходи. Не рви свое сердце.

Рощина. Боишься, что все расскажу? Но ведь ты мне этого никогда не простишь. Да? Молчишь. Значит, не простишь... Родной мой, не бойся. Мы с тобой сильные. Мы выдержим завтра... все выдержим.

Прокофьев. Не приходи, прошу тебя. Я один должен пройти это. Рощина. Завтра в зале будет море ненависти. По городу собирают подписи... Требуют... смертной казни для тебя... Завтра ты будешь смотреть в мои глаза... И мы будем разговаривать друг с другом.

Прокофьев. Ты же знаешь, дорогая моя, это невозможно. Рощина. Ты сам не знаешь. Когда я бежала с тобой на руках по пустынному замерзшему Одуеву, то разговаривала с тобой. И ты услышал меня, потому остался жив. И никто не убедит меня в том, что ты выжил только благодаря уколу в сердце. Никто. И завтра ты услышишь меня, услышишь, как стучит мое сердце. Прокофьев. Дорогая моя. Хорошая. Ты будешь... ждать, если... если... Рощина. Буду. А если приговорят... тогда не обессудь, хоть прокляни меня - все расскажу.

Прокофьев. (Ласково гладит ее по голове). А я скажу, что все это ты придумала. Кто в нашем Одуеве не знает, что ты заменила мне мать. Рощина. Думаешь, не поверят? А Ильин, а Томка... они подтвердят. Прокофьев. Наивная, добрая моя мамочка.

Рощина. Ты считаешь, они смогут спокойно жить после этого? Прокофьев. Не знаю. Сейчас меня волнуешь только ты... Обещай мне, что обязательно дождешься меня.

Рощина. Только ради этого я буду теперь жить. Прокофьев опускается на колени.

Прокофьев. Прости меня... Если сможешь. За боль эту, за все... (Оба плачут). Заходит милиционер.

Милиционер. Все, свидание закончено. Подследственный Прокофьев на выход. Вы что, не слышите меня? На выход, я сказал.

Рощина. Не кричите на моего сына, прошу вас. Милиционер. Вера Ивановна, не положено. Да и какой он вам... простите. Я приду через...

Прокофьев. (Поднимаясь). Не надо Лучше сейчас. (Идет к двери, все время оглядываясь на Рощину. У дверей он останавливается). Мама, скажи что-нибудь на прощание.

Рощина. (Неожиданно твердым голосом). Ты принял решение. Будь сильным. (Прижимает руки к сердцу). Пока оно бьется, ты здесь, сынок. Конец первой части.

Часть вторая.

Действие четвертое. Картина первая.

Прошло пятнадцать лет. Кабинет директора школы Войтюк. Она разговаривает по телефону. После стука в дверь входит Прокофьев. В руках у него две большие сумки.

Прокофьев. (Несмело). Здравствуйте! Войтюк. (Продолжая говорить по телефону, показывает ему рукой, чтобы он подошел поближе). А я сказала, что не дам больше ребят. У них экзамены на носу... Причем здесь патриотизм? Понятно, понятно. Вы то же самое отделу культуры скажите, они там за это деньги получают. Нет, Галина Ивановна, не за патриотизм, а за культуру, которую должны в массы нести. А то, чуть кто приезжает, выручайте, Ирина Леонидовна, пусть ваши ребята выступят... В доме культуры куча кружков на бумаге числится, а работает одна Филатова - в свободное, заметьте, от работы время. Сама и костюмы шьет, и новые песни по деревням ищет. Вы бы замолвили словечко, премию ей хоть какую выбили... Понятно, понятно. Портнов и Ильин крупного инвестора везут. Ну и флаг им в руки. Пусть на завод его сразу и везут. Холуйствовать зачем? Сколько можно бисер перед ними метать? А вот кричать не надо. Ой, уже испугалась. Хоть сейчас, только много ли ты найдешь охотников на мое место... Правильно вам сказал один человек когда-то. Да так, ни о чем. Да пусть хоть губернатор звонит. Пока. (В сердцах бросает трубку. Прокофьеву). Вы чей родитель?

Прокофьев. Собственно, ни чей. Войтюк. ( Бросает взгляд на сумки). Коробейник, что ли? Подождите, когда кончатся уроки, может наши учителя что-то купят. (Начинает набирать по телефону номер. Вдруг замечает, что человек не вышел из кабинета). Я неясно объяснила? Идите, не мешайте работать. Здесь школа, а не барахолка. Прокофьев. Вообще-то, я хотел подарить, (После небольшой паузы), Ирина Леонидовна.

Войтюк. Подарить. Что ж это очень похва... (Трубка падает из ее рук). Прокофьев? Пришел? Коля! (Опрокидывая все на ходу, бросается к нему на шею). Пришел, пришел, пришел. Радость-то какая! Ты прямо с дороги? Голодный наверное? Пойдем в столовую. Нет, это правда ты? Сейчас всех наших позову... А как Самсонов будет рад. Давай ему позвоним. Он же у меня теперь в газете работает. Два учителя в семье - это голодная смерть в наше время... Почему ты молчишь? Прокофьев. Наслаждаюсь... твоим голосом.

Войтюк. Что, постарела? Прокофьев. Расцвела.

Войтюк. Смеешься? Прокофьев. Не поверишь, но я уже отвык.

Войтюк. От чего? Прокофьев. Смеяться. Можно сказать, разучился. (Войтюк смотрит ему прямо в глаза). И что ты в них прочитала?

Войтюк. Врешь, Прокофьев. Не разучился. Не смеются только сломленные. Прокофьев. Выходит, я не сломался? Впрочем, это не моя заслуга. Войтюк. А чья же?

Прокофьев. Мамы Веры. Войтюк. Не дождалась она, совсем немного не дождалась... Прокофьев. Ну вот, теперь заплакала. Ураган ты, Войтючка. Войтюк. Петя называет стихийным бедствием.

Прокофьев. Точно. Прав был Заславский: с таким темпераментом надо было тебе в театр идти.

Войтюк. Мой театр - школа. Вера Ивановна меня за руку взяла и привела сюда. На следующий день после суда. А сама собрала свои вещи - и ушла. Я ей предлагала несколько часов оставить, чтобы хоть немножко на людях быть. Отказалась. И больше ни ногой в школу.

Прокофьев. Почему? Войтюк. Может быть оттого, что когда в школу приходили подписи собирать, чтобы тебя... к высшей мере приговорить, многие подписали. Это для нее ударом стало. Прокофьев. Не надо.

Войтюк. Что - не надо? Прокофьев. Ты же хотела мне назвать тех, кто тогда подписался. Не делай этого, пожалуйста.

Войтюк. Но почему? Прокофьев. Ира, для меня важнее то, что ты и Петя свои подписи не поставили. Войтюк. Да о чем ты говоришь? Если хочешь знать, меня все это время совесть мучила.

Прокофьев. Это еще почему? Войтюк. Ну, как же? Не уведи я тогда Петю, - он ведь еще хотел хересу выпить, ничего бы и не случилось. Не сел бы ты тогда на этот треклятый мотоцикл. Прокофьев. Что проку ворошить прошлое, Ирина Леонидовна? Не надо себя корить. Поверь, цепочка под названием "если бы", которая выстроилась в тот вечер, была очень длинной... (После паузы). А вам с Петей я благодарен: за посылки, за то, что сына Николаем назвали, а меня в крестные отцы записали, зато, что все эти пятнадцать лет чувствовал, что есть на свете люди, которым я дорог таким, какой я есть.

Войтюк. (Смущенно). Коля, вот обживешься, увидишь, таких людей очень много. Прокофьев. Так уж и очень?

Войтюк. Но они же есть! Ты в курсе, что "Грозу" мы так ни разу и не сыграли? Прокофьев. Что, и премьеры не было?

Войтюк. Сначала мы решили сыграть, чтобы тебя поддержать. И представляешь, что они тогда сделали?

Прокофьев. Они - это кто? Войтюк. Портнов и компания выпустили афиши, в которых режиссером Смирнова объявили. Представляешь?

Прокофьев. Неужели из-за такого пустяка играть не стали? Войтюк. Для нас это не было пустяком, Коля... Евграфыч даже говорил, что наш спектакль надо заносить в книгу рекордов Гиннеса: его вроде и поставили, а никто не видел.

Прокофьев. Евграфыч жив? Войтюк. Жив, курилка.

Прокофьев. И все над своим эликсиром колдует? Войтюк. Говорит, ждать недолго осталось... Нет, Прокофьев, твои актеры все молодцами оказались. Ну, почти все.

Прокофьев. Ира, опять людей на овец и козлищ делишь? Не надо этого делать. Никого не осудишь - спать будешь спокойнее. Войтюк. При чем здесь осуждение? Я тебя не понимаю. Ведь есть очевидные вещи. Если человек подлец - то он подлец. Возьмем того же Ильина. Прокофьев. А вот его не надо.

Войтюк. А почему? Он сейчас в Москве живет, бизнесмен известный - по телевизору их семью каждый месяц показывают - то его, то Томку. Она ведь у нас народная актриса. Слышал, наверное?

Прокофьев. Слышал. Войтюк. (Будто вспомнив что-то). А ведь ты все верно тогда угадал. Лазукина народная, Шилова - завроно. Да, о чем я говорила? Прокофьев. Слушай, мне пора - на работу идти надо. Войтюк. Как - на работу? Когда ты успел?

Прокофьев. Так я уже неделю в городе. Взял два участка неподалеку от дома, буду теперь их подметать. А по ночам подрядился детский садик сторожить. Войтюк. А как же школа?

Прокофьев. Школа? Родная, я первым делом - в милицию на учет встал. Неужели, ты думаешь, меня Галина возьмет учителем? Если позволишь сторожем поработать - буду и этому рад.

Войтюк. Ты что такое говоришь! Да я до самого верха дойду... Прокофьев. До Портнова, нынешнего вашего мэра? Не знаю, сломался аз грешный или нет, но я сейчас рассмеюсь.

Войтюк. Ты прав... (Звенит звонок). Коля, у меня урок сейчас. Я отменю его. Пошли в учительскую, потом в буфет.

Прокофьев. Нет, нет, мне правда пора. Войтюк. К нам когда зайдешь? Давай, сегодня. Прокофьев. Не возражаю: обо всем и поговорим. Войтюк. А что будешь пить - человек традиции? Прокофьев. Самогонку.

Войтюк. Будет. Свойская. Прокофьев. Ирка, ты меня совсем заболтала. Я ведь книги по истории принес. Мне они ни к чему. Возьмите.

Войтюк. Спасибо, с радостью возьмем. Сейчас я позову Софью Викторовну... кстати, что же я раньше...

Прокофьев. Что раньше? Войтюк. Ничего, сюрприз это. (Кричит в дверь). Кто-нибудь, позовите Софью Викторовну. (Прокофьеву). Сейчас придет. Интересно, узнаешь ты ее или нет. Прокофьев. Ты даже не ураган, ты - торнадо. Войтюк. Слушай, я же тебе про Ильина рассказывала. Прокофьев. Господи!

Войтюк. Нет, ты послушай, толстовец. Прокофьев. Какой я толстовец? Просто хочу ночью спокойно спать. Войтюк. Так вот, он единственный из всего нашего театра, кто подписался тогда за высшую меру для тебя.

Прокофьев. (Удивленно смотрит на Войтюк). Ты... ничего не путаешь? Войтюк. Моя мать на консервном заводе работала, вместе с Ильиным. У них тоже подписи собирали. Она сама видела, как этот... подпись свою ставил. Прокофьев. Может, он не понял, что подписывает. Впрочем, какое это имеет сейчас значение. Бог ему судья...

Заходит Софья Викторовна. Софья. Можно? Ирина Леонидовна, на ковер вызывали? Войтюк. (Подходит к девушке, берет ее за плечи). Вот это наша Софья Викторовна. Преподаватель истории.

Прокофьев. Приятно. Очень. То есть, очень приятно. Войтюк. Правда красавица?

Софья. Ирина Леонидовна... Войтюк. Николай Михайлович, вам эта девушка никого не напоминает? (Подражая интонации Прокофьева) : "А чья это маленькая девочка там за сценой сидит?" Прокофьев. Не может быть!

Войтюк. Может, Прокофьев, может. Софья Лазукина - собственной персоной. Младшая сестра нашей одуевской гордости. (Девушка покраснела). Не сердись, не сердись, золотце мое, я любя. Кстати, Николай Михайлович, в последние годы Софья Викторовна очень много общалась с Верой Ивановной. Я бы даже сказала, они дружили.

Прокофьев. Я себя чувствую подросшим Маугли, который вернулся к людям. Каждое мгновение - открытие. От одних - жить не хочется, а от других на сердце теплее становится... Как красиво сказал.

Войтюк. Значит, смущен. Коля, я, наверное, зря тебе про Ильина сказала. Софья. Извините, а что вы сказали?

Войтюк. Я забыла, что он твой родственник... Так, вспомнили кое-что. Прокофьев. Пойду я. Говорят, большие люди в Одуев приезжают, поэтому аврал по уборке улиц объявили. Книги посмотрите, Софья Викторовна, может что-нибудь сгодится. А за сумками я в другой раз зайду. Софья. Спасибо вам, Николай Михайлович. До свидания. Прокофьев. До свидания.

Войтюк. Так мы договорились о вечере? Прокофьев. Конечно. (Направляется к двери). Войтюк. Коля...

Прокофьев. Цунами. Войтюк. (Подходя к Софье и вновь обнимая ее за плечи). Ты не прав. Прокофьев. В смысле?

Войтюк. Ты не можешь быть Маугли. Знаешь, почему? Прокофьев. Почему?

Войтюк. Ты никуда от нас не уходил, Коля. Прокофьев. Интересная мысль. Вечером обсудим. (Уходит).

Картина вторая.

Городской сквер. На скамейке сидит человек. Это Евграфыч. Слышны голоса: "Скоро приедут". "Посторонись". Чувствуется суматоха. С ней контрастирует Евграфыч, мечтательно смотрящий куда-то вдаль.

Евграфыч. Как говорил мой Кулигин, "какая красота в природе разлита". Вот смотри, что получается: приезжает к нам в Одуев какая-нибудь делегация, куда ее везут? Правильно, сюда везут, в городской сквер. А что еще показывать? От старой крепости только фундамент остался, вечный огонь теперь не горит - газа нету. Вот и везут гостей сюда, к дубу, который еще Ивана Грозного видел. Сила, красотища, вечность. Сколько раз я видел: приходят сюда и немцы, и японцы, и американцы всякие, им что-то объясняют, они что-то на своем басурманском наречии лопочут, а только на дуб посмотрят - и замолкают. И впрямь, чего тут объяснять. Эх, жаль, что я так поздно на свет появился. По всей Руси такие дубы стояли. А сейчас... (Машет рукой). Вон, сколько мусора под дубом раскидано. Ну, если нравится здесь пить, так хоть уберите. Завтра же опять придете, неужели в свинарнике приятно сидеть... Эх, люди! В природе красота разлилась, а от вас она куда ушла? Появляется человек с метлой. Это Прокофьев. Он подметает мусор и поет. Чем ближе Прокофьев приближается к Евграфычу, тем четче слышны слова песни: Моя метла, в лесу росла,

Росла в лесу зеленом. Еще вчера она была

Березой или кленом. Евграфыч. А что, неплохо. Сам сочинил, мил человек? Прокофьев. Нет, это из старого фильма песня. "Город мастеров" называется. Евграфыч. Не смотрел. А о чем фильм?

Прокофьев. (Продолжая мести). В одном средневековом городе жили вольные люди. Но кончилась однажды их свобода, - покорила город черная сила. Злой герцог-горбун стал их повелителем.

Евграфыч. Покорились, значит? Прокофьев. А куда деваться? Впрочем, не все покорились. Жил в этом городе метельщик, тоже, кстати, горбун.

Евграфыч. Понял, они, наверное, братьями были. Только одного цыгане украли. Прокофьев. (Смеется). Нет. Хотя общее между ними, действительно, было: оба любили одну местную красавицу, которая ответила взаимностью метельщику. Вот герцога и бесило: почему нищего горбуна могут любить, а его, сильного да богатого - нет.

Евграфыч. Не понимал, выходит, что не в деньгах счастье. Прокофьев. Не понимал. Ну, а закончилось все хорошо. Метельщик поднимает восстание, герцога убивают, город вновь становится вольным. Евграфыч. А твой коллега, мил человек, женится на красавице... Детский выходит фильм, раз кругом одно счастье?

Прокофьев. (Тихо). Получается так. Только сначала метельщик тоже умирает: черная стрела ему в горб попадает. Все думали, что он умер, а он взял, да и ожил. И одна мудрая бабушка говорит: видно то не горб у него был... (Замолкает). Евграфыч. (Нетерпеливо). А что же?

Прокофьев. Крылья, Евграфыч, крылья. (Старик вздрагивает). До поры до времени сложенные.

Евграфыч. Ты, получается, знаешь меня? Прокофьев. А кто же в Одуеве тебя не знает? Евграфыч. И то верно. Меня здесь все знают. А умру, никто не заметит. Прокофьев. А как же эликсир? Ты это брось, Евграфыч. Вот увидишь: вы вдвоем всех переживете.

Евграфыч. Это с кем же? Прокофьев. А вот с этим дубом.

Евграфыч. Голос мне твой, мил человек, вроде бы и знаком, а не припомню. Да и не видел я тебя никогда прежде здесь с метлой. Прокофьев. (Начинает декламировать). "Бульвар сделали, а не гуляют. Гуляют только по праздникам, и то один вид делают, что гуляют..." Евграфыч. (Вскакивает со скамьи). Николай Михайлович! (Долго трясет ему руку. Вытирает слезы).

Прокофьев. Ну, что ты, отец, что ты. Садись, я тебя ругать сейчас буду. (Усаживает Евграфыча, а сам садится рядом). Евграфыч. Вернулся... Слушай, Михалыч, а я ведь до сих пор свою роль не забыл. Прокофьев. Я погляжу, ты с Кулигиным одним целым стал. Сидишь, философствуешь, а мусора вокруг... Пятнадцать лет назад порядка больше было. Евграфыч. Это ты правильно заметил. И про Кулигина в точку: и от него и от меня ничего не зависит.

Прокофьев. А люди? Евграфыч. А что люди? Они деньги зарабатывают. Вот сейчас какого-то немца в гости ждут. Инвестор называется. Ильин его привозит - об этом вчера наша брехаловка писала.

Прокофьев. Кто? Евграфыч. Газета наша местная. Раньше называлась "Ленинский путь", теперь "Одуевские вести". В каждом номере - на первой странице портрет Портнова. Отец благодетель! Люди... Закусочную снесли, хоть кто бы пикнул. Говорят, в ней раньше корчма была, сам Михаил Юрьевич Лермонтов, проезжая на Кавказ, откушивать здесь изволил.

Прокофьев. Да, такое не прощается. Евграфыч. Зато там сейчас, как его, супермаркет. Ильин на паях с Портновым построили. И, вообще, Николай Михайлович, ты только не обижайся. Прокофьев. Постараюсь.

Евграфыч. Я понимаю, ты шуткой ко мне претензии предъявляешь. А ты без шуток их предъяви другу своему, Самсонову. За что его бабу все уважают? Личность! Вот кого мэром ставить надо. Еще раньше Рощина была, царство ей небесное - личность! И заметь, обе женщины. А мужики? Прочти Петькины интервью с Портновым: "Леонид Игоревич, горожане с благодарность отмечают... Леонид Игоревич, разрешите поздравить вас..." Тьфу!

Прокофьев. Не ругай его, Евграфыч. Это горький хлеб. Евграфыч. Так не ел бы.

Прокофьев. Может ты и прав. Только ты тоже не обижайся. Смотрю я, у вас на свободе, свободы нет совсем: Самсонов без куска хлеба боится остаться, Портнов без должности, и ты - боишься...

Евграфыч. Ничего я не боюсь. Что-то ты путаешь. Прокофьев. А что же ты тогда на Самсонова всю ответственность перекладываешь? Когда закусочную рушили, наверное, здесь, у дуба монологи Кулигина произносил. Евграфыч. Как ты все перевернул. А что я мог сделать? Прокофьев. Предположим, закусочная была обречена... Евграфыч. Не предположим, а обречена.

Прокофьев. (Тихо). В тюрьме мне один добрый человек молитву написал. Я ее каждый день помногу раз твердил.

Евграфыч. Не поленись, прочти еще разок. Прокофьев. Господи! Дай мне душевный покой, чтобы принимать то, что я не могу изменить. Мужество, чтобы изменить то, что могу. И мудрость, чтобы всегда отличать одно от другого... Ты тоже личность, Евграфыч! Без тебя Одуев уже никогда не будет тем городом, который мы так любим. Но ты ошибся, когда решил, что можешь стать личностью только тогда, когда изобретешь свой эликсир... Вот, что я хотел тебе сказать.

Евграфыч. (Тоже тихо). Я хочу изменить то, что нельзя изменить? Прокофьев. А что можешь - не хочешь. Или боишься, оправдывая себя тем, что родился не в свое время.

Евграфыч. (Удивленно). Откуда знаешь? Прокофьев. (Будто не слыша вопроса). У меня закусочная не идет из головы, Евграфыч.

Евграфыч. Далась она тебе. Прокофьев. Неужели ты ничего не понял? Это же сакральный акт. Если хочешь, жертвоприношение.

Евграфыч. Чудно говоришь! И кого же принесли в жертву? Прокофьев. Тебя, меня, наш Одуев... (Взволновано). Тот дух, который жил здесь тысячи лет, и который старше этого дуба...

Евграфыч. Здесь русский дух, здесь Русью пахнет... Нет, Михалыч, загнул ты. Обидно конечно, но это же только закусочная. Прокофьев. Закусочная? А сколько видели, сколько слышали эти стены? Я будто воочию вижу, как в ожидании свежих лошадей здесь сидел Лермонтов. Сидел в окружении той России, которой уже никогда не будет. Гусары, мещане, крестьяне, сельские священники, титулярные советники. Менялись поколения, постоялый двор стал гостиным двором, потом трактиром, чайной, и уж после этого - закусочной... Евграфыч. Постой, Николай Михайлович, я все понимаю. Выразить не могу, но понимаю. Правильно, дух! Ты ведь не помнишь то время, а я еще застал. Ведь тогда пьянства не было: люди шли с работы, заходили в чайную, кто хотел - пил чай с баранками, а кто и рюмочку пропускал. Про жизнь говорили... чего только бывало не услышишь...

Прокофьев. ... Теперь там стоит супермаркет, где ты можешь купить бутылку водки и спокойно пойти домой, чтобы выпить ее у телевизора. Евграфыч. А еще раньше...

Прокофьев. Остановись, Евграфыч. О том, что было раньше, мы можем говорить часами. Давай лучше вспомним, что произошло совсем недавно. У нашего краеведа Белова было очень сильное желание написать гневное письмо и собрать подписи, чтобы не трогали закусочную. Все-таки памятник архитектуры. Но потом он вспомнил, что Самсонов все равно ничего не опубликует, да и Портнов нет-нет, да и подкинет денег на музей. Самсонов ждал писем от народа, приходя домой, ругался: говорил, что сейчас никому ничего не надо. А сам ничего не написал. Но сдается мне, что самый эффектный замысел был у тебя. Евграфыч. Точно. Хотел придти к закусочной и лечь под бульдозер. А потом представил, как это будет выглядеть со стороны. Глупо. И смешно. (Встает). Сейчас мы могли бы пойти туда и отметить твое возвращение... Прокофьев. Ладно. Пойду работать. Я был рад тебя увидеть, Евграфыч. Но - метла зовет. (Уходит).

Евграфыч. Русский дух, русский дух. А может, он еще у нас остался - дух этот. Я понимаю, Михалыч, ты припугнуть меня решил. (Поднимается). Нет, одним супермаркетом нас не возьмешь. (Дубу). Ты, старик, и не такое видел. А то супермаркет! (Уходя). Хотя... жалко закусочную.

Картина третья.

Тот же сквер, но в другой его части. Прокофьев вновь орудует метлой. Приближаясь к нему, идут два человека. Это Портнов и Ильин. Ильин. Смотри, Леонид Игоревич, еще метут. Через час немцы приезжают, а вы еще марафет наводите. Куда это годится?

Портнов. Тебе легко говорить. За всем приходится самому смотреть. Чуть что упустишь...

Ильин. (Перебивает). Извини, Леонид Игоревич, но это твои проблемы. Я же не рассказываю, чего мне стоило к вам этих ребят привезти. Они серьезные люди, понимаешь? Водкой и икрой здесь не обойдешься. И если кроме этого сквера вам гостей вести некуда, так вылизывайте его. Или и на это уже денег нет? Портнов. Приму к сведению, Виталий Сергеевич. (Подходят к Прокофьеву. Портнов, не поздоровавшись, обращается к нему). Давай шустрее, браток. Чтоб через десять минут здесь все блестело. Ты меня понял? (Собирается вести Ильина дальше, но вдруг оборачивается). Слушай, браток, ты новенький, что ли? Не припомню я тебя. Хотя лицо вроде знакомо... Прокофьев. Ты?!

При этих словах ушедший вперед Ильин вздрагивает и останавливается. Прокофьев. (Продолжая). Я.

Портнов. Вернулся, значит? Ты остановись, я с тобой разговариваю. Прокофьев. Так ведь через десять минут все должно блестеть.

Портнов. Ты смотри, а гонору не поубавилось. (Ильину). Виталий Сергеевич, не узнаешь? Твой знакомец. Режиссер - постановщик, япона мать. У другого не хватило бы совести вернуться туда, где людям столько горя принес, а этот... Ильин. Леонид Игоревич.

Портнов. Подожди, Виталий Сергеевич, сейчас пойдем. Только скажу этому подлецу пару ласковых. (Подходит вплотную к Прокофьеву). Слушай меня и запоминай. Даю тебе три, нет, два дня, чтобы ты из моего города убрался. Ты оценил мое великодушие, подонок? Если через два дня я узнаю... Прокофьев. (Прекращает мести). Не узнаешь.

Портнов. Вот как? И почему же? Прокофьев. (Очень спокойно и твердо). Потому что я убью тебя. Уже завтра. Портнов. (Отшатываясь). Что? Что ты сказал? Повтори. Прокофьев. Повторяю. Я убью тебя, Портнов.

Портнов. (Ильину). Виталий Сергеевич, этот тип мне угрожает. (Прокофьеву). Влип ты, приятель. Сегодня же в родные места этапом отправишься. Прокофьев. (Вновь начинает мести). Как не понять? Только ты забываешь, Портнов: я же рецидивист - почти половину жизни небо в клетку видел. Тянет меня обратно, тянет. Но держать слово там хорошо учат. А значит, ты все равно покойник. Дружки за меня, товарищи - недоделанное завершат. (Останавливаясь). Ты это понял, подонок?

Портнов. (Видно, что он напуган). Я... я мэр этого города. Прокофьев. Мы все в этом мире кем-то были, Леонид Игоревич. Ты - секретарем райкома, я - порежиссерствовать успел. И то и другое - смешно... Только Господь знает, что с нами завтра будет. Как там у Бродского: входишь в спальню, вот те на: на подушке ордена.

Портнов. Не понял. Прокофьев. А что здесь понимать? Ну, если ты Бродского не понимаешь, я тебе Светлова процитирую: новые песни придумает жизнь, не надо ребята о песне тужить. Портнов. (Немного приходит в себя). Значит, песня - это я? Прокофьев. Почему только ты? И я, и вот - Виталий Сергеевич. У каждого своя песня, но рано или поздно - она заканчивается. (Вновь начинает мести). И уже другой мэр будет говорить: мой город.

Портнов. Нет, я это так не оставлю... Ильин. Оставишь. Человек отбыл в заключении пятнадцать лет и теперь имеет право жить там, где захочет. Иди, Леонид Игоревич, я поговорю с Николаем Михайловичем

- и все улажу.

Портнов. (Возмущенно). Николай Михайлович, иди... Виталий Сергеевич, почему ты... вы мне указываете? Я мэр города.

Ильин. Я знаю кто ты, а ты знаешь, почему указываю. Иди, готовься к встрече. (Портнов уходит). Здравствуйте, Николай Михайлович. Очень рад, что вы вернулись. Сегодня же позвоню жене, она очень обрадуется. Прокофьев. Здравствуйте, Виталий Сергеевич. Передавайте привет Тамаре Викторовне. А сейчас, извините, я должен работать. Ильин. Я понимаю... Буквально на днях Томочка приедет в Одуев. Театральный сезон заканчивается. Мы обычно с ней летом в Европу выбираемся, - я на пару недель больше дела не позволяют, а она там подольше задерживается. Но в этом году Томочка решила в Одуеве погостить. Надоели, говорит, все эти заграницы. Прокофьев. Понимаю.

Ильин. Да. Так вот, хорошо бы нам встретиться, посидеть... Прокофьев. Зачем?

Ильин. Мы с Томочкой действительно все эти годы очень переживали. И всегда... всегда умели помнить добро. (Более уверенным голосом). Кое-чего в жизни мы добились. Своим трудом, а Томочка - и талантом. Но без вас, Николай Михайлович... я же все понимаю. Портнова не опасайтесь. Он действительно трус. Но если захотите, я помогу вам перебраться в Москву, устроиться там. Если деньги нужны - скажите только. И вообще, метла - не для вас. Прокофьев. А по мне - в самый раз. Виталий Сергеевич, давайте раз и навсегда договоримся: вы мне ничем не обязаны, ничего не должны. Если считаете, что жизнь у вас удалась - я рад за вас. За то, что хотите помочь - спасибо. Только... я как-нибудь сам. Не обижайтесь.

Ильин. Хорошо. Но почему мы не можем просто общаться, как прежде? Если, конечно, все ваши слова о том, что вы рады за нас - искренни. Прокофьев. Ты всегда был хорошим психологом, Виталик. Я повторяю, вы мне ничем не обязаны, пятнадцать лет назад я действительно сам сделал свой выбор. А вот насчет общения... Стоит ли общаться процветающему московскому бизнесмену и народной артистке России с простым одуевским дворником? Ильин. Все-таки гложет вас обида, Николай Михайлович. Прокофьев. Без церемоний Виталий: с мэром на ты, а мне зачем "выкать"? Ильин. Да ради Бога. Могу и на "ты". Только суть от этого не меняется: "стоит ли общаться процветающему московскому бизнесмену и народной артистке России с простым одуевским дворником"... Неужели ты не понимаешь, что этими словами оскорбил нас? Хочешь, чтобы мы теперь до конца жизни с чувством вины жили? Прокофьев. Психолог... Сначала денег предложил, затем дружбу, теперь вот оскорбленного из себя строишь.

Ильин. Я не строю, Прокофьев. В отличие от тебя, я искренен в своих чувствах. Прокофьев. Интересно, почему в анекдотах "новых русских" такими тупыми представляют? "Я искренен в своих чувствах" - хорошо сказано, Виталий. Но почему ты отказываешь в этом другим? В третий раз тебе повторяю: это было мое решение и я не жалею о нем. Общаться с вами не хочу, понимаешь? Говорю это тебе совершенно искренне.

Ильин. Почему? Нас ведь так много связывает. Прокофьев. Сейчас нас уже ничего не связывает. Не хотел говорить, но, считай, ты вынудил. Я очень нуждался в общении с вами. Там, в тюрьме. Первые лет пять все от вас письма ждал, да что письма - маленькой записки. Так и не дождался... А теперь ты можешь говорить, что угодно - и о радости своей, и о переживаниях за меня. Это все слова, Виталий Сергеевич, пустые слова, за которыми только страх. Ты же совсем не хочешь со мной общаться, Ильин. Как ты Портнову сказал: "все улажу". Вот это честно, а то все про искренность вещаешь... Не бойся, я пятнадцать лет молчал о том, что произошло, буду молчать и дальше. Ну, вот и поговорили. Мне надо работать. А то немцы вот-вот приедут. (Начинает петь). Моя метла, в лесу росла,

Росла в лесу зеленом. Еще вчера она была

Березой или кленом. Ильин. (Кричит). Ты прав, прав, Прокофьев! Это был твой выбор. И тогда, если помнишь, я тебя ни о чем не просил. Ни о чем! Ты все решил за меня. Благодетель! Вот и мети себе на здоровье. А про страх - врешь! Тебе ли не знать, кто тогда за рулем был. Я - честный человек, и любому могу прямо в глаза посмотреть. Слышишь? Прокофьев. Да как не услышишь - орешь, как резанный. Чтобы тебя услышали, Виталик, не обязательно кричать. А вот про глаза - это ты здорово сказал. Будь другом, посмотри в мои и ответь всего на один вопрос. Впрочем, можешь не отвечать, только посмотри.

Ильин. Нет, я отвечу. Прокофьев. Спасибо. Меня это действительно... гложет. (После паузы). Зачем ты подписал ту бумагу?

Ильин. Какую бумагу? А откуда... Впрочем, это неважно... Все подписывали. Короче, дураком я тогда был. Хочешь, верь, хочешь, нет, но до сих пор не понимаю, почему тогда подписался.

Прокофьев. Нет, Виталик, кем-кем, а дураком ты никогда не был... Ну, вот, кажется, домел. Прощай, Ильин. Оставляю тебя один на один с твоей честностью. Тамаре Викторовне - мое почтение. (Уходит).

Действие пятое.

Картина первая. Уже знакомая зрителям комната Прокофьева. Он сидит на диване, поджав под себя ноги и что-то пишет. Раздается стук в дверь. Прокофьев. Пятнадцать лет никто в эту дверь не стучался. Войдите. Входит Софья. В руках у нее сумки, в которых Прокофьев приносил книги в школу. Софья. (Явно смущаясь). Это я. Добрый вечер. Прокофьев. (Удивленно). И вам добрый.

Софья. Можно войти? Прокофьев. А мне кажется, вы уже вошли.

Софья. Ну, да... я вот... сумки вам принесла. Прокофьев. (Улыбаясь). Вижу. И что не пустые, тоже вижу. Неужели книги не пригодились?

Софья. Что вы! Очень даже пригодились. (Достает из сумки какие-то пакеты, разворачивает их).

Прокофьев. Боже мой, какой запах! Нет, нет, Софья Викторовна, положите все обратно.

Софья. Так я же... от всего сердца. Прокофьев. Верно. У вас чудесное сердце, но, все равно - уберите. Софья. Но почему? Вы попробуйте, вкусно очень. Я подумала, что вы отвыкли от домашних харчей.

Прокофьев. Это точно. Софья. Я не так выразилась... Совсем вы меня засмущали. Прокофьев. Не обижайтесь. Пожалуйста, не обижайтесь. Я ведь не меньше вашего смущен.

Софья. Правда? Прокофьев. Честное слово. Я не привык... к доброте. Да к тому же, согласитесь, это - искушение.

Софья. В каком смысле? Прокофьев. В самом прямом. А вдруг мне понравится ваша стряпня? Софья. Я принесу еще.

Прокофьев. Вряд ли я достоин такого внимания с вашей стороны. Софья. Вы кушайте, пока все горячее, а я пойду. Прокофьев. Не уходите. Побудьте еще немного. Софья. Вы правда этого хотите? Или это...

Прокофьев. ...простая вежливость? А можно я тоже кое-что спрошу? Вы не первый раз находитесь здесь?

Софья. Это заметно? Прокофьев. Забавно, мы только задаем друг другу вопросы. Кто же будет отвечать? Софья. Начните вы.

Прокофьев. Хорошо. Когда человек впервые входит в незнакомое помещение, он вольно или невольно начинает осматриваться. Чего не скажешь о вас. Софья. Все верно. У Веры Ивановны был ключ от вашей квартиры. Время от времени мы приходили с ней сюда, убирались, разговаривали. Прокофьев. Вы и Вера Ивановна? А о чем разговаривали? Софья. О разном. Помню, как-то раз она сказала такую фразу: самое большое горе и самое огромное счастье случились со мной в один день. Он назвал меня мамой и покинул меня на пятнадцать лет...

Прокофьев. Оказалось, покинул навсегда... А я, признаться, был изрядно удивлен, когда впервые зашел сюда. Думал, увижу запустение, паутину и толстый слой пыли, оказалось... Спасибо. Только почему мама не писала о вас? Софья. Я сама ее об этом просила.

Прокофьев. Вот как? Софья. Моя фамилия - Лазукина. Дальше продолжать? Прокофьев. (Удивленно). Ты... вы не хотели причинить мне боль? Софья. Томка... Не знаю, наверное, про родную сестру нехорошо так говорить, но она никого не любит. Только себя. Извините, давайте не будем об этом. Прокофьев. У вас большая разница в возрасте, вы живете сейчас в разных городах. Может быть...

Софья. Я ошибаюсь? Скажите, а она хоть раз написала вам в тюрьму? Прокофьев. Написала.

Софья. Неправда. Вы все еще любите Тамару, поэтому защищаете. Прокофьев. Я совсем недавно одного хорошего человека упрекнул в том, что он из реальности, из нашей жизни пытается убежать, пусть даже и в мечтах - в другое время. А сейчас сам поймал себя на мысли, что с удовольствием оказался бы в своем любимом времени, когда жил Пушкин. Не смотрите на меня так, Софья Викторовна, это уже старческое - отвечать на вопрос издалека. Так вот, живи я тогда, то написал бы элегию - это было модно, - в которой сравнил бы любовь с цветком.

Софья. А почему вы сейчас не можете ее написать? Прокофьев. Боюсь, это назовут сентиментальной чушью. Софья. Я не назову.

Прокофьев. Вы исключение. Но, продолжим. Если садовник не поливает цветы, они засыхают. То же самое и с любовью.

Софья. Вы хотите сказать, что в вашей душе... Прокофьев. Правильно - выжженная солнцем пустыня. Софья. Интересная аллегория. А что означает в ней солнце? Прокофьев. Страсть, которая раньше или позже, но сожжет человека, который ей поддастся. Поэтому, бойтесь страсти, Это говорит вам много переживший Николай Михайлович Прокофьев. (Церемонно кланяется). Прошу любить и жаловать. Софья. (Приседает в поклоне). Что вы, сударь, что вы. (Серьезно). Впервые заговорили со мной серьезно - и испугались? Наверное, я для вас так и осталась той маленькой девочкой...

Прокофьев. Софья Викторовна... Софья. Да я и не в претензии. И вообще, за все время нашего разговора я вас только один раз заинтересовала и вы сразу, оговорясь, на "ты" перешли.

Прокофьев. А мне казалось, что я один такой наблюдательный. Но вы не правы: мы видимся всего второй раз в жизни, а вы не перестаете меня удивлять. Софья. Шутите?

Прокофьев. Отнюдь. Все-таки красивые, ну то есть очень красивые девушки даже в России редкость. Вот вам удивление номер раз. От Ирины Леонидовны я узнал, что вы ухаживали за Верой Ивановной, а ведь старики, к сожалению, редко интересны молодым. Разве что корысть какая имеется. А какая у вас могла быть корысть? Вот вам и второе удивление. Вчера пришел на могилку к маме - все чисто, ухожено. Говорят, это молодая учительница сюда приходит. Третий пальчик загибайте. Вот эта еда...

Софья. К которой вы даже не притронулись. Прокофьев. Четыре.

Софья. Я даже не знаю, шутите вы или говорите серьезно. Прокофьев. Мир парадоксален, Софья Викторовна. И только через парадокс можно его понять.

Софья. Вера Ивановна читала мне вашу рукопись. Кстати, вы ее еще не закончили? Прокофьев. "Парадоксы"? Вы и это знаете?

Софья. Мне кажется, я о вас знаю все. И про тот злополучный вечер знаю. Прокофьев. А если подробнее?

Софья. Испугались? Я ведь почему Томку не понимаю? Ведь человек из-за любви к ней сел тогда на мотоцикл. Понятно же, что он должен был выплеснуть свои переживания...

Прокофьев. (Облегченно вздыхая). В самый корень зришь. Давай... Давайте больше не будем о ней?

Софья. А я тоже люблю пушкинское время. Если бы жила тогда, знаете, какое письмо вам написала? Брат Прокофьев, написала бы я, я пишу к тебе: ты, потому что холодное вы не ложится под перо; надеюсь, что имею на это право и по душе и по мыслям.

Прокофьев. Это же из письма Рылеева к Пушкину. Ай да Софья Викторовна, ай да молодец! Я все понял. (Подает ей руку). Здравствуй, Софья. Софья. Здравствуй, Николай.

Прокофьев. Ты извини, своих не сразу распознаешь. Особенно в наше время. Софья. Я понимаю. Мне было легче. Мне тебя показали. Прокофьев. Понимаю, наши люди есть везде... Как тебе "Парадоксы". Сгодится? Софья. Честно?

Прокофьев. Можешь не продолжать. Софья. Отчего же, я скажу. По-моему, это гениально. Прокофьев. Спасибо.

Софья. Это тебе спасибо. Я теперь на жизнь через твои "Парадоксы" смотрю. Ты дашь мне сегодня вторую часть?

Прокофьев. Спрашиваешь. Такой бальзам на душу. Если, конечно, твои слова не простая вежливость.

Софья. Какая, к черту, вежливость? Мне Вера Ивановна, по листку давала, и я наизусть заучивала. Потом отдавала обратно ей. Сейчас они у меня дома, ждут хозяина.

Прокофьев. Наизусть? Брешешь, друг Софья, прости за недостаточную деликатность. Софья. Брешет собака, брат Прокофьев. Проверь, если не веришь. Прокофьев. Не надо. Верю. И поражен.

Софья. Спасибо. Разве это сложно - всего один листок в месяц. Прокофьев. Да, всего один.

Софья. Ты вспомнил о чем-то грустном? Вижу, что вспомнил. Хочешь я отвлеку тебя? Прокофьев. Попробуй.

Софья. Когда я пришла сюда, ты писал "Парадоксы"? Прочти, пожалуйста. Прокофьев. Возьмешь домой - и прочитаешь.

Софья. (Садится). Тамара как-то говорила мне, что все авторы обожают читать свои произведения.

Прокофьев. Из каждого правила есть исключения. Софья. А если я очень попрошу?

Прокофьев. (Вздыхает). Непривычно как-то... Ну, хорошо. (Берет листок и садится рядом с Софьей). Пока без названия. (Читает). "Вдалеке от дорог и больших городов, там, где Древний Лес расступался, давая возможность солнцу ласкать землю, жил-был Луг. Ворчливый, но бесконечно добрый, он обожал своих детей звездочек, ромашек, колокольчиков. Когда осенью они уходили под землю, Луг тосковал. А весной к их приходу он менял свой охровый наряд на изумрудный и ждал возвращения каждого цветка. Луг знал в лицо каждого своего ребенка, любой, даже самый неприметный цветок чувствовал на себе его любовь и заботу. Впрочем, чувствовать и ценить - это совсем разные вещи, не правда ли? Цветы эту любовь воспринимали как должное, а сами мечтали. Ведь каждый день перелетные птицы рассказывали им о больших городах, где люди так ценят цветы, что даже сами выращивают их или покупают за деньги. И колокольчики, а также ромашки и незабудки мечтали о той, другой жизни, в которой не будет этой вечной тишины и не путевого задиры ветра, время от времени резвящегося на Лугу. И вот однажды они услышали шум мотора. Из подъехавшей машины вышли люди. "Какая красота!" - раздался чей-то звонкий голос. Люди бегали по Лугу и срывали цветы. О, как взволновались незабудки, колокольчики и васильки! "И меня, и меня" кричал каждый цветок на своем языке. "Сорвите, пожалуйста, сорвите!" - взывали медуницы, лютики и звездочки. Цветам казалось, что это судьба улыбнулась им, прислав сюда этих людей. А мудрый старый Луг плакал, но... жаждущие счастья цветы не могли или не хотели услышать своего отца. А потом машина уехала. Сорванные счастливцы грелись в теплых людских ладонях, навсегда покидая опостылевший им Луг. Оставшиеся цветы уныло понурили свои головки, но в то же время в этих прекрасных головках - лазоревых, синих, розовых, голубых и фиолетовых - появилась надежда. Кто знает, думали цветы, не захотят ли люди приехать сюда еще раз? И не знали они, что их сорванные сестры и братья, - васильки, незабудки, звездочки и колокольчики, - не доехали до большого города. Цветы быстро завяли. Откуда им было знать, что вся их красота и сила, нежность и трепет заключались в любви к ним ворчливого, но бесконечно доброго Луга. Те же теплые человеческие руки приоткрыли окно в машине - и выбросили цветы на широкую бетонную дорогу, раскаленную от солнца, пахнущую бензином и гарью. По дороге непрерывным потоком мчались машины, потому даже вездесущий ветерок- озорник не увидел последних слез легкомысленных детей старого Луга - незабудок, звездочек, ромашек и колокольчиков." Николай Михайлович замолчал. Молчала и Софья. Тишину нарушил громкий стук в дверь. Прокофьев с Лазукиной не успели встать с дивана, как в комнату не вошли, а ворвались Войтюк, Филатова, Козлова, Самсонов, Евграфыч и Васильев.

Картина вторая.

Козлова. Мать честная, а мы кажется не вовремя! Филатова. (Войтюк). Ирина Леонидовна, а говорила, что грустит в одиночестве. Может нам в следующий раз придти?

Прокофьев. (Смеется). Заходите, коли пришли. Филатова. Вы слышите - "коли пришли". Мы ведь и обидеться можем. Прокофьев. И напрасно. Доступ к телу строго по очереди. Сначала те, кого не видел пятнадцать лет и пятнадцать дней, затем остальные. (Козловой, Филатовой). Нина Ивановна, Светлана Георгиевна - придите в мои объятия. (Васильеву). Тихон! И ты пришел! Сейчас заплачу.

Васильев. (Смущенно). Николай Михайлович, мы тут принесли кое-чего. Прокофьев. (После того, как объятия закончились). Сергей, "кое-чего" - это чего? Васильев. Шампанское, вино, водка. Кто что пожелает. В ильинском супермаркете все есть.

Войтюк. Не всJ. Васильев. А я говорю всJ.

Войтюк. Хереса там нет. Васильев. А кому он нужен? С него только голова утром болит. Войтюк. Наверное, если литров пять выпить. А я бы не отказалась. (Прокофьеву). Правда, Михалыч?

Прокофьев. Ирина Леонидовна, на что вы намекаете... (Уже серьезно). Вообще-то я в настоящее время не очень пьющий...

Евграфыч. Ты давай не откалывайся от коллектива, Николай Михайлович. Нам еще вместе работать. Ты главное, закусь готовь. Прокофьев. Закусь? Софья, видишь, как ты кстати все принесла. Постой, Евграфыч, о какой - такой работе ты говорил?

Войтюк в это время показывает Евграфычу на висок. Прокофьев. Ирина, в чем дело?

Войтюк. Да так, голова что-то заболела, массажирую. Прокофьев. Массажируешь... Так, все рассаживаемся по местам, кто, где сможет, а ты, дорогая, колись.

Филатова. А я тоже считаю, что надо сказать сразу. Козлова. Ты слышала, Ирина, как он сказал: "так, все рассаживайтесь по местам". Режиссер в нем проснулся.

Прокофьев. Вот оно что. Припоминаю, народному театру Одуева в этом году исполняется сто лет. Нет, братья и сестры, увольте. Войтюк. Вот почему я вам, болваны, говорила, что его надо сначала подготовить. Теперь уговаривайте сами.

Самсонов. Ирина, можно я скажу? Войтюк. Наконец-то я услышала голос мужчины. Говори. Самсонов. А может, Николай прав? На хрена он нам сдался, этот спектакль? Мало мы от него горя увидели? Сто лет - смех один. За последние четверть века - ни одного спектакля. Что это за театр, который существует только на бумаге? Войтюк. Это ты так уговариваешь, Самсонов? Ничего, мы с тобой дома еще поговорим.

Самсонов. Ирка, зачем ты так? Коля все равно не поверит, что ты такая, какой пытаешься казаться. Я и дома это скажу. Забудьте про спектакль. Знаю, вы уже почти все роли распределили. Но если даже Коля и возьмется восстановить нам тот спектакль, кто даст гарантию, что если опять его фамилию из афиши вычеркнут, зрители увидят "Грозу"?

Войтюк. Ты все сказал? Теперь послушайте меня. Да причем здесь сто лет? И не нужны нам никакие афиши. Весь Одуев - десять тысяч жителей. Сарафанное радио подключим - наш школьный актовый зал битком будет набит. Но опять, не в этом дело. Пятнадцать лет назад мы прикоснулись к чему-то очень светлому, будто... Филатова. (Подсказывает). Будто воды ключевой испили. Войтюк. Молодец, Света. Именно так: испили ключевой воды. Да, не сыграли мы тогда спектакль, но все эти пятнадцать лет каждому из нас давала силы жить та... атмосфера, то братство. Мы поняли, что можно жить и творить одновременно. Коля, я знаю, ты пережил такое, что редко кому приходится пережить. И если был в чем виноват, я считаю полностью, слышишь, полностью искупил свою вину. А потому живи с поднятой головой. И не метлой орудуй, а головой своей светлой. Мы тебе поможем. Вот при всех тебе клянусь. Скажи мне, где ты захочешь работать - в школе, в газете, просто решишь сидеть дома и книги писать, - я все инстанции обойду, я всем портновым глотки перегрызу, но ты будешь делать то, что захочешь. Но и ты... помоги нам. Пожалуйста.

Прокофьев. Вам? Войтюк. Именно. Ведь для нас эти пятнадцать лет тоже не сахарными были, ох, не сахарными.

Козлова. Это уж точно. Войтюк. И перестраивались мы по указке сверху, и за трезвость боролись... Филатова. И демократами успели побывать, и красно-коричневыми. Козлова. Вертимся, как белки в колесе - одна половина дня на работе, вторая на огороде. Тетради вечером проверяешь. А завтра все сначала. Филатова. А куда сейчас без огорода? Деньги заработанные - и те не платят. Васильев. У нас платят без задержки, но разве это деньги? Мне получку стыдно домой приносить.

Войтюк. Подождите ребята. Николай Михайлович об этом быстро узнает. Прокофьев. Ты права. К вашей свободе быстро привыкаешь. Войтюк. К нашей... Да не свободны мы. Вот пятнадцать лет назад, пусть совсем на немного, ты сделал нас свободными.

Прокофьев. Я? Не смейся. Войтюк. Ты, театр, Рощина. Мы только сейчас начинаем понимать, что это был за человек... Она не дождалась тебя, Коля, хотя так ждала! Знаешь, я выла как волчица на луну, когда Вера Ивановна умерла. Не только от горя - от обиды за нее и за тебя... И ради нее тоже, Коленька, мы восстановим спектакль. Даже если ты нас бросишь. У меня все.

Все смотрят на Прокофьева. Он очень долго молчит, наконец, говорит. Прокофьев. Хорошую Вера Ивановна себе замену нашла. Она умела убеждать, и ты, Ирина, умеешь. Как после таких слов отказаться? Евграфыч. Друг Тихон, пора наливать.

Прокофьев. Подождите радоваться. Хочу сразу предупредить: репетировать будем каждый день, никаких отговорок про огороды и проводы в армию, как тогда, слушать не буду. Две неявки - и мы расстаемся с эти человеком. Войтюк. Принято.

Прокофьев. Далее. Покажите мне ваши списки. (Смотрит). Что, и Дикой в строю? Васильев. А куда мой тезка денется? Он у нас как огурчик. Прокофьев. Катерина - Софья? (Смотрит на Лазукину). Ты об этом знала? Филатова. А чем тебе наша Катерина не нравится? Глядишь, еще один талант откроется.

Самсонов. Коля, мне кажется на самом деле отличная замена. Во-первых, яблоня от яблони, а во-вторых, чисто внешне Софья Викторовна и сестре фору даст. Войтюк. Чья бы корова мычала.

Прокофьев. Говоришь, яблоня от яблони? Софья. (Тихо). Мы на разных яблонях росли... Я знала, что Ирина Леонидовна затевает и очень хотела, чтобы ты согласился. (Ко всем). Если меня утвердят на роль, не уверена, что сыграю хорошо, но буду счастлива быть вам полезной. Евграфыч. Речь не девочки, но жены. А ты, Михалыч, или продолжай или заканчивай, а то водка теплой становится.

Прокофьев. Кабаниха - Козлова? Нет, Нина Ивановна, ты просто идеальная и неподражаемая Феклуша. Будем считать, что Кабанихи у нас пока нет. Войтюк. Коля, а может, Нина Ивановна попробует? Вера Ивановна смогла, и она сможет.

Прокофьев. Еще раз повторяю, мне Козлова нужна как Феклуша. Без ярких эпизодических ролей спектакль никогда не получится... И самое главное, что я хочу сказать: мы не будем восстанавливать ту "Грозу". Войтюк. Не будем?

Прокофьев. Это вы можете сделать и без меня. Не обижайтесь, но мне не интересно то, что однажды уже было сделано. Тем более, мы все стали другими, одни в большей, другие в меньшей степени, но другими. Евграфыч. Что же мы будем делать в таком случае? Прокофьев. Ставить новый спектакль. Без греческих мантий и лучей света в темном царстве.

Евграфыч. Но мы тогда говорили, что для вечности даже сто лет - один миг. Что, пятнадцать лет прошло и все заново?

Самсонов. Эх, Евграфыч, для вечности сто лет - миг, а для человека пятнадцать могут стать вечностью.

Прокофьев. Стоп, ребята. Обо всем этом поговорим на репетиции. Сейчас я спрашиваю вас: вы согласны рискнуть?

Войтюк. А чем мы рискуем, Коля? Конечно, согласны. Прокофьев. Чем рискуем? Каким был бы день, если бы Господь не различал цветов? Какой была бы наша жизнь, не будь в судьбе каждого из нас "Грозы"? Но, пожалуйста, не забывайте: мы тогда были молоды. И про древнюю мудрость не забудьте: в одну реку нельзя войти дважды. Вот чем мы рискуем. Войтюк. Это не риск, Коля, это наш шанс.

Прокофьев. Шанс? Что ж, об этом я не подумал. Васильев. Ребята, я знаю, почему мы поставим этот спектакль! Евграфыч. Постановщик, ядрена вошь!

Васильев. Молчи, старик. Ребята, если мы выйдем на сцену, значит, нас не сломали, понимаете? Ни жизнь эта треклятая, ни время - непонятно какое. А люди придут, посмотрят... И мы... мы им силы дадим, понимаете? Евграфыч. Давальщик, ядрена вошь!

Самсонов. Постой, Евграфыч, он правильно говорит. Не очень складно, но верно. Так только сердцем можно говорить...

Васильев. Спасибо, Петр. Да Евграфыч и сам все понимает. И лучше меня скажет об этом, только не мне или тебе, а дубу нашему одуевскому. А я хочу громко. Михалыч, веди нас! Не поверите, я себя панфиловцем почувствовал. Велика Россия, а отступать некуда - позади Москва.

Евграфыч. Надо же, панфиловец... Прокофьев. Евграфыч, не смейся. Помнишь, наш разговор о закусочной? Будем считать, что для Сергея "Гроза" - такой же рубеж. И вообще, у каждого человека в жизни есть свое Куликово поле или разъезд Дубосеково. И свой выбор: выстоять или сдаться - третьего не дано... Все, достаточно слов. Будем пировать. Войтюк. Правильно. Давайте праздновать. За твое возвращение, Николай. Прокофьев. За наше возвращение.

Картина третья.

Городское кладбище. Тишина. Поют птицы. У одной из могил сидит Прокофьев. Прокофьев. Ну вот, мама, и поговорили. Завтра приду опять. Николай Михайлович кланяется и поворачивается, чтобы уйти, но тут замечает Лазукину, тихо подходящую к ограде.

Лазукина. Здравствуй, Коля. Я так и знала, что увижу тебя здесь. Прокофьев. Здравствуй. Прекрасно выглядишь. Лазукина. Спасибо. Скажу честно: удивлена. Ты тоже совсем не изменился. Прокофьев. Вот видишь, какие мы с тобой молодцы. Ну, ладно, пока... Я пошел. Лазукина. (Ошарашено). Как - пошел?! Ты даже не хочешь со мной поговорить, узнать, хотя бы из вежливость, как я жила все эти годы. Прокофьев. Здесь место такое, Тамара... особенное. О суетном говорить как-то не хочется. Даже из вежливости. С мужем твоим мы уже общались. Лазукина. Он мне передал ваш разговор, и я хотела бы... Прокофьев. (Перебивает). Вот видишь, кое-что друг о друге мы знаем. А вежливость здесь не при чем. Жизнь научила меня одной простой вещи: чем меньше знаешь, тем лучше себя чувствуешь.

Лазукина. Я хотела бы прояснить некоторые моменты. Прокофьев. О, Господи! Мочи мочало - начинай сначала. Тома, Тамара Викторовна, не надо больше ничего прояснять. Мы с Виталием Сергеевичем все, что надо и не надо, друг другу сказали. Достаточно.

Лазукина. Хорошо, пусть будет по-твоему. Но я не поверю, что тебе не интересно узнать о том, как сложилась моя жизнь.

Прокофьев. Тамара, дорогая, весь Одуев знает об этом. Это во-первых. А вовторых, ты еще молода, а потому говорить о том, что сложилось, что нет - еще рано. Всего хорошего. (Поворачивается, чтобы уйти). Лазукина. (Растеряно). Понятно. Коля, а мне спросить тебя можно? Соня говорит, что вы репетируете "Грозу".

Прокофьев. (Останавливается). Да. Лазукина. А почему именно "Грозу"? Сейчас это не актуально. Если бы вы захотели, я могла бы предложить несколько очень интересных современных пьес. Прокофьев. Спасибо. Правда, спасибо. Только ведь мы не собираемся реанимировать одуевский народный театр. Что умерло, то умерло. Просто у каждого из нас есть свои причины... короче, народ сказал: даешь "Грозу", - вот мы и пытаемся дать, но пока не очень-то у нас получается.

Лазукина. А если бы я предложила... свою помощь? Прокофьев. (Удивленно). Ты? Помочь нашей самодеятельности? Это было бы здорово, но Катерина у нас уже есть.

Лазукина. Я со своей младшей сестрой обо всем договорюсь. Прокофьев. Нет, так не надо... (Вдруг оживленно). А вот это идея! Нет, это гениальная идея. Тамара, ты действительно хочешь нам помочь? (После паузы). Кабаниху сыграешь?

Лазукина. Ты... ты... Ну, знаешь... Зачем так... жестоко? (Резко поворачивается и пытается убежать. Прокофьев догоняет ее и хватает за руку)... Пусти... Слышишь, пусти! Надо мной никто еще так не смеялся. Прокофьев. Да стой ты, ненормальная!

Лазукина. Совсем здорово. Еще что скажешь? Прокофьев. Что надо, то и скажу. Ты хотя бы выслушать меня можешь? (Поднимает руки). Вот, смотри, я не держу тебя. Можешь уходить, но, даю слово, после пожалеешь об этом.

Лазукина. Прекрасно. Портнова грозился убить, а со мной что сделаешь? Прокофьев. Не волнуйся, Портнов будет жить. Так ты выслушаешь меня? Впрочем, если тебе слабо сыграть Кабаниху, так и скажи. Тогда, действительно, что я здесь разоряюсь и бегаю за тобой.

Лазукина. Запомни, я могу сыграть все. Но Кабаниха... это... это. Прокофьев. Пойдем, у входа есть скамейка, мы сядем и я расскажу тебе все о Кабанихе.

Лазукина. Да про нее и так все известно. (Но сама послушно идет за Прокофьевым). Прокофьев. ( Усаживая Тамару Викторовну на скамейку). Все, говоришь? Хорошо, начнем с того, как ты ее представляешь?

Лазукина. Старуха. Во всем черном. Злая. Прокофьев. Знаешь, в чем твоя ошибка, как впрочем, и ошибка большинства людей? Лазукина. Ты сейчас будешь говорить о парадоксах? Софья, по-моему, ими просто бредит.

Прокофьев. Вот видишь, я же говорил тебе: мы друг о друге знаем все... Если хочешь, назови это парадоксами, но в данном случае под ошибкой я разумею склонность людей к стереотипам... Представь мое потрясение, когда я узнал, что Сальери в год смерти Моцарта было всего 40 лет. А мы представляли его пожилым человеком. И играют его всегда пожилые актеры. Лазукина. Ты не ошибаешься? Действительно - сорок? Прокофьев. Удивлена? А теперь вернемся к Кабанихе. Старая, говоришь? Посчитаем. В купеческих семьях в те времена девочек выдавали замуж очень рано. У Салтыкова

- Щедрина мама стала женой его отца не то в пятнадцать, не то в шестнадцать лет. Допустим, что Марфу Игнатьевну выдали замуж в семнадцать лет. Сколько лет Тихону, ее сыну?

Лазукина. Лет двадцать... Постой - постой, получается, ей нет еще и сорока? Как и мне?

Прокофьев. Получается, так. Но продолжим. Пятнадцать лет назад мы сознательно строили все действие вокруг Катерины, и ты справилась со своей задачей просто здорово. Помоги мне и сейчас.

Лазукина. Помочь тебе? Прокофьев. Да.

Лазукина. Кстати, Заславский позже использовал твою идею, правда, в другой пьесе.

Прокофьев. Все идеи носятся в воздухе. Использовал - так использовал. Лазукина. Он умер три года назад.

Прокофьев. Хорошо. То есть, жаль мужика, конечно, но не отвлекайся, пожалуйста. Мы сейчас будем играть "Грозу" иначе. Теперь каждый персонаж - главный герой. Лазукина. Так разве может быть?

Прокофьев. Я хочу попробовать. А уж без яркой Кабанихи - точно ничего не получится... Вот послушай меня. В прошлый раз мы исследовали луч в темном царстве. Теперь мы обратимся к самому темному царству. Откуда оно берется? Вспомни, с чего начинается "Гроза": сидит на берегу Волги Кулигин и восхищается, насколько прекрасна природа, окружающая нас. А ведь человек, каждый в отдельности и все мы вместе - венец творения. Венец, то есть предел совершенства. Как сказано: "И сотворил Бог человека по образу своему, по образу Божию сотворил его". По своему образу, понимаешь? Но если так, тогда почему среди нас столько зла, ненависти? Почему вся история человечества - это непрерывные войны и смерть? И возникает вопрос: если Бог - это Любовь, отчего мы

- его образ, не живем по любви?

Лазукина. (Тихо). Ты знаешь ответ, Коля? Прокофьев. Я пытаюсь его найти. Всю жизнь... Понимаешь, Бог создал человека свободным. То есть не игрушку он создал, не робота. Он настолько нас... любит, что говорит нам: я доверяю тебе, ты - мой образ. Но уже первые люди совершили грехопадение...

Лазукина. Сорвали яблоко. Прокофьев. Причем здесь яблоко? Нет, Тома. Они обманули - доверие. И - больше того, у них не хватило... мужества в этом признаться, то есть просто и честно сказать: прости нас, мы же - малые, неразумные дети. В старинной русской книге я прочитал, как наши предки образно передали разговор Бога и Адама. Сейчас попробую вспомнить: "Рече Господь: что се сотворил еси? Он же отвеща: жена, еже ми сотворил еси. На што-де мне дуру такую зделал". Лазукина. (Смеется). Понятно, Бог виноват.

Прокофьев. По логике Адама так и получается... Извини, я слишком увлекся. Потерпи еще немного.

Лазукина. Коля, мне очень интересно. Правда, я не совсем понимаю, к чему ты меня ведешь?

Прокофьев. Человек сам, по своей воле нарушил мировую гармонию. Когда же Каин убил Авеля, гармония была взорвана. Но Бог нас не оставляет (На минуту замолкает). Не оставляет. Он ежеминутно, ежесекундно взывает к нам: придите ко мне, дети мои, придите труждающиеся, придите обремененные. Но мы не слышим. Не слышим... Темное царство, Тамара, - это жизнь с Богом на устах, но без Бога в сердце.

Лазукина. Как же так? Кабаниха верит в Бога. Ты ничего не путаешь? Прокофьев. Почему ты думаешь, что верит?

Лазукина. Так она все время о Боге говорит. Прокофьев. А разве не сказано: "... по плодам узнаете их. Не всякий, говорящий Мне: "Господи! Господи!" войдет в Царство Небесное". Когда Христа спросили, какая из заповедей наибольшая, Иисус ответил: "Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим... Вторая же подобная ей: "Возлюби ближнего твоего, как самого себя". Это как в математике: если первое число равно второму, то второе - равно первому. Если ты не любишь людей - значит, ты не любишь Бога. И наоборот. Вот это мы и будем играть, Тома. Только судить никого не будем. В темном царстве все жертвы. И первая - сама Кабаниха. Мы просто расскажем людям, во что превращаются люди без любви. (Впервые за все время разговора он садится). Понимаю, как сумбурно я все это попытался объяснить. Лазукина. (Кладет свою руку на руку Николая Михайловича). Главное, ты сам знаешь, что хочешь сделать. А я... я все поняла. И тебе помогу, вот увидишь. Прокофьев. Спасибо. Я, наверное, в последнее время о "Грозе" слишком много думаю. Сегодня ночью даже приснилась последняя сцена. Лазукина. Расскажи.

Прокофьев. Как только Кулигин и люди из народа понесут Кабановым мертвую Катерину, зазвучит музыка. Это будет "Лакромоса" из "Реквиема". Лазукина. Моцарт? В пьесе Островского?

Прокофьев. Он, и только он! Понесут через всю сцену - и положат прямо у ног Кабанихи. Будут идти долго. Только музыка - и это шествие. Нет, не шествие - суд над фарисейством, лицемерием, ханжеством. И одновременно тоска - по светлому царству, в котором им никогда не жить.

Лазукина. А что же Кабаниха? Прокофьев. Ей страшно, очень страшно. Пусть текст пойдет своим чередом. Главное то, что мы выразим только музыкой и молчанием. Понимаешь? Лазукина. Понимаю? Нет, я это вижу. "Лакромоса" кончается, что дальше? Занавес? Прокофьев. Нет. Музыка продолжается. Все замерли. У каждого - и на сцене и в зале есть время подумать о себе, заглянуть внутрь себя. А потом... потом с другого конца сцены выходят мальчик и девочка... Лазукина. Но их же нет в спектакле?

Прокофьев. Не страшно. У Островского написано: "городские жители обоего пола". Так вот, дети словно не видят страшной картины неподалеку от них. Мальчик читает девочке Евангелие. Музыка становится чуть тише. Дети похожи на ангелов, а может, они и есть ангелы, спустившиеся на нашу грешную землю? Не знаю. Лазукина. А что мальчик будет читать, ты уже решил? Прокофьев. (Вновь поднимается, закрывает глаза. Голос звучит глухо). "Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я - медь звенящая, или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, - то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, - нет мне в том никакой пользы. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится. Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла. Не радуется неправде, а сорадуется истине. Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится..." (Умолкает). Лазукина. Любовь долготерпит, милосердствует, не гордится... Прокофьев. Да. О жизни без любви мы и будем играть. Лазукина. Не боишься, что на спектакле будет пустой зал? Прокофьев. Для себя будем играть, Тома.

Лазукина. Для себя... Остаются сидеть молча, каждый думая о своем.

Действие шестое. Картина первая.

В актовом зале школы подходит к концу спектакль по пьесе Островского. Идет последнее действие. Актеры играют в своих повседневных одеждах. Евграфыч (Кулигин) и несколько других лиц из народа несут Софью (Катерину) к ногам Лазукиной (Кабанихи). Звучит "Реквием".

Евграфыч (Кулигин). Вот вам ваша Катерина. Делайте с ней, что хотите! Тело ее здесь, возьмите его; а душа теперь не ваша: она теперь перед судией, который милосерднее вас! (Кладет на землю, но в отличие от оригинала пьесы не уходит). Васильев (Кабанов). Катя! Катя!

Лазукина (Кабаниха). Полно! Об ней плакать-то грех! Васильев (Кабанов). Маменька, вы ее погубили, вы, вы, вы... Лазукина (Кабаниха). Что ты? Аль себя не помнишь? Забыл, с кем говоришь? Васильев (Кабанов). Вы ее погубили! Вы! Вы! Лазукина (Кабаниха). Ну, я с тобой дома поговорю. (Низко кланяется народу). Спасибо вам, люди добрые, за вашу услугу. (Все кланяются). Васильев (Кабанов). Хорошо тебе, Катя! А я-то зачем остался жить на свете да мучиться!

Продолжает звучать музыка. Из-за кулис появляются мальчик и девочка, но мальчик не успевает начать читать. С Лазукиной что-то произошло. По замыслу она должна стоять неподвижно, но она вдруг отделяется от группы и выходит на середину сцены. Медленно опускается на колени перед залом. Дети, повернувшись, удивленно смотрят на актрису.

Лазукина. Не могу я больше этот камень носить, не могу. Простите меня люди добрые, простите! (Актеры на сцене недоуменно переглядываются). Это я, слышите, это я! (Рыдает). Простите меня, простите... Из-за кулисы медленно появляется Прокофьев.

Прокофьев. Тамара...

Лазукина. (К нему). Опять за меня все решить хочешь? (Показывает на Прокофьева). Он ни в чем не виноват. Это я тогда... на мотоцикле, сбила... Убила... Господи! Если сможете, простите...

К Лазукиной бросается Софья и, ничего не говоря, обнимает сестру, словно пытаясь спрятать ее от чужих глаз. Остальные, в том числе и Прокофьев, остаются стоять на своих местах. Смолкает музыка. В полной тишине мальчик растерянно начинает читать свои слова.

Мальчик. Если я... если я... говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я - медь звенящая, или кимвал звучащий. Если (Начинает плакать. Девочка тоже плачет) имею... если имею дар...

Картина вторая.

Квартира Прокофьева. Кроме хозяина в ней находятся Войтюк и Самсонов. Самсонов. Вторая неделя пошла, а я все от спектакля не отойду. Войтюк. Вообще-то не ты один. Когда Лазукина перед залом на колени встала у меня у самой ноги подкосились. За занавес схватилась... думала, что сердце остановится. Да, бедная Томка. И никаких званий не надо: не приведи Господь ношу такую в сердце носить.

Самсонов. И не говори. Иной раз читаешь книгу и только диву даешься, насколько автор все закрутил. И все равно не интересно. А жизнь такую штуку выкинет... Войтюк. Тоже мне - журналист: закрутил, штуку выкинет. Ты нормальным языком можешь говорить? Впрочем, нужны ли здесь слова? Говорят, люди из зала выходили словно окаменевшие. Я уверена, никогда Одуев нашу "Грозу" не забудет. Самсонов. Это уж точно. Слушай, Коля, пошли к нам. Посидим, все обсудим. Войтюк. И впрямь, пойдем.

Прокофьев. Спасибо, ребята. Войтюк. За что?

Прокофьев. За то, что вы у меня есть... Получается, что я очень счастливый человек. Серьезно. Помню, маме, говорил: Вера Ивановна... Самсонов. Не понял, кому ты говорил? Маме или Вере Ивановне? Войтюк. Слушай, инвалид по жизни, ты можешь хоть раз помолчать? Самсонов. Вот, сразу ругаться...

Прокофьев. ... Вера Ивановна, я свободный человек. Мир огромен и прекрасен, неужели он сошелся клином на вашем Одуеве? А оказывается, настоящая свобода (показывает себе на грудь) - вот здесь. Поверьте мне, можно быть свободным в тюрьме, и невольником здесь, на воле, имея все, что твоей душе захочется. А человеку, ребята, надо совсем немного: чтобы тишина на сердце была, под ногами клочок луга, над головой кусочек неба синего и чтобы обязательно было с кем поделиться - и печалью, и радостью.

Самсонов. А как же насчет того, чтобы построить дом, посадить дерево и вырастить ребенка?

Прокофьев не успевает ответить, - в комнату входит Лазукина. Лазукина. Простите. Я стучала, наверное, вы не слышали. Войтюк. Здравствуйте. Мы пойдем, Коля. Помни свое обещание: мы ждем тебя у нас. Самсонов. А может сбегать? Я быстро.

Войтюк. Ты не понял: мы пошли домой. Прощайся. Самсонов. Опять кричишь? Пока, брат Никола, надеюсь, скоро увидимся. Прокофьев. И я надеюсь. Пока, ребята. (Супруги уходя). Здравствуй, Тамара. Лазукина. Ирка теперь до конца жизни со мной разговаривать не будет. Да и другие тоже.

Прокофьев. Нет, ты ошибаешься. Когда обе выдите на пенсию - вас водой не разольешь. Будете каждый вечер на даче чаи распивать, о внуках беседовать... Вот увидишь, так и будет - у меня с интуицией все в порядке. То, что я тебе когда-то предсказал - сбылось. Не так ли? А пока... Она себе простить не может, что считала меня... одним словом, ты понимаешь. Лазукина. (Тихо). Понимаю.

Прокофьев. Ну и то, что Рощина все эти годы молчала, - Иру просто потрясло. Я думаю, только теперь Одуев осознает, какой среди них человек жил. Лазукина. А почему все-таки она Софье ничего перед смертью не сказала? Прокофьев. Если бы не данное мне слово - наверное, рассказала бы. А впрочем, не знаю. Не всякую правду человеческое сердце вместить может. Его еще и подготовить надо. Софья и сейчас - почти ребенок, а тогда... Лазукина. Ребенок? Не скажи. Ладно, я ведь попрощаться пришла. Прокофьев. Не правильно формулируешь.

Лазукина. А как правильно? Прокофьев. Мне кажется, надо было сказать: "Ладно, я ведь пришла сказать до свидания".

Лазукина. Что, есть какая-то разница? Прокофьев. И огромная.

Лазукина. Жаль. Я думала ты тоже по-другому... сформулируешь. (Молчит). Так говоришь, все, что предсказал - сбылось?

Прокофьев. Получается, так. Лазукина. А как же Володька?

Прокофьев. А кто это? Лазукина. Мой сын. Правда, не поверишь, я до сих пор не знаю, кто его отец - то ли Ильин, то ли Заславский. Но для меня это не имеет значения: главное, что у меня есть сын. И есть ради кого жить.

Прокофьев. А вот это ты брось. Жить надо прежде всего ради себя. Когда так живешь, и Володе будет хорошо и всем, кто вокруг тебя. Лазукина. Почему?

Прокофьев. Он не вырастит эгоистом. Лазукина. Очередной парадокс? Кстати, ты не хочешь их опубликовать? У меня есть кое-какие связи в этой сфере.

Прокофьев. Даже не знаю, что сказать... Лазукина. Вот и хорошо. Рукопись у меня лежит в машине. Так что жди вестей. А сейчас что будешь писать?

Прокофьев. Есть одна идея. Лазукина. Секрет?

Прокофьев. Да какой секрет? Ты смеяться будешь. Сначала хочу Сальери оправдать, навели на человека напраслину, - не убивал он Моцарта. Потом... потом видно будет.

Лазукина. Понятно. Извини, но мне действительно пора. Прокофьев. А чем ты будешь заниматься?

Лазукина. Играть. Это моя жизнь. Это мое счастье. Звучит громко, но это так. Прокофьев. Нормально звучит.

Лазукина. Сейчас готовлю моноспектакль по стихам Заболоцкого. Если за помощью обращусь - поможешь?

Прокофьев. Спрашиваешь. Лазукина. Тем более, мы родственниками скоро можем стать? Прокофьев. (Хмурясь). Не говори глупости.

Лазукина. Думаешь, у тебя одного интуиция развита? Я тебе кем тогда буду приходиться? Свояченицей? Что молчишь? Помнишь, пятнадцать лет назад? (Начинает декламировать).

То были капли дождевые, Летящие из света в тень.

По воле случая впервые мы встретились в ненастный день.

Коля... Прокофьев. ... Друг другу нам нельзя помочь. Лазукина. Я это знаю... На прощанье... поцелуй меня. Внутри Прокофьева происходит борьба. Наконец, он все-таки целует Тамару. Неожиданно дверь открывается и в комнату входит Софья. В руках у нее сумки с едой.

Софья. Я без стука, руки заняты. (Только сейчас замечает целующихся). Кажется, я не вовремя. Извините. (Поворачивается, чтобы уйти. Прокофьев кидается за девушкой и задерживает ее в дверях).

Прокофьев. Соня, останься. Лазукина. Все правильно. Сестренка, это я... должна уйти. Меня ждет... целый мир. А вам будет хорошо... здесь. И все-таки, прощай, Коля. (Уходит).

Картина третья.

Прокофьев и Соня стоят подле друг друга и молчат. Только слышно, как стучат старые ходики. Первая заговорил Софья.

Софья. Ты еще можешь догнать ее. Прокофьев. По-моему, машина уже отъехала от дома. Софья. У меня есть адрес, возьми другую машину - и поезжай. Прокофьев. А, может, лучше сразу мотоцикл?

Софья. Ну и юмор у тебя, однако. Прокофьев. Какой есть.

Софья. Я все видела. Прокофьев. Видеть, еще не значит - понимать. Софья. Здесь умные слова не уместны, Прокофьев. Может, я девушка и не очень умная, но глаза у меня есть. Я видела, что вы делали. Все, мне надо идти. Прокофьев. Мы прощались, Соня. Понимаешь? Прощались на веки. Софья. Хочешь сказать, вы больше не увидитесь? Или ты имел в виду... Прокофьев. Вот именно. Те люди, которых ты видела - больше не увидятся друг с другом. А свояк и свояченица - почему бы нет? Софья. Какие такие свояк и свояченица?

Прокофьев. Софья Викторовна, знаешь, отчего это вдруг в один прекрасный момент люди резко глупеют?

Софья. Обидеть хочешь? Прокофьев. Это я про себя, ненаглядного.

Софья. Так отчего они глупеют? Прокофьев. (Смотрит девушке в глаза). Только от любви. Огромной, как звездное небо, чистой, как снег на вершине Джомолунгмы. Нет, не так - Джомолунгму всю затоптали эти бесконечные экспедиции.

Софья. Ну вот, все испортил. Прокофьев. Я извиняюсь. Чистой, как твоя прекрасная душа. И бездонной, как зеленый омут твоих глаз.

Софья. Я не знала, что ты поэт. Прокофьев. Я не поэт. Я безответно влюбленный глупый человек. Софья. Действительно, глупый. Почему - безответно? Прокофьев. Потому что до самого последнего дня я не смогу поверить, что такая девушка, как ты, смогла полюбить меня.

Софья. А если... если я поцелую тебя... поверишь? (Целуются). Прокофьев. Если ты даже родишь мне двух, нет трех, детишек, не поверю. Софья. Что же мне делать? Родить четверых?

Прокофьев. А это интересное предложение. Мы обдумаем. Софья. Когда?

Прокофьев. Я бы хотел не откладывать дело в долгий ящик, любимая. Софья. Как ты меня назвал?

Прокофьев. Лю-би-ма-я. Софья. А еще раз, можешь?

Прокофьев. Ну, если только один: (шепотом) любимая... А мне можно еще раз... Софья. Что?

Прокофьев. Поцеловать тебя... Софья. Ну, если только один. (Целуются). Больше никогда не говори о безответной любви. Хорошо?

Прокофьев. Больше не буду. А ты больше не заставляй меня догонять ночью других женщин.

Софья. Договорились. Просто, когда я увидела вас... меня будто кто обухом по голове ударил... Прокофьев, а я тебе поесть принесла. Прокофьев. Поесть? Это прекрасно.

Софья. Ты сейчас о чем-то другом думаешь. Скажи, о чем? Прокофьев. А вдруг обидишься. Ты у меня такая ранимая. Софья. Я знаю, ты не способен меня обидеть. Говори. Прокофьев. Я вдруг вспомнил, что мне уже тридцать девять. Софья. Ну и что?

Прокофьев. А то, что еще ни разу ни одна женщина не стелила мне постель... Ты обиделась?

Софья. Нисколько. Я буду стелить тебе... Прокофьев. Нам...

Софья. Нам постель, а ты... Прокофьев. А я буду обрывать цветы с нашего жасмина и осыпать ими наше ложе. Софья. Не надо. Он такой красивый, - не обрывай его. Прокофьев. А что же мне сделать?

Софья. Совсем немного. Пусть каждый новый день начинается с твоих слов: "Доброе утро, любимая".

Прокофьев. Но это так просто. Софья. Это совсем не просто.

Прокофьев. А почему ты плачешь? Софья. От счастья.

Прокофьев. Разве от счастья плачут? Софья. Получается, что плачут.

Прокофьев. Вот видишь, сколького еще я в жизни не знаю. Софья. Я научу тебя. Знаешь, что означает мое имя? Мудрая. Прокофьев. А мое?

Софья. Победитель народа. Прокофьев. А кто у нас будет народ?

Софья. Получается, что я. Ты - мой победитель. Прокофьев. Мудрость нельзя победить. Особенно, когда рядом с ней ее дочери... Софья. Вера, Надежда, Любовь?

Прокофьев. Вера, Надежда, Любовь. Да пребудут они с нами до конца наших дней. И с теми, кто нам дорог, кто любит нас.

Софья. И даже с теми, кто не любит. Прокофьев. Кого мы обидели - вольно или невольно. Софья. Словом или делом...

Прокофьев. Да пребудут вовеки. Софья. Любовь. Надежда и Вера...

Прокофьев. И матерь их - Софья.

Занавес.

И матерь их Софья.

Драма в шести действиях.

Действующие лица:

Николай Михайлович Прокофьев, учитель истории Вера Ивановна Рощина, директор школы

Тамара Викторовна Лазукина, актриса Виталий Сергеевич Ильин, ее муж, бизнесмен

Софья Викторовна Лазукина, учитель истории Евграфыч, житель города Одуева

Ирина Леонидовна Войтюк, учитель русского языка и литературы Петр Петрович Самсонов, учитель математики

Нина Ивановна Козлова, Светлана Георгиевна Филатова, педагоги Одуевской школы Борис Семенович Заславский, режиссер

Леонид Игоревич Портнов, мэр Одуева Васильев, участковый милиционер

Мальчик и девочка, участники спектакля "Гроза" Актеры народного театра, милиционер, жители Одуева. Часть первая.

Действие первое.

Картина первая.

Кабинет директора школы Рощиной. Она сидит за столом, что-то пишет. После стука в дверь входит Прокофьев.

Прокофьев. Здравствуйте, Вера Ивановна. На ковер вызывали? Рощина. ( Молча, показывает рукой на стул, затем продолжает какое-то время писать, лишь после этого поднимает на Прокофьева глаза). День добрый, Николай Михайлович. У вас, я вижу, опять чудесное настроение? Прокофьев. А разве может быть иначе, многоуважаемая Вера Ивановна? (Начинает загибать пальцы). Я молод, здоров, умен, красив, холост, работой доволен, ученики меня любят, коллеги уважают, вы - цените, девушки, так те просто обожают, собаки со мной дружат... Вот видите, пальцев даже не хватило. Рощина. Прокофьев, ответь мне: ты пользуешься тем, что я знаю тебя с пеленок, что с Марией Михайловной мы подругами были? Сколько раз мне еще придется краснеть за своего учителя истории?

Прокофьев. Можно ответить? Рощина. Нужно!

Прокофьев. Тогда по порядку, многоуважаемая Вера Ивановна. Разве можно пользоваться такими святыми чувствами, как дружба, любовь? Тут дело скорее в моей харизме...

Рощина. В чем, чем? Прокофьев. Харизме. Ну, как бы сказать по другому? В моем шарме, обаянии. Вот вы, да и не вы одна, под мою харизму и попали. Рощина. Издеваешься, гад?

Прокофьев. Теть Вер, так я же любя. А если серьезно, что случилось? Рощина. Я только что из райкома. Вот, почитай. (Протягивает Прокофьеву листок бумаги).

Прокофьев. Что это? Рощина. Ты читай, читай.

Прокофьев. (Читая). Докладная... заведующему РОНО от методиста Шиловой Г.И... Ага! Преподаватель Одуевской средней школы No2 Прокофьев Н.М.... так-так... в присутствии учителей этой школы обозвал меня дурой... (Поднимая голову). Неточность, Вера Ивановна.

Рощина. Неужели? Прокофьев. Я назвал ее круглой дурой.

Рощина. Круглой дурой? Понятно. Методиста РОНО? Ты хоть соображаешь, что говоришь?

Прокофьев. Что за методист Шилова Г.И. - это еще тот вопрос, а студентку Гальку Шилову я знаю хорошо. На три курса старше меня училась. Тупая была - вспомнить страшно. Я ей по три раза каждую тему объяснял. Она меня за это салом с картошкой кормила.

Рощина. Натурой, выходит, брал. Прокофьев. Кушать хотелось, теть Вера.

Рощина. Здесь я тебе не теть Вера, а Вера Ивановна. Или товарищ директор. Прокофьев. Понял.

Рощина. А я не поняла: ты ее по старой памяти что ли круглой дурой назвал? Прокофьев. Да как можно... товарищ директор? Галина на урок ко мне пришла. Я, говорит, тебя проверять пришла. Проходи, отвечаю, усаживайся поудобнее. А сам про себя думаю: ежели Галька методист РОНО, то кем тогда должен быть я? Рощина. Брось, будто ты не понимаешь, в чем дело. Шилова-старшая начальник торга. У нее вся наша власть отоваривается. В школе-то дочка и года не продержалась, вот мамашка ее и устроила на теплое местечко. Прокофьев. И вы это считаете нормальным, товарищ директор? Рощина. Не считаю. Но и оскорблять ее тебе никто не давал права. Прокофьев. Так я не дорассказал. У меня тема была - "Средневековый город". 6 класс. Не урок получился - сказка. Я ребятам и репродукции Брейгеля и Яна Вермера принес, вагантов им читал, мы музыку из фильма "Город мастеров" слушали. Помнишь, теть Вер: тили бом-бим-бом...

Рощина. Не увлекайся. Что дальше? Прокофьев. Да это самое главное! Меня дети два года назад успокаивали: не переживайте, Николай Михайлович. Все равно мы эту вашу историю забудем, к чему она нам? Все равно пойдем в трактористы и доярки. Но ты же сама мне тогда говорила: не сдавайся.

Рощина. (Тихо). Я это помню, Коля. Прокофьев. И я заставил их полюбить историю. Через музыку, живопись, поэзию. Они ведь до сих пор не догадываются, как я их заставлял! И теперь самый тупой ... нет, тупых у меня нет, - самый слабый из моих мальчишек, разбуди его хоть ночью, тебе о том же средневековом городе все расскажет... И вот эта... нехорошая женщина, когда мы выходили из класса, говорит мне: "Хороший урок Николай Михайлович, я ставлю вам "4".

Рощина. Для нее такая оценка всегда была пределом мечты. Прокофьев. А меня аж подбросило. Стой, говорю, Галина Андреевна. Раз вы методист, разберите мой урок, и объясните мне, что я ни так сделал. Рощина. Ну и как, разобрала?

Прокофьев. Я у вас нашла, говорит, один недочет: за все время урока вы ни разу не упомянули о решениях 26 съезда КПСС. Я сначала решил, что она шутит. Переспросил, не ослышался ли я. Оказалось, нет. Ну, вот тогда я и сказал, все, что о ней думаю... Нет, ты представляешь, я должен был закончить урок словами: какой бы прекрасной стала жизнь жителей средневекового города, знай они о решениях 26 съезда КПСС.

Рощина. Понятно. А что произошло в кабинете политпросвещения? Прокофьев. Вам и об этом доложили, товарищ директор. Рощина. Представь себе.

Прокофьев. Как его... Портнов, собрал учителей истории со всего района. Кстати, кто он по должности?

Рощина. Третий секретарь. Отвечает за идеологию. Прокофьев. Запомню. Собрал, значит, он нас, и давай орать: скоро Пасха, крестный ход, если хоть один ваш ученик будет в нем участвовать - пеняйте на себя. Прощайтесь с партбилетами, комсомольскими значками. Особенно досталось Сергею Сергеевичу Сухожилову из Воронихинской школы. У них же в селе действующая церковь находится и к ним полрайона на крестный ход сбегается. Чему вы учите детей, орет он на Сухожилова. А Сергей Сергеевич этому Портнову в отцы годится. Вот, кстати, кому за идеологию отвечать. Интеллигент, умница, добрейшей души человек.

Рощина. Что же ты замолчал? Прокофьев. А я все сказал. Тебе же доложили, что было дальше. Рощина. Доложили... Да на меня орали, что я под своим боком пригрела антисоветчика.

Прокофьев. Кого - кого? Рощина. Антисоветчика!

Прокофьев. Это я то, с семи лет рисовавший "Аврору" и с октябрятским значком ложившийся спать, антисоветчик?

Рощина. Вот я и хочу услышать от тебя, повторяю, от тебя, что ты тогда сказал Портнову?

Прокофьев. Я сказал, что он не имеет права разговаривать с нами в таком тоне, а кричать на пожилого человека, ветерана войны - гнусно. Еще я сказал, что готов хоть сейчас выложить комсомольский билет, но пасти своих ребят, не собираюсь. Тем более, что их у меня пятьсот человек. А по нашей советской Конституции, каждый гражданин СССР имеет право на... Короче, хорошо я ему сказал. Рощина. Ты от скромности не умрешь.

Прокофьев. Понимаю, скромность украшает, но зачем мужчине украшения? Нет, правда, тишина в зале стояла - слышно было, как муха в окно стучалась. Представляешь, теть Вер, все головы угнули, все сорок человек, а потом, не поднимая голов мне зааплодировали.

Рощина. А что же Портнов? Прокофьев. Да трус он, как и все те, кто кричит на людей, которые не могут им ответить... Надо же, идеолог, ядрена вошь... Ладно, Вера Ивановна, обещаю быть умней. Плетью обуха не перешибешь. Потерпите еще годик, а там... Рощина. (Перебивает его) Не поняла...

Прокофьев. А что здесь понимать. Из положенных по распределению трех лет, два я уже отработал.

Рощина. (Видно, что эта новость буквально сразила ее). Николай Михайлович, Коля... ты это серьезно?

Прокофьев. Абсолютно, Вера Ивановна. Я свободный человек, а мир огромен и интересен. Слава Богу, одним Одуевым он не ограничивается. Я не хочу, чтобы мною руководили Портновы и Шиловы.

Рощина. Дураки есть везде, Коля. И чем больше город, тем их больше. Прокофьев. Но, как ни странно, в большом городе они реже попадаются на пути. Представляешь, еду я в метро, вокруг толпа народа - и все молчат. И я не знаю, кто они - гении или кретины. Читаю книгу, и мне нет до них дела. Как и им до меня. Но зато в большом городе есть музеи, театры, консерватория... Я огорчил тебя, теть Вер?

Рощина. ( Резко встает из-за стола и начинает ходить по кабинету). Значит, плетью обуха не перешибешь? А вот два года назад, Николай Михайлович, здесь, в этом самом кабинете... помнишь, 9 "Б" сорвал твой урок. Тогда ты сказал мне: "Тетя Вера, я не сдамся". А сейчас они за тобой гурьбой ходят. Прокофьев. Так тогда речь шла о моей чести, о профессии, наконец. Рощина. Правильно, два года назад тебя задели за живое. А сейчас, гордишься, какой ты смелый: эта - дура, этот негодяй! Ведь хороших, честных, искренних людей больше, Коленька! Им... им просто надо друг за друга держаться, объединиться. Не умею я красиво сказать. Ты вот вспомнил, как тебе аплодировали. Прокофьев. Угнув головы.

Рощина. Но для какой-то Марьи Ивановны, забитой, задерганной - это поступок. Понимаешь?

Прокофьев. Понимаю. "Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков". Рощина. Дурак, прости Господи!

Прокофьев. Может быть, Вера Ивановна. Но не Дон Кихот. Всю жизнь сражаться с ветреными мельницами? Увольте.

Рощина. Лучше сидеть в консерватории и слушать Моцарта. Прокофьев. А это действительно лучше. Кстати, не понимаю вас. В чем я виноват? Что хочу уехать из этой дыры?

Рощина. Бежать, Прокофьев, не уехать, а бежать. Кстати, пойми и меня. Далеко бы ты уехал отсюда с волчьим билетом.

Прокофьев. Волчьим билетом? Рощина. А ты как думал? Публично отвесил оплеуху Портнову и решил, что на этом все закончится? Два часа я горло в райкоме из-за тебя драла. Спасибо, первый поддержал. Правда, пришлось пообещать, что на собрании мы тебя пропесочим. Прокофьев. На каком собрании?

Рощина. (Смотрит на часы). На нашем, дружок, на нашем. Через пять минут сюда девчата придут. А пока хочу задать тебе последний вопрос. Прокофьев. Неужели последний?

Рощина. Говорят, тебя после уроков каждый день в закусочной видят. Это правда? И что ты там, скажи на милость, делаешь?

Прокофьев. Закусываю. Рощина. А ты не иронизируй.

Прокофьев. Повторяю, Вера Ивановна, мой бог - свобода. Я - свободный человек. Уроки отвел, и делаю все, что сочту нужным. Рощина. Но ты же учитель!

Прокофьев. Ну и что? Разве учителям запрещено входить в закусочные? Я детям рассказывал, что в Штатах в свое время висели таблички на присутственных местах: "Входить собакам и неграм запрещено". Представляю: "Вход учителям и..." Рощина. Не паясничай. Опять вызов?

Прокофьев. Кому? Рощина. Да не придуряйся, все ты понимаешь. Мимо дети гурьбой ходят, а учитель пиво глушит.

Прокофьев. Стоп, Вера Ивановна. Не пью я пиво. Меня с него на сон тянет и изжога начинается.

Рощина. Тогда что? Водку? Прокофьев. Водку в закусочной? Фи, Вера Ивановна. Портвейн, добрый старый портвейн. С котлетой или с бутербродиком: хлеб, совсем немного масла и килечка... Чудо!

Рощина. Ты меня разыгрываешь, Прокофьев? Так и спиться не долго. Прокофьев. Не обязательно. У меня учитель в институте был, Вадим Николаевич Зареченский. Мудрейший человек! Помню, у него на семинаре закончит кто-нибудь из студентов доклад, наспех подготовленный, а он посмотрит на него и скажет: "Это все, батенька?" И сам так начнет рассказывать, что мы целый час притихшие сидим. А сколько стихов старик знал... Так о чем мы? Да, и как-то я заметил, что возвращаясь с занятий, а Зареченский только пешком ходил, наш Вадим Николаевич в кафешку одну все время заходит, - ее у нас Рублевкой звали. Я проследил, и что же оказалось? Аристократ, белая кость, с академиком Лихачевым дружил, что же он себе в этой забегаловке заказывал? Портвейн! Ну, а поскольку Зареченский для меня был авторитетом...

Рощина. Одним словом, и ты попробовал. Прокофьев. И ведь понравилось!

Рощина. И сердито, и дешево. Ладно, ты мне зубы не заговаривай, я тебя насквозь вижу.

Прокофьев. А если видишь, что спрашиваешь? Рощина. Ох, послушает кто нас со стороны - потеха. То ко мне на ты обращаешься, то на вы. Вера Ивановна, товарищ директор, теть Вера. Прокофьев. Так я же по просьбам трудящихся. (После паузы). Обещаешь, о моей страшной тайне никому не рассказывать?

Рощина. Могила. Прокофьев. Беру я, значит, свою котлетку... Рощина. И стакан портвейна в придачу.

Прокофьев. Это святое, товарищ директор. Выпиваю. Закусываю. Беру второй. Не смотри так, больше - ни грамма. И когда по телу начинает растекаться тепло, а серый наш Одуев мне уже кажется каким-нибудь Баден-Баденом, появляется она. Рощина. Кто - она?

Прокофьев. Откуда я знаю? Незнакомка, видение, мечта. (Неожиданно начинает декламировать).

И каждый вечер, в час назначенный (Иль это только снится мне?),

Девичий стан, шелками схваченный В туманном движется окне...

Рощина. Интересно, интересно. Каждый вечер, говоришь, движется? Значит, из медучилища. Оно как раз через дорогу от закусочной. Прокофьев. Какой мудрый человек это спланировал? Рощина. А какие-то особые приметы имеются?

Прокофьев. У видения? Побойся Бога, Вера Ивановна. Впрочем, я заметил одну особенность. Когда она идет, то у нее часто тетрадки к груди прижаты, будто она текст наизусть учит.

Рощина. Томка Лазукина! Она. И впрямь, красивая деваха. Два года в театральный вуз поступала и все неудачно. Но девчонка упрямая: все равно, говорит, поступлю. А пока она в медучилище...

Прокофьев. Ты что замолчала? Рощина. А ведь это мысль.

Прокофьев. Какая мысль? Рощина. Это я о своем.

Раздается стук в дверь. В ее проеме появляется голова Войтюк. Войтюк. Мы пришли, Вера Ивановна.

Картина вторая.

Те же, Войтюк, Филатова, Козлова, Самсонов. Рощина. Вот и чудненько. Проходите девчата. Прокофьев. (Уже догадавшись, в чем дело, Самсонову). И ты, Брут! То бишь, брат Петруха. (Цитирует). " И я один. Все тонет в фарисействе"... Самсонов. Мне велели, Коля.

Рощина. Разговорчики! Присаживайтесь, товарищи, присаживайтесь. Итак, комсомольское собрание педагогов Одуевской средней... Прокофьев. Прекрасно! А что здесь делаете вы и (показывает на Козлову) Нина Ивановна?

Рощина. Разве я не сказала? Извините. Собрание открытое, и мы с уважаемой Ниной Ивановной, как коммунисты и ваши старшие коллеги, будем присутствовать на нем. ( Обращаясь к Козловой). Ниночка, веди протокол. Ирина Леонидовна, а вас мы избираем председателем собрания.

Прокофьев. Ни фига себе, демократия! Рощина. Ирина Леонидовна, начинайте.

Войтюк. Товарищи, мы собрались, чтобы обсудить поведение нашего коллеги, преподавателя истории Николая Михайловича Прокофьева. Кто-нибудь хочет высказаться?

Прокофьев. Я хочу. Ирка, больше денег в долг не дам. У меня все. Войтюк. Николай Михайлович, неужели вы не понимаете, зачем мы сюда пришли? Прокофьев. Понимаю, чтобы пропесочить.

Войтюк. Дурак! Прокофьев. Где-то это я уже сегодня слышал. Филатова. Можно мне? Вера Ивановна, а может и впрямь не будем комедию ломать? Напишем для райкома протокол, как все мы клеймим этого... этого... ну, подскажите слово!

Войтюк. Зарвавшегося типа. Филатова. Точно. Спасибо, Ирочка. Зажравшегося, тьфу ты, зарвавшегося типа и... Козлова. Мне все это писать?

Самсонов. И я согласен. Официально осудим, а в секретном приложении, для себя, выразим высокую оценку его мужественной позиции. Рощина. Это надо же, Петр Петрович, у вас, оказывается чувство юмора имеется? Прокофьев. (Аплодирует). Молодец, брат Петруха. Только я предлагаю наоборот: что секретно - отправим в райком, а о том, как шельмовали... Филатова. Клеймили, Коля, клеймили! Передергиваешь. Все зашумели. Рощина пытается восстановить порядок, но тщетно. Наконец, она что есть силы бьет рукой по столу. Все сразу умолкают. Рощина. Тихо! (Прокофьеву). Вот, Коля, чем в России заканчивается демократия бар-да-ком! (Ко всем). Никаких секретных материалов. Правильно сказала Светлана Георгиевна, мы этого типа заклеймили - ради его же блага. Войтюк. (Прокофьеву). Ты же нам потом спасибо скажешь. Рощина. Как же, вы от него дождетесь! Через год махнет нам ручкой - и забудет, как звали.

Филатова. Это правда? Войтюк. Вот это да!

Самсонов. Коля... Козлова. Я совсем запуталась, что мне писать? Рощина. Слушайте, вы, как малые дети. Учителя называются. Николай Михайлович вам потом сам все объяснит. Но, в любом случае, еще годик ему придется нас потерпеть. И мы не ограничимся одними осуждениями. Думаю, выражу общее мнение: во многом проблемы Прокофьева проистекают оттого, что он не участвует в общественной жизни школы, города. И мне кажется, что мы можем для него придумать кое-что интересное.

Как известно, наш древний город славен среди прочего и тем, что в самом конце прошлого века силами преподавателей и учащихся старших классов первой городской гимназии был создан народный театр. Именно он дал России известного актера Преображенского, с успехом выступавшего на подмостках многих провинциальных театров страны.

Прокофьев. Вера Ивановна, вы же сами сказали: "как известно". Про этот театр самодеятельный, про Преображенского, который на самом деле был Худорожковым, в Одуеве все знают. Какое это имеет отношение... Рощина. Не перебивайте меня, пожалуйста, Николай Михайлович. Имеет! И не самодеятельный, а народный, на сцене которого Худорожков стал Преображенским. Обратите внимание на фамилию: соприкоснувшись с театром, человек преобразился. Прокофьев. И напрасно: жил бы себе спокойно купцом в Одуеве, а то спился, преображенный, не то в Саратове, не то в Туле. Филатова. Что вы говорите, Николай Михайлович! Его убило самодержавие, мещанская среда и...

Рощина. Светлана Георгиевна, не поддавайтесь на провокацию. Я продолжаю. Через два месяца Одуевскому народному театру исполняется 85 лет. К сожалению, в последние годы он переживает непростые времена, отчасти связанные с болезнью нашего замечательного режиссера Павла Игнатьевича Смирнова... Хочу напомнить вам, дорогие друзья, что наша школа располагается в том же здании, что и первая городская гимназия, что и поныне основной костяк народного театра - это мы с вами. 85 лет назад наши предшественники поставили и сыграли первый свой спектакль - "Грозу" Островского. Думаю, выражу общее мнение: наша задача, нет наш, долг поставить "Грозу", спустя 85 лет. И доказать, что Одоевский народный театр жив.

Все присутствующие, кроме Прокофьева, дружно аплодируют. Тот сидит, раскачиваясь на стуле, и глядит в сторону.

Прокофьев. Делайте со мной, что хотите, но я не буду играть в вашем балагане. Рощина. И не надо. (Опять переходит на пафос). Товарищи, мне кажется, нет, я уверена: Николай Михайлович, наш талантливый и многообещающий педагог, справиться с ответственной ролью постановщика этого спектакля, которую мы ему здесь единогласно поручаем.

Прокофьев. (Впервые поворачивая голову в сторону Рощиной). Не понял... Войтюк. Такое тебе общественное поручение, дорогой наш талантливый и многообещающий.

Прокофьев. А если я отказываюсь, что тогда? Козлова. (Не поднимая головы и продолжая писать). Тогда вы расстанетесь с комсомолом и уже не будете вечно молодым.

Войтюк. (Подняв руку, и сразу став похожей на школьницу). Вера Ивановна, можно мне?

Рощина. Ты же председатель собрания! Войтюк. Понятно. Слово предоставляется мне. Николай Михайлович, Коля! Поверь, это будет просто здорово. Мы давно уже и роли все распределили. Ну, почти все. Я

- Варвара. Сергей Сергеевич, наш физрук - Дикой. Филатова. Я - Глаша. Нина Ивановна - Феклуша. Прокофьев. Кто будет играть Кабаниху, не говорите: я догадался. Войтюк. Вера Ивановна, не поддавайтесь на провокацию. Мещанина Кулигина сыграет Евграфыч.

Прокофьев. Наш городской аптекарь? Вот это в точку. Всю жизнь эликсир бессмертия изобретает...

Филатова. Между прочим, он в народном театре уже много лет. Помнит... Прокофьев. Неужели Преображенского?

Войтюк. Я продолжу, с вашего разрешения. Пока нет актеров на роль Бориса и... Рощина. Как это нет? (Показывает на Самсонова). Вот - готовый Борис. Самсонов. (Робко). Извините, но я... У меня с детства... боязнь сцены. Козлова. Вылечим, Петр Петрович. Партия сказала надо, комсомол ответил есть. Прокофьев. Вот, брат Петруха, не рой другому яму, сам в ней окажешься. Войтюк. Так, с Борисом решили. Хотя, честно сказать, у меня есть сомнения по этой кандидатуре... Остается Катерина.

Рощина. Кажется, я знаю, кто бы мог нам помочь. Нина Ивановна, ты выпускала два года назад Томочку Лазукину?

Козлова. Точно, я. Войтюк. И я ее помню. Хорошо стихи читала. Жаль, никак не может в театральный поступить. А девушка красивая.

Пока они говорят, Прокофьев вновь медленно поворачивает голову в их сторону. Прокофьев. 85 лет, говорите?

Рощина. 85, Коленька. Прокофьев. Думаете, справлюсь? А вдруг, не оправдаю вашего доверия? Войтюк. Ты - и не оправдаешь?

Прокофьев. Ну, если вы так просите... Филатова. Вспомнила! Томка Лазукина! Она гуляет с Виталиком Ильиным. У них через два месяца свадьба.

Рощина. Тьфу на тебя. Идиотка! Филатова. А что я такого сказала?

Войтюк. Кажется, понимаю. Прокофьев, неужели? Рощина. Тишина в классе! За два месяца все может измениться. Особенно если вместе репетировать.

Козлова. Ты что, Ивановна, такое говоришь? Рощина. Что надо то и говорю. (Обращаясь к Прокофьеву). Вот увидишь, все будет хорошо.

Филатова. В каком смысле? Рощина. Во всех смыслах. Ты, Коля, парень у нас выдающийся. Сам говорил, у тебя есть... как это? На "х" называется?

Женщины. (Хором). Вера Ивановна! Рощина. А что вы подумали? Коля, ты сам скажи, что у тебя есть. Прокофьев. (Смеется). Дорогие женщины! Вера Ивановна имела в виду харизму. Самсонов. Это что-то вроде способности очаровывать людей. Рощина. А я что говорю? (Прокофьеву). Считай, Томку у Ильина ты уже отбил. (Войтюк). Ирина Леонидовна, по-моему, собрание прошло очень успешно. Завтра начнем репетировать, а сейчас закрывай заседание. Войтюк. Торжественное собрание, посвященное... Что я несу? Совсем голову потеряла. Одним словом, по домам, народ!

Картина третья.

Явление первое.

Маленькая закусочная в центре Одуева. Все места стоячие. Прокофьев и Самсонов расположились у одного из столиков. Перед каждым из них по стакану портвейна. Из окна открывается чудесный вид на бульвар.

Самсонов. (Громким шепотом). Коля, я не буду пить эту гадость. И вообще, давай отойдем куда-нибудь в уголок. У меня такое ощущение, что все пальцем показывают. Прокофьев. На кого?

Самсонов. На меня, разумеется. Здесь родители моих учеников. Прокофьев. Ну и что? Им можно, а тебе нельзя? Самсонов. Прошу тебя, давай хотя бы отойдем в сторону. Прокофьев. Неужели тебе не нравится вид за окном? Знаешь, май и сентябрь - мои любимые месяцы. Впрочем, давай сначала выпьем. Твое здоровье, брат. (Выпивают). Хорошо. Так вот, ты не задумывался над тем, что характер народа во многом зависит от климата?

Самсонов. Не задумывался. Я же математик, Михалыч. Прокофьев. Понятно. Почему душа русского человека так непредсказуема. А ты посмотри на нашу погоду: март, апрель - не поймешь что, то снег и собачий холод, то припекает на солнышке. Но вот приходит май. Посмотри, Петруха, посмотри. Все цветет, но без пышности, зато так душевно, чисто. Соловьи поют. Лягушки квакают. Благодать. А погода, погода: ни жарко, ни холодно, в самый раз. "Сыплет черемуха снегом" - это ведь только русский поэт мог написать. А потом лето. Пыль, комары, жара... И вдруг - сентябрь. Боже, какой месяц! В воздухе так тихо, что видишь, как пролетает каждая паутинка. Леса - в золоте, а в синем небе - курлы - курлы,

- это журавли улетают на юг...

Самсонов. Да ты поэт, Михалыч. Я ведь всегда тобой восхищался, я... Слушай, давай еще по одной?

Прокофьев. Вот таким ты мне нравишься. Кстати, с тебя причитается. Самсонов. Согласен. А за что?

Прокофьев. Думаешь, я не вижу, как ты по Войтючке вздыхаешь? Не согласись я на роль вашего режиссера, ты бы так и остался старой девой. Самсонов. Неужели, это видно? Прости, а причем здесь старая дева? Прокофьев. Кто-то предлагал еще по одной? Кстати, купи по котлетке. Самсонов. (Возвращается с новой порцией портвейна). Художник, брат Никола, должен быть голодным.

Прокофьев. Кто тебе сказал такую чушь, математик? Художник не должен быть сытым, ибо сытость есть пресыщенность. А оставлять человека голодным, будь то художник или сапожник - преступление.

Друзья выпивают. Самсонов. Что же я раньше сюда не приходил? Но ты об Ирочке говорил... Прокофьев. О ком? О Войтючке? Да здесь все просто: не уломай меня Рощина, ты бы всю жизнь только вздыхал о ней. А сейчас у тебя есть шанс. Почитай, каждый день репетируем.

Самсонов. А что толку? Ты слышал, как она тогда сказала? (Передразнивает Войтюк). "У меня есть сомнения по этой кандидатуре". Прокофьев. Ну и что? Попробуй мыслить логически, брат Петруха, и ты поймешь, что нравишься ей.

Самсонов. Ты выводишь это из слов... Войтючки? Прокофьев. Да. Продемонстрировать? Пожалуйста. Когда возникла твоя кандидатура на роль Бориса, этого робкого застенчивого человека, Ирочка решила, судя по ее словам, что ты не такой. Так? Идем дальше. Вы с ней, как я заметил, в школе только здравствуетесь и прощаетесь, а она получается, о тебе имеет представление. И в этом представлении ты - не робкий, не застенчивый. А почему она так думает? Да потому, что просто думает о тебе. А с какой стати красивая незамужняя девушка будет думать о холостом красавце мужчине? Он ей нравиться. Самсонов. Ух ты! Давай еще по одной. За нее. Прокофьев. За Войтючку?

Самсонов. Нет, за логику. Прокофьев. А тебе плохо не будет? У нас через полчаса репетиция. Самсонов. Мне давно не было так хорошо. Только разреши еще одно мое сомнение. Извини, я еще разочек сбегаю, потом договорю. (Уходит. Прокофьев пристально смотрит в окно).

Возвращается Петр. Прокофьев. Быстро сбегал.

Самсонов. Давай, за нас. (Почти без паузы). Понимаешь, Михалыч, про нее всякое говорят...

Прокофьев. Интересно. Самсонов. Какая-то она вся... разбитная. Курит. Ну, и... ты меня понимаешь. Прокофьев. Знаешь, Петр Петрович, почему я не люблю вашего брата идеалиста? Всю жизнь принцесс ждете. Придумаете себе какую-нибудь фигню - и поклоняетесь ей. А живого человека разглядеть не можете.

Самсонов. Постой... Прокофьев. Нет, это ты постой. У Ирки разбитной характер? Просто она своя, в доску, понимаешь? Когда я неделю с воспалением легких в больнице валялся, знаешь, кто ко мне из школы пришел? Рощина и Войтюк. Самсонов. Я же не о том.

Прокофьев. А я о том, Петя. Надо не внешнее в человеке видеть, а его суть, сердце его. Какой-то недоносок один раз ее до дома проводил, потом Бог знает что наболтал, а ты слушаешь и веришь.

Самсонов. Да если бы один. Прокофьев. Ну и что? Если ты любишь ее - какая разница? (Говорит совсем тихо). У Ирины сердце золотое, Петруха. Если это сердце выберет тебя, считай, ты счастливую лотерею выиграл. (Неожиданно умолкает и пристально смотрит в окно). Самсонов. Мне это надо все обмозговать. Ты прав, я идеалист. Что ты молчишь? Смотри наша Екатерина идет. С женихом. Кстати, зачем ты его на роль Кудряша взял?

Прокофьев. А ведь мы с тобой по третьей еще не выпили. Давай на посошок, да пойдем на репетицию. Только другой дорогой.

Картина третья. Явление второе.

Лазукина и Ильин идут по улице, взявшись за руки. Молодой человек пытается обнять девушку.

Лазукина. Не надо, люди же кругом. Ильин. А мне все равно. Через два месяца мы поженимся. Лазукина. А мне не все равно. Да и на репетицию опоздаем. Ильин. Успеем. Идти осталось - всего ничего. Давай вон за тот куст сирени отойдем. На минуточку. Пожалуйста.

Лазукина. (Слабо сопротивляясь). Виталик! (Отходят за куст. Целуются). Все, пошли.

Ильин. Слушай, Томка, сдалась тебе эта пьеса. Лазукина. Неужели тебе не нравиться играть? А по мне, так ничего в жизни лучше и нету. Я, когда дома роль репетирую, обо всем забываю: что в медучилище учусь, что папка у нас с Соней пьющий... Кстати, отчего ж ты решил тогда в театр пойти, если не нравится?

Ильин. А то не догадываешься? Лазукина. Честное слово, нет.

Ильин. Да ладно тебе. Думаешь, я не вижу, какими глазами на тебя этот режиссер смотрит? Бабник еще тот, люди зря болтать не будут. Лазукина. Глупенький! Он мне пытается роль объяснить. Ты знаешь, он так много знает, я бы все слушала и слушала... Что ты насупился? Сам же сказал, через два месяца мы поженимся. (Молодые люди вновь целуются). Откуда-то из-за угла появляется Евграфыч. Он идет быстро, на ходу повторяя текст своей роли.

Евграфыч. "Вот какой, сударь, у нас городишко! Бульвар сделали, а не гуляют. Гуляют только по праздникам, и то один вид делают, что гуляют, а сами ходят туда наряды показывать..." (Вдруг замечает парочку). Вот тебе и не гуляют, еще как гуляют. Да это ж наша Катерина.

Лазукина. Ой! (Отпрянула от Ильина). Здравствуйте. Евграфыч. А я думал, что последний на репетицию приду. Ильин. Мы репетируем, Евграфыч.

Евграфыч. Болтать-то! Ежели бы ты был Борисом Григорьевичем, тогда бы я еще поверил. А ты Кудряш. Так что пойдемте-ка в Дом культуры, а то Николай Михайлович не любит когда опаздывают.

Ильин. Носитесь вы с ним, как с писаной торбой. Учитель он, может, и хороший, а режиссер никудышный.

Лазукина. Ты просто ревнуешь к нему, Виталик. Ильин. При чем здесь это? Я ведь специально прочитал пьесу. Там о жизни русского города прошлого века говориться, а он о какой-то Древней Греции все толкует. Евграфыч. Ежели честно, я тоже не все понимаю, но, Бог даст, в конце концов, мы все поймем. А ты лучше роль свою учи. Мне еще Варсонофьев Виктор Фролыч, - он у нас еще до Смирнова режиссером был, говорил: "Что такое есть актер? Глина в руках режиссера. И чем глина мягче, податливее, тем актер талантливее". Ильин. А вдруг ваш режиссер и лепить-то не умеет? Помнет, помнет он вас, талантливых, да и бросит.

Евграфыч. Злой ты, парень. Даже странно: люди от любви добрее делаются, а ты... Лазукина. Вы его не знаете, это он из-за меня такой. Переживает. Евграфыч. Понятно. Это только сегодня твой жених зеленый и скользкий, а так он белый и пушистый. Болеет, то есть переживает. (Быстро уходит, вновь бормоча текст). "Вот какой, сударь, у нас городишко! Бульвар сделали, а не гуляют". Ильин. Чокнутый старик! Я вижу, славная у нас компания подбирается. Лазукина. А мне он нравиться - смешной и добрый. Хочет весь мир осчастливить. Ильин. Ничего ты, Томка, в людях не понимаешь. Будто не по земле ходишь, а в облаках летаешь. Все эти фантазеры, все эти добрые люди - да что там - вред от них один. Надо же, глиной ему нравиться быть. А я вот каменных людей уважаю. Лазукина. Ты не понял. Он же в другом смысле. Ильин. А я в этом! Камень - это сила! (Крепко обнимает девушку). ВсJ, отлеталась ты. Никуда я тебя не отпущу.

Лазукина. Пусти, Виталик, мне же больно... (После некоторого молчания). Боюсь, ты ошибаешься.

Ильин. Ошибаюсь? Лазукина. Силой никого нельзя удержать, каменный ты мой. Надеюсь, у меня будет время тебе это объяснить... Побежали, мы уже опоздали.

Действие второе.

Картина первая.

Репетиционный зал в местном Доме культуры. На стульях полукругом сидят актеры народного театра, репетирующие "Грозу". Перед ними, думая о чем-то своем, ходит взад-вперед Прокофьев.

Прокофьев. Ну что, все в сборе? Филатова. Тихона, то есть Лядова нет.

Прокофьев. Опять с дежурства не отпустили? Филатова. Нет, на этот раз хуже. Соседи говорят, что запил. Брата в армию проводил, и запил.

Прокофьев. (Рощиной). Наши действия, Вера Ивановна? Рощина. Что, у нас в Одуеве артистов больше нет? Завтра тебе такого Тихона приведу - закачаешься.

Евграфыч. Это кого Ивановна? Рощина. Сергея Васильева, нашего участкового. Евграфыч. Рыжий такой, косит немного?

Рощина. Да ну тебя, это пожарный косит. Участковый у нас в "Ревизоре" ЛяпкинаТяпкина играл.

Прокофьев. Все, проехали. Остальные, надеюсь, на месте? Филатова. На месте.

Прокофьев. А чья это маленькая девочка там за сценой сидит? Лазукина. Ой, это моя сестренка Соня. Она дома одна не хочет оставаться, вот и пришла сюда. Николай Михайлович, можно...

Прокофьев. Можно. Итак, господа актеры, у меня две новости. Хорошая и плохая. С какой начнем?

Все. (Дружно). С плохой. Прокофьев. У нас ни черта с вами не получается. Самсонов. А хорошая какая, брат Никола?

Рощина. С вами все в порядке, Петр Петрович? Самсонов. Не уверен, но думаю, что да. Извините, умолкаю. Прокофьев. У меня есть такая примета: все, что начинается плохо - хорошо заканчивается. Это меня обнадеживает.

Рощина. Вы действительно считаете, Николай Михайлович, что все началось плохо? Прокофьев, не отвечая ей, берет свободный стул и садится перед актерами. Прокофьев. Думаю, прежде всего - это моя вина. У нас нет команды. Мы не единомышленники. Кто-то играет лучше, кто-то хуже, но каждый сам по себе. Как и я - сам по себе.

Войтюк. Что же делать, Коля? Лазукина. А мне казалось, у нас начинает получаться. Филатова. (Поет). Если долго мучиться, что-нибудь получиться. Войтюк. Света, подожди.

Прокофьев. Знаете, что нам мешает? Вы все хорошо учились в школе. Ильин. Впервые слышу, что учиться хорошо - это плохо. Прокофьев. Послушайте меня, пожалуйста. Чем талантливее произведение, тем многообразнее его трактовка. Вспомните школьные годы. Чацкий, Печорин, Наташа Ростова. Типичные образы выхолащивали саму суть той или иной книги, а самое печальное, мы не учились думать самостоятельно. Нет, не так: мы просто не учились думать. Признаюсь вам, сдав вступительный экзамен в институт по литературе, я поклялся больше никогда не открывать "Евгения Онегина", потому что ненавидел эту книгу. А когда недавно заболел и в больнице читать было нечего, я случайно открыл "Онегина". И не мог оторваться - чудо, а не книга. Стал читать другую классику, ту, что учил в школе. И каждая книга - открытие. Оказывается, что горе Чацкого не от ума, а от его полного отсутствия, что Фамусов, в сущности, нормальный человек... Но вернемся к нашей драме. Мы хотим поставить "Грозу...". Прекрасно. Мы мечтаем, чтобы люди пришли в этот зал и два часа вместе с нами плакали и смеялись. Мы хотим этого или нам просто надо отметить 85-летие театра? Если хотим душевного отклика зрителей, давайте же отнесемся к драме Островского не как к догме, раз и навсегда застывшей. Забудьте, что эта пьеса рассказывает нам о трагической судьбе женщины в "темном царстве" - царстве социального неравенства и угнетения, жестокости невежества, господствующих в России еще в прошлом веке. (Обращается к Войтюк). Так ребята пишут в своих сочинениях, Ира?

Войтюк. Так. Но разве это не правильно? Прокофьев. Мне хочется, чтобы мы увидели другое. (Видно, что он очень сильно волнуется). Каждому от природы дается талант. Каждому. Особый талант, особый дар Катерины - она умеет любить. Она хочет любить... (После паузы). Хорошо, если в нас так сильно сидит школа - воспользуемся старым образом. Катерина - луч света в темном царстве. И вот этот луч, проникая сквозь темноту, ищет родственную душу, ищет любви. Понимаете, одна половинка души ищет вторую, чтобы стать одним целым. Если второй половинки нет, если жить придется без любви

- лучик гаснет. Темное царство, как понимаю его я, - это населенное потухшими лучами пространство. Такое происходило и происходит всегда и везде - в Древней Греции и Средневековой Италии. Сделайте всех людей социально равными, зажиточными - и все равно останется темное царство - царство погасших лучей и людей. В чем драма Екатерины? Она встретила Бориса и в какой-то миг ей показалось, что вот она - вторая половинка. Прошу вас, представьте: сквозь мрак пробивается луч и с чем-то встречается. И - вспышка, озарение. Увы, это оказалась всего лишь стекляшка, валяющаяся на пыльной дороге... И лучик погас, понимаете, погас. Катерина не смогла жить без любви... (Замолкает). Лазукина. Я, кажется, поняла.

Рощина. Я тоже поняла. Только кого мне играть, Николай Михайлович? Супостатку, или...

Прокофьев. Мы с каждым разберем его образ. Пока же скажу, что ваш, Вера Ивановна, по важности - второй после Катерины. Не надо играть супостатку, играйте женщину, которая когда-то тоже была лучом, и который... Рощина. ...погас? А стекляшкой оказался Дикой. К примеру. Можно такое представить?

Прокофьев. (Радостно). Нужно. Я не хочу, чтобы вы стали глиной в моих руках или руках Островского. (Лазукина вздрагивает и переглядывается с Ильиным). Лепить надо образ, который вы будете играть. Оправдывайте своего героя, или осуждайте это ваше право. Я только буду немного помогать вам. И все. (Встает). А теперь начнем работать.

Картина вторая.

Прошло почти два месяца. На городском бульваре появляется группа людей, в которых мы узнаем Прокофьева, Самсонова, Войтюк, Лазукину и Ильина. Войтюк. Хотите, верьте, хотите, нет, а мне уже жалко, что репетиции заканчиваются. Сыграем спектакль пару раз - и разбежимся. Самсонов. Как это разбежимся? Я только во вкус начал входить. Попросим Михалыча что-нибудь авангардное для нас подобрать, из современной жизни. Прокофьев. Спасибо, Ира, что напомнила. Сегодня забыл сказать. Через три дня генеральная. Всем быть в полной боевой форме. Войтюк. Так ты нам это говорил.

Прокофьев. А вот то, что на нее приедет Заславский, я еще не говорил. Войтюк. А кто это?

Прокофьев. Режиссер областного театра, заслуженный деятель искусств РСФСР. Все. Ого!

Самсонов. Он нас смотреть будет? Прокофьев. Я через друзей попросил его об этом. Заодно он должен принять решение: посылать нас на районный конкурс народных театров или нет. Войтюк. Все будет хорошо, Коля, вот увидишь. Прокофьев. Надеюсь.

Ильин. А у меня тоже объявление. Лазукина. Виталик, может не сейчас?

Ильин. Именно сейчас. Мы с Томкой посмотрели: все очень удачно получается. В следующую пятницу мы в Доме культуры спектакль играем. Войтюк. И юбилей театра отмечаем.

Ильин. Правильно. А на следующий день всей "Грозой" милости просим к нам на свадьбу. (Прокофьеву). Николай Михайлович, можно вас на минуточку? (Отходят в сторону).

Я перед вами извиниться должен. Прокофьев. Извиниться? За что?

Ильин. (Смущенно). Думал о вас... нехорошо. Ведь о режиссерах всякое болтают. А вы - хороший человек. И играть мне у вас понравилось. Прокофьев. Даже не знаю, что тебе ответить. Ильин. А ничего не отвечайте. Обещаете на свадьбу придти? Прокофьев. (После некоторого раздумья). Обещаю. Ильин. Вот и славно. (Ко всем). Ребята, мне сейчас на завод надо, - мы новую линию монтируем. Пока. Томку не бросайте! (Пожав всем мужчинам руки и поцеловав Лазукину, уходит).

Самсонов. Мы тоже пойдем. Да, Ирочка? (Берет ее за руку). Войтюк. Конечно. Только я сначала спрошу. Коля, у меня все одна твоя реплика из головы не идет. Помнишь, ты о Чацком говорил, что у него ума нет. Почему? Самсонов. Ира, тебе больше спрашивать нечего? Дался вам этот Чацкий. Войтюк. Я же литератор, как ты не понимаешь. В следующем учебном году будем с ребятами "Горе от ума" проходить. Почему я не вижу того, что видишь ты? Самсонов. (Громко шепчет ей). Ира, неужели не видишь, что человеку сейчас не до Чацкого?

Прокофьев. (Улыбнувшись). Устал я, мой друг. Обещаю, все расскажу. Ничего от тебя не утаю. Договорились?

Войтюк. (Подает ему руку). Договорились. Мы пойдем. Тебе Самсонов не хвастался? Прокофьев. Чем?

Войтюк. Он меня завтра к своим везет. Знакомить будет. Прокофьев. (Обрадовано). Да ты что! Я рад за вас, ребята, честное слово, рад. (Самсонов и Войтюк прощаются и уходят).

Лазукина. Если я попрошу вас немного меня проводить, это будет очень нескромно с моей стороны?

Прокофьев. Вообще-то у меня были другие планы... Лазукина. Я недалеко отсюда живу, а потом вернетесь туда. Прокофьев. Куда - туда?

Лазукина. Не делайте удивленное лицо. Я же каждый день видела вас в окне закусочной.

Прокофьев. (Потрясенно). Видела? Лазукина. А почему вы не решились ко мне подойти? Прокофьев. Как вы меня огорчили...

Лазукина. Вы не ответили на мой вопрос, Николай Михайлович. Прокофьев. А если я сам не знаю на него ответа? Лазукина. Жаль.

Прокофьев. Жаль, что не подошел или, что не знаю ответа? Лазукина. И то, и другое, Николай Михайлович. И кто знает, не погаснут ли два луча? Впрочем, у нас еще есть время - целая неделя. Что же вы молчите? Прокофьев. Пять минут назад Ильин мне пожал руку и поблагодарил. Почему не спрашиваете за что?

Лазукина. Я догадываюсь. Только он сложнее, чем вы думаете. Прокофьев. И вы - сложнее.

Лазукина. А вы - глупее, чем я думала. Или - чище. Но если наши половинки не найдут друг друга, кому от этого будет лучше? Вот видите, жизнь сложнее всех этих пьес. (Оглядывается назад). А ведь вы незаметно меня проводили. Спасибо. Вот мой дом. Забудьте все, что я сейчас говорила. Обещаете? Прокофьев. (Качает головой). Мой любимый дедушка говорил мне: "Внучек, никогда, никому ничего не обещай".

Лазукина. У вас был мудрый дедушка. Прокофьев. В отличие от своего глупого внука. Лазукина. Не обижайтесь на девочку, которая заблудилась. Лучше почитайте ей стихи.

Прокофьев. (Удивленно). Стихи? Лазукина. Ваши любимые.

Прокофьев. У меня нет любимых. (Незаметно подходят все ближе друг к другу). Господи, что со мной? Разное настроение, разные стихи. Лазукина. А сейчас... какое... настроение?

Прокофьев. Сейчас? (Читает). То были капли дождевые,

Летящие из света в тень. По воле случая впервые

Мы встретились в ненастный день. И только радуги в тумане

Вокруг неярких фонарей Поведали тебе заране

О близости любви моей, О том, что лето миновало,

Что жизнь тревожна и светла, И как ты ни жила, но мало,

Так мало на земле жила. Как слезы, капли дождевые

Светились на лице твоем, А я еще не знал, какие

Безумства мы переживем. Я голос твой далекий слышу,

Друг другу нам нельзя помочь, И дождь всю ночь стучит о крышу,

Как и тогда, стучал всю ночь.

Лазукина. (Шепотом). Мы встретились в ненастный день... Прокофьев. Друг другу нам нельзя помочь...

Лазукина. Поцелуй меня. На прощание. Прокофьев бережно целует девушку. Внезапно она резко отпрянула - и скрылась в темноте двора.

Картина третья.

Явление первое.

Генеральная репетиция. Спектакль подходит к концу. За кулисами, готовясь к выходу на сцену, Рощина (Кабаниха), Васильев (Тихон), Евграфыч (Кулигин) и артисты из массовки. Все напряжены. Чуть поодаль - Войтюк (Варвара). Ей уже не выходить на сцену и она смотрит за кулисы. На сцене в это время закончился прощальный диалог Бориса и Катерины. Появляется Самсонов (Борис). Все кидаются к нему со словами: "Молодец", "Отлично, Петр Петрович". Войтюк прилюдно целует Самсонова. И только Прокофьев одиноко сидит в сторонке, закрыв глаза. В это время на сцене начался монолог Катерины. Все с замиранием слушают. Катерина (Лазукина). Куда теперь? Домой идти? Нет, мне что домой, что в могилу все равно. Да, что домой, что в могилу!.. что в могилу! В могиле лучше... Под деревцем могилушка... как хорошо!.. Солнышко ее греет, дождичком ее мочит... весной на ней травка вырастет, мягкая такая... птицы прилетят на дерево, будут петь, детей выведут, цветочки расцветут: желтенькие, красненькие, голубенькие... всякие, всякие... Так тихо, так хорошо! Мне как будто легче! А о жизни и думать не хочется. Опять жить? Нет, нет, не надо... нехорошо! И люди мне противны, и дом мне противен, и стены противны! Не пойду туда! Нет, нет, не пойду... Придешь к ним, они ходят, говорят, а на что мне это? Ах, темно стало! И опять поют гдето! Что поют? Не разберешь... Умереть бы теперь... Что поют? Все равно, что смерть придет, что сама... а жить нельзя! Грех! Молиться не будут? Кто любит, тот будет молиться... Руки крест-накрест складывают... в гробу! Да, так... я вспомнила. А поймают меня да воротят домой насильно... Ах, скорей, скорей! Друг мой! Радость моя! Прощай!

Тамара вбегает за кулисы. Делает шаг по направлению к Прокофьеву, но видя, что он сидит с закрытыми глазами, останавливается. Рощина. (Командует). Тихон и Кулигин - за мной на сцену. Васильев. (Тихо Лазукиной). Томка, тебя искать идем. Давай выныривай. Рощина. Разговорчики. (Себе). И почему я так волнуюсь, прямо как дебютантка. (Уходит).

Прокофьев. (Поднимаясь, идет к Тамаре). Сколько у тебя времени? Лазукина. Минута. Меня сейчас найдут.

Прокофьев. За это время я успею сказать, что если через десять, нет, это слишком рано... Если через пятнадцать лет ты не станешь народной артисткой, я съем все экземпляры "Грозы", которые есть в районной библиотеке. Лазукина. Вам правда понравилось?

Прокофьев. Правда. Теперь они забудут о Преображенском. Лазукина. Спасибо. Спасибо вам, Николай Михайлович. Это все вы. (Порывается подбежать и обнять его, но в последний момент сдерживает себя. Смотрят друг на друга).

В это время на сцене произошла заминка. По сюжету Кулигин должен вытащить Екатерину из воды и передать ее Кабановым со словами: "Вот вам ваша Катерина". Но Лазукина задержалась, и Васильев (Кабанов) начинает тянуть время. Васильев. Жива?

Евграфыч. Кто? Васильев. Катерина, жена моя.

Евграфыч. Да и не пойму я что-то. А может это не она? Васильев. Вот было бы хорошо. Погляди получше. Евграфыч. Да тJмно. И без очков я. Кажется не она. Васильев. Слава тебе Господи. А то я думаю, (опять возвращается к классическому тексту) вытащу ее, а то, как и сам... Что мне без нее! А маменька говорит, не пущу. Прокляну, коли пойдешь...

Евграфыч. А кажись она. Войтюк подбегает к Лазукиной и Прокофьеву. Войтюк. (Кричит). Да вы что делаете!? Томка, бегом на сцену! Лазукина убегает. Через секунду-другую раздается обрадованный голос Евграфыча. Евграфыч (Кулигин). Вот вам ваша Катерина... Проговорив это, поворачивается и быстро уходит со сцены.

Картина третья. Явление второе.

Вся труппа в сборе. Это та же комната, где шли репетиции "Грозы". Но Прокофьева нет. На его месте стоит невысокий пожилой человек. Это режиссер областного театра Борис Семенович Заславский. У него своеобразная манера разговора. Когда Заславский говорит, то трет ладонь о ладонь, будто моет руки, а когда замолкает, засовывает их в карманы брюк. Рядом с ним незнакомый человек, видимо, инструктор райкома. Записывает за Заславским.

Заславский. Голубчики, милые мои, как же вы меня порадовали. А где Прокофьев? Я хочу его обнять.

Войтюк. Ушел он. Заславский. Не понимаю. Как это ушел? Я приехал, а он ушел? Рощина. (Поднимаясь). Борис Семенович, он просто перенервничал. Переживал очень сильно, видно, сердце и прихватило.

Заславский. Вот оно что! Понимаю, понимаю. Меня самого после первого в жизни прогона, когда комиссия обсуждала мой дебют на сцене, еле отпоили. Передайте ему: все отлично. Спектакль хороший, нет, даже замечательный. (Собравшиеся зааплодировали). Конечно, шероховатостей было немало, но, думаю, мы вместе с ним все подчистим, и к зональному смотру вы будете готовы на сто процентов. (Раздается гром аплодисментов). Нет, это я вам должен аплодировать. Евграфыч. Это мы еще волновались. Сколько лет, считай, не играли. Заславский. Понимаю, понимаю. Признаюсь, в самом начале я насторожился. Вроде бы

- "Гроза", Островский, русская классика, и вдруг - греческие мантии. Думаю, решили в Одуеве меня авангардизмом попотчевать. Оказалось, нет: реализм, настоящий реализм, но как свежо поданный! Прекрасный, прекрасный замысел: приподнять трагедию, произошедшую в маленьком русском городишке 19 века до вселенского масштаба. Помните, у Бредбери: погибла одна бабочка - изменился ход истории. А Древняя Греция - это же эталон, это истоки. Красная мантия Екатерины, черная Кабанихи, серая - Тихона - это прекрасно, прекрасно... Так, теперь по персоналиям. Кабаниха. Где Кабаниха? Видно было, что волновались. Рощина. Было такое.

Заславский. Первый выход - поплыли немного, но потом собрались и взяли себя в руки. Молодцом! Да, и еще: умеете слышать партнера. Это и у профессионалов редкость.

Рощина. (Смущенно). Спасибо за добрые слова, Борис Семенович. Заславский. Кабанов. (Васильеву). Из ансамбля выпадали, что есть, то есть, но экспрессии много. Работайте - и все будет хорошо. Васильев. В смысле, в милиции?

Заславский. В смысле, над образом. А то, что с Кулигиным... Здесь Кулигин? Что импровизировали с Кулигиным в конце - просто здорово. Можете садиться. Кулигин. Старательности много, виден опыт. Есть пафосность - сейчас это не приветствуется, все-таки в конце двадцатого века живем, - а так неплохо. Евграфыч. Я воспитанник старой русской школы. Заславский. Понимаю. Варвара. Кем вы работаете? Войтюк. Учителем. Преподаю литературу и русский язык. Заславский. Прекрасно, Варвара. Если захотите сменить профессию, приезжайте в мой театр, что-нибудь для вас придумаем. Так, дальше. Кудряш и Борис. Потенциал вижу, но пока оба зажаты. Учитесь у Феклуши. (Козлова встает и кланяется). Вот подлинно народный тип. Органична и естественна... А теперь пусть ко мне подойдет эта девочка. (Все смотрят на Лазукину. Тамара встает). Нет, иди, иди сюда. (Девушка подходит. Не без театрального эффекта Заславский целует ее в лоб). Если ничего экстраординарного не произойдет, после зонального смотра мы увидимся. Варвара еще может выбирать, ты выбирать не должна. Сцена - твое призвание. Отныне и навсегда.

Лазукина. Я два года пыталась поступить, но... Заславский. Теперь это не твои проблемы. Честное слово, увез бы тебя сегодня, но у вашего театра впереди премьера и зональный конкурс. Не сомневаюсь, товарищи, в вашем успешном выступлении. Ну, а теперь мне пора. До свидания. (Он и сопровождающий его чиновник уходят. Как только за гостями закрывается дверь, раздается громовое "Ура!").

Действие третье.

Картина первая.

Вечер. Комната в квартире Прокофьева. Играет музыка. Это Моцарт. Николай Михайлович сидит на кресле и читает книгу. Раздается стук в дверь. Прокофьев. Открыто! (Входят Войтюк и Самсонов. Прокофьев встает, захлопывает книгу, но музыку не выключает).

Войтюк. Добрый вечер, Коля. Самсонов. Привет!

Прокофьев. Не ожидал. Но приятно. Куда бы мне вас посадить? Так, Ира - на мое место, а мы с Петрухой на кровать сядем. Чаю хотите? Или что покрепче? Самсонов. Спасибо.

Прокофьев. Спасибо - да, или спасибо - нет? Войтюк. Спасибо - нет. Что случилось, Коля? Прокофьев. Жаль, а то у меня есть еще бутылочка чудесного хереса, - друг из Крыма привез.

Самсонов. Я думал, ты предложишь портвейн. Прокофьев. Деревня ты, Самсонов, деревня. Не обижайся. Уметь пить - это искусство, - это обряд. Твое счастье и одновременно беда в том, что ты спонтанный человек. А я - обрядовый. Мне важна традиция, тебе нравиться новизна. Попробовал портвейна, понравилось, теперь будешь пить его, пока язва не прихватит. Полгодика побережешься, вкусишь водочки - и втянешься, как миленький. Войтюк. Пусть только попробует.

Прокофьев. А вот это неправильно, Ирина Леонидовна. Запретный плод сладок. Наукой доказано: у подкаблучников риск стать алкоголиками, увеличивается в три, нет, в четыре раза. Или в пять.

Войтюк. Ты это серьезно? Прокофьев. Вполне. Представь картину. Неделю твой суженный в рот не берет, но только ты за порог, например, к маме на два денька, - и он в стельку. Самсонов. Ирочка, не слушай его. "Ему важна традиция". Причем здесь это? Прокофьев. (Пожимая плечами). А при том, деревенский мой дружок, что у каждого напитка свой характер. Уважь его, и он уважит тебя. Не веришь? Ладно, пока я жив, учись и запоминай. Водочка хороша в хорошей компании, холодным зимним вечером, когда никуда не надо спешить, а на столе - солененькие огурчики, грибочки и селедочка.

Войтюк. Ты так расписываешь, что у меня даже слюнки потекли. Прокофьев. Правильно, ибо это хорошо и душе и телу. Вот кстати главный признак того, что человек понял характер напитка. Но идем дальше. Пиво. Отдых на природе. Старые друзья, случайно встретившиеся на улице. Футбольный матч, которого ты ждешь целую неделю. Портвейн - это незнакомые люди вокруг. Тебе нет до них дела, им до тебя. Максимум демократии, минимум снобизма. Закуска символическая. А вот коньяк - это душевный разговор. Чем старше коньяк, и мудрее твои собеседники, тем более счастливым ты будешь. Войтюк. Прокофьев, а что ты про шампанское скажешь? Прокофьев. Лично я его не люблю: оно мне напоминает о соблазненных девушках, а следовательно, пробуждает угрызения совести. Сейчас я позволяю его себе только один раз в год - когда часы двенадцать бьют. (Последнюю фразу Прокофьев пропел). Все, ребятки, лекция закончена.

Самсонов. Коля, а когда пьют херес? Прокофьев. (После паузы). Когда спадает дневная жара и ты возвращаешься в пустой дом, где тебя никто не ждет. Только книги и Моцарт. Раньше тебе этого вполне хватало, а сейчас ты вдруг почувствовал: этого мало. Хочется... Войтюк. Любви?

Прокофьев. Мысль изреченная есть ложь. Моцарт - это тоже любовь. Есть то, что нельзя выразить словами. Тогда берешь бутылочку хереса, ставишь пластинку - и улетаешь. Из этого дома, из Одуева... (замолкает). Войтюк. (Тихо). Красивая музыка. Что это?

Прокофьев. Симфония No40 соль-минор. Мольто аллегро. Только не надо меня жалеть. Хорошо?

Самсонов. Коля, прости за прямоту: ты сейчас пьешь, потому что Тамара через три дня выйдет замуж за Ильина?

Войтюк. Петя! Самсонов. Петя, Петя. Думаешь, кто-то не понял, что Коля имел в виду, когда о двух половинках душ рассказывал?

Прокофьев. (Удивленно). Неужели все? И даже Ильин? Войтюк. Уж он то в первую очередь.

Прокофьев. Теперь понятно. Войтюк. Что - понятно?

Прокофьев. Очень красивая музыка, правда? Фантазия - ре минор. И кто это назвал Моцарта беззаботным человеком? Кстати, други, я в последний раз вам херес предлагаю.

Самсонов. Вообще-то мы пришли рассказать тебе о том, что было после спектакля. Прокофьев. А я уже все знаю. Ко мне перед вами Рощина заходила. Войтюк. Понятно. Тогда мы пойдем. Надеюсь, к премьере ты перестанешь киснуть под музыку Моцарта. Да и хереса у тебя не останется. Самсонов. Коля, говоришь крымский херес?

Прокофьев. Что ни на есть массандровский. Войтюк. Ну, если немного. По стаканчику. (Прокофьев разливает). Прокофьев. Извините, с закуской не густо.

Самсонов. Ничего, у нас Моцарт есть. Войтюк. А нельзя поставить что-нибудь более современное? Прокофьев. Нельзя. Ваше здоровье. (Выпивает). Войтюк. Почему?

Прокофьев. Начнешь приставать. Войтюк. К кому?

Прокофьев. К обоим. Войтюк. Шутник. И вообще, вы мужики только языками трепать умеете. Сидит, переживает. Пошел бы, набил этому Ильину морду. Самсонов. А дальше, что?

Войтюк. Мы, женщины, решительных любим, понятно? Поступок нужен. А в морду - это то, что надо.

Самсонов. А ты оказывается агрессивная. Войтюк. Это вы - тряпки. Прокофьев, у тебя еще два дня. Это же уйма времени! Целая вечность! Нет, он будет сидеть и оплакивать себя. Прокофьев. (Неожиданно тихо). Я не себя оплакиваю, Ирочка. Войтюк. Кого же?

Прокофьев. Тамару. Тому Лазукину. Самсонов. Не понимаю.

Прокофьев. Когда сегодня начался прогон, я сел за кулисами. Не скрою, волновался очень. Закрыл глаза - пусть, думаю, что будет, то и будет. А вы молодцы. Я уже решил после первого действия в зал спуститься... и вот - первый выход Лазукиной. Первые слова Катерины... (Умолкает).

Войтюк. Что ты замолчал, Коля? Прокофьев. Не знаю, как объяснить. Я же сам ни раз от Томки эти слова слышал. Все нормально было, - когда лучше, когда хуже. А тут вышла - будто скрывала Томка что-то в себе, и - выплеснула. Не обижайся, Ира, вы все играли хорошо, чудесно играли, а она жила на сцене. И я забыл, что передо мной Томка Лазукина, что это я ей какие-то советы давал, даже пытался учить чему-то. У нее Божий дар, ребята, понимаете? Божий дар.

Самсонов. Так что же в этом плохого? Прокофьев. Он просто так человеку не дается. Дело не в том, увезет к себе Томку Заславский или он просто потрепался перед вами. После сегодняшнего прогона это уже не та Лазукина, которую мы знали раньше. Войтюк. Я согласна с Петром. Что плохого во всем этом? Прокофьев. Если ты успела заметить, Господь Бог или Судьба, или еще кто, людям счастья примерно поровну дает. Одним - чуть больше, другим - чуть меньше - это не в счет. Это сильнее любого наркотика, чувствовать, что от произнесенного тобой слова люди смеются и плачут. Другой бы хотел - да не может. А Томка, как птица. Между дел пропела птичка песенку, а мир возьми, да замри. Мы слушаем, и про все забываем. Но Томка - человек. И ради этого дара она не только мной пожертвует, но и Виталиком. И даже детей не захочет - лишь бы не переставать служить ей.

Войтюк. Сцене? Прокофьев. Сцене. Для нас, повторяю, это игра. Для нее - жизнь. Самсонов. Понял, наконец. Хочешь сказать, в чем-то Томка будет очень счастлива, а в чем-то...

Прокофьев. Я хотел бы ошибиться. Но в любом случае, в этой маленькой комнате ей не жить. Мне достаточно книг, Моцарта, бутылки хорошего вина, а ей этого будет мало.

Войтюк. Коля, а почему не может быть так: Томка станет звездой, будет играть где-нибудь в Москве, в знаменитом театре, а ты - ее спутник, друг, муж. Самсонов. Правильно. Ты себя недооцениваешь. Станешь журналистом или Войтюк. И дети у вас обязательно будут. Ты же кого хочешь, уговоришь. В гости друг к другу ездить будем.

Прокофьев. (Подзывает их к себе). Идите, я обниму вас. Милые и хорошие мои друзья. Этого всего не может быть. Ни-ког-да! Самсонов. Но почему?

Прокофьев. Беда моя в том, что я - эгоист. А еще собственник. Мне не нужна звезда, которая светит всем. Пусть это будет лампа, пусть свеча, но только бы она светила только мне. Понимаете? И каким бы я ни был писателем, для всех я останусь мужем звезды, участь которого - ревновать ее к режиссерам, партнерам, поклонникам. Вот почему, добрые мои, сегодня я прощался - с Томкой Лазукиной, красивой девушкой из медучилища, участницей Одуевского народного театра, будь он неладен... (Прокофьев схватил книгу и кинул ей в проигрыватель. Музыка прервалась. Наступила тишина, которая продолжалась очень долго. Ира и Петр тихо поднялись и молча направились к выходу).

Картина вторая.

Та же комната. Прокофьев подходит к книжной полке. Прокофьев. Погадать что ли? Что было, что будет, чем сердце успокоится. Закрывает глаза. (Достает наугад книгу и открывает ее). Так. Значит Заболоцкий. (Читает).

Я увидел во сне можжевеловый куст,

Я услышал во сне металлический хруст, Аметистовых ягод услышал я звон,

И во сне, в тишине, мне понравился он.

Я почуял сквозь сон легкий запах смолы, Отогнув невысокие эти стволы,

Я заметил во мраке древесных ветвей Чуть живое подобье улыбки твоей.

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,

Остывающий лепет изменчивых уст, Легкий лепет, едва отдающий смолой,

Проколовший меня смертоносной иглой!

В золотых небесах за окошком моим Облака проплывают одно за другим,

Облетевший мой садик безжизнен и пуст... Да простит тебя Бог, можжевеловый куст.

Интересно. Чтобы это значило? "Да простит тебя Бог, можжевеловый куст". Ставит книгу на место. Раздается звук подъезжающего мотоцикла. В комнату вбегает Тамара. Чуть позже в дверях появляется Ильин. Лазукина. (Плача). Николай Михайлович, миленький, все пропало. Это конец! (Бросается к нему). Мы погибли! Они погибли! Господи, сделай так, чтобы это было сном. Господи... (Начинает бегать из угла в угол). Прокофьев. Ничего не понимаю. Что случилось? Тамара, почему у тебя одежда в грязи? С мотоцикла упали?

Лазукина. (Будто повторяя заклинание). Пусть это будет сном, пусть это будет сном...

Прокофьев. Заклинило. Виталий, может ты объяснишь? Ильин. (Глухо). Мы катались... на староргородском шоссе. Томка попросила... ну, чтобы самой повести мотоцикл. И ехали вроде бы тихо... Лазукина. (Продолжая рыдать). Они откуда-то со стороны Слободки появились. Я в другую сторону, а они туда же.

Прокофьев. Они - это кто? Ильин. Мальчишка лет пятнадцати на велосипеде... А девчонка сзади сидела. (Закрывает лицо руками).

Прокофьев. Они живы? Ты их в больницу отвез? Ильин. Насмерть.

Прокофьев. Господи! Лазукина. Николай Михайлович, Коля, миленький, что нам делать? У меня сегодня словно крылья за спиной выросли. Когда режиссер этот к себе позвал, - на седьмом небе от счастья была. Ну, почему, почему... Прокофьев. Успокойся. Ты же сама сказала, что они на большак сами выскочили. Конечно, если бы за рулем Виталий был... Кстати, милицию вызвали? Ильин. Там никого не было. Глухое место.

Прокофьев. Хочешь сказать, вы детей оставили там? Ильин. А чем мы могли им помочь? Я подумал... может, не узнает никто? Лазукина. Николай Михайлович, как вы думаете, может и правда - не узнает? Прокофьев. Вы сами еще дети. Во-первых, вас могли видеть. Какая-нибудь бабушка из Одуева в Слободку возвращалась и...

Ильин. ( Перебивает). Точно никого не было. Лазукина. А что во-вторых?

Прокофьев. Городок наш маленький, мотоциклов вообще раз два и обчелся, а уж таких крутых как у тебя...

Ильин. А если его в реку, а в милиции сказать, что угнали. Прокофьев. Нет, думаю, это не пройдет. Раньше или позже, но все откроется. (Молчит, размышляя). Нехорошо, что вы уехали с места, нехорошо. А вдруг, кто-то из них был жив?

Ильин. Николай Михайлович, не дышали они. Точно. Лазукина. (Прокофьеву). Что же делать? Вы... ты для меня, как ангел - хранитель. Ты все можешь. Придумай что-нибудь! (Бросается ему на шею). Прокофьев. (Гладит ее по спине). Да, почему это не сон? (Видимо принимает какоето решение: отстраняет девушку, одевает куртку). Ключ. Ильин. Что?

Прокофьев. Дай ключ от мотоцикла. Лазукина. Зачем?

Прокофьев. Ты же просила что-нибудь придумать. Вот я и придумал. (Ильину). Скажешь, что встретили меня у городского сквера... Нет, потребуются свидетели. Лучше так: приехали ко мне в гости, я захотел покататься, взял мотоцикл и уехал. Вы ждали меня часа два, но так и не дождались. Сейчас у нас полдвенадцатого. Без двадцати двенадцать, не дождавшись, заперли квартиру на ключ... Кстати, бросишь его в почтовый ящик... И ушли по домам. (Лазукиной). У тебя есть еще десять минут. Умойся. Придешь домой - это платье выброси от греха подальше. Ну, ладно, давайте прощаться.

Лазукина. Коля... Ильин. А может, как-то по-другому, Николай Михайлович? Прокофьев. Ничего другого я придумать не могу. Лазукина. Коля...

Ильин. Николай Михайлович, вы скажите, что они... мальчишка этот, сам правила нарушил.

Прокофьев. Хорошо. Обойдемся без громких слов. Счастья вам. Лазукина. Постой. Ты самый... лучший на свете. Слышишь? Прокофьев. Кто бы в этом сомневался. Ну, ладно, пока. Минуту спустя, раздается звук отъезжающего мотоцикла. Лазукина и Ильин застыли, каждый на своем месте. Занавес опускается.

Картина третья.

Служебная комната в следственном изоляторе. В ней только Рощина. Открывается дверь, милиционер вводит Прокофьева. У него под глазом синяк. Николай и Вера Ивановна устремляются навстречу друг к другу, но останавливаются. Милиционер. (Прокофьеву). Подследственный, вам разрешается свидание. Десять минут. (Рощиной). Вера Ивановна, только ради вас. (Вздыхая). Ну и времечко настало! Какие выродки наших детей учат. (Уходит). Рощина. Ну, здравствуй.

Прокофьев. Здравствуйте, Вера Ивановна. Рощина. Я так и знала, ни к чему хорошему твоя жизнь привести не могла. Что молчишь? Ты никогда за словом в карман не лез. Ох, и натворил ты бед! (Замечает синяк). Откуда это?

Прокофьев. Праведный гнев народных масс. Рощина. Тебя били?

Прокофьев. Пустяки, один лейтенант приложился. Девочку могли бы спасти, если бы... я не уехал. Она еще десять минут жила. (Кусает губы). Спасибо, что пришли. Я пойду.

Рощина. Вот этого я не могу понять. Как ты мог уехать, как мог их там бросить? Что голову опустил? Стыдно? А как мне теперь людям в глаза смотреть? Как? Нет, ты не отворачивайся, жалкий трус. Я своей любимой подруге, маме твоей, когда она умирала, поклялась, что человеком тебя сделаю. Выучу, женю, на ноги поставлю. Поставила. Что, оказывается женщину круглой дурой легче назвать, чем за свою вину отвечать? Что молчишь?

Прокофьев. Выходит, легче. Рощина. Ты хоть понимаешь, что натворил? Не отворачивайся. Я хочу в глаза твои посмотреть, как весь город завтра на суде будет в мои смотреть и спрашивать меня, как я такого подонка вырастила. (Прокофьев поднимает глаза и смотрит на Рощину, смотрит долго. Вдруг она отшатнулась). Это... это не ты сделал?! Коля. Не молчи. Не молчи. Ответь мне. Ты плачешь? Господи, да что же это. Я... да я сейчас весь Одуев вверх тормашками подниму, я к начальнику милиции пойду, приведу его сюда, ты все расскажешь. Всю правду. (Идет к дверям, чтобы позвать милиционера).

Прокофьев. Не надо, мама. Рощина. (Остановившись и медленно обернувшись). Что ты... сказал? Прокофьев. Не надо, мама. Я прошу тебя, любимая моя. Это действительно был не я, но об этом никто, слышишь, никто не должен знать. Пообещай мне. Рощина. Ильин с Томкой... Нет, ничего я не буду обещать. Прокофьев. Помнишь, когда мне восемь лет было, я на спор пластилин съел. Вечером подскочила температура: сначала тридцать девять, потом сорок, а затем я умер. В доме крик, плач, а ты, схватила меня и как была, в легком платье, босиком побежала в больницу. А на улице минус двадцать... Помнишь? Рощина. Нет, я в тапочках побежала, сапоги некогда было обувать. Но тапки бежать мешали, вот я их и скинула... ( Прокофьев бросается к ней. Они долго стоят в объятиях, продолжая свой разговор).

Рощина. Сыночек мой. Прокофьев. Мама... мне страшно. (Плачет). Завтра будет суд. Родители этих детей... они придут... бедная моя мама. Я не хочу, чтобы ты там была. Рощина. А вот этого я тебе обещать не могу. Пятнадцать лет назад ты тоже для всех умер, а я с этим не могла смириться. И я успела тогда. Прокофьев. Не приходи. Не рви свое сердце.

Рощина. Боишься, что все расскажу? Но ведь ты мне этого никогда не простишь. Да? Молчишь. Значит, не простишь... Родной мой, не бойся. Мы с тобой сильные. Мы выдержим завтра... все выдержим.

Прокофьев. Не приходи, прошу тебя. Я один должен пройти это. Рощина. Завтра в зале будет море ненависти. По городу собирают подписи... Требуют... смертной казни для тебя... Завтра ты будешь смотреть в мои глаза... И мы будем разговаривать друг с другом.

Прокофьев. Ты же знаешь, дорогая моя, это невозможно. Рощина. Ты сам не знаешь. Когда я бежала с тобой на руках по пустынному замерзшему Одуеву, то разговаривала с тобой. И ты услышал меня, потому остался жив. И никто не убедит меня в том, что ты выжил только благодаря уколу в сердце. Никто. И завтра ты услышишь меня, услышишь, как стучит мое сердце. Прокофьев. Дорогая моя. Хорошая. Ты будешь... ждать, если... если... Рощина. Буду. А если приговорят... тогда не обессудь, хоть прокляни меня - все расскажу.

Прокофьев. (Ласково гладит ее по голове). А я скажу, что все это ты придумала. Кто в нашем Одуеве не знает, что ты заменила мне мать. Рощина. Думаешь, не поверят? А Ильин, а Томка... они подтвердят. Прокофьев. Наивная, добрая моя мамочка.

Рощина. Ты считаешь, они смогут спокойно жить после этого? Прокофьев. Не знаю. Сейчас меня волнуешь только ты... Обещай мне, что обязательно дождешься меня.

Рощина. Только ради этого я буду теперь жить. Прокофьев опускается на колени.

Прокофьев. Прости меня... Если сможешь. За боль эту, за все... (Оба плачут). Заходит милиционер.

Милиционер. Все, свидание закончено. Подследственный Прокофьев на выход. Вы что, не слышите меня? На выход, я сказал.

Рощина. Не кричите на моего сына, прошу вас. Милиционер. Вера Ивановна, не положено. Да и какой он вам... простите. Я приду через...

Прокофьев. (Поднимаясь). Не надо Лучше сейчас. (Идет к двери, все время оглядываясь на Рощину. У дверей он останавливается). Мама, скажи что-нибудь на прощание.

Рощина. (Неожиданно твердым голосом). Ты принял решение. Будь сильным. (Прижимает руки к сердцу). Пока оно бьется, ты здесь, сынок. Конец первой части.

Часть вторая.

Действие четвертое. Картина первая.

Прошло пятнадцать лет. Кабинет директора школы Войтюк. Она разговаривает по телефону. После стука в дверь входит Прокофьев. В руках у него две большие сумки.

Прокофьев. (Несмело). Здравствуйте! Войтюк. (Продолжая говорить по телефону, показывает ему рукой, чтобы он подошел поближе). А я сказала, что не дам больше ребят. У них экзамены на носу... Причем здесь патриотизм? Понятно, понятно. Вы то же самое отделу культуры скажите, они там за это деньги получают. Нет, Галина Ивановна, не за патриотизм, а за культуру, которую должны в массы нести. А то, чуть кто приезжает, выручайте, Ирина Леонидовна, пусть ваши ребята выступят... В доме культуры куча кружков на бумаге числится, а работает одна Филатова - в свободное, заметьте, от работы время. Сама и костюмы шьет, и новые песни по деревням ищет. Вы бы замолвили словечко, премию ей хоть какую выбили... Понятно, понятно. Портнов и Ильин крупного инвестора везут. Ну и флаг им в руки. Пусть на завод его сразу и везут. Холуйствовать зачем? Сколько можно бисер перед ними метать? А вот кричать не надо. Ой, уже испугалась. Хоть сейчас, только много ли ты найдешь охотников на мое место... Правильно вам сказал один человек когда-то. Да так, ни о чем. Да пусть хоть губернатор звонит. Пока. (В сердцах бросает трубку. Прокофьеву). Вы чей родитель?

Прокофьев. Собственно, ни чей. Войтюк. ( Бросает взгляд на сумки). Коробейник, что ли? Подождите, когда кончатся уроки, может наши учителя что-то купят. (Начинает набирать по телефону номер. Вдруг замечает, что человек не вышел из кабинета). Я неясно объяснила? Идите, не мешайте работать. Здесь школа, а не барахолка. Прокофьев. Вообще-то, я хотел подарить, (После небольшой паузы), Ирина Леонидовна.

Войтюк. Подарить. Что ж это очень похва... (Трубка падает из ее рук). Прокофьев? Пришел? Коля! (Опрокидывая все на ходу, бросается к нему на шею). Пришел, пришел, пришел. Радость-то какая! Ты прямо с дороги? Голодный наверное? Пойдем в столовую. Нет, это правда ты? Сейчас всех наших позову... А как Самсонов будет рад. Давай ему позвоним. Он же у меня теперь в газете работает. Два учителя в семье - это голодная смерть в наше время... Почему ты молчишь? Прокофьев. Наслаждаюсь... твоим голосом.

Войтюк. Что, постарела? Прокофьев. Расцвела.

Войтюк. Смеешься? Прокофьев. Не поверишь, но я уже отвык.

Войтюк. От чего? Прокофьев. Смеяться. Можно сказать, разучился. (Войтюк смотрит ему прямо в глаза). И что ты в них прочитала?

Войтюк. Врешь, Прокофьев. Не разучился. Не смеются только сломленные. Прокофьев. Выходит, я не сломался? Впрочем, это не моя заслуга. Войтюк. А чья же?

Прокофьев. Мамы Веры. Войтюк. Не дождалась она, совсем немного не дождалась... Прокофьев. Ну вот, теперь заплакала. Ураган ты, Войтючка. Войтюк. Петя называет стихийным бедствием.

Прокофьев. Точно. Прав был Заславский: с таким темпераментом надо было тебе в театр идти.

Войтюк. Мой театр - школа. Вера Ивановна меня за руку взяла и привела сюда. На следующий день после суда. А сама собрала свои вещи - и ушла. Я ей предлагала несколько часов оставить, чтобы хоть немножко на людях быть. Отказалась. И больше ни ногой в школу.

Прокофьев. Почему? Войтюк. Может быть оттого, что когда в школу приходили подписи собирать, чтобы тебя... к высшей мере приговорить, многие подписали. Это для нее ударом стало. Прокофьев. Не надо.

Войтюк. Что - не надо? Прокофьев. Ты же хотела мне назвать тех, кто тогда подписался. Не делай этого, пожалуйста.

Войтюк. Но почему? Прокофьев. Ира, для меня важнее то, что ты и Петя свои подписи не поставили. Войтюк. Да о чем ты говоришь? Если хочешь знать, меня все это время совесть мучила.

Прокофьев. Это еще почему? Войтюк. Ну, как же? Не уведи я тогда Петю, - он ведь еще хотел хересу выпить, ничего бы и не случилось. Не сел бы ты тогда на этот треклятый мотоцикл. Прокофьев. Что проку ворошить прошлое, Ирина Леонидовна? Не надо себя корить. Поверь, цепочка под названием "если бы", которая выстроилась в тот вечер, была очень длинной... (После паузы). А вам с Петей я благодарен: за посылки, за то, что сына Николаем назвали, а меня в крестные отцы записали, зато, что все эти пятнадцать лет чувствовал, что есть на свете люди, которым я дорог таким, какой я есть.

Войтюк. (Смущенно). Коля, вот обживешься, увидишь, таких людей очень много. Прокофьев. Так уж и очень?

Войтюк. Но они же есть! Ты в курсе, что "Грозу" мы так ни разу и не сыграли? Прокофьев. Что, и премьеры не было?

Войтюк. Сначала мы решили сыграть, чтобы тебя поддержать. И представляешь, что они тогда сделали?

Прокофьев. Они - это кто? Войтюк. Портнов и компания выпустили афиши, в которых режиссером Смирнова объявили. Представляешь?

Прокофьев. Неужели из-за такого пустяка играть не стали? Войтюк. Для нас это не было пустяком, Коля... Евграфыч даже говорил, что наш спектакль надо заносить в книгу рекордов Гиннеса: его вроде и поставили, а никто не видел.

Прокофьев. Евграфыч жив? Войтюк. Жив, курилка.

Прокофьев. И все над своим эликсиром колдует? Войтюк. Говорит, ждать недолго осталось... Нет, Прокофьев, твои актеры все молодцами оказались. Ну, почти все.

Прокофьев. Ира, опять людей на овец и козлищ делишь? Не надо этого делать. Никого не осудишь - спать будешь спокойнее. Войтюк. При чем здесь осуждение? Я тебя не понимаю. Ведь есть очевидные вещи. Если человек подлец - то он подлец. Возьмем того же Ильина. Прокофьев. А вот его не надо.

Войтюк. А почему? Он сейчас в Москве живет, бизнесмен известный - по телевизору их семью каждый месяц показывают - то его, то Томку. Она ведь у нас народная актриса. Слышал, наверное?

Прокофьев. Слышал. Войтюк. (Будто вспомнив что-то). А ведь ты все верно тогда угадал. Лазукина народная, Шилова - завроно. Да, о чем я говорила? Прокофьев. Слушай, мне пора - на работу идти надо. Войтюк. Как - на работу? Когда ты успел?

Прокофьев. Так я уже неделю в городе. Взял два участка неподалеку от дома, буду теперь их подметать. А по ночам подрядился детский садик сторожить. Войтюк. А как же школа?

Прокофьев. Школа? Родная, я первым делом - в милицию на учет встал. Неужели, ты думаешь, меня Галина возьмет учителем? Если позволишь сторожем поработать - буду и этому рад.

Войтюк. Ты что такое говоришь! Да я до самого верха дойду... Прокофьев. До Портнова, нынешнего вашего мэра? Не знаю, сломался аз грешный или нет, но я сейчас рассмеюсь.

Войтюк. Ты прав... (Звенит звонок). Коля, у меня урок сейчас. Я отменю его. Пошли в учительскую, потом в буфет.

Прокофьев. Нет, нет, мне правда пора. Войтюк. К нам когда зайдешь? Давай, сегодня. Прокофьев. Не возражаю: обо всем и поговорим. Войтюк. А что будешь пить - человек традиции? Прокофьев. Самогонку.

Войтюк. Будет. Свойская. Прокофьев. Ирка, ты меня совсем заболтала. Я ведь книги по истории принес. Мне они ни к чему. Возьмите.

Войтюк. Спасибо, с радостью возьмем. Сейчас я позову Софью Викторовну... кстати, что же я раньше...

Прокофьев. Что раньше? Войтюк. Ничего, сюрприз это. (Кричит в дверь). Кто-нибудь, позовите Софью Викторовну. (Прокофьеву). Сейчас придет. Интересно, узнаешь ты ее или нет. Прокофьев. Ты даже не ураган, ты - торнадо. Войтюк. Слушай, я же тебе про Ильина рассказывала. Прокофьев. Господи!

Войтюк. Нет, ты послушай, толстовец. Прокофьев. Какой я толстовец? Просто хочу ночью спокойно спать. Войтюк. Так вот, он единственный из всего нашего театра, кто подписался тогда за высшую меру для тебя.

Прокофьев. (Удивленно смотрит на Войтюк). Ты... ничего не путаешь? Войтюк. Моя мать на консервном заводе работала, вместе с Ильиным. У них тоже подписи собирали. Она сама видела, как этот... подпись свою ставил. Прокофьев. Может, он не понял, что подписывает. Впрочем, какое это имеет сейчас значение. Бог ему судья...

Заходит Софья Викторовна. Софья. Можно? Ирина Леонидовна, на ковер вызывали? Войтюк. (Подходит к девушке, берет ее за плечи). Вот это наша Софья Викторовна. Преподаватель истории.

Прокофьев. Приятно. Очень. То есть, очень приятно. Войтюк. Правда красавица?

Софья. Ирина Леонидовна... Войтюк. Николай Михайлович, вам эта девушка никого не напоминает? (Подражая интонации Прокофьева) : "А чья это маленькая девочка там за сценой сидит?" Прокофьев. Не может быть!

Войтюк. Может, Прокофьев, может. Софья Лазукина - собственной персоной. Младшая сестра нашей одуевской гордости. (Девушка покраснела). Не сердись, не сердись, золотце мое, я любя. Кстати, Николай Михайлович, в последние годы Софья Викторовна очень много общалась с Верой Ивановной. Я бы даже сказала, они дружили.

Прокофьев. Я себя чувствую подросшим Маугли, который вернулся к людям. Каждое мгновение - открытие. От одних - жить не хочется, а от других на сердце теплее становится... Как красиво сказал.

Войтюк. Значит, смущен. Коля, я, наверное, зря тебе про Ильина сказала. Софья. Извините, а что вы сказали?

Войтюк. Я забыла, что он твой родственник... Так, вспомнили кое-что. Прокофьев. Пойду я. Говорят, большие люди в Одуев приезжают, поэтому аврал по уборке улиц объявили. Книги посмотрите, Софья Викторовна, может что-нибудь сгодится. А за сумками я в другой раз зайду. Софья. Спасибо вам, Николай Михайлович. До свидания. Прокофьев. До свидания.

Войтюк. Так мы договорились о вечере? Прокофьев. Конечно. (Направляется к двери). Войтюк. Коля...

Прокофьев. Цунами. Войтюк. (Подходя к Софье и вновь обнимая ее за плечи). Ты не прав. Прокофьев. В смысле?

Войтюк. Ты не можешь быть Маугли. Знаешь, почему? Прокофьев. Почему?

Войтюк. Ты никуда от нас не уходил, Коля. Прокофьев. Интересная мысль. Вечером обсудим. (Уходит).

Картина вторая.

Городской сквер. На скамейке сидит человек. Это Евграфыч. Слышны голоса: "Скоро приедут". "Посторонись". Чувствуется суматоха. С ней контрастирует Евграфыч, мечтательно смотрящий куда-то вдаль.

Евграфыч. Как говорил мой Кулигин, "какая красота в природе разлита". Вот смотри, что получается: приезжает к нам в Одуев какая-нибудь делегация, куда ее везут? Правильно, сюда везут, в городской сквер. А что еще показывать? От старой крепости только фундамент остался, вечный огонь теперь не горит - газа нету. Вот и везут гостей сюда, к дубу, который еще Ивана Грозного видел. Сила, красотища, вечность. Сколько раз я видел: приходят сюда и немцы, и японцы, и американцы всякие, им что-то объясняют, они что-то на своем басурманском наречии лопочут, а только на дуб посмотрят - и замолкают. И впрямь, чего тут объяснять. Эх, жаль, что я так поздно на свет появился. По всей Руси такие дубы стояли. А сейчас... (Машет рукой). Вон, сколько мусора под дубом раскидано. Ну, если нравится здесь пить, так хоть уберите. Завтра же опять придете, неужели в свинарнике приятно сидеть... Эх, люди! В природе красота разлилась, а от вас она куда ушла? Появляется человек с метлой. Это Прокофьев. Он подметает мусор и поет. Чем ближе Прокофьев приближается к Евграфычу, тем четче слышны слова песни: Моя метла, в лесу росла,

Росла в лесу зеленом. Еще вчера она была

Березой или кленом. Евграфыч. А что, неплохо. Сам сочинил, мил человек? Прокофьев. Нет, это из старого фильма песня. "Город мастеров" называется. Евграфыч. Не смотрел. А о чем фильм?

Прокофьев. (Продолжая мести). В одном средневековом городе жили вольные люди. Но кончилась однажды их свобода, - покорила город черная сила. Злой герцог-горбун стал их повелителем.

Евграфыч. Покорились, значит? Прокофьев. А куда деваться? Впрочем, не все покорились. Жил в этом городе метельщик, тоже, кстати, горбун.

Евграфыч. Понял, они, наверное, братьями были. Только одного цыгане украли. Прокофьев. (Смеется). Нет. Хотя общее между ними, действительно, было: оба любили одну местную красавицу, которая ответила взаимностью метельщику. Вот герцога и бесило: почему нищего горбуна могут любить, а его, сильного да богатого - нет.

Евграфыч. Не понимал, выходит, что не в деньгах счастье. Прокофьев. Не понимал. Ну, а закончилось все хорошо. Метельщик поднимает восстание, герцога убивают, город вновь становится вольным. Евграфыч. А твой коллега, мил человек, женится на красавице... Детский выходит фильм, раз кругом одно счастье?

Прокофьев. (Тихо). Получается так. Только сначала метельщик тоже умирает: черная стрела ему в горб попадает. Все думали, что он умер, а он взял, да и ожил. И одна мудрая бабушка говорит: видно то не горб у него был... (Замолкает). Евграфыч. (Нетерпеливо). А что же?

Прокофьев. Крылья, Евграфыч, крылья. (Старик вздрагивает). До поры до времени сложенные.

Евграфыч. Ты, получается, знаешь меня? Прокофьев. А кто же в Одуеве тебя не знает? Евграфыч. И то верно. Меня здесь все знают. А умру, никто не заметит. Прокофьев. А как же эликсир? Ты это брось, Евграфыч. Вот увидишь: вы вдвоем всех переживете.

Евграфыч. Это с кем же? Прокофьев. А вот с этим дубом.

Евграфыч. Голос мне твой, мил человек, вроде бы и знаком, а не припомню. Да и не видел я тебя никогда прежде здесь с метлой. Прокофьев. (Начинает декламировать). "Бульвар сделали, а не гуляют. Гуляют только по праздникам, и то один вид делают, что гуляют..." Евграфыч. (Вскакивает со скамьи). Николай Михайлович! (Долго трясет ему руку. Вытирает слезы).

Прокофьев. Ну, что ты, отец, что ты. Садись, я тебя ругать сейчас буду. (Усаживает Евграфыча, а сам садится рядом). Евграфыч. Вернулся... Слушай, Михалыч, а я ведь до сих пор свою роль не забыл. Прокофьев. Я погляжу, ты с Кулигиным одним целым стал. Сидишь, философствуешь, а мусора вокруг... Пятнадцать лет назад порядка больше было. Евграфыч. Это ты правильно заметил. И про Кулигина в точку: и от него и от меня ничего не зависит.

Прокофьев. А люди? Евграфыч. А что люди? Они деньги зарабатывают. Вот сейчас какого-то немца в гости ждут. Инвестор называется. Ильин его привозит - об этом вчера наша брехаловка писала.

Прокофьев. Кто? Евграфыч. Газета наша местная. Раньше называлась "Ленинский путь", теперь "Одуевские вести". В каждом номере - на первой странице портрет Портнова. Отец благодетель! Люди... Закусочную снесли, хоть кто бы пикнул. Говорят, в ней раньше корчма была, сам Михаил Юрьевич Лермонтов, проезжая на Кавказ, откушивать здесь изволил.

Прокофьев. Да, такое не прощается. Евграфыч. Зато там сейчас, как его, супермаркет. Ильин на паях с Портновым построили. И, вообще, Николай Михайлович, ты только не обижайся. Прокофьев. Постараюсь.

Евграфыч. Я понимаю, ты шуткой ко мне претензии предъявляешь. А ты без шуток их предъяви другу своему, Самсонову. За что его бабу все уважают? Личность! Вот кого мэром ставить надо. Еще раньше Рощина была, царство ей небесное - личность! И заметь, обе женщины. А мужики? Прочти Петькины интервью с Портновым: "Леонид Игоревич, горожане с благодарность отмечают... Леонид Игоревич, разрешите поздравить вас..." Тьфу!

Прокофьев. Не ругай его, Евграфыч. Это горький хлеб. Евграфыч. Так не ел бы.

Прокофьев. Может ты и прав. Только ты тоже не обижайся. Смотрю я, у вас на свободе, свободы нет совсем: Самсонов без куска хлеба боится остаться, Портнов без должности, и ты - боишься...

Евграфыч. Ничего я не боюсь. Что-то ты путаешь. Прокофьев. А что же ты тогда на Самсонова всю ответственность перекладываешь? Когда закусочную рушили, наверное, здесь, у дуба монологи Кулигина произносил. Евграфыч. Как ты все перевернул. А что я мог сделать? Прокофьев. Предположим, закусочная была обречена... Евграфыч. Не предположим, а обречена.

Прокофьев. (Тихо). В тюрьме мне один добрый человек молитву написал. Я ее каждый день помногу раз твердил.

Евграфыч. Не поленись, прочти еще разок. Прокофьев. Господи! Дай мне душевный покой, чтобы принимать то, что я не могу изменить. Мужество, чтобы изменить то, что могу. И мудрость, чтобы всегда отличать одно от другого... Ты тоже личность, Евграфыч! Без тебя Одуев уже никогда не будет тем городом, который мы так любим. Но ты ошибся, когда решил, что можешь стать личностью только тогда, когда изобретешь свой эликсир... Вот, что я хотел тебе сказать.

Евграфыч. (Тоже тихо). Я хочу изменить то, что нельзя изменить? Прокофьев. А что можешь - не хочешь. Или боишься, оправдывая себя тем, что родился не в свое время.

Евграфыч. (Удивленно). Откуда знаешь? Прокофьев. (Будто не слыша вопроса). У меня закусочная не идет из головы, Евграфыч.

Евграфыч. Далась она тебе. Прокофьев. Неужели ты ничего не понял? Это же сакральный акт. Если хочешь, жертвоприношение.

Евграфыч. Чудно говоришь! И кого же принесли в жертву? Прокофьев. Тебя, меня, наш Одуев... (Взволновано). Тот дух, который жил здесь тысячи лет, и который старше этого дуба...

Евграфыч. Здесь русский дух, здесь Русью пахнет... Нет, Михалыч, загнул ты. Обидно конечно, но это же только закусочная. Прокофьев. Закусочная? А сколько видели, сколько слышали эти стены? Я будто воочию вижу, как в ожидании свежих лошадей здесь сидел Лермонтов. Сидел в окружении той России, которой уже никогда не будет. Гусары, мещане, крестьяне, сельские священники, титулярные советники. Менялись поколения, постоялый двор стал гостиным двором, потом трактиром, чайной, и уж после этого - закусочной... Евграфыч. Постой, Николай Михайлович, я все понимаю. Выразить не могу, но понимаю. Правильно, дух! Ты ведь не помнишь то время, а я еще застал. Ведь тогда пьянства не было: люди шли с работы, заходили в чайную, кто хотел - пил чай с баранками, а кто и рюмочку пропускал. Про жизнь говорили... чего только бывало не услышишь...

Прокофьев. ... Теперь там стоит супермаркет, где ты можешь купить бутылку водки и спокойно пойти домой, чтобы выпить ее у телевизора. Евграфыч. А еще раньше...

Прокофьев. Остановись, Евграфыч. О том, что было раньше, мы можем говорить часами. Давай лучше вспомним, что произошло совсем недавно. У нашего краеведа Белова было очень сильное желание написать гневное письмо и собрать подписи, чтобы не трогали закусочную. Все-таки памятник архитектуры. Но потом он вспомнил, что Самсонов все равно ничего не опубликует, да и Портнов нет-нет, да и подкинет денег на музей. Самсонов ждал писем от народа, приходя домой, ругался: говорил, что сейчас никому ничего не надо. А сам ничего не написал. Но сдается мне, что самый эффектный замысел был у тебя. Евграфыч. Точно. Хотел придти к закусочной и лечь под бульдозер. А потом представил, как это будет выглядеть со стороны. Глупо. И смешно. (Встает). Сейчас мы могли бы пойти туда и отметить твое возвращение... Прокофьев. Ладно. Пойду работать. Я был рад тебя увидеть, Евграфыч. Но - метла зовет. (Уходит).

Евграфыч. Русский дух, русский дух. А может, он еще у нас остался - дух этот. Я понимаю, Михалыч, ты припугнуть меня решил. (Поднимается). Нет, одним супермаркетом нас не возьмешь. (Дубу). Ты, старик, и не такое видел. А то супермаркет! (Уходя). Хотя... жалко закусочную.

Картина третья.

Тот же сквер, но в другой его части. Прокофьев вновь орудует метлой. Приближаясь к нему, идут два человека. Это Портнов и Ильин. Ильин. Смотри, Леонид Игоревич, еще метут. Через час немцы приезжают, а вы еще марафет наводите. Куда это годится?

Портнов. Тебе легко говорить. За всем приходится самому смотреть. Чуть что упустишь...

Ильин. (Перебивает). Извини, Леонид Игоревич, но это твои проблемы. Я же не рассказываю, чего мне стоило к вам этих ребят привезти. Они серьезные люди, понимаешь? Водкой и икрой здесь не обойдешься. И если кроме этого сквера вам гостей вести некуда, так вылизывайте его. Или и на это уже денег нет? Портнов. Приму к сведению, Виталий Сергеевич. (Подходят к Прокофьеву. Портнов, не поздоровавшись, обращается к нему). Давай шустрее, браток. Чтоб через десять минут здесь все блестело. Ты меня понял? (Собирается вести Ильина дальше, но вдруг оборачивается). Слушай, браток, ты новенький, что ли? Не припомню я тебя. Хотя лицо вроде знакомо... Прокофьев. Ты?!

При этих словах ушедший вперед Ильин вздрагивает и останавливается. Прокофьев. (Продолжая). Я.

Портнов. Вернулся, значит? Ты остановись, я с тобой разговариваю. Прокофьев. Так ведь через десять минут все должно блестеть.

Портнов. Ты смотри, а гонору не поубавилось. (Ильину). Виталий Сергеевич, не узнаешь? Твой знакомец. Режиссер - постановщик, япона мать. У другого не хватило бы совести вернуться туда, где людям столько горя принес, а этот... Ильин. Леонид Игоревич.

Портнов. Подожди, Виталий Сергеевич, сейчас пойдем. Только скажу этому подлецу пару ласковых. (Подходит вплотную к Прокофьеву). Слушай меня и запоминай. Даю тебе три, нет, два дня, чтобы ты из моего города убрался. Ты оценил мое великодушие, подонок? Если через два дня я узнаю... Прокофьев. (Прекращает мести). Не узнаешь.

Портнов. Вот как? И почему же? Прокофьев. (Очень спокойно и твердо). Потому что я убью тебя. Уже завтра. Портнов. (Отшатываясь). Что? Что ты сказал? Повтори. Прокофьев. Повторяю. Я убью тебя, Портнов.

Портнов. (Ильину). Виталий Сергеевич, этот тип мне угрожает. (Прокофьеву). Влип ты, приятель. Сегодня же в родные места этапом отправишься. Прокофьев. (Вновь начинает мести). Как не понять? Только ты забываешь, Портнов: я же рецидивист - почти половину жизни небо в клетку видел. Тянет меня обратно, тянет. Но держать слово там хорошо учат. А значит, ты все равно покойник. Дружки за меня, товарищи - недоделанное завершат. (Останавливаясь). Ты это понял, подонок?

Портнов. (Видно, что он напуган). Я... я мэр этого города. Прокофьев. Мы все в этом мире кем-то были, Леонид Игоревич. Ты - секретарем райкома, я - порежиссерствовать успел. И то и другое - смешно... Только Господь знает, что с нами завтра будет. Как там у Бродского: входишь в спальню, вот те на: на подушке ордена.

Портнов. Не понял. Прокофьев. А что здесь понимать? Ну, если ты Бродского не понимаешь, я тебе Светлова процитирую: новые песни придумает жизнь, не надо ребята о песне тужить. Портнов. (Немного приходит в себя). Значит, песня - это я? Прокофьев. Почему только ты? И я, и вот - Виталий Сергеевич. У каждого своя песня, но рано или поздно - она заканчивается. (Вновь начинает мести). И уже другой мэр будет говорить: мой город.

Портнов. Нет, я это так не оставлю... Ильин. Оставишь. Человек отбыл в заключении пятнадцать лет и теперь имеет право жить там, где захочет. Иди, Леонид Игоревич, я поговорю с Николаем Михайловичем

- и все улажу.

Портнов. (Возмущенно). Николай Михайлович, иди... Виталий Сергеевич, почему ты... вы мне указываете? Я мэр города.

Ильин. Я знаю кто ты, а ты знаешь, почему указываю. Иди, готовься к встрече. (Портнов уходит). Здравствуйте, Николай Михайлович. Очень рад, что вы вернулись. Сегодня же позвоню жене, она очень обрадуется. Прокофьев. Здравствуйте, Виталий Сергеевич. Передавайте привет Тамаре Викторовне. А сейчас, извините, я должен работать. Ильин. Я понимаю... Буквально на днях Томочка приедет в Одуев. Театральный сезон заканчивается. Мы обычно с ней летом в Европу выбираемся, - я на пару недель больше дела не позволяют, а она там подольше задерживается. Но в этом году Томочка решила в Одуеве погостить. Надоели, говорит, все эти заграницы. Прокофьев. Понимаю.

Ильин. Да. Так вот, хорошо бы нам встретиться, посидеть... Прокофьев. Зачем?

Ильин. Мы с Томочкой действительно все эти годы очень переживали. И всегда... всегда умели помнить добро. (Более уверенным голосом). Кое-чего в жизни мы добились. Своим трудом, а Томочка - и талантом. Но без вас, Николай Михайлович... я же все понимаю. Портнова не опасайтесь. Он действительно трус. Но если захотите, я помогу вам перебраться в Москву, устроиться там. Если деньги нужны - скажите только. И вообще, метла - не для вас. Прокофьев. А по мне - в самый раз. Виталий Сергеевич, давайте раз и навсегда договоримся: вы мне ничем не обязаны, ничего не должны. Если считаете, что жизнь у вас удалась - я рад за вас. За то, что хотите помочь - спасибо. Только... я как-нибудь сам. Не обижайтесь.

Ильин. Хорошо. Но почему мы не можем просто общаться, как прежде? Если, конечно, все ваши слова о том, что вы рады за нас - искренни. Прокофьев. Ты всегда был хорошим психологом, Виталик. Я повторяю, вы мне ничем не обязаны, пятнадцать лет назад я действительно сам сделал свой выбор. А вот насчет общения... Стоит ли общаться процветающему московскому бизнесмену и народной артистке России с простым одуевским дворником? Ильин. Все-таки гложет вас обида, Николай Михайлович. Прокофьев. Без церемоний Виталий: с мэром на ты, а мне зачем "выкать"? Ильин. Да ради Бога. Могу и на "ты". Только суть от этого не меняется: "стоит ли общаться процветающему московскому бизнесмену и народной артистке России с простым одуевским дворником"... Неужели ты не понимаешь, что этими словами оскорбил нас? Хочешь, чтобы мы теперь до конца жизни с чувством вины жили? Прокофьев. Психолог... Сначала денег предложил, затем дружбу, теперь вот оскорбленного из себя строишь.

Ильин. Я не строю, Прокофьев. В отличие от тебя, я искренен в своих чувствах. Прокофьев. Интересно, почему в анекдотах "новых русских" такими тупыми представляют? "Я искренен в своих чувствах" - хорошо сказано, Виталий. Но почему ты отказываешь в этом другим? В третий раз тебе повторяю: это было мое решение и я не жалею о нем. Общаться с вами не хочу, понимаешь? Говорю это тебе совершенно искренне.

Ильин. Почему? Нас ведь так много связывает. Прокофьев. Сейчас нас уже ничего не связывает. Не хотел говорить, но, считай, ты вынудил. Я очень нуждался в общении с вами. Там, в тюрьме. Первые лет пять все от вас письма ждал, да что письма - маленькой записки. Так и не дождался... А теперь ты можешь говорить, что угодно - и о радости своей, и о переживаниях за меня. Это все слова, Виталий Сергеевич, пустые слова, за которыми только страх. Ты же совсем не хочешь со мной общаться, Ильин. Как ты Портнову сказал: "все улажу". Вот это честно, а то все про искренность вещаешь... Не бойся, я пятнадцать лет молчал о том, что произошло, буду молчать и дальше. Ну, вот и поговорили. Мне надо работать. А то немцы вот-вот приедут. (Начинает петь). Моя метла, в лесу росла,

Росла в лесу зеленом. Еще вчера она была

Березой или кленом. Ильин. (Кричит). Ты прав, прав, Прокофьев! Это был твой выбор. И тогда, если помнишь, я тебя ни о чем не просил. Ни о чем! Ты все решил за меня. Благодетель! Вот и мети себе на здоровье. А про страх - врешь! Тебе ли не знать, кто тогда за рулем был. Я - честный человек, и любому могу прямо в глаза посмотреть. Слышишь? Прокофьев. Да как не услышишь - орешь, как резанный. Чтобы тебя услышали, Виталик, не обязательно кричать. А вот про глаза - это ты здорово сказал. Будь другом, посмотри в мои и ответь всего на один вопрос. Впрочем, можешь не отвечать, только посмотри.

Ильин. Нет, я отвечу. Прокофьев. Спасибо. Меня это действительно... гложет. (После паузы). Зачем ты подписал ту бумагу?

Ильин. Какую бумагу? А откуда... Впрочем, это неважно... Все подписывали. Короче, дураком я тогда был. Хочешь, верь, хочешь, нет, но до сих пор не понимаю, почему тогда подписался.

Прокофьев. Нет, Виталик, кем-кем, а дураком ты никогда не был... Ну, вот, кажется, домел. Прощай, Ильин. Оставляю тебя один на один с твоей честностью. Тамаре Викторовне - мое почтение. (Уходит).

Действие пятое.

Картина первая. Уже знакомая зрителям комната Прокофьева. Он сидит на диване, поджав под себя ноги и что-то пишет. Раздается стук в дверь. Прокофьев. Пятнадцать лет никто в эту дверь не стучался. Войдите. Входит Софья. В руках у нее сумки, в которых Прокофьев приносил книги в школу. Софья. (Явно смущаясь). Это я. Добрый вечер. Прокофьев. (Удивленно). И вам добрый.

Софья. Можно войти? Прокофьев. А мне кажется, вы уже вошли.

Софья. Ну, да... я вот... сумки вам принесла. Прокофьев. (Улыбаясь). Вижу. И что не пустые, тоже вижу. Неужели книги не пригодились?

Софья. Что вы! Очень даже пригодились. (Достает из сумки какие-то пакеты, разворачивает их).

Прокофьев. Боже мой, какой запах! Нет, нет, Софья Викторовна, положите все обратно.

Софья. Так я же... от всего сердца. Прокофьев. Верно. У вас чудесное сердце, но, все равно - уберите. Софья. Но почему? Вы попробуйте, вкусно очень. Я подумала, что вы отвыкли от домашних харчей.

Прокофьев. Это точно. Софья. Я не так выразилась... Совсем вы меня засмущали. Прокофьев. Не обижайтесь. Пожалуйста, не обижайтесь. Я ведь не меньше вашего смущен.

Софья. Правда? Прокофьев. Честное слово. Я не привык... к доброте. Да к тому же, согласитесь, это - искушение.

Софья. В каком смысле? Прокофьев. В самом прямом. А вдруг мне понравится ваша стряпня? Софья. Я принесу еще.

Прокофьев. Вряд ли я достоин такого внимания с вашей стороны. Софья. Вы кушайте, пока все горячее, а я пойду. Прокофьев. Не уходите. Побудьте еще немного. Софья. Вы правда этого хотите? Или это...

Прокофьев. ...простая вежливость? А можно я тоже кое-что спрошу? Вы не первый раз находитесь здесь?

Софья. Это заметно? Прокофьев. Забавно, мы только задаем друг другу вопросы. Кто же будет отвечать? Софья. Начните вы.

Прокофьев. Хорошо. Когда человек впервые входит в незнакомое помещение, он вольно или невольно начинает осматриваться. Чего не скажешь о вас. Софья. Все верно. У Веры Ивановны был ключ от вашей квартиры. Время от времени мы приходили с ней сюда, убирались, разговаривали. Прокофьев. Вы и Вера Ивановна? А о чем разговаривали? Софья. О разном. Помню, как-то раз она сказала такую фразу: самое большое горе и самое огромное счастье случились со мной в один день. Он назвал меня мамой и покинул меня на пятнадцать лет...

Прокофьев. Оказалось, покинул навсегда... А я, признаться, был изрядно удивлен, когда впервые зашел сюда. Думал, увижу запустение, паутину и толстый слой пыли, оказалось... Спасибо. Только почему мама не писала о вас? Софья. Я сама ее об этом просила.

Прокофьев. Вот как? Софья. Моя фамилия - Лазукина. Дальше продолжать? Прокофьев. (Удивленно). Ты... вы не хотели причинить мне боль? Софья. Томка... Не знаю, наверное, про родную сестру нехорошо так говорить, но она никого не любит. Только себя. Извините, давайте не будем об этом. Прокофьев. У вас большая разница в возрасте, вы живете сейчас в разных городах. Может быть...

Софья. Я ошибаюсь? Скажите, а она хоть раз написала вам в тюрьму? Прокофьев. Написала.

Софья. Неправда. Вы все еще любите Тамару, поэтому защищаете. Прокофьев. Я совсем недавно одного хорошего человека упрекнул в том, что он из реальности, из нашей жизни пытается убежать, пусть даже и в мечтах - в другое время. А сейчас сам поймал себя на мысли, что с удовольствием оказался бы в своем любимом времени, когда жил Пушкин. Не смотрите на меня так, Софья Викторовна, это уже старческое - отвечать на вопрос издалека. Так вот, живи я тогда, то написал бы элегию - это было модно, - в которой сравнил бы любовь с цветком.

Софья. А почему вы сейчас не можете ее написать? Прокофьев. Боюсь, это назовут сентиментальной чушью. Софья. Я не назову.

Прокофьев. Вы исключение. Но, продолжим. Если садовник не поливает цветы, они засыхают. То же самое и с любовью.

Софья. Вы хотите сказать, что в вашей душе... Прокофьев. Правильно - выжженная солнцем пустыня. Софья. Интересная аллегория. А что означает в ней солнце? Прокофьев. Страсть, которая раньше или позже, но сожжет человека, который ей поддастся. Поэтому, бойтесь страсти, Это говорит вам много переживший Николай Михайлович Прокофьев. (Церемонно кланяется). Прошу любить и жаловать. Софья. (Приседает в поклоне). Что вы, сударь, что вы. (Серьезно). Впервые заговорили со мной серьезно - и испугались? Наверное, я для вас так и осталась той маленькой девочкой...

Прокофьев. Софья Викторовна... Софья. Да я и не в претензии. И вообще, за все время нашего разговора я вас только один раз заинтересовала и вы сразу, оговорясь, на "ты" перешли.

Прокофьев. А мне казалось, что я один такой наблюдательный. Но вы не правы: мы видимся всего второй раз в жизни, а вы не перестаете меня удивлять. Софья. Шутите?

Прокофьев. Отнюдь. Все-таки красивые, ну то есть очень красивые девушки даже в России редкость. Вот вам удивление номер раз. От Ирины Леонидовны я узнал, что вы ухаживали за Верой Ивановной, а ведь старики, к сожалению, редко интересны молодым. Разве что корысть какая имеется. А какая у вас могла быть корысть? Вот вам и второе удивление. Вчера пришел на могилку к маме - все чисто, ухожено. Говорят, это молодая учительница сюда приходит. Третий пальчик загибайте. Вот эта еда...

Софья. К которой вы даже не притронулись. Прокофьев. Четыре.

Софья. Я даже не знаю, шутите вы или говорите серьезно. Прокофьев. Мир парадоксален, Софья Викторовна. И только через парадокс можно его понять.

Софья. Вера Ивановна читала мне вашу рукопись. Кстати, вы ее еще не закончили? Прокофьев. "Парадоксы"? Вы и это знаете?

Софья. Мне кажется, я о вас знаю все. И про тот злополучный вечер знаю. Прокофьев. А если подробнее?

Софья. Испугались? Я ведь почему Томку не понимаю? Ведь человек из-за любви к ней сел тогда на мотоцикл. Понятно же, что он должен был выплеснуть свои переживания...

Прокофьев. (Облегченно вздыхая). В самый корень зришь. Давай... Давайте больше не будем о ней?

Софья. А я тоже люблю пушкинское время. Если бы жила тогда, знаете, какое письмо вам написала? Брат Прокофьев, написала бы я, я пишу к тебе: ты, потому что холодное вы не ложится под перо; надеюсь, что имею на это право и по душе и по мыслям.

Прокофьев. Это же из письма Рылеева к Пушкину. Ай да Софья Викторовна, ай да молодец! Я все понял. (Подает ей руку). Здравствуй, Софья. Софья. Здравствуй, Николай.

Прокофьев. Ты извини, своих не сразу распознаешь. Особенно в наше время. Софья. Я понимаю. Мне было легче. Мне тебя показали. Прокофьев. Понимаю, наши люди есть везде... Как тебе "Парадоксы". Сгодится? Софья. Честно?

Прокофьев. Можешь не продолжать. Софья. Отчего же, я скажу. По-моему, это гениально. Прокофьев. Спасибо.

Софья. Это тебе спасибо. Я теперь на жизнь через твои "Парадоксы" смотрю. Ты дашь мне сегодня вторую часть?

Прокофьев. Спрашиваешь. Такой бальзам на душу. Если, конечно, твои слова не простая вежливость.

Софья. Какая, к черту, вежливость? Мне Вера Ивановна, по листку давала, и я наизусть заучивала. Потом отдавала обратно ей. Сейчас они у меня дома, ждут хозяина.

Прокофьев. Наизусть? Брешешь, друг Софья, прости за недостаточную деликатность. Софья. Брешет собака, брат Прокофьев. Проверь, если не веришь. Прокофьев. Не надо. Верю. И поражен.

Софья. Спасибо. Разве это сложно - всего один листок в месяц. Прокофьев. Да, всего один.

Софья. Ты вспомнил о чем-то грустном? Вижу, что вспомнил. Хочешь я отвлеку тебя? Прокофьев. Попробуй.

Софья. Когда я пришла сюда, ты писал "Парадоксы"? Прочти, пожалуйста. Прокофьев. Возьмешь домой - и прочитаешь.

Софья. (Садится). Тамара как-то говорила мне, что все авторы обожают читать свои произведения.

Прокофьев. Из каждого правила есть исключения. Софья. А если я очень попрошу?

Прокофьев. (Вздыхает). Непривычно как-то... Ну, хорошо. (Берет листок и садится рядом с Софьей). Пока без названия. (Читает). "Вдалеке от дорог и больших городов, там, где Древний Лес расступался, давая возможность солнцу ласкать землю, жил-был Луг. Ворчливый, но бесконечно добрый, он обожал своих детей звездочек, ромашек, колокольчиков. Когда осенью они уходили под землю, Луг тосковал. А весной к их приходу он менял свой охровый наряд на изумрудный и ждал возвращения каждого цветка. Луг знал в лицо каждого своего ребенка, любой, даже самый неприметный цветок чувствовал на себе его любовь и заботу. Впрочем, чувствовать и ценить - это совсем разные вещи, не правда ли? Цветы эту любовь воспринимали как должное, а сами мечтали. Ведь каждый день перелетные птицы рассказывали им о больших городах, где люди так ценят цветы, что даже сами выращивают их или покупают за деньги. И колокольчики, а также ромашки и незабудки мечтали о той, другой жизни, в которой не будет этой вечной тишины и не путевого задиры ветра, время от времени резвящегося на Лугу. И вот однажды они услышали шум мотора. Из подъехавшей машины вышли люди. "Какая красота!" - раздался чей-то звонкий голос. Люди бегали по Лугу и срывали цветы. О, как взволновались незабудки, колокольчики и васильки! "И меня, и меня" кричал каждый цветок на своем языке. "Сорвите, пожалуйста, сорвите!" - взывали медуницы, лютики и звездочки. Цветам казалось, что это судьба улыбнулась им, прислав сюда этих людей. А мудрый старый Луг плакал, но... жаждущие счастья цветы не могли или не хотели услышать своего отца. А потом машина уехала. Сорванные счастливцы грелись в теплых людских ладонях, навсегда покидая опостылевший им Луг. Оставшиеся цветы уныло понурили свои головки, но в то же время в этих прекрасных головках - лазоревых, синих, розовых, голубых и фиолетовых - появилась надежда. Кто знает, думали цветы, не захотят ли люди приехать сюда еще раз? И не знали они, что их сорванные сестры и братья, - васильки, незабудки, звездочки и колокольчики, - не доехали до большого города. Цветы быстро завяли. Откуда им было знать, что вся их красота и сила, нежность и трепет заключались в любви к ним ворчливого, но бесконечно доброго Луга. Те же теплые человеческие руки приоткрыли окно в машине - и выбросили цветы на широкую бетонную дорогу, раскаленную от солнца, пахнущую бензином и гарью. По дороге непрерывным потоком мчались машины, потому даже вездесущий ветерок- озорник не увидел последних слез легкомысленных детей старого Луга - незабудок, звездочек, ромашек и колокольчиков." Николай Михайлович замолчал. Молчала и Софья. Тишину нарушил громкий стук в дверь. Прокофьев с Лазукиной не успели встать с дивана, как в комнату не вошли, а ворвались Войтюк, Филатова, Козлова, Самсонов, Евграфыч и Васильев.

Картина вторая.

Козлова. Мать честная, а мы кажется не вовремя! Филатова. (Войтюк). Ирина Леонидовна, а говорила, что грустит в одиночестве. Может нам в следующий раз придти?

Прокофьев. (Смеется). Заходите, коли пришли. Филатова. Вы слышите - "коли пришли". Мы ведь и обидеться можем. Прокофьев. И напрасно. Доступ к телу строго по очереди. Сначала те, кого не видел пятнадцать лет и пятнадцать дней, затем остальные. (Козловой, Филатовой). Нина Ивановна, Светлана Георгиевна - придите в мои объятия. (Васильеву). Тихон! И ты пришел! Сейчас заплачу.

Васильев. (Смущенно). Николай Михайлович, мы тут принесли кое-чего. Прокофьев. (После того, как объятия закончились). Сергей, "кое-чего" - это чего? Васильев. Шампанское, вино, водка. Кто что пожелает. В ильинском супермаркете все есть.

Войтюк. Не всJ. Васильев. А я говорю всJ.

Войтюк. Хереса там нет. Васильев. А кому он нужен? С него только голова утром болит. Войтюк. Наверное, если литров пять выпить. А я бы не отказалась. (Прокофьеву). Правда, Михалыч?

Прокофьев. Ирина Леонидовна, на что вы намекаете... (Уже серьезно). Вообще-то я в настоящее время не очень пьющий...

Евграфыч. Ты давай не откалывайся от коллектива, Николай Михайлович. Нам еще вместе работать. Ты главное, закусь готовь. Прокофьев. Закусь? Софья, видишь, как ты кстати все принесла. Постой, Евграфыч, о какой - такой работе ты говорил?

Войтюк в это время показывает Евграфычу на висок. Прокофьев. Ирина, в чем дело?

Войтюк. Да так, голова что-то заболела, массажирую. Прокофьев. Массажируешь... Так, все рассаживаемся по местам, кто, где сможет, а ты, дорогая, колись.

Филатова. А я тоже считаю, что надо сказать сразу. Козлова. Ты слышала, Ирина, как он сказал: "так, все рассаживайтесь по местам". Режиссер в нем проснулся.

Прокофьев. Вот оно что. Припоминаю, народному театру Одуева в этом году исполняется сто лет. Нет, братья и сестры, увольте. Войтюк. Вот почему я вам, болваны, говорила, что его надо сначала подготовить. Теперь уговаривайте сами.

Самсонов. Ирина, можно я скажу? Войтюк. Наконец-то я услышала голос мужчины. Говори. Самсонов. А может, Николай прав? На хрена он нам сдался, этот спектакль? Мало мы от него горя увидели? Сто лет - смех один. За последние четверть века - ни одного спектакля. Что это за театр, который существует только на бумаге? Войтюк. Это ты так уговариваешь, Самсонов? Ничего, мы с тобой дома еще поговорим.

Самсонов. Ирка, зачем ты так? Коля все равно не поверит, что ты такая, какой пытаешься казаться. Я и дома это скажу. Забудьте про спектакль. Знаю, вы уже почти все роли распределили. Но если даже Коля и возьмется восстановить нам тот спектакль, кто даст гарантию, что если опять его фамилию из афиши вычеркнут, зрители увидят "Грозу"?

Войтюк. Ты все сказал? Теперь послушайте меня. Да причем здесь сто лет? И не нужны нам никакие афиши. Весь Одуев - десять тысяч жителей. Сарафанное радио подключим - наш школьный актовый зал битком будет набит. Но опять, не в этом дело. Пятнадцать лет назад мы прикоснулись к чему-то очень светлому, будто... Филатова. (Подсказывает). Будто воды ключевой испили. Войтюк. Молодец, Света. Именно так: испили ключевой воды. Да, не сыграли мы тогда спектакль, но все эти пятнадцать лет каждому из нас давала силы жить та... атмосфера, то братство. Мы поняли, что можно жить и творить одновременно. Коля, я знаю, ты пережил такое, что редко кому приходится пережить. И если был в чем виноват, я считаю полностью, слышишь, полностью искупил свою вину. А потому живи с поднятой головой. И не метлой орудуй, а головой своей светлой. Мы тебе поможем. Вот при всех тебе клянусь. Скажи мне, где ты захочешь работать - в школе, в газете, просто решишь сидеть дома и книги писать, - я все инстанции обойду, я всем портновым глотки перегрызу, но ты будешь делать то, что захочешь. Но и ты... помоги нам. Пожалуйста.

Прокофьев. Вам? Войтюк. Именно. Ведь для нас эти пятнадцать лет тоже не сахарными были, ох, не сахарными.

Козлова. Это уж точно. Войтюк. И перестраивались мы по указке сверху, и за трезвость боролись... Филатова. И демократами успели побывать, и красно-коричневыми. Козлова. Вертимся, как белки в колесе - одна половина дня на работе, вторая на огороде. Тетради вечером проверяешь. А завтра все сначала. Филатова. А куда сейчас без огорода? Деньги заработанные - и те не платят. Васильев. У нас платят без задержки, но разве это деньги? Мне получку стыдно домой приносить.

Войтюк. Подождите ребята. Николай Михайлович об этом быстро узнает. Прокофьев. Ты права. К вашей свободе быстро привыкаешь. Войтюк. К нашей... Да не свободны мы. Вот пятнадцать лет назад, пусть совсем на немного, ты сделал нас свободными.

Прокофьев. Я? Не смейся. Войтюк. Ты, театр, Рощина. Мы только сейчас начинаем понимать, что это был за человек... Она не дождалась тебя, Коля, хотя так ждала! Знаешь, я выла как волчица на луну, когда Вера Ивановна умерла. Не только от горя - от обиды за нее и за тебя... И ради нее тоже, Коленька, мы восстановим спектакль. Даже если ты нас бросишь. У меня все.

Все смотрят на Прокофьева. Он очень долго молчит, наконец, говорит. Прокофьев. Хорошую Вера Ивановна себе замену нашла. Она умела убеждать, и ты, Ирина, умеешь. Как после таких слов отказаться? Евграфыч. Друг Тихон, пора наливать.

Прокофьев. Подождите радоваться. Хочу сразу предупредить: репетировать будем каждый день, никаких отговорок про огороды и проводы в армию, как тогда, слушать не буду. Две неявки - и мы расстаемся с эти человеком. Войтюк. Принято.

Прокофьев. Далее. Покажите мне ваши списки. (Смотрит). Что, и Дикой в строю? Васильев. А куда мой тезка денется? Он у нас как огурчик. Прокофьев. Катерина - Софья? (Смотрит на Лазукину). Ты об этом знала? Филатова. А чем тебе наша Катерина не нравится? Глядишь, еще один талант откроется.

Самсонов. Коля, мне кажется на самом деле отличная замена. Во-первых, яблоня от яблони, а во-вторых, чисто внешне Софья Викторовна и сестре фору даст. Войтюк. Чья бы корова мычала.

Прокофьев. Говоришь, яблоня от яблони? Софья. (Тихо). Мы на разных яблонях росли... Я знала, что Ирина Леонидовна затевает и очень хотела, чтобы ты согласился. (Ко всем). Если меня утвердят на роль, не уверена, что сыграю хорошо, но буду счастлива быть вам полезной. Евграфыч. Речь не девочки, но жены. А ты, Михалыч, или продолжай или заканчивай, а то водка теплой становится.

Прокофьев. Кабаниха - Козлова? Нет, Нина Ивановна, ты просто идеальная и неподражаемая Феклуша. Будем считать, что Кабанихи у нас пока нет. Войтюк. Коля, а может, Нина Ивановна попробует? Вера Ивановна смогла, и она сможет.

Прокофьев. Еще раз повторяю, мне Козлова нужна как Феклуша. Без ярких эпизодических ролей спектакль никогда не получится... И самое главное, что я хочу сказать: мы не будем восстанавливать ту "Грозу". Войтюк. Не будем?

Прокофьев. Это вы можете сделать и без меня. Не обижайтесь, но мне не интересно то, что однажды уже было сделано. Тем более, мы все стали другими, одни в большей, другие в меньшей степени, но другими. Евграфыч. Что же мы будем делать в таком случае? Прокофьев. Ставить новый спектакль. Без греческих мантий и лучей света в темном царстве.

Евграфыч. Но мы тогда говорили, что для вечности даже сто лет - один миг. Что, пятнадцать лет прошло и все заново?

Самсонов. Эх, Евграфыч, для вечности сто лет - миг, а для человека пятнадцать могут стать вечностью.

Прокофьев. Стоп, ребята. Обо всем этом поговорим на репетиции. Сейчас я спрашиваю вас: вы согласны рискнуть?

Войтюк. А чем мы рискуем, Коля? Конечно, согласны. Прокофьев. Чем рискуем? Каким был бы день, если бы Господь не различал цветов? Какой была бы наша жизнь, не будь в судьбе каждого из нас "Грозы"? Но, пожалуйста, не забывайте: мы тогда были молоды. И про древнюю мудрость не забудьте: в одну реку нельзя войти дважды. Вот чем мы рискуем. Войтюк. Это не риск, Коля, это наш шанс.

Прокофьев. Шанс? Что ж, об этом я не подумал. Васильев. Ребята, я знаю, почему мы поставим этот спектакль! Евграфыч. Постановщик, ядрена вошь!

Васильев. Молчи, старик. Ребята, если мы выйдем на сцену, значит, нас не сломали, понимаете? Ни жизнь эта треклятая, ни время - непонятно какое. А люди придут, посмотрят... И мы... мы им силы дадим, понимаете? Евграфыч. Давальщик, ядрена вошь!

Самсонов. Постой, Евграфыч, он правильно говорит. Не очень складно, но верно. Так только сердцем можно говорить...

Васильев. Спасибо, Петр. Да Евграфыч и сам все понимает. И лучше меня скажет об этом, только не мне или тебе, а дубу нашему одуевскому. А я хочу громко. Михалыч, веди нас! Не поверите, я себя панфиловцем почувствовал. Велика Россия, а отступать некуда - позади Москва.

Евграфыч. Надо же, панфиловец... Прокофьев. Евграфыч, не смейся. Помнишь, наш разговор о закусочной? Будем считать, что для Сергея "Гроза" - такой же рубеж. И вообще, у каждого человека в жизни есть свое Куликово поле или разъезд Дубосеково. И свой выбор: выстоять или сдаться - третьего не дано... Все, достаточно слов. Будем пировать. Войтюк. Правильно. Давайте праздновать. За твое возвращение, Николай. Прокофьев. За наше возвращение.

Картина третья.

Городское кладбище. Тишина. Поют птицы. У одной из могил сидит Прокофьев. Прокофьев. Ну вот, мама, и поговорили. Завтра приду опять. Николай Михайлович кланяется и поворачивается, чтобы уйти, но тут замечает Лазукину, тихо подходящую к ограде.

Лазукина. Здравствуй, Коля. Я так и знала, что увижу тебя здесь. Прокофьев. Здравствуй. Прекрасно выглядишь. Лазукина. Спасибо. Скажу честно: удивлена. Ты тоже совсем не изменился. Прокофьев. Вот видишь, какие мы с тобой молодцы. Ну, ладно, пока... Я пошел. Лазукина. (Ошарашено). Как - пошел?! Ты даже не хочешь со мной поговорить, узнать, хотя бы из вежливость, как я жила все эти годы. Прокофьев. Здесь место такое, Тамара... особенное. О суетном говорить как-то не хочется. Даже из вежливости. С мужем твоим мы уже общались. Лазукина. Он мне передал ваш разговор, и я хотела бы... Прокофьев. (Перебивает). Вот видишь, кое-что друг о друге мы знаем. А вежливость здесь не при чем. Жизнь научила меня одной простой вещи: чем меньше знаешь, тем лучше себя чувствуешь.

Лазукина. Я хотела бы прояснить некоторые моменты. Прокофьев. О, Господи! Мочи мочало - начинай сначала. Тома, Тамара Викторовна, не надо больше ничего прояснять. Мы с Виталием Сергеевичем все, что надо и не надо, друг другу сказали. Достаточно.

Лазукина. Хорошо, пусть будет по-твоему. Но я не поверю, что тебе не интересно узнать о том, как сложилась моя жизнь.

Прокофьев. Тамара, дорогая, весь Одуев знает об этом. Это во-первых. А вовторых, ты еще молода, а потому говорить о том, что сложилось, что нет - еще рано. Всего хорошего. (Поворачивается, чтобы уйти). Лазукина. (Растеряно). Понятно. Коля, а мне спросить тебя можно? Соня говорит, что вы репетируете "Грозу".

Прокофьев. (Останавливается). Да. Лазукина. А почему именно "Грозу"? Сейчас это не актуально. Если бы вы захотели, я могла бы предложить несколько очень интересных современных пьес. Прокофьев. Спасибо. Правда, спасибо. Только ведь мы не собираемся реанимировать одуевский народный театр. Что умерло, то умерло. Просто у каждого из нас есть свои причины... короче, народ сказал: даешь "Грозу", - вот мы и пытаемся дать, но пока не очень-то у нас получается.

Лазукина. А если бы я предложила... свою помощь? Прокофьев. (Удивленно). Ты? Помочь нашей самодеятельности? Это было бы здорово, но Катерина у нас уже есть.

Лазукина. Я со своей младшей сестрой обо всем договорюсь. Прокофьев. Нет, так не надо... (Вдруг оживленно). А вот это идея! Нет, это гениальная идея. Тамара, ты действительно хочешь нам помочь? (После паузы). Кабаниху сыграешь?

Лазукина. Ты... ты... Ну, знаешь... Зачем так... жестоко? (Резко поворачивается и пытается убежать. Прокофьев догоняет ее и хватает за руку)... Пусти... Слышишь, пусти! Надо мной никто еще так не смеялся. Прокофьев. Да стой ты, ненормальная!

Лазукина. Совсем здорово. Еще что скажешь? Прокофьев. Что надо, то и скажу. Ты хотя бы выслушать меня можешь? (Поднимает руки). Вот, смотри, я не держу тебя. Можешь уходить, но, даю слово, после пожалеешь об этом.

Лазукина. Прекрасно. Портнова грозился убить, а со мной что сделаешь? Прокофьев. Не волнуйся, Портнов будет жить. Так ты выслушаешь меня? Впрочем, если тебе слабо сыграть Кабаниху, так и скажи. Тогда, действительно, что я здесь разоряюсь и бегаю за тобой.

Лазукина. Запомни, я могу сыграть все. Но Кабаниха... это... это. Прокофьев. Пойдем, у входа есть скамейка, мы сядем и я расскажу тебе все о Кабанихе.

Лазукина. Да про нее и так все известно. (Но сама послушно идет за Прокофьевым). Прокофьев. ( Усаживая Тамару Викторовну на скамейку). Все, говоришь? Хорошо, начнем с того, как ты ее представляешь?

Лазукина. Старуха. Во всем черном. Злая. Прокофьев. Знаешь, в чем твоя ошибка, как впрочем, и ошибка большинства людей? Лазукина. Ты сейчас будешь говорить о парадоксах? Софья, по-моему, ими просто бредит.

Прокофьев. Вот видишь, я же говорил тебе: мы друг о друге знаем все... Если хочешь, назови это парадоксами, но в данном случае под ошибкой я разумею склонность людей к стереотипам... Представь мое потрясение, когда я узнал, что Сальери в год смерти Моцарта было всего 40 лет. А мы представляли его пожилым человеком. И играют его всегда пожилые актеры. Лазукина. Ты не ошибаешься? Действительно - сорок? Прокофьев. Удивлена? А теперь вернемся к Кабанихе. Старая, говоришь? Посчитаем. В купеческих семьях в те времена девочек выдавали замуж очень рано. У Салтыкова

- Щедрина мама стала женой его отца не то в пятнадцать, не то в шестнадцать лет. Допустим, что Марфу Игнатьевну выдали замуж в семнадцать лет. Сколько лет Тихону, ее сыну?

Лазукина. Лет двадцать... Постой - постой, получается, ей нет еще и сорока? Как и мне?

Прокофьев. Получается, так. Но продолжим. Пятнадцать лет назад мы сознательно строили все действие вокруг Катерины, и ты справилась со своей задачей просто здорово. Помоги мне и сейчас.

Лазукина. Помочь тебе? Прокофьев. Да.

Лазукина. Кстати, Заславский позже использовал твою идею, правда, в другой пьесе.

Прокофьев. Все идеи носятся в воздухе. Использовал - так использовал. Лазукина. Он умер три года назад.

Прокофьев. Хорошо. То есть, жаль мужика, конечно, но не отвлекайся, пожалуйста. Мы сейчас будем играть "Грозу" иначе. Теперь каждый персонаж - главный герой. Лазукина. Так разве может быть?

Прокофьев. Я хочу попробовать. А уж без яркой Кабанихи - точно ничего не получится... Вот послушай меня. В прошлый раз мы исследовали луч в темном царстве. Теперь мы обратимся к самому темному царству. Откуда оно берется? Вспомни, с чего начинается "Гроза": сидит на берегу Волги Кулигин и восхищается, насколько прекрасна природа, окружающая нас. А ведь человек, каждый в отдельности и все мы вместе - венец творения. Венец, то есть предел совершенства. Как сказано: "И сотворил Бог человека по образу своему, по образу Божию сотворил его". По своему образу, понимаешь? Но если так, тогда почему среди нас столько зла, ненависти? Почему вся история человечества - это непрерывные войны и смерть? И возникает вопрос: если Бог - это Любовь, отчего мы

- его образ, не живем по любви?

Лазукина. (Тихо). Ты знаешь ответ, Коля? Прокофьев. Я пытаюсь его найти. Всю жизнь... Понимаешь, Бог создал человека свободным. То есть не игрушку он создал, не робота. Он настолько нас... любит, что говорит нам: я доверяю тебе, ты - мой образ. Но уже первые люди совершили грехопадение...

Лазукина. Сорвали яблоко. Прокофьев. Причем здесь яблоко? Нет, Тома. Они обманули - доверие. И - больше того, у них не хватило... мужества в этом признаться, то есть просто и честно сказать: прости нас, мы же - малые, неразумные дети. В старинной русской книге я прочитал, как наши предки образно передали разговор Бога и Адама. Сейчас попробую вспомнить: "Рече Господь: что се сотворил еси? Он же отвеща: жена, еже ми сотворил еси. На што-де мне дуру такую зделал". Лазукина. (Смеется). Понятно, Бог виноват.

Прокофьев. По логике Адама так и получается... Извини, я слишком увлекся. Потерпи еще немного.

Лазукина. Коля, мне очень интересно. Правда, я не совсем понимаю, к чему ты меня ведешь?

Прокофьев. Человек сам, по своей воле нарушил мировую гармонию. Когда же Каин убил Авеля, гармония была взорвана. Но Бог нас не оставляет (На минуту замолкает). Не оставляет. Он ежеминутно, ежесекундно взывает к нам: придите ко мне, дети мои, придите труждающиеся, придите обремененные. Но мы не слышим. Не слышим... Темное царство, Тамара, - это жизнь с Богом на устах, но без Бога в сердце.

Лазукина. Как же так? Кабаниха верит в Бога. Ты ничего не путаешь? Прокофьев. Почему ты думаешь, что верит?

Лазукина. Так она все время о Боге говорит. Прокофьев. А разве не сказано: "... по плодам узнаете их. Не всякий, говорящий Мне: "Господи! Господи!" войдет в Царство Небесное". Когда Христа спросили, какая из заповедей наибольшая, Иисус ответил: "Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим... Вторая же подобная ей: "Возлюби ближнего твоего, как самого себя". Это как в математике: если первое число равно второму, то второе - равно первому. Если ты не любишь людей - значит, ты не любишь Бога. И наоборот. Вот это мы и будем играть, Тома. Только судить никого не будем. В темном царстве все жертвы. И первая - сама Кабаниха. Мы просто расскажем людям, во что превращаются люди без любви. (Впервые за все время разговора он садится). Понимаю, как сумбурно я все это попытался объяснить. Лазукина. (Кладет свою руку на руку Николая Михайловича). Главное, ты сам знаешь, что хочешь сделать. А я... я все поняла. И тебе помогу, вот увидишь. Прокофьев. Спасибо. Я, наверное, в последнее время о "Грозе" слишком много думаю. Сегодня ночью даже приснилась последняя сцена. Лазукина. Расскажи.

Прокофьев. Как только Кулигин и люди из народа понесут Кабановым мертвую Катерину, зазвучит музыка. Это будет "Лакромоса" из "Реквиема". Лазукина. Моцарт? В пьесе Островского?

Прокофьев. Он, и только он! Понесут через всю сцену - и положат прямо у ног Кабанихи. Будут идти долго. Только музыка - и это шествие. Нет, не шествие - суд над фарисейством, лицемерием, ханжеством. И одновременно тоска - по светлому царству, в котором им никогда не жить.

Лазукина. А что же Кабаниха? Прокофьев. Ей страшно, очень страшно. Пусть текст пойдет своим чередом. Главное то, что мы выразим только музыкой и молчанием. Понимаешь? Лазукина. Понимаю? Нет, я это вижу. "Лакромоса" кончается, что дальше? Занавес? Прокофьев. Нет. Музыка продолжается. Все замерли. У каждого - и на сцене и в зале есть время подумать о себе, заглянуть внутрь себя. А потом... потом с другого конца сцены выходят мальчик и девочка... Лазукина. Но их же нет в спектакле?

Прокофьев. Не страшно. У Островского написано: "городские жители обоего пола". Так вот, дети словно не видят страшной картины неподалеку от них. Мальчик читает девочке Евангелие. Музыка становится чуть тише. Дети похожи на ангелов, а может, они и есть ангелы, спустившиеся на нашу грешную землю? Не знаю. Лазукина. А что мальчик будет читать, ты уже решил? Прокофьев. (Вновь поднимается, закрывает глаза. Голос звучит глухо). "Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я - медь звенящая, или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, - то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, - нет мне в том никакой пользы. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится. Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла. Не радуется неправде, а сорадуется истине. Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится..." (Умолкает). Лазукина. Любовь долготерпит, милосердствует, не гордится... Прокофьев. Да. О жизни без любви мы и будем играть. Лазукина. Не боишься, что на спектакле будет пустой зал? Прокофьев. Для себя будем играть, Тома.

Лазукина. Для себя... Остаются сидеть молча, каждый думая о своем.

Действие шестое. Картина первая.

В актовом зале школы подходит к концу спектакль по пьесе Островского. Идет последнее действие. Актеры играют в своих повседневных одеждах. Евграфыч (Кулигин) и несколько других лиц из народа несут Софью (Катерину) к ногам Лазукиной (Кабанихи). Звучит "Реквием".

Евграфыч (Кулигин). Вот вам ваша Катерина. Делайте с ней, что хотите! Тело ее здесь, возьмите его; а душа теперь не ваша: она теперь перед судией, который милосерднее вас! (Кладет на землю, но в отличие от оригинала пьесы не уходит). Васильев (Кабанов). Катя! Катя!

Лазукина (Кабаниха). Полно! Об ней плакать-то грех! Васильев (Кабанов). Маменька, вы ее погубили, вы, вы, вы... Лазукина (Кабаниха). Что ты? Аль себя не помнишь? Забыл, с кем говоришь? Васильев (Кабанов). Вы ее погубили! Вы! Вы! Лазукина (Кабаниха). Ну, я с тобой дома поговорю. (Низко кланяется народу). Спасибо вам, люди добрые, за вашу услугу. (Все кланяются). Васильев (Кабанов). Хорошо тебе, Катя! А я-то зачем остался жить на свете да мучиться!

Продолжает звучать музыка. Из-за кулис появляются мальчик и девочка, но мальчик не успевает начать читать. С Лазукиной что-то произошло. По замыслу она должна стоять неподвижно, но она вдруг отделяется от группы и выходит на середину сцены. Медленно опускается на колени перед залом. Дети, повернувшись, удивленно смотрят на актрису.

Лазукина. Не могу я больше этот камень носить, не могу. Простите меня люди добрые, простите! (Актеры на сцене недоуменно переглядываются). Это я, слышите, это я! (Рыдает). Простите меня, простите... Из-за кулисы медленно появляется Прокофьев.

Прокофьев. Тамара...

Лазукина. (К нему). Опять за меня все решить хочешь? (Показывает на Прокофьева). Он ни в чем не виноват. Это я тогда... на мотоцикле, сбила... Убила... Господи! Если сможете, простите...

К Лазукиной бросается Софья и, ничего не говоря, обнимает сестру, словно пытаясь спрятать ее от чужих глаз. Остальные, в том числе и Прокофьев, остаются стоять на своих местах. Смолкает музыка. В полной тишине мальчик растерянно начинает читать свои слова.

Мальчик. Если я... если я... говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я - медь звенящая, или кимвал звучащий. Если (Начинает плакать. Девочка тоже плачет) имею... если имею дар...

Картина вторая.

Квартира Прокофьева. Кроме хозяина в ней находятся Войтюк и Самсонов. Самсонов. Вторая неделя пошла, а я все от спектакля не отойду. Войтюк. Вообще-то не ты один. Когда Лазукина перед залом на колени встала у меня у самой ноги подкосились. За занавес схватилась... думала, что сердце остановится. Да, бедная Томка. И никаких званий не надо: не приведи Господь ношу такую в сердце носить.

Самсонов. И не говори. Иной раз читаешь книгу и только диву даешься, насколько автор все закрутил. И все равно не интересно. А жизнь такую штуку выкинет... Войтюк. Тоже мне - журналист: закрутил, штуку выкинет. Ты нормальным языком можешь говорить? Впрочем, нужны ли здесь слова? Говорят, люди из зала выходили словно окаменевшие. Я уверена, никогда Одуев нашу "Грозу" не забудет. Самсонов. Это уж точно. Слушай, Коля, пошли к нам. Посидим, все обсудим. Войтюк. И впрямь, пойдем.

Прокофьев. Спасибо, ребята. Войтюк. За что?

Прокофьев. За то, что вы у меня есть... Получается, что я очень счастливый человек. Серьезно. Помню, маме, говорил: Вера Ивановна... Самсонов. Не понял, кому ты говорил? Маме или Вере Ивановне? Войтюк. Слушай, инвалид по жизни, ты можешь хоть раз помолчать? Самсонов. Вот, сразу ругаться...

Прокофьев. ... Вера Ивановна, я свободный человек. Мир огромен и прекрасен, неужели он сошелся клином на вашем Одуеве? А оказывается, настоящая свобода (показывает себе на грудь) - вот здесь. Поверьте мне, можно быть свободным в тюрьме, и невольником здесь, на воле, имея все, что твоей душе захочется. А человеку, ребята, надо совсем немного: чтобы тишина на сердце была, под ногами клочок луга, над головой кусочек неба синего и чтобы обязательно было с кем поделиться - и печалью, и радостью.

Самсонов. А как же насчет того, чтобы построить дом, посадить дерево и вырастить ребенка?

Прокофьев не успевает ответить, - в комнату входит Лазукина. Лазукина. Простите. Я стучала, наверное, вы не слышали. Войтюк. Здравствуйте. Мы пойдем, Коля. Помни свое обещание: мы ждем тебя у нас. Самсонов. А может сбегать? Я быстро.

Войтюк. Ты не понял: мы пошли домой. Прощайся. Самсонов. Опять кричишь? Пока, брат Никола, надеюсь, скоро увидимся. Прокофьев. И я надеюсь. Пока, ребята. (Супруги уходя). Здравствуй, Тамара. Лазукина. Ирка теперь до конца жизни со мной разговаривать не будет. Да и другие тоже.

Прокофьев. Нет, ты ошибаешься. Когда обе выдите на пенсию - вас водой не разольешь. Будете каждый вечер на даче чаи распивать, о внуках беседовать... Вот увидишь, так и будет - у меня с интуицией все в порядке. То, что я тебе когда-то предсказал - сбылось. Не так ли? А пока... Она себе простить не может, что считала меня... одним словом, ты понимаешь. Лазукина. (Тихо). Понимаю.

Прокофьев. Ну и то, что Рощина все эти годы молчала, - Иру просто потрясло. Я думаю, только теперь Одуев осознает, какой среди них человек жил. Лазукина. А почему все-таки она Софье ничего перед смертью не сказала? Прокофьев. Если бы не данное мне слово - наверное, рассказала бы. А впрочем, не знаю. Не всякую правду человеческое сердце вместить может. Его еще и подготовить надо. Софья и сейчас - почти ребенок, а тогда... Лазукина. Ребенок? Не скажи. Ладно, я ведь попрощаться пришла. Прокофьев. Не правильно формулируешь.

Лазукина. А как правильно? Прокофьев. Мне кажется, надо было сказать: "Ладно, я ведь пришла сказать до свидания".

Лазукина. Что, есть какая-то разница? Прокофьев. И огромная.

Лазукина. Жаль. Я думала ты тоже по-другому... сформулируешь. (Молчит). Так говоришь, все, что предсказал - сбылось?

Прокофьев. Получается, так. Лазукина. А как же Володька?

Прокофьев. А кто это? Лазукина. Мой сын. Правда, не поверишь, я до сих пор не знаю, кто его отец - то ли Ильин, то ли Заславский. Но для меня это не имеет значения: главное, что у меня есть сын. И есть ради кого жить.

Прокофьев. А вот это ты брось. Жить надо прежде всего ради себя. Когда так живешь, и Володе будет хорошо и всем, кто вокруг тебя. Лазукина. Почему?

Прокофьев. Он не вырастит эгоистом. Лазукина. Очередной парадокс? Кстати, ты не хочешь их опубликовать? У меня есть кое-какие связи в этой сфере.

Прокофьев. Даже не знаю, что сказать... Лазукина. Вот и хорошо. Рукопись у меня лежит в машине. Так что жди вестей. А сейчас что будешь писать?

Прокофьев. Есть одна идея. Лазукина. Секрет?

Прокофьев. Да какой секрет? Ты смеяться будешь. Сначала хочу Сальери оправдать, навели на человека напраслину, - не убивал он Моцарта. Потом... потом видно будет.

Лазукина. Понятно. Извини, но мне действительно пора. Прокофьев. А чем ты будешь заниматься?

Лазукина. Играть. Это моя жизнь. Это мое счастье. Звучит громко, но это так. Прокофьев. Нормально звучит.

Лазукина. Сейчас готовлю моноспектакль по стихам Заболоцкого. Если за помощью обращусь - поможешь?

Прокофьев. Спрашиваешь. Лазукина. Тем более, мы родственниками скоро можем стать? Прокофьев. (Хмурясь). Не говори глупости.

Лазукина. Думаешь, у тебя одного интуиция развита? Я тебе кем тогда буду приходиться? Свояченицей? Что молчишь? Помнишь, пятнадцать лет назад? (Начинает декламировать).

То были капли дождевые, Летящие из света в тень.

По воле случая впервые мы встретились в ненастный день.

Коля... Прокофьев. ... Друг другу нам нельзя помочь. Лазукина. Я это знаю... На прощанье... поцелуй меня. Внутри Прокофьева происходит борьба. Наконец, он все-таки целует Тамару. Неожиданно дверь открывается и в комнату входит Софья. В руках у нее сумки с едой.

Софья. Я без стука, руки заняты. (Только сейчас замечает целующихся). Кажется, я не вовремя. Извините. (Поворачивается, чтобы уйти. Прокофьев кидается за девушкой и задерживает ее в дверях).

Прокофьев. Соня, останься. Лазукина. Все правильно. Сестренка, это я... должна уйти. Меня ждет... целый мир. А вам будет хорошо... здесь. И все-таки, прощай, Коля. (Уходит).

Картина третья.

Прокофьев и Соня стоят подле друг друга и молчат. Только слышно, как стучат старые ходики. Первая заговорил Софья.

Софья. Ты еще можешь догнать ее. Прокофьев. По-моему, машина уже отъехала от дома. Софья. У меня есть адрес, возьми другую машину - и поезжай. Прокофьев. А, может, лучше сразу мотоцикл?

Софья. Ну и юмор у тебя, однако. Прокофьев. Какой есть.

Софья. Я все видела. Прокофьев. Видеть, еще не значит - понимать. Софья. Здесь умные слова не уместны, Прокофьев. Может, я девушка и не очень умная, но глаза у меня есть. Я видела, что вы делали. Все, мне надо идти. Прокофьев. Мы прощались, Соня. Понимаешь? Прощались на веки. Софья. Хочешь сказать, вы больше не увидитесь? Или ты имел в виду... Прокофьев. Вот именно. Те люди, которых ты видела - больше не увидятся друг с другом. А свояк и свояченица - почему бы нет? Софья. Какие такие свояк и свояченица?

Прокофьев. Софья Викторовна, знаешь, отчего это вдруг в один прекрасный момент люди резко глупеют?

Софья. Обидеть хочешь? Прокофьев. Это я про себя, ненаглядного.

Софья. Так отчего они глупеют? Прокофьев. (Смотрит девушке в глаза). Только от любви. Огромной, как звездное небо, чистой, как снег на вершине Джомолунгмы. Нет, не так - Джомолунгму всю затоптали эти бесконечные экспедиции.

Софья. Ну вот, все испортил. Прокофьев. Я извиняюсь. Чистой, как твоя прекрасная душа. И бездонной, как зеленый омут твоих глаз.

Софья. Я не знала, что ты поэт. Прокофьев. Я не поэт. Я безответно влюбленный глупый человек. Софья. Действительно, глупый. Почему - безответно? Прокофьев. Потому что до самого последнего дня я не смогу поверить, что такая девушка, как ты, смогла полюбить меня.

Софья. А если... если я поцелую тебя... поверишь? (Целуются). Прокофьев. Если ты даже родишь мне двух, нет трех, детишек, не поверю. Софья. Что же мне делать? Родить четверых?

Прокофьев. А это интересное предложение. Мы обдумаем. Софья. Когда?

Прокофьев. Я бы хотел не откладывать дело в долгий ящик, любимая. Софья. Как ты меня назвал?

Прокофьев. Лю-би-ма-я. Софья. А еще раз, можешь?

Прокофьев. Ну, если только один: (шепотом) любимая... А мне можно еще раз... Софья. Что?

Прокофьев. Поцеловать тебя... Софья. Ну, если только один. (Целуются). Больше никогда не говори о безответной любви. Хорошо?

Прокофьев. Больше не буду. А ты больше не заставляй меня догонять ночью других женщин.

Софья. Договорились. Просто, когда я увидела вас... меня будто кто обухом по голове ударил... Прокофьев, а я тебе поесть принесла. Прокофьев. Поесть? Это прекрасно.

Софья. Ты сейчас о чем-то другом думаешь. Скажи, о чем? Прокофьев. А вдруг обидишься. Ты у меня такая ранимая. Софья. Я знаю, ты не способен меня обидеть. Говори. Прокофьев. Я вдруг вспомнил, что мне уже тридцать девять. Софья. Ну и что?

Прокофьев. А то, что еще ни разу ни одна женщина не стелила мне постель... Ты обиделась?

Софья. Нисколько. Я буду стелить тебе... Прокофьев. Нам...

Софья. Нам постель, а ты... Прокофьев. А я буду обрывать цветы с нашего жасмина и осыпать ими наше ложе. Софья. Не надо. Он такой красивый, - не обрывай его. Прокофьев. А что же мне сделать?

Софья. Совсем немного. Пусть каждый новый день начинается с твоих слов: "Доброе утро, любимая".

Прокофьев. Но это так просто. Софья. Это совсем не просто.

Прокофьев. А почему ты плачешь? Софья. От счастья.

Прокофьев. Разве от счастья плачут? Софья. Получается, что плачут.

Прокофьев. Вот видишь, сколького еще я в жизни не знаю. Софья. Я научу тебя. Знаешь, что означает мое имя? Мудрая. Прокофьев. А мое?

Софья. Победитель народа. Прокофьев. А кто у нас будет народ?

Софья. Получается, что я. Ты - мой победитель. Прокофьев. Мудрость нельзя победить. Особенно, когда рядом с ней ее дочери... Софья. Вера, Надежда, Любовь?

Прокофьев. Вера, Надежда, Любовь. Да пребудут они с нами до конца наших дней. И с теми, кто нам дорог, кто любит нас.

Софья. И даже с теми, кто не любит. Прокофьев. Кого мы обидели - вольно или невольно. Софья. Словом или делом...

Прокофьев. Да пребудут вовеки. Софья. Любовь. Надежда и Вера...

Прокофьев. И матерь их - Софья.

Занавес.

Content

Лихачев Виктор И матерь их Софья

Виктор Лихачев И матерь их Софья