Доминга Дылда

Иона

Дылда Доминга

Иона

Воздух был холодный, пробирающий насквозь от пронзительных порывов ветра. Саша напрасно пыталась согреть руки в карманах тонкой ветровки.

— Это должно быть где-то здесь, — сказал Антон. Он тоже прилично продрог.

Они шли чуть в стороне от нижних ворот в Лавру, недалеко от трамвайных рельс.

— Да, это здесь, — махнул ей рукой Антон, и начал сдвигать плиту, закрывавшую люк. Они включили фонарик, и друг за другом, аккуратно ступая, спустились вниз.

— Это старая дренажная шахта, — сказал Антон.

— Смотри, здесь есть год, — фонарик Саши выхватил из темноты надпись под потолком. Там красовался выложенный кирпичами год: «1927». — Я думала, мы пойдем в пещеры, в старые пещеры Лавры, — слегка разочарованно заметила Саша.

— Ха, не боись, — хитро подмигнул ей Антон, — это только начало. — Готова?

— Да. — Бодро отозвалась Саша, а у самой на какую-то долю секунды зачем-то замерло сердце. Но она вдохнула поглубже, и смело шагнула вперед, списав это мимолетное ощущение тревоги на банальный страх темноты и замкнутого пространства. Пространство, надо сказать, действительно было очень ограниченным: чтобы продвигаться по туннелю, им приходилось идти согнувшись, по высоте он был меньше человеческого роста. К тому же, на дне была вода. Если поначалу Саша ступала, широко расставляя ноги и стараясь не замочить кроссовок, то вскоре она поняла, что это совершенно безнадежно — воды становилось все больше, и пару раз скривившись от заполняющей обувь ледяной воды, зашлепала по дну шахты. Дренажная часть закончилась, и теперь они оказались в круглой трубе с той же самой водой на дне и чуть большего диаметра. Сначала шел горизонтальный кусок трубы метров пятьдесят в длину, затем она упиралась в вертикальный переход от полуметра и выше, и снова переходила в горизонтальную часть. У вертикальных переходов они останавливались, сначала легко забирался длиннорукий и худой Антон, а потом затаскивал Сашу. В один из таких переходов Сашка выронила фонарик, он стукнулся о дно, и раздался звук рассыпающихся частей. На долгие-долгие секунды они остались в кромешной темноте с единственными звуками капающей вдалеке воды и частого дыхания друг друга, и страхом выбираться слепыми назад сквозь все пройденные туннели. Теперь у знакомого уже чувства тревоги, охватившего Сашку, появились ледяные пальцы, больно сжавшие сердце. Но все обошлось, им повезло: в зоне перехода не было воды, наощупь они собрали рассыпавшиеся батарейки, Антон вставил их в фонарик и, пару раз стукнув по нему, все-таки заставил работать. Когда фонарь вновь загорелся, оба одновременно издали вздох облегчения. И Антон решил сменить тактику. Теперь он помогал Саше забраться снизу, подставляя ноги в качестве упоров, и фонарик оставался у него. Саша не протестовала, мысль о темноте была невыносимой.

— Знаешь, я бы хотела увидеть… ну, что-то из пещер, которые рыли монахи. Кельи, или подземные церкви. Здесь, говорят, все изрыто проходами.

— Да, но большая их часть засыпана. А то, что не засыпано, каждый год заливают бетоном и перекрывают, чтобы никто не мог пробраться снаружи.

— Так мы что, только и будем лезть по канализации? — разочарованно спросила Саша.

Луч света осветил ее запачканное лицо.

— Нет, — улыбнулся Антон, — здесь есть проломы в пещеры. Кстати, смотри себе под ноги, когда идешь.

Сашка довольно улыбнулась, представляя себе чудесные находки, ожидающие их впереди.

Они шли уже второй час, и Саша начала уставать. Конечно, она не подавала виду, но немного отстала от Антона. Спохватилась только, когда луч его фонарика скрылся за поворотом. Она попыталась догнать его, не паникуя, держась за стену и двигаясь наощупь. Неожиданно ее нога попала в какую-то яму на дне, кладка под ней затрещала, и вместе с водой и кирпичами Саша рухнула куда-то вниз.

— Елки! — вскрикнула Саша и замолчала.

Антон оглянулся и помчался к ней на помощь. Не снимая рюкзак, он упал на дно и стал судорожно светить в провал.

— Саша! Отзовись! Ты жива? Саша!

Сначала из темонты раздался чих, а потом дрожащий голос произнес:

— Ничего себ-бе, ч-черт!

— Ты цела? С тобой все в порядке? — Наконец Антону удалось выхватить ее лицо из темноты. Оно было испугано, перепачкано, но вполне живо.

— Вроде да, — прокряхтела Саша, выгребаясь из обломков. Ее штаны полностью, а куртка наполовину промокли. — Что за дерьмо, — выдохнула она.

— Ты цела? — повторил Антон, но уже спокойнее.

— Нога болит, — отозвалась она, — и задница, — и хрипло засмеялась.

— Тогда все в порядке, — засмеялся Антон.

Когда смех утих, Саша попыталась подняться: с трудом, но у нее это получилось. Но до края дыры она явно не дотягивалась.

— Ну и как мы будем меня отсюда вынимать? — спросила она.

Антон снял рюкзак и попытался дотянуться до нее руками, свесившись с края дыры. Но кроме легкого касания пальцами, у них ничего не получилось.

— Если я свешусь сильнее, — с досадой сказал Антон, — то рухну мордой прямо вниз.

— Не, лучше задницей, — хмыкнула она, — так мягче.

— Ладно, сейчас я спущусь, — сказал Антон. — Держи фонарь.

Саша словила фонарик, и впервые увидела помещение, в котором находилась. Оно действительно было похоже на келью, только немного больше размерами, и вместо ниш по бокам, в которых обычно лежали мощи, в стороне стояло нечто, больше напоминающее стол, и рядом с ним… сидела мумия. И не такая, как на экскурсии, благоразумно прикрытая тканью со всех сторон, с выставленной напоказ одной лишь сушеной ручкой, а целиком, во всей красе, красе высохшего человеческого тела.

Саша издала пронзительный вопль и выронила фонарик.

— Да что ж такое, — выругался Антон. Он уже успел спрыгнуть и теперь наклонился и подобрал упавший фонарь.

— Т-там, — только и смогла выговорить Саша и протянула руку по направлению к монаху.

— Может, ты все-таки не только задницей треснулась, — раздосадовано сказал Антон, а потом так и замер, посветив наконец в ту сторону, куда показывала Саша. — Ничего ж себе…

— Как живой, — прошептал Антон, — еще и рука на столе, что там у него — книга? Типа читает.

— Не говори так, — взмолилась Саша. Она вцепилась в рукав Антона намертво. — Вдруг он, вдруг…

— Что? Рассердится, что я его отвлекаю от чтения, — хмыкнул Антон. — Да, это тебе не по парку гулять. Это пещеры.

— Ну, так и будем стоять? — произнес Антон, — идем посмотрим.

— Я т-тут, — ответила Саша.

— Как хочешь, — пожал плечами Антон и шагнул к столу.

Саша шагнула вместе с ним, потому что поняла, что разжать руку, сжимающую его плечо, выше ее сил.

— Я с тобой.

— Он в одежде, — сказал Антон, разглядывая монаха. — Просто истлела вместе со всем.

Но Саша в этот момент уже с интересом разглядывала книгу. Переборов чувство ужаса и отвращения, она вытащила ее из-под руки покойника, и развернула.

— Аз есм с вами, и не кто же на ве, — с трудом прочитала она. — Старославянский, наверное.

— Церковный, — отозвался Антон. Он уже аккуратно рылся в утвари, лежащей рядом.

— Что ты делаешь? — в ужасе спросила Саша.

— Расслабься, это нормально. Все, что находишь под землей — твоя добыча. — Но там были лишь принадлежности для письма, Антон разочарованно обернулся.

Саша еще раз с благоговейным страхом взглянула на мертвеца, и мысленно извинившись перед ним, взяла книгу и сунула ее себе за пазуху.

— Тогда я возьму книгу.

— Окей, — легко согласился Антон. И, еще раз окинув взглядом келью, махнул рукой: — Валим. Я тебя подсажу снизу, а ты хватайся за край и подтягивайся. Поняла?

— Поняла, — проворчала Саша, карабкаясь по Антону, как по лестнице, наверх к свободе.

Больше они не блуждали по туннелю. Антон взял курс на ближайший выход, и уже через двадцать минут они оказались рядом с восточными воротами Лавры, на границе с парком. Когда они выбрались наружу, Саша стояла какое-то время в ступоре, не в силах поверить, что все, что с ними произошло, произошло под этими милыми садами, строениями, и этой размеренной, такой привычной жизнью.

Наверное, если бы она была Антоном, то продала бы книгу, не глядя. И все, что ее волновало бы, это не продешевила ли она. Антон уже спрашивал ее, но она сказала, что не намерена толкать книгу, а хотела бы оставить ее себе. Он только удивленно пожал плечами и больше ничего не предлагал. Каждый вечер, когда она приходила домой, она вспоминала о книге и открывала ее хотя бы на полчаса, чтобы почитать. Что странно, она ведь мало чего понимала на этом диковинном церковном наречии, но сам процесс чтения книги ее почему-то завораживал. И еще кое-что: пожалуй, все-таки именно с книгой были связаны те особенно красочные сны, которые ей снились после чтения. «Это похоже на замечательные наркотики: хочешь красочных снов? — почитай книгу на ночь.» — усмехнулась своим мыслям Саша. А потом вспомнила монаха из кельи, и ей стало как-то неловко: вдруг показалось, что она отняла эти сны у него, и теперь в его темном сыром склепе нет даже того малого, последнего утешения, что у него было. «Прости», — прошептала она, бережно держа в руках книгу.

«И жизни из чрева во чрево идешего и к свету стремяшеси…» — слова словно прорастали в ней, вились, звучали разными голосами: то старческими, то молодыми, сплетались в единое целое и распадались снова, до полной тишины. Как-то утром, сидя в ванной, она вдруг поняла, что входная дверь стала сантиметров на десять дальше, чем всегда. Это открытие повергло ее в замешательство. Она смотрела на дверь и пыталась постичь эту нежданную загадку, так примитиво и нагло проникшую в ее повседневную жизнь. Обыкновенная дверь в ванную. Саша поерзала на месте, но дверь не приближалась. И тогда ее вдруг осенило: ее «точка восприятия» сместилась на десять сантиметров назад. Это ее открытие тянуло за собой и ту очевидную теперь вещь, что воспринимает она мир не телом целиком, и не мозгом, и даже не глазами, а чем-то размером с точку, что может сместиться в пространстве по отношению к ее телу. Пораженная своим прозрением, она еще просидела так какое-то время, не шевелясь, но потом опомнилась, поняла, что уже опаздывает на работу, вскочила и побежала, сломя голову, собираться дальше.

«Только я могу встать за час до выхода, и весь его проторчать в ванной», — подумала она, взглянув на часы и снова вылетая из квартиры без завтрака. — «Откровения, да уж. Надо меньше читать эту дурацкую книгу по ночам и ложиться раньше.»

Вечером того же дня руки Саши сами потянулись к полке, на которой лежала книга. Толстый ветхий том успокаивающе лег в ее ладони, она ощутила гармонию, погружаясь в чтение очередной страницы.

Метро.

Двери захлопнулись. Саша оказалась внутри пространства вагона: на удивление, он был пуст. Она устало облокотилась о стенку возле противоположной двери и закрыла на несколько секунд глаза. В отсутствие зрительных картинок, она четче и интереснее ощутила движение поезда сквозь тоннель, его повороты и вибрации, огромную железную змею, несущуюся к свету. На следующей станции ее толкнул вошедший шатающийся небритый мужчина, тут же качнулся в сторону сидений и приземлился где-то в их районе. Она еще раз с удивлением осмотрела вагон, и убедилась, что в нем находятся считанные люди, задумалась и списала это на середину дня и близость праздников. Потом взгляд ее невольно скользнул по рекламным бордам: как всегда, где-то предлагали супер-быстрые кредиты, рядом супер-выгодные депозиты и лекарство на все случаи жизни при наличии первого или второго. Свет в вагоне привычно мигнул перед станцией, но так и не появился, вместо него зажглось аварийное освещение. Но поезд не остановился, и не тормозил, он продолжал мчаться вперед на той же скрости. И тут она заметила, что в вагоне появился еще один человек, которого, она готова была поклясться, секунду назад здесь не было. Одет он был обычно: куртка и джинсы, ничего особенного, кроме глаз: взгляд его ощущался, как прикосновение. Когда он посмотрел ей в глаза, сердце буквально ушло куда-то… нет, не в пятки, как говорят обычно — оно не успело бы туда добежать за ту короткую долю секуды, но определенно куда-то в низ живота. Отвести глаза было нереально, их магнитом притягивало к незнакомцу. Он был очень интересен, — другими словами было трудно выразить это странное ощущение, которое охватило Сашу. Незнакомец, словно бы наконец разглядев ее, двинулся вперед. Если бы стены были мягкими, Саша наверняка провалилась бы, но стенка удерживала ее на месте, не позволяя отступить ни на шаг. Он подошел к ней почти вплотную. И она инстинктивно зажмурилась, как в детстве, когда прятала голову под одеяло, чтобы избавиться от окружавших ее страхов. Но ее обоняние поймало полную гамму запахов, начиная от запаха замшевой куртки, свежей рубашки, теплой кожи и заканчивая запахом неизвестности, дать название которому она, наверное, не рискнула бы.

— Открой глаза, — спокойно сказал он.

Она открыла, он стоял прямо перед ней. Правильные благородные черты лица, которые редко встретишь в метро. Мудрые и внимательные черные глаза заглядывали в глубину ее души, заставляя почувствовать себя совершенно беззащитной. На какие-то доли секунды она замерла под его взглядом от ужаса и одновременно от нестерпимого желания сдаться, позволить быть узнанной им до конца. Отчаянное и сладкое чувство, нежное и резкое одновременно. Она инстинктивно вздрогнула и отвела взгляд.

— Кто Вы? — прошептала Саша. И только теперь заметила, что пассажиры вокруг словно заснули, совершенно не обращая на них никакого внимания. И придавленная его невероятной властью поняла, что ждать спасения снаружи бесполезно. В тот самый момент она отбросила все страхи, подняла вверх голову и зло спросила снова: — Кто Вы?

— Вы будете выходить?

Саша беспомощно захлопала глазами: в вагоне горел обычный свет. Нервный мужчина в сером пальто раздраженно стучал по ее плечу: — Вы будете выходить?!

Вагон был забит людьми.

— Это бред какой-то, — прошептала Саша. — Да буду, буду я выходить! — Отмахнулась она от него.

С тех пор ее словно подменили. Она стала молчаливой и задумчивой. И вроде бы совершенно нечаянно выбирала проезд в метро даже в тех случаях, когда наземным транспортом добираться было очевидно быстрее и удобнее. Она закрывала глаза, облокачивалась о стену кабины, но ничего не происходило. Однажды ей даже удалось сесть в тот самый вагон того самого поезда N27, но ничего не произошло: аварийное освещение не загорелось, незнакомец не появился. Она поймала себя на том, что безудержно тоскует по этой мимолетной встрече, что до мельчайших подробностей запахи врезались в ее память, и хранятся там нетронутыми, словно святыня. Она не могла объяснить происходящего, все это казалось абсурдным с точки зрения логики, но тем не менее это было, и она ничего не могла изменить. Она шаг за шагом с радостью и трепетом сдавалась на милость этой необъяснимой тоске и своему нарастающему безумию.

— Саш, что с тобой происходит? — говорил Антон. — До тебя невозможно дозвониться. Где ты пропадаешь? Или ты просто не берешь трубку?

Она почти не слышала, что он говорит, только ощущала досаду и раздражение. Если бы это был телефонный разговор, она положила бы трубку. Но это была встреча, и тем сильнее ее сердила невозможность прервать ее немедленно.

— Антон, оставь меня, пожалуйста, в покое. — Холодно произнесла она.

— Да что случилось, в конце концов? — Он взял ее за плечи и встряхнул.

— Ничего! Просто иди к черту!

— Я тебя обидел чем-то? У тебя что-то случилось?

Она молчала.

— Ты больше не любишь меня?

— Да кто тебе сказал, что я тебя вообще люблю?

Он развернулся и ушел. Она испытала облегчение.

Саша сидела одна в опустевшей квартире. Высокие потолки старого дома делали помещение еще более пустым, а эхо в нем еще более громким. С одной стороны было хорошо, что теперь не нужно было напрягаться и вникать в какие-то слова человека, который сидел рядом с ней, что-то рассказывал, что-то иногда спрашивал и требовал каких-то ответов, или, что еще хуже — какой-то непонятной взаимности или проявлений любви. С другой стороны, теперь некому было отвлекать ее от тоски: тоске было где развернуться, и она накрыла Сашу с головой. Тогда вечером она поднялась с дивана, набросила куртку и пошла выгуливать свою тоску. Купила пива и сигарет в ближайшем магазине-стекляшке, других в их районе уже не осталось: магазины имели волшебное свойство превращаться в банки и салоны красоты. И направилась к любимым холмам старого города. Сигарета слегка успокоила ее, и сделала немного отстраненной, а пиво смягчило горечь сигареты. Правда, наступившее перемирие с тоской было тут же занято нахлынувшей жалостью к себе, ощущением бессмысленности своей жизни, любовные истории немедленно показались сплошь и рядом неудачными. Саша едва не заревела, осознав никчемность своего существования. Ей 27 лет, она сидит на разукрашенной деревянной скамеечке на детской площадке, перед ее носом прогуливаются целующиеся пары, а она в одиночестве дудлит пиво и изображает сосредоточенность в курении.

Руки медленно и уверенно замерзали на ветру, дующем с холмов, да и ноги в легких туфлях тоже. Она поставила пиво на землю, поднесла ледяные пальцы к губам, прикрыла глаза и подула на них теплом. И вдруг неожиданно услышала знакомый запах замшевой куртки и чистого белья. Сердце защемило и окутало счастьем. Она не хотела открывать глаза, чтобы сохранить свою иллюзию как можно дольше. «Совпадение, это кто-то из парочек», — беспощадно крутилось в голове. А воображение даже не пыталось ничего рисовать, а просто изо всех сил старалось заставить голову замолчать. Но яд реальности начинал действовать, из-под закрытых Сашиных ресниц покатились бессильные слезы.

— Не холодно плакать? — спросил незнакомец.

Она вздрогнула. Это был его голос.

— Забавно. Я все время встречаю тебя с закрытыми глазами. — усмехнулся он. — Открой глаза.

— Я открою, только не уходи, пожалуйста, — прошептала она. И открыла.

— Бутылочку можно забрать? Пустая? — рядом с ней стоял непрезентабельного вида бомж с сизым носом и заплывшими глазами. Рукой в дырявой перчатке он плотоядно тянулся к бутылке с остатками пива.

Саша вздрогнула и отпрянула: — З-забирайте!

Вскочила со скамейки и зашагала прочь. Потом несколько раз останавливалась, чтобы оглянуться назад.

Все случилось незаметно. Также незаметно, как случаются все происшествия в жизни, включая смерть. Сашу скрутило от боли, она позвонила в скорую, приехали злые уставшие люди в белых халатах, что-то там диагностировали со сложным названием, погрузили в машину и увезли в больницу. Пока она лежала на столе, врачи что-то делали вокруг — оказывается, они ждали анестезиолога и готовили ее к операции — но она ни о чем таком не подозревала, и, мучимая болью, с ужасом наблюдала за приготовлениями. Когда ей показалось, что это уже совсем конец, она мысленно закричала кому-то в пустоту «Помоги мне!», и в этом бесконечном крике нашла утешение, а потом ей помогли — она провалилась в пустоту…

…Черные руки ночи,

Неужели действительно хочешь,

Хочешь меня убить.

Я безропотно сердце открою,

Потому что только с тобой я,

Только с тобой могу жить.

Эта песня звучала почти шепотом откуда-то из темноты, окутавшей ее разум. Она не знала, сколько прошло времени, и почти не помнила, что случилось, и где она находится. Саша ухватилась за этот траурный голос, пытаясь разглядеть в темноте того, кому он принадлежал. Смутные образы проскальзывали перед ее глазами, голос полностью затих. Образы стали превращаться в реалистичные картины жизни. Она увидела красивого молодого человека в холщовой одежде, он был очень худым, плечи выпирали острыми углами из-под его платья, оно висело на нем, как мешок, но то, как он держался, как светились разумом и силой его глаза, делало его бесспорно прекрасным. Саша какое-то время просто любовалась им, не замечая ничего остального, но тут незнакомец неожиданно резко заломил руки и рухнул на земляной пол. Казалось, неимоверная боль мучает его изможденное тело. Он дергался, беззвучно раскрывая и закрывая рот, а потом затих. Тогда из тени вышел старик в черных одеждах с властным голосом:

— Что ты натворил, Иона — в его голосе звучало осуждение, смешанное с сожалением.

Парень поднял голову и хотел было что-то сказать, но старик только поднял руку вверх, останавливая его жестом, при этом молодой человек снова невольно содрогнулся:

— Затвор — путь к очищению души, а не к ее гибели. Не ведал я, что он приведет тебя на край бездны, не ведал… — Феофан тяжело вздохнул, — Ты — как сын мне, Иона.

— Отец Феофан, — тихо произнес парень. — Я лишь отворил двери. Просыпаясь и засыпая в кромешной тьме, не зная разницы меж днем и ночью, молясь и размышляя, я прозрел. И мир людской, и мир по ту сторону соединились для меня воедино. Не выходя из своей келлии, я был в стольких местах, во скольких не побывал бы за всю свою жизнь. В странных местах, отец. Я видел ангелов и демонов, они говорили со мной, но никто не склонял меня ни на чью сторону, ибо был я там единственным живым. Познал я таинство перехода меж нашими мирами и избавлен был навеки от смерти, ибо нет ее. Словно свидетель, как сказано, я лишь взирал на все очами своими, и не преткнулся о камень ногою своею…

— Окстись, — вознегодовал старик. — Как смеешь ты, здесь, нести ересь такую! Как поворачивается язык твой, несчастный!

— Отец, идемте со мной, и Вы увидите сами… — Иона протянул руку.

Феофан дрогнул: так близка была рука любимого его послушника, столько доверия и открытости было в его простом жесте. Он всего лишь звал отца разделить с ним его откровения, просил понимания и поддержки. Феофан помнил его мальчиком, когда его только отдали в монастырь, помнил чистую глубину его искренних голубых глаз, доверчиво глядящих на духовного отца. Теперь он невольно обратил внимание на то, что зрачки его глаз значительно расширились: не то от темноты, не то от чего-то еще, и теперь глаза казались почти черными, окаймленными лишь тонким голубым контуром.

— Нет! — рука отца Феофана застыла перед Ионой и напряглась в защитном жесте с растопыренными пальцами, так, словно он собирался запечатать его уста навеки. — Отныне ты сам будешь хранить свое черное знание, дабы ни одна христианская душа не была искушена им. Ибо теперь вижу я, как оно коварно и притягательно, словно Змий говорит устами твоими.

Иона снова набрал воздуха в легкие, чтобы что-то возразить.

Но Феофан лишь напряг руку сильнее, придвинул ее к лицу Ионы еще ближе и зашептал что-то на незнакомом языке:

— Отныне и во веки веков, — закончил Феофан, развернулся, вышел из келии, в которой они находились, и, словно бы разом постарев на несколько лет, устало велел кому-то за пределами видимости: — Запечатать.

Глаза Ионы озарились болью, отчаянием и безумием. Он медленно опустился на колени посреди комнаты, но уже несколько секунд спустя, видимо, что-то решив для себя, подошел к столу, взял бумагу, перо и чернила и начал писать.

Саша мысленно потянулась в его сторону, чтобы посмотреть, что же он пишет, но от этого усилия картинка стушевалась и вскоре исчезла вовсе. Она снова осталась одна в темноте.

Спустя какое-то время Сашу мягко и бережно, как ребенка, окутал знакомый запах. Она узнала бы его среди миллионов. Сердце взволнованно и радостно забилось.

— Сейчас ты скажешь, чтобы я открыла глаза? — спросила Саша запах.

— Нет, ты под анестезией. Идет операция, не стоит их открывать буквально. — Ответил незнакомец.

И Саша наконец взглянула на него, и он не исчез. Они сидели рядом у окна операционной.

— Не смотри туда, — остановил ее незнакомец, мягко притянув к себе, когда она собиралась было посмотреть в сторону стола.

Она посмотрела ему в глаза. Еще секунду назад она хотела задать кучу глупых вопросов вроде «Кто ты?», «что происходит?» и прочих, но теперь его взгляд и прикосновение давали ей нечто большее, чем ответы. Она поняла, что он пришел, потому что она позвала. Конечно, когда она тосковала о нем раньше в метро, и долгие дни дома в одиночестве, она звала его тоже, но не так, и не просила о помощи так сильно, как сейчас. «Я умираю?» — скользнула мысль в ее голове.

— Нет, — ответил он.

Она благодарно опустила голову ему на плечо и прижалась к нему чуть сильнее, вдыхая его запах полной грудью. Это был лучший аромат на свете. Только теперь она поняла, как же сильно скучала по нему на самом деле, как ей не хватало этого простого прикосновения, его тепла. Сердце трепыхалось внутри, как пойманная птичка. Так глупо было находиться на грани смерти и быть настолько счастливой. Лишь бы это не заканчивалось никогда.

«Почему он не отталкивает меня», — гадала она. — «Успел ли он увидеть в моей душе достаточно, чтобы узнать меня по-настоящему, понять и при этом не отвернуться. Испытывает ли он хоть что-то похожее на мои ощущения, когда вот так прижимает меня к себе, или это всего лишь жалость.» Но вопросы так и остались незаданными в страхе разрушить прекрасный момент. Лишь бы это не заканчивалось никогда.

— Я хочу остаться с тобой, — прошептала Саша и уткнулась носом в отворот его рубашки, больше всего на свете боясь услышать его ответ.

— Ты не можешь, — он усмехнулся ей, как неразумному ребенку.

— Но ведь ты можешь? — С надеждой спросила она.

— Пора, — отозвался он. — Открой глаза.

Саша открыла. На нее добродушно и пристально смотрел анестезиолог. Это был мужчина средних лет с карими глазами.

— Как мы себя чувствуем? — голосом человека, привыкшего общаться с идиотами, спросил он.

— Верните меня назад. — Ответила Саша и зажмурилась.

Когда ее довели до палаты и помогли лечь на койку, Саша снова отключилась. И снова очутилась в тускло освещенной комнате с худым парнем по имени Иона. Он заканчивал книгу. Теперь это были не просто страницы, исписанные его неровным почерком, но целая сшитая рукопись. Когда свеча полыхнула в темноте чуть ярче, она наконец заметила, что теперь он выглядел старше. Складки пролегли на его лбу, под глазами появились крохотные лучики морщинок. И глаза — больше они не были голубыми, как раньше, как она помнила их по предыдущему сну, теперь это были бездонные черные дыры. Что-то невольно екнуло у нее внутри, когда она взглянула в них. Они показались ей смутно знакомыми. Тем временем Иона закрыл книгу и запечатал ее воском со свечи. В тот самый момент, как печать застыла, застыло и его тело, с прямой спиной и рукой, лежащей на книге.

— Мама, со мной все в порядке, — в десятый раз устало заверяла Саша телефонную трубку. — Да, меня выписали из больницы. Никаких осложнений. — Она смотрела, как капли стекают по стеклу и провожала их задумчиво пальцами. — Нет, не надо приезжать, у меня все в порядке. Да, я отлично себя чувствую и уже гуляю. Да, ты тоже береги себя. Пока.

Трубка отключилась и из души наконец ушло усилие, которое надо было делать над собой, чтобы отвечать на все эти банальные вопросы. Да, ее выписали из больницы, формально она в порядке. Но что было с ее душой. Она была пуста и больна. Сейчас временами ей казалось, что лучше бы ей навсегда остаться там. Быть может, ей все также продолжали бы приходить видения, и вечность по ту сторону жизни была бы совсем не так мрачна, как полагают многие. И уж точно не мрачнее этого жалкого существования — только так можно было назвать ее бессмысленную жизнь сейчас. Она боялась думать, боялась воскрешать в памяти запахи, она смотрела в никуда сквозь серую пелену дождя, продолжая водить пальцами по стеклу. Лишь бы только ничего не ощущать. Капли скатывались одна за другой по стеклу и по ее щекам, беспомощно и бесцельно. Дождь шел снаружи и внутри.

Снова раздался звонок, на этот раз уже мобильного телефона. Саша вздрогнула так, словно этот звук причинил ей боль. «Ну почему бы им всем не оставить меня в покое», — с досадой подумала она и взяла телефон в руку. Это был Антон. Она мучительно смотрела на звенящий телефон и, наконец, решившись, отключила звук и швырнула его обратно. Она не могла говорить, ей больше нечего было сказать ему. Почему-то именно его звонок причинил ей страшную боль, заставив вспомнить о незнакомце, заставив всомнить о нем все, до мельчайших деталей. Вспомнить и согнуться от боли, пронзившей сердце. Единственный, кого она хотела видеть, слышать и ощущать, — был он, и это желание было смыслом ее жизни, даже больше, чем жизни, оно было всем.

Она не верила своим глазам: Антон, всегда худой и подвижный, наполненный жизнью через край, любопытный и временами совершенно неугомонный, выглядел теперь собственной тенью. Под глазами пролегли синие впадины, щеки провалились, лицо имело нездоровый землистый оттенок, и взгляд больше не был живым, как раньше, он стал тусклым и тихим.

— Антон, что с тобой? — спросила Саша.

— Это сейчас уже не важно. — С трудом перебивая ее, произнес Антон. — Я хотел тебе сказать, что… понимаешь, я уверен, что дело в той книге, которую ты взяла из кельи, или что это было.

— Подожди, причем здесь это…

— Не, — Антон тяжело перевел дыхание, — не перебивай меня, пожалуйста, у меня очень мало сил. — Он слегка помедлил и добавил: — И времени, наверное, тоже. Есть какая-то связь между тем, что случилось с нами под землей и тем, что теперь со мной, и боюсь, уже и с тобой, просто ты, наверное, следующая.

Саша удивленно молча смотрела на него и не могла понять, почему он просто не скажет ей, что у него за болезнь.

— Мы взяли оттуда книгу, — продолжал Антон, — понимаешь? Наверное, оттуда ничего не нужно было брать, — он снова тяжело перевел дыхание, казалось, ему все время не хватает воздуха, — оттуда надо было убраться и все. Или совсем туда не попадать.

— Антон, — незнакомым голосом сказала Саша, — но ведь я провалилась туда первой, тогда все должно было начаться с меня.

— Я не знаю почему, — с отчаянием прохрипел Антон, и видно было, что ему не до шуток. И даже более: на какой-то момент Саша ощутила, что он был бы рад, если бы она была первой, и, видимо, уже задумывался над вопросом, почему пострадал он, когда виновата она. Виновата в чем — это единственная вещь, которую не понимал ни он, ни она.

— Хочешь, я сожгу ее? — тихо спросила Саша.

— Да, — выдохнул он.

Саша полезла в ящик стола, потом во второй, потом осмотрела все на столе в соседней комнате.

— Ее нет, — с совершенно глупым видом произнесла она. — Она исчезла.

— Ты издеваешься надо мной? — прохрипел Антон.

— Нет, правда, я помню, как я ее ложила в ящик. Но я уже проверила везде.

— Проверь еще!

Они вместе ходили и методично переворачивали все в квартире в поисках книги, пока окончательно не устали. Книги не было нигде.

— У тебя был кто-то? — спросил Антон. — К тебе кто-то приходил?

Саша горько усмехнулась. С какой радостью она сказала бы, что был, что приходил, но это было не так.

— Да не было никого.

— Никого? — переспросил Антон.

— Ну и что, — огрызнулась она.

— Ничего, — он опустился на край кровати и обреченно обхватил руками голову. — Тогда мне точно конец.

— Антон, может, тебе нужно в больницу, а не сжигать книги? — с сарказмом произнесла Саша.

— Теперь все равно. — Ответил он, и, сделав над собой усилие, поднялся, вышел в коридор, захлопнул за собой дверь.

Саша осталась растерянно стоять посреди комнаты. Она точно помнила, что книга была в столе.

Была в столе… Был кто-то… Незнакомец, появляющийся из ниоткуда… Все начало сплетаться в сашиной голове воедино. Она поняла, кто был тем единственным человеком, который мог легко унести книгу из ее дома, ничего не переворачивая в поисках и нисколько не напрягаясь. Также легко, как встречался с ней в самых неожиданных местах. Но зачем? Она не знала, а поток ее мыслей уже тек в другом печальном направлении: это означало, что все их встречи были связаны с книгой, которую он должен был забрать и, наверное, вернуть, и с тем, что она была следующая, как сказал Антон. «Бедный Антон», — подумала Саша, — «надо было спросить его, видел ли он незнакомца, его глаза… его глаза! Иона…» — понимание вмиг озарило ее разум. «О нет…» — хрипло простонала она. «Они оба попали, и только такая наивная идиотка, как она, могла рассмотреть в этом любовь.» Саша тихо опустилась у стены и заплакала. Ей не было страшно, отчаянно болело сердце.

Когда слезы закончились, она села за компьютер и написала письма тем, кому ей хотелось что-то сказать. Одела свое самое красивое платье, взъерошила короткие рыжие волосы перед зеркалом, достала из ящика спрятанную сигарету и закурила прямо в комнате, не выходя на балкон. Она ощутила себя маленьким оловянным солдатиком с сердцем, сотканным из храбрости и боли, отчаяния и отверженности. Таким солдатикам полагалось пасть на поле боя, а она просто выпала по дороге из коробки, и о ней забыли.

Вокруг жили люди и телевизоры, супермаркеты и судьбы, расфасованные в удобные упаковки, и на фоне всего этого потребительского благополучия, непонятной угловатой игрушкой с облупленной краской торчала она.

По ее волосам прошла приятная волна, и чья-то рука мягко, но уверенно забрала сигарету из ее руки. Она резко повернула голову и увидела Его рядом с собой. И голова ее сама упала на руки: она не думала, что это будет так больно, не думала, что увязла по самую голову, приросла душой. Сейчас она остро и неотвратимо ощутила, как сильно любит его. Ей не было жаль Антона, ей было больно, что ее чувство не имеет взаимности, как она теперь понимала. Он приподнял ее голову и посмотрел прямо в глаза. Его глаза обладали свойством неизмеримой глубины и разумности, так, как — будто в них хранились ответы на все вопросы, которые когда-либо могли прийти в человеческую голову. Она была в отчаянии и, одновременно счастливая, погружалась в них все глубже, пока в конце концов ей не стало безразлично, что случится с ней дальше. Она окунулась в момент, заменивший ей вечность. Ей только не хотелось никогда покидать этот момент.

Он дотронулся до ее щеки, нежно провел пальцами по высохшим следам от слез.

— У тебя очень красивые глаза, — сказал он.

— Я тоже не думала, что в смерть можно влюбиться, — прошептала она. — Ты убьешь меня?

Он не смутился и не удивился ее вопросу. Он молчал, только пальцы его касались ее пальцев, перебирали их, сжимали и опять касались. Саша успела представить, как сейчас он достанет огромный старинный меч и, пристально глядя ей в глаза, проткнет ее насквозь. И не ощутила страха, потому что любила его руки, страшнее было бы жить без него. Она по сути ничего не знала о нем, но любила каждый штрих его кожи, тепло, исходящее от его тела, мягкость и точность его движений, принадлежавшие ему запахи.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Они сидели на крыше, свесив ноги за край.

— Но ты ведь тогда, в больнице, приходил убить меня и передумал? — лукаво спросила Саша.

— Если бы ты не позвала меня, ты бы умерла тогда на столе.

У Саши внутри все сжалось.

— Как так? — она смотрела на него огромными от удивления глазами. — То есть я должна была умереть в тот день? И если бы не ты…

— Да, — усмехнулся он. — Ирония жизни. Я должен был забрать тебя. Тогда между нами уже существовала необходимая для этого связь. И ее оказалось достаточно, чтобы я услышал тебя, когда твои силы были на пределе.

— Я попросила убийцу о помощи, — пробормотала пораженная Саша и глупо улыбнулась.

— Я — не убийца, — возразил он. — Я — хранитель.

— Мой? — улыбнулась Саша.

— Тайны, скрытой в книге, а теперь в тебе.

Сашу передернуло от его ответа.

— Но я ведь прочла всего ничего и ничего не поняла, — запротестовала она.

Он только пристально посмотрел на нее.

— Да, — сдалась она, — я помню ее всю, хотя действительно не понимаю смысл.

— Теперь у тебя две книги: бумажная и живая, — сострила она.

— Только одна, — ответил он, — я сжег книгу.

Саша замерла, как вкопанная. Сегодняшний вечер был слишком богат откровениями.

— Но ты ведь ради нее…

— Забрал Антона? Да. Хранилище тайны может быть только одно, и хранитель должен находиться рядом и оберегать его. — Он был грустным, как никогда. — Это был единственный способ остаться с тобой.

— Навсегда? — затаив дыхание, прошептала она.

Он рассмеялся.

Content

Доминга Дылда Иона

Дылда Доминга Иона