Ирина Андронати, Андрей Лазарчук

Темный мир

— Раз, два, три, проверка. Раз, два, три, проверка… Что за х-х-холера-то?.. Работать будем? Раз, раз… ш-ш-ш-ш… а так?.. Раз-два-три-четыре-пятъ, вышел зайчик пострелять, вдруг охотник выбегает, зайчик целится, стреляет… Ага, так нормально. Чудо техники. Непоротый суомский гений. Меню какими ручками ваяли? Двумя левыми задними?.. Ладно, проехали. Итак, мы ведем наш репортаж из поезда Петрозаводск — Мурманск, вагон шестой, полупустой… Меня зовут Константин Никитин, сегодня двадцать восьмое июня, первый день экспедиции — ну и так далее. Буду делать такие заметки каждый день, пока что-нибудь не кончится: батарейки, память или мой железный самоконтроль. Понятно, что никому мои умственные упражнения на фиг не сдались, зато опыт. А опыт надо извлекать из всего. Не путаем с пользой — вот уж чего от большинства моих кол-л-лег никто никогда не дождется. Но вот дрозофилы — тоже звери бессмысленные и бесполезные, а сколько на них всего наоткрывали, а! Итак, тема тренировочного исследования: «Этнографические наблюдения за фольклористами и этнографами: нравы, обычаи, ритуалы, примитивные брачные обряды». Ну, сегодня рассказывать просто не о чем, пересадка… вокзал такой прикольный, со шпилем, и чисто… ну и все. Едем. Полночь, а светло…

Меня действительно зовут Костя Никитин. По крайней мере, все так считают, и даже я — большую часть времени. Есть документы, фотки с самого детства и по сю пору, родители меня узнают, все вроде бы в порядке… только вот кот Буржуй не подходит — не убегает, но и не подходит, шагах в двух держится, — и в зеркале я себе не нравлюсь. Особенно когда нечаянно глазом отражение зацепишь…

Я буду писать от руки и на бумаге, хотя и это глупость, и написанное на бумаге может измениться не хуже, чем набитое на винт. Но так мне почему-то чуть-чуть спокойнее.

Записать все, что произошло, меня побуждает страх. Слишком быстро все испаряется из памяти. Может быть, через неделю или через месяц я вообще забуду эту поездку и она заместится чем-то придуманным. Например, поездкой в Монголию, не Внутреннюю, а самую настоящую, и у нас появятся смешные меховые шапки и бараньи жилетики — других сувениров и не придумывается, — много фотографий в бессмертном туристском стиле «темная морда на фоне яркого света», а в паспортах образуются самые настоящие визы. Ну не визы, а пограничные штемпели. И в универе еще много лет будут рассказывать о нежданно привалившей загранпоездке по обмену. Стоп, по обмену? Значит, наши родные угро-финны должны помнить, как к ним приезжали монгольские студенты и изучали… Так, монгольские этнографы — это даже круче, чем монгольские яхтсмены. Что меня спасает — отвратительное воображение и угрюмый здравый смысл. А то повыдумываешь, повыпендриваешься, глядишь — а все уже на самом деле так и течет…

Мне обязательно надо зафиксировать, что было на самом деле. Хотя бы то, что помню сегодня. Это уже меньше, чем я помнил вчера, но вчерашнее еще можно попытаться восстановить.

А может, я так и буду продолжать забывать, забывать — и забуду вообще все, что было со мной когда-то в жизни, а на место этого придет придуманное кем-то — и если повезет, то мной.

Уже почти никто ничего внятно про нашу поездку не помнит, вот что особенно страшно. Артур — тот совсем обнулился. Пустота. Отформатированный логический диск на винчестере. И Патрик — почти ничего. И Джор не помнит. Вернее, нет. Я расспросил как следует. Джор довольно много помнит, но как кино, которое смотрел десять лет назад и потому путает с другими фильмами. Про остальных вообще молчу, особенно про девчонок.

Так, стоп.

Маринка помнит. Ничего не говорит, потому что… но я все понимаю.

Да, в диктофонной записи небольшая ошибка. Поезд не Петрозаводск — Мурманск, а Санкт-Петербург — Мурманск. Думаю, я так ляпнул потому, что садились мы на него не в Питере, а в Петрозаводске. Хотя…

Ни в чем нельзя быть абсолютно уверенным. Ни в чем.

Итак, смотр рядов и полная инвентаризация: что у нас есть в наличии? Моя собственная память, которая в голове. В ней информации больше всего, но я ей по понятным причинам не слишком доверяю. Уже упомянутый здравый смысл — им я проверяю разные свои догадки и вычисления, а еще долблю факты из разных источников на достоверность и противоречивость. Здравый смысл у меня вполне приличный и намного смышленей меня самого. Правда, он — ровно один.

Идем дальше. Диктофонные записи. Их сорок одна штука, разной длины, разборчивых — только девятнадцать.

Остальное… как будто случайные включения, какие-то шумы, звуки, посторонние голоса… Пытался разобрать, но мало что вышло. Есть еще записи в блокноте ручкой и карандашом. Это примерно двадцать страниц моим размашистым почерком, и там встречаются очень странные вещи. Самые странные из всех, я бы сказал. Почерк мой. Но я в упор не помню, чтобы хоть что-то писал от руки в блокнот. Ну и наконец, фотографии у каждого. Хайям, пока связь была, ухитрялся с мобильника даже в блог что-то скинуть. Вот на фотографиях все как будто в порядке. Как будто ничего и не происходило. Отряд, сотрудники отряда, рабочие моменты экспедиции — куда-то идем, варим еду, берем интервью… в общем, если бы не те два десятка снимков, можно было бы подумать…

Кстати, блокнот этот мне подарила Инка Патрик. У меня день рождения расположен удачно — как раз в конце сессии. Праздновать тяжело, конечно, потому и не праздную. Я вообще не люблю свой день рождения. Чужие — сколько угодно… Блокнот этот с толкованием имени и гороскопом. Не знаю даже, что по этому поводу и думать.

«Имя: Константин.

Значение: «стойкий, постоянный».

Происхождение: имя пришло из Византии.

Характер: в детстве очень боязлив, постоянно находится в состоянии тревоги. Очень трудно привыкает к чужим людям и новой обстановке. Привыкание к детскому саду и школе потребует от Константина значительных усилий и будет стоить родителям немалых волнений. С возрастом избавится от комплекса страха, но сходиться с людьми будет трудно. Друзей имеет немного, но все они проверены временем.

Константин — ответственный и добросовестный работник. Своему делу отдает всю душу. С подчиненными деликатен, его приказы больше похожи на просьбы. Может расстраиваться из-за мелочей.

У Константина тонкое чутье на прекрасное. Он способен увидеть в человеке едва заметные достоинства и открыть их другим. В то же время Константин может увлечься яркой и эффектной женщиной, добиваться ее расположения. Женившись на такой женщине и обнаружив ее душевную и нравственную пустоту, быстро охладевает в своих чувствах. Развод переносит тяжело. Настороженно относится к теще».

Такие вот четкие и подробные предсказания ближайшего будущего…

Ничего не сбылось. И про детский сад тоже наврали.

И вот еще что. Почему-то застряло в памяти несколько сцен, которые к делу вроде бы отношения не имеют. И даже как-то некрасиво выпирают. Но я на них все равно постоянно выруливаю. Как неумелый велосипедист, который боится въехать в яму — и именно поэтому в нее попадает. За двадцать метров начинает объезжать, потеет, высчитывает расстояние, скорость, не по формулам, конечно, в голове, интуитивно, все высчитывает, а потом ап! — или руль вдруг из рук вывернулся, или другая яма под колесо бросилась. Фиксация. Я уже пробовал писать без них, брать лишь самое главное, но понял — не-а. Никак. Это такие якоря, что ли. Или как у скалолазов — костыли и «сухарики». Пока не закрепишься, дальше лезть нельзя. Поэтому теперь пишу подряд все, что могу вспомнить, или восстановить по записи, или успеваю прихватить. Потому что время от времени что-то на полсекунды приоткрывается, картинка, движение, запах… и чаще, конечно, тут же стирается начисто. Но кое-что остается, хотя бы ненадолго. В мускульной памяти, на сетчатке глаз. В башке мысли застревают странные, не мои. А в горле — звуки ворочаются, как камушки. Да такие, что буквы для них надо уже придумывать.

Черт. Я тут ерничаю… Мне страшно. Мне реально страшно, ребята.

Официально это называется «экспедиция», но все говорят «отряд». «Фольклорный отряд», «этнографический отряд» — ну и так далее. «Сотрудник отряда». Отряды отправляют, когда у универа есть деньги. Два года до этого денег не было, поэтому фольклористы собирали городской фольклор, а этнографы изучали быт гастеров и обычаи неформальных групп. Патрик, например, врубилась в тему, чем готы отличаются от эмо и почему они готовы друг дружку поубивать (и съесть). Она даже мне это впарила. Раньше я их как-то и не различал даже. Азиз — как особо продвинутый — пытался притвориться гастером, наняться на работу и заселиться в подпольную общагу. Раскололи в момент, хотели бить, спасло студенческое удостоверение и подвешенный язык. У него прозвище — Омар Хайям. Вся общага на плов скинулась, весь вечер большого ученого человека славили, а он стихами отвечал. И чужими, и собственноручно сочиненными.

За плов ему долго еще стыдно было, на деньги, что у него на безлимитку уходят, те работяги месяц живут. И рис тот был — не покупной, а узгенский розовый, из дому привезенный. После практики, правда, Азиз знатно проставился, и еще раз с курсовика, все по чесноку. Но… Эксперимент пошел не по плану.

А Маринка так увлеклась своими ролевиками, что теперь немножечко сама. И даже не немножечко. Доспех у нее есть, на мечах рубится. Хорошо, что Рудольфыч отговорил ее от намеченных по плану готов. Полку эмо могло бы и поубавиться, Маринка — человек азартный. А так — только поприкалывалась немножко и пошла искоренять силы зла. Можно с двумя заглавными буквами. Было весело.

А в этом году деньги наконец появились, но мало. И отряд отправили один, смешанный: фольклорно-этнографический. То есть с филологического факультета и с исторического. И хотя из опыта всем давно известно, что историки и филологи — это пусть и не совсем то же самое, что филологи и восточники, и даже не фанаты «Зенита» и фанаты «Спартака», — но в одном помещении дольше получаса… обязательно чем-то кончается; обычно пьянкой, но бывает и что-то совсем другое, неожиданное. Не всегда предсказуемое.

Вот список:

1. Начальник отряда — Сергей Рудольфович Брево, он же Рудольфыч, он же Рудик, — ассистент кафедры фольклористики филфака.

2. Помощник начальника — Артур Кашкаров, мэнээс РЭМа и почасовик на истфаке, только в прошлом году закончил «Герц». Нехороший человек.

3. Инесса Патрикеева, или просто Патрик (склоняется — в грамматическом смысле — только иногда и только по настроению) — истфак, кафедра этнографии, четвертый курс. Свой парень.

4. Аська Антикайнен — истфак, третий курс. Надо присмотреться. Рыжая.

5. Витька Иорданский, или просто Джордан, — истфак, четвертый курс. Здоровый бугай с могучим мозгом.

6. Марина Борисоглебская, она же Буча, — истфак, третий курс. Я ее с детства знаю.

7. Вика Кобетова — филфак, третий курс. По-моему, дура.

8. Азиз Раметов, он же Омар Хайям, — филфак, четвертый курс. Коренной питерский узбек. Готовить не умеет.

9. Валя Коротких — филфак, третий курс. Не раскрылась.

10. Аз, грешный есмь, — истфак, четвертый курс.

Этот список я составил по собственным записям. Кого упоминал там по ходу событий — или по имени, или по приметному чему. Отряд получается ненормально большой, обычно бывает шесть человек, редко восемь. Ну, может быть, потому что сводный? В общем… я никак не могу себя заставить поверить, что упомянул всех. Говорю «упомянул» — потому что не вспомнил, а восстановил. Потому что вспомнить всех сразу — не могу. На фотографиях то же самое — по двое, по трое. Одно лицо есть вообще незнакомое… В деканате лесом послали, ребят от моих вопросов уже тошнит, и хорошо, что в психушку в наше время только по предварительной записи да по большому блату попадают.

Главное, теперь бы не забыть и не потерять: десять человек. Десять как минимум.

«Под парусом черным ушли мы в набег…»

1

С чего же нам начать-то? С чего-то надо. Ну, пусть будет так: «Жил-был мальчик, и было у него две девочки…»

Это я Артура имею в виду, если кто не в курсе. Про него рассказывать можно неопределенно долго. Он вообще такой… ускользающий, что ли. Струящийся. Что о нем ни скажи, будет не вся правда, а меньше половины. Герц свой педагогический он закончил с таким отличием, что там ректорат готов был засушить его и запереть в сейфе на память, а РЭМ, который посмел такое сокровище перехватить, — сжечь, разнести по кирпичику и пепелище посыпать солью. Ну и в РЭМе его, конечно, тоже целуют во все места и продвигают куда-то вверх, в сияющие золотые небеса чистой науки. И по-моему, все по делу, потому что настоящий ученый он уже сейчас, а всякие там степени и звания — вопрос ближайшего времени и, так сказать, автоматизма системы. В списке пятидесяти лучших молодых ученых России я его сам видел…

При этом вот лично мне, Косте Никитину, дела с ним иметь никогда не хотелось. Я даже не могу толком объяснить почему. Почему-то. Мне и в РЭМ-то иной раз влом было идти, потому что почти наверняка я бы его там встретил. Это я еще с ним и знаком-то толком не был, и ничего компрометирующего о нем не знал. Голос у него, что ли, такой или парфюм? Один раз он мне даже приснился: взял меня всей пятерней за морду и так брезгливо оттолкнул.

Я ему этого сна никогда не прощу.

У него родители в разводе, мать богатая, а отец ботаник — в обоих смыслах. Может, поэтому все так? В смысле — не так?

Я себе не то чтобы мозги вывихнул… но, в общем, некоторые усилия пришлось — да и постоянно приходится — прикладывать, чтобы совместить: да, такой вот талант, эрудит и надежда нашей этнографической и антропологической науки — вполне может быть и простым однозначным говнюком. Так сложилось. Не правило, не закономерность такая, но и не исключение из ряда вон. Тем более что в нас во всех есть прошивочка: талантливым людям прощается чересчур многое, вон Пушкин как весело по чужим женам развлекался, сукин сын, — а ведь если бы замочил на дуэли кого-то из рассерженных мужей и огреб, что положено по закону, то все все равно бы говорили: ну, несчастье-то какое, не повезло нашему гению, и людишко-то ему подвернулся так себе, не зачетный… а значит, и гений наш пострадал прямо почти ни за что, и вообще могли бы учесть, смягчить, закрыть глаза на этот дурацкий случай. Мужей много, а Пушкин один. Нет, вы не подумайте, что я Пушкина не люблю, наоборот, — просто я к тем, кого люблю… ну, по-другому отношусь немного, строже, что ли. Себя вот не очень люблю, поэтому много чего прощаю. А любил бы — не прощал бы, нет. Просто изводил бы придирками.

Удобно, правда?

Так вот, возвращаясь к пройденному: Артур говнюк. И, как говорили наши недавние предки, — мажор. Только он мажор с комплексами по поводу папы-ботаника, и от этого все только хуже. Мажор с комплексами. Мажор, не уверенный в себе. Он ездит на «ауди», и поэтому мы зовем его Властелином Колец. Машина не новая, после капремонта (и я подозреваю, что вообще конструктор — собранная из нескольких), но заметить это может только наметанный злой карий глаз. Как у меня например.

Зачем тебе такая машина, спросил я его как-то; мы совершенно не подружились, но вынужденно много общались; работа сближает.

Я сам долго думал, сказал он честно, и только потом понял: это машина для съема.

Если бы он снимал девок только на стороне, я бы ничего против не имел — с какой стати? В конце концов, это обоюдный процесс, включающий и мальчиков и девочек. Примитивные сексуальные ритуалы. Инициация. Формирование основных поведенческих инстинктов. Но он хватал за все места и тех девчонок, которые работали у него как у научрука, а вот это, по-моему, препоганейшее нарушение нравов и обычаев. Ты же ученый, а не рокер. Им положено. А тебе западло. Кто сказал? Никто конкретно не сказал. Традиции веков. Не обсуждается.

Но он таких непонятных тонкостей не признавал. Все мое.

То же самое, кстати, и с их научными работами… Все, что создано под моим руководством, — все мое. И вот тут, кстати, даже на традицию не всегда обопрешься. Могут и облокотиться.

С Маринкой у нас никогда ничего не было, и даже в мыслях я фривольного не держал, потому что — ну почти сестра. В одном доме росли, в садике на одном горшке сидели (с интервалом в несколько лет, но это не в счет). Какая тут к черту романтика? Я в нескольких американских фильмах такие дебильные парочки видел — друзья настолько, что никаких нормальных биологических чувств, а потом они вдруг сталкиваются лбами, прозревают и понимают наконец, что были созданы друг для друга. В жизни с таким я никогда не встречался и слышать не слышал. Потому что случаи конгруэнтно-избирательного идиотизма, наверное, феноменально редки. Поскольку не способствуют выживанию.

И про увлечения ее я многое знал и, собственно, относился к этому без выраженных эмоций. Она даже приходила ко мне советоваться по поводу одной поначалу довольно забавной ситуации, которая грозила стать совсем не забавной. И я что-то посоветовал, и — уж благодаря ли моему совету или вопреки — но ситуация быстро и бескровно рассосалась. Сам же я медленно и осторожно, ходя кругами, присматривался к Инке. Смущало только одно — что эта дылда выше меня на два пальца. А так…

Вру, опять вру. Вовсе не это меня смущало. А то, что если с человеком по-настоящему сближаешься, то он рано или поздно получает доступ к твоим слабым местам. А я к этому еще не готов… во всяком случае, думал, что не готов. В Инке был стержень, хороший каленый стержень. Это многих отпугивало, и я тоже, как остальные идиоты… в общем, вел себя глупо. Однако кругами ходить не переставал.

И тут Маринку решительно и по-спортивному быстро подцепил Артур. На счет «раз». Подсек, не вываживая — дернул, да и на сковородку, жарить. Казалось бы, ну что мне до этого? Вот. Ничего. А я взбеленился. Это был апрель. Да, самый конец апреля. Не март, конечно, но все равно весна — тем более такая запоздалая.

Мы ходили по колено в воде.

Потом началось наводнение — потому что сразу и ливни, и тает снег, и ветер южный ураганный, и дамба уже наоборот — мешает воде вытекать… В общем, три или четыре дня не ходило метро, неделю не было занятий. Первые этажи универа залило. Говорили, что не обошлось без жертв — не на Васильевском, правда, а на Крестовском — смыло несколько машин, и еще возле Невского лесопарка — там вообще автобус снесло в реку, и чудо, что он оказался почти пустой.

Все эти дни я сидел дома и не мог перестать думать о том, как бы мне утопить Артура, чтобы никто ничего не видел и чтобы не оставить следов преступления. Все планы были блестящи. Единственно, что меня остановило, так это дождь: мерзкий, всепроникающий, почти горизонтальный. Ходить против него можно было только медленным кролем — а я почти не умею плавать.

Каждый вечер к соседнему парадному подъезжала темно-серая «ауди», и несколько минут спустя Маринка в зеленом плаще с капюшоном выкатывалась из-под козырька и прыгала на переднее сиденье.

Я, между нами говоря, не всегда себя понимаю. Во всяком случае, реже, чем других. Чего я взбеленился, скажите? Повторяю, никогда я Маринку не представлял рядом с собой, никогда не ревновал ее к другим парням, а тут… Затмение нашло. Амок, говоря выспренним старинным штилем.

Лбом и коленками я пересчитал все твердые острые углы в нашей нелепой квартире, целыми днями слоняясь от кухонного окна, уставленного горшками с чем-то зеленым, которое никогда не цвело, и до навечно запертых межкомнатных дверей в моей комнате — за ними были еще две анфиладные комнаты, чужие, других хозяев, и на моей памяти в них никогда никто не жил, кроме мышей. На двери висела карта адмирала Пири Рейса, там же его портрет и — повыше — портрет Миклухо-Маклая. Не представляю, что они не поделили, но старательно смотрели в разные стороны, игнорируя друг друга.

2

Как и положено в этой реальности, спасла меня сессия. После сдачи этнографии Северного Урала я проснулся сравнительно нормальным человеком, способным даже с иронией и сарказмом посмотреть на себя прежнего. Хотя, конечно, иронический и даже саркастический взгляд на столь жалкое существо не делал мне чести…

Тогда, кстати, и стало наконец известно, что денег на летний полевой сезон ректорату удалось немного добыть и что отряд начинает в спешном порядке формироваться. Под командованием кэфээна Брево, фольклориста. А мне пофиг, сказал я себе, пусть будет фольклорист, я не сноб. Пошел и записался среди первых. И Патрик записалась — еще раньше меня.

Вот… А буквально через день-два после этого Артур этак легко и непринужденно Маринку отпустил: дескать, пока-пока… что, ты еще здесь, золотая рыбка?

И завел себе Вику.

Типа решил отдохнуть от брюнеток и попрактиковаться на блондинках. Вика, между прочим, была натуральной блондинкой. В обоих смыслах.

Кстати, я долго думал, что если у блондинок корни волос темные — то это значит, что блондинка не настоящая, а крашеная. Так вот — фиг. Смотреть надо не на цвет корней, а на плавность перехода: если граница светлого и темного резкая, вот тогда крашеная. А если переход плавный — натуральная.

Зачем я это говорю? Просто так. Может, пригодится кому-нибудь. Из-за какой только фигни люди себе жизнь не калечили. Может, я кого-то сейчас спасаю.

Вы ведь только представьте, Маринка как-то не сразу поняла, что ей дали отлуп. Не, не так. Гирьку с весов скинули, граммовую такую, почти глазом не видимую. Вынесли за скобки и сократили. С рукава сдули вместе с пухом.

Знаете, такое даже с самыми умными людьми бывает: тупят. Особенно если что-то серьезное и в первый раз. А некоторые вещи случаются только с умными, у кого мозги быстрей рефлексов. Что, неужели это со мной? Так не бывает… Ведь никаких признаков не видел. Всему находил объяснения. Предательство и смерть — это то, что случается только с другими… ну и тому подобное. Зато когда до нее наконец дошло…

Мы — отряд — как раз собрались в общаге на Кораблях на предмет инвентаря. У кого-то из наших давно было все свое: рюкзаки, спальники, пенки, посуда, — а кому-то приходилось занимать у археологов и геологов — они обычно отправляются на практику тогда, когда мы уже возвращаемся. Лежалое старье стаскивали от добрых людей, и Джор раскладывал это по полу рекреационной комнаты — осмотреть и слегка проветрить; а Маринка, Валя и Аська Антикайнен устроили волейбол в кружок. Мы с Хайямом как раз сравнивали достоинства трех мыльниц — моего «панаса», его «никона» и отрядного «пентакса», у которого был один серьезный плюс — это неубиваемость и непромокаемость, а все прочее — только минусы. Так что именно тогда я сделал первый сенсационный снимок события… как это по-русску… «события, положившего начало длинной цепочке других событий, приведших к логическому концу…».

Я стебусь, ребята, хотя при этом говорю чистую правду. Первое в цепочке событий. Взаимосвязанных притом.

Короче: Маринка усмотрела, что Артур, сидя рядом с Викой, приобнимает ее не за плечико и не за бочок, что было бы естественно, и даже не за задницу, что еще туда-сюда. И мяч, конечно, у Маринки с руки срезался и по идеальной прямой пришел Артуру прямо в нос. Говорил я, что они в волейбол играли старинным тяжелым заскорузлым кирзовым мячом со шнуровкой? Так вот, именно шнуровкой мяч и лег в цель.

Хо-хо. KMC по волейболу, если кто не знал.

А я как раз смотрел туда же, куда и Маринка, но не прямо, а через мониторчик «пентакса» и кнопочку уже держал нажатой. Не стяжая лавров папарацци, просто глазами наблюдалась некая странность в позах, а в привычных руках «мыльница» легко заменяет бинокль. Затвор сработал удивительно вовремя (ну, вы знаете эту, перемать, особенность фотомыльниц: они снимают не в тот момент, когда нажмешь кнопку, а долей секунды позже; сколько великих моментов так и остались недозапечатленными). И кадр вышел что надо (а если б специально снимал — не успел бы): отлетающий вверх мяч, валящийся назад со скамейки Артур (ноги в стороны и вверх), вцепившийся судорожно в то, что полсекунды назад нежно поглаживал… И Вика, делающая ручками вот этак и в ужасе смотрящая вниз и вбок: оторвал или не оторвал?

Хороший снимок. Динамичный. Вот он.

…Я все думаю: если бы Маринка попала сантиметром ниже и не просто рассекла Артуру кожу на переносице, а сломала бы носовой хрящ, и поехал бы с нами не он, а кто-то другой — Вася-боцман например? Изменилось бы что-нибудь? И вообще — случилось бы что-нибудь?

Хороший вопрос, правда? Я все пытаюсь на него ответить…

Ну, дальше отметили мой день варенья — узким кругом. Я почему-то до дрожи не люблю свои дни рождения. Это еще с детства у меня. Помню, меня закармливали клубникой и черешней. Клубнику и черешню я из-за этого тоже теперь не ем.

Родители посидели немного за столом и ушли — типа гуляйте, молодежь! — а скоро ушли Джор со своей метелкой (Джор, извини, если ты это читаешь, но она, ей-богу, похожа на метлу, честное слово) — оставили нас с Инкой наедине. Я ей немного попел, потом проводил домой. Потом вернулся и в одиночку надрался. Что-то пел — орал — сам себе, глядя на отражение в дверце полированного шкафа. Прощай, братан, тельняшку береги, она заменит орден и медаль. А встретимся, помянем мы своих. Как жаль тех пацанов, ну как их жаль. Порвал струны.

Мне было так тоскливо, что не передать.

3

Получилось так, что до Петрозаводска мы добирались порознь. Видимо, была в этом странная технологическая необходимость, подробностей я не знал и не стал вникать. Порознь — ну и пусть с ним, будет порознь. Кто-то ехал на грузовике, кто-то поездом, кто-то (угадайте с трех раз, кто именно) с Артуром на его авто. Нашей компании достался автобус. Благодаря грузовику рюкзаки не отягощали наши могучие плечи, равно как и хрупкие, в зависимости от тендерной принадлежности. Употребление многосложных слов, воспринимаемых недоразвитыми личностями как оскорбление, — одна из фишек полевой работы. Так что я, наговаривая такие штуки в диктофончик, не выпендривался, а разминался.

В автобусе нас было пятеро: мы с Джором, Аська Антикайнен, Валя и Патрик. Я проспал всю дорогу, говорили, ночью было что-то вроде маленькой аварии — не знаю, ничего не слышал. Утром мы вышли на привокзальной площади, уволоклись в зал ожидания, оккупировали дальний угол и стали ждать остальных. Времени намечалось примерно до полудня.

Почему-то жутко хотелось пить.

Джор сбегал в магазин и вернулся с пивом и рыбкой. Теперь нам стало легко. Пиво удалось. Рыбка тоже удалась. Дважды к нам подходил милиционер, прислушивался к ведомым речам, застывал, а потом вежливо просил не сорить — и уходил на цыпочках. Цивилизационное превосходство — великая штука в умелых руках. Если, конечно, противоположные руки не вооружены и не начали уже враждебные физические действия.

Потом подъехал грузовик с Рудольфычем и незнакомым мужиком. Гора наших вещей стала заметно больше.

За час до поезда появились Артур и Вика. Мы помогли выгрузить из салона машины мешки с продуктами и пару медицинских сумок. Потом Артур куда-то машину отогнал и вернулся с попуткой.

Маринка и Хайям прибыли в том самом поезде, в который нам предстояло погрузиться… Кстати, Маринка до сих пор твердо уверена, что в поезде вместе с ней ехал не только Хайям, но и Рудольфыч, и кто-то из девчонок, и с Рудиком она в тамбуре для курящих вела контрпродуктивную дискуссию о Силах Зла и Силах Добра, а также прочей мистике, не поддающейся проверке. По словам Маринки, Рудик в Силах Зла ни черта не смыслит, что неудивительно. Удивительно другое: Маринка убеждена, что их дискуссия имела место до того, как наша компания снова собралась вместе. В то самое время, когда Рудик ехал с грузовиком. Я же предпочитаю думать, что хотя бы в этом эпизоде имеет место легкая аберрация памяти, и Маринка с Рудиком просто вышли перекурить в одно и то же время, а я этого не заметил. Я этого правда не заметил. Имею право: нам было весело.

Да здравствует воссоединение единомышленников в одном и едином в своем устремлении вагоне!

Повторяю: если спросите, зачем нужен был весь этот геморрой с перекладными и состыковочными, я в подробностях не отвечу. То есть понятно, что-то выгадывали. Автобусом ехать дольше, но дешевле. Деньжигц-то на одну только жратву отряду молодых здоровых лбов и лбиц государством от щедрот Минобразования отпущено было ажио, по-моему, рублей двадцать на человека в день. Универское начальство, отвечающее за наши юные жизни, не иначе как твердо верит, что студент от природы живуч и изобретателен, в любой глуши способен прожить на подножном корму и заначках от родителей. Где-то оно право, начальство, и весь его опыт — подтверждение этой нигде официально не сформулированной теории. Эх, хорошо было тем бравым орлам, которые пол-Сибири завоевали одним своим бравым видом. От государства тогда тоже особого толку не было, а вот на дань, с благодарностью доставляемую местным населением, приобщенным к культуре, очень много чего полезного можно было сделать.

В общем, чем больше ты надеешься на себя самого, чем больше познаешь истину, что добрым словом и пистолетом всегда можно добиться большего, чем постом и молитвой, — тем выше твои шансы на выживание. И родной ректорат всячески нам в этом способствует.

И хотя жить мы намеревались не в палатках, все равно месяц в глуши — это долго, поэтому запастись надо всем. В Петрозаводске захватили, в частности, старенький бензиновый генератор и переносную рацию, они хранились в местном музее — нет, не как экспонаты… хотя еще немного, и будут они экспонатами… ну, вы меня поняли.

Дядька, который сел вместе с Рудольфычем, оказался очень прикольным. Звали его Ладислав Каренович, и был он музейщиком из Петрозаводска, абсолютно, в хлам повернутым на своем краеведении с уклоном в сильную эзотерику. Так, например, он был убежден, что в доледниковый период именно в Карелии, на Кольском полуострове и в Северной Скандинавии находилось то, что принято называть Атлантидой. Вернее, сама корневая Атлантида находилась в Гренландии, а в полярной Канаде и вот здесь, у нас, располагались ее заморские владения. В частности, наш регион был доледниковым научным центром, полигоном, помесью Силиконовой долины с Байконуром и Семипалатинском, только круче стократ, — а если учесть, что атлантская наука была единым целым с тогдашней могучей религией, магией и тэ дэ и тэ пэ…

При этом Ладик (мы не сговаривались: Рудик и Ладик, без вариантов) отнюдь не был чайником или психом в том виде, в каком мы привыкли их видеть в телевизоре. С нами ему вышло по пути, поскольку писал он сейчас монографию об Элиасе Леннроте, великом финском фольклористе, открывшем для всего мира «Калевалу». Ладислав Каренович намеревался пройти путями Ленрота и провести, что называется, «следовый анализ» — попытаться определить, насколько тщателен был финн в своих исследованиях, не пропустил ли он чего-то важного и, наоборот, не добавил ли чего от себя; или, что случается чаще, чем подсказывает нам здравый смысл, не принял ли он за фольклор народный пересказ какого-нибудь модного французского романа или поэмы Жуковского…

Тут мы ударились в этнографические и фольклористские байки, вспомнили, что пиво и рыбка еще остались, — и дорога стала более осмысленной. Как известно, красоты околожелезнодорожных пейзажей сильно преувеличены.

Высаживались мы в половине одиннадцатого, в светлых сумерках. Переправив отрядный скарб из вагона на перрон, расположились на нем, а Рудик и Ладик пошли искать договоренный автобус. В результате они его все-таки нашли, несмотря на железный экспедиционный закон: если двое заочно договариваются о встрече, они обязательно имеют в виду разные точки рандеву. Мы оба ждали, я у аптеки, а я в кино искала вас…

В общем, в путь мы тронулись ровно в полночь. Я не пугаю и не нагнетаю, я просто соблюдаю точность повествования.

Вторая подряд ночь в автобусе стоила мне нехорошего кошмара, пересказать который невозможно, потому что в нем ничего не происходит. То есть я просто пытаюсь выбраться из бэхи, а меня что-то держит. Зацепился. Пытаюсь понять чем, дергаюсь — бесполезно. Снаружи пальба. И вдруг становится тихо. Совсем тихо. Абсолютно. И я не сразу понимаю, что стало тихо, и продолжаю дергаться, и вдруг до меня доходит…

Это повторяющийся кошмар на самом-то деле. Нечастый, но и не эпизодический. Я так никогда и не узнал, из-за чего все затихло и что я там, во сне, понял. Мне просто становится… я не знаю, как сказать: не страшно, не жутко, это не ужас, нет — это что-то по ту сторону ужаса. Я даже не кричу, просто молча просыпаюсь… и раньше, и сейчас… потомучто кричать уже бессмысленно. Крик — это все-таки крик кому-то… и если уж своих не осталось, то Богу, потому что он хотя бы может быть. А я просыпаюсь молча, в полном отчаянии…

Я, кстати, никому не говорил в универе, что был на войне. Никто не знает, даже Маринка. Ей я соврал, что служил на Сахалине, но и об этом попросил не трепаться — типа стесняюсь, что не смог откосить…

И хорошо, что не знают.

Стекло было холодным, запотевшим. Я прижался к нему лбом. Потом протер окошко. По ту сторону был туман, не слишком густой. В тумане плавали сосны. Или лиственницы. Туман немножко светился лиловым, и казалось, что мы едем внутри огромной ртутной трубки.

Я встал, чтобы просто почувствовать тело. Все спали. Я прошел к водителю.

— Выпустить? — негромко спросил он.

— Нет. Устал сидеть.

— Здесь дорога сносная. А как вы от Калевалы…

— Как-нибудь.

— Лишь бы дожди не зарядили.

— Это да.

— Там все дороги лесовозами побили. Тайгу вывозят. Так вывозят, что скоро здесь тундра будет. Прямо лесными дорогами, через границу. Погранцы, гады, все в доле.

Погранцы всегда в доле, хотел я сказать, но не сказал. Тогда бы старое неминуемо потянуло за язык, пришлось бы рассказывать, как легко банда уходила через границу, а потом легко появлялась в другом месте, у нас за спинами.

— Но, с другой стороны, если что случится — к ним всегда можно обращаться, не отказывают. Понятно, милиции-больниции — на километр от поселка отошел, и ек, лесорубы только да геологи, а у них у самих что — пустые руки, да и только. Ну и эмчеэсовская тренировочная база имеется, лесные пожары тушить учатся. Пока научатся, как раз тайгу-то всю с корешками…

Мы еще приятно полушепотом поговорили о грустных наступивших временах, доставили друг другу удовольствие, и я поплелся на свое место.

Все сидели поодиночке, только Артур и Вика как обнялись на переднем сиденье, так и заснули. А потом я увидел, что Патрик приоткрыла глаза и медленным движением приподняла край одеяла-спальника, которым укрывалась. Все-таки было не жарко.

— Замерзла, — одними губами шепнула она.

Я сел рядом, прикрылся тем же спальником — и только тогда понял, как, черт возьми, холодно в автобусе. Неужели нельзя включить обогрев?..

Ровно в этот момент мотор чихнул несколько раз и заглох. Я высунулся в проход. На моих глазах медленно потемнел, словно остыл, приборный щиток — и так же медленно сошло на нет световое пятно на тумане. Погасли фары. Во внезапной тишине, сильно хрустя колесами по чему-то ломкому — как будто по ракушкам, — автобус прокатился чуть-чуть и замер.

— Что там? — тихо спросила Патрик.

— Приехали, — как бы в ответ ей проворчал водитель.

— Не ходи, — шепнула Патрик мне совсем на ухо. — Если надо будет толкать, позовут…

Я кивнул. С Инкой было хорошо и тепло. Но все-таки высвободил правую руку, дотянулся до запотевшего стекла и несколько раз провел по нему рукой.

И мы оба увидели, как из-за деревьев, стоящих по пояс в тумане, поднялось что-то сиренево-бледное — по форме медуза… Вы видели, наверное, во всяких сувенирных лавочках продают волшебные лампы: прозрачные полые шары с маленьким шариком в центре, и от этого шарика к стеклянной сфере стекают электрические разряды, похожие на извивающиеся светящиеся нити? Вот и эта медуза чем-то напоминала те лампы, поскольку была соткана из множества таких извивающихся белесовато-сиреневых нитей. Она всплыла медленно и зависла, а потом чуть накренилась — длинные «щупальца» тянулись за ней, — и поплыла вперед, забирая вправо, явно собираясь перелететь дорогу нашему автобусу…

Я не помню, как мы с Патриком оказались рядом с шофером. В лобовое стекло, запотевшее значительно меньше, чем все остальные, «медуза» была видна отчетливо. Она проплыла над самыми деревьями совсем недалеко от нас, потом замедлила движение, сделалась более яркой и скорее синей, чем сиреневой, — и вдруг пропала, оставив после себя только след на сетчатке глаз. Я закрыл глаза, чтобы этот след проявился и запомнился. Так… в центре что-то вроде иглы или веретена, сверху веретена подвижный купол зонта с длинной бахромой по краям, а снизу — этакий опрокинутый полураскрывшийся одуванчик…

И тут фары загорелись — сразу ярко, так что окружающий туман вспыхнул, и больше не стало видно ничего; и приборный щиток осветился.

Водитель повернул ключ, мотор с полоборота зафыркал.

— Что это было? — спросила Патрик.

— А, — махнул рукой водитель. — У пиндосов в Норвегии какой-то особый локатор стоит. Как они его включат, так у нас тут всякое летание начинается. Сейчас хоть на малых газах гоняют его, а лет двадцать назад чуть весь Петрозаводск не спалили…

— Коля, не забивай детям голову этой гнилой ботвой, — сказал сзади Ладислав. — Никакой связи с локатором, сто раз проверяли. Это, ребята, здешние феномены, которые падкая на сенсации желтая пресса окрестила НЛО — будто название само по себе что-то объясняет. Случаются они часто, исследованиям не поддаются, познавательного интереса не имеют. Так что можно и дальше спать спокойно. Если будет что-то серьезное — я вас разбужу.

Мы с Патрик переглянулись и пошли обратно — греться. Сели поудобнее, закутались спальником… и уснули мгновенно как выключенные. Ладислав, кстати, рассказал после, что на «медуз» многие так реагируют, особенно при первых встречах. Потом привыкают.

4

В Калевале мы должны были просто отдохнуть и двинуться дальше, на северо-запад, но пришлось на сутки задержаться: оказывается, эмчеэсники, тренируясь, развалили нужный нам мостик и теперь сами его умело восстанавливали. Рудольфыч, который за долгие практики напрактиковался так, что мог стать почетным председателем Общества детей лейтенанта Шмидта, быстренько договорился с администрацией, и нам разрешили переночевать в школе. Там мы свалили вещи и пошли подкреплять здоровье в придорожную столовку нехитрой местной пищей. И некие мажоры, с городским снобизмом отказавшие столовке в доверии ввиду завалявшихся домашних бутербродов, остались в солидном проигрыше.

Пища оказалась простой, но отменной. Столовка — идеально чистой. Порции подавляли.

Толстые и довольные, мы немного пошатались по легендарному поселку, а потом вернулись в школу. Калевала — это такое место, где если ты не живешь, не работаешь или не приехал специально отдохнуть и порыбачить — то пристроить себя трудно. Нет, правда: тут красиво, но интуитивного интерфейса у этого места нет. Бывают такие квартиры, например, где хозяевам хорошо и удобно, а гостям некуда себя приткнуть. Это потом, вечером, Ладислав сводил нас и в бывший парк, который в тридцатых годах разбили на месте старого кладбища (после дождей на танцплощадке или на аллеях нередко находили косточки, а возле купален — черепа), и к сосне Ленрота, под которой тот слушал и записывал «руны» — не буквы древнего алфавита, разумеется, а карельские баллады — они тоже так назывались. От сосны, увы, остался только мертвый ствол…

— Так вот и от всей народной культуры, — вздохнул Ладислав. — Ленрот сетовал, что все приходится собирать по крохам. Теперь сам символ его работы обращается в труху. Наверное, это неизбежно, но все-таки жалко. Древняя культура может существовать сейчас только в очень изолированных сообществах… Вам фамилия Пестов что-то говорит? Эско Пестов?

Мы трое: он, я и Патрик — немного отстали от остальных. Тем что-то рассказывал Рудольфыч.

— Нет, — сказал я.

Патрик пожала плечами.

— Потомок одного из декабристов, после амнистии семья перебралась в Гельсингфорс, там он и родился где-то в самом конце девятнадцатого века. В финской гражданской войне воевал на стороне большевиков, попал в лагерь, едва выжил. Бежал через границу в Карелию, осел в Петрозаводске. Работал журналистом, писал на финском языке. В тридцатых годах начал собирать карело-финский фольклор. Но не традиционный, а сакральный. Тайный. Принято почему-то считать, что сакральный фольклор — это матерные частушки. На самом деле матерные частушки — это так, шелуха, внешняя оболочка… Кой-какие отголоски, скажем, русского сакрального фольклора можно найти в детских страшилках. У карелов есть упоминания о «белых рунах», о «костяных рунах», но сам я их ни разу не слышал. А вот Пестов якобы нашел три хутора, где ему согласились «костяные руны» спеть. И он их записал. Перевел. Отвез в Ленинград…

Ему дали десять лет как финскому шпиону, но в сороковом выпустили — видимо, понадобились переводчики. До начала войны он работал в какой-то очень странной бригаде, разбиравшейся с трофейными документами — в Кандалакше и здесь, в Ухте — тогда это называлось Ухта. В июле сорок первого из Петрозаводска он отправил целый самолет каких-то ящиков, сам остался со своими людьми, попал в окружение — и больше о нем ничего не известно. Самолет прилетел в Архангельск, разгрузился — и о грузе тоже ничего не известно…

— Э-э… — сказал я.

— Но что точно уцелело, так это один экземпляр перевода «костяных рун», которые он привез в Ленинград то ли в тридцать пятом, то ли в тридцать шестом. Был ли он предусмотрителен выше среднего, или просто верхнее чутье сработало — но одну папочку взял да и подсунул хорошей знакомой, тоже, в общем, не чуждой нашему общему делу…

— И тут на-ча-лось!.. — зловещим театральным шепотом произнесла Патрик.

— Можно сказать и так, — кивнул Ладислав. — Правда, у барышни руки до рукописи дошли сильно после войны, и барышня была уже доктор филологических наук, Татьяна Герасимова, может быть, слышали… или по культурологии она защищалась?., забыл уже. Да и не важно. Короче, вздумалось ей работу Пестова довести до ума и издать, ввести в научный оборот — тем более что работа была высший класс. И вот тут, как вы говорите, на-ча-лось! — по-моему, с машинистки. Не буду вдаваться в подробности, но едва ли не все, кто эту рукопись читал, в течение нескольких лет очень мотивированно — никакой мистики, никакого зова или еще чего-нибудь потустороннего — попадали в наши края и здесь либо умирали, либо пропадали без вести. Я насчитал одиннадцать человек наверняка и еще двоих сомнительно… то есть они пропали, но не факт, что в Северной Карелии.

— «Кто в эту книгу посмотрел, тот смерть крылатую узрел!» — сказала Патрик. — Честертон, «Скандальное происшествие с патером Брауном». Обожжау.

— Да-да, «Проклятая книга», — согласился Ладислав. — Сам долго сомневался. Но…

— А вы сами-то ее читали? — спросил я.

— Да, — сказал он.

— И… давно?

— Порядочно.

— Страшно?

— Уже нет. Привык.

Я вдруг понял, что он не врет.

— Конечно, с какого-то момента речи об издании как-то сами собой прекратились, но несколько экземпляров по личным библиотекам хранятся… в частности, у меня. Так что имейте в виду: если со мной что-то случится, рукопись перейдет к Брево. И если захотите ознакомиться…

— Нет, — сказал я.

— Ой, — сказала Патрик.

— Я понимаю, во все это трудно поверить… но вы же помните, например, что было этой ночью на дороге?

Я помнил. Но как сквозь… нет, не сон. Наркоз.

— Тут странные места, — сказал Ладислав через какое-то время. — Возможно, что-то и уцелело после ледника… Помните же основную фишку «Калевалы»?

— Сампо?

— Да. Этакая волшебная мельничка, которая создает все, включая счастье. Подобные артефакты разбросаны по множеству фольклоров, но только здесь, в Карелии, этот артефакт производят, чему есть свидетели. Артефакт эсплуатируется очень долго, постепенно врастает в скалу, охраняется.

Производит много пользы, но не нуждается в многочисленном обслуживающем персонале. Чем-то он напоминает мне знаете что? — вот эти зонды глубокого космоса, «Пионеры» и «Вояджеры», которые уже сорок лет работают там где-то сами по себе, не ломаясь, — а только созданные для хозяйственных нужд: утром кофеек сварить, пол подмести, дела с финансами поправить, коз выпасти, детей воспитать, собак накормить… И даже потом, разбитый на куски, он сохраняет свои как бы волшебные свойства… Вот что хотите делайте со мной, а я не нахожу более ясного и логичного объяснения этой легенде, чем… ну, я рассказывал вчера. Остатки, осколки древней технологии, которую одичавшие потомки пытаются использовать — и пытаются описать это своими словами.

— А при чем тут исчезновения? — спросила Патрик.

— Не знаю, — сказал Ладислав. — Кто, Лем или Альтшуллер, писал, что по-настоящему развитая технология неотличима от магии? То есть будет взаимодействовать с человеком непосредственно, без использования всяческих устройств? Собственно, поэтому я не верю во всякую там летающую посуду. Если цивилизация развилась до того, что ей по силам межзвездные перемещения, значит, космические корабли для нее — далекое славное прошлое.

— Стэплтон, — сказала Патрик. — Олаф Стэплтон. По-моему, он это и писал. Так все-таки при чем тут исчезновения?

— Предположим, эти «костяные руны» — своего рода голосовой пароль для пропуска… ну… в Похьйоллу. Или определитель «свой-чужой». И так далее. Напридумывать можно всякого…

И уже потом, прощаясь, Ладислав вдруг отвел меня чуть в сторону и сказал:

— Костя, я вижу, вы тут самый старший из них и самый здравомыслящий. Будьте осторожны. Лето какое-то очень тревожное. Вот в семьдесят седьмом так же было — не совсем здесь, поюжнее, вокруг Петрозаводска в основном. Тогда больше ста человек пропало…

— А что можно сделать?

— Ну хотя бы не ходите поодиночке. И ни в коем случае не заходите в густой туман. Даже если он по колено. Почаще пересчитывайтесь. Потому что бывает, что человек пропадает прямо из компании, и никто потом не может его вспомнить… Посчитайте, сколько вас есть, и почаще пересчитывайтесь. Пусть это будет такая игра…

«Десять негритят», хотел сказать я — и вовремя прикусил язык. И еще подумал: ну узнаем мы, что человек пропал, а толку? Разве нашли кого-то? Хотел спросить, но не стал.

Откуда он узнал, кстати, что я — самый старший? Выгляжу я ювенильно и субтильно. Разве что Рудольфыч из документов выудил и с другом поделился? Может быть.

Перед сном я вкратце надиктовал этот разговор — просто так, для поддержания самодисциплины. И вот — пригодилась запись. Патрик, например, вообще ничего не помнит, типа и Ладислава-то никакого не было. Так что…

5

Рано утром поели в той же понравившейся нам столовке и начали грузиться. Рудольфыч накануне договорился с военными, чтобы нам дали старенький кунг ГАЗ-66 — машину нереально суровую с точки зрения комфорта, но вполне годную для предстоящих дорог.

Что сказать про дальнейшее… По карте нам до цели было шестьдесят километров. Из них дороги, которую можно было считать дорогой, — километров пятнадцать. А все остальное — из колеи в колею… Но Рудольфыч, конечно, знал, что просить. «Шишига», ребята, это зверь.

Но, однако же, и помотало нас!.. Ладно, к черту неаппетитные подробности. Главное, что вскоре после полудня мы, кто еще стоял на ногах, вынесли из короба тех, кто на ногах уже не стоял. А потом разгрузили и все остальное.

Хутор, на котором нам предстояло провести весь июль, назывался Кутилла. Типа, ни в чем себе не отказывай…

Нет, место было исключительное, и даже в самую первую секунду, когда я мешком вывалился из двери, не попадая ногами на ступеньки, я просто-таки вдохнул эту красотищу.

Дорога заканчивалась круглой поляной — и по выбитым колеям видно было, что машины тут разворачиваются довольно часто. Одним своим краем поляна открывалась на озеро, синее-синее, с каменным островом неподалеку; от поляны к воде вел пологий укатанный песчаный спуск — наверное, для лодок. Спуск обрамляли старые, причудливо изогнутые сосны, смыкающиеся кронами вверху… Справа, за разросшимся красноталом, угадывалось какое-то прозрачное строение — как потом оказалось, просто крытая площадка. То ли рыбовяльня, то ли лодочный навес. А слева, шагах в ста, виднелся аккуратный заборчик…

Еще в семидесятых здесь был довольно крупный рыболовецкий то ли колхоз, то ли совхоз. Сейчас осталось семь жилых домов и девять человек населения, все пенсионеры. Они-то, конечно, и были нам нужны… но все равно становилось не по себе.

Рудольфыч сказал, что в радиусе сорока километров постоянного населения не наберется и ста человек. Рыбаки, охотники, лесорубы, пограничники не в счет…

Скоро останутся только они.

Ладно, не буду я о проблемах края. Хотя все это может быть и связано с дальнейшими событиями, не знаю… не хочу усложнять. Я и так благополучно запутаюсь.

Мы расселились «по бабушкам» — нам с Омаром и Джором в хозяева достался дед Терхо восьмидесяти лет, последний на хуторе финн. Остальные все давно уехали. Дед Терхо вовсе не был молчалив, как подобает настоящему финну, зато непьющ, а также любил и умел петь. К сожалению, пел он в основном финскую эстраду шестидесятых. Зато он знал наперечет всех живущих в пределах досягаемости, с ходу врубился в наши нужды, имел моторку… в общем, как бы мы обошлись без деда Терхо, не представляю. Другое дело, что мы мало чем успели воспользоваться…

Первые дни — это всегда раскачка. Опять же, установление неформальных контактов, втирание в доверие. То есть, с одной стороны, студентам и взрослым фольклористам да этнографам в таких местах всегда рады (развлечений здесь маловато, и заезжие клоуны в цене), а с другой — мы же хотим проникнуть во что-то, чего еще сами не знаем. Суметь спросить… А это требует постепенности.

Или умеренного сумасшествия.

(Не могу сосредоточиться. Кажется, я забыл что-то важное, что не перекрывается записями. Это нервирует и слишком отвлекает на себя, а на самом деле это может быть какой-то пустяк. Чтобы правильно спросить, нужна степенность, сдвинутость, частичное знание ответа и… что-то еще.)

В хуторе наличествует электричество — осталось с прежних времен. Дед Терхо — счастливый обладатель телевизора. На высокую антенну ловятся три финских канала, из них один музыкально-фольклорный…

Карельская культура вымирает, ребята. Мы вот что-то собираем, а толку? Даже языки карельские — их было когда-то два десятка, сейчас три или с натяжкой четыре, скоро сольются в один, а потом все. Культура-то на самом деле — это не ряженая самодеятельность, это понимание мира, общение с миром…

Мы тут как-то посчитали с Хайямом, и получается, что спасение — реальное, не показушное! — всех культур Русского Севера обойдется дешевле, чем полет одного космонавта или ремонт колоннады Большого театра. Ну и что? Посчитали. Теперь знаем. Все.

Никому это не надо.

В первый день я готовил ужин на всех, в том числе и на хозяев. Прикинул, что нужно побыстрее употребить из скоропортящегося, и сварил бешбармак. Пяток промороженных сухим льдом бройлеров приехали с нами в сумке-холодильнике; двух я использовал. Насчет пряностей постарался старина Хайям. Он утверждает, что хайям, он же хаома, — это особо забористый горный хмель, с которого древние арии и ловили свои божественные глюки. И сейчас в Горном Бадахшане его еще можно найти, если знать места. Но готовить любезный Омар ни черта не способен. Даже хлеб поджарить. Даже растворимый кофе. Своего рода талант. Зато знает много песен и анекдотов про Горный Бадахшан. Все они крайне неприличные. В отличие от стихов, которых он же, наш верный товарищ, может наговорить не одну антологию. Кажется, упоминал уже.

А бабушки напекли пирогов с морошкой и грибами, и общее братальное застолье получилось на славу. А трио фольклористов — Омар, Вика и Валя — как выдали: Ruskei eicoi, valgei neicoi, sano sina, sano sina, — так все и пустились в пляс. — Ruskei neicoi, valgei neicoi, sano sina, sano sina, kedabo heile rinnale, rinnale? Mustale piale Muarjua da Muarjua. Minun vellele Duarjua da Duarjua. Minun miiloile icceni, icceni!

(«Румяная девушка, белолицая девушка, такая красивая, куда же ты идешь совсем одна?..» — ну и так далее.)

И еще песню про Настю, я слов не помню, но это такая половинка истории Красной Шапочки, где три четверти песни — перечисление содержимого корзинки («…две печеные репы, два ячменных блина, три овсяных хлебца, сушеный лещ…»). Потом встречается ей Архип, берет узелок, кладет на бугорок… тут и песенке конец.

Потом еще что-то.

А потом меня уболтали на гитару, и я немножко спел, что под настроение легло — стараясь в основном для бабушек. «Белой акации гроздья душистые…», «Долго будет Карелия сниться…», «На ясный огонь…», «Черный кот».

От усталости, от избытка кислорода, от вкусной обильной пищи, от роскоши человеческого общения — мы все внезапно и глубоко осоловели и как-то почти невежливо — бабульки готовы были продолжать — поползли на лежачие места…

Тут мне первый раз приснился смертный сон.

Это была та школа, которую мы тогда так и не отдали, — только на этот раз она была не совсем пустая и какая-то бесконечная. Коридоры, усыпанные битой штукатуркой и битым стеклом, уходили черт знает куда, в какую-то темноту, как штольни; я шел, проверяя закрытые двери классов, дергая за ручки, двери не открывались; пули, прилетая из-за окон, беззвучно и медленно ударялись в стены вокруг меня, но я не обращал на них внимания. Мне нужно было найти незапертую дверь. Наконец одна ручка подалась под нажимом — с той стороны кто-то сопротивлялся, но у меня было больше сил. Я толкнул дверь и вошел. Всю мебель в классе свалили к задней стене, освободив середину. А около доски, почти белой от въевшегося мела, стояла девочка лет десяти, с бесцветными редкими волосиками, со взглядом исподлобья и с отвисшей губой. Руки у нее были ненормально длинные, почти до колен. Одета она была в древнюю школьную форму, которую я мог видеть только в кино: коричневое уродливое платье и белый фартук с оборочками. Я думаю, она была ненастоящая, манекен или чучело, поскольку не двигалась и не дышала; на щеке виднелась трещина. Разве что глаза неотрывно смотрели куда-то чуть выше моей головы… А потом в коридоре раздались шаги. Я снял с плеча калаш, и он тут же развалился у меня в руках. Со звуком лопнувшего стакана на щелястый пол упал магазин и разбрызгал патроны… Дверь открылась, и вошло что-то. Я не успел рассмотреть: маленькое, ростом с ребенка, будто бы плотно сплетенное из веток или лозы. «Голову» прикрывал черный платок, завязанный по-монашески. Оно двигалось стремительно, и я не успел ничего сделать, как оно оказалось рядом и убило меня.

6

Над самой поверхностью озера плавали плоские клочки тумана; где-то неподалеку несколько раз всплеснулась крупная рыба. Я курил одну сигарету от другой и не мог остановиться. Руки продолжали дрожать.

Сзади раздались шаги. Они были точь-в-точь те, что во сне, и я заставил себя не оглядываться. Кто-то сел рядом. Я повернул голову. Это был Сергей Рудольфович.

— Угостишь? — спросил он. — Мои промокли.

— Конечно.

Я подал пачку.

Когда ехали и Маринке, стало худо, ее начали отпаивать и не заметили, как вылили полканистры воды на рюкзаки.

Стоп, а когда Маринке стало худо? Отдельно от остальных — или это всех нас умотало в кунге так, что вместе с вестибуляркой утратилось представление о реальности? Не получается решить. Обе картинки одинаково правдоподобны.

— Не спится по делу или не спится просто так? — спросил Рудольфыч, щелкая зажигалкой. Зажигалка у него была практичная, совмещенная с выкидным клиночком и пилой Джильи, которая вытягивалась, как рулетка.

— Не знаю, — сказал я.

— А я всегда на новых местах колоброжу, — сказал Рудольфыч. — Хорошо здесь, правда?

Я кивнул.

— Вам Терхо уже выдал ягодные места?

— Ну… так, в общих чертах.

— Хуторок Килясь — это по озеру и потом еще по реке километров двадцать отсюда. Живут там двое: бабка-ворожея и ее дочка. Дочка почти дебилка, а бабка, считай, настоящая ведьма. Я к ней наведывался года три назад… Я туда думаю фольклористов наших наладить, пусть заговоры да наговоры позаписывают, ну и тебя — предметами материальной культуры заняться. Там этого добра…

— Она финка? — спросил я.

— Саамка.

— У меня вообще-то тема — карело-финские…

— А для кругозора? Впрочем, не настаиваю, Иорданский будет только счастлив.

— Остальные пока здесь будут делянку окучивать?

— Пока да.

— Я тогда лучше съезжу… да, это может быть интересно…

Не знаю, почему я так решил. Что-то мелькнуло в голове и тут же испарилось, как эфир.

На завтрак была гречневая каша-размазня. С чаем. Дежурил Джор. Я ему это припомню.

Стоп. Уточняю — специально для тех, кто в детстве был похищен разумными попугаями или вырос подкидышем в детском саду (я знаю, вас таких много): гречневая каша состоит из отдельных зерен. И ее запивают молоком. А молоко — это вовсе не белая теплая мерзость с пластиковой пленкой, налипающей на зубы. Молоко — это вкусно, особенно из холодильника. И особенно под гречку. Если вы узнали об этом от меня, значит, я живу не напрасно.

Я не говорил, что мы с собой не только генератор, но и бензина запасец везли? Слава богу, не внутри «салона» (тогда бы точно все умерли), а в канистрах на наружных подвесках — однако, знаете, когда утром дед переливал желтоватую жидкость из канистры в бак и я увидел, как над струйкой клубится как бы марево… мне задним числом стало дурно. У меня почти всегда так, если какая-то гадость случается, то отрабатываю я ее на следующий день.

Потом дурнота прошла.

Лодка у деда была длинная и узкая, из досок, хорошо просмоленных снаружи и густо крашенных суриком внутри; мотор стоял посередине и работал, надо отдать ему должное, почти бесшумно. Внутри лодка была сухая, и за всю дорогу туда я не заметил, чтобы просочилась хоть капля воды. Я сначала беспокоился за гитару, не промокла бы, но тревоги оказались тщетными. Дед сидел на корме, на румпеле руля, а мы разместились на узких банках так: я на самом носу, спиной вперед, Хайям перед мотором, а Вика с Валей — за мотором, втиснувшись на одну банку, — так же, как и я, лицом назад: услаждать дедов взор и слух.

Хайям прихватил шахматы — старенькие, на магнитах. Я с ним не очень люблю играть: он начинает стремительно и смело, но к середине партии вдруг скисает, перестает видеть позицию и делает грубые ошибки. Динамическая рассеянность. Я же игрок посредственный, но внимательный и методичный и ошибок не прощаю. А он расстраивается. Он так все хорошо задумал. То есть, понимаете, это не я у него выигрываю, а он мне проигрывает. И мне это как-то без радости, и ему, можно сказать, в горе. Но когда я ему это объясняю, он начинает пылить, самоуничижаться и кричать, что ему и нужен такой партнер, который видит его ошибки и указывает на них, и так далее. Если бы он хоть понемножку отучался их делать… Мы с ним второй год играем — и мне кажется, он играет все хуже и хуже. Не исключено, что так оно и есть.

— Будешь разговаривать с ведьмой, — сказал я, — попроси чего-нибудь от рассеянности. Травки какой-нибудь. Или грибочков.

— Расставляй, — сопя раздутыми короткими ноздрями, велел он. — Сегодня я чувствую прилив сил!

Он действительно сыграл первую лучше, чем обычно, но я поставил ему мат слоном и конем против двух ладей и лишней — да еще проходной — пешки.

По ту сторону мотора разливался хохот: дед пел частушки. Карельские, в отличие от русских, трудно назвать неприличными — они намекают, а не называют. Но иногда намекают очень даже славно.

Где-то на полпути мы пристали к небольшому островку — размять ноги и оросить кустики. Потом поплыли дальше. Небо, до сих пор безоблачное, вдруг выбросило стрелку облака, похожего на след реактивного самолета…

(Вот здесь я точно наговорил на диктофон несколько слов — запись есть, прослушал много раз, по порядку номеров идет она именно здесь по очередности, но как я наговаривал, а главное — с чем было связано это мое словоговорение, почему я ни разу не нажал на спуск фотоаппарата — это ж у меня рефлекс уже выработался на интересные картинки, даже с упреждением небольшим справляюсь, — куда при этом делся Хайям с шахматами, я никак не могу ни вспомнить, ни вычислить. Если бы он рядом сидел, обязательно свои пять копеек повтыкал. Но нет — молчит, а дедовы частушки смутно фоном угадываются. Первая такая запись.)

— …ага. Тридцать первое мая, девять часов сорок минут. Плывем по озеру. Штиль. Остров назывался Косой. У Вали коса, у Марины модные косички, все остальные девушки отряда носят практичные стрижки. В центре острова каменный фундамент какой-то постройки — то ли церкви, то ли маяка. Хотя кому тут нужен маяк? Рядом — утонувшая по самую крышу избушка, сруб, хотя, может быть, это остатки землянки или какого-нибудь блиндажа. Дед говорит, что при нем тут никто не жил. Разбираться не стал, если повезет, то потом когда-нибудь… четыре… пять… не сходит с языка… нет, не могу разобрать… в общем, что-то о младенце, похороненном заживо… достаточно архетипично, особенно в тоталитарных культурах. Красный кирпич здесь привозной, из местных глин получается только желтый и серый — а значит…

(Вот это что? Это нас накрыло чем-то? Какая-нибудь летающая медуза, которую днем не рассмотреть? Или что? Тридцать первое мая придумал какое-то…)

Зато я вспомнил, как Рудольфыч, пока мы сидели и курили, рассказал, что в семьдесят седьмом, когда случился на весь мир известный «петрозаводский феномен», он служил во внутренних войсках как раз в этих местах — в Кандалакше. И как их тогда неделями гоняли на прочесывание тайги в поисках пропавших людей. Люди десятками теряли память и куда-то шли, как лемминги, и некоторые, уже найденные, успокоенные и обколотые разнообразными полезными препаратами, потом сбежали из дома или больницы и все-таки смогли исчезнуть. По слухам, пострадало более полутысячи человек, из них почти двести пропали без следа. Нашли только два трупа: девушка утонула, а пожилого мужчину задрали волки. В сентябре, да. С волками, говорят, тоже происходили какие-то чудеса…

И что-то подобное, только по масштабу меньше, было лет пять спустя на Кольском. По три стороны границы — у нас, в Финляндии и в Норвегии — точно так же люди теряли память и куда-то шли и прятались. Но тогда безумие охватило человек семьдесят.

Как раз в тот день на Дальнем Востоке сбили корейский «боинг».

А пока мы плыли в гости к саамской ведьме.

— Смотри! — вдруг показал вперед Хайям.

Я обернулся. В полосе прибрежных деревьев наметился провал, а через секунду я увидел башни. Черные мшистые параллелепипеды стояли почти рядом, как столбы ворот. Они были повыше прибрежных сосен, а значит — метров по двадцать пять.

— Что это? — крикнул я деду, показывая на столбы.

Он молча кивнул и намного повернул лодку, чтобы мы подплыли поближе. Я вытащил фотоаппарат.

В общем, это был вход в канал и, наверное, ворота шлюза. Когда мы совсем медленно проплыли перед ними, в перспективе не то чтобы обозначилась, но как-то наметилась прямая просека — все, что от канала осталось. Я до упора выкатил зум и сделал несколько снимков самого столба и черной чугунной доски на нем — чтобы под разным углом легло освещение. Все равно букв почти не удалось разобрать… Но что-то смущало глаз.

Насколько позволяло разрешение экранчика, я увеличил снимок. Вот что меня зацепило почти сразу: я не увидел швов между камнями или кирпичами! Казалось, оба столба высечены из цельного камня.

— Терхо Петрович! — закричал я. — А можно подплыть вплотную?

Он приглушил мотор.

— Что?

— Подплыть! Вплотную! Потрогать!

— Опасно! Камни под водой — острые. Пробьют лодку. Нет, с воды нельзя. Только с суши.

— Эти столбы — они правда из цельного камня?

— А то как же! Видно же даже отсюда.

— А что на доске написано, кто-нибудь прочитал?

— Прочитали, прочитали, есть еще грамотные, не все в город переехали. Только я не помню. Барон Виттенберг и еще что-то. Тысяча восемьсот тридцатый… Вернемся, Муру спросим, у нее все записано. Кто строил, когда строил. Поплыли, а то, не дай бог, изанда налетит, всем плохо будет…

— Что налетит?

— Ветер продольный, волну разгонит! Захлестнет с краями!

На небе развернулся уже веер из загибающихся перьев. И мы поплыли поскорее, лодка даже приподняла нос. Вода журчала под днищем — будто шумел по камням ручей.

7

— Я посчитал, — сказал чуть погодя Хайям. — Каждый столб весит десять тысяч тонн. Плюс-минус тысяча.

— И что? — не сразу понял я.

— Как? — спросил Хайям.

И действительно, как?

Я оглянулся. Ворота канала были уже почти не видны. Небо в той стороне потемнело.

— Гром-камень весил полторы, — сказал я. — Да уж. Методика описана, и тут ее явно не применяли… Наверное, это природная скала, ее просто обработали. Скололи лишнее. Другого объяснения не нахожу. Поэтому и острые камни на дне…

— …на входе в канал, — подхватил Хайям. Он, когда был в ударе, во все врубался с полоборота.

— Похоже, что канал так и не достроили, — сказал я. — «Епифанские шлюзы». Таких историй могло быть много.

— С другой стороны, перемещение и стотонных, и четырехсоттонных каменных блоков в истории зафиксировано. Опять же, совершенно непонятно, как предки это делали. Я имею в виду Баальбек и почему-то забываемую всеми Храмовую гору. Когда Ирод реконструировал храм, в основание стены были положены брусья по двести тонн. А дома стояли от места стройки метрах в сорока. Вот этого я вообще вообразить не могу…

— Ему, как и Соломону, помогала нечистая сила, — сказал я.

— Тогда, может, и здесь? — Хайям кивнул за плечо.

— Почему бы нет? — сказал я. — Места глухие, никто не заметит…

Озеро тем временем резко сузилось, поднялось отвесными берегами и свернуло влево. Если что, подумал я, тут и на берег не выбраться. Как бы в ответ на эту мысль мотор закашлялся, а сзади налетел ветер — не очень сильный, но неожиданно холодный.

Дед приглушил мотор, дал ему поработать на самых малых, потом погонял на высоких, прислушался. Крикнул Хайяму:

— Покачай!

— Что?

— Вон тот насос!

Рядом с Хайямом и впрямь обнаружилась рукоять насоса, похожего на велосипедный. Он качнул несколько раз, и мотор заработал ровно.

— Легкая рука! — сказал дед. — Космонавтом станешь!

— Да я как-то не собирался… — растерялся вдруг Хайям.

— Кто тебя спрашивать будет! Повестку вручат, и полетишь! Как наш Парракас полетел!

— Кто?

— Парракас! Пес наш! А, хотя нет, его на войну взяли. А на Луну лайка Орава полетела — с соседнего хутора. Потом ее на самолете куда-то увезли, чтоб никому ничего не рассказывала…

Орава — по-карельски «Белка». Так рождается фольклор, если кто не в курсе.

Наконец озеро стало рекой с островами, и вскоре мы причалили к добротным лиственным мосткам. У мостков качалась ободранная и помятая алюминиевая лодка. Маленький моторчик без кожуха был поднят из воды, и красный трехлопастной его винт мне что-то напомнил — что-то чрезвычайно неприятное…

Ведьма предстала перед нами из сумрака деловитой теткой средних лет, по-своему симпатичной, с узким лицом, светлыми локонами ниже плеч, ироничным ртом. Из ведьмачьего у нее были только желтые глаза и смутно знакомые мне значки на отделке длинного платья и передника — светлых, почти белых.

(—Ух ты, — сказал Хайям. — А почему вы в белом?

— А это, гостек, чтоб кровососов не привлекать, — ласково сказала ведьма.

— Кровососов… — медленно сказал Хайям и задумался.)

Звали ее Ириной Тойвовной.

Дед на правах завсегдатая пошел поколоть дров, да и задремал. Ведьма стремительно вздула самовар, мы попили чертовски забористого настоя каких-то листьев, травы, сушеных соцветий черемухи и, кажется, коры или корешков: у напитка был легкий смолистый привкус. Всякую усталость сняло на счет «раз»… К чаю было сдобное печенье и мед.

Потом фольклористы остались сидеть за столом и записывать заговоры, наговоры, привороты и обереги, а я с позволения хозяйки начал изучать хозяйство.

Дом был не совсем типичный для здешних мест — он скорее напоминал поморскую избу, только размером поменьше раза в два: с высоким полуподвалом, галереей-верандой, обитаемым чердаком и разноскатной крышей, выстланной дранкой. За печью — настоящей финской, с камельком — обнаружился теплый клозет (на лето, правда, закрытый). Поленница за домом внушала уважение — как, впрочем, и бензопила, висевшая тут же на столбе. В стойле дремали две лошадки с огромными, как у пони, челками, а запах и похрюкивание выдавали наличие где-то неподалеку свинарника. Отдельно в стороне стоял лабаз «на курьей ноге» — высоком, в два роста, опаленном пне.

По правилам, следовало полностью дом промерить и в масштабе перенести на миллиметровку. Это такой геморрой, что и представить себе невозможно. Если не верите или хотите произнести речь про ленивых студентов, попробуйте для начала изобразить хотя бы собственный квартирный санузел плюс кухню. Если вам повезло и вы живете в хрущевке со скошенными стенами, вам будет особенно интересно. Как человек тертый, я по этой самой причине миллиметровку нарочно забыл, а если бы ее взял кто-то другой, утопил бы или случайно использовал на растопку, поскольку изначально планировал обойтись подробным фотографированием с приложением рулетки; рулетка у меня яркая, широкая, все будет прекрасно видно. Жилой этаж, подвал с приличным запасом прошлогодней картошки и всяческими солениями на полках, чердак — не захламленный, как это обычно для старых домов, где живут долго-долго, а почти пустой — разделенный на три объема, причем центральный вполне мог бы послужить еще одной комнатой. Возможно, раньше тут кто-то и жил… Три сундука — кажется, старинные ящики из-под снарядов — стояли под стеной, я хотел спуститься и испросить позволения заглянуть в них, но из горницы доносился распев Ирины Тойвовны, я решил не отвлекать ее, а потом про сундуки, к сожалению, забыл. Возможно, в них ничего и не было: старые половики, драный тулупчик… а возможно, и сокровища: книги, расписные тарелки, иконы… В глухих местах на чердаках настоящие клады попадаются. Уже и легенды складывают и про сами уники, обнаруженные под горой ветоши, и про лихих людей, которые рыщут по заповедным местам в надежде обскакать на лихом своем коне краеведов и накладывают загребущую лапу на все, в чем мерещатся им будущие килотонны баксов. Противно, если честно. Черные археологи — конечно, гады. Но они хоть мертвых грабят, которые сраму не имут и вообще на нас особо внимания уже не обращают. А эта вот погань, плюнем на легенды, действительно есть, почему-то паразиты у нас очень быстро заводятся, и грабит она живых людей, обычно пожилых и совершенно беззащитных. И тащит она из чужих домов то, что за деньги-то не продать, а ценность имеет невыразимую: для тех, кого обокрали. Чаще всего иконы, конечно. Новодел, копеечный, только на базаре сбыть, а у людей в этом память, да не одного поколения…

Икон, кстати, в ведьминой избе не было ни одной. В красном углу висели венок, бубен и кантеле (кто не знает — это типа гуслей; кто не знает про гусли — это типа среднее между старинной гитарой, совершенно не пригодной для хард-рока, и ящиком, похожим на скворечник с натянутыми на нем струнами) и сидела тряпичная кукла в красном платье и красных сапожках. Я сфотографировал. Бубен и кантеле — явно не для красоты, хорошо видно, что ими активно пользуются. Про венок я не понял. А от куклы мне что-то нехорошо стало, и я быстренько переключился на венцы, ставни, притолоки… Вы не представляете, сколько у избы запчастей.

Точно так же, сопровождая фотографии заметками, надиктованными на ту же карточку, я обошел двор, сарай, конюшню, свинарник…

Не могу представить себе — вернее, не могу примерить на себя, — как можно вести такое хозяйство практически в одиночку и на большом расстоянии от остальной цивилизации, без магазинов и разделения труда. Чем кормить лошадей и свиней? Нуда, накосить сена… посадить картошку, посеять овес. Но, ребята… в одиночку? Ладно, вдвоем — где-то есть и заявленная дочь. Все равно не верится.

Но факт.

Солнце скрылось за дымкой, это и к лучшему — не будет контрастных теней. Честно, я не очень хороший фотограф… как шахматный игрок: очень посредственный, но внимательный, старательный и аккуратный. За это меня даже пару раз хвалили…

В общем, в поисках лучшей точки для съемки лабаза я отступал и забирал влево, глядя в экранчик аппарата, а не под ноги и не по сторонам. Кустик, еще кустик… и вдруг я оказался за каким-то штакетником по грудь высотой, неровным, беленным известкой, оскаленным, — оглянулся… и тут, ребята, я вам точно говорю: сердце у меня остановилось по-настоящему. Вот точно так же было на тех переговорах… нет, потом. Переговоры те я никогда не забуду, а эту картинку могу в любой момент…

Короче, все было как в кошмаре, про который я недавно рассказывал. Не было комнаты — было что-то вроде загона с калиткой, в которую я и впятился. В загоне стояла девочка в коричневом платье и клеенчатом светлом фартуке. Она стояла неподвижно и смотрела в мою сторону, но куда-то мимо меня, мимо и поверх. Руки у нее были ненормально длинные, до колен. На скуле и щеке виднелся старый шрам.

Я, кажется, начал очень медленно падать на спину и хаотично заерзал почти на месте, чтобы как-то вернуться к вертикали, потом отступил немножко, и тут за кустами раздались шаги. Всего оружия у меня был фотик, но и он выпал из рук и, стукнувшись о землю, выплюнул из себя батарейки.

В калитку вошла оскаленная собака. Она была грязно-белого цвета, с очень толстыми ногами — и, кажется, у нее был горб. Или это шерсть стояла дыбом. Собака хакнула, чуть наклонила голову и с места прыгнула на меня. Я даже не успел шевельнуться. Я вообще ничего не успел. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Хукку, — сказала девочка.

Собака остановилась в воздухе и медленно опустилась на землю.

— Эи суо, Хуку.

Голос ее был ровный и гнусавый, будто ее с детства мучили полипы в носу.

Собака полностью потеряла интерес ко мне, села и принялась чесаться.

— Он хороший, — сказала девочка то ли мне, то ли собаке.

Мы оба кивнули. Я сглотнул и задышал.

Дальнейший обход хозяйства я совершал в сопровождении Лили (так звали девочку) и Хукку. Не могу сказать, что это помогало в научной работе и восстановлении душевного равновесия.

Лиля была аутисткой — не такой, как в кино, где это всегда капризные гениальные дети, которые не могут добиться понимания у безжалостного и слишком быстрого мира взрослых, — а нормальная сельская аутистка с запасом в сорок слов, приспособленная чистить свинарник или собирать грибы; правда, то, что она умела, она делала хорошо. Я посмотрел, как она чистит. Я бы так не смог.

Еще в школе, когда я увлекался психологией пополам с научной фантастикой, мне попался некий труд (название и автора я благополучно забыл), где объяснялось, что правы и материалисты, и эмпириокритики и что любой человек живет только и исключительно в собственном внутреннем мире, «программной модели Вселенной»; и от того, насколько полно и правильно эта программная модель описывает материальный мир, зависит жизнь этого человека и его процветание.

Похоже, что Вселенная Лили вполне описывалась четырьмя десятками слов… при этом обеспечивая ей весьма комфортное проживание и достаточно высокий статус.

В общем, объяснить ей что-то было трудно, а заинтересовать чем-то — просто невозможно. Лиля была самодостаточна в своем коконе. Лиля была бесподобна в том, что умела. Лиля не нуждалась во внешнем подтверждении своей уникальности. И все это — безотносительно меня, равно как и всего остального человечества. Человечество могло в одночасье сгинуть — Лиля бы этого не заметила и ничего от этого не потеряла.

Впрочем, кое в чем Лиля действительно оказалась бесценна. Пасеку я без нее не нашел бы.

Представьте себе семь толстенных ив, растущих вокруг травяной полянки (посреди полянки стояли ящик и бочка — надо полагать, со всякими дымогарами и масками). У каждой липы невысоко от земли было утолщение обхвата в полтора-два, и в каждом утолщении зияло дупло. Где и жили маленькие, но стремительные дикие пчелы.

Вообще на пасеках очень хорошо пахнет. На мой нюх, это вообще едва ли не лучшее место на свете. Но вот здесь меня почему-то дергало, что-то примешивалось к общему запаху, заставляя нервничать и морщиться…

И там, на пасеке, когда я уже вволю поснимал и общие планы, и отдельных пчелок на летках, меня чуть было второй раз не хватил святой Кочур; то ли ветер резко дунул (да, кроны зашумели), то ли я так неловко повернулся — но вдруг прямо на меня вывалилась на веревочке моть, она же мотря, — хворостяное пугало то ли от птиц, то ли от недобрых духов, то ли от тех и других сразу. Висит такое на высоком суку, раскачивается — и вдруг как прыгнет…

Это было то самое чудовище из моего сна.

8

Хороший повод вернуться к лодке и посидеть на причале… Меня давно так не трепало, и я боялся сорваться. Хотя все говорят, что у меня нервы как веревки. И что доходит до меня как сквозь кирпич. И то и другое правда. Но вот иногда…

Я курил, старался унять дрожь и жалел, что здесь нету Инки: мы бы с ней забрались в сено… там поодаль я видел недоеденные стожки сена… Это при том, что с Инкой у нас ничего еще не было, кроме подмигиваний и симпатии, — но я был на сто двадцать процентов уверен, что все так бы и получилось, и очень хорошо бы получилось, само собой и так, будто именно этого в жизни и не хватало. Но вот беда — Патрик была так далеко…

Она мне через несколько дней — когда мы сидели в подвале — рассказала, что в это же примерно время испытывала страшное возбуждение вплоть до галлюцинаций, но возбуждалась она не на меня, а на кого-то невидимого или незнакомого, потом однажды она вспомнила лицо, но тут же забыла; единственное, что осталось, — это то, что она этого человека прежде не видела, а видела уже после событий, до которых я еще не дошел.

Я это сразу тогда, в подвале, и записал в блокнот. Патрик же на следующий день забыла рассказанное начисто.

Я докурил, вроде бы справился с дрожью и встал. Колени были слабые. Повернулся. Шагах в десяти от причала неподвижно стояла Лиля. Рядом с ней сидел Хукку. В зубах у него была веточка. В буйной шерсти путалась пыльная седая трава.

Дед вышел из-за угла, потягиваясь.

— Ну что, студент? — улыбнулся; я вдруг увидел, что зубы у него ровные, белые и явно свои. — Сборол свою задачу?

— Не знаю, — сказал я. — Вернее, не понимаю. Как они вдвоем со всем этим справляются? А зимой?

— А ты Аринку сам спроси, авось расскажет… — Он усмехнулся. — Хозяйство-то ей в наследство досталось, она как раз с пузом ходила, когда тут… Не, не буду я, пусть сама. А то нашлет немоту, знаю ее. Она так-то не злая, сочувствие имеет, но раздражительная. Прямо как русская. Да она немножко русская и есть чего скрывать-то. Мать у нее настоящая ведьма была, поморка… Не, сам все спрашивай, все дознавай, а я пойду карбюратор продую. Часов в девять обратно поплывем. Девкам скажи да парню этому чудному…

Но Ирина Тойвовна как-то так красиво и искусно обошла мою просьбу об интервью, что я долго был уверен, что интервью взял. Видимо, мне передался восторг филологов, которые в тот момент походили на кошаков, забравшихся в ведро сметаны. Они даже не разговаривали, а только часто дышали…

Однако наступило время телесного ужина. Был он по-деревенски скромен: окрошечка с крутым яйцом и жаренная в муке хрустящая красноперка. Пока хозяйка возилась со сковородкой, я в порядке приобщения к маткультуре решил наварить картошки. Поначалу я не мог приспособиться к печи, ладилось не очень, и я — пожалуй, просто чтобы привести нервы в порядок — принялся бубнить себе под нос всякие нескладушки. Я так часто делаю, смысла в них особого нет, главное с ритма не сбиваться. А тогда почему-то вполне толково получилось, кусками даже запомнилось:

Печь истопим мы без спешки

Жар ровнее подгадаем

В чугунок воды студеной

Мы нальем, чтоб закипела

Дочиста отмоем шкуру

А срезать ее не будем

Высыплем картошку в воду

Выждем столько, сколько нужно

Ложка масла, ложка соли

Добрый чугунок картохи

И не то чтоб ранний завтрак

Также и не ужин поздний

А как раз в обед поспеет

Вовремя, что очень важно

Интересная вещь: я чувствовал, что Ирина Тойвовна на меня даже не смотрит. Но явно заценила. По-взрослому так. Хотя не исключено, что на ее доброжелательность повлияла полукилограммовая пачка масла, бережно привезенная мной из Питера и врученная после знакомства с глазу на глаз. Не хотел, чтобы ребята думали, мол, выпендриваюсь. Ну не просекли они фишку, а я просек: мой подарок был стоящий, а открытки с видами города и магнит на холодильник (Вика постаралась, а Артур недосмотрел) я аккуратно оставил в основном лагере.

И, кроме шуток, я действительно успел вовремя. Широкая тарелка с рыбой и здоровенный чугун с вареной картошкой пришли на стол ноздря в ноздрю, словно мы заранее сговорились. И только после этого Ирина Тойвовна поглядела мне в глаза и уважительно прижала пальцы к губам.

— А почему Лили нет? — тихонько спросил я хозяйку.

— Она не любит есть за столом, — так же тихонько ответила она. — У нее своя компания.

И тут пришел дед. Он сказал, что либо мы прямо сейчас побежим домой на веслах, либо уж заночуем и завтра побежим на моторе — потому что ремонт потребует времени.

Филологи почему-то посмотрели на меня. Типа, раз уж ты занимаешься материальной культурой, значит, должен лучше ориентироваться в материальном мире. Не то что мы, вольные дети эфира…

— А как с погодой? — спросил я деда.

Тот развел руками.

— Ветер будет несильный, но встречный, — сказала Ирина Тойвовна. — На веслах намашетесь. Давайте лучше почаевничаем — и в баню. Протопишь, Петрович?

(Кстати, я догадался, почему Ладислав Каренович распознал во мне старшего и опытного. По ботинкам. На мне были старые солдатские берцы, а на остальных — кроссовки или резиновые полусапожки. Все элементарно, когда присмотришься.)

К чаю снова был мед, на этот раз не выкачанный, а сотовый — и тот запах, который беспокоил меня на пасеке, стал более отчетливым. Я пытался определить его, но так и не смог. Дым? Скорее да, дым, но не древесный, и не дым тлеющей соломы… торф? Потом мне показалось, что это запах разрытой земли, но как сотовый мед может пахнуть разрытой землей?

В общем, я решил, что пусть это будет торф.

В баньке могло поместиться одновременно только двое, поэтому распределились так: первыми, в самый жар, идем мы с Омаром, потом в жар помягче идут девушки, а замыкают цикл хозяйка и дед.

Я почему-то с самого начала подумал, что карбюратор засорился не случайно…

Баню явно построили совсем недавно — то ли старая сгорела, то ли чем-то не устраивала хозяйку. Стояла она на самом берегу, и прямо из мыльни можно было сигать в водичку. Мне показалось, что там совсем мелко, — но это был лишь обман зрения.

В предбаннике горела синяя китайская лампочка, которая днем заряжается от солнца, а в мыльне и парилке свет был только от окошек размером в лист А4. Впрочем, глаза быстро привыкли…

Ладили баньку с любовью и для себя. Доски подогнаны и заглажены-зашлифованы до ласкающей кожу округлости. Поначалу я сторожился заноз, а потом понял, что здесь можно хоть твист босиком выплясывать, хоть брейк-дансом заниматься (если ноги подожмешь, чтобы в потолок не воткнуться). Ни ступням, ни лысине ничто не грозит. Сам я брейк не понимаю, но когда на голове юлой вертятся — это впечатляет. Про твист, если честно, я знаю еще меньше: в каком-то старом фильме толстый смешной Евгений Моргунов тушил сигаретные окурочки то левой, то правой ногой, а потом грациозно (при его туше!) завертелся на обоих носках одновременно и пошел собирать деньги. Это были курсы по обучению твисту.

А вы заметили, что мне все время хочется говорить не про существенное, а про сопутствующее — что к слову подумалось, вспомнилось, пришлось? Я, когда это засек, сильно раздражался поначалу. Потом понял, что неспроста. Потом пользоваться начал. Из всякой фигни, которая никакого отношения к делу не имела, я выкрутил, откуда лезли ассоциации, а уже из этого навспоминал другой фигни, и вот ее я именно видел, в том или ином качестве. Почему сейчас об этом вспомнил? Откуда твист с брейк-дансом — пока я деревянные плахи-то с восхищением оглаживал, разглядел, что вдоль всех четырех стен парилки, в том месте, где в наших квартирах плинтус, выжжен простенький значочек: перевернутая свастика. На всякий случай поясняю: к фашистам это никакого отношения не имеет, символ — один из древнейших в мире, используется исключительно на пользу, и я бы не удивился, если бы весь ведьмачий дом был им расписан заместо обоев. А вот так, чтобы на стенках в бане, да еще у самого пола, — это странность. И когда я в эту странность вгляделся, в очень похожие, но не одинаковые значки, каждый выжжен не клеймом, а от руки и через неравные промежутки, самую малость неравные, меня вдруг повело, закружило, черные каракули сдвинулись с места и в один удар сердца понеслись в хороводе…

Я не перегрелся. Я по полу ползал, где прохладнее всего. А когда из этой круговерти выпрямился, башкой в самый жар, — так в башке даже прояснело. И пришло высшее понимание: ты сюда париться пришел — парься.

Я лег навзничь на полку и стал обтекать на горячие доски, казавшиеся пуховыми.

— А что это у тебя? — спросил Хайям.

— На арматурину наделся, — сказал я.

— Насквозь?

— Угу.

— И брюхо из-за этого резали?

— Конечно.

— Круто.

— И не говори. Два раза чуть не сдох. Кстати, если ты мне по шраму веничком как следует пройдешься…

— О чем базар!

И Хайям прошелся по мне веничком. Не только по шраму. Не скажу, что виртуозно, но не тупо.

А потом я сиганул в речку, поджав на всякий случай ноги, и понял, что глубины там — с головой, да еще с походом. Я уходил и уходил вниз, ожидая удара о дно, а дна все не было, а потом оно мягко-мягко подставилось под ноги.

Под водой я поднял лицо вверх и открыл глаза. Темное рифленое зеркало водной поверхности отразило все, кроме меня.

Я вынырнул. Мира могло уже не быть.

Чтобы девушек особо не смущать, мы с Хайямом и дедом уселись в горнице и, приняв некоторое количество крепкого напитка неизвестной природы (из знакомых ингредиентов я определил только этиловый спирт), предались разговорам. Снаружи доносился веселый визг.

— Ту же Лоухи взять, — сказал вдруг дед, словно продолжая недавно прерванный разговор. — Что в ней такого злого-то? Двух дочек засватали, да тут же их и загубили, Сампо разбили, которое сами как выкуп отдали, — ни себе, ни людям… Что, сиди-терпи — так, что ли? Она же дуурэн и страны правительница, с ней так нельзя. И этот Лемминкяйнен… Он же сам приехал, никто не звал, скандал устроил, мужа Лоухи на состязание по пению вызвал — ну и проиграл, понятное дело. Ах так! Взял нож и убил мужа. Убежал. Конечно, Лоухи его догнала. А кто бы не догнал? Вон Арина до чего мирная, и то…

— Что — «то»? — жутким шепотом спросил Хайям.

— Ну… может. Может. Всякое может. Главное, чтоб под горячую руку к ней не попасть…

— В червяка? — Голос Хайяма опасно дрогнул.

— Нет, в червяка — нет… Такого не видел. А вот заморозить среди лета… это было. Да сами ее спросите, чего я буду…

— Не хочет она рассказывать, — вздохнул я.

— Ну, раз не хочет — значит, не хочет. Значит, воля ее. Тут уж только мириться… да.

Я, кстати, не исключаю, что проблемы Лоухи и ее мифологических современников дед Терхо искренне воспринимал как личные и глубоко актуальные. А потому говорил про них при каждом удобном случае, то есть — при каждом визите студентов, продолжая ровно с того места, где прервался год-два-пять назад. Потому что для студентов-филологов, в отличие от прочего несеверного народа, имя Лоухи — хотя бы не пустой звук. Хотя бы. Допустим, да, фольклорный персонаж. А кто, скажите на милость, из известных людей, умерших к моменту вашего рождения, не является для вас фольклорным персонажем? Захотите поспорить — начните, пожалуйста, с Василия Ивановича. Или Ивана Васильевича, на выбор. Оба, зуб даю, существовали на самом деле.

Когда Вика с Валей предстали перед нами эдакими упарившимися наядами, мы с дедом и Хайямом исполнили уже немало песен, а тут я девушек подначил раскидать на голоса «Поминки по Финнегану». С легким подколом. Потому что у филологов есть священная корова по имени Джойс (его мало кто читал, даже из самих филологов, но если при них про эту священную животную хотя бы пошутить, забодают — с фанатичным блеском в глазах и оскале зубов), а у Джойса — совсем уж священная книга упомянутого названия. Книга эта отличается тем, что ее почти никто не может прочесть даже из тех ирландцев, кто сборол остальные книги Джойса на родном англо-гэльском. Прикол в том, что не все ученые сошлись хотя бы в счете языков, на которых Джойсовы «Поминки…» написаны. А назван сей талмуд по народной ирландческой песне, очень разухабистой. А лично мой подкол заключается в том, что некоторые историки песню эту спеть могут, а филологам поддержать — слабо. Ну вот я и начал:

Жил на Уокер-стрит в Дублине Тим Финнеган,

Сладкоголосый жентельмент.

Чтоб монетки оттягивали карман,

Он на стройке таскал по лесам цемент.

Девочки все-таки подхватили:

Ну а главною страстью его и мечтою

Было то, чем Ирландия так щедра,

Называл он спиртное живой водою,

В кабаках оживляясь с утра до утра.

Ну а потом в четыре голоса и в переводе:

— Кружка о кружку бьет тараном,

В пляске ботинки пол пробьют,

Так и мелькает дно стакана,

Пьем мы за Тима, сколько нальют!

Теперь я опять соло, а девочки делали так: «бу-бу-бу-бу»:

С бодуна Тим любил забираться повыше,

Но однажды его подстерег сюрприз,

На дрожащих ногах он забрался на крышу

И стремглав полетел черепушкой вниз.

И друзья отскребли его и отмыли,

Снаряжают Тима в последний предел:

В гроб кладут самогонку в большой бутыли

И бочонок пивасика на опохмел.

И сновахором, и прочем уже дед подхватил:

—   Тащим бутылки, драим ботинки.

Закуси мало? — Да хрен бы с ней!

Выпьем за Тима! Будут поминки

Памятней прочих — и веселей!

Я играл на гитаре, как на дикарском банджо, и думал: ну лишь бы струны не лопнули!

Мама Тима уставила стол пирогами.

Чаепитие чинно прошло, как встарь.

Поминали пристойными Тима словами,

Ну а, перекурив, перешли на вискарь.

И завыла вдруг Бидди, дербаня душу:

«Ах ты жмурик мой, чистенький, сладенький — страсть!

На кого покинул нас, Тим, дорогуша…»

Рявкнул Пэдди: «Эй, солнце, захлопни пасть!»

И хором, и Ирина Тойвовна с нами:

—   Чокнемся, парни!

Выпьем, девчонки!

Тима помянем достойного!

Кружка о кружку бьется звонко

— Пьем за здоровье покойного!

И тут я почувствовал, что голосок мой, хоть и слабенький, но противный, сейчас кончится, а впереди еще два куплета, и перешел наречитатив: Тут Мэгги, губенки поджав, занудила:

«Биддичка, ты не права, мой свет».

А Бидди ей как звезданет по рылу!

Нокаут — вот лучший ирландский ответ.

Эта забава заразней сыпи

— Бабский не бабский — вскипел мордобой.

Выплюни зубы, чокнись и выпей.

Хей! Целым никто не уйдет домой.

А пока они пели припев — орали припев — нет, очень громко, срывая голоса и заходясь от восторга, орали припев! — я чуть-чуть отдохнул.

В Микки швырнули бутылкой — мимо!

Он увернулся — ай молодца!

А виски разбрызгался прямо на Тима,

От вымытых пяток до морды лица.

Труп задрожал, пятернями зарыскал,

Сел во гробу и сделал вдох.

Выдохнул: «Хрен ли хлестаться виски?

И мне не налили — прям будто я сдох!»[1]

И когда они снова орали припев:

— Мордой об стол, кулаком по ребрам,

Кружкою по подоконнику…

Славятся дублинцы нравом добрым

И уваженьем к покойникам!

Я делал так: «Уа! Уа-уа! Уауауау-а!»

— Эх, хороша песня, — сказал Петрович, поводя плечами. — И эх, Арина, забыли мы с тобой сплясать! Ну да еще не поздно!

— Поздно, поздно, — сказала она. — Угольки уже чуть дышат.

И они побежали в баню.

Мы с Хайямом улеглись на чердаке, на толстых сенных матрацах, девчонки — в большой горнице, а дед с Ириной так, по-моему, и остались в бане, шалуны.

— Костян! — позвал Хайям.

— Ы? — мне так хотелось спать, что язык не работал.

— А вдруг это правда?

— Ну.

— Тогда что получается?., тогда получается, что…

— Дураков, каких мало, — подавляющее большинство, — сказал я.

— Что?

— Десять тысяч тонн. Каждый. Не бывает. Но стоят.

— Ты бредишь?

— Сплю. Брежу. Хожу во сне…

Во сне я действительно куда-то шел. Под ногами светилась трава, а где не было травы, переливались подземным светом прозрачные камни. Я что-то мучительно искал…

Потом мне приснилось кантеле Вяйнямейнена, сделанное им из черепа гигантской щуки, от звуков которого все люди кругом падали на светящуюся землю и засыпали. Только я один мог сопротивляться этому чудовищному зову сна. Слепой череп щуки, черный, лоснящийся, с отчетливыми сколами, трещинами вокруг дырок, куда были вкручены колки, и затейливыми швами между костей, подрисованными не то пылью темной, не то мокрой грязью, череп с оттопыренными жаберными дугами, слегка вывернутыми, словно кто-то буквально секунду назад еще держался за них пальцами и вот — отпустил — этот череп размером с танк висел невысоко над землей, не без изящества поворачиваясь из стороны в сторону, ловя меня раструбом открытого зубастого рта. Зубы и челюсти были украшены мелким неразборчивым двуцветным орнаментом. Струны слегка подрагивали, и было в том нечто непристойное. Я достал гранату, но она песком рассыпалась в руке. Никакое оружие я не мог удержать…

Не помню, чем все кончилось. Наверное, я все-таки победил.

9

На обратном пути мы попали в туман. Как раз напротив столбов.

Было утро, и не такое уж раннее: часов девять. Воздух был прохладный, вода — тем более. Эти озера никогда не прогреваются. Ветра не чувствовалось совсем, и поверхность была как совершеннейшее зеркало, и только от лодки бежали усы-волны. Я опять сидел на самом носу, но теперь устроился так, чтобы смотреть вбок и вперед. И увидел, что вода впереди стала как молоко, в котором ничто не отражалось. Через минуту мы в молоко это вплыли… Сначала оно даже не доходило до бортов, я опустил руку и ощутил холод — будто эту туманную пленку сюда пригнало с ледника. Потом молоко подернулось рябью и стало похоже на облака, когда на них смотришь с самолета. А потом — оно перелилось в лодку, еще с полминуты наши головы торчали над поверхностью, но скоро накрыло и их.

И дед сразу заглушил мотор.

— Петрович? — позвал я.

Звук голоса был не мой, я его не узнал. Гулкий, как будто я говорил в гитарную деку.

— Постоим, — понял меня еле видимый дед. — А то далеко заплывем…

Я слегка удивился, поскольку озеро есть озеро, деться из него некуда, плыли бы потихоньку, — но спорить не стал. Его это озеро, он тут хозяин. Сказал стоять — будем стоять.

Мотор потрескивал, остывая.

— Туман, — раздумчиво сказал Хайям. — Сейчас появятся чудовища и будут нас жрать.

— Сырыми, — добавил я. Я догадался, на что он намекает.

Девочки догадались тоже. Стивена Кинга филологи хором презирали. Но читали в обязательном порядке, чтобы презирать аргументированно.

Честно говоря, даже я (с нервами толщиной в веревку) вдруг ощутил… нет, не страх (тогда я еще ничего не понимал в происходящем) и не ту приятную щекотку, которая возникает от страшных историй, рассказанных у костра ночью, — нет, что-то другое. Сродни неловкости. Не знаю почему. Наверное, где-то глубоко внутри себя я уже понимал, что мы выскочили из круга привычного, обыденного, а ведем себя по-прежнему, и на подлинное выдаем привычную реакцию — как на фалыпак, потому что привычно знаем, что все на свете фалыпак. При этом на самом деле, от нутра, мы так, может быть, и не думаем, но — так принято. И должно что-то очень серьезное произойти, что-то больно должно ударить, чтобы мы перестали хохмить и глумиться и сказали что-нибудь искреннее…

Но потом мы и это заключим в кокон. Как я заключил ту школу. Заключил и выбросил ключ…

Потом обязательно расскажу. Уж этого-то я не забуду никогда.

В общем, они там втроем друг дружку пугали и повизгивали от удовольствия, а я как-то очень сильно отстранился и их почти не слышал, а если слышал, то не понимал, потому что они говорили не на моем языке.

Но и другого ничего я не слышал…

— Тихо, — без всякого выражения сказал вдруг дед, но наши мгновенно замолчали. А я вернулся.

И услышал ритмичный плеск. На счет «четыре». А потом к плеску добавился еще какой-то звук: «Ххха-а! ххха-а!»

В общем, это был почти синхронный плеск нескольких весел и то ли дыхание гребцов, то ли команда кормчего…

— Что это? — прошептал Хайям — и сам себе захлопнул рот ладонью.

А кто-то из девчонок — кажется, Вика — вдруг запричитал почти беззвучно, и еще беззвучнее Петрович цыкнул на нее.

Мы затаились, как подводники, легшие на дно.

Звуки гребков надвигались, теперь было слышно еще и непонятное, ничему не в такт бренчание — будто кто-то совсем неумело пытался играть на хомусе. И наконец все так приблизилось, что слышны стали характерные шлепки воды под днищем…

Почти бесформенным сгустком тумана странная ладья прошла мимо нас на расстоянии вытянутой руки. Я рассмотрел только красные лопасти трех весел, с которых стекала вода, — они погрузились и взметнулись так близко, что нас по-настоящему окатило. Остальное угадывалось: покатый борт, приподнятая корма, толстая мачта без парусов…

— Вадар лукт? — донесся гнусавый голос. — Вемс фельардет?

(Фраза эта застряла в голове намертво, клещами не выдрать. Что означает, не знаю.)

Нашу лодку качнуло — раз и еще раз.

Через какое-то время я вспомнил, что нужно дышать.

Потом туман поднялся, и между ним и водой образовался просвет — поначалу метра в два. В который дед и ринул нашу лодку со всей мощью неполных четырех лошадиных сил.

БЫЛО зябко. Гораздо холоднее, чем ранним утром.

Потом туман поднялся еще немного — и пошел дождь.

— Петрович, а кто это был? — спросил Хайям.

— Не знаю, — сказал дед. — И знать не хочу. Не наши какие-то.

— Откуда тут не нашим взяться?

— От сырости.

— Я серьезно.

Дед промолчал. И потом, сколько мы ни приставали, только отмахивался.

— Ну что, как скатались? — Сергей Рудольфович встречал нас на берегу. — Познавательно?

— Уф-ф, — сказал я. — Более чем.

— И у нас тут интересные дела…

Как только мы уплыли, приехали трое милиционеров на уазике. Сказали, что неделю назад из части сбежал солдат с автоматом и что его вроде бы видели в наших местах. В общем, чтобы мы были осторожны и бла-бла-бла. Но вели менты себя как-то странно, и иногда казалось, что они сами не понимают, где находятся и что делают. Циничный Джор тут же высказал предположение, что на самом деле они потребили весь годовой запас грибочков и пожаловали за новыми. Они пробыли на хуторе почти шесть часов, смущая девочек и зля преподов; пофигистичный же Джор пытался раскрутить их на сказки и легенды грибных ментов, потому что не может же так быть, что у них нет никакого фольклора?.. В конце концов менты вдруг смутились, резко засобирались и уехали.

А где-то ближе к ночи пришли волки. Их увидел Артур, возвращаясь с рыбалки (полведра красноперки за два часа). Сначала он принял их за собак, но поведение этих собак было совсем не собачье. Они гуськом бежали по редколесью, а потом сели на той полянке, где мы высаживались из автобуса, и завыли на семь голосов. Тут всполошились старушки — они-то волков от собак могли отличить не глядя. Тут же всех (включая дворовых собак) затащили в избы, закрыли ставни, заперли двери… Оказывается, когда-то давно, сразу после войны, волки вот так же пришли летом, дождались темноты, потом выбили в избе окна, запрыгнули внутрь и загрызли председателя колхоза и гостившего у него брата, лютеранского священника.

Единственное же на хуторе исправное ружье хранилось у деда Терхо…

В общем, ночь прошла судорожно. Наутро, конечно, никаких волков поблизости не обнаружилось, собаки ликующе брехали на всю округу, что это-де они прогнали стаю… да и люди были как-то ненормально веселы.

Сильно пахло жареной рыбкой, но ее уже всю съели.

10

День до вечера, казалось бы, должен был запомниться — хотя бы как последний относительно нормальный день. Но вот не запомнился, и все тут. Помню только, как с помощью простого карандаша переводил на бумагу мелкий резной узор с какой-то доски — настолько мелкий, что его никак не удавалось сфотографировать. И что на ужин была удивительно, феноменально липкая гречка, я даже не представляю, что нужно сделать, чтобы гречка стала такой липкой — как пластилин. А молока опять не было.

Пара записей за этот день есть, но одна из них — подробно о погоде (зачем? — не знаю), а вторая — планы на завтра.

Ага. Хочешь насмешить Всевышнего — поделись с ним своими планами.

Итак, возвращаемся к началу нашего рассказа. «У одного мальчика было две девочки, и он обеих взял с собой на практику». Пока Вика плавала с нами брать интервью у настоящей саамской ведьмы, Артур решил снова приударить за Маринкой. И приударил. Нарушая всяческую этику, которую сам же в нас и вбивал.

Поясню: в отряде мы все — ученые. Даже так: УЧЕНЫЕ. Все буквы заглавные. Мы должны правильно выглядеть и правильно себя вести. Не вызывающе, не надменно, а очень уверенно. Чтобы интервьюируемый знал: ему оказана честь, что ты позволяешь ему, допустим, спеть для тебя. Не ты его умолил отчебучить хоть что-нибудь, лишь бы зачли практику и ты не остался без оценки, а он по собственному искреннему желанию шевелит извилинами, вспоминает стбягцие вещи, которые нестыдно представить ученому человеку, чтобы вошли они в книги, разнеслись по свету, обогатили мировую культуру, чтоб не стыдно было за себя как не помнящего культуру родную… Ну и вести себя мы должны соответственно: не пить, не сквернословить, разговаривать литературным языком, не куролесить, не флиртовать ни с местными, ни со своими. Это очень строгие и очень верные, на мой взгляд, правила. Нужно поддерживать хотя бы легенду, хотя бы видимость…

То есть Артур был не прав по-любому.

Мы играли с Хайямом в шахматы, и он наконец умудрился свести к ничьей три партии подряд. Дед, узнав про вчерашнее, почистил и смазал ружье-пятизарядку и теперь набивал картечные патроны. Джор что-то записывал в гроссбух, поглядывая на потолок. И тут снаружи Ниагарой накатил звук дамского скандала…

В общем, Вика застукала Артура с Маринкой на бережку, под навесом. Маринка, конечно, дура… нуда ладно. Все мы были слегка не в себе, хотя и не понимали толком.

И даже Артур, вылезший из-под навеса с расстегнутыми штанами, не просто делал вид, что все в порядке, а был в этом свято уверен. Типа а чего такого? Дело житейское, завел себе мальчик двух девочек…

Короче говоря, я дал ему в рыльце. Схлопотал в ответ — и тогда уж стал драться по-настоящему. Артур, конечно, на голову выше и в полтора раза тяжелее. И руки длиннее, что в драке очень важно. Но у меня был реальный опыт, а у него — только спортзал…

Однако довершить благое дело мне не дали. Нас разволокли — Джор держал меня, а Хайям — Артура, Рудольфыч же, возмущенный донельзя, рыча, вклинился между нами. Я даже представить не мог, что он умеет разговаривать на таких басах. Ну и словарный запас у него, конечно, богаче моего: фольклорист — это вам не гулькин хрен… Стоит вслушаться в обороты — и все мысли о драке выветриваются, руки шарят по карманам в поисках блокнота, а сам ты готов идти за этими волшебными звуками куда угодно, как те крыски-меломаны.

Правда, я оказался нетранспортабельным. Артур расквасил мне нос — у меня вообще-то нос совсем слабый, кровь может пойти и просто так, без всякого рукоприложения, — и я некоторое время сидел закинув голову и пережимая пальцами ноздри. В ухе, надо сказать, даже не звенело, а гудело. Но поле боя осталось за нами… так думал я, почти довольный собой. Я вдруг понял, что уже давно хотел накидать ему людей с добавкой. И вот мечта сбылась. Так внезапно.

Но скоро выяснилось, что Маринка исчезла.

Сначала думали, что она забилась куда-нибудь в укромное место, поэтому звали, уговаривали, бегали по берегу и редколесью, светили фонарями. Без толку. А потом меня торкнуло…

Такое у меня бывает. Редко, не по собственному желанию — и когда никто не подглядывает. Но вот в лесу, скажем, особенно на третий-четвертый-пятый день, когда город из организма выветрится, я могу идти с закрытыми глазами, не натыкаясь на деревья, и находить человека за километр или даже больше. Не знаю как. Ноги сами приводят. Так и тут. Я вдруг понял, почувствовал — в какую сторону она побежала. И понял, что она все еще бежит.

Метнулся в избу, надел куртку — и двинул следом.

Редколесье скоро кончилось, и началась чаща. Но чаща здесь, в каменистой местности, довольно проходимая — потому что деревья хоть и растут на камнях, но плохо. Хорошо они растут между камней. То есть чаща была вполне проходимая, но представляла собой лабиринт, путь по которому получался весьма петлистым. Если бы у меня была хоть малейшая возможность срезать часть петель, я догнал бы Маринку намного раньше, и… Получается, никакой возможности сократить путь у меня уже не было, но тогда я этого не знал и на извороты пути слегонца ругался. Именно слегонца. Беспокоиться за Маринку было совершенно не с чего. Наоборот, я надеялся, что пробежка пойдет на пользу воспаленному (или распаленному) девичьему воображению. Пардон, если обидел. Максимум, что ей грозило, — подвернуть ногу.

У меня был компас, я хорошо помнил карту, так что заблудиться не боялся. И Маринка со своими ролевиками довольно часто бывала в лесах. Ночь, как вы понимаете, в это время и в этих местах — понятие условное, тут много светлее, чем в Питере: совсем ранние сумерки, свободно можно читать. Ну, в лесу под деревьями было, конечно, потемнее…

Шел я — быстро, иногда даже пытался бежать — около часа. Определить расстояние до Маринки я не мог, но чувствовал, что по-прежнему иду верно.

На пути оказалась какая-то горка, не очень высокая, но довольно крутая. Я взобрался наверх. Это была даже не горка, а длинный вал — как будто копали канаву и всю землю откидывали в одну сторону. Канава тоже имела ожидаемое место — заросшая густым кустарником и, пожалуй, непроходимая. Из нее отчетливо тянуло болотом. Я покрутился наверху — и пошел по гребню вала налево. Потому что налево было правильней, чем направо. И буквально через пятьдесят метров наткнулся на Маринку.

Она стояла застыв — в какой-то неустойчивой позе, остановившись на полушаге; а в нескольких шагах перед нею присел, расставив лапы и наклонив тяжелую башку набок, белый зверь. Похожий на собаку.

— Хороший песик, — сказал я, опускаясь на корточки и правой рукой вытаскивая из кармана нож, а левой пытаясь нашарить камень или сук — и, разумеется, ничего не подворачивалось. — Хороший песик… ты чей? Я тебя видел где-то…

И тут до меня дошло, что это один в один кошмарное Лилино домашнее животное. Просто брат-близнец. Или сестра.

— И хозяйка твоя, наверное, где-то тут ходит, да? Грибочки собирает, траву целебную? Ты к ней сходи, к Лилечке, привет передай, скажи — ребята извиняются, мол, что не попрощались…

Я нес еще какую-то ахинею, а собака явно ждала, когда у меня кончатся слова. И, в общем, дождалась. Слова у меня кончились.

Тогда она повернулась и убежала.

— Ф-ф… — выдохнула Маринка. — Это ты. Как ты меня нашел?

— По запаху… Как-как. Шел и нашел. Ну ты даешь. Ночью — в тайгу…

— Дура, — равнодушно сказала она. — Лучше бы сдохнуть.

Она села на землю и обхватила руками колени.

— Зачем все? — спросила она кого-то — явно не меня. Но за неимением этого кого-то постороннего отвечать пришлось мне.

— Ну… У меня есть предположения, но тебе они могут показаться нелепыми.

— Ой, слушай, у меня еще та лапша на ушах не обсохла…

— Ты спросила — я честно попытался ответить.

Она помолчала.

— Костик… я дура, да?

— Без сомнения.

— А почему так? Я ведь умная на самом-то деле.

— В чем-то и умная. Одно другое не отменяет. Да и вообще — любая настоящая женщина должна уметь быть дурой.

— Уметь… Ха. Уметь. У меня это само получается. Все умная, умная, умная, и вдруг бах — и дура набитая. Потом снова умная.

— Кстати, дура набитая — это просто тряпичная кукла.

— Знаю… Тут они у каждой бабки есть. Спрашивала, зачем, что означают, — плечами пожимают: обычай, мол. Но смущаются при этом.

— Пойдем?

— Не хочу. Будут ржать и тыкать пальцем. Я завтра уеду.

— Ага. А потом уйдешь из универа и утопишься в Смоленке. И будешь утопленницей по ночам приходить к Артуру…

— Да ну тебя.

В голосе Маринки уже совсем не было слез. Радости, конечно, тоже не было…

Мы поднялись и пошли обратно.

И заблудились.

11

Чтоб было понятно: когда я шел по Маринкиному следу, я время от времени поглядывал на компас и еще удивлялся мельком, что иду практически по прямой — то есть на запад, просто нарезаю при этом петельки, удлиняющие путь. Теперь смотрите: берег озера представляет собой такую пологую дугу (лукоморье, да), направленную, в общем, с юго-востока на северо-запад. То есть я — мы — удалялись от него под углом в сорок пять градусов. Шли час, что по этой местности — ну никак не больше трех километров. Обратно мы пошли на восток, все так же петляя, но в общем и целом с курса не сбиваясь. То есть опять же через час мы должны были или выйти к хутору, или на дорогу, по которой приехали, или уткнуться в берег. Четвертого не дано.

Как же.

Через полтора часа я начал беспокоиться. Через два — реально испугался. Не сдох ли компас? Покрутил его так и этак, однако стрелка упорно показывала в одну точку. Даже если тут какая-то магнитная аномалия, то все равно мы шли в обратную сторону от первоначального маршрута и сбиться могли на несколько сот метров, не больше. Однако ни берега, ни дороги не было.

— Давай отдохнем, — сказал я.

— Давай. Устал? Ты меня извини…

— Да ладно… свои люди…

— Я просто… я как не своя была. Честное слово.

— Забей.

— Пытаюсь…

— Ты не пытайся. Ты просто забей.

— Забью. Буду опытной стервой. Дай сигаретку.

— Ты же не куришь?

— Только когда выпью.

— А пьешь, когда в карты много проигрываешь?

— Ага.

— На.

Мы покурили и помолчали. Потом я сказал:

— Ты знаешь… мне неловко признаваться, но мы, похоже, заблудились.

— Я догадалась, — сказала Маринка.

— Что будем делать?

— Как ты думаешь, нас ищут?

— А толку? Восемь человек… Думаю, Рудольфыч уже связался со спасателями, утром они будут на хуторе… Самое разумное — сидеть на попе ровно и ждать.

— Надо тогда какую-нибудь полянку найти или горку.

— Это да. И теперь смотри… — Я пальцем на ладони показал расположение берега и наш маршрут. — Если даже что-то у меня в голове сбойнуло, то получается, что мы шли параллельно берегу и дороге. Но если свернуть на север, то мы неизбежно упремся в озеро. Оно большое, его не проскочить. То есть пойдем на север — или до полянки-горки, или до берега, как получится. Согласна?

Она подумала.

— Разумно. Только…

— Что?

— Я ногу стерла. Точнее, обе. Но одну сильно.

— Ну, мать…

— Да, дура. Я уже говорила, по-моему?

— Да, что-то такое говорила…

Я полез по карманам. Обычно я всегда таскаю в карманах необходимые мелочи — особенно когда не в городе. Но я мог забыть переложить их из рюкзака…

Так, нож здесь, фляжка с НЗ здесь, фотоаппарат и диктофон здесь, сменные носки здесь…

Не забыл. Пластырь, фломастер с йодом, анальгин. Анальгин нам пока не понадобится…

— Подставляй.

Да, левый ахилл Маринка сбила капитально, в кровь, равый — только натерла мозоль.

Я обработал рану, заклеил. Проколол мозоль и тоже заклеил.

— Будешь как новенькая.

— Спасибо, Кость. Что бы я делала без тебя…

Я хотел сказать что, но вовремя прикусил язык. Как сказал Козьма П., «не шутите с женщинами, эти шутки глупы и неприличны». В четырнадцать я этого не понял, счел просто афоризмом, фразочкой от избытка остроумия, а с девятнадцати не устаю восхищаться: уже и не счесть, от скольких неприятностей уберегло лично меня буквальное следование, казалось бы, простеньким хохмам.

— Аккуратненько двинулись. Будет больно — говори сразу.

— Хорошо.

И мы пошли на север. На часах уже перевалило за полчетвертого, небо стало совсем светлым, думаю, начинался медленный северный восход. Вдруг как-то разом исчезли камни, лес поредел, стало больше берез. Наверное, из-за ярких белых стволов и светлой зелени я не обратил внимание на то, что за этими деревьями леса уже не видно. А потом туман стремительно сгустился и поглотил нас.

— Руку, — сказал я Маринке. Она послушно дала руку. Пальцы теплые, это хорошо. Мерзнуть — это хуже, чем голодать. Черт, зачем только я вспомнил про еду!

Было светло. Так бывает в горах, когда попадаешь в тонкое облако. Светящаяся пелена. Поминутно сверяясь с компасом, мы шли на север — неторопливо, поскольку торопиться было некуда.

И опять прошел час. Ни берега, ни дороги — ничего.

— Перекур? — предложил я.

— Давай, — согласилась Маринка. — Только…

— Что?

— Мы не можем ходить по кругу?

— Вслед за магнитным полюсом?

— Я читала — есть такие места… аномальные зоны…

— Я тоже читал.

— Может, и здесь? Недаром тут почти никто не живет.

— Не знаю, — честно сказал я. — В любом случае — надо выбираться на открытое место.

— Это да. И еще чтобы там был ручей. Или ключ.

— Или озеро.

— Лучше всего озеро.

— Тихо, — сказал я.

Где-то вдали, на пределе слышимости, возник звук мотора. Он медленно перемещался.

— Вот и дорога, — сказал я. Сверился с компасом. Судя по звуку, дорога оставалась справа от нас — а значит, мы вот-вот выйдем к озеру. Ну, если не вот-вот — то все равно выйдем. Проявив завидное упорство.

Мы прошли еще немножко вперед — и буквально выскочили на поляну. Туман все еще держался, светился, и поэтому, увидев контуры построек, мы оба подумали, что это наш хутор. И бросились со всех ног…

Но это, ребята, был не наш хутор.

Стоял покосившийся забор, подпертый зарослями такой густой крапивы, что я даже попятился. Ворота были без створок — только столбы и перекладина. Судя по неприбитой траве, в них давным-давно никто не входил. За воротами виднелся один дом, за ним угадывался амбар или хлев.

— Ухты, — сказала Маринка. — Заброшенный…

— Да, — кивнул я. — Наверное, тут таких немало.

— Колодец должен быть, — сказала она. — Давай найдем?

— Ну, давай…

Пить действительно хотелось чертовски.

Колодец имелся, но добраться до воды — а она вроде бы стояла внизу — не было ни малейшей возможности: отсутствовали не только ведро и цепь, но и ворот, и пара верхних венцов сруба. Как будто кто-то специально разорил это место, чтобы люди не возвращались.

Сам дом был типичной карельской избой в три окошка, с бесстропильной крышей и несимметричным перерубом — то есть в передней длинной стене сначала два окошка, потом идет внутренняя межкомнатная перегородка из таких же примерно по диаметру бревен, врубленная в переднюю стену или «в клин», или «в лапу», и потом — еще одно окошко. Отличием от множества подобных изб был навес над входной дверью, на перекладине которого с трудом различались какие-то знаки — наверное, обереги. Я попытался сфотографировать перекладину, но света было еще слишком мало, а со вспышкой видна была только чистая поверхность доски — фронтальный свет как бы заливал борозды. Ладно, подумал я, дома увеличим, плеснем контрасту…

Маринка потрогала дверь. Замка никакого видно не было, но дверь не поддавалась — возможно, была забита гвоздями или просто набухла.

— Давай войдем? — В голосе Маринки вдруг послышалось непонятное возбуждение. — Вдруг там… ну, что-нибудь? А?

— Да неловко как-то…

— Перед кем? Никого нет. И сто лет тут никого не было.

— Я вижу. Но все равно…

— Ай, да ну тебя…

Она повернулась к двери боком, наклонилась — и ударила стопой примерно в то место, где остались следы от дверной ручки. Удар у нее был несильный, но акцентированный. Двери в избах делались всегда открывающимися внутрь: кто-то из этнографов считал — чтобы не завалило снегом, а кто-то — чтобы нельзя было подпереть снаружи и поджечь дом… то есть поджечь всегда можно, а вот подпереть уже нельзя. В моей голове это плохо вяжется с миролюбием северных народов, хотя… Если припомнить любимого народного героя Лемминкяйнена (помните рассказ деда Терхо?) — версия приобретает осмысленность. Мало того что сам герой считал в порядке вещей заявиться на свадьбу, куда его специально не позвали, чтобы не портил людям настроения, мать не послушал, а ведь она его не пускала — нет, заявился, все испоганил и хозяина дома прирезал; так ведь и ответ прилетел, по нашим меркам, совершенно адекватный: всех родных обидчика, кого поймали, вырезали, а деревню разорили. И, что характерно, никакого удивления или возмущения в авторском голосе я не нахожу. Я в нем слышу: все так делают, особенно если сам виноват. Но вот что у меня с этим — вполне современным, то есть людоедским, не находите? — модусом операнди' не сходится, так это полное отсутствие в маткультуре залежей оружия. Должно быть, и много. Не-а. Но ведь не голыми же руками они друг друга душили?..

От лат. modus operandi — образ действий.

В общем, что-то здесь не сходится, но, увы — информации мало, копать и копать. Копать и копать.

Моя помощь в таранном деле Маринке не потребовалась, со второго удара дверь чуть приоткрылась. Теперь 1 уже отговаривать ее было бесполезно, а стоять в стороне — неловко.

Мы навалились вдвоем — раздался скрежет (и точно, это выдирались из косяка ржавые гвозди); образовалась щель, а потом дверь распахнулась.

Маринка скользнула у меня под мышкой и вошла первой.

В сенях стояла лавка, а на лавке — очень ржавое, буквально кружевное ведро. Я его щелкнул.

Дверь во внутренние помещения была только прикрыта. Внутри было совсем темно — окна закрывали дощатые ставни, и свет едва пробивался сквозь щели. Я подошел к окну и нащупал крючок. С совсем уж гнусным скрежетом заржавевших петель створки приоткрылись.

Как известно, избы возводятся вокруг печи. Карельские, рассчитанные на долгую морозную зиму, — тем более. Причем возводятся они очень продуманно: вот эта большая, в два окна, комната, в которую выходит только один угол печи, называется летней избой, а к зиме здесь должна выстроиться немаленькая поленница — чтобы не бегать за каждой порцией дров на мороз; а основное тепло печь отдаст в меньшую «зимнюю» избу и на кухню.

— Смотри, — сказала Маринка.

Я посмотрел. В углу на истлевшем половике грудой лежали серые, как бы покрытые копотью, кости. Больше в летней избе не было ничего.

Кости были не слишком крупные — ну и, слава богу, не человеческие. Я присел, отогнул угол половика и увидел большой собачий череп. Нет, не собачий. Волчий.

— Волк, — как бы услышав, что я думаю, сказала Маринка.

Я встал. Вдруг закружилась голова, и мне показалось, что сейчас опять пойдет кровь носом.

— Посмотрим дальше?

— Ну раз уж забрались со взломом…

— О! Свечка!

Маринка шагнула к окну, нагнулась и подняла с пола деревянную плошку с торчащей из нее полусгоревшей темно-коричневой свечой. Я поджег фитиль, мы дали огоньку разгореться — и пошли на кухню. Обычно самое интересное в деревенских избах находится на кухнях и чердаках.

Кухня носила следы разгрома. Здесь как будто дрались — лавка валялась перевернутая, стол был сдвинут с места, один стенной шкафчик покосился, другой — просто разлетелся в щепу. Что странно — на полу не было ни мусора, ни осколков. Словно вымели тщательно, причем совсем недавно. Целой посуды и вообще кухонной утвари тоже не было — вынесли? Дверца каржины (если кто не знает, то это такой деревянный короб, примыкающий к печи: сверху лежанка, а с торца — лестница в подполье) была изломана и сорвана с петель. Огонек свечи задергался, и мне показалось, что в подполье легонечко втягивается воздух.

— Как интересно… — пробормотала Маринка, наклоняясь к боковой стенке каржины. — Посвети, Кость.

На досках, отшлифованных песком, угадывались глубоко прорезанные узкие рисунки, которые снова, как и на перекладине ворот, не удавалось как следует рассмотреть.

— Сбоку, сбоку… — командовала Маринка. — Пониже… вот так.

Наконец свет действительно упал как надо, и стали видны знаки и фигуры.

— Олень… лось, да?., волк… еще волк… медведь… а это что?

— Паук, — предположил я.

— Нет, это какая-то составная руна, я думаю… так, а это?

— Ну не крокодил же.

— Щука! А это какие-то птицы. А это?..

— Человек, надо полагать.

— Какой-то странный.

— Лось еще страныне.

— Так, а тут что? Не рассмотреть…

— Не рассмотреть. Вернемся потом с фонарями, с бумагой, графитом, пофоткаем, снимем рисунок…

— Если найдем это место.

— Нуда. И если нас найдут.

— Должны найти.

— Должны…

Мы посмотрели друг на друга. Мне показалось, что Маринка только сейчас почувствовала отдаленный смутный страх.

— Ты думаешь…

— Нет, — сказал я. — На самом деле я думаю, что все будет нормально. Но, как добросовестный перестраховщик…

— Ладно, — сказала Маринка. — Пойдем посмотрим, что там в зимней, — и наружу. А то ничего не услышим.

— Разве что вертолет, — согласился я, — для вертолета еще рано. Наши кричать будут, а звук здесь и без тумана этого гадского вязнет.

Зимняя изба — маленькая, узкая, даже и в пустой было бы не повернуться — оказалась настоящим складом утильсырья, то есть сокровищницей (в нашем понимании). До потолка громоздились ящики и картонные коробки, перевязанные веревками, узлы, свертки… Пахло плесенью и грибком.

— По-моему, тут должны быть книжки, — сказал я.

— Старинные рукописи.

— Рукошитые коврики.

— Резная деревянная посуда.

— Ковшшшички…

Маринка сказала это с такой детско-жадной интонацией, что мы оба засмеялись.

— Что это? — Она вдруг оборвала смех.

— Где?

— Не слышишь?

— Нет.

— Посвети-ка…

Я приподнял свечу. Маринка перешагнула порог. Раздался негромкий мокрый хруст, звук изумления — и тут же звук падения.

В полу зияла дыра. Грибок сожрал половицы.

— Эй! — Я опустился на четвереньки. — Ты там как?

— Я тут… я тут ничего.

— Цела?

— Вроде бы… Да, цела. Все нормально.

— Ноги?

— В порядке. На носочки пришла.

Я наклонил свечку, чтобы тень от плошки не мешала видеть, что там, внизу, и немного не рассчитал: расплавленный воск струйкой полился вниз.

— Ты что?!!

— Был не прав, — быстро покаялся я. До дна ямы… метра три на глазок, рукой за руку не зацепиться… — Так. Никуда не уходи, я поищу какую-нибудь доску.

— Попробуй по лестнице, через каржину.

— Точно, я и забыл…

Но лестница меня привела всего лишь в маленькое подполье, не имеющее сообщения с той ямой, куда свалилась Маринка. То есть сообщение, наверное, какое-то было, воздух куда-то тек, причем ощутимо, но не было прохода. Я выбрался наверх, крикнул ей, что сейчас все сделаю, и пошел за лавкой. Свяжу две вместе — должно хватить… Вместо этого в сенях я увидел толстую, в руку, жердь с какой-то рогулькой на конце, прислоненную к стене по диагонали. Длины должно хватить… попробовал на излом — крепкая, выдержит.

И потащил ее внутрь.

Впрочем, через кухню я бы ее никак не пронес, застрял бы неминуемо — но, к счастью, догадался посмотреть, упирается ли внутренняя межкомнатная перегородка в печку. Нет, не упирается — промежуток в две ладони, прикрытый доской и замазанный глиной. В несколько ударов я эту доску вышиб, просунул жердь в образовавшуюся щель, нащупал концом ее дыру в полу…

— Костя! — глухо донеслось из-под пола. — Иди сюда! Ты только посмотри, что тут есть!

12

Маринка, конечно, тормоз. Мы возились со свечкой, а в ее кармане лежал сотовый телефон — по прямому назначению непригодный, конечно, но зато в нем был встроенный фонарик. И вспомнила она об этом, только когда я возился с жердиной. Заскучала, понимаешь, в темноте, задумалась, чем бы заняться, решила включить на телефоне игрушку — и тут ее осенило.

Короче говоря, яма, в которую она свалилась, была не ямой. Это было начало настоящего подземного хода. Начинался он, конечно, в подполье, но был отгорожен маскировочной стенкой — вот этой, надо полагать. Стенка была крепкая и пинкам не поддалась. Возможно, какой-нибудь секретный механизм отпирал ее… Маринка же (ну и я вслед за ней) попали в туннель сверху, провалившись сквозь его потолок. Свод оказался слишком тонким и обвалился уже давно, а потом подгнил пол этой хитрой, оказывается, избы…

— Финны, наверное, в войну проложили… — предположил я. — Ведет в какой-нибудь дот.

— Давай посмотрим. Если далеко, не пойдем.

— Гнилое все. К черту.

— Ну, Кость! Ну а вдруг? Вдруг там что-то необыкновенное?

— Этого я и боюсь, — признался я.

— Ты никогда не страдал избытком любопытства!

— Я страдал от него.

— Ладно. Ты подожди тогда здесь, а я посмотрю. Ну, пять минут буквально!

— Нет уж. Пошли вместе. И пусти — я вперед.

— Почему это?

— Потому что я — как это по-русску? — мужская шовинистическая свинья. Вот почему. Давай сюда фонарик.

И мы пошли.

Ход, поначалу низкий и тесный, скоро расширился, идти можно было во весь рост. Он вел полого вниз и так же полого загибался влево. Стены и потолок в узкой части были чем-то выложены, какими-то большими нестандартными кирпичами, что ли; в широкой же — это была просто гладко обтесанная цельная скала, причем, если не ошибаюсь, диабаз. Кроме шуток! Не видел бы сам — посчитал бы за розыгрыш. Чем же его таким долбили?..

Естественно, вспомнились и древнеегипетские развлечения с пилением и сверлением гранита, и байки Ладислава Кареновича об атлантах… В общем, я уже склонен был с ним согласиться: да, было в нашем давнем прошлом нечто.

Если, конечно, это не финны времен Великой Отечественной…

Это были не финны. Спуск закончился, коридор расширился еще больше — вернее сказать, в ширину он остался таким же, зато стал гораздо выше. Стены плавно переходили в потолок и смыкались под острым углом — ну, метрах в пяти, наверное, от пола. Сечение туннеля имело форму то ли утюга, то ли наконечника копья. Это что-то мне смутно напоминало…

А потом на стенах начались рисунки. Росписи. Целые панно. Прекрасной, невиданной сохранности рисунки каменного века: мамонты, горбатые быки, олени, охотники с копьями, женщины с детьми у костра… много, десятки. Мы шли медленно, и я снимал и снимал, только, сжав зубы, поменял в настройках размер снимков на средний, миддл, чтобы, не дай бог, не закончилось место на карточке. Аккумуляторы у меня запасные были, один комплект я только недавно поменял и перезарядил, а вот вторая карточка вчера, когда начался бабский визг, так и осталась в кардридере, потому что я скидывал фотки на ноутбук.

От вспышки плыли фиолетовые пятна в глазах.

А потом мы оказались в тупике. Туннель кончился глухой диабазовой стеной. И все.

(Ненадолго прервусь. То, что я сейчас расскажу, я помню смутно или даже не помню совсем. Вернее, то, что я помню сейчас, — это восстановленные воспоминания по моим же заметкам в тетради и на диктофоне, сделанным на следующий день. Ну и еще по тому, что рассказывали ребята. И дальше таких моментов будет все больше и больше — и, наверное, я буду об этом предупреждать только в каких-то особых случаях. Ну, не знаю, как пойдет. Вот — предупредил.)

Телефончик, пискнув, погас. Аккумулятор выжал из себя все до капли.

— Ну вот, — сказала Маринка. — Как всегда, на самом интересном месте. Зарядки у тебя нет, случайно?

Я громко похлопал себя по карманам.

— Не захватил. Но знаешь, что самое страшное? Тут нет розетки.

Маринка хохотнула.

— Ты вообще как? — спросил я. — Не мерзнешь?

— Мерзну. Но могу терпеть. Когда перестану мочь, скажу.

— Як тому, что ты что-то дрожишь.

— Я?

— Угу.

— Действительно… ты сказал — я почувствовала. Нет, настолько я не мерзну…

— Ну, бывает ведь и просто дрожь, — голосом дедушки Фрейда сказал я.

— Мнэ… Ты что, со мной заигрываешь?

— Как можно!

— А что тогда?

— Когда?

— Ну вот сейчас!

— Право, ничего. А вы что-то стремное подумали, сударыня?

— Ну… в общем, да.

— Хм. Должен сказать, что где-то в чем-то вы угадали. Только вот…

— Что?

— Многолетняя дружба не может так трагически оборваться.

— Оборваться? С какой стати?

— Ну, ты захочешь выцарапать глазки Патрику, Патрик — тебе, дальше — больше, и вот уже мировая война маячит на горизонте, а значит, и мобилизация…

— Патрик? А при чем здесь… Постой. Ты — и Патрик? Ты — и эта ржавая швабра?!!

— Вот. Уже началось.

— Бум. Упала. Ты меня убил. Не верю. Голосам своим не верю! Это просто праздник какой-то! — И Маринка захохотала. И тут же замолчала резко. — Кость… ты слышал?

— Что?

— Тот же звук…

— Ничего не слышал.

— Тогда молчи. Не дыши.

Я замолчал и перестал дышать, но это не помогло: все-таки Артур влепил мне в ухо четко: когда вокруг наставала тишина, то слышно было, как там внутри все еще что-то звенело, щелкало и переливалось.

— Дай зажигалку… — прошептала Маринка откуда-то снизу.

Я дал ей зажигалку и свечку, которую предусмотрительно сунул в карман.

Она щелкнула несколько раз — огонек сразу падал набок и гас. Я помог ей оградить свечку от сквозняка, но стоило убрать руки, и все.

— Сфотографируй! — скомандовала Маринка.

— Что?

— Меня. Наводи на мой голос. Давай!

Я попробовал. Аппарат попытался сообразить, что от него хотят, пошарил красными лучиками дальномера перед собой, решил, что там ничего нет, написал, что фокус установить невозможно, поэтому он будет снимать бесконечность. И выдал вспышку.

На экранчике появилась размытая Маринка пластом на полу.

— Есть! — сказала она. — Щель, кулак пройдет. И… и… и это что? Рычаг?

— Только не трогай!

— Нуда!

Я снова нажал кнопку. Секунда — вспышка выхватила из темноты согнутую дугой Маринку, которая что-то выдергивала из пола. Внучка за жучку…

Изображение опять было размытым.

— Постой, — сообразил я. Выставил фиксированную диафрагму, выдержку, отключил автофокус, приблизительно навелся по расстоянию (поскольку на ощупь), включил принудительную вспышку. — Повторили!

Теперь снимок определенно получился — и пока я им любовался, земля под ногами вдруг задрожала…

И диабазовая стена медленно поползла вверх. Я вдруг представил, что сейчас из-под нее хлынет вода, вертит нас — и капец всем древним рисункам. Но вместо того обратным током воздуха в туннель внесло облако вонючей пыли. Маринка закашлялась…

Я снова попробовал зажечь свечу. Сквозняк вдруг прекратился — возможно, механизм, поднявший дверь, одновременно перекрыл какой-то воздухоотток. Но висящая в воздухе тонкая пыль как бы светилась сама — и не давала рассмотреть ничего по ту сторону открывшихся ворот. Маринка сунулась, но я ее поймал за холку. — Ни шагу. Слушай внимательно. Ты остаешься здесь, у рычага, ясно? Я пойду туда. Если эта штука опустится, ты ее снова поднимешь. А если не сможешь поднять — то выбирайся наверх и жди наших или спасателей. Они наверняка вот-вот появятся…

(Я как в лужу глядел!..)

Она подергалась, но согласилась, что так будет разумней. Честно так согласилась. Но все равно: было бы чем — я бы ее к рычагу приковал.

Держа свечу на вытянутой в сторону руке (чтобы свет не попадал в глаза), я медленно перешагнул выбитую в полу канавку. Похоже, что подвижная стена, когда опускается, — опускается всем весом. И возможно, со всей скоростью свободного падения.

Пол по эту сторону был бугристый, кажется, выложенный дикими окатышами. За пылью я пока еще ничего не видел. Глаза постепенно привыкали. Я повернулся. Маринка светлым пятном с темными глазами стояла там, где я ее оставил, полуподняв одну руку.

— Полет нормальный, — сказал я; получилось сипловато. Она махнула.

Я стал осматриваться. Помещение, по первому впечатлению, было круглым или овальным. Стены плавно загибались и, думаю, смыкались где-то в темноте. Не отходя далеко от стены, я двинулся вперед, нашаривая ногами пол. Он поднимался, но не ступенями, а как бы волнами.

Наконец глаза мои настолько адаптировались (а может быть, осела пыль), что я смог не то чтобы увидеть, но угадать в центре этого действительно круглого зала что-то еще более темное…

— Костя, — позвала Маринка. — Что там?

— Что-то вижу… сейчас подойду.

— Сфотографируй это.

— Опять ослепнем.

— Ну, пожалуйста!

Пожалуйста… А может, она и права? Я поставил свечу на пол, вытащил фотик, направил его в сторону темной… фигуры? Кажется, я уже понимал, что это фигура. Кто-то сидит… на троне? Ну ни фига себе!

Не меняя настроек, я нажал кнопку.

В три четверти оборота ко мне на возвышении сидел кто-то в доспехах, шлеме и со щитом. Статуя, неуверенно подумал я.

Если вы пользовались вспышкой в полной темноте, то знаете, наверное, этот эффект: вы на сотую долю секунды увидели картинку, потом две-три секунды темноты — и картинка снова возникает перед вашими глазами, даже более прорисованная в деталях, чем вы успели заметить в первый миг, и держится достаточно долго для того, чтобы успеть рассмотреть ее. Что-то связанное с распадом родопсина, мне объясняли, я плохо запомнил.

Так вот: через пару секунд изображение вернулось. И не статуя это была — потому что под шлемом (видна каждая клепочка, золотой обод, граненая пика на маковке, широкий окольчуженный кожаный ремень с пряжкой на щеке) — под шлемом был обтянутый тонкой коричневой кожей череп с дырами вместо глаз!

Маринка, по-моему, заорала. Я просто подпрыгнул. Я думаю, многие за такую находку не глядя отдали бы квартиру, машину, жену… Мумия воина, да явно не простого, в полном боевом облачении! И эта неимоверная гробница с рисунками каменного века… Ничего не понимаю, да и не надо пока.

Я чуть приблизился и сделал шаг вбок, чтобы снять в другом ракурсе, а потом сообразил, что надо бы и записать, где мы и что мы видим. Диктофончик в фотоаппарате есть, но настраивать мне его сейчас не хотелось, поэтому я просто вынул из кармана свой старый и заговорил:

— Находимся в круглом подземном помещении, куда попали, пройдя около ста пятидесяти метров по туннелю. Вход в туннель был замаскирован заброшенной избой. В центре помещения на возвышении примерно полметра стоит деревянный трон, на котором в сидячем положении находится мумия воина в шлеме, доспехах и со щитом. Продолжаю делать снимки…

Повесил его на шнурок на шею, не выключая, и щелкнул еще раз. Мне вдруг показалось, что голова мумии чуть повернулась в мою сторону. То есть я и так был почти напротив него… в общем, померещилось.

Фотик, пока заряжается конденсатор вспышки, чуть слышно жужжит. Я дождался, пока индикатор позеленеет, и сделал третий снимок.

Маринка вцепилась мне в плечо так внезапно, что теперь и я чуть не заорал.

— Хочу посмотреть… — Она буквально задыхалась.

— А вдруг?..

— Тогда дай мне фотик и иди туда!

— Ладно, сейчас…

Я отошел на пару шагов назад, чтобы взять чуть более общий план, и на три в сторону. Когда я нажал на спуск, оказалось, что Маринка стоит буквально нос к носу с мумией — их разделяло сантиметров сорок…

— Ну что ж ты делаешь, балда! Отлезь оттуда быстро!..

— А-а? — Голос был какой-то плывущий. — Костя, это ты-ы?

— Маринка, что с тобой? Э! — Я пошел к ней, щелкнул фотиком — теперь уже просто освещения ради. И вот тут уже окончательно понял, что голова мумии движется: она не просто повернулась — теперь она смотрела на Маринку и даже склонялась к ней. А та, как будто потеряв опору, подняла руки и хваталась за воздух.

— Назад! — крикнул я ей.

Что-то происходило там, в темноте…

Конденсатор заряжался непростительно медленно.

Вспышка.

Маринка, чтобы удержаться на подгибающихся ногах, схватилась за край щита. Голова ее была откинута назад, зубы оскалены…

Я вслепую подбежал к ней и успел подхватить, уронить на себя. Сверху на нее свалился щит, грохнув по камням бронзовым ободом.

Вспышка.

Мумия нависла над нами, рот ее был широко открыт. В теле, где-то глубоко — я слышал, как нарастает странный рокот. Я уперся каблуками в окатыши, оттолкнулся — и, так сказать, лежа отпрыгнул — нелепо, но иначе это движение не описать, — вместе с Маринкой на полшага или чуть больше.

Вспышка.

За долю секунды до вспышки рокот поднялся — и, клянусь, я буквально видел, как звуки начали вылетать изо рта мумии вместе с мелкой-мелкой мошкарой! Мошкара тут же полезла в уши, в глаза…

Я как-то ухитрился подняться — и, придерживая Маринку одной рукой, второй сделать последний снимок. За секунду до вспышки что-то тяжелое упало и покатилось, гремя…

Это свалился шлем, и две роскошные косы выпали из-под него на плечи мумии. Без щита и шлема передо мной сидела, наклонившись вперед, женщина — может быть, даже не старая.

И снова, уже тише, прозвучала рокочущая фраза.

Я поволок Маринку к выходу…

13

— Марина! Костян!

Вопль долбанул в уши так, что я зажмурился и замер как от настоящего удара.

По стенам заметался луч фонаря, потом второй. В проеме появился Джор:

— Вы тут? Вы целы?

— Я цел, с Маринкой что-то поганое…

— Ух ты!..

— Джор, потом! Ты один?

— Тут мы, тут, — появился и Хайям. — Что с ней?

— Не знаю, упала.

— Носилки бы…

— Давай вон на щит положим. Ошизеть, где вы его взяли? Мы положили Маринку на щит и почти бегом бросились по туннелю.

— Как вы нас нашли? — на бегу спросил я.

— По запаху!

— Это как?

— Собак привел. Белый такой, огромный, как медведь, знаешь его?

— Наверное. Видели в тайге…

— Так что с Маринкой?

— Все было нормально — буквально минуту назад…

— А кто там на стуле?

— Ведьма какая-то, наверное. Засушенная. Кто-то ее засушил на память… Валим, ребята, из нее на Маринку что-то высыпалось, и теперь вот…

По восходящему коридору идти было труднее, особенно на последних метрах, когда он совсем сузился, но мы справились. Повозиться пришлось, когда вытаскивали Маринку наверх. Она была твердая, застывшая — наверное, в той позе, в которой падала: полусогнутые ноги, руками будто бы держит, прижимая, невидимый мяч, голова опущена. Запасливый Хайям еще из дома прихватил бухточку репшнура и не забыл его взять на поиски — так что, быстренько соорудив из шнура и из щита люльку, Маринку все-таки вытащили наверх: Артур и Рудольфыч тянули, мы втроем подсаживали снизу и страховали.

Потом вылезли сами.

Говорят — сам не видел, но почему бы не верить? — что бывают многослойные сны, сны-«матрешки»: то есть ты вроде бы просыпаешься в своей постели, все как надо, но на самом деле это просто следующий сон, и сейчас что-то начнет происходить. И так раз за разом. А вот гениальные стихи я во сне сочинял неоднократно и сам от себя приходил в бешеный восторг — правда, то, что оставалось в памяти, наутро становилось просто бессмысленным набором слов. И так же с логикой: го, что во сне было четкими и строгими построениями, при дальнейшем рассмотрении превращалось в набор абсурдных силлогизмов…

Это я к чему? К тому, что с какого-то времени мы все, хоть и пребывали в жесткой реальности, все глубже погружались в «логику сна». Возможно, это началось с появления той «медузы». Неуверен, но допускаю.

А теперь память ведет себя так же, как после пробуждения…

Итак, Хайям и Джор спускались вниз; Рудольфыч и Артур вытягивали Маринку сверху; Патрик, Антикайнен и Валя тут же принялись над нею хлопотать, а Вика отпустила какую-то неуместную остроту и едва не огребла от Патрика пинка по заднице; пересчитали? это десять; но кто-то же сидел у рации и вызывал: «Полынь, Полынь, я Бирюза-пять, как слышите? Да, нашли, нашли, но девушка без сознания… что? Нет, пульс есть, пульс есть, не ранена, но без сознания, без сознания, не реагирует. Да, ждем, пеленг даю…» Вроде бы припомнилось лицо, вернее, половина лица, другая прикрыта ладонью, на голове лыжная шапочка или капюшон толстовки, и рацию именно он таскал на себе, она ведь немаленькая… Олег? Нет, не Олег… но имя короткое и мягкое… И главное, никто, кроме меня, его не помнит. А Маринка если и помнит, то не говорит.

Артур копался в аптечке, и я понимал, что он сейчас просто в панике, он не знает, что делать, их в Герце учили, конечно, оказывать первую помощь, но к такому — нет, не готовили… Я вообще не понимаю, где к такому могут готовить, потому что для начала такое надо себе представить. И соответственно, в аккуратно собранной аптечке просто не было необходимых препаратов — и я сомневаюсь, что эти препараты нашлись бы и в эмчеэсовском госпитале, и в районной больнице, и где-либо еще.

Кажется, это называется кататония: когда у человека судорожно напряжены все мышцы тела. Или при кататонии тело разгибается и голова закидывается? Не помню, да и не важно. Зато помню, что именно в таком положении вытаскивали мы Вовку Чернова из сгоревшего КамАЗа: ноги согнуты, руки прижаты к груди, голова опущена. И почти такого же цвета кожа…

Маринка была пепельно-серого цвета. А круги вокруг глаз — по-настоящему черные. И ногти черные. Она была совершенно неподвижной и холодной, и только в ямке под горлом бешено билась жилка.

— Артур, ну сделай же что-нибудь! — кричала Валя. А может быть, Патрик. А может быть, я.

Артур трясущимися руками ломал ампулы, что-то набирал в шприц.

— Вену! Вену мне дайте!

Хайям быстро распорол рукав Маринкиной ветровки. Я был рядом, увидел: все вены на руке вздулись; они лежали под кожей, как корни какого-то растения. И если кожа была серая, то вены — черные. И когда Артур только дотронулся до одной из них иглой, вена лопнула, и вылетели длинные брызги темной-темной и очень густой крови. И дальше кровь потекла вязкой струей.

Но, наверное, Маринке это и было нужно: по крайней мере, она шевельнулась. Она шевельнулась и даже попыталась повернуть голову, но тут ее в первый раз охватили судороги. Я держал голову, чтобы она не разнесла себе затылок, ребята удерживали руки и ноги.

Потом Марина начала кричать. Это был жуткий хриплый вопль (кино «Экзорцист» смотрели? Вот там примерно то же самое)… но судороги ее на время отпустили, и она попыталась то ли приподняться, то ли повернуться на бок. Сначала мы ей просто по инерции не давали двигаться, потом — начали помогать. Она действительно повернулась на бок, потом на живот, потом стала приподниматься на четвереньки… и тут, ребята, чуть не заорал я сам, потому что в какой-то момент она всей позой стала похожа — просто один в один — на то белое чудовище, Лилину собаку, в момент, когда она приготовилась на меня прыгнуть… даже голова наклонена ровно так же, даже лапы расставлены… и бессмысленное серое лицо, черные круги вокруг глазниц — и красноватое мерцание в глазницах…

Но тут сзади донесся вибрирующий свист лопастей и низкий вой турбин — и одновременно с этим звуком Маринку вновь заколотило. Я снова схватил ее за голову, смягчая удары лбом о землю, а она еще как будто пыталась ползти, взрывая ногтями землю.

Вертолет пронесся над головами, почти мгновенно завис и развернулся боком, выпустил шасси и сел. Он был почти черный, цвета грозовой тучи, и какой-то неизвестной мне марки. На борту шла оранжевая надпись: «МЧС — ЕМЕЯСОМ».

Упал люк и образовал трап. По трапу быстро сбежали четверо в того же грозового цвета униформе и в оранжевых беретах. Один, явно старший, шел прямо к Рудольфычу.

— От вас поступил сигнал бедствия? — спросил он, после чего представился: — Капитан Шарапов, служба спасения.

— Да, это мы… Девочке плохо… Но как вы быстро!

— Мы просто оказались рядом, нам передали вызов. Через десять минут больная будет у врачей. Берите, ребята, — кивнул он своим.

— У вас и носилок нет? — спросил Сергей Рудольфович.

— Штабная машина, не санитарная. Но ничего, сиденья разложим, будет еще лучше…

Я уже несколько секунд чувствовал, что Маринку больше не трясет. И что она пытается поднять голову.

— Ты меня слышишь? — наклонился я к ней. — Ты как?

— Пить, — сказала она.

— Ребята, воды! Дайте воды!

Две фляжки протянулись ко мне, я схватил ближайшую. Маринка села, двумя руками упершись в землю. Я отвинтил колпачок и стал поить ее. И почувствовал, что если не попью сейчас сам, то умру.

Маринка отвела от губ фляжку.

— Что со мной? — спросила она.

— Не знаю. Сейчас тебя в госпиталь…

— А это еще кто?

— Спасатели.

— Это не спасатели… — на выдохе произнесла она и повалилась на бок.

— Ну, взяли, взяли, — сказал капитан Шарапов.

— Постойте!

Это сказал я — честно говоря, еще ничего не понимая и желая просто чуть-чуть потянуть время: может быть, удастся разобраться. Я встал, почти не чувствуя ног — то ли потому, что отсидел их на корточках, то ли от страха. От Шарапова исходила не то чтобы угроза… нет, он ничем не угрожал и вообще был предельно дружелюбен, но… а, вот, сообразил: было видно, что такое поведение для него непривычно. Он плохо играл плохо выученную и явно чужую роль.

— Девушка без сознания, а вы даже не измерили ей давления, не посчитали пульс! Разве так можно? — Я говорил нарочито нервно, нарываясь на ссору, на скандал. Если Маринка права и они не те, за кого себя выдают…

— Парень. Десять минут, и она в госпитале. Мы трындим дольше, чем будем лететь. Ребята, кладите ее на щит, и понесли.

— Человек стал черный. У человека судороги. А может, мы тут тоже все заразные, а? Вы сейчас улетите, а мы начнем падать один за другим. Вдруг это эпидемия? Вы хоть немножко врач? Вы понимаете, что делаете?

— Парень, — с видимым огорчением сказал Шарапов. — Ну кто тебя тянул за язык?

И тут, ребята, что-то вокруг переменилось. Совсем легонько, совсем неслышно. Просто у Шарапова на поясе вдруг оказалась кобура, к которой он потянулся. А у троих «спасателей» в руках возникли автоматы… они, наверное, все время были, только мы их не видели. А на вертолете надпись «МЧС — ЕМЕЯСОМ» исчезла и появилась странная эмблема: земной шар, расколотый зигзагообразной трещиной…

И я понял, что сейчас нас будут убивать.

14

У меня два раза в жизни были случаи, когда я твердо знал, что вот сейчас умру (и это не когда меня ранили — потому что ранил меня уже на базе пьяный прапор случайным выстрелом, а я был настолько уставший, что даже не сразу почувствовал боль). Это очень интересное состояние, и я отчасти понимаю тех, кто пытается проживать его снова и снова. Я — нет, я не хочу никаких повторений и никаких новых откровений, ничего такого… Просто в этот миг (ну, или не миг, время перестает иметь значение) ты вдруг обретаешь какую-то особую свободу, становишься невероятно умным и проницательным, через тебя буквально потоком льется вся информация этого мира, и ты ею владеешь, и при этом ты спокоен, тверд и слегка ироничен. А главное, если ситуация не до конца безнадежна, ты вполне можешь успеть просчитать несколько вариантов своих действий, и, если позволят время, инерция тела, реакция мышц — взять и выкрутиться. Придумать выход удается, мне кажется, всем и всегда — другое дело, что не хватает, как правило, времени. Секунды. Доли секунды. Даже при наличии нужных навыков и рефлексов.

Вот и сейчас — я видел, как тянется за пистолетом Шарапов. Меня он за противника не считает — мелок, в очках, голос дрожит, даже пули жалко, можно походя ботинком в канаву спнуть. Я присяду, наклонюсь вперед и прыгну с места — нас разделяют четыре шага, — правым плечом врежусь в солнечное сплетение, головой — в бицепс, выхвачу пистолет (кобура без крышки, только предохранительный ремешок с кнопкой) и пока мы падаем, постараюсь передернуть затвор, а потом — перекатиться через плечо вперед. Даже если они среагируют сразу, стрелять будут с опозданием, в то место, где меня уже нет, а с линии рассеяния я ухожу. Первый выстрел — он у меня точно будет — в ближайшего автоматчика, а дальше — как пойдет. Возможно, будет и второй.

Я понимал, что у меня в лучшем случае один шанс из тысячи. Но, может быть, кто-то из наших, воспользовавшись коротким замешательством в рядах противника, сумеет убежать…

И тут снова раздался рокот вертолета.

Из-за самых верхушек деревьев вынырнул, описал полукруг и быстро пошел на посадку Ми-2 — белый, с оранжево-синей полосой вдоль фюзеляжа. Он сел буквально в тридцати метрах от нас, и вот из него-то выскочили ребята в правильной эмэркомовской форме с медицинскими сумками через плечо и первым делом выволокли сложенные носилки.

— Следите за щитом, — бросил Шарапов своим и пошел навстречу спасателям. Боюсь, что те, как и мы поначалу, просто не видели оружия…

— Ни слова, ясно? — сказал один из шараповских; голос у него был резкий, лающий.

Все трое держали нас на прицеле, и я мучительно силился понять, как это выглядит со стороны — может быть, дружеской беседой?

Маринка между тем снова очнулась и села. Чернота с ее лица и рук вдруг начала сходить — будто краска стремительно испарялась.

— Щит… — тихо сказала она.

— Здесь, — ответил я.

— Ага… — Она протянула руку и взялась за край. Тут же вздрогнула и закусила губу, будто ее не сильно, но чувствительно ударило током. Но руку не убрала.

Шарапов и настоящие спасатели остановились друг против друга.

— Лейтенант Ларин, инструктор Центра стажировки, — отрекомендовался командир спасателей. — Что тут у вас случилось?

— Антон Шарапов, Министерство недропользования, отдел аналитики и разведки. Пролетали мимо, увидели сигнал. Но, похоже, уже все в порядке, ложная тревога. Просто перепугалась девушка.

— Ну давайте посмотрим.

— Да говорю вам, все в порядке.

— Вызов был, я обязан…

Нет, у меня не было и одного из тысячи. Вообще не было шансов. Я бы умер в том самом просчитанном прыжке еще на лету. Шарапов выхватил пистолет мгновенно и мгновенно же выстрелил — сначала в командира, потом того, который нес медицинскую сумку. Третий спасатель попятился, прикрываясь сложенными носилками…

Все заняло две секунды, вряд ли больше. Ребята и упали-то почти одновременно.

Но, видя это, пилот Ми-2 дал по газам и пошел на взлет.

Вертолет не может взлететь мгновенно, даже самый легкий. Ему нужно время на раскрутку самих турбин и на раскрутку ротора. Так вот, ротор крутился все быстрее, а Шарапов шел к вертолету и стрелял на ходу. У него кончились патроны, он не останавливаясь сменил магазин и продолжал стрелять. И все равно вертолет поднялся в воздух, тут же наклонился вперед и едва не изрубил Шарапова лопастями — тот успел распластаться по земле. Вертолет свечкой взмыл вверх и завис над нами, медленно поворачиваясь на месте…

И тут я понял, что он сейчас упадет. Сюда, прямо на нас. Видимо, пилот был или убит, или ранен.

Кажется, одновременно со мной это понял Сергей Рудольфович.

— Бегом! — сорвавшимся голосом закричал он. — Бегом, бегом!!!

А сам — бросился на ближайшего автоматчика и прижал его к земле. Тот от изумления только отбрыкивался.

Я подхватил Маринку одной рукой и Патрика — другой, Маринка поволокла за собой щит — и мы, почти стелясь над землей, метнулись куда-то к опушке леса, в заросли иван-чая. Над нами ревело раненое железо…

За спиной отрывисто рявкнули короткие очереди, потом кто-то из стрелков сорвался на длинную. Свиста пуль не было слышно, и я понял, что они стреляют по вертолету. А потом все-таки свистнуло над головами…

Я толкнул девчонок в спину и упал сам. Приподнялся, обернулся. Один из стрелков, без берета, стоял на колене и целился правее нас — в Артура и Вику. Но падающий вертолет коснулся земли как раз за его спиной, взметнулась земля, что-то стремительно метнулось по воздуху… стрелка разорвало в клочья, а я еле успел снова вдавиться в землю — над нами с ревом пронеслось тяжелое и крутящееся…

Фюзеляж, лишившийся ротора, вломился в лес, и что-то снова лопнуло внутри машины, лопнуло, как множество перетянутых струн, и вдруг показалось пламя.

— Бегом! — скомандовал я, поднимая Патрика и Маринку, Маринка не желала отпускать щит, но и не могла подхватить, я схватил его, забросил за плечо — и тут две пули одна за одной врезались в щит, в его бронзовую окантовку. Это Шарапов выцеливал меня издалека. А потом я увидел, как шад землей мертво подлетел Сергей Рудольфович — и тут же раздалась короткая очередь…

Щит свалился — лопнул ремень. Маринка попыталась сгурести его в охапку, но я схватил ее за руку и поволок подальше, Патрик бежала чуть впереди, краем глаза я видел Артура и Вику, Джора и Валю и не видел Хайяма и Аську, и тот парень с рацией — он тоже куда-то пропал…

Илья. Его звали Илья. И какая-то очень обычная фамилия… вспомню. Раз уж вспомнил имя.

Снова ударили выстрелы, и на нас посыпались ветки и щепа. И тут что-то рвануло в упавшем вертолете. Взрыв был глухой, но пламя и, главное, дым спасли нас — закрыли видимость. Несколько очередей вслепую…

За нами не погнались. По лесу мы ломились как лоси, как кабаны, оставляя просеки, — но погони не было.

Потом, когда дыхание пресеклось, когда меня прожгло от горла до желудка, когда я уже еле переставлял ноги, но все еще подгонял девчонок, на нас вывалился Джор, а несколькими минутами спустя — Хайям. А потом мы сами чуть не наступили на Артура и Вику, которые крест-накрест валялись за поросшим мохом валуном.

И Илья… Он был с Хайямом. Кажется.

Кашин. Илья Кашин. Да.

И вот, сбившись в стадо, мы стали ломиться дальше, без карты, компаса, каких-то ориентиров… бегом, полубегом, шагом… потому что ног уже не было, а какие-то болезненные бескостные и бессильные отростки. И мы ползли по лесу, оставляя влажный след…

— А Рудольфыч? — вдруг спросила Валя.

— Ты что, не догоняешь?! — взвилась Вика. — Или на самом деле дура? Нет его больше, нет, и все!

— Только орать не надо, — очень ровным голосом сказал Джор.

— Кто орет? Ты посмотри! Кто орет?! Что вообще происходит? Кто это был? Нас чуть не убили! А все из-за нее! — Вика ткнула пальцем в Маринку. — Черт тебя понес в это подземелье! Все из-за тебя!

— Вика, замолчи, — сказал Артур.

— С чего вдруг — замолчи?! Все нормально было, пока эта… пока…

— Если ты не заткнешься… — Маринка шагнула вперед.

Я поймал ее за локоть, легонько придержал. Она дернулась, но тут же расслабилась.

— Я не специально туда полезла, — сказала она. — Если помните, я сбежала от вас. От того, что вы делали, и от того, что наговорили. Костя, а…

— На два слова, — позвал я.

Мы отошли чуть-чуть.

— Ты совсем не запыхалась. И не вспотела.

— Сама не понимаю.

— Ты помнишь, что было в подземелье?

— Что-то сумбурное. Пытаюсь вспомнить, но все летит перед глазами… А что там было?

— Мумию помнишь?

Маринка молча покачала головой…

— Пошли к ребятам.

Мы вернулись. Там было плохо. Валя рыдала, ее успокаивали Аська и Джор. Вика сидела насупившись, ни на кого не глядя. Артур изображал бодрость и уверенность, но получалось фальшиво. «Про нас, актеров МХАТа! говорят! что мы-де! — пе-ре-иг-ры-ва-ем! Какая, ха-ха, не побоюсь этого слова! — чушь!!!» В общем, лучше бы он никого не ободрял.

— Как по-твоему, — подошел Хайям, — почему они за нами не погнались?

— Не знаю, — сказал я. — По крайней мере одного у них убило, я видел. Скорее всего, нужно было замести следы…

— Они забрали щит, — сказала Маринка. — Только он их нтересовал. Мы — нет.

— О как! — задумался Хайям. — Тогда точно надо сматываться. Подальше и поскорее. Пока их интересы не поменялись.

— Ты помнишь, кто-то упоминал про эмчеэсовские учения? Это ведь где-то поблизости.

— На том берегу озера, — сказал Хайям. — Я сам про них подумал, но на лодке сейчас стремно.

— Это да. Рацию мы, конечно, бросили… Ребята, у кого мобилки с собой — гляньте, может, есть поле?

(Рацию бросить сложно, значит, после того, как мы все встретились, Илья все-таки незаметно отстал и исчез…)

— Откуда тут поле… — проворчал Артур, но выволок из внутреннего кармана неизвестную мне модель с выдвижной антенной. — Шведский, военный, — пояснил он, перехватив мой взгляд. — Зверь-машина. Ну… ну, давай, собачка. Ищи.

С телефоном в руках он медленно повернулся вправо, влево…

— По нулям.

Я вытащил из кармана компас.

— Ребята. Когда мы утром шли — вон в той стороне я слышал машину. Предлагаю сейчас быстро дойти до дороги и там уже решать, что делать дальше.

— Что делать! — воскликнула Патрик. — Милицию надо поднимать! ФСБ! Пограничников! Это же!., ни в какие рамки…

— Пошли, — сказал я. — Я впереди, Джор замыкает. Стараемся не шуметь. Если махну рукой, мгновенно ложитесь. Ясно?

Так я стал командиром.

15

К дороге мы вышли через полчаса. Ну, не к дороге, строго говоря. К просеке с глубокими колеями. И тут же услышали надсадный дизельный вой. Где-то совсем рядом грузовик сражался с топью. Потом он вылез из-за поворота.

Это был КамАЗ-тягач с прицепом. На прицепе лежали всего два бревна — но, ребята, я даже не представлял, что в этой тайге могут расти такие баобабы…

Девчонки выскочили из лесу и принялись махать и кричать.

Лесовоз подъехал почти вплотную и, резко выдохнув, затормозил. Дверь кабины открылась, высунулся водитель:

— Вам чего?

— Нам куда-нибудь к цивилизации… — начал я, но Вика меня оттолкнула.

— На нас напали! — закричала она. — Это какие-то бандиты!..

— Бывает, — сказал водитель. — Черные копатели, скорее всего. Им не попадайся… Ну, лезьте. Троих могу в кабину, остальные на бревна — и держитесь там крепче…

Вика хотела вопить дальше, но Артур в кои-то веки грамотно и не без нежности ее пресек.

Аська, Валя и Патрик забрались в кабину, парни полезли на прицеп, затащили туда же Вику. Я стоял, готовясь подсадить Маринку.

— Ребята! — заговорила вдруг Маринка удивленно-испуганным голосом. — Нельзя ехать! У них же вертолет. И вообще… это не люди, которые Рудика убили. Я видела…

— Что ты видела?! — завопила Вика.

— Это дьяволы, демоны, не знаю… но не люди.

— Иди сюда, а? — Артур подал руку. — Потом с этим разберемся.

— Я говорила, что она больная! — Вика опять взвилась — никак не могла угомониться.

— Слушай, заткнись! — заорал на нее Артур. Терпение у золотого мальчика явно закончилось на предыдущем ходе.

Вика отпрянула.

— Я не поеду!

В голосе Маринки вдруг прорезалось такое отчаяние… в общем, весь мой страх и ужас от всего происходившего вдруг подобрался, отступил — а на его место на миг пришел настоящий ужас… это было как в той школе, когда я спустился вниз и заглянул в подвал, и мы все поняли, что смерть — это будет самое легкое… То есть до меня наконец дошло, что мы ничего не понимаем и почти ничего не видим, а то немногое, что успели увидеть, не рассмотрели — и что на самом деле все куда страшнее и безнадежнее…

— Костя? — Артур посмотрел на меня, ожидая, очевидно, что я выскажусь — и Маринка станет послушной и выполнит нужную команду.

— Ладно, — сказал я. — Поезжайте. Мы тут… как-нибудь выкрутимся… Ну, ты знаешь, что делать. Давайте.

— Поехали! — закричал Артур.

И Джор тоже закричал:

— Мы вернемся! Девчонок отвезем — и вернемся! Ментов приведем!..

Так, ребята. Вот тут мне опять придется отвлечься и попытаться как-то объяснить… Помните, я говорил о трех источниках моего вдохновения: памяти, диктофонных записях и записях от руки в блокноте? И что я не помню, как эти записи делал, хотя почерк мой, он своеобразный и трудноподделываемый, и тем более не помню того, о чем писал, не то что в деталях, а вообще — о чем? Собственно, к этому моменту я и подошел. То, что я расскажу дальше, взято целиком из тех записей. В голове моей сейчас ничего такого нет. Наверняка было. Но сейчас нет. И только временами — на полсекунды, не больше — как проблеск… Сейчас — могу только прочитать запись и очень близко к тексту пересказать. И еще — железобетонная уверенность в том, что все записанное — именно так и было, все правда до буквочки.

Но и эти проблески — не моя память. Как будто вспоминаешь полузабытое кино или чьи-то рассказы…

Не хочу я этого писать, неприятно, мерзко до липкости, но и обойти не могу.

Ладно. Скоро сами все поймете.

Волков заказал самолет, как только понял, что «процесс пошел», поэтому звонок Шарапова, Шарпа, застал его уже на аэродроме Петрозаводска.

— Вы были правы, — сказал Шарп. — Это щит.

— Он у вас?

— Да. Я выслал борт.

— Хорошо, жду.

Через пятнадцать минут в служебном секторе сел САТ-ВБ — один из трех построенных вертолетов этой марки и единственный в нашем полушарии, Волков им очень гордился, это вам не яхта, которых как грязи; в прошлом году Волков удачно организовал банкротство этой перспективнейшей фирмы и сейчас покупал ее вместе со всей документацией, персоналом и ноу-хау через подставных швейцарцев. Вертолет был сделан целиком из углепластика и легко развивал четыреста пятьдесят километров в час на малой высоте в режиме огибания рельефа, то есть был практически невидим для радаров; Волков полагал, что родной армии не обязательно знать, куда летает по делам министр недропользования.

Салон был удобен, но аскетичен — как он любил. Ничего лишнего.

За исключением экипажа, в машине был только Ульфур, правая рука Шарпа.

— Расскажи в двух словах, — велел Волков.

— Перехватили разговор со спасателями. Пропала пара студентов, заблудились в тайге. Обыкновенное дело. А утром уточнили, что студентов нашли, но в плохом состоянии — не дышат и почернели. Шарп сразу понял, в чем дело. Попытались успеть вывезти первыми — не успели. Спасателей пришлось ликвидировать. Болто погиб. Пока это выглядит как авиакатастрофа, но, боюсь, могут докопаться. Туда вот-вот генеральская комиссия прибудет, землю рыть. Хорошо бы не министр, с его чутьем. Мы успеем раньше, но ненамного. Студенты сейчас в тайге, решили пока не трогать, никуда не денутся. Это все.

— Хорошо… То есть со спасателями, конечно, прокол…

— Времени было в обрез.

— Не надо было затевать стрельбу.

— Вы же сами распорядились…

— Да. Потом разберусь и решу. Про министра не беспокойся, я организую, чем бы ему заняться. Где сейчас щит?

Ульфур молча показал в заднюю часть салона.

Щит казался новехоньким, словно только что из рук мастера, время над ним было не властно. Волков благоговейно взял его в руки. Тяжелый…

— Никто из вас в крипту не входил? — спросил Волков, хотя и был уверен в ответе.

— Нет. Студенты входили.

— Это понятно… Ладно, сколько нам еще осталось?

— Шесть минут.

— Хорошо, Ульфур, хорошо…

Он провел ладонью над щитом, прислушался. Как будто пламя бушевало там, в глубине ясеневых брусьев, наискось прошитых железными прутьями и склеенных рыбьим клеем… Потом — положил руку на щит. Жгло. Лабиринт, вырезанный на лицевой стороне, тут же начал светиться, как уголья под пеплом. И напротив, холодным по-зимнему был бронзовый, покрытый запирающими рунами обод.

— Две или три пули в него попало, следов нет, — сказал Ульфур.

— Кто же это посмел? — спросил Волков.

— Болто.

— Тогда понятно, почему он мертв.

— Его зарубило винтом…

— Да хоть молнией. Не имеет значения. Так что, Ульфур, имей в виду — щит этот неприкосновенен. Причем неприкосновенен дважды… Но эти детали тебя уже не касаются. Главное усвоил?

— Да, шеф.

Вертолет Волкова сел совсем рядом с избой. Разбитый Ми-2 горел на опушке леса, и многие деревья уже охвачены были огнем. Слышен был рокот другого вертолета — который, надо полагать, тушил пожар. Видимо, Шарп проявил инициативу, у остальных полномочий не было. Правильно, если с радаров пропала «птичка» спасателей и на связь они не выходят, генеральской комиссии не миновать. И хорошо наскипидаренная комиссия может откопать что-нибудь интересное и имеющее отношение к недропользованию… а это непорядок. Пожар и его тушение по продуманной схеме — самый эффективный способ сокрытия улик. Их и так-то ищут через два раза на третий. Первые два — кто виноват и на кого свалить. Сейчас сигнал медленно и судорожно ползет снизу вверх, одновременно к месту предполагаемой катастрофы летят другие борта, а вслед им несутся многоэтажные инструкции, поскольку командирам важно не столько найти пропавших (при внезапном исчезновении понятно, что выжить парни могли только чудом), сколько прикрыть тылы к моменту проверки. Но вот когда сигнал доползет до самого верха, подключится их плосколицый министр со своим поистине звериным чутьем, а значит, Ульфур прав, и в самом ближайшем будущем и в отдаленном территориально пункте должно произойти хорошее, развесистое ЧП с достаточным числом жертв, чтобы министр по ЧП без колебаний улетел в нужном направлении. Заготовки есть, надо только отдать распоряжение.

— У нас двадцать минут, — снова предупредил Ульфур.

Волков как будто не слышал.

Со щитом в руках он вошел в избу и просто спрыгнул в дыру в полу. Быстро, как будто ходил здесь тысячу раз, прошел весь туннель и вошел в круглую крипту. Свет ему был не нужен, он прекрасно видел даже в полной темноте. Подошел к мумии.

— Ну вот и встретились, — сказал он. — Не ждала, красавица?

Мумия промолчала.

Закинув щит за плечо, он обе руки положил мумии на виски.

— Что ж, пришло время… — и оборвал себя, замолчал, прислушиваясь. — Что?!! Ах ты ж тварь!!!

Сильнейшим рывком он оторвал голову мумии и швырнул куда-то далеко. Там раздался сухой рассыпающийся удар.

— Обманула! Обманула! Пустая, сука!

Он нечеловечески быстро обежал всю крипту, надеясь, что где-то здесь находится нужный ему предмет. Но все было мертво и холодно.

Ульфур и Шарп ждали у выхода.

— Летим, — сказал Волков, стремительно проходя мимо них.

— Куда, шеф? — спросил Шарп, взбегая следом за Волковым по трапу.

— Искать этих ваших студентов…

ВБ поднялся, развернулся на месте и стремительно ушел за лес, а с севера показались Ка-50, волокущий на тросе огромную бадью с водой, и два Ми-8 со спасателями…

— Вот они, — сказал Ульфур. — На лесовозе.

— Останови их, — сказал Волков.

— Можно… э-э…

— Можно. Теперь можно.

16

Это рассказал Джор. Когда мы сидели в подвале.

— Ну, едем мы. Из грязи выбрались — камни начались. Хорошие такие булыганы, в борта и днище лупит почище града. Кидает по-черному. Вылететь — на счет «раз», только отвлекись и разожми пальчики. Кобетова орет, Артур ее за один бок держит, мне приходится задругой. По сторонам не смотрю. Вдруг над самой головой — вжжжухххх! И ветром сверху — как даст. Листья, ветки полетели. И вот такая туша над самыми головами… Я думал, машину сдует, честно. Или что он нас так прямо и раздавит. Потому что такая туша… А он обогнал, развернулся — и повис, гад, над самой дорогой. И так чуть-чуть влево-вправо — как пританцовывает будто. И смотрит. Если честно, я чуть в штаны не навалил. Потому что… ну, нельзя так. Не может быть, не должно быть… Ага. Ну, шофер наш по тормозам, я об кабину локтем, самым нервом — чуть не взвыл… А кэп выходит, и в руках у него шмайссер. То-то про черных копателей вспомнил… Встал впереди машины и таким конкретным загибом… А я вдруг думаю: сейчас по нему как вмажут из всех стволов, и всем нам хана. По кабине стучу: девки, наружу! Они что-то поняли, но медленные, черт… но поняли. Дверь хоть открыли…

И тут, Костян, что-то такое случилось… не знаю даже, как описать. Ни из каких стволов по нам не шарахнули, но было еще хуже. Вот представь: как будто воздух сгустился и таким комом, или мячом — со всей дури — хрясь! Машину подкинуло и назад — и я снова об кабину, уже ребрами… А Хайяму вон два зуба сломало. И Артур всей мордой… В общем, приложило нас. А водила и выстрелить ни разу не успел. Я потом глянул… в лепешку, в общем. Вмяло в капот. Чем они так?

— Не знаю, — сказал я. Хотя уже догадывался.

— И тут вылезает откуда-то этот бритоголовый, лыбится на нас в полные сто десять акульих — и так ручкой показывает: прошу, мол, гости дорогие…

— И вы пошли, — сказал я.

— Угу, — сказал Джор. — И ты бы пошел.

— Пошел бы, конечно. Я же разве в упрек? Я так.

Но это уже было потом. А пока мы с Маринкой отплевались от густой соляровой вони и забрались в кусты: на военный совет.

— Что-нибудь объяснишь? — спросил я.

— Да нет, не знаю, — сказала она. Это цитата откуда-то, Маринка ее везде вставляет, а откуда она — я забыл. — Нас ищут, Кость. И как скоро найдут…

— В любом случае. Ты хоть что-нибудь еще вспомнила?

— Не уверена, но… Это было как сон. Девочка в каких-то лохмотьях и огромная белая собака. Они что-то говорят мне — обе! — а я не понимаю, хотя все слова знакомые…

— Это ты видела…

— Нуда, я сначала их видела, потом тебя, а потом этих… не знаю, как назвать… Когда человек превращается в волка — это оборотень, так? А когда волк — в человека?

— Не бывает таких.

— Видишь — бывают.

— Выборотень, — предположил я. — Выворотень. Точно. Пусть будет выворотень.

— Ты все смеешься.

— А что де… постой. Девочка в лохмотьях и с собакой. Ты же их видеть не могла, ты туда не плавала!

— Так они есть?

— Одета в коричневое платье с клеенчатым фартуком, да? Не лохмотья, просто рабочая одежда…

— Платье, да. Без фартука. И меховая безрукавка — ну очень старая, вся в прорехах…

— Руки у девочки очень длинные, чуть не до колен?

— Да… Да-да. Я еще подумала…

— Постой, Мариш. Белую собаку мы видели ночью, и белая собака привела наших к той избе с подземным ходом.

— Собака меня остановила и не позволила идти дальше…

— А иначе мы могли бы и не найтись. Черт. Как-то уж очень все… плотно. Не находишь?

— Что?

— Ну, обложили нас плотно. Подсказки…

— А где ты их раньше видел?

— Да у той саамской ведьмы. Вроде как дочка ее. Девочка, разумеется. Не собака.

— Я бы уже ничему не удивилась… Туда далеко?

— Далековато. Если лодку позаимствовать…

Издалека донесся шум вертолетов. Нарос и стих.

— Если лодку, — сказала Маринка, — то можно рвануть к спасателям. В конце концов, силовая структура. И их же, в конце-то концов, люди погибли. По-моему, это самое разумное.

— Мы на том озере будем как мыши на блюде. Вдоль берега пойдем. Ну, сутки идти, я думаю… чуть больше. Вода там есть, а со жратвой — перетерпим. Перетерпишь ведь?

— Наверное, — сказала Маринка. — Я сейчас ничего не хочу.

— Тогда надо берег найти. — Я вытащил компас. — Туда. Наверное. Скорее всего…

Мы пошли вдоль дороги в ту сторону, откуда приехал лесовоз, и через каких-то десять минут вышли на другую дорогу, на хорошо укатанный проселок. По которому мы, надо полагать, когда-то и приехали в эти заколдованные места. А еще через полчаса я увидел характерный блеск между деревьями и понял, что мы, наверное, приближаемся к озеру — а значит, и к хутору тоже.

И точно: вот показался забор, скат крыши… Вдруг как бы ниоткуда перед нами возникла Лиля, на этот раз без собаки, приложила к губам палец и поманила за собой. Я услышал, как тихонько ахнула Маринка: наверное, узнала ее.

Мы пошли за Лилей и скоро остановились перед входом в землянку, настолько поросшую травой, что с двух шагов нельзя было понять, что это жилье.

Пальцем Лиля показала нам: «вниз». Сама огляделась, сделала два шага в сторону и исчезла.

— Слушай, Кость…

— Что?

— Просто — слушай.

— В ухе гудит. Слышно плохо.

— Ну все-таки…

Стараясь отрешиться от гудения (которое, надо признаться, уже начинало меня раздражать), я напряг слух. Да, что-то доносилось из-под земли, но разобрать — увы, не мог ни черта.

— Поет, — объяснила Маринка.

Теперь я понял, что да — это звуки пения.

— Спустимся? — шепотом спросила Маринка.

Я кивнул. Мы оба не сдвинулись с места.

Вдруг пение стало громче и четче; полог, прикрывавший вход в землянку, шевельнулся, угол его откинулся, и на земляные ступеньки выскочила огненно-рыжая лиса. Не обращая внимания на нас — или ничего не видя? — она скользнула рядом, продрав жестким боком по моей ноге. И, покачиваясь на неверных лапах, ушла в кусты. Слышно было, как она трещит и возится там. Не лиса, а какой-то еж.

— Идите сюда, — позвал знакомый голос снизу. — Только свет не впускайте. Осторожно.

— Э-э… Ирина Тойвовна?

— Она самая. Ну, быстрей, быстрей. Хотите, чтобы нас всех накрыли?

Этого мы не хотели.

Плотных пологов было три, и свет внутрь действительно не попадал. Внутри землянки горела лампадка, освещая, настолько я мог видеть, только саму себя.

— Я вас вижу, — сказала Ирина Тойвовна, — и буду говорить, куда идти. Возьмитесь за руки. Теперь налево, вдоль стены, медленно… это шкаф, обойдите его… еще шаг, нащупывайте скамейку, садитесь. Вот так, молодцы. Константин, можете еще подвинуться, девочке будет удобнее.

— А со светом никак нельзя? — взмолилась Маринка. — Очень… нервно.

— Пока нельзя. Итак, что вас привело сюда, молодые люди?

— Ну… вообще-то, Лиля, — сказал я.

— Лиля только показала дорогу. А привело вас?..

— Нам все рассказывать?

— Желательно все. Что помните, что подумали, что поняли. И, как я понимаю, Костя, ваша роль была… второго плана, так это называется? Так что, Марина, начнем с вас…

— А откуда вы знаете, как меня зовут?

— Поживете с мое, научитесь узнавать и не такое. Ну сами посудите, барышня, как вас еще могли назвать? Имя У человека может быть одно, редко два. И только однажды мне попался человек, который всю жизнь прожил не под своим именем. Был совершенно несчастен и раздерган, потому что на самом-то деле прожил не свою жизнь… Все, начинайте рассказывать. Если будет нужно, я переспрошу. Или остановлю.

К тому, что я уже рассказал, Маринка сейчас добавила довольно много. Например, она заподозрила Артура в том, что он подсунул ей какой-то синтетический наркотик, потому что мысли у нее путались, а физическое желание она испытывала какое-то совершенно неистовое, никогда раньше такого с ней не было. На что ведьма сказала: «Нет, он тут ни при чем…» — и велела рассказывать дальше. И второе: ее амнезия о пребывании в подземной гробнице вроде бы чуть-чуть отступила — но замещалась она воспоминаниями странноватыми. Маринка хорошо помнила, как провалилась, как я полез ее спасать, — но в то время, когда я возился наверху, к ней в темноте подошла чуть светящаяся девочка лет четырех, голая и босая, но с широким поясом на пузике и с ажурной диадемой на голове. Она постояла рядом, не отвечая на вопросы и вообще как бы не замечая Маринку, но потом послюнила палец, быстро нарисовала у Маринки что-то на лбу, сплюнула под ноги и ушла, через секунду растворившись в темноте. Тут Маринка вспомнила про фонарик в телефоне… А когда мы спустились к широкому туннелю (Маринке помнилось, что мы попали в него сбоку, и шел туннель в обе стороны, и по нему туда-сюда гулял ветер; то есть совсем не то, что помню я) и пошли наугад, то вскоре под ногами захлюпала вода, а стены оплели ветви и лозы — кажется, хмеля. Во всяком случае, пахло именно хмелем. Уже по колено в воде мы подошли к стене, перегораживающей туннель, и стена раздвинулась, впуская нас, и вода быстро побежала туда, вперед, и в центре круглой пещеры образовался водопад.

Тут погас фонарик, и я стал сверкать вспышкой, выхватывая из темноты не совсем понятные картины. Там были фрески на стенах, а на фресках армии карликов атаковали какого-то великана в меховых штанах, голого по пояс, с мечом в одной руке и бубном в другой. И была схватка этого великана с женщиной-воином, оба они летели над бесконечной водой… И была та женгцина-воин, сидящая где-то среди скал в позе врубелевского Демона; рядом с нею лежали голова великана и большой округлый щит… во взгляде женщины была такая тоска, что Маринка заплакала и не могла остановиться, а потом пришла та же девочка, но уже старше, лет двенадцати, и с нею была страшная белая собака. «Эи суо, Хукку», — сказала девочка, и собака превратилась в меня. Я пытался Маринку успокоить, но тут как будто лист тонкой бумаги, на котором все это и было нарисовано, сорвали и смяли, а под ним оказался другой, с новым рисунком, гораздо более понятным, и там к нам от вертолета приближались трое волков, вставших на задние лапы и одевшихся в мешковатую униформу — чтобы не так заметно было, кто они есть на самом деле… и с ними был человек, опасный и страшный, возможно, более опасный, чем волки…

— То есть королеву на троне ты не видела, — скорее констатировала, чем спросила, Ирина Тойвовна.

— Н-нет… — В голосе Маринки слышалось усилие: напрячься и вспомнить. — Нет, я бы запомнила… наверное.

— Не обязательно, — сказала Ирина Тойвовна. — Память — очень пластичная материя… Рассказывай дальше.

— А дальше… дальше прилетели настоящие спасатели, и эти их перестреляли… мы побежали… вышли на дорогу…

— Ты помнишь щит?

— Нуда. Мальчики, кажется, вынесли меня на нем. Потом я им прикрывалась от пуль… и Костя вот тоже. А потом…

— Ты его бросила?

— Нет, но…

— Это я его уронил, — сказал я.

Ведьма кашлянула в темноте. Кажется, мои глаза приспособились, и я смутно видел ее, сидящую за столом. Она что-то держала в руках: довольно большое и округлое.

— Костя, меня интересует только то, что помнит девочка. Не надо ее направлять. Ясно?

— Вполне.

— Тогда я слушаю дальше.

— Я бежала… и отдала щит Косте… не знаю почему. Мне показалось, что ему нужнее. А потом он действительно его уронил… там ремень лопнул… я хотела поднять, но Костя меня оттащил, и дальше мы уже бежали налегке.

— Лопнул ремень, — повторила ведьма. — Что ж, очень похоже… Так, а что дальше?

— Дальше мы бежали сколько могли, потом упали…

— Бежали по тайге, не помня себя, но упали в одном месте?

— Да.

— И погони не опасались?

— По-моему, все настолько выдохлись, что уже не могли бояться… вернее, боялись, но ничего не в состоянии были сделать…

— Понятно, понятно. Немного отлежались, а дальше?

— Вышли к дороге. Тут появился лесовоз…

— Как специально.

— Да… А вы так и думаете, что специально?

— Пока ничего не думаю. За тот щит вы держались только двое?

— Нет, не думаю. Костя, кто еще?

— Мне надо отвечать?

— Кто-то еще, кроме вас, держался за щит?

— Да. По-моему, все, кто спускался вниз.

— Понятно… Значит, когда подошла машина, вы разделились снова — точно так же, как и было до встречи?

— Получается так. Маринка просто…

— Костя, помолчи. Девушка?..

— Да. Я… я вдруг поняла, что ехать не надо. Что за нами охотятся и что на лесовозе их перехватят, потому что у этих… волков… у них был вертолет…

— А зачем их перехватывать, по-твоему?

— Ну… они же свидетели преступления…

— Только поэтому?

— А мало?

— Мало. Тех бандитов, кого вы видели, девушка, все равно никто искать не станет… привычно спишут все на какого-нибудь дезертира или на черных копателей, а то и просто — на несчастный случай. И, подозреваю, свидетели наши будут рассказывать такие небылицы и так друг с другом не совпадать, что их самих по врачам отправят — не грибочков ли каких отведали ненароком. И окажется, что да, грибочков, тут весьма интересные для медицинской науки экземпляры попадаются…

— Но… — Маринка хотела что-то сказать — и замолчала. Видимо, вспомнила, насколько разные воспоминания у нас с ней об одном и том же. — Тогда — почему?

— Вот и я хочу понять… Вот вас сначала от общей группы отделяют, вы находите щит, потом группа зачем-то объединяется — и тут же разъединяется снова. И в обеих частях есть помеченные щитом…

— А… кто может вот так… управлять?

— К сожалению, с уверенностью я сказать не могу. А догадки строить — не хочу.

— И что же нам делать?

— Если совсем честно — то не знаю. Если происходит то, о чем я подозреваю, то ни вам не справиться, ни мне. Тут нужен кто-то… более серьезный.

Повисло молчание. Я плечом чувствовал, что Маринка опять дрожит — как тогда, в подземелье. Я приобнял ее, чтобы успокоить, и понял, что она горячая, как чайник.

— Ирина Тойвовна, — сказал я, — не томите. Мы понимаем только, что ничего не понимаем. С нами что-то происходит такое… такое… что полностью противоречит всему нашему опыту. А вы — вы ведь хоть что-то понимаете. Хоть самую малость. Ну скажите — нам надо просто пойти и утопиться, или рвануть за границу, или что? Или сидеть на попе ровно и ждать, когда за нами придут?

— Ты прав, мой мальчик… — сказала Ирина Тойвовна, и голос ее был печален. — Действительно, выбор простой. Или сидеть и ждать, или идти. Отдаться на милость одним — или отдаться на милость другим. С непредсказуемым результатом и в том и в другом случае… Вот что. Дайте-ка мне ваши руки. Идите сюда, к огню…

Мы подошли. Я подставил под свет — какой там может быть свет от желтого пламени размером с арбузное семечко? — левую руку.

— Обе, обе, — сказала ведьма. — И ты, девушка, тоже…

Потом из темноты появились ее пальцы и кусочек ладони: все раздутое, синюшное, с полопавшейся местами кожей. Я даже вздрогнул.

— Ничего, это скоро пройдет, — тихо сказала Ирина Тойвовна. — Переутомилась я, переработалась… Так, а ну-ка посмотрим…

Прикосновения были холодные. Она крутила наши руки так и этак, сгибала и разгибала пальцы, поворачивала к свету то прямо, то боком. Наконец, разглядев что-то, велела нам сесть.

— С чего начать? — спросила она как бы сама себя. — Хоть с сотворения мира… Когда-то женщины правили миром, потом стали править мужчины. У каждого своя магия и своя правда. Не мое дело судить… Но вам найти защиту можно только у женщин, мужчины для вас сейчас — смерть без песни. Запомните имена: Мадеранна, Саранна, Юксанка, Уксакка. Когда-то их почитали наравне с богами и богинями. Ищите кого-нибудь из них…

Она замолчала. Молчали и мы.

(Вообще-то во всех источниках имена Великой богини и ее дочерей писались по-другому: Мадеракка или Мадератча, Саракча — ну и так далее. Но Ирина Тойвовна произнесла именно так, как я сейчас написал, а почему, я не знаю. Может быть, она знала лучше…)

— Я дам проводника, — сказала Ирина Тойвовна.

— Лилю? — спросил я.

— Нет, Лиле надо учиться, времени слишком мало осталось. Все умения следует обрести ребенком, потом будет поздно. Лилю я вам недам…

— А чему она учится? — спросила Маринка.

— Чему я могу научить? Только собирать кости.

— Э-э… Это как?

— Вот так. Ходишь по тайге и собираешь кости. Потом выкладываешь из них зверя. Или человека. Потом надо понять, что над ним спеть. Долго понимаешь. Иногдадень, иногда год. И если правильно выложишь и правильно споешь, он покрывается плотью и оживает. Плохо помнит то, что было, — но разве это важно? Радость в том, что он живой…

— И Лиля…

— Лиля уже сейчас лучше меня, — сказала Ирина Тойвовна даже с какой-то грустью. — Ее отцом был оживший егерь — может быть, поэтому она так понимает песни зверей. Она еще не пробовала петь над человеком… но у нее получится, я верю. Нет, в проводники я вам дам другую…

Послышалось движение, сухой шорох, перекладывание предметов. В свет лампадки неторопливо вразвалочку притопала тряпичная кукла. У нее был белый с мелко-мелко расшитой каймой платок, завязанный «шапочкой», беличья серая доха, узкие раскосые глазки и капризный, уголками вниз, ротик. На ногах куколки плотно сидели лапоточки из узких кожаных ремешков.

— Чур меня… — услышал я за спиной Маринкин испуганный шепот, но не оглянулся.

Что-то надо было сказать и мне.

— Здравствуй, — выдавил я из себя. Куколка кивнула.

— Я тебе вовсе не враг, — вдруг на каком-то наитии полилось из меня, —

Я тебе честный друг

В сон мой не заходи

И не броди вокруг

Лапками не хватай

Душу не береди

береги и шагай

Или просто — веди.

— Она вас отведет, — сказала Ирина Тойвовна. — Вы пока поспите, а я над ней еще спою…

Я уснул и тут же проснулся. Я сидел, привалившись к толстому дереву, у хорошо выбитой тропы. Маринка спала рядом, положив голову мне на колени. Лицо у нее было раскрасневшееся и, когда я коснулся его ладонью, — горячее. Рядом со мной стоял простой заплечный, с одной лямкой, мешок из небеленого холста, а на тропинке, шагах в пяти от нас, механически, как все эти игрушечные пингвинчики или бычки, которых продают на каждом углу, переминалась с ноги на ногу давешняя кукла.

— Марин, — позвал я.

— Да? — Она тут же вскочила на ноги. Мгновенно, как распрямилась пружина.

— Кажется, нам предлагают прогуляться.

17

— Как вышло, что крипта не была найдена нами уже давно? _ мрачно спросил Волков. Он стоял, отвернувшись к окну и сцепив руки за спиной. — Я что, неясно поставил задачу? Не выделил технику? Мало платил? А? Как такое могло получиться?

Шарп молчал.

Знает, мерзавец, что виноватым у меня окажется тот, кто первым начнет оправдываться, подумал Волков. Опытен и терт. Пора его кем-то заменять, слишком много понимает. Ладно, доведем это дело до конца, а там подумаем…

Оправдываться начал Никитушка. Для такого вальяжного красавца, для такого человека-горы с такими адски холеными усами (и разве что глаза навыкат немного портили лицо) голос не подходил категорически: дребезжащий, с визгливыми нотками. Когда-то его пытались задушить его же рабочие и что-то ему в горле сломали. Был Никитушка редкой сволочью, но сквозь землю видел, как живой рентген. Кстати, Никитушка — это фамилия, а звали его Родион Максимович.

— Так ведь, Александр Петрович, это ж площадь поиска какая! А рельеф! Тяжелую технику где смогли подогнать, там все простучали, будь здрав. Вот, у меня отмечено: три тысячи восемьсот полигонов, это почти пятьсот квадратных километров. И ведь подземных этих пустот тоже вон сколько нашли — тысячу двести штук только крупных. А в малодоступных местах — только портативная аппаратура, а она слабенькая, пятьсот метров радиус по мерзлоте, а в здешних плывунах и триста еле-еле… Вот медленно и идем поэтому. Все группы работают, никто не спит. И потом, простые карты взять. Вы видели, что это за карты? От семьдесят четвертого года — одно, от девяносто шестого — как вообще другое место снимали, а сами мы аэроснимков наделали и обработали — вообще третье. Я не удивлюсь, что и хутора-то этого нигде не отмечено было…

— Так делали разведку в тех местах или не делали? — спросил Волков, не оборачиваясь.

— Бригада Зубова там проходила, вот ее профиля, вот отчет… но по какой карте они работали, я не знаю, Александр Петрович, потому что тогда мы еще не поняли, что карты врут… а профиля — да, сняты, вот на одном отмечается полость метр на полтора на семь… вероятно, оталок… ну, водяная линза…

— Я знаю, что такое оталок, — презрительно сказал Волков. — Значит, так. Шарп. Решишь с этими… Зубовым и компанией. Пропали без вести, в болоте утопли, в бане угорели — на твое усмотрение. Пособия семьям, скорбные письма — как положено. Дальше. Никитушка. За нерадивость. За неудачливость… Нет. Нет-нет. Хотел на тяжелые работы — мало. Давай-ка его в виварий. Пусть посидит до полнолуния.

И, усмехаясь, повернул голову.

Никитушка с присвистом набрал воздух в легкие — и вдруг рухнул, громко стуча костями: не во весь рост, не сложившись, а словно бы провалившись внутрь себя, как марионетка, у которой разом перерезали все нити. И лежал он на полу нелепой кучей, с выставленными вверх коленом и локтем и спрятавшейся под мышкой головой. Расплывалась лужа…

— Удрал, — удивленно сказал Волков.

— Может, оживить? — предложил Шарп.

— Не вижу смысла. Отдай его волкам…

Похоже, что наступал вечер, а значит, какое-то время мы все-таки проспали. Маринка была угрюмой и неразговорчивой, о чем-то напряженно думала — я с расспросами не лез. Мне и самому было о чем подумать.

Куколка, раскачиваясь, топала по тропе — вроде бы неторопливо, но ровно с нашей скоростью. Скажи мне кто-нибудь позавчера, что я отнесусь к такому провожатому всего лишь с легким любопытством… Да, способность удивляться пропадает первой. Это я помню еще по армии. Самое трудное — это поверить в невозможное (или в недопустимое, или в очень страшное) в первый раз — и потом сразу же во второй. И все. Ты как бы проходишь в дверь. Открываешь ее и закрываешь. И оказываешься в другом мире, с другими законами, другими причинами и следствиями, другой этикой, наконец… Новый опыт набирается быстро — даже удивительно, насколько быстро. Как в детстве.

Так что не удивляйтесь, пожалуйста, тому, что мы — не удивляемся. Мы уже по ту сторону двери.

Куколка почему-то пропала из виду. То ли забежала вперед, то ли довела до границы и за ненадобностью нам поспешила домой. Даже если и так — нехорошо расставаться без прощания, тем более что я назвался ей другом. Как бы ее приманить обратно?

Я решил немножко переиначить прежний наговор: Я тебе вовсе не враг Я тебе честный друг В гости ко мне придешь Варежки дам для рук Дам я тебе платок Красна вина налью Будет, как вишни сок, Так вот отблагодарю…

Я вдруг сбился и стал вспоминать, о чем я думал перед тем, как исчезла кукла. Мы уже по ту сторону двери. Ну или по эту… Честно говоря, я и сейчас не знаю по которую. По другую.

Поэтому появление двух пограничников — старшего сержанта и младшего сержанта — с автоматами и собакой огорошило меня больше, чем, допустим, появление одной собаки, но говорящей.

— Стоять, — спокойно сказал старший сержант. — Кто такие? Документы.

— Мы студенты. Эс-пэ-бэ-гэ-у. На практике. Вот документы…

Я достал студбилет и паспорт со вложенным в него «открытым листом» — просьбой от ректората ко всем органам власти оказывать нам содействие. Маринка сделала то же — но как-то деревянно. Похоже, она не верила в происходящее.

— Никитин Константин Юльевич… ага… Петербург, улица Орбели, двадцать семь… Борисоглебская Марина Ивановна… Петербург, Орбели, двадцать семь… Родственники, что ли?

— Нет, просто в одном доме живем. В соседних парадных.

— Забавно. Так… «оказывать содействие…» — ну, понятно. Допуска в погранзону почему нет?

— Так какая же тут погранзона? Мы в погранзону и не собирались вовсе.

— Что значит — какая? Два километра до границы — какая погранзона! Ну вы даете, студенты.

— Не может быть, — сказал я. — Мы час назад вышли из Кутиллы. Сто километров до границы — если по прямой… а по прямой никак, потому что озера…

— Это где у нас — Кутилла? — спросил старший младшего.

— По-моему, Тишкеозеро, — сказал тот. — Но не уверен.

— Нет, ребята, никак не могли вы выйти час назад из Кутиллы, — сказал старший. — Если Тишкеозеро… По этим лесам — неделю топать, а то и больше.

Мы с Маринкой переглянулись.

— А какое сегодня число? — спросила вдруг она.

— Шестнадцатое июля, — сказал старший.

— Не понимаю, — сказала она. — С утра было пятое…

— И с утра было шестнадцатое, и сейчас шестнадцатое, — сказал старший. — Вы, видимо, эти… потеряшки.

— Кто?

— Ну, которые память теряют на какое-то время. Хорошо, что вы еще себя помните — а то некоторые и имя-фамилию забывают, и родственников не узнают. Ну ладно, пойдемте на пикет, там разберемся.

— А что, такое часто случается? — спросил я.

— Как когда. В этом году уже четверо или пятеро было… или сколько, Серега? Не помнишь?

— Больше пяти, — сказал младший. — И, что характерно, все идут к финской границе. С чего бы это?

— Потому что тех, кто идет в другую сторону, ловит милиция при железке… Такое тут место у нас. Аномальная зона. Черт-те что может происходить. Мы уже привыкли. По-первости жутковато было…

— Это когда собаки с ума сошли?

— Ну, хотя бы. Или когда все намагнитилось… Вы, кстати, жрать хотите?

— Не знаю, — сказал я. — Скорее пить.

— Пить с собой уже ничего нет. А сейчас придем на пикет, там нам и компоту выпишут, и борща… Ну и вас оформим, дело такое… режимное.

— Понимаю, — сказал я. — Сам с погранцами служил.

— А где?

— В разведвзводе. — Я сделал вид, что именно так понял его вопрос.

— Десант?

— Нет, пехота.

— Ну, тогда пошли. Пехота…

Тропа скоро вывела нас к гравийной дороге, на обочине которой и стоял «пикет»: щитовой домик, навес с печкой и обеденным столом, брезентовая палатка, маленький вольерчик с двумя конурами. Лейтенант просмотрел наши документы, заставил нас написать объяснительные, покачивая головой, быстро заполнил какие-то бланки, буркнул: «Зона…» — и ушел в дом. Через несколько минут вернулся.

— Часа два придется подождать. Будет машина, отвезет вас на заставу, а оттуда уже — как получится. С вашим старшим связаться через что можно?

Я продиктовал телефон Артура. И, если тот не ответит, телефон деканата.

— Понял, — сказал лейтенант. — Идите пока поешьте. Сереж, накорми студентов!

Мы сели за стол. Давешний младший сержант выдал нам по миске и по ложке, поставил на стол хлебницу, прикрытую бязевой салфеткой (ну, разумеется, портянкой, только новенькой), снял с печи кастрюлю, обмотанную полотенцами. Приподнял крышку, принюхался… расплылся в улыбке.

— Хорош боржгцчец! Ну, разливайте сами, сколько кому надо. В каком звании, пехота?

— Сержант запаса.

— Тогда правила знаешь.

— Дык-ть… Мариш, подставляй.

Борщ и вправду был хоть куда. Отнюдь не сплошное сало плавало в нем, а уваристая мясистая рулька; и картошечка была аккуратно порублена кубиками, и свекла, и морковка, а лук и капусту, похоже, предварительно потомили на сковородке (да, знаю, что не канонический это рецепт, не канонический, но зато вкусно). Только когда я наливал это лакомство Маринке, то обратил внимание, что у нее дрожат руки.

— Что-то не так? — спросил тихо.

— Не знаю, — так же тихо ответила она. — Не могу понять…

Это не было кодовой фразой из знаменитого и сто раз перечитанного романа («В августе сорок четвертого», если кто не въехал), но я вспомнил именно ее — и против своей воли, против объективной расслабляющей реальности — насторожился. Не подавая виду, естественно.

Налил себе, взял ломоть серого, посолил. Нацелился ложкой в борщ. Вот сейчас я подцеплю вкуснятину со дна…

Борщ в миске слегка подрагивал. И даже не слегка. Поверхность его покрывала рябь — круговая стоячая волна, — и в центре миски то и дело вздымался маленький заостренный пик. Я смотрел на это и понимал, что быть такого не может, но оно есть… а потом ступни тоже ощутили вибрацию. Я посмотрел на Маринкину миску — в ней борщ тоже отплясывал. А потом я увидел глаза Маринки — ив них ужас.

— Не предусмотрели, — сказал кто-то сзади.

— Она нас видит, — сказал другой.

И тут, как в Маринкином видении, которое она пересказывала Ирине Тойвовне, все окружающее смялось, как тонкий бумажный лист, и обнажились темно-зеленые пластиковые панели, круглые иллюминаторы, за которыми стремительно проносились верхушки деревьев, — и ровный рокот, который я до того просто отказывался слышать, ворвался в уши. Стол из деревянного стал пластмассовым, и пластмассовыми были тарелки и ложки…

18

Я оглянулся.

Лучше бы я этого не делал, конечно…

Вертолет сел рядом с большим ангаром из гофрированного металла. Маринке велели остаться, а меня, подталкивая в спину, повели ко входу. Оборачиваться не хотелось. Всю дорогу я отводил взгляд, но их жуткие морды все время попадались в поле зрения, то прямо, то в отражениях, и мерещились, даже когда я зажмуривался.

Сразу за дверью была крутая металлическая лестница вниз. Внизу было полутемно и, похоже, жарко. Я стал спускаться. Люк над головой закрылся, и я услышал звук засова.

— Кто здесь? — спросили снизу голосом Джора.

— Это я, Костя.

— Ч-черт… и ты тоже…

— И я тоже, брат.

— А Маринка?

Я спустился на пол. Глаза быстро привыкали к полумраку.

— И Маринка…

— Поня-атно…

Все наши были здесь — кто стоял, кто сидел. Джор подошел к Артуру и без размаха врезал ему в челюсть. Артур рухнул и остался лежать неподвижно.

— …Ну, привезли нас сюда, не сразу в подвал, сначала наверху поставили рядком, и подходит такой… холеный, одни ботинки, думаю, тонн на пять баксов тянут, я уж про галстук помалкиваю… и говорит: так, мол, и так, признавайтесь — кто трогал щит? Ну и на щит этот показывает. На котором мы Маринку несли. Ну, мы руками разводим — типа все трогали, а что, нельзя было? А если острая необходимость? Хорошо, говорит — а кто первый его тронул? Тут Кобетова принялась права качать. Ну, ты знаешь, как она умеет… В общем, ей дали по морде. Без затей. Тогда Артур говорит: вы, мол, не тех поймали, потому что первые, кто в подземелье пробрался, они на машине не поехали — и типа давайте договоримся, я вам все расскажу, а вы нас отпустите… Ну, этот холеный на него посмотрел и говорит: деточка, ты не с того конца базар повел. Если ты не расскажешь все, что знаешь, быстро, вежливо и старательно, то я не то что вас не отпущу, а жить вы все будете ярко, только очень недолго… Ну, Артур и рассказал. Правда, мне он потом заливал, что пустил этих по ложному следу…

— Может, и пустил. Например, случайно, — сказал я. — Ирину Тойвовну он поминал?

— А я не слышал. Его в сторону отвели… Допросили, выдали нам по аэрофлотовскому пайку — ив подвал. Типа ждите, если все подтвердится — пойдете по домам, если нет — сами виноваты.

— И вы все время тут сидите?

— Ну а как… постой, Костя, что-то я в твоем вопросе слышу странное. Что значит «все время»?

— Сколько вы тут сидите? Неделю, больше?

Джор посмотрел на часы.

— Одиннадцать часов. Примерно. Я не сразу…

— Бли-ин! — сказал я. — Как же они нас развели! Вот сволочи…

И рассказал ему о наших приключениях — опустив весь эпизод с Ириной Тойвовной и не упоминая куколку-проводника…

— Да, — согласился Джор, — остроумно. Так вот простенько, шарах по тыкве — и уносите тело. Молодцы…

— Угу, — согласился я. — Не тупые.

— Мягко говоря…

Я встал. Ноги все равно очень болели — будто я много дней шел, и шел, и шел, лишь изредка отдыхая…

— Тут какая-нибудь вода есть?

— Есть, — сказал Джор.

— Я покажу, — вмешался Хайям.

Подвал имел форму жирной буквы «Е». Вполнакала светились лампочки в потолочных плафонах, забранных проволочными решетками. Мы сидели кучкой (и лестница спускалась здесь же) у основания короткой палочки. Хайям же повел меня в конец длинной верхней. Здесь была темно-синяя фанерная выгородка с грязным унитазом и железная раковина с одним краном над нею. Стояла также и табуретка.

— Куда вы шли? — тихо спросил Хайям, когда я, посетив выгородку, разулся, забрался на табуретку и подставил распухшую ступню под холодную воду.

— Все равно не дошли, — так же тихо сказал я.

— Так все-таки?

— Помнишь два столба? И туман?

Хайям помолчал.

— Вот так, да? — сказал он наконец.

Больше он ничего не спросил, а я ничего не добавил. Подержал под струей воды и вторую ногу, потоптался, пошевелил пальцами, обсыхая, надел чистые носки, эти постирал обмылком, отжал и сунул в карман — может, еще пригодятся. Меня этой нехитрой премудрости научили еще до армии, и она мне многажды уберегла мои многострадальные ноги. Передаю эту мудрость вам, не пренебрегайте. Самые простые вещи нередко оказываются крайне полезными.

На обратном пути я присматривался к стенам. Под потолком виднелись отдушины, но пролезть в них могла разве что кошка.

— Я уже смотрел, — сказал Хайям. — В том конце коридора есть дверь. Но она железная и без замка. Во всяком случае, без скважины. С нашей стороны не открыть. Боюсь, что выход тут только один.

— Телекамер не видел?

— Нет. Но мог и не заметить.

— Это да…

Но оказалось, и Хайям, и все остальные не заметили кое-чего гораздо большего, навроде слона. Едва мы вернулись к основной группе, как раздалось негромкое урчание, и стена, что была в торце «короткой палочки», отъехала в сторону. Ударил свет, и в этом потоке света появились трое — в мешковатой униформе, перетянутой ремнями, и в каскетках на головах. Позади них стояло что-то здоровенное, я подумал, танк, но нет, больше танка, укрытое брезентом.

— Встали, — сказал тот, что шел посередине и немного впереди остальных. Когда он подошел совсем вплотную, а меня немного перестало слепить, я его узнал: это был бритый наголо лжеспасатель, стоявший рядом с «капитаном Шараповым»; он сказал нам: «Ни слова, ясно?», его я хотел застрелить первым, если дотянусь до пистолета Шарапова, и это он убил Сергея Рудольфовича…

Мы кое-как встали.

— Видно? — спросил он через плечо.

— Да, видно, — раздался голос из скрытого где-то динамика. Скрытого, наверное, там же, где и камера. — Итак, считаю до пяти…

— Но я правда не понимаю, о чем вы… — Это был искаженный, но вполне узнаваемый Маринкин голос. — Я не понимаю! Объясните мне! Я не могу сказать того, чего не понимаю!

— …четыре…

— Не надо! Пожалуйста, не надо!!!

— Пять. Ульфур…

Бритоголовый молниеносно выхватил из кобуры пистолет и выстрелил.

Маринку провели внутрь ангара. У самых ворот стояло несколько вездеходов и квадроциклов, чуть подальше — катер на воздушной подушке и маленький серебристый вертолет на поплавках и со сложенными лопастями. У стен сгрудились снегоходы — для них был не сезон. А впереди виднелась другая стена, белая и выпуклая, и к небольшой дверце в ней вела приподнятая на полметра над землей гулкая дорожка: два длинных стальных профиля с уложенными поперек дощечками из какого-то красивого, с рельефным рисунком, дерева.

Конвоир постучал в дверь, и она тут же открылась. За Дверью ждала женщина в наряде официантки или горничной: кружевной передник, кружевная наколка на волосах… Она кивнула конвоиру и молча показала Марине: заходи.

Маринка вошла.

Внутри огромного кубического помещения гулял ветер, пахнущий тревожно и свежо, как на берегу моря; доносился мерный шум волн. Громадные камни, обкатанные прибоем, живописно громоздились один на другой, образуя искусственный утес с деревянной площадкой наверху; к ней шла нарочито грубая лестница из бревен и толстых плах. На самом верху, опершись на перила, стоял и смотрел вниз крупный, высокий, очень породистый мужчина лет пятидесяти.

— Давно жду, — сказал он. — Поднимайся. Икка: кофе, пирожные, фрукты — быстро.

Женщина сложила руки перед грудью, поклонилась в полуприседе и юркнула под лестницу — очевидно, там была устроена кухонька с кладовушкой.

Марина стала подниматься, стараясь не торопиться и в то же время не тормозить. Пока что — и это было понятно — другого пути не намечалось.

— Устала? — спросил хозяин, когда она дошагала до самого верха. — Присаживайся. От меня бегать бессмысленно, зато быть рядом со мной — полезно и приятно.

— Вы всем незнакомым женщинам тыкаете? — спросила Маринка.

— Да. У нас, наверху, так принято. Необращалавнимания?

— Что чем выше, тем хамоватее? Как же, обращала. Надеюсь, мне не надо будет делать три раза «ку»?

— Нет. Чувствуй себя свободно. Если хочешь, можешь тоже говорить мне «ты». Кстати, я Саша. Или Александр Петрович, что все равно. Или просто Волков. Как тебе удобнее.

Маринка уселась за столик. Он был из незнакомого полированного полупрозрачного камня.

— Я вас где-то видела, — сказала она.

— Возможно. Но это не имеет значения.

— А что имеет?

— Щит. Ты ПОМНИШЬ ЩИТ?

— Смутно… помню, как Костя его уронил, а я хотела подобрать…

— Зачем?

— Вообще-то в нас стреляли. Кажется, ваши люди.

— А, ну да… Глупо получилось. И хорошо, что все обошлось.

— Все? — горько спросила Марина. — А Сергей Рудольфович? А спасатели?

Волков хотел что-то сказать, но тут по лестнице, быстро-быстро семеня, взлетела служанка с подносом и стала расставлять на столе кофейник, чашечки, блюдечки… Наконец на свое место взгромоздилась фигурная ваза с персиками и виноградом, и служанка, пятясь и кланяясь, исчезла.

— Удобно, — сказал Волков. — Хорошая ведьма — мертвая ведьма…

— Так все-таки? — спросила Маринка.

— Видишь ли, в чем дело… Когда вы каким-то чудом обнаружили эту древнюю крипту, проникли в нее — вы запустили мощный процесс, который, если не взять его под контроль, довольно скоро сделает жизнь на планете невыносимой. А для того, чтобы взять его под контроль, времени у нас очень мало — сутки, скажу это сразу. Если бы крипта так и оставалась закрытой — то никакого пожара бы не было, и мы бы готовились к событиям медленно, аккуратно и незаметно; и уж точно никто бы не погиб. А так… какой смысл щадить тех, кто все равно умрет через неделю или месяц?

— Ум… рет?.. — Маринка поперхнулась печеньем.

— Да. Такое уже было однажды — тридцать девять тысяч лет назад. От той цивилизации не осталось почти ничего — и, пожалуй, совсем никого. Во всяком случае, в наблюдаемом мире.

— И вы так спокойно…

— Чтобы было понятно — мне почти две тысячи лет. Л независимо от того, уцелеет ли человечество, я — точно уцелею. Может быть, мне удастся спасти миллионов сто — цвести — и стать у них богом. Это было бы забавно. Но гораздо больше мне хотелось бы сохранить человечество в нынешнем его виде, потому что я успел к нему привыкнуть. Во всех смыслах, от сентиментального до утилитарного. Мне удобно, комфортно, я ничего не хочу менять.

— Две… тысячи? — Маринка помотала головой. — Лет?

— Да. Но я не Христос и не Вечный Жид. Я даже родом из близких мест, мои предки пришли сюда с колесницами хуурагов, а хуураги — это общие предки всех угров, выживших и сгинувших. Но об этом я расскажу как-нибудь в другой раз, после того как мы выиграем наши сегодняшние сутки… Итак, ты, насколько я понимаю, первой взялась за щит?

— Наверное. Я просто не помню этого момента… Нет, что-то помню. Как будто… удар. Белый взрыв. Без звука, только вспышка. В виде звезды…

— Вот такой? — И Волков на салфетке набросал семиконечную звезду с лучами разной длины.

— Похоже. Очень похоже.

— Тогда все становится еще страннее. Потому что обычный человек этого воздействия не вынес бы. Смерть или начисто выжженный мозг. Кто ты, девочка?

— Я? Просто… простоя.

— Расскажи про свою семью.

— Семья как семья. Я да мама. Отец нас бросил… впрочем, он умер уже, спился. Мама… просто мама. Бухгалтер. Что может быть обычнее?

— Ну… многое. Мама больше не пыталась выйти замуж?

— Нет.

— И друзей у нее не было?

— Я в ее личную жизнь не лезла. Как и она в мою.

— Так были или нет?

— Не замечала.

— Бабушки, дедушки, дяди, тети?

— Бабушку одну я помню, очень смутно — совсем маленькая была. Остальных не застала. Нет, родственников нет вообще.

— У вас дома много цветов?

— Цветов?

— Нуда. Комнатных растений.

— Тогда не цветов, а деревьев. Много. Жить почти негде. Пальма, лимон, фисташка, кофе…

— Кошки, собаки, мыши, рыбки?

— Нет. Даже тараканов.

— Ну, сейчас тараканов нигде не встретить… что, кстати, может быть своего рода сигналом… Но об этом мы тоже поговорим потом. Когда покончим с насущными проблемами. Теперь о тебе. Ты по характеру замкнутая или общительная?

— Ни то ни другое. Как сказать… я люблю общаться — со мной не очень любят.

— Почему, как ты думаешь?

— Потому что я колючая. Легко могу обидеть ни за что. Потом ругаю себя, но… В общем, не очень со мной хорошо людям. Неуютненько.

— Но весь мир еще не идет на тебя войной?

— Я понимаю, что мир сошел с ума. Но не до такой же степени.

— Возможно, что миру действительно не выстоять против тебя… Теперь я задам вопрос, а ты прислушайся к себе и только потом ответь, хорошо?

-Ну…

— Предположим, у нас ничего не получится, и мир начнет гибнуть. И люди узнают, что ты всему виной. Им же не объяснить, что ты — только последний штрих, поворот ключа… Так вот: как ты это воспримешь?

— Что они будут обо мне думать такое?

— Да. При этом они ничего не смогут тебе сделать… да и сама гибель мира тебе тоже ничем не будет грозить.

Маринка прислушалась.

— Ничего не чувствую. По-моему, мне все равно. То есть я бы не хотела, чтобы мир погиб…

— Но ты ощущаешь его отдельно от себя?

— Примерно так.

— Ну что же… Все сходится. Хочешь узнать о себе немного нового?

— Даже так?

— Да. Пойдем.

19

Все это Маринка рассказала мне немного позже, а еще немного позже я, пока сидел и ждал ее, записал по свежей памяти на диктофон. А вот то, что я помню сам, помню даже сейчас, отчетливо и без тени сомнения:

— …и еще раз! Нет, ты смотри, смотри! Ты не отворачивайся! Ты! В этом! Виновата! Итак, снова: ты говоришь мне стафу — или еще один…

— Я не знаю никакой стафы! Что такое стафа? Я не знаю, честное слово! Объясните же!

— Молитва, заклинание, пароль… то, что отопрет щит. Ты должна была получить ее, когда коснулась щита. Это она — стафа — показалась тебе белой звездой. Это она чуть не убила тебя.

— Но я не знаю…

— Ульфур!

— Не надо! Я же не могу вспомнить того, чего не знаю! Этого нет во мне! Ну чем я могу доказать?! Ну, влезьте мне в мозги, режьте меня — ребят-то зачем?..

— Ты мне еще нужна. Ульфур, давай. Один… два…

Ульфур смотрел мне в переносицу. Глаза у него были желтые, волчьи. И я знал, что ничего не успею. Он быстрее. Еще я знал, что сейчас умру, как пять минут назад умер Илья, и больше ничего не будет. Это была совершенно деревянная мысль. А еще пришли слова, которые я беззвучно бормотал, едва шевеля губами и не отдавая себе отчета в том, что они значат. Если бы я хоть что-то соображал, я бы удивился, как легко они складываются.

Меня нет, я прозрачен, как стеклышко Я лечу высоко над страдой Я скользнул через узкое горлышко И пролился студеной водой Я прилип тополиной пушинкою К темной волчьей косматой спине Я растаял случайной снежинкою Ив глаза ты глядишь — не мне По ту сторону микрофона раздался какой-то шум, вскрик, удары, шуршание, скрежет. Потом вернулся голос:

— Пять.

Ульфур вскинул руку с пистолетом — и, продолжая смотреть на меня, выстрелил в Хайяма…

Потом они повернулись и ушли. Дверь закрылась, и стало почти темно.

Здесь у меня спасительный провал в памяти. Я не помню, кто как себя вел, что говорил и что делал. Ну, сами представьте себя на нашем месте… хотя это, наверное, невозможно. Вот только что рядом с тобой случилось две смерти, два убийства, но убили друзей, убили не тебя… скажи честно, ты сможешь сдержать радость? Облегчение хотя бы? Убитые сразу оказались где-то далеко-далеко…

Нет, кое-что я все-таки помню. Помню, что Илья умер сразу, потому что крови под головой было совсем мало, а Хайяму пробило шею, и он истек кровью, и Артур пытался ему что-то пережать, заткнуть… он сам был потом весь в крови с головы до ног. Я помню Патрик, которая сидела под стеной, сжав колени локтями и пытаясь ладонями закрыть себе и уши, и глаза, и рот… я ее тронул, и она дернулась, как от удара током. А Валя была как-то нечеловечески спокойна, только все время отрицательно покачивала пальцем: я что-то забыла, я что-то забыла, но я обязательно…

Потом я, Джор и Артур отнесли убитых в дальний конец коридора, а когда вернулись — Вика, рыдая, пыталась какой-то тряпкой стереть кровь с пола, и я почему-то закричал на нее: не смей этого делать! Не знаю почему. Она смотрела на меня круглыми глазами и даже не истерила, настолько непонятным был для нее мой поступок. А я откуда-то знал, что если мы сейчас сотрем следы, то потом ничего не вспомним. Откуда я мог это знать?..

Нет, ерунда. Ничего я не знал. Просто сам этот жест: побыстрее затереть, уничтожить следы смерти наших товарищей — показался мне… нет, слова не подберу… то ли трусливым, то ли хамским… в общем, неправильным.

А может, мне просто хотелось наорать на Вику.

Из-за этого мы снова чуть было не подрались с Артуром.

В общем, все было плохо. И могло стать только хуже.

Тут еще погас свет…

Вспомнил: когда Вика терла пол, она проклинала Маринку за идиотское упрямство, она жизнями нашими готова пробросаться, партизанка, сволочь… И я то ли не расслышал слов, но понял, что Вика опять взялась себя по-гадски накручивать, то ли как раз расслышал, взбеленился, но наорал про другое — про то, что меня хуже всего взбесило: парни еще коченеть не начали, а их уже стирают с доски. К тому же Хайямовой курткой…

Маринка тем временем лежала в отключке. При этом она странным образом видела саму себя — как бы из-под потолка, видела сидящего в задумчивости Волкова, видела стены и видела то, что находится за стенами, — смутно, но видела. Она даже сумела рассмотреть путь наружу: через соседнюю маленькую комнатку, потом по лестницам, потом подземный бункер с рядами клеток, потом снова лестница, но уже вверх — и усеченная бетонная пирамида выхода с тяжелой наклонной дверью…

— Хватит, — поднял голову Волков. — Хватит, я сказал!

Он ударил ладонью по стальному столу так, что тот загудел, как колокол. Щит, закрепленный на нем под раструбом ультрафиолетового прожектора, добавил в гудение свою ноту.

Лиловая мерцающая искра, которая все это время металась по лабиринту — а лабиринтом, очень сложным, была почти вся выпуклая поверхность щита, на какое-то время остановилась, как бы прислушиваясь к происходящему.

(«Ты знаешь, что это?» — «Нет». — «Это душа моего отца». — «Как она попала сюда?» — «В момент смерти; это очень злое и подлое колдовство, я не хотел бы о нем говорить». — «Что же с ним случилось, с вашим отцом?» — «Ему отрубили голову — этим самым щитом, острой кромкой. А потом ему отрубили ноги и сожгли, чтобы он не смог выйти из могилы. Очень практичный оказался ход: когда я спустился в Нижний мир, я не смог вывести отца, хотя нашел его и даже почти говорил с ним…» — «Почти говорил? Это как?» — «Побываешь в Нижнем мире — поймешь. Если ты мне поможешь, я тебя научу».)

— Вставай, — сказал Волков. — Время уходит. Тебе оно нужнее, чем мне.

Маринка поднялась. Тело было чужое.

— Ты действительно не знаешь стафы, — сказал Волков. — Это удивительно, но это правда. Тогда у нас остается единственный выход: ты отправляешься в Весиалюэ, к колдуньям. Узнаешь у них заклятие и приносишь мне. Тогда можете все убираться к мамочкам. Если не приносишь, то ровно через сутки я прикажу начать убивать этих твоих приятелей — скажем, по одному в час. Причем каким-нибудь веселым способом. Прикажу отдавать их волкам. Что скажешь?

— Что такое Весиалюэ? — мрачно спросила Маринка.

— Преддверие Похьйоллы, если тебе это что-то говорит. Место за краем, но все-таки очень близкое к нашему миру. Туда можно попасть просто по рассеянности…

— Туман?..

— Да-да. Умница. Туман образуется там, где граница истончается до толщины волоса.

— Понимаю, понимаю… Почему я? Почему не кто-то из ваших подручных?

— Потому что ты, деточка, — очевидная потомственная колдунья. Изобразишь возвращение заблудшей — они и растают. Ах да, я не сказал: Весиалюэ населена исключительно ведьмами. Бабье царство. Тебе понравится.

— Как я его найду?

— Дам проводника.

Маринка медленно кивнула, как будто прислушиваясь к тихому голосу внутри себя.

— Мне нужно взять кого-то из своих, — сказала она.

— Зачем?

— Не знаю. Чувствую.

— Интересно… Да, похоже, я всецело прав относительно тебя. Ты колдунья по рождению, и ты становишься колдуньей по сути. Тебя мамочка ничему такому не учила?

— Наоборот, — сказала Маринка. — Запрещала.

— Что ж, тоже способ. Даже более эффективный, пожалуй… Хорошо, одного возьми. Это должен быть мужчина?

— Кажется… кажется, да. Да.

— Выбирай.

— С которым мы… с которым нас…

— Неплохой выбор. Шарп!

Так я оказался перед Волковым. Он какое-то время смотрел на меня, как большой ученый на таракана, представляющего ограниченную научную ценность.

— Любопытно, — сказал он некоторое время спустя. — Очень любопытно… А что, молодой человек, если тут у нас все закончится хорошо — не хотел бы ты поработать у меня? Не как эти… — Он качнул головой в сторону Шарпа и пары выворотней, которые меня привели. — На хорошей интеллектуальной и очень интересной работе? За очень приличные деньги?

— После того, что?.. — начал я. Честно говоря, Волков меня ошеломил этим предложением. Едва ли не больше, чем ошеломило все остальное, вместе взятое.

— А почему нет? — удивился Волков. — Я, в отличие от остальных крупных работодателей, всего лишь ничего не скрываю от нанимаемых. Предпочитаю полную ясность и открытость. Со мной любого может ждать что угодно, кроме разочарования… Впрочем, я не тороплю. Вернетесь — вернемся к теме. Не вернетесь — ну, что поделаешь. Судьба.

И, повернувшись к Шарпу, сказал:

— Сделаешь все, чтобы вернулись.

Я ждал, что Шарп ответит как-то по-военному — «так точно» или «слушаюсь», но он только мрачно кивнул.

(Запомнить: в комнате одновременно было четверо — Маринка, Волков, Шарп и я. Охранники топтались за дверью. И не было ни одного момента, когда кто-то выходил. Или вошел и незаметно остался. И вниз мы все спустились так же — вчетвером. Только потом Волкова позвал какой-то длинный в белом халате, и он точно ушел, а мы остались, Шарп, Маринка и я…)

Вылетели на том маленьком вертолете, «робинсоне»; сначала, конечно, пришлось подождать, когда его выволокут на руках на площадку, поставят на место лопасти, заправят. Пришла девушка-пилот в круглом оранжевом шлеме и в темно-серой куртке из какой-то металлизированной синтетики, отливающей по изгибам то фиолетовым, то зеленым.

— Ин-те-ресно… — пробормотала Маринка, глядя на нее.

Шарп услышал.

— Да, Икка — наша беда и выручка. Универсальная девушка, на все руки. Но только на руки, к сожалению…

— Я уже поняла, что с ней что-то неладно, — сказала Маринка. — Но что именно?

— Да просто мертвая, вот и все, — сказал Шарп. — Шеф из нее душу вынул.

— Э-э? — не смог сформулировать я.

— В прямом смысле. Вынул и спрятал. Теперь она — его вещь. Очень удобно, и я бы от такой не отказался…

— Типа зомби?

— Зомби делают из мертвецов, — тоном усталого наставника сказал Шарп. — А это — вещь. Переделана из живой. Причем из ведьмы, что особо удобно.

— Э-э?.. — теперь не могла сформулировать Маринка.

— Удобно, что она может мотаться через границу свободно. Вон, мои волки — сдохнут, нам — мозги взъерепенит, а ей — хоть бы хны.

— Мозги — что?

— Ну, некоторое время мы будем не вполне в себе. Это они специально так сделали, чтобы, если кто случайно туда-сюда шастанет, все сваливал на перегрев и перепой. На самом деле ничего страшного, надо просто знать, что ты не в себе, — и контролировать.

— Мы же вроде уже?.. — Я показал рукой, что границу какую-то мы пересекали и туда, и обратно. — И ничего.

Нет, вы на ней постояли, на границе. На нейтральной полосе. «А на нейтральной полосе цветы — чрезвычайной красоты!» — вдруг пропел он на удивление мелодично. — Когда пересечем, почувствуете. Ничего не бойтесь, я с вами. А высадимся, держитесь ко мне поближе и все делайте, как я скажу. Там иной раз реакция может понадобиться…

20

Было не то чтобы пасмурно, но солнце скрывалось за дымкой, и ничто не отбрасывало теней. Невозможно было понять ни какой час, ни куда мы летим.

(Я сказал, что у нас отобрали все — и часы, и мобильники, и мой несчастный компас? Но почему-то оставили фотоаппарат и диктофон. Еще нет? Ну вот, сказал. Может, собирались потом прослушать, посмотреть… не знаю.)

Кабина «робинсона» — это такой пузырь из прозрачного пластика, дающий полный обзор во все стороны. Сидишь, как на жердочке посреди вселенной…

Икка вела машинку невысоко над деревьями, а иногда, когда позволяла местность, спускалась совсем низко, так что сосны оказывались вровень с нами, справа и слева. Внизу сначала была просто тайга, та же, по которой мы так давно — в прошлой жизни — блуждали, а потом началось что-то чудовищное, какое-то месиво громадных камней, косо вздыбленных обломков плит, бурелома; деревья — все — были искореженными, со страшными лапами, грозящими небу… Часто-часто мелькали крошечные озера, многие соединялись между собой узкими водяными усиками, а иногда перемычки угадывались по дорожкам высоченной осоки. Да, наверняка местность внизу была совершенно непроходима.

Потом впереди возникло странное марево. Я один раз видел такое в горах, когда оказываешься на высоте облаков, но самих облаков нет, а солнечные лучи преломляются и дробятся на границе воздушных слоев. Больше всего это похоже на игру света на тонком-тонком льду, но только призрачнее и текучее. Ледок, который образовался не на поверхности воды, а на бескрайнем полотнище из невидимого шелка…

Вот что-то подобное и развернулось вдруг на полгоризонта. Оно поджидало.

Шарп оглянулся и прокричал:

— Приготовьтесь! Ща болтанет!

И через пару десятков секунд, когда марево своим краем стало забираться под вертолет, — таки да, болтануло.

Я смотрел в тот момент на Маринку — и, честное слово, впервые в жизни видел, как у человека в буквальном смысле глаза выпрыгивают из орбит. То есть, конечно, это была иллюзия, галлюцинация или что там еще — но на миг глаза ее действительно сделались размером с яблоки и повисли перед лицом. Она вскрикнула и прижала их руками — и, наверное, вернула на места, потому что когда отняла руки, то никакого ужаса уже не было, все было нормально… ну, почти нормально. Безумные были глазки, если честно.

Я, наверное, так поражен был этим, что не заметил, как мир перевернулся. Вертолет летел теперь вверх поплавками под мерцающей дымкой, а внизу вдруг образовалась исполинская туманная воронка с черным отчетливым кругом в центре, и этот круг был бездной. Я вцепился одной рукой в край сиденья, а другой придерживал Маринку, потому что она, похоже, не понимала, что происходит, что может упасть и исчезнуть в бездонном полете, размахивая от счастья руками. Она хохотала, как от щекотки.

Потом верх и низ вернулись куда положено, но совершенно определенно поменялось правое с левым. Я раньше сидел слева, Маринка справа… а сейчас все было наоборот. Какой рукой я пишу? — Вот этой… или этой? Сердце… вообще не бьется. Замерло и дрожит, но где? — Точно посередине…

Шарп оглянулся. Лицо его было составлено из двух. Помните классический тест-картинку: кого вы видите, старуху или молодую девушку? Так вот, и здесь было то же самое. Только не старуха и девушка, а молодой романтик и усталый злодей. Романтик смотрел вперед и только краем глаза на меня, злодей уставился в упор. Я изобразил полуулыбку- полу оскал. Шарп оскалился ответно.

Вертолет наклонился и стал описывать круг. Потом еще и еще. Икка явно искала что-то. Нашла. Сбросила скорость, и вертолет медленно пошел вниз. Радужное марево вблизи стало тем, чем, наверное, и было изначально: туманом. В нем образовалась вмятина от струи ротора. Мы спускались. Вмятина превратилась в дыру с темной рябящей водой на дне. Потом туман сомкнулся над нами. Темнее не стало. Но стало… иначе. Не знаю как. Но иначе. Мы приводнились.

Берег оказался неподалеку — каменистый, не подойти. Для Шарпа это не было препятствием: он вытащил из под ног зеленый сверток, дернул за веревочку — и бросил сверток вниз, между поплавками. Тот быстро развернулся и превратился в приличных размеров лодку. Шарп спрыгнул в нее первым, потом велел мне спуститься и замереть на корме, потом принял Маринку. Бросил на дно небольшой рюкзачок. Места хватило бы еще на одного-двух пассажиров. Я думал, что сейчас откуда-нибудь появятся весла, но вместо весел Шарп вытащил из кармашка на борту лодки пульт с тянущимся проводом. Под дном почти неслышно заворчало, и лодка поплыла прочь, оставляя вертолетик покачиваться на волнах.

— А сесть на сушу мы не могли? — спросил я.

— Не — а. — Он покачал головой. — Тут такая суша… нога человека не ступала и не ступит. На ту сторону поплывем.

— Вертолет будет нас ждать?

— Как скажу, так и будет. С чего вдруг интерес прорезался?

— Не люблю зависеть от привходящих, — сказал я. — Как я понимаю, вы тоже тут… не хозяин. И далеко не заходили. А нам вернуться надо. Кровь из носу.

— Без меня Икка вас все равно не повезет. Шеф ей так и сказал. Поэтому на побег можете не рассчитывать. Вот без тебя, пацан, ей разрешено обратно лететь, а без меня или девушки — нет, никак. Шеф, он сквозь землю видит, его на кривой так не объедешь.

— Что же он — сквозь землю видит, а крипту не нашел? — спросила Маринка, не оборачиваясь.

— Уела, — сказал Шарп и довольно заухал.

Мы плыли около часа — по внутренним часам, которые могли вести себя как угодно, хоть отматывать время назад. Вокруг был туман — но не сплошная пелена, в которую мы погрузились с дедом Терхо, а с приличной видимостью — при таком тумане машины на шоссе даже скорость особо не снижают. Вода в озере была гладкой, но почему-то матовой. Я даже специально перегнулся через борт, чтобы увидеть свое отражение, — и не увидел.

Как Шарп ориентировался, я не знаю. Ни разу не видел, чтобы он посмотрел на компас или навигатор. Но приплыли мы, похоже, ровно туда, куда он целился, — на маленький песчаный пляжик между двумя мангровыми зарослями из гигантской осоки в воде и каких-то неимоверных, выкрученных во всех суставах, поросших мхом и мочалом ив по берегам.

Сразу запахло прелью. Не гнилью и не тиной, а именно прелью — как от кучи листьев, долго простоявшей под дождем. И еще немножко грибами.

— Ну вот, — сказал Шарп довольным голосом. — Теперь пешочком немного, и мы, можно сказать, у цели…

Мы выгрузились, Шарп затянул лодку на берег, перевернул и сунул под склонившиеся ветви. Она тут же слилась с фоном.

— Теперь, ребятки, слушайте дядю внимательно. — Он сцепил пальцы и качнулся с пяток на носки и обратно. — Мы на земле Весиалюэ, а это значит, что тут ничему нельзя верить. В первую очередь глазам. Поэтому идите строго за мной, желательно след в след, а прежде чем ступить ногой, пробуйте землю колом. На каждом шаге. Даже в том месте, куда перед вами двое уже наступили, и ничего. Это понятно? Идти будем медленно и солидно. Может быть такое, что вдруг накатит страх. Перед чем угодно. Еще может сильно поманить или поблазнить. Здесь главное — не дергаться, замереть сусликом и мне сказать. Ну или хотя бы пискнуть. Потому что если куда-то побежите… тут вам и хана.

— И как долго нам идти? — спросила Маринка с интонацией избалованной девчонки.

— Будет зависеть, — сказал Шарп, криво усмехнувшись. — Но рано или поздно придем.

— Вы здесь в который раз? — спросил я.

— В сто первый. Зачем это тебе?

— Просто. Грибочки собирали?

Невинный мой вопрос заставил Шарпа дернуться. Он не ответил, а я понял, что попал в цель или рядом с целью.

— Ну, все, — сказал он. — Бери рюкзак, студент. Треп окончен, перекура не будет, равнение мне в затылок — и шагом марш.

На краю пляжа мы подобрали валявшиеся там крепкие колья — толщиной в черенок лопаты и метра два с четвертью длиной. Мой был неоднократно пользованный, аж отполированный чьими-то руками…

Тропинка, по которой повел нас Шарп, была высыпана желтым песком.

Сначала мы шли через лес — частый, тонкий, неприятный, серый, больной, с чахлой травой и с деревьями почти без листвы. Какие-то птицы дрались и шумели вверху. Шарп вышагивал впереди, Маринка за ним, я замыкал. Как и велено было, я регулярно тыкал колом перед собой, убеждаясь, что земля по-прежнему твердая. Занятие это было тупое и пока что ненужное, но раз велено было делать — я делал.

Однажды я увидел шагах в десяти от тропинки гриб. Он возвышался над травой сантиметров на сорок — полу сложенный зонтик. Цветом шляпка была точь-в-точь как куртка летчицы: серая, с отливом то фиолетовым, то зеленым. Мне показалось, что края шляпки тихонечко шевелятся.

Как бы услышав мои мысли, Шарп остановился и своим колом показал на гриб:

— Во, видел? Это маленький, а высушить такой взрослый и привезти в Амстердам — тридцать тонн евров в кармане. Понял, пацан? Но выходить на него надо, как на тигра…

— Кусается?

— Типа того. Ладно, пошли дальше. Может, на обратном пути… да и пусть подрастет. Злее будет.

Ну что ж. Я пополнил свою кладовую кусочком новой бесполезной информации.

Я говорил, что помню множество совершенно ненужных вещей? Нет, не говорил. Нормальные люди узнают что- то новое, используют — и благополучно забывают. Выбрасывают, как обертку от мороженого. Бесполезное забывают еще быстрее, чтобы не захламлять полезную площадь на чердаке. Хороший такой встроенный механизм «защиты от дурака». А у меня все застревает в башке. И не сказать что я эйдетик или там какой-нибудь человек-магнитофон или человек-фотоаппарат, — нет. Я запоминаю что-нибудь не лучше и не быстрее других. Мне так же, как и всем, приходится учить, повторять, зубрить… Просто я гораздо медленнее забываю. И все это незабытое беспорядочно ворочается внутри и время от времени вспоминается… потом отходит, уступая место другому, столь же ненужному… В общем, практической пользы от этого никакой, а противно временами бывает.

Буквально через двадцать шагов лес кончился, и Шарп провалился в болото.

21

Похоже, он просто сам на несколько секунд забыл о собственных наставлениях не только смотреть под ноги, но и тыкать колом… в общем, он единым шагом провалился по пояс — и замер, раскинув руки, будто боясь их испачкать.

Маринка от неожиданности присела, а я, пробуя дорогу колом — твердо… твердо… твердо… мягко… опять твердо… — обошел ее и встал чуть впереди и рядом.

Лес вокруг не то что исчез — все деревья остались на местах, — но изменился, будто на него взглянули под другим углом или при другом освещении. Кочки, гниловато-сочная трава, подозрительно ровные зеленые проплешины… Тропинка длилась, но пунктирно.

Пока я сосредотачивался, Шарп погрузился по грудь. Теперь он осторожно нащупывал в грязи затонувший кол. Нащупал. Выволок. Стал им плашмя искать опору. Не получилось. Не получилось. Не получилось…

Маринка судорожно дышала рядом.

Я сделал еще шаг вперед, оглянулся. Теперь Маринка смотрела на меня — и, хотя не говорила ни слова, я буквально до дрожи чувствовал, что ее наполняет: а может, так и надо? Пусть тонет? А мы — как-нибудь…

Я чуть качнул головой, встал на колени, оперся левой рукой о кочку — и протянул кол к Шарпу. Коснулся его плеча. Он сидел в грязи уже по подмышки.

Шарп все понял. Я поражался его самообладанию. Он медленно поднял правую руку, взялся полной пятерней за конец кола, стал медленно и осторожно поворачиваться. Я, подлаживаясь под его тягу, стал принимать кол на себя. Тут надо не торопиться, грязь держит липко, и чем сильнее тянешь, тем сильнее она сопротивляется; если же тянуть медленно, буквально по сантиметру, она подается…

И тут моя левая рука провалилась сквозь кочку. Я ухнул лицом вниз, в самую грязь, выпустил кол, но тут же его схватил… опора была только от середины груди и ниже, свободной рукой я оказался в той же яме, что и Шарп, — и теперь сползал туда весь, и не сказать что медленно. И Шарп погрузился, на поверхности была только его голова со страшно скошенными в мою сторону глазами, я понимал, что ему хочется от души обматерить меня, растяпу… и тут Маринка ухватила меня за ноги и потянула.

То есть я знал, что это может быть только Маринка и более никто. Поверить было трудно. Стальная, чудовищной силы хватка, пальцы продавили плоть сквозь ботинки до самых костей. И то, с какой силой она тянула… это что-то страшное. Я заорал: «Легче! Легче! Ты мне ноги сломаешь!» Она не сразу, но сообразила. Кол выскальзывал у меня из рук, поскольку и руки, и кол — все теперь было в грязи.

— Тормози! Хорош!

Она перестала тянуть, но не отпустила меня, а — перебирая за штаны, за куртку — дотянулась до кола, ухватилась за него…

— Медленно! — предупредил я.

Она поняла. Кол пошел медленно, но с неотвратимостью гидравлического пресса. Я не тянул, я цеплялся. Шарп, весь в грязи, выползал на твердое место, на тропу — как кит, которого тянут лебедкой.

Там, где Маринка упиралась в землю, остались глубокие борозды.

— Ну, ребята… — дыша, как тот же кит на берегу, сказал Шарп. — Ну, ни фига ж… оплошал… Ф-фу-ххх… Вам бы утопить меня, а вы…

— Объяснять? — спросила Маринка жестко.

— Сам пойму… — Шарп откинулся и помотал головой. — Ну, блин… бывает же. Расскажешь — не поверят…

Сразу встать я не смог. Маринка так измочалила мои го- леностопы, что там все вздулось и побагровело. Кости вроде бы не хрустели, но все остальные прелести были налицо… тьфу, в наличии. Шарп посвистел, глядя на это, вытащил из кармана жилетки — он, как и я, много чего таскал в карманах — тюбик без всякой этикетки, открыл его, понюхал — и велел мне втирать эту гадость, пока не впитается. Мазь действительно пахла мерзостно — дерьмом и скипидаром, — но уже буквально через пару минут боль начала отступать.

— Минут через десять еще раз намажешь, бинтом затянешь — и к утру как рукой…

— Что это? — Я смотрел на тюбик, словно стараясь прочитать отсутствующую надпись.

— У нас все самое лучшее, — хмыкнул Шарп. — Такого больше нигде не найти. Да, не простая ты девушка, — подмигнул он Маринке, — правду шеф говорил…

— Да пошел бы он, ваш шеф…

— Шеф сам кого хочешь пошлет. Далеко-далеко… — Он засмеялся чему-то внутри себя. Мне кажется, грязевая ванна немножко подвинула его в нашей маленькой иерархии — он стал меньше и проще. — Правда, многих возвращает. Это у него прикол такой есть. Пойди туда, только я знаю куда, захочу — верну, захочу — там оставлю. Правда смешно?

— И вас посылал?

— Было дело. Давно только.

— И куда же?

— А черт его знает. Равнина черная, как из шлака, — пока глаза хватает. И тучи низко-низко, быстро-быстро…

— Но вернул?

— Как видишь.

— Добрый, да?

— Неправильное слово. И «злой» — неправильное. Он вот так, поперек… — И Шарп показал руками, насколько перпендикулярен Волков оси добро — зло. — Ну… колдун. Другие понятия. Он знает, что ему нужно, а нам не понять. Нам главное — понять точно-точно, что он приказывает. И делать.

— Но вы-то — человек? — уточнила Маринка.

— Да.

— И как же так получилось, что вы…

— Служу ему? Так вот и получилось. Душу я продал.

— Оба — на. За сколько?

— Не сосчитать… У меня жена и сын, три месяца, погибли. Пьяный угонщик… Ну, Волков мне и предложил — давай, говорит, сделаю так, что как бы не было этой аварии, а ты мне служить будешь…

— И сделал?

— Сделал. Он все, что скажет, делает. Иногда, конечно, по — колдунски… ну, типа, в точном смысле, слово в слово, а что вы там думали да подразумевали — это мимо… понимаете, да? Но мне он сделал все по-честному.

— Ну да, ну да… — пробормотал я, пытаясь представить себя в подобной ситуации.

— Они живы? — спросила Маринка.

Шарп помотал головой.

— Сын три года спустя… лейкемия, не спасли. Деньги на лечение тоже Волков дал, сколько нужно было — все. Не помогло. Жена ушла после этого… Она в уме немного повредилась, меня винила, что из-за меня все. Про аварию-то она уже и не знала. Ну и Волков ничего не смог сделать. С бабами… с женщинами он так вот тонко не может. Живая — мертвая — это да. А любит — не любит… сложно ему. На такое вот местные колдуньи мастерицы, самая бабская магия. Но с ними у нас тогда все нехорошо получилось… Дай-ка рюкзачок.

Я дотянулся до рюкзака и подтолкнул его к Шарпу. Тот вытащил три пластиковых контейнера, взял один себе, остальные подал нам. Это были какие-то готовые рационы — опять без этикетки. Банка мяса с маринованными огурцами и оливками, банка рыбного салата, мягкое печенье, джем, пакетики с кофе и чаем, сахар, сливки…

— Устриц нет? — спросила Маринка.

Шарп фыркнул. Оценил, значит.

Душу продал, напомнил я себе.

И тут что-то со мной произошло. Будто кто-то открыл меня, как коробочку, вынул меня из меня же, поднял высоко, осмотрел со всех сторон, вставил обратно в коробочку, закрыл. Я повалился назад, рассыпая баночки и пакетики.

— Ты чего, Кость? — сверху нависла Маринка. Она была большая, как мамонт, и косички торчали, как бивни. — Костя, что с тобой?! Ты живой?

Наверное, да, хотел сказать я, но все онемело: губы не шевелились, дыхание пропало… Не знаю, сколько это длилось. Чудовищно долго. Потом с трудом, с дрожью, как будто пропихивать по сосудам надо не кровь, а какое-то тесто, сердце сжалось… расправилось, снова сжалось… и застучало. Я сел. Я был живой. Я был один.

Не было ни Маринки, ни Шарпа. Леса не было тоже. Вокруг был сплошной лед, и синее, какого не бывает никогда, небо над головой, и тонкий белый серп луны впереди.

Не знаю, кем я был, но точно не человеком. Другое чувство тела, другое… другое все. Слух. Главное — слух. Мир пел вокруг меня, и я понимал эту песню, и тоже мог, когда надо, вплести в нее свою ноту. Но сейчас песня звучала надтреснуто, в нее нельзя было войти и поддержать, и я пытался понять, в чем же дело.

В небе, доселе беззвездном, возникла звезда. От нее исходили опасные вибрации, и я занервничал, встал, попятился. Звезда росла и медленно спускалась. Уже не вибрации, а рев и грохот исходили от нее, но не тот рев и грохот, что слышны ушами или входят через ноги, нет — мир вокруг в этом смысле был совершенно тих; это был рев и грохот, сломавший и исказивший самоё песню мира…

Уже не звезда, а что-то меньше, но много ярче луны, спустилось почти к самому леднику… и вот тут-то я услышал такое, чего не слышал никогда раньше: лед расселся на всю глубину, и песня мира оборвалась на полу звуке. Из трещины, пробежавшей неподалеку от меня, встала сверкающая стена осколков и мелких кристаллов. А падающее тело, ставшее как солнце, коснулось ледника, погрузилось в трещину… Я уже понял, что оно не просто увеличивается и спускается — оно стремительно приближается ко мне. Но что-то куда более сильное, чем страх смерти, приковало мои ноги ко льду. Я стоял и смотрел.

Там, где это летящее вошло в ледник, встали к небу пять огненных столбов. Потом оттуда по направлению ко мне пошла волна: осколки льда взмывали в воздух и повисали, и так все ближе, ближе… Меня ударило снизу и подкинуло высоко вверх, и я увидел, как огонь подо мною течет рекой и просвечивает сквозь лед.

А потом все внизу стало дымно-белым, а вверху — ослепительно-черным. Страшный удар вздыбил и расколол небо. Я летел и кувыркался, но видел, как вздымается выше луны ледяная, окутанная паром и испещренная молниями гора, как рассыпается она, превращаясь в призрачное подобие самой себя, как концентрическими кругами от нее расходятся гигантские волны…

Я расправил крылья и полетел.

Я снова сел.

— Нормально? — спросила Маринка.

— Да-да, — сказал я. — «А что у меня прямое?..»

— Анекдоты помнит — тогда точно живой, — сказал Шарп.

— «Точно живой» — это значит «похожий на живого» или «в точности похожий на живого», — сказал я, потирая голову. — А я просто живой, точка. Хотя и долбанутый. Надолго я отрубился?

— Секунду-две, не больше, — сказала Маринка.

Я покачал головой:

— Как летит время… Ну что, надо все-таки поесть? А то, извините, отвлек…

И, плотно перекусив, мы пошли дальше. С временем — не по прошествии какого-то времени, а с ним самим — что- то случилось. Я полностью перестал его чувствовать, поэтому считал шаги. Через полторы тысячи шагов мы вышли на круглую поляну, залитую непонятно откуда падающим светом. Тропа доходила до центра круга и там обрывалась…

— Не понял, — сказал Шарп и попятился.

Поздно.

22

Джор рассказал. Потом он этот эпизод начисто забыл, но я успел записать. Я как раз тогда понял, что с памятью нашей происходят странные вещи, и записывал даже обрывки анекдотов.

Так вот, он видел сон. Там, в подвале, где совсем недавно убили Илью и Хайяма. Остальные все уснули… Не знаю, как такое могло быть, но они уснули. Отрубились просто. Как выключенные. Может быть, им что-то дали с питьем. А может, такая вот защитная реакция — сразу у всех.

Сон, да. Джору снилось, что он — дерево. Причем лежачее, распластавшееся. Ноги были корнями, и кое-где из туловища тоже уходили в землю корни, и из туловища же тянулись вверх тонкие ветви с листиками, а правая рука, закостеневшая в нелепом жесте, вся была покрыта листвой. Рос он, Джор, под сенью какого-то гигантского незнакомого дерева и в окружении исполинских серых грибов, чьи шляпки покачивались и трепетали как пляжные зонтики на ветру. Имен грибов он не знал, но считал друзьями. Глаза Джора были совершенно неподвижны, он не мог посмотреть на что-то в стороне или отвести взгляд, он мог только рассеянно фиксировать то, что видит прямо перед собой. Какие-то твари проползали, скрываясь в траве и кустах. Там они кого-то ловили и жрали, давясь и содрогаясь. Чьи-то ноги прошли совсем рядом, а туловище и голова остались невидимыми где-то вверху. Ноги были в неуместных мокасинчиках. Следом появились другие ноги, в тяжелых ботинках. Ноги остановились возле Джора, и сверху на него полилась горячая вода. Потом ноги удалились. Маленькая птичка с длинным клювом несколько раз клюнула Джора в глаз, но не причинила ни малейшего вреда и разочарованно улетела. Потом на некотором отдалении появилась странная компания: две большие облезлые собаки с отвисшими вымечками и с ними ходячие куклы, держащиеся двумя группками гуськом друг за дружку — за полы одежды или за палки, — а передние — за хвост одной из собак. Этакие «Слепцы» Брейгеля, только числом побольше. Кажется, это были куклы из театра Карабаса — Барабаса, но оборванные и грязные, с волочащимися ногами — и без глаз. Кто- то вырвал им глаза. Когда они уже почти ушли, Джор понял, что замыкающий верзила в полосатой шапочке — был он сам. Кукол было девять. Он попытался сообразить, кто отсутствовал, но не смог вспомнить. Был Рудольфыч, была Аська, была Валя, был он сам… остальные размазались в общее пятно. Когда куклы ушли, он услышал шепот. Много- много ртов нависли над его ушами и что-то пытались донести, и были мгновения, когда он уже начинал что-то понимать, но тут сосредоточенность разом пропадала, как срывалась пружина, и шепот вновь становился разнобоен и неразборчив…

А потом прямо в той точке, куда был уперт его неподвижный взор, что-то стало темнеть. Темное пятно увеличивалось, набирало интенсивность и приобретало пока непонятную форму. Еще чуть позже в центре продолговатого пятна образовалась трещина, и края ее сразу же стали вворачиваться сюда, внутрь, к нам, тлея по кромке багровыми огоньками, и эта багровая замкнутая, стремительно меняющаяся линия тоже что-то напоминала или означала. И за бумагой, которой в итоге оказался этот мир (театр Карабаса… нарисованный очаг…), тоже что-то происходило, какое- то движение — словно шевелился ком миног.

(Не люблю миног. Паразиты. Да и невкусные они на самом-то деле.)

Наконец, дыра в пространстве — нет, не дыра, неправильно называть ее дырою, дыра подразумевает пустоту, а здесь, наоборот, возникала наполненность — в общем, это нечто, обрамленное багровой, тускло-багровой, наконец, почти невидимой истонченной нитью, перестало увеличиваться и менять форму. Теперь это был человек в странной позе, и Джор его узнал — Волков, тот самый, но здесь он был не в походном обмундировании, а в каких-то лохматых обносках, с ножом в одной руке и щитом в другой. Потом он шевельнулся. Он и так стоял на широко расставленных согнутых ногах, а теперь стал наклоняться вперед все сильнее и сильнее, как бы волоча за собой прилипший к нему или вросший в него занавес — нет, задник, — на котором все прежде и было нарисовано. Мир пошел складками, и почему-то именно это было самым ужасным… а Волков встал на четвереньки — на колени и локти — и, волоча растягивающийся мир за собой, медленно пошел к Джору…

И Джор проснулся. Во рту был привкус рвоты, а напротив него так же на четвереньках стоял Артур и, наклонив голову, смотрел в упор.

— И знаешь что? — спросил Артур, как будто продолжая только что прерванный разговор. — Я ведь вспомнил, где его видел. На приеме у губерши. Мать сопровождал в качестве пажа. И этот Волков там. Он сейчас министр недра пользования и хрен-перец, не помню, чего еще. И говорили тогда, что он покупает под полигон огромный кусок территории в Карелии. Наверное, вот этот. Где мы сейчас. А значит, у него тут какой-то бубновый интерес. Правильно же?

— И что? — тупо спросил Джор, поднялся и побрел к умывальнику. Вода там шла с привкусом железа, но это лучше, чем ничего…

— Да так… — вслед ему сказал Артур. — Когда понимаешь, в чем у человека интерес, уже можно маневрировать.

— Он не человек, — сказал Джор, не оборачиваясь.

…А нас вели, иногда подталкивая тупыми концами копий в спину, да и пониже спины — по-моему, безо всякой к тому нужды, а просто забавляясь. Бежать мы все равно не могли, побегай-ка с руками, связанными за спиной, тем более когда на шею тебе накинута петля, а конец веревки обмотан вокруг талии у конвоирши. И хотя Маринку эти дивные эльфы слушались во всем, но веревки с нас снять они категорически отказались: таков-де устав, а если что не по уставу, то начальство не помилует.

Тогда, на поляне, они появились сразу со всех сторон, числом семь, с натянутыми луками в руках — проступили из воздуха, стали видимыми, как еще это описать? — вот только что никого нет, и вдруг воздух идет прозрачной рябью, как вода, и из ряби выходит человек, и рябь тут же пропадает… Были они точь-в-точь как эльфы во «Властелине колец», разве что одеты более разнообразно, не совсем в униформу, и ушки хотя и были заострены, однако не так гротескно, как в кино, — чуть-чуть заметно, и все. Молва всегда склонна преувеличивать отличия.

В общем, нас с Шарпом мигом поставили на колени и обыскали. Потом все найденное снова рассовали нам по карманам и в рюкзак, за исключением пистолета и метательных ножей Шарпа. Красивые и хищные у него были ножички…

Ну и связали нас, как я уже сказал. Моментально, не туго, но чем-то таким, что не растянуть и не порвать, тут же врезается в кожу — леской, что ли.

А потом эти дивные эльфы окружили Маринку, встали на колено и, положив правую руку на левое плечо, склонили головы.

— Вот… это… да… — тихо сказал Шарп.

Да я и сам офигел, если честно. Сколько я Маринку знаю? — она еще в школу не ходила…

Но говорили они тогда совсем непонятно, и Маринке приходилось объясняться с ними жестами. А они лишь согласно кивали и предлагали немедленно идти дальше.

И в конце концов мы пошли.

Поляна, круглая, заросшая травой, вдруг превратилась в лесную просеку, по которой как ни в чем не бывало продолжала тянуться желтая тропа. Песок, как мне кажется, чем дальше, тем делался желтее, ярче и чище. Наверное, такую тропу легко было рассмотреть и в более плотных сумерках.

Ночь между тем никак не наступала — даже с поправкой на все северные извраты. Ни солнца, ни луны, но с неба лился рассеянный свет — достаточно яркий, чтобы читать.

А потом началось странное…

(Написал и подумал, что это звучит нелепо. Как будто все, что было до того, — нормальное. Но, понимаете, есть странности и странности. Странности просто, странности страшные и странности впечатляющие. Эта была из последних, поэтому я ее отмечаю особо.)

Пейзаж менялся. Не так, как при ходьбе или, скажем, езде, — там все понятно. Здесь же один пейзаж проступал сквозь другой: например, в лесу мне начали мерещиться горы, и буквально через сотню шагов лес истончился и растворился, а тропа повела нас по узкой седловине, и влево уходило темное скалистое ущелье, а справа зеленела поистине райская долина, и даже видны были небольшие стада то ли антилоп, то ли оленей. И точно так же горы сменил берег бурной реки и длинный подвесной мост…

По мозгам это било, конечно… ой. Чем-то происходящее напоминало воздушную яму на самолете — провалился, воспарил, уши заложило, и о чем думал и говорил до этого, уже все равно. Жизнь в каком-то маленьком смысле начинается заново, с нуля. Вот тебе леденец.

Когда мы перешли мост, я стал понимать конвоирш.

Нет, они не заговорили по-русски, а я не обрел чудесным образом владения чужим языком. Просто я как будто вспомнил эти слова, которые знал когда-то, но начисто забыл…

Не могу сказать, что меня это обрадовало. Дивные эль- фийки рассуждали о наших с Шарпом статях и как бы это сказать? — кинув жребий, делили нас промеж собою.

— My little sister, — позваляМаринку. — You hear… you understand what they say?

— No. What?

— They have the views of our innocence.

— Do you really understand them?

— Aye.

— Ups… Just a minute… I think I do too*.

Маринка огляделась. Тропа как раз вела между двух невысоких зеленых холмов. Маринка выбежала вперед, повернулась, раскинула руки:

— Стойте!

— Хозяйка, — строго сказала старшая из эльфиек. — Надо идти… пройти… быстро. Время… потом. Объяснить. Идти сейчас.

— Сестренка. Ты слышишь… ты понимаешь, что они говорят?

— Нет. Что?

— Они имеют виды на нашу невинность.

— Ты на самом деле их понимаешь?

— Ну.

— Ой. Минуточку… Я, кажется, тоже.

23

Пейзаж сменился еще пару раз, и предпоследний из них был прокаленной каменистой или даже шлаковой пустыней, причем стояла ночь, черная южная ночь, от земли шел удушливый жар, пахло серой и углем, и я еще подумал: а как же здесь днем? — и половинка луны над горизонтом висела багровая, подрагивающая, как желе… Эльфийки наши подобрались, шли сторожко, с наложенными на тетивы стрелами — видимо, кто-то опасный таился за выжженными скалами. Но и это миновало, и мы оказались на берегу классического карельского озера то ли перед рассветом, то ли сразу после заката. Тонкие розовые облака висели в прозрачном бездонном небе…

У самого среза воды горел огонь в каменной чаше, а на песке, сильно накренившись набок, лежали две лодки с непривычно высокими носом и кормой. Очертаниями они напоминали папирусные ладьи древних египтян, но сделаны были из тонких, идеально подогнанных досок, причем не просмоленных, а, как мне показалось поначалу, провощенных. Две совершенно юные девицы с луками радостно выскочили из воздуха и поклонились Маринке.

— Бенефис, — сказал я.

Она не удостоила меня даже движения брови.

Лодки моментально спустили на воду, оснастили вытащенными со дна швертами, поставили мачты, развернули паруса… Откуда-то взялся — я не видел, как его поставили, — мосток, к которому уже оснащенные лодки причалили с двух сторон. Маринку почтительно ввели на одну, размером побольше и с огромными голубыми глазами, нарисованными на бортах поближе к носу; нас же с Шарпом спихнули в другую, поменьше и с глазками маленькими, красными, поросячьими, а также с кабаньими клыками, прорисованными с большой любовью. Петли с шей у нас сняли, но руки не развязали, велели сидеть тихо, чинно и не болтать, а разговаривать лишь по строгой необходимости.

После чего было сказано слово, подул ровный ветер, и лодки, чуть кренясь, понеслись по озерной глади.

Посвист ветра, шелест парусов, шорох воды под днищем складывались в мелодию, которая мне и раньше, с самого детства, иногда снилась, и снится теперь каждую ночь, но я ее, проснувшись, воспроизвести не могу…

Вы не поверите, но я задремал. Проснулся от грубого тычка — в самый шрам на боку, — и за эти мгновения пробуждения мне успело почудиться, что я попал в плен к духам и меня тащат копать чудовищной глубины колодец. Я знал, что подохну в этом колодце, как до меня подохли уже десятки других…

Огромной глубины колодец наш развед взвод действительно находил, но это было года за три до меня, я знал о нем только по рассказам. Так и не выяснили тогда ни кто его строил, ни с какой целью. Разные выдвигались предположения, в том числе и самые бредовые. Триста метров вниз, лопатами и кирками… для чего?

Вот это мне и почудилось. Причем я откуда-то знал ответ — для чего. Но, естественно, не запомнил.

Пхнула меня огромных размеров бабища с идиотской ухмылкой на плоском лице, которое показалось мне странно знакомым. Ей бы в самый раз пошли телогрейка и резиновые сапоги, но нет, одета она была с головы до ног в черную кожу, даже шапочка была кожаная, похожая на купальную. На руке висел хлыст.

— Встал пошел сам, — сказала она. Голос был непропорционально писклявый.

Я обнаружил, что руки у меня развязаны. Кряхтя, я распрямился и стал выбираться из лодки. Ни Шарпа, ни Маринки нигде не было видно, зато любопытствующих эльфиек набралось с небольшой стадион. Лодка причалена была к этакой бревенчатой набережной — частокол из ошкуренных и проморенных до цвета и твердости меди стволов толстенных лиственниц возвышался из воды метра на полтора, удерживая на берегу от сползания чистейший бело-розовый песок, — и на этом песке, все босые, стояли с полсотни эльфиек всех возрастов и сложений и одетые по-походному, как наши пленительницы (узкие штаны, рубашка, жилет или короткая куртка), были буквально наперечет; большинство же предпочитало сарафаны, платья, юбки с блузками и даже легкомысленные шортики и топики; никакого единообразия моды я не заметил.

— Где мои друзья? — спросил я толстуху в черном.

— Потом, — пискнула она. Выбралась следом за мной из лодки и тычком в спину задала направление и скорость. Она была выше меня на голову и раза в два тяжелее.

Любопытствующие образовали коридор, по которому меня и провели. От девушек хорошо пахло, но я не мог понять выражения их лиц.

Пляж кончился, начался лесок — или, пожалуй, сад. Не плодовый. Чисто декоративный. Со множеством ветвящихся дорожек. Большую часть растении я не то что не знал по именам — я их видел впервые в жизни.

Потом я понял, что это не сад, а поселок, и кусты и деревья вокруг меня не что иное, как дома. Вернее, шатры. Это стало ясно, когда струящийся занавес из тонких ветвей и длинных серебристых листьев вдруг сам собой раздвинулся и передо мной возникла эльфийка более странного облика, чем все предыдущие. У нее было скуластое, очень бледное и с россыпью веснушек, образующих этакую своеобразную венецианскую полумаску, лицо, неестественно большие миндалевидные глаза с зеленоватыми радужками, длинные темные ресницы, темные узкие нервные брови, множество тончайших морщинок у уголков рта и уголков глаз, но ни единой на лбу; губы тонкие, темные, четко очерченные, с намеком на постоянную ехидную усмешку; волосы густые, светло-русые, спереди стриженные едва ли не под ежик, сзади собранные в толстенный и длинный, ниже лопаток, хвост. Одета она была в длинный расшитый кафтан цвета тусклого золота, чуть более темные штаны и болотного цвета сапоги, тоже расшитые сложными богатыми узорами…

Я ее потом сфотографировал, поэтому и могу описать так подробно.

— Маара, довольно. Теперь жди здесь, — сказала эльфийка моей гороподобной провожатой. — Идем, поросеночек. Послушаем, что нам пропоешь ты…

Маринка с большой неохотой рассказывала о том, что с ней происходило, и я ее понимаю, есть вещи, о которых вспоминать тошно, а рассказывать вообще невмоготу, так вот, многое из перенесенного Маринкой — именно такое. И я даже подумывал, а не проявить ли мне такт, вежливость, снисходительность и прочую политкорректность — да и сделать вид, что я все забыл, ни до чего не догадался и ничего не записал по горячим следам. Но потом решил, что это будет нечестно. Даже не знаю перед кем. Перед Ильей, может быть. Которого в результате как бы и не было совсем…

Еще на середине озера лодки разделились: большая и голубоглазая поплыла прямо, а с поросячьими глазками и с Шарпом и мной на борту взяла правее. «Почему?» — спросила Маринка, и ей сказали, что мужчин туда, куда везут ее, не допускают ни в каком виде, так что нам пока придется пожить на Нечистом острове. «И как долго?» — спросила она, на что получила ответ, что понятия «долго», «коротко», «вчера», «завтра», «который час» и подобные им на Озере и в его окрестностях вообще бессмысленны — здесь есть лишь вечное «сейчас». И если Хозяйка (поклон) вдруг решит вернуться в Темный мир, то она окажется там в любое желаемое для нее время. Но после того как она все узнает, она вряд ли пожелает возвращаться.

Лодка зашла в длинную бухту и причалила к мощному каменному пирсу, высеченному из цельной скалы. Маринку встречали двенадцать эльфиек в белых одинаковых плащах; на берегу их ждали кони, двенадцать белых и один серый в яблоках. Маринке не впервой было ехать верхом, ролевики знают и умеют множество прикольных, но бесполезных в наше урбанистическое время вещей: например, осмысленно махать железом и более или менее уверенно сидеть в седле. Так что она сосредоточилась было, чтобы эффектно вспорхнуть в седло, ничего не повредив себе и не испугав коня, — однако конь ее удивил: подошел, поздоровался и опустился на одно колено, другую переднюю ногу вытянув вперед, так что Маринке оставалось просто сесть, найти стремена и взяться за поводья. Свита уже была в седлах. Конь встал настолько плавно, что Маринку даже не качнуло.

Ехали так: впереди двое с серебряными рожками, трубя, потом Маринка, потом остальная свита. Серый ко всем замечательным статям оказался еще и иноходцем — а это значит, двигался ровно, лишь чуть покачиваясь из стороны в сторону.

Так они проехали с полчаса по лесной дороге, пока впереди не открылась обширная поляна. На поляне разбито было шесть роскошных шатров, а в отдалении паслись кони. Много, несколько десятков. Услышав рожки, из шатров вышли эльфийки в нарядных одеждах. Одну Маринка узнала сразу. Это была Ирина Тойвовна.

Эльфийку в золотом звали Рагнарой. Ни фига себе, подумал я, услышав это имя, все равно что кого-то из наших назвать Армагеддонной. Кстати, красивое женское имя получилось… Армагед-Донна… Допрос — а это был именно допрос — она вела профессионально, легко, стремительно, не давая мне ни секунды передышки, и интересовало ее, похоже, только одно: тот ли я на самом деле, за кого себя выдаю? Мне же скрывать было нечего, я гнал чистую правду, не сбивался, не строил из себя невинно обвиненного, не валял дурака — и, похоже, прошел все без сучка без задоринки. Наконец Рагнара откинулась в своем кресле (на самом деле это был куст с переплетенными ветвями, так искусно отформованный, что лишь стволик и корни выдавали его истинную сущность) и посмотрела на меня с каким-то новым интересом.

— Ученый человек, — сказала она, как будто пробуя слова на вкус. — В смысле ученый мужчина. Если бы не видела сама, не поверила бы.

— Мы так примитивны? — спросил я.

— Не примитивны, почему же. Но просты, доступны и низки помыслами. Зачем вам знания? Вы же не умеете их использовать.

— Ну уж…

— Конечно. Я ведь довольно много знаю о вашем мире, бывала в нем. Вы все там подобны медведю, который увидел мясной гриб на дереве и трясет дерево — все сильнее и сильнее. Вместо того чтобы просто посвистеть и попросить гриб спуститься. Вы кичитесь своей силой, но используете ее попусту, а чаще во вред себе и миру. И где же тут знания? Примитивные умения, тупые навыки, ремесла… И вот вдруг неожиданно для себя я нахожу мужчину, который действительно стремится к знанию. У которого есть хотя бы вопросы. Будешь задавать?

— Буду.

— Пойдем.

Так мы с ней оказались в постели.

24

— Раньше народ Хельви был такой же в точности, как все остальные народы — женщины, мужчины, дети. Все жили долго, но отмеренный срок, чтобы вовремя уйти и уступить место молодым, умеющим новое. Самые древние из нас еще застали те века… И так длилось до падения Летучего камня.

— А при чем тут моя мама? — спросила Маринка.

— Дойдем мы и до нее, — сказала Ирина Тойвовна. — Просто иначе ты ничего не поймешь… На Землю падает множество камней, но все они — просто обломки скал или куски железа. Этот был чем-то совсем иным. Кто видел его полет, говорили, что падал он медленно, нехотя, блуждал по небу, будто что-то выискивая внизу…

— Космический корабль инопланетных пришельцев… — пробормотала Маринка.

— Вряд ли, — сказала Ирина Тойвовна. — Похоже, он возвращался домой.

— Не поняла, — сказала Маринка.

— Таких камней в тайге и в тундре много, что в Карелии, что на полуострове, одних только найденных несколько десятков, а сколько скрыто… Это даже и не камень, а скорее черное стекло. Но те — пустые, что ли… Нойды научились входить в них — не телом, конечно, а духом. Многие нойды потом там, в камнях, и оставались, а тела их высыхали рядом. Камни те называются сеидами, и если к ним подойти с уважением, то они приносят удачу и вылечивают от всех болезней. Правда, есть и злые сейды, приносящие болезни и горе, и их стараются огородить каменными стенами — горнами. Но долго камень в этих стенах не держится, разрушается в прах, хотя зло держится еще долго… Мы всегда знали — дом, родина этих камней, и злых, и добрых, здесь, и откуда-то они в дом возвращаются. Может, на зов, может, просто чтобы умереть в покое. Но тот Летучий камень отличался от прочих сейдов тем, что в нем кто-то жил. И этот кто-то был могуч, испуган и немыслимо злобен… Несколько молодых охотников, хельви и саамов, подошли к камню, чтобы оказать ему почести, и всех их пожрал медленный огонь. Потом двое нойд попытались поговорить с духом нового сейда, и оба лишились душ навсегда. Страшно видеть человека без души…

— Постойте, — сказала Маринка. — Я у Волкова девушку видела, Икку Сказали, что она без души. Это?..

— Год назад там захватили нескольких наших девушек- дозорных. Волков что-то сделал с ними… лишил душ. Чтобы они ему служили.

— Нескольких? Мы видели одну.

— Осталась одна. Остальных мы сумели выкрасть, но что толку? Без души они ненастоящие — так, живые тела, механизмы… Теперь дослушай не перебивая, хорошо?

— Постараюсь.

— Зло и ужас расползались кругами от нового сейда, как низовой пожар по сухой тайге. Тогда собрались нойды от всех народов — финни, бьярми, кеми, аккаля, саамов, карел, хельви — и стали решать, что делать. Много дней спорили, камлали, просили совета у предков, снова спорили. Духи предков смятенны были. Наконец встал молодой нойда, молодой, но сильный, нойда-нойтлохон по имени Ылто Валло, сын волчицы, из народа хельви, — и сказал, что он пойдет, и будет биться с чужим духом, и победит его. А остальные нойды пусть поддерживают его в этой битве и питают его силы. И пошел, а прочие пошли за ним…

Ирина Тойвовна помолчала. Похоже было, что ей сдавило горло. Она сглотнула, откашлялась…

— Три месяца длилась битва духов, — продолжила она каким-то другим голосом. — Ылто Валло как стоял перед сейдом, так и врос в землю по колено. Прочие нойды помогали ему, как могли, и многие умерли от усталости и сочувствия. Но на четвертый месяц изнемог чужой дух… И тогда треснул черный Летучий камень, прошла по нему трещина, и как бы молния ударила в грудь Ылто Валло, и стал он сразу черным, и будто бы светился изнутри багровым огнем. Он полетел по воздуху далеко и упал на нойд, что подкрепляли его, и все подумали, что он умер. Сейд же опустел, и смрад распространился из него. Тогда подняли Ылто Валло на руки и понесли с почестями, как великого воина…

— Но он не умер, — сказала Маринка.

— Нет, не умер. Уже завязали его в похоронный скаф и положили в домовину, и могила была открыта, и готовились опустить домовину в нее — когда Ылто Валло ожил, разбил домовину в щепу, и все подумали, что он стал равком, упырем. Но оказалось, что все еще хуже.

— Хуже, чем упырь?

Но случилось, что за сколько-то лет до падения камня несколько семей хельви нашли дорогу сюда, в Похьйоллу. Стали тут жить. Ходили к ним, ходили от них. Другая земля, а близко. Любопытно. Морозов нет, но и олешек нет. Боязно без олешек. Нойды тревожатся, что-то чужое чуют, понять не могут. Но тут уж пришлось подниматься женщинам и идти сюда… «Дорогой слез» называлась тропа, по которой и вы прошли. Гневался Ылто Валло, и с неба падали лед и огонь. Многие погибли тогда, но многие и добрались. Тогда впервые женщины стали делаться нойдами, потому что мужчин не стало… Стали жить без мужчин. Тех семерых, что здесь уцелели, берегли пуще зеницы ока. Но живыми рождались только девочки от них… что-то сделал проклятый Ылто Валло. Так много лет прошло. Сильные нойды появились среди женщин хельви, много сильнее, чем были мужчины. Бора-нойды' редкостью были там, один в поколение рождался, а здесь их половина из живущих. Потому что небывалые сейды есть в Похьйолле, силу дающие. Не найти таких в Темном мире…

— Почему вы его называете Темным?

Бора-нойда — Давно так повелось… За ночь, за холод, за злобу его. И за то, что рыщет там потомок Ылто Валло, желает воскресить отца. Не перебивай. Рассказываю: самой же сильной была бора-нойда по имени Уме, приходившаяся Ылто Валло младшей племянницей, самой любимой. И поклялась она одолеть проклятого. Многие годы провела она среди сейдов Похьйоллы, камлала и внимала духам. Любили ее духи и многое ей открыли. Стала делать щит. Семь лосиных и семь медвежьих кож ушло, и семь мер бронзовых денег, и семь лет труда. Обошла она с этим щитом весь круг сейдов, и все духи укрепляли этот щит. Сто молний мог он отразить обратно в небо. А потом стала делать боевой серп. Один из камней-сейдов позволил Уме сколоть с себя край; из него-то, отжимая по чешуйке, сделала она серп, что разрезал на лету волос и делал невидимым того, кто держал его в руке. Из небесного лунного серебра была рукоять у него и цепочка, из болотного злого железа пришлось ковать ножны, потому что все прочее разрезалось острием… И поняла Уме, что одной ей не справиться, что нужен помощник. Могучий богатырь Калле стал им. Сказал: возьми меня в мужья, и я пойду с тобой хоть в царство Саранны. Стала Уме жить с ним как с мужем и родила двух дочерей, Хаме и Ульге. И одна из дочерей, Хаме, сделалась нойдой, а вторая — гейду, целительницей. Вырастили Уме и Кале дочерей и пошли на битву с проклятым Ылто Валло. И победили его. Пока Уме своим волшебным щитом притягивала его взор, невидимый Калле обошел врага сзади и срезал ему голову серпом. Черная кровь брызнула, и не сумел увернуться от нее Калле, медленно сгорел заживо. А Уме сказала заклятие, и ее духи-помощники втянули душу Ылто Валло в щит и оставили ее там метаться по лабиринту. Вернее, это была душа не храброго Ылто Валло, а безумного и злобного обитателя Летучего камня, демона — нхо, который сожрал Ылто Валло, и обосновался в его теле, и творил в нем то, что творил… Но есть у нойд закон: если зло вошло через тебя в мир, то ты виноват всегда — хотел ты того или нет, понимал, что делаешь, или нет, мог помешать или нет…

— Сурово… — пробормотала Маринка.

— И на Уме попали брызги черной крови, и стала она тоже медленно сгорать. Но она была могучей нойдой, и духи помогали ей держаться. Она еще смогла вернуться в Похьйол- лу, и сказать наставление народу хельви, и направить путь дочерям; однако огонь подбирался к сердцу ее, и тогда она ушла, сказав, что скроет себя и щит с заключенной душой нхо там, где его никогда не найдут…

— Как же так? Я ведь нашла…

— Рассказываю: после ухода Уме дочери ее жили вместе у младшей сестры Уме, Лоухи. Потом Хаме стала вождем после Лоухи, а Ульге пропала, и никто не знал, куда она могла деться. Уже годы спустя известно стало, что живет Ульге в Темном мире, что дочка у нее… В общем, Ульге — твоя далекая прародительница, и ты — ее единственная наследница. А поскольку Хаме погибла бездетной — а случилось это два года назад, когда выкрадывали мы обратно наших захваченных, — то пришлось Уме звать тебя… Она ведь великая нойда, совсем умереть не может, а ждет и хранит. И вот ты пришла…

— Не понимаю, — сказала Маринка.

— Нойды — великие воины. Они бьются не только на земле, но и в Верхнем мире, и в Нижнем. Там у каждого человека есть своя тень — войгини, и ее можно или поразить, и тогда человек болеет или умирает, или договориться с ней, или подружиться. Вот и Уме подружилась с твоей войгини и рассказала ей все — и про дорогу сюда, и про то, что ты должна сделать. Ты еще сама этого не понимаешь, а вся мудрость Уме и весь ее опыт уже в тебе…

— И… что теперь?

— А это я расскажу тебе, когда придут другие наши лазутчицы. Мы пока не все знаем, что творится сейчас в Темном мире…

25

Сказал, что буду писать все.

Если честно, то и сейчас не верю, что мужчина может испытать такой восторг от близости с женщиной. Но вот что интересно: я каким-то верхним умом понимал, что секс здесь — только внешнее, а между нами происходит какой- то совсем другой, более глубокий процесс. Она постигала меня, я постигал ее. Если вы понимаете, о чем я говорю. И никакого отношения к любви, к страсти, к нежности, к чувственности все это не имело… а можно сказать примерно так: если секс считать входной дверью, то к любви и страсти направо, а к тому, что было между нами, — налево, совсем в противоположную сторону.

Что характерно — повторять подобный опыт меня не тянет совсем. При всем пережитом и запомненном восторге. В отличие от некоторых других, куда более простеньких случаев.

Вы же не думаете, что я девственник? В наше время для сохранения подобного состояния пришлось бы приложить слишком много усилий.

Ладно, это я уже болтаю лишнее.

Так вот, помимо восторга — череда очень ярких, динамичных картинок, застывших изображений, этакий трехмерный комикс и даже почти что с подписями: просто откуда-то знаешь, что означает та или иная картинка.

Дверь мне, кстати, неспроста пришла на язык. Все началось с двери…

Чуть приоткрытая дверь стояла посреди ослепительно- снежной пустыни, и я шел к ней, проваливаясь сквозь наст. Ноги мои были босы, но не мерзли. Снег не скрипел под ногами, а звенел — сотнями тысяч крошечных колокольчиков. А перед дверью прямо на снегу горел костер, и в костре светились два раскаленных до прозрачности камушка. Я взял их в руки и держал на открытых напряженных ладонях, пока камушки не потемнели. Я чувствовал тепло, исходящее от них, но не более. Дверь открылась передо мной, и я прошел сквозь нее и оказался на пустынном берегу моря.

Белый сверху и сине-черный у самой воды горбатый айсберг приткнулся к песчаной косе поодаль, а другой, многократно больший, неподвижно ждал его в море. Они напомнили мне медведицу и медвежонка. Вторая дверь ждала меня на каменистой осыпи, пересекающей пляж. Я направился к ней — и вдруг понял, что вот на этот ровный песок, совершенно ничем не выделяющийся, ступать нельзя. Просто нельзя, и все. И я сначала свернул к морю, чтобы обойти то место, куда нельзя ступать, но, дойдя до уреза прибоя, понял, что с этой стороны мне не пройти, и пошел в ту сторону, где пляж кончался и начинался невысокий красногли- нистый обрыв. Только там мне удалось найти узкую полоску безопасного прохода. Из глины выступали чьи-то кости и черепа с длинными клыками, и я взял с собой один из клыков. Дверь открылась, едва я коснулся ее…

По ту сторону было озеро. Я несся по его берегу, перепрыгивая с валуна на валун. Мне нельзя было ошибиться. Здесь! Я бросился в воду. Она была прозрачной, но темной, как будто в нее добавили фиолетовых чернил. Где-то совсем глубоко неясно белел какой-то крестик, и я стал, изо всех сил загребая руками, спускаться к нему. Воздух в груди мешал погружению, и тогда я выдохнул его. Теперь спуск стал почти стремительным — но все равно не настолько, насколько мне хотелось. Я нагнал крестик и подхватил его одной рукой. Это была девочка. Теперь надо было подниматься вверх. Я посмотрел. Поверхность была далеко, а светлое пятно на ней не превышало размером брошенную на землю рубаху. Я греб одной рукой и отталкивался от воды ногами. Грудь то ли сдавливало, то ли разрывало. Под горлом пылали угли. Светлое пятно едва приближалось. А потом что-то произошло со мной… не знаю что. Я на несколько секунд стал чем- то другим. Зверем? Рыбой? Может быть. Но я понесся вверх так быстро, что вылетел из воды, завис над нею и приземлился на камень, с которого нырял. Там стояла толстая старуха с неопрятными волосами. Она приняла у меня девочку, а мне открылись следующие двери — на этот раз почему-то двухстворчатые.

Крутой склон горы — настолько высокой, что земля внизу была еле видна, а луна плыла вровень и рядом. Много месяцев карабкался я по этому склону, падал, срывался, карабкался снова… Здесь можно было чуть передохнуть. Горел костер, у костра сидели несколько размытых темнотой мужчин без лиц — нхо. Я чувствовал на себе их тяжелые взгляды, хотя им нечем было смотреть. За спиной моей тоже кто- то был, я обернулся — девушка, тонкая, как деревце, и вся белая, будто обсыпанная мелом. Ты должен пройти дальше, сказала она, думай как. Я ни о чем не мог думать. Тогда говори, говори, говори что-нибудь, сказала девушка. Осень, сказал я, вода замерзает, лед режет лодки. Пройти не можем, умрем в воде. Все мы умрем в замерзшей воде, если никто не поможет. Пусть сомнется лед, пусть не режет так много лодок, пусть не тонут люди… Да, сказала белая девушка, пусть так и будет. Но ты сам должен затупить лед. Вон тот, красный нхо, видишь его? — Это он сидит в воде, режет лодки и топит людей, пьет их кровь. Выбей ему зубы, обколи их, затупи — тогда пройдут лодки. Я поднял камень, но тут все осветилось нездешним светом, и нхо пропали, только девушка задержалась на миг. Буду с тобой, сказала она, ты можешь меня не видеть, но я всегда буду тут, справа от тебя, зови.

Окутанный коконом волокнистого света, черный камень, похожий на ограненное яйцо, неровно спускался с неба — быстро, но не стремительно, как бы удерживая себя на миг, и еще на миг, и еще, в небесных паутинах, но тут же продавливая их слой за слоем. Потом он сорвался и полетел вниз, кувыркаясь…

Я был ветром и облаками, дождем и туманом. От того, холодно ли мне или тепло, устал ли я или полон сил, ветер начинал дуть, или прекращался, или менял направление, или закручивался вихрем. Мое настроение заставляло облака собираться в тучи и проливаться дождем или ссыпаться градом, исчезать здесь и появляться в другом месте… я не могу сказать, что делал это своей волей и по своему произволу, нет — скорее, все это происходило потому, что было согласно со мной и созвучно моей песне… и точно так же было со зверями в тайге и тундре, птицами в небе и рыбами в озерах: я знал их ход и мог управлять им, но не по произволу одного меня, а по взаимному согласию всех. И даже заяц, который выбегал под мою стрелу и замирал, широко открыв глаза, знал, что не смерть его ждет, а просто другая жизнь…

Потом меня позвали, и я пошел.

Камень тот был воплощением могучего зла, и жестокий красный нхо, которому я собирался выбить зубы и, наверное, выбил и затупил, просто не помню этого, в сравнении с камнем казался новорожденным бельчонком.

…Я буду биться с ним, сказал я, и все замолчали. Я пойду впереди, а вы будете подпирать меня и питать мои силы, потому что битва будет долгой…

Честно говоря, я любовался собой в этот момент: какой я статный и красивый, какие у меня широкие плечи и как высоко я держу голову; все вокруг были ниже, согбеннее, суетливее и трусливее меня. И слушали они меня с опасением, втянув головы в плечи…

Я стоял перед Летучим камнем, в старом маньяке", с габдасом, сделанным мною из спила столетней сосны и шкуры черного козла, в ременных сапогах, с ремнем вокруг головы, на котором выжжены были изображения и имена всех тех, кто помогал мне: Радиена, Зиорава Радиена, Лейб-Олмая, свирепого Иоренгаса и страшного Оуло-Гадже. Черепа волка и волчицы, щуки и лосося, совы и чайки висели на моем поясе-почне…

Смерть и ужас колыхались передо мной; сила, решимость и жар вливались в затылок, лопатки, крестец и икры.

Я поднял габдас и запел…

Много дней прошло. Я пел, кружился, бил в габдас. Дух мой колотился о волшебную стену, окружающую камень. Нхо камня отступил за нее, лишь изредка огрызаясь. Я пу' Маньяк — одеяние шамана; в маньяке всегда используются элементы, указывающие на покровителя шамана и на его духов-помощников: ленточки из кожи, куски меха, рога, кости, перья и т. д. скал в него стрелы огня и бил молниями. Стена, окружавшая камень, шла трещинами…

Иногда я пытался поговорить с нхо камня или выманить его наружу. Я предлагал ему свою кровь, но он только проливал ее на землю.

Мир вокруг чернел, словно обугливался. Даже снег падал серый, даже солнце подымалось как посыпанное пеплом. Я слышал, как вдали говорили нойды и вожди, что люди не переживут эту зиму. Надо было торопиться.

Наверное, я слишком поторопился. Или слишком устал и потому не среагировал…

Это произошло как в том сне… маленькое, ростом с ребенка, будто бы плотно сплетенное из веток или лозы. Оно двигалось стремительно, и я не успел ничего сделать, как оно оказалось рядом и убило меня… так и тут — черное с красным внутри, оно ворвалось в меня и тут же наполнило меня изнутри, я еще успел услышать, как рвутся легкие и желудок, а потом я стал чем-то другим, а то, что было мной, вытекло и погибло… Я — новый — выпрямился во весь рост и посмотрел на скопившихся вокруг. Они были маленькие и мерзкие. Я махнул рукой, и черный огонь смахнул половину из них, а остальные попятились, а потом бросились бежать. Это оказалось очень смешно…

26

Кос-та… кос-та… кос-та… кос…

Я открыл глаза. В голове гудело, как после дешевой водки. Глаза не видели ничего. То есть — ничего внятного. Все было разобрано по частям, раздергано… вот появилось светлое пятно в форме полу серпа с широким обушком, направленного острием вниз, и я очень нескоро понял, что это очертания виска, скулы, щеки и подбородка, освещенных сбоку. Потом я увидел глаза.

— Рагнара… — прохрипел я.

— Ты сильный воин, Кос-та, — сказала она. — Ах, какой ты сильный воин! Ты прирожденный нойда… как жаль, что ты не можешь остаться!..

— Почему? — глупо спросил я.

— Почему жаль? Почему не можешь?

— И то и другое… и можно без хлеба…

— Жаль — потому что твой дар не разовьется в Темном мире, а значит, будет изуродован и зачахнет. А не можешь — потому что таково твое предназначение здесь: прийти и уйти; и не спрашивай, почему так; потому. Ты сейчас упоен, но, как только встанешь, сразу начнешь торопиться обратно туда, в свой мир. Ничего с этим не поделать…

— Да, — сказал я. — Действительно, надо торопиться. Иначе он еще кого-нибудь убьет…

— Торопиться нет смысла, — сказала Рагнара. — Я разве не говорила тебе, что вы можете выйти отсюда в любой момент вашего времени — даже раньше, чем пришли сюда? Конечно, без крайней необходимости этого делать не нужно — но можно сделать так, что по вашему счету вы пробудете здесь одну минуту или даже меньше. Все равно пока еще ничего не решилось с твоей подругой…

— А что с ней должно решиться?

— Ее должны утвердить Великим вождем.

— Что?!!

— Да, это так. Старейшины хельви уже собрались…

— Но почему?

— Таков закон. Даже единственная наследница Великого вождя должна быть утверждена старейшинами.

— Единственная? Наследница? Как такое может быть?

— Предвидя плохое, мудрая Лоухи спрятала одну из сестер-наследниц в Темном мире. Марина — потомок этой спрятанной сестры. Сейчас никто не занимает место Великого вождя… Но ты спрашиваешь не о том.

— Да… Пожалуй, не о том… Но меня уже второй раз убивают за эти дни — а это утомляет.

— Бедный мальчик. Бедный ученый мальчик. Я спрошу за тебя. Было ли у тебя такое, когда ты должен был умереть или покалечиться, но ничего не случилось?

— Было. Нужно рассказать?

— Не обязательно… но если хочешь…

— Не хочу.

(…в деревне маленьким я упал с сарая на какие-то доски с огромными гвоздями и даже не поцарапался… а когда учился в седьмом классе, то упал с четвертого этажа, и тоже отделался парой синяков и ссадин… и еще… и еще…)

— Было ли, когда ты ощущал неминуемое приближение смерти и сделал что-то для того, чтобы она миновала тебя?

— Да, было.

(…стой, сказал я, и сержант Маркушкин замер с занесенной ногой. Ты чего? — медленно обернулся он ко мне, ставя ногу туда, где она стояла, — след в след. Не знаю, сказал я, но не двигайся. Я опустился на колени, на четвереньки… вот она. В траве проступила леска — тонкая, матовая, зелененькая. Черт, сказал Маркушкин, опускаясь рядом, ну ты и глазастый, очкарик. Стараюсь, сказал я. Мы сняли растяжку и пошли дальше, и скоро я ощутил еще одну, слева от нас, а потом еще…)

— Было ли, когда ты чувствовал, что все на свете идет в соответствии с твоими желаниями и стремлениями?

— Нет, — сказал я. — Скорее наоборот…

— Знай и запомни, — говорила она немного погодя, — чтобы уцелеть самому, тебе нужно научиться спасать людей. Находить, спасать… Ты понимаешь меня?

— Может быть. — Я смотрел на нее. Груди ее медленно покачивались в темноте, как отражения двух лун в глубоком озере. — Может быть…

Все было не тем, чем казалось.

Наконец мы выбрались из шатра. Я был одновременно выжат — и полон. Вымотан — и источал силу. Не знаю, как так может быть.

— Твое ожидание закончилось, — сказала Ирина Тойвовна. Маринка непроизвольно приподнялась. — Никто из старейшин не высказался против тебя. Но, прежде чем ты примешь решение, я расскажу тебе, что нам стало известно. Сын Ылто Валло пребывает в убеждении, что в щите Уме заключена душа его отца, и желает высвободить ее, переместив в чье-то тело. Он ошибается, конечно, — там душа не Ылто Валло, а нхо Летучего камня, — но переубедить его невозможно, и тех, кто пытался это сделать, он просто убил на месте. Или вынул у них душу… как у родной своей сестры… Так вот, для того чтобы освободить душу нхо из щита, ему требуется стафа — то заклятие, с помощью которого она была заключена туда. То есть это он так считает. Беда в том, что сейчас происходит редчайшее, раз в четыре тысячи лет, стояние пяти Лун…

— Чего? — не поняла Маринка.

— Как тебе объяснить… В определенном смысле у всех наших миров есть пять Лун: белая Луна живых, черная Луна мертвых, Луна волков, Луна сов и невидимая Луна, приносящая росу. Вот-вот они выстроятся в одну линию. Это будет время, когда все барьеры и запреты станут совсем тонкими, почти незначимыми. И может оказаться так, что если совсем рядом окажутся Летучий камень и щит Уме, то нхо сам или с минимальной чьей-то помощью перейдет или обратно в камень, или в кого-то живого, кто окажется поблизости…

— А как они окажутся рядом — камень и щит? — спросила Маринка.

— Так ты его не видела? В смысле, камень? Он же там, в самом центре железного дома…

— Ангара?

— Да. Сын Ылто Валло нашел его и сразу огородил…

— А откуда у Ылто Валло взялся сын?

— От женщины. Была у Ылто Валло невеста, дочь нойды Печименни. А когда нхо, вселившийся в Ылто Валло, убил всех мужчин хельви, тогда от женщин он потребовал служить себе, как богу Перкелю. Он брал их и насаживал на свой толстый уд, и от этого многие умирали, а кто не умирал сразу, умирал позже, рожая чудовищ. И только невеста его, дочь нойды и сама нойда, сумела подготовить себя так, что приняла семя Ылто Валло и не умерла ни сразу, ни вынашивая плод, ни рожая близнецов, мальчика и девочку. Так у него появилась семья, и он успокоился на время. Женщины хельви воспользовались этим и как-то ночью сумели бежать из Темного мира сюда, в Похьйоллу, прихватив и дочь Ылто Валло, Маару.

— А жену?

— Жена осталась. Он убил ее. Пытал, хотел узнать дорогу в Похьйоллу…

— Высокие отношения…

— Так вот, девочка моя. Хотим мы того, не хотим ли, но над Темным миром нависла смертельная опасность. Если нхо освободится из щита — а это произойдет почти наверняка, — то… Некоторые из нас умеют видеть будущее. Так вот — там ничего нет. Нет даже Солнца. Просто тьма, и все.

— Темный мир станет поистине темным…

— Да.

— Забавно то, что Волков говорил мне почти то же самое. Что когда мы вскрыли крипту, то запустили какой-то процесс, который погубит мир…

— Ну, получается, что так и есть, — усмехнулась Ирина Тойвовна. — Одно из свойств нхо — лгать, не говоря ни одного неверного слова. Теперь ты знаешь все это чуть более подробно…

— И что же делать?

— Надо забрать щит.

— Легко сказать.

— Смотри сама: есть три компонента — стояние Лун, камень и щит. Стояние мы отменить не можем, камень очень тяжел… остается щит.

— Над которым Волков трясется, как Кощей над златом.

— Именно так. Но ты пока что не знаешь своих собственных возможностей.

— То есть?

— Ты потомственная нойда. Войгини — твоя и Уме — подруги или еще ближе. Ты можешь сразу стать нойдой- нойтлохоном, а это самый страшный барьер, потом все пойдет проще.

— Что значит — страшный?

— Тебе нужно будет утонуть.

27

— Это безумие, — сказал я. — Волков обучался своему ремеслу сколько — две тысячи лет? А ты хочешь на ускоренных курсах превзойти его…

— У меня будут умения и опыт Уме, — сказала Маринка не очень уверенно. — А Уме победила его отца, который был куда страшнее.

— Мы этого не знаем, — сказал я. — Как измерить, кто страшнее, сильнее? Как сравнить?

— А что ты предлагаешь?

— Нам надо… хотя бы двоим…

— Я спрашивала. Они не могут инициировать мужчин. Другая… магия, что ли. Давай это так называть, для простоты.

— Кто тебе сказал?

— Рагнара.

— Ты с ней говорила?

— Конечно. Она тут вроде одной из верховных шаманок. А что?

— Просто спросил. А с вождем тебя уже познакомили?

— Пока нет. Она в горах, общается с духами… А наша Ирина Тойвовна, оказывается, что-то вроде директора местного ЦРУ.

— Это я уже понял. Ты про Шарпа не спрашивала?

— Спрашивала. Он на рыбалке.

— Что?

— На рыбалке. В смысле ловит рыбу. На удочку. С лодки. А что тебя удивляет?

— Да фиг его знает.

— По-моему, уже давно пора перестать удивляться.

— Ну да. Удивление вызывают какие-то нормальные вещи. Кстати, ты есть хочешь?

— Совсем не хочу.

— Вот и я тоже. И Рагнара сказала, что не захотим и что нужно себя заставлять.

— Я попробовала. Тошнит.

— Аналогично, коллега. Но вот они же как-то приспособились?

— Видимо, разность хода времени или что-то в этом духе… организм реагирует неадекватно. Я где-то читала, что у космонавтов так и что некоторые едят через силу весь полет, сколько они там…

— Наверное… Слушай, а может быть, все-таки есть другой путь? Может, они нам чего-то не рассказывают? Не доверяют?

— Может. Но тут получается как? Чтобы это узнать, я должна пройти инициацию. Думаю, если бы они хотели меня убить, то не пудрили бы мозги. А?

— Не сомневаюсь. Но все равно…

— Я знаешь сколько в себе копалась? И поняла, что это все отговорки. Да, боюсь. Ну и что? С тарзанкой прыгать… ни для чего, просто так — это пожалуйста. А для дела…

— Тут другое, Марин. Ты же понимаешь, что хода назад не будет?

— А его и так и так не будет. Мы тут можем, да, бесконечно трындеть, потому что эти заморочки со временем… но все равно ведь решать придется, а решать лучше сразу, не изводить себя. Правда же?

Я подумал. Я знал случаи, когда первое, импульсивное решение было самым правильным. И знал наоборот — когда оно вело к катастрофе. Когда Маркушкин побежал спасать пацана и нашел свою мину… и не только это. А, ч-черт…

— По-моему, в общем сказать нельзя. Только в каждом конкретном. И то — после, когда все становится ясным.

— Ну… да. Наверное. И все равно. Давай представим, что и Волков нам врал, и эти врут. Но заметь, и там и там все кончается жуткой катастрофой…

— Марин, — сказал я. — Пойми. Умозрительно эта задача неразрешима. Сколько бы мы ни пытались снимать слои… Помнишь парадокс узника?

— Это который?

— Когда узника приговорили к смерти и судья сказал: ты будешь казнен в течение недели, но не будешь знать, в какой день. И узник возликовал: его не смогут казнить! Его точно не смогут казнить в последний день недели, в субботу, потому что, раз он до него дожил, то он будет знать, что это и есть день казни, а значит, условие приговора нарушено. Но тогда его не смогут казнить и в пятницу, потому что…

— Поняла. И что?

— Ничего. Он дошел в своих рассуждениях до воскресенья и успокоился. А в среду его повесили. Понимаешь?

— И к чему это ты рассказал такую веселую историю?

— К тому, что все наши теоретизирования бесполезны. Не надо объяснять почему?

— Кажется, поняла.

— Ну вот. И еще — ты, кажется, уже все решила и сейчас просто пытаешься оправдаться.

— Перед кем? В чем?

— Передо мной. В том, что уходишь одна. Нам ведь уже объяснили: и ты нойда, и я нойда, только оба не раскачанные.

Но, наверное, наши войгини где-то там, — я показал вверх, — наверное, они что-то знают наперед…

И тут появились Рагнара, Ирина Тойвовна и еще одна эльфийка, как будто шагнувшая сюда прямо с киноэкрана — во всем зеленом. Наверное, это был оптический рефлекс — но и лицо ее, и светлые волосы тоже отливали зеленью. Ну а глаза — те не отливали. Таких зеленых бездонных глазищ я не видел никогда.

Непроизвольно я встал на колено и, преклонив голову, положил правую руку на левое плечо.

28

Не помню, как делал эту запись. Будто кто-то водил моей рукой, пока я был в глубокой отключке. Не знаю, откуда могло взяться то, что я написал: Маринка вроде бы ничего не рассказывала, просто некогда было… ну а меня, понятное дело, на таинство не допустили. В общем, ерунда какая-то. Но я предупреждал, что в этом деле много странностей.

«…укутанную в рыболовную сеть. Она не могла шевельнуться. Хорошо смазанное, колесо крутилось беззвучно. Ноги коснулись воды.

Озноб охватил тело. Ее почему-то погружали не равномерно, а позволяя привыкнуть к холоду: до колен, до бедер, по пояс, по грудь, по шею. В этом положении ее продержали довольно долго. Она перестала чувствовать тело. Была только нервная дрожь — что-то бешено трепыхалось чуть выше желудка. Вода почти не двигалась, но иногда мягко касалась подбородка и отступала. «Дыши», — вспомнила она — и стала дышать.

Постепенно дрожь прошла, а тело наполнилось приятным теплом. Но она не успела им насладиться, потому что колесо провернулось еще раз, и она разом погрузилась с головой.

Через несколько секунд она заставила себя открыть глаза. Ей всегда было трудно открывать глаза в воде, потому что плавать и нырять она училась в бассейне, где вместо воды налит чистый хлорамин. Здесь вода была совершенно неощутима для глаз. Как воздух или туман.

«Не задерживай дыхание», — говорили ей. Но тут она Лничего не могла с собой сделать. Весь опыт сухопутных предков, вбитый в геном, требовал держаться, держаться, держаться до последнего, до комков колючей проволоки в легких, до вылезших от натуги глазных яблок, до черного хаоса неминуемой смерти, который выключает сознание и оставляет только какие-то древние инстинкты. Она почти не могла шевелиться, руки были при пеленуты к телу, и она лишь притянула колени к груди…

И вдруг в черной пелене ужаса возникло зеленое пятно. Через миг оно словно бы оказалось в фокусе восприятия, и теперь можно было понять, что это зеленый луг, что воздух над ним пронизан косыми лучами солнечного света и что над лугом низко-низко летит, чуть шевеля руками и ногами, обнаженная девушка с развевающимися волосами. Девушка подлетела к Маринке вплотную и, улыбаясь, сказала: «Дыши!» Голос у нее был низкий, вибрирующий.

И Маринка вдохнула воду. Закашлялась. Пузыри воздуха вырвались, произведя гирлянду звуков. Потом воздух выходил еще и еще, вызывая щекотку в носу.

Водой можно было дышать почти без труда…»

Я нашел Шарпа, когда он вытаскивал свою лодку на берег. Рядом с ним стояла одна из девушек-разведчиц, которые нас захватили, — Айникки. Увидев меня, Шарп подмигнул мне и глазами показал на Айникки, и я понял, что он хвастается своей мнимой победой.

— Ну что, капитан, — сказал я. — С уловом?

— Не без того, — гордо сказал Шарп и выволок из лодки двух лососей, каждого килограммов по семь, связанных вместе за жаберные крышки. — На блесну! — добавил он с особой интонацией, но я не такой знаток рыбалки, чтобы понять, в чем соль этого замечания.

— Тогда давай их быстро на угли, потому что скоро нам назад, — сказал я.

И увидел, как глаза Шарпа потухли.

Лосось оказался волшебно вкусен. Горячий, пропитанный дымом, с моченой брусникой и молодыми побегами папоротника в качестве приправы, на горячих же плоских лепешках… Я забыл, что надо заставлять себя есть, я наслаждался, и мне были безразличны причины. Мы наелись так, что казалось, встать будет невозможно.

Но мы встали.

На этот раз нам подали не две маленькие ладьи, а целый флот: большую ладью, в которую могли поместиться человек тридцать, шесть — поменьше и еще с десяток совсем маленьких, на двух-трех человек. Маринку ввели на борт торжественно, под многоголосое пение; мы с Шарпом уже сидели на носу, тихо, как мыши под веником. Триумвират: Рагнара, Ирина Тойвовна и Иткураита (та, зеленоглазая) — явился в полном составе. Откуда-то я знал, что между ними далеко не все безоблачно и что долгое отсутствие Иткураиты имеет другое объяснение, нежели то, которое дали нам. Но все это было смутно и зыбко, и пока что никаких оснований верить себе я не находил…

Наконец проводы кончились, прозвучало уже полу знакомое слово, и подул ветер. Разумеется, попутный. С нами на ладье было еще девять человек, и это почему-то меня тревожило — именно то, что девять, а не восемь или десять. Я оставил Шарпа в его грусти и тоске и подсел к Маринке.

— Все нормально? — спросил я.

— Откуда мне знать? — пожала она плечами.

— Ты что-то чувствуешь?

— Много всего… пока не разобралась. Не растасовала.

— Силы великие? I — Не дразнись.

— Ив мыслях не держал. Какой-нибудь план?

Она внимательно посмотрела на меня.

— Какой может быть план? Сначала надо хоть что-то узнать…

— Ну, по-моему, они очень много всего знают. Хотя бы в общих чертах.

— Именно что в общих… Нет у меня плана, Кость, и я тут на тебя очень рассчитываю.

— На мое солдатское прошлое?

— Угу… Ты ведь мне не все рассказывал, правда?

— Правда. Но в штабах мне так или иначе служить не пришлось, и планы кампаний меня составлять не привлекали. И генералы со мной не советовались.

— Это смешно, — сказала она сквозь зубы. — Ты ведь меня понял, Кость, да? Просто прикалываешься?

— С чего мне прикалываться? Что нас посылают — пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что? Одни запугивают, другие говорят комплименты — а на самом деле и те и те думают про себя что-то свое? Не верю я им, Маринка. Ни Волкову, ни твоим ведьмам. Тебе хоть заклятие-то сказали?

— Я его сама вспомнила.

— То есть ты его и тогда знала?

— Выходит, что так… Не трави душу, а?

— И что теперь? Отдашь его Волкову?

— Буду торговаться.

— Ты видела, как он торгуется.

— Да. Но я теперь не одно заклятие знаю.

— Много?

— Много. Не запутаться бы…

— Слушай… План, говоришь… Ты мне это заклятие можешь сказать?

— А смысл?

— Оно ведь втягивает душу в щит?

— И что? I — Ну, ты же помнишь, как разобрались с Волковским папашей? Пока одна отвлекала его, другой подкрался…

— Думаешь, прокатит?

— Подготовиться надо. Мне так кажется. Маневр всегда лучше, чем совсем ничего. А там — как повезет.

— Ну да, ну да — Маринка замолчала, нахмурилась, задумалась. Потом подняла бровь.

— А ты знаешь, действительно может получиться. Давай сюда ухо…

29

Уже в середине этого разговора я почувствовал какой- то неприятный зуд во всем теле — даже не зуд, а мелкую- мелкую вибрацию. Она нарастала, а я почему-то терпел, не меняясь в лице, хотя в какой-то момент ощущения стали совсем чудовищные. Потом стало изменяться все вокруг: цвета блекли, контраст нарастал, объем пропадал — я постепенно как бы оказывался в большом стакане, оклеенном изнутри фотообоями качества старой газеты… я был уже вне этого мира, но никто пока этого не замечал.

— Хорошо, — сказал я, дослушав Маринку, и встал. — По законам жанра, мне следовало бы тебя убить сейчас. Но — живи. Мой тебе подарок. Главное — не суйся ко мне. Там — не пожалею. Прощай…

Я оттолкнулся от настила днища ладьи с такой силой, что проломил его, а добавив второй ногой в борт, смял его, как кусок картона. Тело мое взвилось в воздух… Две ведьмы успели выстрелить в меня, но я отмахнулся от стрел, и они вонзились в самих стрелявших. Прижав руки к телу, я понесся над самой водой — все быстрее и быстрее. Воздух засветился, вода позади вздыбилась высоким буруном… Потом плоский черно-белый мир вокруг потемнел, как будто плавно выключили свет.

Все, подумал я…

…и тут же меня начало рвать. Я с трудом поднялся на четвереньки. Спазмы сотрясали тело. Из горла лезло что- то мерзкое, сладковато-липкое, с острыми осколками. Раз, и еще раз, и еще. Потом я припал к миске с водой и стал пить, забыв, что можно взять ее в руки. Вода пахла псиной. Меня снова вырвало, и я снова начал пить. И опять, и снова. Наконец пошла чистая желчь. Я упал на бок и исчез.

И вернулся. Тошнота была разлита по всему телу. Я попытался повернуться на другой бок, голова закружилась страшно, я опять исчез.

Упрямо вернулся. Завершил поворот на другой бок, немного передохнув на животе. Стал дышать. Когда я успел так надраться?.. Понял, что нет. Это другое. Контузия? Возможно… Избили? Дали по башке? Скорее всего. Поэтому ничего и не помню. Вернее, помню какую-то ерунду…

Глаза привыкали к темноте. Не к такой уж полной темноте — откуда-то тек ленивый рассеянный свет. Вокруг обнаружились вертикальные линии. Много вертикальных линий, темных с одной стороны и светлых с другой. Я приподнялся, попытался сесть. Голова опять закружилась, но уже не так сокрушительно.

Я сидел на ребристом и дырчатом железе. Вокруг меня была железная решетка. В соседней клетке неподвижно сидел волк и в упор смотрел на меня.

Я, сказала Маринка.

Не нужно было вгонять себя в состояние лови" пением, танцами, чтобы отпустить часть своей души в свободный полет — биджаг. Это делалось просто, как взмахнуть рукой. Раз — и все кругом раздвоилось, как будто одним глазом она продолжала видеть как прежде, а вторым — чуть сверху и через сильное уменьшительное стекло. И вот этот второй глаз отправился в медленное самостоятельное плавание. Через несколько секунд она поняла, что то, что она видит «верхним» глазом, несколько отличается от того, что видит обычным. Людей вокруг было больше, но часть из них чем-то отличались…

Потом она увидела двух Айникки. Одна лежала на настиле причала, куда они выбрались из лодок, а вторая стояла на дальнем конце пирса и растерянно озиралась. Марина заторопилась к ней. Двигаться было неловко, непривычно — примерно как плыть, загребая одной рукой, — но она быстро освоилась. Подплыла, взяла Айникки за руку. «Что?» — спросила та, на миг приходя в себя; потом глаза ее заволокло мутью. «Пойдем, пойдем, не надо понимать, идем со мной», — сказала Марина, потянула ее за собой, преодолевая сопротивление, шаг за шагом подвела к распростертому телу — которое сейчас почему-то напоминало лодку, не внешне, как-то иначе, но напоминало. «Садись, — сказала Марина, и одна Айникки забралась в другую. — Ложись. Спи…»

Резко выдохнув, Марина совместила картинки. Ее душа вернулась из биджага, вернув на место и душу умершей…

«Убитой, — поправила Марина себя. — Убитой».

Лови.

Жилка на шее лежащей Айникки вздулась и опала. Еще… еще… Лицо медленно стало не мертвенным, а просто бледным. Девушка потеряла немало крови… но здесь ее не перелить… впрочем, не важно. Больше она не умрет. Будет лежать. Постепенно восстановит потерю крови. Что там надо?.. Железо?

Не знаю, сколько прошло времени. Я то впадал в забытье, то приходил в себя. Потом как-то вдруг, сразу — очнулся. Стал что-то понимать…

Неправильно. Не понимать. Я настолько ничего не понимал, что просто запретил себе об этом думать. Нужно было не понимать, что произошло и что вообще творится, а определиться, как себя вести в этой ситуации абсолютного непонимания. Как в бою: делать то, что нужно, хотя ты совершенно не представляешь себе, что творится вокруг, за пределами прямой видимости (и то, что ты видишь, еще надо как-то интерпретировать, а некогда, да и мозга не хватает). Это сложно, особенно когда тебя такое накрывает внезапно, однако все-таки можно. Мне кажется, я смог.

Первым делом я вспомнил сны.

Я плыл в бурном бескрайнем море, холодном и соленом. Тучи пролетали над самой водой, иногда встречаясь с волнами. Вдруг голос, говоривший на неизвестном мне, но понятном языке, сказал: выбирай, или ты гибнешь сейчас сразу и навсегда, или идешь по тропе познания, и тогда имя твое будет Ловец. Я иду, отозвался я, и огромная волна подняла меня, понесла на гребне и выкинула на каменистый берег. Тропа, посыпанная желтой щебенкой, вела круто в гору, вершина которой скрывалась за последним небом. Я пошел по тропе и вскоре вышел к зеленому шатру, где меня ждала нагая Рагнара. Ты был моим мужем, сказала она, и вот тебе наша дочь с друзьями, — и она дала мне соломенную куколку с плоским лицом и глазами-щелочками, хорька и маленькую сову; они отведут тебя в царство Саранны…

(Вот и опять откуда-то взялось такое звучание этого имени, ведь во всех источниках — Саракка или Саракча, владыка мира мертвых; однако же откуда-то взялось…)

Царство Саранны, Ябме-аймо, лежало за перевалом и представляло собой поразительно длинный барак, внутри похожий на плацкартный вагон. Я шел в чудовищном смраде мимо несметного множества искалеченных или изуродованных болезнями людей, меня сопровождали, помимо куклы, хорька и совы, еще двое совершенно одинаковых в своей бесформенности толстяков, то ли мужчин, то ли женщин, в когда-то белых халатах и клеенчатых фартуках — Ябме-акка и Ябме-отыр. Люди протягивали мне свои оторванные или раздавленные руки и ноги, показывали вывалившиеся кишки. Ябме-акка и Ябме-отыр шикали на них…

Потом они вырвали у меня сердце и бросили в котел, в котором варили лекарства.

Без сердца я вернулся в Похьйоллу. Я был в ужасе от людских страданий. Рагнара посмотрела на меня и сказала: тебе нужно новое горло и новый голос, потому что иначе ты не сможешь говорить повелительно с духами, и тебя истребят по частям. Она отвела меня к старухе, которая сделала мне новое горло из горла волка.

Из Похьйоллы я пошел на север и скоро оказался в огромной пещере, на подземном острове, где рос мировой ясень, а его окружала поросль тонких вековых карельских берез. На ветвях ясеня сидели птицелюди, которые высмеивали меня; но прилетел огромный ворон, и все затихли. Ворон сказал мне: найди березу, из которой ты будешь делать свой габдас, и поймай зверя или щуку, чтобы женщины из их кожи могли сшить тебе почень. И тут вдруг с огромной высоты, производя страшный шум, упал сук с тремя ответвлениями, и ворон захлопал крыльями и закричал: Мадеракка посылает тебе ветвь мирового древа, это великий дар, распорядись им! И я забрал огромный сук, чтобы сделать себе три габдаса, и голыми руками поймал великую щуку, чтобы из ее кожи сделать обтяжку для габдасов и пояс-почень, расшитый бисером, красным камнем и костью. И один габдас я должен был использовать для войны, второй для лечения, а третий — для поиска людей под снегом или развалинами домов. Но за это я должен буду жениться на трех женщинах, и все они будут несчастны после. Потом мои проводники вывели меня в пустыню, показали дорогу, а сами остались у костра. Я пошел, куда они показали, и через несколько дней подошел к кузнице. Огромный голый одноглазый кузнец в кожаном переднике и с молотом в руке раздувал мехом огонь под огромным котлом. Увидев меня, он протянул ко мне руку, на которой вместо пальцев были железные клещи. И этими клещами он оторвал мне голову и положил рядом с огнем. Я смотрел, как он рвет по кусочкам мое тело и бросает в котел. Потом туда же полетела и голова…

А потом он раскалил в горне кусок железа, и начал его ковать, и выковал мою голову. Раскаленную, он бросил ее в чан с ледяной водой. Ударил пар. Голова потемнела, стала почти черной. Кузнец выловил из котла мои кости и тоже стал править их на наковальне. Наконец он собрал мой скелет и покрыл его плотью, которую взял у сидевшего в клетке волка. Пришла Лиля и собака Хукку, сели по обе стороны от меня и начали петь. Я постепенно оживал — жизнь медленно втекала в тело, буквально по клеточке, но Лиля была терпелива. Наконец я сел. Осталось мало, сказал кузнец, вырвал мне глаза и заменил на хрустальные. Теперь я видел не только то, что происходит вокруг, но и то, что написано на внутренней стороне моего черепа особыми буквами. Потом он проткнул мне уши шилом, и я стал понимать язык птиц. Ну вот, ты можешь летать, сказал кузнец, лети. Я помахал рукой Лиле и полетел. Обратный путь занял мало времени. Кукла, хорек и сова сидели кружком вокруг маленького костра. Я вернулся, сказал я…

Я действительно вернулся.

Для верности ощупал себя. Я был я, более или менее привычный себе, и ничего неожиданного не случилось. Очень хотелось посмотреть в зеркало, и, хотя никаких зеркал в ближайших окрестностях не предвиделось, я нащупал в нагрудном кармане жилетки фотоаппарат. Сдвинул тумблер питания — экранчик осветился, потом появились всяческие символы, среди которых — и индикатор батарей. Судя по нему, в аккумуляторе оставалась примерно половина заряда. Я сфотографировал себя (со вспышкой, понятное дело), дождался, пока глаза привыкнут снова к полутьме, и посмотрел. Да, на снимке был я, очень испуганный и замученный, но я.

Почему у меня вдруг возникли сомнения? Не знаю. Это сидело где-то в глубине, темное, неопределимое — и непреодолимое тоже. Глубокое понимание у меня было такое — что, пока я не убедился бы в собственной аутентичности, ничего дальше сделать просто не мог. Будто в голову вбили клин, мешающий думать о чем-то другом.

Ну вот… убедился. Посмотрел на себя со стороны… Не знаю зачем, но я стал отматывать снимки назад. Несколько озерных видов — в общем-то самых обычных. Рагнара… взгляд через плечо. Очень красиво. А это мы идем с Маринкой и Шарпом через горную седловину. Не помню, как снимал, но снимок-то — вот он. Просто Маринка… не помню где. Кажется, когда вышли от Ирины Тойвовны и потопали вслед за тряпичной куклой…

И тут я вздрогнул. На меня смотрела Уме, великая ной- да. Половину кадра занимало Маринкино плечо не в фокусе, зато мумия Уме получилась отменно: шлем, выразительный взгляд закрытых глаз, доспех, округлый злополучный щит… В верхней части снимка имелся значок голосовой метки. Ну-ка…

Ни черта не слышно. Да, точно, я тогда так и не настроил звукозапись. Но был же включен диктофон! Вот он, вот он… поищем.

Нашел.

Шорох. Бух-бух-бух, — наверное, шаги. Бух — встали. «Назад!» — мой вскрик. Опять шорох. — «У-оййй…» — это Маринка, стонет. Треск, что-то отрывается, звук падения — вернее, каскад звуков падения. Грохот. А потом чужой голос, медленно выговаривающий слова:

— Хярту-руока-тавара-ними-херрани-сотури…

И волк, последние полчаса молча метавшийся в соседней клетке из угла в угол, вдруг замер, припав на передние лапы и поджав хвост.

30

— Как это могло получиться? — в который раз спрашивала Марина, и никто не мог ей ответить. — Как?!

— Мы никогда не встречались ни с чем подобным, — сказала задумчиво Рагнара. — Я даже представить не могу, какого рода умения использовал сын Ылто Валло. Духи в смятении… Мужчина Кос-та до последней минуты был именно тем, кем он был, а не отпрыском Ылто Валло. Как это объяснить, я не знаю.

— Интересно и другое, — сказала Ирина Тойвовна. — Зачем он раскрыл себя перед нами? Ведь он мог тихо, спокойно и незаметно вернуться, и мы ничего не узнали бы. Сын волка не делает ничего понапрасну. С его точки зрения, это имело смысл.

— Какой?

— Предположим, смутить. Запугать. Заставить отступить от планов, начать торопливо импровизировать, а значит — ошибаться… Но это означает одно — он опасается нашего вмешательства, следовательно, он знает о своей уязвимости. Вот эту точку уязвимости нам бы и надо найти…

— Постойте, — сказала Марина. — Нам что, нужно победить Волкова — или только отнять у него щит?

Рагнара и Ирина Тойвовна переглянулись. Потом обе посмотрели на Иткураиту.

— Боюсь, что сын Ылто Валло для нас слишком могуч, — сказала Иткураита. — Мы можем лишиться слишком многих, если столкнемся с ним в бою. Увы, нам предстоит действовать исподтишка, и не воевать, а красть. Забудем о нечистом отпрыске Ылто Валло и будем помнить только о щите. Мое слово.

— Вот так, да? — сказала Марина. — Ирина Тойвовна, а ту девушку без души, о которой я говорила, — уже доставили? И наш Шарапов…

— Он сидите Айникки, — сказалаРагнара. — Я разрешила.

— Икка уже здесь, — сказала Ирина Тойвовна.

— Я хочу поговорить с ними обоими, — сказала Марина. — Одновременно.

— Хярту-руока-тавара-ними-херрани-сотури-хи-пал- вотат — каикки-элаимет! — сказал я, пытаясь соблюсти все интонации, и на этот раз получилось: волки перестали рычать и распластались в своих клетках, опустив глаза. Я чувствовал их покорность. Не знаю, как это описать… какая-то телепатия, честное слово: не передача слов, конечно, но эмоций и реакций была налицо.

И тут я услышал совершенно неуместный скрежет засова.

На пол между клетками упал желтый свет, а потом там же появилась вытянутая черная тень. Сама дверь мне из моей клетки видна не была.

Шаги. Я спрятал фотоаппарат в карман. Еще пригодится…

Подошел выворотень. Один из. Они все были на одно лицо. Я откуда-то знал, чем они отличаются от людей и как выделить их в толпе, но между собой — не различал совсем. Он холодно скалился. На плече автомат, в руках — колечко с ключами.

— Выходи, — сказал он и отомкнул замок.

Я выпрямился и откашлялся…

Запись Маринкиного голоса на диктофоне. Когда и при каких обстоятельствах сделана, не знаю. Она в отдельной папке, дата сбита.

«…огонь. Что? Я говорю, развела огонь. Дрова были сухие гнилушки, они не столько горели, сколько тлели. Дым пах сухими грибами. Я добавила в жар сухих трав и капнула несколько капель молока из кожаного туеса. Запах изменился. Икка и Шарп сидели неподвижно, смотрели в костер. Я закрыла полог шатра, чтобы весь дым оставался внутри. Свою душу я выпустила в биджаг, но оставила висеть рядом с собой, с левой стороны, на уровне сердца. Так лучше понимаешь другого. Первой появилась душа Шарпа — несчастная, искалеченная, кривая и косая… не знаю уж, что он там продал. Наверное, Волков его обманул. Потом вышла душа Икки. Вернее, то, что было у нее вместо души — такая кукла из соломы, с торчащими лапками… очень страшно. Я была гораздо больше их и сильнее, поэтому взяла их в руки и стала петь. Не помню, что пела. Что-то из Земфиры, по-моему. На самом деле все равно, что поешь, какие слова, — важно, чтобы был правильный ритм. Ну вот… а потом я стала с ними говорить. Пугала, уговаривала. Шарп, кстати, не поддался, а Икка, наоборот, и не думала сопротивляться — другое дело, что она была тупая, и надо было правильно и предельно просто ставить вопросы. Я не сразу в это въехала. Но потом дело пошло. Она ничего не скрывала. Труднее оказалось вернуть ей эту соломенную душу обратно…»

Волков сидел и ждал. Все приманки были разбросаны, все капканы взведены. Теперь главное — не торопиться. Если получится то, что задумано, на все оставшееся будущее он обеспечит свою безопасность. Можно будет не оглядываться назад, кто это там за спиной, и не прислушиваться ночами к шорохам…

По интеркому позвонил лаборант.

— Александр Петрович, вы просили докладывать, если активность начнет повышаться. Докладываю.

— Хорошо, Коля. Как сильно?

— Пока процентов на двадцать, но продолжает расти. Ага, вот уже двадцать три…

— Сейчас спущусь. Мониторинг ведется?

— Обижаете.

Волков встал, скривился. От метаморфоз всегда ломило поясницу и суставы, ничего необычного в этом не было, но почему-то сегодня — особенно сильно. Жрать таблетки не хотелось, но нужно, необходимо быть в хорошей форме. В ультра отменной форме. Нойда, сказал он себе насмешливо, а как насчет исцелился сам?.. Было бы время, и чувствовал бы он себя в безопасности — так от неуместной хвори избавился бы за полчаса. Но для этого нужно выйти в биджаг, а без прикрытия сейчас это делать опасно. Могут перехватить. Прикрывать же его здесь было некому. Пока — некому…

Поэтому он вытащил из ящика стола уже разложенные заботливо врачом по пластиковым стаканчикам таблетки и капсулы, проглотил, запил апельсиновым соком. Скоро подействуют.

На лестнице ему встретился Ульфур.

— Готово? — спросил Волков.

— Да, хозяин. Все, как велели.

— От Шарпа вестей нет?

— Нет. На связь не выходил. И маячок вертолета погас.

— Давно?

— Только что. Шел докладывать.

— Видимо, ведьмы захватили Икку…

— Не исключаю. Хотя могут быть и другие варианты.

— Например?

— Как в прошлом году. Отсырели контакты. Настоящее китайское качество.

— Тайваньское.

— По мне, так все равно. Кроме того, в районе прохода электроника всегда дурит.

— Ну, может быть. Все же я надеюсь, что это пошалили наши ведьмы.

— Надеетесь, хозяин?

— Конечно! Зря, что ли, я ее туда отправил? Вот если бы не захватили — было бы зря. Как там наши студиозусы?

— Поели. Сидят тихо.

— Хорошо. Через полчаса я к ним загляну…

Над дверью в лабораторию горел транспарант «Осторожно, радиация!». Видимо, продолжалось сканирование камня с помощью слабенького нейтронного дефектоскопа; конечно, можно было только свистнуть, и здесь оказался бы любой прибор, вплоть до тех, которыми просвечивают корабельную броню, — но Волков опасался сильными воздействиями как-то повлиять на тонкую структуру камня, изменить ее, сделать непригодной для дальнейшего использования.

Он вошел. Пахло озоном и нагретым металлом. Лаборант, стоящий у испытательной камеры, оглянулся, сделал приглашающий жест.

В прозрачной камере (барометр показывал давление в сорок миллиметров ртутного столба, примерно двадцатая часть нормального) на щит воздействовало сильное электростатическое поле, и стекающие со щита к металлизированному стеклу заряды образовывали красивые светящиеся извивающиеся жгуты. Видно было, что жгуты берут начало в нескольких выступающих точках обода (что естественно), а также от блуждающего по лабиринту участка размером примерно… примерно в ладонь, подумал Волков. А ведь еще вчера это был пятачок. Схождение, близость камня… Это хорошо. Может быть, заклятие и не понадобится.

— Он увеличился, — полувопросительно сказал Волков.

— Да, Александр Петрович, — торопливо подтвердил лаборант. — Увеличение и по площади тоже… но мы главным образом оцениваем интенсивность, как вы и требовали.

— Все правильно, Коля. Я сейчас буду некоторое время на территории, поэтому, если что — вызывай Ульфура, он меня найдет.

— Понял, Александр Петрович. А почему вы сами ни рацию, ни сотовый не носите?

— Не верю я в них, — сказал Волков. — Колдовство это, дело нечистое…

— Шутите?

— Отчасти.

31

Дверь приоткрылась немного и застряла.

— Джор! — позвал я в щель. — Артур! Помогите мне! По ту сторону возникло движение.

— Костян? Ты, что ли? Живой? Это был Джор.

— Живой, живой… Тяни дверь, мне тут не упереться.

— Сейчас, сейчас… Артур, ну!

— Давай. Взяли!

— А охрана?

— Нет охраны, — сказал я. — Тяните! И — раз! И —… Дверь скрежетнула и распахнулась. Я влетел в коридор.

— Ф-фу… Ну, ребята! Как вы тут? Все целы?

— Целы пока, — сказал Артур. — А где Маринка?

— Придет позже. Мужики, пошли со мной. И Патрик тоже.

— Куда?

— Тут рядом… — Я сдержал смешок. И подал один из фонарей Патрику.

— Ты по какой канализации ползал? — спросила она, принюхиваясь.

— По зоопарку. Потом покажу.

Я повел их в круглый зал, где, огороженный железной решеткой, косо стоял черный овальный вытянутый камень, формой похожий на огурец. Поверхность его, насколько можно было видеть, покрывало множество крошечных каверн. Потом я подвел их к столу.

— Это тебе, — сказал я и подал первый автомат Джору. — Это тебе, это тебе, а это мне. Все умеем обращаться?

— Ба… — сказал Джор и закашлялся. — Это откуда?

— Подарок. Так что насчет пострелять?

— Я умею, — сказала Патрик.

— Покажи, — сказал я. — Вон туда.

Немного неуклюже Патрик подсоединила магазин, передернула затвор, сдвинула предохранитель и прицелилась.

— Нормально, — сказал я. — Парни?

— Учили, — сказал Джор.

— А пистолетов нет? — спросил Артур.

— Есть. Дед Мороз был добр…

Я пустил ему по столу ремень с кобурой, в которой лежала «беретта». Ее носил начальник охраны.

— По пистолету у меня разряд, — пояснил Артур. — А автомат я так и не разъяснил себе.

Так автомат оказался у Аськи.

— А теперь пойдем разместим пленных, — сказал я.

Мы собрали связанных и впавших в оцепенение охранников, по одному снесли вниз и заперли в пустых клетках.

— Как ты это сделал? — спросил Артур.

— Словом, — сказал я. — «Солнце останавливали словом, словом разрушали города…» А тут — какие-то волки позорные.

— Скажешь, что за слово?

— Обязательно. А еще бы лучше запулить его в радиотрансляцию, она тут есть, я видел. И надо бы тут вообще все повнимательнее обыскать…

В караулке нашлась початая цинка патронов, десять пустых магазинов и два десятка свето-шумовых гранат — СШГ. С трудом, но отыскались и запалы для них.

Сеть трансляции наличествовала, но как в нее включиться без пульта и микрофона, мы так и не придумали. Зато в одном углу лежал мегафон — правда, без батареек.

Самое интересное, однако, нашлось в коридоре, расположенном симметрично «волчатнику». Это были: два газовых резака с запасными баллонами, железная коробка с различными детонаторами — и три ящика синих аммонитовых картонных патронов от двухсот граммов до двух килограммов…

Волкова у самого входа в подвал перехватил Сахно, отвечавший за электронную систему охраны периметров, большого и малого.

— Александр Петрович, срочно! — крикнул он, размахивая руками.

— Что там? — Волков недовольно остановился.

— Кажется, проникновение! Множественное!

— Кажется или проникновение?

— Посмотрите сами.

— Что я пойму в ваших приборах? Вы должны сказать — оно или нет?

— Просто такого еще не было. На высоте от ста до пятисот метров…

— Птицы?

— Масса тел от тридцати до ста килограммов.

— Ага. И числом?

— От десяти до двадцати пяти.

— Это интересно. Пойдемте.

Пульты системы охраны располагались в зеленом вагончике, стоявшем позади ангара. В вагончике было полутемно. У прозрачного жидкокристаллического экрана метр на полтора сидела рябая на одну щеку девушка-оператор по имени Кира.

— Давай запись, — сказал Сахно.

Волков посмотрел, как на экране отображается нарушение внешнего периметра какими-то летающими объектами, слишком крупными для птиц и слишком мелкими даже для самых легких самолетов. Объекты засекались не радарами, не стоило привлекать к себе внимание военных, да еще в пограничной зоне, а чувствительными массдетекторами и — не по всей протяженности — видеокамерами.

— Хоть одна камера есть там поблизости? — недовольно спросил он.

— Да, одна есть, но далековато… — Сахно что-то искал в меню на маленьком экранчике ноутбука. — Сейчас попробуем вытащить хоть что-нибудь.

С большого экрана пропали диаграммы — зеленые на черном, — и появилась картинка: вершины деревьев, полу прикрытое облаками небо, две кружащие птицы — не разобрать, какие именно.

Потом появилась пульсирующая и чуть движущаяся зеленая рамочка — хотя глаз все еще ничего не замечал.

— Увеличь, — сказал Волков, не оборачиваясь.

Появилось размытое и дрожащее: светлая дугообразная полоска и под ней — маленькое темное пятнышко. Волков несколько секунд пристально смотрел на нее.

— Параплан, — сказал он наконец. — Разлетались… Что ж ты говоришь — до ста килограммов? Все сто двадцать должны быть…

— Давно не калибровали, — сказал Сахно. — И вообще сегодня все барахлит.

— Это да, — согласился Волков. — Думаешь, остальные — такие же?

— Ну… скорость та же, масса та же, направление примерно одно…

— Понятно. Занеси их в игнор и продолжай наблюдать. Подозреваю, что сегодня к нам еще полезут.

Он вышел из пультовой и медленно побрел ко входу в ангар. Сейчас, когда значительная часть его миссии подходила к концу, он чувствовал болезненное опустошение, вялость, странное желание тянуть с развязкой как можно дольше и как можно дольше ничего не предпринимать…

Устал. Надо немного встряхнуться. Заставить себя встряхнуться. А потом — последнее усилие…

И тогда все. Может быть даже — совсем все. Волков не строил особых иллюзий и был готов к самому суровому финалу.

Отец, тихонько сказал он внутри себя, отец, я иду. Накажи меня так, как считаешь нужным, но яви свою божественную справедливость…

Вот что значит «время идет не так, как у вас». Групповой полет парапланеристов (вернее, паралетчиков, поскольку аппаратики были с моторами, — но этот термин почему-то не привился) клуба «Дедал» был запланирован еще полгода назад, долго шли согласования с пограничниками и военными — ну это как водится, — однако именно его Иткураи- та и Ирина Тойвовна (которую на самом деле звали Инари, но в советском паспорте когда-то записали Ирина, и так оно и осталось) использовали для прикрытия проникновения Марины и отряда волонтерок на территорию, контролируемую Волковым; причем как-то так получилось, что это они подсказали дедаловцам и саму идею полета, и район, где он будет проходить, и, так сказать, цель экспедиции: пересечь самую обширную и самую аномальную из аномальных зон севера России, провести какие-то замеры — ну и так далее…

Пользуясь этим групповым перелетом, Маринка и еще шестнадцать молодых хельви проскочили на большой, почти предельной для человека, высоте над внешним периметром и чудовищно замерзшие, но не обнаруженные системами охраны опустились в лес километрах в пяти от ангара.

Радары пограничников этот полет зафиксировали, но появление и исчезновение нескольких быстролетягцих объектов просто занесли в журнал, даже не сообщая наверх о феномене; подобное случалось по нескольку раз в месяц; аномальная зона, чего уж там…

32

— Летать?!! — не могла поверить Маринка. — Как это — летать?

— Примерно вот так, — усмехнулась Рагнара, раскинула руки в стороны, чуть согнула левую ногу в колене — и поднялась над землей на полметра. Потом, как бы скользя с воздушной горки, она полетела вперед и вбок, коснулась земли и побежала несколько шагов. — Ты все знаешь, вождь. Покопайся в памяти…

Летать оказалось совсем просто.

— Попробуй сейчас, — сказал Джор.

Из батарейного отсека торчали связанные изолентой аккумуляторы от сотовых. Их клеммы Джор соединил медной проволочкой и подвел питание к мегафону.

Я нажал кнопку и, еще ничего не сказав, понял, что агрегат работает. Какое-то содрогание передалось через ручку.

— Раз, — сказал я, и басом отдалось от стен: «РРРА…»

Я отпустил кнопку и сказал:

— Отлично. Теперь делаем так…

Мы делали так: Артур открывал очередную дверь магнитной карточкой и распахивал ее, а я, не входя внутрь, жутко ревел в микрофон: «Хярту-руока-тавара-ними…» — ну и так далее. И охранники тут же делались тихи и смиренны.

Джор связывал их полипропиленовым шнуром, целую бухту которого он нашел в автомастерской, отбирал снаряженные магазины, а автоматы разбирал и детали разбрасывал. Так мы прошли три помещения: уже упомянутую мастерскую, склад с забитыми чем-то стеллажами и совершенно пустую комнату, длинную и узкую, как вагон, — а в четвертом в ответ на мою реплику двое в синих халатах вдруг не только не присели на колено, но вовсе наоборот — прыгнули куда-то на стол, за стол и там попытались затаиться — правда, регулярно выпихивая друг друга в проход. Здесь стояли несколько столов, лабораторные шкафы, химический стол с вытяжкой…

Джор просто подошел к ним, взял за шкирки, легонько стукнул головами и приволок к нам.

Отряд наш мог устрашить кого угодно. Во-первых, мы были чудовищно грязные, растрепанные, оборванные. На одежде многих запеклась кровь. При ярком свете это было особенно хорошо видно. Во-вторых, мы были обвешаны оружием с головы до ног. Автоматы у всех, кроме Артура, заткнутые за пояса магазины, гранаты на ремнях и в карманах. Наконец, мы были разъярены и бесстрашны…

Враг наш оказывался гнусным слабаком, а наше дело было правое. Это сочетание обычно и приводит и к ярости, и к бесстрашию, и заодно ко всякой дряни.

И даже смерть Ульфура не притупила ярости. Наоборот — мы попробовали крови, и кровь та была сладкой.

…Это было как раз в автомастерской — в первом помещении, занятом нашим отрядом. Ульфур, как и еще трое выворотней, замер в позе покорности, и Джор, весь побелев, подскочил к нему и пнул в голову — как по мячу. Наверное, он убил его этим первым ударом, но и все остальные стали пинать и колотить мертвое ватное тело, а потом Артур встал на колени и бил труп по голове рукояткой пистолета, пока удары не стали мягкими, как в подушку… Это тебе за Хайяма, это тебе за Илью!.. Это тебе за нас!..

Мне кажется, я стоял в стороне. А кровь на руках… ну, кровь. Как-то попала…

Итак, Джор приволок двоих, которые явно не были вы- воротнями, а простыми работягами. И, честное слово, я их спокойно поставил бы к стенке, если бы они вздумали играть в молчанку. Но они, конечно, не молчали.

Через пять минут у нас был план всего сооружения — два подземных этажа, постройки вокруг ангара, два надземных этажа в ангаре…

— А вот этот зал в центре — он что, на все этажи? — уточнил я, хотя и так было видно.

— Это даже не зал, — торопливо сказал один из лаборантов, Митя. — Это такой внутренний дворик, над ним сдвижная крыша. И там наверху что-то вроде телескопа…

— Просто зеркало, — сказал другой, Равиль. — Вогнутое зеркало.

— Зачем?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю, — тут же встрял другой. — Этим всем сам хозяин ведает. Ну и пара человек приближенных…

— А сколько вообще народу в комплексе? — спросил я.

— Когда как. Сорок — пятьдесят, бывает и семьдесят. Половина работяг, половина охранников. Где он берет такую жуть…

— А сейчас?

— Не знаем, нам не докладывают… — И тут же получил подзатыльник от Джора. — Да не знаю я, правда! Сидим тут безвылазно…

— И что делаете?

— Магнитные поля замеряем. В основном — Земли, его возмущения. Гематитовой жилы — тут неподалеку проходит. Камня этого дурацкого…

— Что за камень?

— Ну тот, внизу. Черный такой. Он время от времени начинает выдавать всякие коленца — то все к нему магнитится, то наоборот… Аномалия, короче.

— И что сейчас?

— Сейчас магнитится. Все сильнее.

— Где приборы?

— Да вот они…

Приборами были два стареньких ноута. Равиль откинул экран одного — тот тут же засветился, появились два циферблата, похожие на автомобильные спидометры. Обозначения были непонятны, стрелки дергались.

— Так, ребята, — сказал я. — А есть ли у вас тут связь на случай общей тревоги?

— Ну да… — Лаборанты почему-то переглянулись. — Интерком. Можно вызвать кого-то конкретного, можно — послать сообщение для всех.

— И как это делается?

— А вот…

Пульт интеркома — такой серенький обычный офисный телефон, даже с трубкой, только кнопки продолговатые и в один ряд, а внизу такая же кнопка, сдвинута относительно остальных, и подписано: «общий вызов» — прямо-таки тянул к себе, но я почему-то замешкался. Задача получалась слишком простой…

И все равно я сделал это. Нажал кнопку, наклонился и проревел: «Хярту-руока-тавара-ними-херрани-сотури-хи- палвотат — каикки-элаимет!!!» Потом обернулся на своих. Поправил автомат, кивнул: пошли.

— А этих? — спросил Джор, кивнув на лаборантов, которые мгновенно сделались белее мела.

— Свяжи.

Он дал им по башке, чтобы отключились, связал и заткнул рты.

И я повел свой маленький отряд дальше — прямо в зубы дракона.

Ага, и чтобы не возникало вопросов: в универе неплохой тир, и на военке все парни осваивают и обращение с оружием, и стрельбу. Плюс по желанию и девушки — в частности, Патрик. Артур занимался спортивной практической стрельбой из пистолета и до экспедиции дал Вике несколько уроков. Собственно, я когда-то в свой разведвзвод попал, будучи подготовленным не лучше. Да нет, чего там — хуже.

В общем, никогда не держали серьезного оружия в руках только Аська и Валя. Я им наскоро показал, как держать и на что нажимать, поставил обеим переводчик огня на стрельбу одиночными, предупредил, что будет громко, — и велел в случае чего падать и палить просто поверх голов или в потолок, дабы угнетать психику противника.

Волков почувствовал, что происходит что-то не то, едва коснувшись ручки входной двери. Это было как слабый укол током; или где-то провели ножом по стеклу; или…

Тем не менее он вошел, остановился, прислушался — не столько ушами, сколько пухнеме, неразумным кусочком души, который он по многовековой привычке всегда носил перед собой и вокруг себя, пуская на разведку в места, могущие быть опасными. Потеря пухнеме ничем не грозила, через малое время он отрастал снова — как щупальца у осьминога. И сейчас Волков почти сразу понял: да, что-то происходит, да, кто-то сумел перехватить у него плеть подчинения, но не знает, как самому пустить ее в ход…

Значит, ведьмы все-таки пробрались внутрь, подумал Волков. Оказались хитрее. Он улыбнулся. В этой партии, какой бы ход ни сделали ведьмы, мат поставит он. Ну, так сошлось. Будем считать, повезло.

Стараясь ничем себя не выдавать, он по своей лестнице поднялся на второй этаж и через апартаменты прошел в лабораторию. Ему никто не встретился — да в общем-то и не должен был встретиться. В лаборатории, как и положено, дежурил один лаборант. Щит лежал в камере, и истекающие из него ветвящиеся жгуты энергии уже напоминали молнии.

— Почти сто пятьдесят процентов прироста, Александр Петрович, — сказал лаборант. — Правда, скорость прироста снижается, скоро начнется плато…

— Как скоро?

— Двадцать минут. Возможно, полчаса.

— Отлично. Через полчаса и начнем. Как долго продлится плато?

— Точно невозможно сказать, слишком много уникальных переменных… Грубо — от часа до трех. Могут быть локальные подвижки вверх и вниз, но общий тренд горизонтальный. Скорее, ближе к трем часам, чем к часу… нет, все-таки неопределенность очень велика, так что… Тут какое-то странное объявление по интеркому было. Я ничего не понял, но…

— Ничего особенного. Это наши гости развлекаются. Сейчас я пойду с ними поговорю…

В «предбаннике» лаборатории на полу в позе покорности сидели два охранника. Ага, подумал Волков, вот вы что придумали… ну, по-своему остроумно. Простенько, конечно, но остроумно. Пусть пока так и остается.

Осторожно ступая, он спустился на первый этаж.

— Оба-на, — сказал я.

Очередная дверь, по виду совершенно такая же, как все остальные, взяла да и не захотела открываться. Что тут по схеме? А, нуда, «запретная зона». Никому туда хода нет, кроме особ, приближенных к императору.

— Может, взорвем ее на фиг? — предложил Джор.

Я заколебался. Взорвать хотелось — вихрь разрушения только раскручивался во мне, — однако вполне понятная боязнь заниматься незнакомым взрывным делом в довольно тесном и запутанном помещении, из которого в случае чего и выход-то не так просто найти… нет, мы лучше повременим. Нормальные герои всегда идут в обход, часто повторял наш подполковник Калиновский, и мы таки да, шли в обход. Мы храбро прячемся, говорил он же, и мы храбро прятались и сидели в секретах по трое-четверо суток, не замеченные никем, даже местными собаками и мальчишками…

— Не сейчас, — сказал я. — Быстро обойдем, что доступно, а там посмотрим.

И тут дверь открылась сама.

33

Не знаю, кого думал увидеть Волков — но явно не нас. А я, хоть и знал, что рано или поздно мы на него наткнемся, вдруг почему-то не выстрелил… я даже знаю почему: я был знаком с ним, я разговаривал, между нами возникли какие-то отношения… в общем, я промедлил. Долю секунды. Этого хватило: он протянул руку, схватил мой автомат за ствол и сильно дернул на себя — настолько сильно, что лопнула антабка, а руки мне отсушило, это было все равно что со всей дури хватить ломом по бетонной свае. Автомат, мне кажется, разлетелся на составные части — впрочем, тут я не уверен, потому что дверь тут же захлопнулась.

— Уй, ма… — пробормотал я, глядя на руки, которые все- таки оказались на месте, хотя я их не чувствовал. — Отходим, ребята…

Мы отошли до поворота, и там Джор под моим чутким руководством поставил растяжку: две СШГ, соединенные тонким шнуром, и к каждой гранате привязан килограммовый аммонитовый патрон. Я думаю, если бы Волков в эту растяжку попал, то мало бы ему не показалось. Но и он наверняка знал любимую бормоталку подполковника Калиновского…

Валя отдала мне свой автомат, сказав, что вместо этого будет таскать патроны. Все трофейные автоматы мы разбирали и разбрасывали по углам, а магазины забирали с собой, и набралось их уже больше двадцати.

— Конечно, у него не один выход из этого своего отсека, — сказал Джор. — Но разделяться мне бы не хотелось…

Я разглядывал план.

— По идее, — сказал я, — нам нужно Волкова или грохнуть, или хотя бы не пропустить вот в этот центральный зал. А пройти он туда может или отсюда, или отсюда. Ну, или через подвал. Все перекрыть мы точно не сможем…

— Надо прорываться наружу и уходить, — сказал Артур. — Пусть он тут хоть что…

— Нет, — сказал Джор. — Если ему дать опомниться… Да вы что, ребята. Пыли от нас не останется, не то что костей. Забыл лесовоз? Костян, может, все-таки взорвем ту дверь?

— Я знаю, что надо взорвать, — сказал я.

И тут стало темно.

Нет, не погас свет. Лампы как светились под потолком, так и светились. Только они больше ничего не освещали. Свет существовал как бы сам по себе, а все остальное — само по себе. Будто воздух стал черным…

И раздался голос. Отовсюду сразу, но больше — сзади, заставляя оборачиваться.

— Дети. Вы заигрались, но я вас прощаю. Все могут идти домой. Кроме Константина. Вы зря его послушались. Он использует вас в своих целях, о которых ничего не говорит. Спросите его, где ваша подруга Марина. Спросите и послушайте, что он ответит. Я жду пять минут, большего времени вы не заслуживаете. Положите оружие и выходите в дверь, я покажу ее. Через пять минут двери не станет. Отсчет пошел.

И застучал метроном. А в черном воздухе вдруг обозначился контур двери. Как в моих видениях…

— Что он там намекал на Марину? — повернулся ко мне Артур. — И действительно, где она?

— Я думаю, он нес пургу, просто чтобы нас развалить, — сказал я. — А где Маринка… я не знаю. Когда я видел ее в крайний раз, она прошла инициацию и… в общем, ее собирались сделать верховным вождем. А потом меня выкинуло оттуда — прямо в зверинец.

— И там ты нашел петушиное слово, — задумчиво проговорил Артур.

— Ну… в общем, да.

— Чего-то ты не договариваешь, — сказал Артур.

— А у нас что, есть время? Конечно, чего-то не договариваю. Но уж не потому, что хочу обмануть.

— А почему? — встряла Вика.

— Да говорю же — времени нет! И потом, поймите… мы ведь здесь ничего не знаем наверняка! Все такое… наугад, на ощупь, по интонациям… не знаю, как объяснить… это не город, это не наш мир, это черт знает что! Мы когда туда по тропе шли…

— Вот что, — сказала Вика. — Вы как хотите, а я пошла. Ты, Костян, не Че Гевара, а я не кубинская девушка с глазами недо траханной серны. Надоели мне ваши игры. Вот, забери… — И она сунула мне в руки автомат.

— Ты что, с ума сошла? — ахнул Артур. — Ты что, поверила этому?..

— Я — поверила — мужчине? — засмеялась Вика нехорошим смехом. — Вот уж никогда. Только какая ему корысть меня убивать? А вас точно убьют. Хуже того — так сделают, что вы сами друг дружку перебьете, но сначала намучаетесь…

— Он уже убил. Хайяма и этого… Илью… Ему это — как почесаться. А ты…

— Он убил их потому, что эта сука не хотела говорить. А теперь и ее дружок тоже не хочет говорить. Так что, ребята, безопаснее мне будет там.

— Вика… ну, не валяй дурака, не надо… — Артур, мне кажется, готов был бухнуться на колени.

— Да? Тогда скажи, что любишь меня. Скажи. Громко. Хочу, чтобы все слышали, как ты это говоришь.

— Вика… я тебя…

— Что, заело? Вот так вот.

— Люблю.

— Не верю.

— Люблю!

— Хватит вам тут семейные сцены устраивать! — вдруг шагнула вперед Патрик. — Идешь — иди. Остаешься — возьми ствол. Но если останешься…

— Ни. За. Что.

Вика встряхнула свалявшимися волосами (все мы были не красавцы, это вам не голливудское кино, где Бонд после драки с ротой красноармейцев только поправляет галстук- бабочку) и, гордо поводя спиной, шагнула к двери. Оттуда, еле видимая, повернулась.

— Ну, кто со мной? Никто? Дебилы. Лучше подохнуть стоя, да? Ну и дохните.

Она распахнула дверь и сразу исчезла, как будто растворилась в подступающей черноте.

— Ты… — сказал Артур Патрику и медленно двинулся на нее. — Ты… тварь… ты как могла…

Но между ними втиснулся Джор.

— Тихо, тихо, — сказал он. — Одного бойца мы уже потеряли. Безо всяких усилий врага. Ты хочешь, чтобы еще?

Между тем тьма как-то странно сгущалась местами, в ней появлялись спиральные уплотнения и разряжения, она клубилась и струилась — и как бы оседала на невидимых доселе предметах…

— Ребята, — сказал я. — Хорош бодаться. Боюсь, что мы уже не в Канзасе…

(Если честно, то была не единственная размолвка между нами и не единственная истерика. Просто все остальные не имели последствий, а мне не хочется все это из себя выворачивать — и тем более не хочется рассказывать, кто и как дал минутную слабину. Это никого не касается. Я попробовал промолчать, и вот вроде бы получилось…)

Вы уже поняли, наверное, что сны мне снятся не самые простые. Но это началось после ранения. Раньше, в детстве особенно, мне снилось что-то совсем простое и неинтересное, за исключением Города — именно так, с большой буквы. Он появлялся раз в месяц, иногда реже, иногда бывали вообще промежутки где-то в полгода, — но появлялся обязательно. И, в общем, ничего в этих снах не происходило, я просто гулял, изредка с кем-то беседовал, покупал мороженое, газеты на странном языке, который я там, во сне, понимал, но запомнить и что-то воспроизвести потом уже не мог.

Город стоял на круглом острове, соединенном с берегом длинной дамбой. Дома в основном были двухэтажные: первый этаж из кирпича или камня, второй — деревянный. Островерхие крыши крыты были багрово-красной черепицей и, реже, какими-то зеленовато-серыми пластинами, слоистым камнем; не слюдой, конечно, но чем-то наподобие. На вторых этажах всегда были балконы с очень богатой резьбой; стекла балконных дверей часто бывали цветными, а иногда представляли собой настоящие витражи. В центре Города был парк с несколькими фонтанами и двумя памятниками: человеку в военной форме и с конем в поводу (на постаменте было написано, кому, когда и за что памятник поставлен, и я это неоднократно читал, но после пробуждения — увы…), и маленький, затерянный среди кустов роз памятник художнику, родившемуся тут; художник в широком берете и с палитрой напоминал садового гнома, держащего поднос. У обоих памятников всегда лежали цветы.

Еще в парке были две карусели, детская железная дорога, летнее кафе со стенами из деревянных решеток, заплетенных виноградом, несколько автоматов по продаже мороженого, столики для шахматистов и для игроков в какие-то другие настольные игры с огромными игровыми полями, колодами карт, фигурками героев и всякими кубиками, вертушками и фишками, которые надо подкидывать… Компании по шесть — восемь человек засиживались за этими играми далеко за полночь. Еще в парке была комната смеха и она же почему-то — комната страха. Я никогда туда не заглядывал.

Другая площадь была базарная. По утрам там продавали свежую рыбу, а в остальное время — фрукты, пряности и почему-то ткани. Тканями каких-то бешеных, «кислотных» расцветок и неповторимых рисунков были буквально увешаны многие лавки. Наверное, это был местный промысел.

Любимым местом у меня долго была старая каланча. Пожарные почему-то покинули ее, и наверх можно было пройти беспрепятственно. Там стояла скамейка и висел бронзовый колокол без языка. Город оттуда был виден весь как на ладони.

Возле двух каменных пирсов покачивались лодки и небольшие парусники…

Такой вот сон. Ничего не происходит, а приятно. Я кому- то рассказал про него, и мне сказали в ответ, что это болгарский Несебр; но я потом побывал в Несебре и понял, что нет, это не он, имеется только небольшое формальное сходство: стоит на острове, застроен небольшими домиками. Остальное — совсем другое… Несебр — курортный город, полный туристов и отдыхающих. Мой — в нем все свои, совсем нет посторонних. По-моему, все давно знают друг друга. Поэтому он немножко неухоженный, как бывает неухоженным старый сад, где и так все хорошо.

Вот там мы и оказались — как раз около каланчи.

— Что это? — прошептала Патрик. И кто-то ойкнул — не столько испуганно, сколько восторженно.

А меня стало пробирать ужасом.

Я понял, что, когда Волков каким-то образом захватил мое тело и переделал его в свое (и тогда из кого же он восстановил меня?) — он узнал про меня все, в том числе и про этот город, и теперь он куражится надо мной, над нами, играет, как кошка с мышками, показывает, что ничего неожиданного для него мы не сделаем, потому что ему от меня все заранее известно…

И еще я понял, где и как он будет меня убивать.

— Это Город из моих снов, — сказал я. — Помнишь, Инка, я тебе как-то рассказывал?

— Помню… чуть-чуть.

— Вот это он и есть. Ребята, держимся плотно. Совсем плотно. Я и Патрик смотрим вперед, Артур вверх, Джор назад, Аська направо, Валя налево. Чуть что… Валя, возьми все-таки оружие.

— Я почти не умею…

— Сразу никто не умеет. Но все быстро учатся. Главное, после выстрела не бросай его под ноги…

Между тем я обнаруживал какие-то различия между моими грезами и действительностью. Во-первых, улицы залиты были туманом, не слишком густым, но достаточным, чтобы полностью растворять перспективу. Метрах в ста уже ничего было не разобрать — невнятные пятна. Во-вторых, под ногами было как-то слишком много неубранных палых листьев. В-третьих, несильно, но отчетливо несло гарью — не дымом костров, а именно гарью, будто где-то горели старые матрацы или мусорные баки…

34

Когда Вика прошла сквозь призрачную дверь, ее тут же взяли под локти двое охранников и куда-то молча повели. В первые секунды она по инерции шла молча, потом ее охватило возмущение.

— Уберите руки, — надменно потребовала она. — Какое право…

Ее синхронно с двух сторон приподняли и встряхнули. Вика прикусила язык — в прямом смысле. Еще пять шагов — и они оказались в обширном помещении, напоминающем павильон для киносъемок: пол был засыпан крупной галькой и окатышами, сверху, с большой высоты, били светом и жаром несколько прожекторов, на стенах изображены были — в довольно хорошем качестве — лесные пейзажи; где-то весело журчала вода.

В центре помещения стоял, накреняясь, черный камень, напоминающий сильно вытянутое яйцо. На одной из его стенок видна была зигзагообразная трещина.

Волков сидел в складном кресле, сложив ногу на ногу. Рядом с ним стояли еще двое охранников. Больше в помещении никого видно не было.

Вику бросили перед ним на колени. Волков улыбнулся.

— Хорошая послушная девочка, — сказал он. — Мне очень нравятся такие. Зачем лишние проблемы, правда?

— Вы обещали меня отпустить! — закричала она.

— Разве? — удивился Волков. — Нет, я сказал, что ты сможешь пойти домой. Только перед этим ты сыграешь для меня одну маленькую роль.

— Это нечестно, — всхлипнула Вика.

— Почему же?

— Ну… просто нечестно. Так не договаривались…

— Да я вообще-то не нуждаюсь в договорах. Я могу просто велеть, и для меня сделают все. Могу велеть тебе. И ты сделаешь. Просто сейчас мне нужно, чтобы ты все сама захотела. Нужно сыграть одну маленькую роль. Ты ведь не очень любишь Марину, правда?

— Драную суку, из-за которой мы вляпались в это дерьмо?

— Совершенно верно. Из-за которой вляпались.

— Убила бы.

— Не потребуется. А вот унизить, а? Заставить плакать и пресмыкаться?

— Да. С наслаждением!

— Прекрасно. Тогда делай все то, что я тебе говорю. И ничего не бойся. Отпустите ее.

Железные пальцы на локтях разжались, Вика не удержалась и сунулась на четвереньки.

— Ты знаешь уже, что Марина — ведьма?

— Еще бы…

— Нет, я имею в виду — в полном смысле этого слова? Настоящая потомственная ведьма, очень сильная.

— Это многое объясняет.

Волков коротко рассмеялся.

— Хорошо. Пока ты под моей охраной, опасность тебе не грозит. Но она не должна об этом догадываться. Она должна быть уверена, что ты беззащитна и уязвима. Понятно?

— Это что? Я буду приманкой, что ли?

— Ты будешь изображать мою жертву.

— Думаете, эта тварь бросится мне на помощь?

— Нет. Но она должна думать, что я полностью погружен в обряд и поэтому уязвим. А для обряда нужна жертва.

— Вы ее убьете?

— А ты бы хотела?

— Ну, если она ведьма… то да, наверное. Ведьм ведь всегда убивают?

— Это бесхозяйственно. Я просто заберу ее душу — и пусть служит мне. Икку, к сожалению, у меня украли. И не только ее. В общем, тебе все понятно? Десять минут унижения — и топай домой.

— Унижения?

— Да. Быть привязанной голой к колесу… но ведь случаются вещи и пострашнее, не так ли?

— Да уж, наверное… — буркнула Вика. — Но я могу хотя бы душ принять?

Марина и ее отряд неслись сквозь плотный лес так, как не могут даже и исконные лесные жители — волки и косули. Можно было подумать, что никаких деревьев, стоящих рядом, никаких переплетенных кустов, ничего такого — одетые в светло-зеленое фигурки проскакивали сквозь все преграды, будто те были мороком, иллюзией, неощутимой голограммой. Такой упоительный бег бывает во сне, когда летишь, едва касаясь пальцами ног земли, и ничто не может остановить тебя, кроме внезапного пробуждения…

Бежавшая первой Маргит вдруг замерла, подняла руку. И тут же замерли все.

Потом Марина медленно (в сравнении с бегом идти было мучительно) поравнялась с ней. Все, лес кончался. Между иглистыми ветвями изогнутых сосен открывался обрыв (невысокий, метров тридцать) и под обрывом — уродливое здание: кубическая коробка, к которой с двух сторон пристыкованы полуцилиндрические ангары — один выкрашенный в алюминиевый цвет, другой просто в белый. На белой же коробке — надпись: «ГИС ИНТЕГРО», а под ней: «МПРи- ЭРФ». К этому огромному зданию жались какие-то конструкции поменьше, чуть поодаль стоял типичный гараж, перед «алюминиевым» ангаром частично виднелась из-за веток вертолетная площадка с вертолетом; все это было обнесено двойным проволочным забором с вышками по углам.

— Сюда мы доходили, — сказала Маргит. — Дальше — уже нет.

— Ну что же, — сказала Маринка. — Значит, сегодня мы продвинемся немного дальше…

И тут все увидели, что крыша кубического корпуса начинает разъезжаться, собираясь в две огромные гармошки.

— И что теперь? — спросил Джор.

Мы все так же стояли, не двигаясь с места. Просто потому, что я не имел представления, куда нужно идти — и почему мы вообще оказались здесь, и чего ждет от нас Волков. Самое простое (и самое худшее), что я придумал, — это что он засунул нас в какую-то стеклянную банку, как пойманных рыбок, и мы тычемся носами в прозрачные стенки, за которыми маячит смутное и непонятное нечто и развлекается… Но я тут же запретил себе об этом думать, потому что такая теория обязывала нас сесть на корточки, положить ладони на затылок и покорно ждать конца. А главное, я чем-то, какой-то вытянутой в нездешнее пространство вибриссой, ощущал, что все не так просто и что в этой стеклянной банке есть какое-то не предусмотренное мастером-изготовителем хитрое отверстие…

— Сейчас, ребята, сейчас… — пробормотал я, прикрывая глаза и пытаясь прислушаться к своим ощущениям, но тут Патрик крикнула:

— Нет!

И выстрелила.

Совсем близко к нам от мостовой, от палых листьев отделилось что-то… как будто кусок брусчатки встал горбом, а потом задрался с передней стороны, и стали видны сегментное брюшко, маленькая головка со жвалами и два ряда коротких тонких лапок… И тут же стало понятно, что таких бугорков здесь не один и не десять даже и что они медленно стекаются к нам.

Руки все сделали сами: передернули затвор, вздернули автомат к плечу, навели чуть ниже цели… Короткой очередью тварь подбросило и опрокинуло на спину, в ней было метра полтора в длину, — и, умирая, она стала ярко-оранжевой с красными прожилками, как мякоть апельсина-«королька». Я тут же выстрелил в соседнюю, она завалилась на бок. Патрик лупила в белый свет.

— Ниже! — крикнул я ей. — Бей в землю!

Она поняла. Следующей очередью она разорвала совсем близко подкравшуюся тварь пополам.

— Ребята! Цельтесь в землю, перед ними!.. Короткими!..

Меня поняли. Теперь палили все — аккуратно, без паники. Сквозь грохот выстрелов вдруг стал слышен гвалт, поднятый тварями: это было похоже на панику в огромной стае чаек. Сквозь запах пороховой гари резко пробилась клопиная вонь.

Я завалил еще шесть тварей и понял, что больше ничто не шевелится. Все перестали стрелять, и только Аська одиночными выстрелами садила в простую кучу листьев под стеной дома напротив.

— Хватит, ребята… хватит… — сказал я. Голос срывался, как будто я долго непрерывно орал.

Стало тихо. У меня задрожали колени.

— Что это было? — спросил кто-то за спиной.

— Да чтоб я знал… — ответил Артур.

— Ой… извините… — И Валю вырвало. — Оуу…

— Нормально, — сказал Джор. — Классные глюки. Сознавайтесь чьи?

— Я знаю, куда нам надо, — сказал я. Сработала какая-то сложная цепочка ассоциаций.

— И куда же?

— В парк. Это вон до того перекрестка и налево.

— Зачем?

— Там было единственное место, куда я не входил. Боялся входить. Эти твари оттуда полезли.

— И что это за твари?

— Не знаю. Первый раз вижу.

— Ты же говоришь…

— Я просто боюсь мокриц и клопов.

— Стоп, Костя, — сказал Джор. — А чего еще ты боишься?

Он четко просек фишку.

— Утонуть, — сказал я. — Темноты. Больших пауков. Пещер. Манекенов. Больше не помню…

— Женщин, — подсказала Патрик.

— Не в этом смысле.

— А в каком?

— Потом объясню.

— Слово?

— Слово. Да, и еще: боюсь ошибаться и попадать в неловкие положения.

— Интересные и веселые приключения нам предстоят, — пробормотал Джор. — Фильмы ужасов?

— Терпеть не могу.

— Ну хоть что-то жизнеутверждающее…

Повисло молчание. Только ветерок погромыхивал косо свисающим с крыши жестяным водостоком… Я хотел было уточнить, что в детстве случайно прочитал «Туман» Кинга и что потом долго не мог от той дряни избавиться, — но почему-то не сказал.

— Ну, веди… командир, — сказал Джор. — Ты где так командовать-то научился?

— Ну… это было давно.

— Расскажешь потом?

— Не знаю. Если честно, то не хочу.

— Дело твое…

Я все равно проболтался. Ну а что оставалось делать?

Мы обошли разбросанные трупы тварей (у некоторых еще шевелились лапки), стараясь не наступать на ошметки и брызги.

— Внимание, — сказал я, и все разом замерли. — Перезарядили оружие, передернули, на предохранитель не ставим. Палец на крючке не держим. Палец вот так, на скобе. Понятно? Далее: идем и наблюдаем в том же порядке: я и Патрик держим фронт, Артур верх, Джор — тыл, Аська — правый фланг, Валя — левый. Ни на что постороннее не отвлекаемся. Очень слушаем меня. Собрались?

— Собрались, — сказала Валя. — Есть у кого-то что-то попить?

— Коньяк, — подал я ей фляжку.

— Спасибо…

Это было последнее слово, которое я от нее слышал.

35

Все время, что заняло принятие душа, ароматного и ласкающего все тело, вытирание — нет, промакивание невесомыми белыми покрывалами, умащение тела травами, от которых слегка и приятно кружилась голова, — Вика непрерывно думала о том, как бы сбежать, но думала как бы не всерьез, а понарошку, словно об озорном розыгрыше во время серьезного дела. Серьезность была запредельная и требовала какого-то гармоничного уравновешивания, лучше забавного или хотя бы легковесного — вот именно розыгрыша, на который она всерьез не решилась бы, но тщательно прорабатывала его внутри себя, чтобы не отравиться этой серьезностью; но даже и понарошку ей не удалось высмотреть ни единого шанса, что она и отметила с неискренним актерским разочарованием.

Вот так же ей всегда хотелось стать певицей, и она представляла себе, как станет певицей и будет безумствовать на сцене, в цветных огнях, коллекционировать фанатов и любовников, — но не делала ничего для того, чтобы изменить сложившийся ход вещей, и оставалась студенткой филфака, потому что «уплачено». У нее был не очень приятный, но запоминающийся голосок, и иногда под гитару она пела что-то из Дианы Арбениной, и это все.

Сейчас ей предстояло сыграть какую-то важную роль, а это почти то же самое, что петь со сцены, так она себе представляла. При этом ей, повторяю, хотелось понарощ ку сбежать, чтобы ее искали, чтобы ее необходимость, незаменимость, особость стала, наконец, ясна всем… Двое молчаливых охранников, похожих как близнецы, обнаженные по пояс, лоснящиеся, — услужливо помогали ей, но и поторапливали — нужно было начать все к сроку. Голая, только намазанная каким-то зеленым травяным маслом (как Маргарита, с удовлетворением думала она), Вика не чувствовала себя голой, поскольку это был сценический костюм, а его надо было носить хотя бы для того, чтобы умакнуть ту черную суку мордой в дерьмо. И хорошо бы еще пяткой аккуратно наступить ей на затылок, между косичек этих дурацких, и надавить.

В темноте и холоде, только при свете двух чадящих факелов, ее возвели на невысокий помост, над которым косо висело словно совсем без опоры огромное деревянное колесо с девятью спицами. Под звуки, напоминающие вой флейты и далекий бой барабана, ее привязали к ободу колеса — за лодыжки широко раздвинутых ног и за вытянутые вверх и в сторону руки. Сразу стало очень холодно. Вой приблизился, барабаны били над каждым ухом…

И вдруг ей почему-то стало страшно.

— На крыше, — сказал Артур, подняв пистолет и показывая стволом куда-то вверх.

— Не отвлекаемся! Смотрим, как смотрели! — Я окинул взглядом своих; только Аська подняла было голову, но тут же вспомнила о дисциплине. И только после этого я сам посмотрел туда, куда показывал Артур.

— Что там было?

— Просто движение… Рассмотреть не успел, очень быстро… появилось и исчезло…

— Большое?

— Н-не очень… Но больше кошки.

— Продолжаем движение. Артур смотрит вверх.

Мы дошли до перекрестка и повернули к парку. Никто нас не побеспокоил.

Эта улица называлась Вязовой, хотя ни одного вяза на ней не было, и только несколько низких, но очень толстых пней на лужайках перед домами говорили о том, что когда- то эти исполины тут действительно росли. Позже из пней сделали столы, эстрадки, детские площадки — в зависимости от обширности предоставившейся гладкой поверхности. Сейчас все лужайки были завалены всевозможными домашними вещами — будто из домов, как из коробок, торопливо выкидывали лишнее, что-то отыскивая…

Дома на Вязовой стояли плотно, участок к участку, а иногда и стена к стене — так что собака там протиснуться еще могла, а человек уже нет; но местами проходы были сравнительно широкие, они вели в глубь застройки, где тоже стояли дома; проходы эти обсажены были или жестким колючим кустарником с крошечными почти черными кожисто-лаковыми листочками, или жимолостью с россыпями оранжевых ягод, или простой акацией. Странно, но трава была высокой, густой и совершенно иссушенной.

— Что наверху? — спросил я.

— Больше не появлялось, — сказал Артур.

— Не расслабляйся…

Примерно на полпути до парка был ресторанчик с верандой. Названия его я никак не мог запомнить, зато хорошо помнил вывеску: кот и пес, выдирающие друг у друга огромную щучью голову. Тротуар перед верандой ресторанчика был чуть шире, и на него иногда выставляли маленькие столики на двоих…

Мы еще не поравнялись с ресторанчиком, а я вдруг почувствовал прилив тревоги.

— Стоп, — сказал я, и все остановились мгновенно.

Какой-то нехороший скрип — вот что привлекло мое внимание. Я ждал, когда он возобновится. Ага. Это вывеска. Только теперь это были не кот и пес. Это был огромный щучий череп из моего давнего сна…

Под ногами светилась трава, а где не было травы, переливались подземным светом прозрачные камни. Я что-то мучительно искал…

Потом мне приснилось кантеле Вяйнямейнена, сделанное им из черепа гигантской щуки, от звуков которого все люди кругом падали на светящуюся землю и засыпали. Только я один мог сопротивляться этому чудовищному зову сна. Слепой череп щуки размером с танк висел невысоко над землей, поворачиваясь из стороны в сторону, ловя меня раструбом открытого зубастого рта. Я достал гранату, но она песком рассыпалась в руке. Никакое оружие я не мог удержать…

Я сорвал с ремня гранату — свето — шумовую, но других не было — и метнул ее на веранду ресторанчика, за деревянную загородку.

— Глаза закрыли!

Долбануло страшно. Когда попадаешь под СШГ в помещении, вообще на минуту-другую перестаешь понимать что-либо, я уж не говорю о слышать и видеть. Но и здесь так вмазало по перепонкам, что голова загудела, как большой барабан похоронного оркестра. Что-то черное и бесформенное подлетело там, на веранде, и даже сквозь звон в голове донесся вой. Я припал на колено и дал несколько очередей сквозь загородку. Полетели щепки. Там что-то металось — загородку трясло от ударов. Я поменял магазин и, держа автомат плашмя, чтобы ствол не задирало, а вело вбок, — дал длинную очередь вдоль всей загородки и тут же снова поменял магазин. Там все затихло, потом донесся затихающий вой, и тонкая шерстистая лапа с двумя кривыми когтями на конце приподнялась над загородкой и упала, когтями зацепившись за перила…

И тогда я метнул еще одну СШГ — уже не на веранду, а через открытую дверь в само помещение.

Звук на этот раз был сносный, а вспышка — ну, вспышка. Не прямо в глаза, а отраженная от стен и внутренней обстановки. Я уже упоминал про такой эффект: если вы видите в течение доли секунды что-то слишком яркое, то можно закрыть глаза, и через две-три секунды изображение как бы проявится снова, более детальное, более понятное.

Так вот, я увидел то, что находилось внутри, именно — разглядел в деталях; но при этом далеко не сразу понял, что именно это было.

Собственно, там были два человека — первые люди, увиденные мною в Городе. Оба висели под потолком вверх ногами, уронив руки. Один побольше, другой поменьше. У того, который побольше, не было головы.

Надеюсь, никто, кроме меня, этого не видел.

— Медленно уходим, — сказал я. — Внимание по сторонам. Артур, держишь крыши.

И шагнул вперед, не посмотрев под ноги.

Я почувствовал прикосновение, и меня тут же пробило ужасом, как разрядом высокого напряжения, — растяжка! И я не почувствовал ее! Нет, почувствовал, но за всем случившимся только что — просто не расслышал этого предчувствия…

Взгляд вниз. Тонкая леска, отблескивающая на солнце. Чуть дальше — еще одна. И еще… пять, десять?

Это были не растяжки. Это была паутина. Сторожевые нити.

Оказывается, боковым зрением я уже давно фиксировал переулок, выходящий как раз на ресторанчик — ровно через дорогу. Там еще стоял столб с почтовым ящиком и каким-то указателем… Переулок был засажен сиренью или черемухой, не помню, и сейчас все эти кусты заволакивала густая паутина, похожая на тонкий светлый войлок со стразами.

Черт, я совсем утратил навыки…

Не теряя ни секунды (хотя уже понятно было, что секунды потеряны, много секунд), я бросил в переулок третью и предпоследнюю свою гранату, и следом туда же полетела граната Джора. Две почти одновременные ослепительные вспышки сорвали занавес… да нет, эта войлочная кисея вспыхнула невидимым пламенем и почти сразу сгорела, так мы баловались в школе на химии, делая нитро вату: подносишь к клоку ваты спичку, и он исчезает мгновенно и беззвучно…

Занавес исчез, и на нас бросилась таившаяся позади него банда. Заросшие щетиной и шерстью пауки размером с большую собаку, они двигались быстро, но, слава богу, безалаберно — наверное, их все-таки ослепило и контузило. Я стрелял в мостовую перед ними, и рикошетящие пули просто разрывали их в клочья. Рядом со мной стояла Патрик, широко расставив ноги, и точно так же экономными очередями выносила их одного за другим — каждый раз самого близкого в ее секторе.

Еще одна граната перелетела через наши головы и разорвалась в самой гуще пауков. Потом я услышал еще один взрыв и длинную очередь: это Джор засек что-то сзади. Я на миг оглянулся — да, что-то или кто-то размером с лошадь ломко валилось посреди улицы, рассматривать было некогда. И тут же защелкали негромкие на фоне автоматных выстрелы из пистолета — кого-то наконец выцелил и Артур.

— Надо сматываться! — прокричал Джор.

— Вперед! — сказал я. — Медленно! Шагом!

Как бы связанные, теснясь, прижимаясь друг к другу локтями и спинами, мы потихоньку двинулись, топча и разрывая паутинные нити, крепкие и липкие, и так прошли метров десять…

Полулежа — полу повиснув на колесе, Вика скошенными глазами смотрела, как то ли по пологой лестнице, то ли просто по воздуху по пояс в темноте спускается Волков, держа в одной руке факел, а в другой — тот самый щит. На голове Волкова была шапка в виде волчьей морды с широко раскрытой пастью и прижатыми ушами, с плеч свисали волчьи лапы.

Невидимые медленные барабаны забрались ей глубоко в уши, мутя рассудок.

Не глядя на нее, Волков прошел мимо и остановился. Свет факела, струясь, исчезал перед ним, это было похоже на то, как дым втягивается в форточку. Только сейчас до Вики дошло, что помост и колесо находятся перед тем самым черным надтреснутым камнем, неподалеку от которого она заключала свой маленький договор с Волковым. Это камень втягивает свет…

И тут Волков запел.

Так мог петь хор. Такие звуки мог издавать орган. Никакому человеку — одному — не под силу было петь так. Вике показалось, что от этого пения тьма вздымается, вытягивается, образует два исполинских колышущихся крыла за спиной колдуна… и одновременно, подчиняясь голосу и ритму, сверху стал медленно опускаться мертвенно-белый столб света. Свет тек медленно, как смола, или густая сгущенка, то распадаясь на волокна, на жгуты, на струи, на завитки, то стягиваясь вновь в единый поток… На миг к Вике вдруг вернулось нормальное зрение, и она увидела, что там, наверху, почти в зените, стоит луна немыслимых размеров, в легкой дымке и чуть дрожащая, и поняла, что луна отражается в огромном вогнутом зеркале, — но тут же и зрение, и сознание ее были вновь поглощены, порабощены пением и медленными барабанами, все глубже забирающимися в череп…

Пауки отступили, пропали так же мгновенно, как появились. Сторожевые паутины, только что крепкие и резучие, как леска, теперь бессильно легли на брусчатку.

— Сзади чисто, — сказал Джор.

— Сверху чисто, — сказал Артур.

— Кто был сверху? — спросил я. — Тоже паук?

— Нет, какая-то многоножка, — сказал Артур. — Вроде тех, первых. Далеко нам еще?

— Метров пятьдесят, — сказал я. — Не расслабляемся. Перезарядили…

Я уже упоминал, да, что у нас у каждого было магазинов по восемь — десять? В подсумках, которые мы поснимали с охранников, в карманах, за поясами? И я сказал ребятам, чтобы после каждой стрельбы вставляли полный магазин, опустевшие же магазины бросали, а те, в которых еще что- то оставалось, складывали отдельно, потом разберемся, когда время будет. Джор, как самый здоровенный, волок в заплечном мешке непочатую цинку…

Надо сказать, что калаш при всех своих отменных качествах имеет все-таки массу недостатков, и главное, на мой взгляд, — это то, что его долго перезаряжать, особенно когда руки трясутся; а не трясутся они в бою только у самых опытных; у них они трясутся после боя. Вот и сейчас — мы за- клацали магазинами, снимая опустевшие и пытаясь попасть в гнездо полными…

И Валя упала. Резко, навзничь, как от сильнейшей подсечки. С жутким стуком ударилась голова о камень. Автомат отлетел в одну сторону, подсумок, рассыпая магазины, — в другую.

— Что?..

Только тогда я увидел — и, наверное, другие тоже увидели, — что ноги ее захлестнуло поблескивающим полупрозрачным жгутом в палец толщиной, и жгут этот тянется в подвальное окно дома, соседнего с ресторанчиком. Жгут натянулся, и обмякшее тело быстро поволокло по земле туда, к дому. Руки Вали болтались, она даже не пыталась цепляться за землю. Я наконец вогнал магазин на место, передернул затвор и дал короткую очередь по окну — но, кажется, не попал, попал только в стену.

— Не стреляй! — крикнул Джор и бросился туда, к дому, и тут сразу из нескольких окон навстречу ему вылетели такие же жгуты, захлестываясь на руках, ногах, шее… Не помню, как я оказался рядом, в руке у меня был нож, и я полосовал ножом по упруго-неподатливой резине… Потом зацепило и меня — за шею, прикосновение было жгучим, а когда я перерубил это щупальце, обрубок только сильнее сжался…

Аська и Патрик сосредоточенно лупили по дому — но я не знаю, попадали ли там пули в кого-то. И был ли тому хоть какой-то вред от пуль. Артур размахивал гранатой, но, похоже, не решался бросить, боясь угодить в Валю.

А ее оплетали все новые и новые щупальца. Мне кажется, она на несколько секунд пришла в себя — то ли попыталась отмахиваться рукой, то ли цеплялась за что-то. Ее тянули в разные окна…

— Бомбой! — заорал Джор. Он вроде бы освободился, но ничего не соображал. Я сам ничего не соображал. Яд или страх, не знаю. Я в тот момент даже не понял, при чем тут бомба.

Патрик бросила гранату. Точно в окно. Но граната не взорвалась. Тогда она бросила вторую. Окна полыхнули белым. Наверное, вспышка причинила боль чудовищу или чудовищам, которые там засели…

Валю в мгновение ока разорвали на части и втянули внутрь. Только что она была…

Я этот звук не забуду никогда.

— Динамит… — хрипло сказал Артур.

Да, еще два патрона — не динамита, конечно, а аммонита, но к чертям разницу, — у меня еще оставалось. Я, вдруг став предельно спокойным и даже слегка замедленным, как какой-нибудь андроид — терминатор, снял рюкзак, вынул один патрон, из кармана достал коробочку с запалами, вставил тот, который с огнепроводным шнуром, вежливо испросил у окружающих огня, поджег шнур, убедился, что тот разгорелся, — и, привстав на цыпочки, пижонским броском, как баскетбольный мяч в кольцо, послал его в то самое подвальное окно, из которого высунулось самое первое щупальце и в которое я, как лох, не попал из автомата. Патрон, крутясь и оставляя дымную спиральку, скрылся в окне — а через несколько секунд долбануло по-настоящему…

Наверное, в щупальцах действительно был какой-то яд. Джор просто не понимал ничего, бессмысленно болтал башкой и горбился, руки болтались, глаза у него были белые, — а я вдруг почему-то решил, что мы потеряли не только Валю, а кого-то еще, и все время пересчитывал оставшихся, пока Патрик не наорала на меня. И тогда мы снова построились крошечным каре, только фронт я держал один, потому что на Валину позицию надо было поставить бойца и, ощетинившись стволами, пошли, пошли, пошли куда-то, мостовая сама стелилась под ноги, как лента бегущей дорожки, и вот наконец это был уже парк, перевернутые скамейки, голые после огня деревья — и белый с какими-то зловещими кляксами на стенах павильончик, и вывеска: «Комната смеха и страха». Дверь была приоткрыта…

36

Внутри было почти пусто, на стенах горбились кривые, но разбитые зеркала, и лишь в центре стоял стол, кажется с какими-то куклами на нем. Я оказался рядом (ног я не чувствовал, ноги меня не слушались и делали лишь то, что хотели сами) и некоторое время тупо всматривался в то, что предстало перед глазами. Потом, очень медленно, до меня дошло…

Это был черный камень. Рядом с ним в судорожно- скрюченной позе стоял маленький Волков в волчьей шкуре. Распятая вверх ногами на тележном колесе, висела голая кукла Барби, в которой без труда опознавалась Вика. Между ними на земле лежал выполненный с филигранной точностью щит, в котором заключена была душа обитателя камня. Волков держал в одной руке что-то вроде треххвостой плетки, а в другой — нож…

— Надо торопиться, — сказала Патрик.

Она теперь стала главной, и ни у кого не нашлось возражений. Я и Джор временно выбыли из строя, Артур явно деморализован…

Торопиться мы могли в одном направлении: по широкой лестнице, ведущей вниз.

Эта лестница была не из сна, а из детских воспоминаний. На лето меня маленького часто забирала бабушка, пока была жива. Жила она в небольшом полузакрытом городке, которых немало понастроили после войны, в трехэтажном доме с очень толстыми — не меньше метра — стенами. Даже в самую жару в квартире было прохладно. Во дворе был кинотеатр, тоже трехэтажный, только один этаж был над землей, а два — под землей. На самом нижнем этаже тоже имелся кинозал — гораздо больший, чем на верхнем, только неудобный: длинный и узкий. Потом я понял, что это было бомбоубежище для всего квартала, а чтобы людям не скучно было пережидать атомные бомбардировки, им бы показывали фильмы — может, кинокомедии, а может, учебные по ГО. Кинотеатр назывался «Мир». Так вот, именно такая лестница — сначала широкая, ведущая на промежуточную площадку, а с площадки уходят по сторонам две лестницы поуже, — была и в том кинотеатре, и здесь, в «Комнате смеха и страха». Патрик решительно направилась к ней, и я, как воздушный шарик на веревочке, повлекся следом…

Теперь Волков не пел, а что-то ритмично вопрошал у щита, замолкая время от времени и вслушиваясь в ответы, которые были недоступны для других. Потом он взмахнул ножом и вспорол себе левое предплечье от локтя до кисти. Кровь обильно окропила щит и зашипела, впитываясь. Рана тут же закрылась, на ее месте образовался шевелящийся красно-лиловый, как огромный червяк, рубец. Волков, воздев руки, произнес длинную и явно вопросительную тираду, и как бы в ответ лунный свет перестал клубиться и хлынул сверху потоком. Вику вдруг перевернуло головой вниз, опора из-под ног пропала, накатила волна паники. Волков стремительными движениями надрезал ей запястья, локтевые сгибы, шею над ключицами, бедра у самого паха. Боли не было совсем. Кровь кипящими потоками хлынула по телу, вся до капли устремляясь к щиту, растекаясь по нему, — и впитывалась, впитывалась…

Барабаны грохотали где-то в центре мозга — уже даже ближе не к ушам, а к глазам.

Потом Вика почувствовала, что проваливается, падает, ударяется, потом — что ее куда-то несут. Потом она оказалась в лесу.

Иди, сказал ей голос Волкова. Иди домой. Я же сказал, что ты сможешь пойти домой.

И она пошла.

— Теперь ты, — сказал Волков одному из охранников.

Тот встал на колено и наклонил голову, обнажая горло…

Слава богу, яд щупалец оказался не слишком долгодействующим. Уже на ступенях я начал что-то не только видеть, но и понимать, и ощущать тело, и осознанно контролировать движения. Другое дело, что рубец на шее раздулся и горел. Но на это можно было не обращать внимания.

Джор, кажется, тоже понемногу приходил в себя — просто ему больше досталось.

К сожалению, с возвращением сознания пришла и эмоциональная слабость, пустота. Адреналиновый барьер рухнул, и я вдруг понял, что сейчас начнется паника и дальше — полный распад. Это было как в той школе, когда я заглянул в подвал… и тогда только Маркушкин спас положение, просто набив мне морду. Но сейчас Маркушкина не было…

Кстати, я не знаю, почему меня тогда охватила паника. В самом раннем детстве я боялся пауков и темноты. Страх, отключающий мозг. И там случилось что-то наподобие того, как если бы я маленький шагнул в темный подвал, кишащий пауками. Наверное, я просто что-то почувствовал тогда, но описать этого не могу до сих пор…

Лестница кончилась, и тут же кончилось наваждение. Мы снова были в подвале ангара, откуда и начался наш поход — nпрямо перед нами был коридор «зверинца», и навстречу нам неслись три волка. Надо было сказать «слово власти», но горло не пропускало звуков, поэтому пришлось просто стрелять на поражение…

А вот потом я все-таки рухнул. Не просто ноги отказали, а вообще все.

— Чего же мы ждем? — прошептала Маргит.

— Сигнала, — сказала Маринка.

— Какого? От кого?

— Молчи.

Ничего не происходило.

— Шотландские воины носят юбки,

Под которыми нет трусов.

Они храбрее всех на свете,

Они прогонят английских псов.

Английские воины ходят в брюках

Под которыми есть трусы,

Они храбрее всех на свете,

Им не страшны шотландские псы.

Ирландские воины тоже не слабы,

Не слабей, чем английские псы.

Ирландские воины ходят в пабы

— Пропивают свои трусы.

Еврейские воины носят пейсы,

Заслоняющие трусы,

Еврейские воины строят пабы,

Куда заходят ирландские псы.

Как нас вставило,

Как нас вставило,

Как нас вставило, боже!..

Как нас вставило,

Как нас вставило

— Чтоб вас так вставило тоже…[2]

Я приподнялся. Позорище, я упал на марш-броске, не просто упал, а отключился, такого со мной не…

…ни фига. Я стоял на четвереньках, а песню о псах и трусах мне в оба уха орали Патрик и Аська, и уж я не знаю решительно, где они ее подцепили, хотя как не знаю, я же сам им ее пел, мы ж теперь одной крови, где, кстати, гитара? Да, но бросок-то надо продолжать, ребята… Это не бросок, Костя. Это настоящий бой. Как в той школе. А ты чем-то трава- нулся, ну-ка давай быстрее на ноги…

Я встал, мир качнулся, как лодка, но не черпнул бортом.

Французские воины жрут лягушек

И загнивают на корню, — сипло выдавил я.

…Услышавши звуки английских пушек,

Трусы меняют пять раз на дню.

Тевтонские воины ходят строем

В ржавых латах поверх трусов,

Они подвержены геморрою,

Но держатся лучше французских псов!..

— Как нас вставило, как нас вставило,

Как нас вставило, боже!.. —

тут же подхватили Патрик с Аськой и даже Артур, а Джор царапался по стенке, пытаясь подняться и тоже поучаствовать в пении.

— Как нас вставило, как нас вставило

— Чтоб вас так вставило тоже…

Конечно, это была не строевая песня у нас, «О псах и трусах», кто бы из начальства допустил такую строевую, хотя разведчикам и позволено было много и даже сверх того, — но под нее мы бегали и коротенькие, и полноценные марш- броски, разрабатывая дыхалку. Там было куплетов сорок, чем дальше, тем похабнее, наверно, каждый стоящий разведчик на пике вдохновения добавлял свой сокровенный куплет — и про хохляцких воинов, и про чеченских, и про мордовских (Маркушкин особенно его любил), и про татарских, и про грузинских, и про корейских (привет начшта6а полка майору Цою) — в общем, ора нам хватало надолго…

— Стоять, — сказал Шарп. Бойцы остановились. Это были ветераны, давно обращенные, у них были человеческие имена и даже какая-то индивидуальность — тоже не звериная, а человеческая. — Что вы тут делаете? И где Ульфур?

— Старший охранник Зубарев, — представился тот, что был повыше и действительно старше и возрастом, и лычками. — По приказу главного выводили за периметр каригу. Ульфур убит. Доклад окончен.

— Кто убил Ульфура и где?

— Не могу знать. Но Ульфур перестал жить примерно полчаса назад.

Волки чувствовали друг друга, даже не слыша и не видя, про эту их особенность Шарп знал хорошо и всегда старался ее учитывать.

— Много еще погибло? — догадался спросить он.

— Да, начальник. Уже семеро. Трое — только что.

— Что тут у вас происходит? Бой идет?

Охранники переглянулись, но промолчали.

— Приказ немедленно вернуться вам был отдан?

— Нет, начальник.

— Тогда проводите меня к пульту охраны. Черт знает что творится…

Втроем они обогнули гараж и подошли к вагончику, где располагалась пультовая и куда недавно заглядывал Волков, чтобы полюбоваться на полет парапланеристов.

— Сахно, открывай, это я, Шарапов, — сказал Шарп в микрофон переговорного устройства.

— Приказано не пускать никого.

— Догадываюсь. Тогда в двух словах скажи мне, что это у нас за бойня на территории и с кем будет разбираться главный, когда закончит свои пляски с бубном?

Несколько секунд Сахно колебался. Потом замок щелкнул.

— Караульте здесь, я скоро, — велел Шарп охранникам, вошел и захлопнул дверь.

Здесь было полутемно — гораздо темнее, чем снаружи.

— Докладывай, — сказал Шарп.

— Студенты каким-то способом вырвались из бункера, — сказал Сахно. — Убит Ульфур, убито пятеро резервистов, двадцать два охранника обездвижены — думаю, просто связаны. Главный запер их в зонах «Д» и «Е»…

— Кого — их?

— Студентов.

— Ага. Понял. Снаружи прорывов не было?

— Видимо, был лось. Вот здесь…

Сахно потянулся, чтобы на светящейся карте показать Шарпу место прорыва (надо сказать, именно его, Шарпа, прорыва), — и тогда Шарп коротко ткнул его тонким стилетом в ямку под затылком. Потом повернулся к девушке Кире и прошептал:

— Не сопротивляйся. Убивать не буду, только отключу. Но если, не дай бог, пикнешь…

Она сама зажимала себе рот, чтобы ненароком не закричать, пока Шарп придушивал ее сзади. Когда тело обмякло, он связал ей руки и ноги и забил в рот кляп. Какого черта я вожусь, думал он, ведь если тут все рванет… А рвануть могло.

Но Айникки была бы недовольна, сделай он это как-то иначе. Сахно не жалко, Сахно тоже продал душу Волкову, как и сам Шарп, но совершенно за другое. Таких, как Сахно, положено бы кастрировать ржавыми ножовками, а он тут отсиживается… отсиживался. И легкой смертью, сам не заметив того… это получилось несправедливо.

Потом Шарп высунулся наружу:

— Зубарев.

— Я.

— Временно назначаю тебя старшим. Оба сейчас бегом в караулку, берете шестерых с оружием, пулемет, патроны — и немедленно сюда, понял?

— Это прорыв, начальник?

— Да, это прорыв.

Он захлопнул дверь, досчитал до десяти — чтобы охран- цы достаточно далеко отбежали, — и, поскольку не знал, как правильно отключать аппаратуру управления, просто снял с пожарного щита топор и изо всех сил стал крушить все, что хотя бы отчасти напоминало компьютеры, распределительные щиты, пульты, кабель — каналы и прочая, и прочая. Решив, что поработал достаточно, он выбрался на крышу вагончика через люк в потолке и помигал потайным фонариком в сторону близкого косогора.

— Есть сигнал! — сказала Маргит.

37

Ну вот и все, подумал Волков далеким и достаточно изолированным уголком своего сознания, которое осталось неизменным. Он за много сот лет методом проб и ошибок научился «нанимать лоцмана» — создавать внутри себя квазиличность, которой плевать на причуды членов экипажа и даже самого капитана и чья задача — просто провести корабль по фарватеру, ни за что и краешком не задев и ничему не навредив. Ничто больше не касалось лоцмана. Пусть они там устраивают кровавые оргии и домашние журфиксы…

Окропленный его собственной кровью, кровью юной белокурой красавицы, кровью волка в обличье человека и кровью просто волка, нхо щита готов был наконец разорвать оковы и пройти через запретную стену. Волков чувствовал готовность камня принять истосковавшегося нхо, и чувствовал готовность щита — уступить и сдаться. Но надо было помочь…

— Ома-сике-санойн-этта-нукка-икуисести…

Голос раскатился по всем мирам, проникая в металл и камень. Сам воздух задрожал, и в нем образовались пустые места, похожие на морские раковины. Вой такой, как будто из-под земли рвался очередной выброс грязи, газа, нефти и труб, раскачивал помост. Над самым щитом медленно распускалась слепящая звезда стафы.

— …сатейсена-тана-илтана…

Что-то тяжелое оторвалось от потолка и с чудовищным грохотом обрушилось сзади.

— …сидаместани-митассин…

— Я умею, — сонно сказал Джор.

В его руках резак наконец повел себя правильно — пламя немедленно стало голубым, прозрачным, длинным, хищно-шипящим.

— Петли режь, — сказал Артур.

Джор кивнул.

Они копались с дверью, я прикрывал их с тыла и пытался понять, что ждет нас там, по ту сторону. Но вряд ли только металл защищал это странное помещение от проникновения снаружи…

— На себя — на себя — на себя… — пробормотал Артур, что-то скрежетнуло, и вот тут-то мне по мозгам пришелся еще один удар… даже не удар, неправильно говорю — а вот просто представьте себе, что вы распахнули окно в цветущий сад, полной грудью делаете вдох! — а там нашатырный спирт.

Просветление мозгов на грани воспламенения.

Моя войгини, видимо, как-то коснулась нхо Волкова в момент его наибольшей активности. Уж не знаю, заметил ли он меня в тот момент, но я его точно заметил.

Описать это невозможно — ну, будут какие-то внешние позы и символы, не несущие смысла. Можно разве что попробовать нарисовать — распространение этого не — человека на все вокруг, обволакивание собой предметов, других людей, их сущностей, их целей, настоящих и мнимых… все можно изобразить, только главного не будет: вот этой бесконечной ярости мертвого, твердого, холодного и раскаленного, — к живому, податливому и теплому. Ярости и презрения. Брезгливости.

Волков был наполовину мертвый внутри себя, вот в чем проблема. Он был наполовину мертвый изначально. Нхо того, кого он считал отцом, никогда не принадлежало живому. И Волков это знал, и не мог себе в этом признаться, и потому убивал любого, кто наводил его на эту мысль.

А теперь я тупо опишу место, где мы оказались. Потому что, боюсь, без этого трудно будет понять, что получилось чуть позже.

Итак, в центре всего возвышался сейд — черная скала, напоминающая очень вытянутое яйцо, вошедшее в землю под углом градусов в двадцать. Из земли он выступал метра на три — три с половиной, заостренным концом кверху; на сколько он уходил в землю, я даже не представляю. Думаю, до того момента, когда этот сейд был обнаружен людьми Волкова, он под землей скрывался полностью. Потом землю и камень вокруг него выбрали, создав котлован примерно пятьдесят на пятьдесят метров — половина футбольного поля, если что. Над этим котлованом поставили бетонный куб — если правильно помню, называемый «горном». Этакое хранилище для злого сейда. Чернобыльский саркофаг. Но особый — не наглухо изолирующий, а создающий приток и отток энергий извне, чтобы сейд не задохнулся и не рассыпался. В двух углах этого куба (не по диагонали, а по одной стороне основания) поставили — не знаю, как правильно это назвать, — как бы этажерки, много полок — вернее, площадок — размером метров примерно пять на десять, соединенных между собой лестницами и лифтами, некоторые полки были застеклены, а большая часть закрыта чем-то матовым, непрозрачным. Напротив них сооружен был искусственный утес, а под ним — красивая такая искусственная полоса прибоя с причудливыми камнями и кусками плавника. Там нас с Маринкой инструктировал Волков, прежде чем отправить в Весиалюэ.

Сейда оттуда видно не было… как, впрочем, и многоэтажных «этажерок» по сторонам — но что в этом удивительного?

Сейчас около сейда воздвигнут был деревянный помост от которого к утесу вела деревянная же лестница без перил Перед сейдом стоял Волков в спадающем с плеч маньяке из волчьих шкур; поза у него была такая, будто он пытается приподнять небосвод — неудобный и очень тяжелый.

Крыша над ним медленно раздвигалась в стороны, и огромное вогнутое зеркало ловило свет луны и отбрасывало его на сейд, на Волкова и на лежащий на помосте щит…

А выбирались мы из двери, выходящей в пустой угол этого куба, слева от «утеса». Тут, видимо, тоже что-то хотели поставить, но не успели, поэтому просто валялся строительный мусор.

— …верис-тонкре-талоссаан!

Слова отгремели, и настало молчание. Хотя нет, не совсем молчание: легкий шорох, все нарастающий и нарастающий — как будто волна откатывается и откатывается по гальке, чтобы сейчас вернуться, но нет — продолжает откатываться… откатываться… откатываться невыносимо долго…

Вернулась.

Мир дрогнул. Что-то посыпалось сверху, молотя по переплетенной арматуре. Низкий рык пришел снизу, буквально подбросив нас всех. Я видел, как из щита ударил в зеркало багровый ветвящийся луч света, или сноп огня, или такая темная молния, и зеркало распалось на куски, которые засверкали в воздухе, сгорая, как искры фейерверка.

Какое-то время Волков стоял в растерянности. Точнее сказать, он стоял так же, как стоял, но я ощущал его растерянность. Ведьмы все-таки сделали то, чего он не просчитал.

А потом он наконец ощутил меня.

Часовых на вышках, озабоченных пока что лишь фактом отключения сигнализации, но еще не успевших понять, что к тому есть не только технические причины, лучницы Марины сняли стрелами — обязательно но две в каждого, волки живучи. Дорога к «железному дому» была открыта, но Марина из осторожности послала вперед только двух разведчиц на край здания. Но за миг до того, как они коснулись крыши, мощнейший удар потряс основание мира, и огромное зеркало, собиравшее в единый пучок всю силу Всесхож- дения и посылающее ее вниз, на сейд и на все, что около него, вдруг вспучилось, вспыхнуло целиком и рассыпалось облаком тускнеющего пепла…

— Обломайся, гад! — скрипнула зубами Маринка и обернулась к своим: — Вперед, девочки!

План Шарпа был прост: запереть охранников в вагончике и тем самым вывести их из игры надолго и бескровно. Потом он найдет способ выпустить их обратно в тайгу…

Однако получилось совсем плохо. Что-то долбануло внутри «дворца» (так Шарп про себя называл бетонную коробку с проклятым метеоритом в середине) — долбануло не по-людски, но и он со своими мизерными способностями к магии и прочим штучкам почувствовал удар и жар, а волков его просто вздернуло мгновенно, это для них был какой- то супердопинг или боевой амфетамин (кто пользовался, тот знает) — и для ведьм, похоже, это тоже оказалось каким- то толчком, потому что рванули они до того, как он подал второй сигнал, что путь свободен…

И путь оказался не свободен.

Двое с пулеметом бежали впереди, еще двое волокли ящики с лентами — по четыре коробки, то есть по тысяче патронов в каждом, — и двое последних просто тащились налегке, это были новенькие и еще тупые. Но как пулеметчики мгновенно развернули огневую точку! Как второй номер встал под сошки, а первый каким-то одним непрерывным движением передернул, прицелился, взял упреждение… Гордость можно было испытывать за таких бойцов, и Шарп какие-то доли секунды испытывал гордость, пока рука его сама искала гранату, выдергивала чеку и…

Три стремительные тени, пересекающие видимый клин небосвода, вмиг превратились в тряпье и тушки, падающие по баллистической кривой, и лишь тогда граната полетела, вернее, покатилась, потому что было совсем близко. Непрерывная очередь продолжала грохотать, но уже в белый свет, потому что первому номеру стрела пришла точно в лоб, и предсмертная судорога свела все мышцы, — и тащивший запасной боекомплект боец оттолкнул убитого и перехватил пулемет сам, и вот в этот момент граната взорвалась. В лиловой вспышке Шарп увидел нижнюю половину туловища, да еще откуда-то взявшийся волчий силуэт, а потом не видел больше ничего — своей же гранаты осколки ударили в лицо, и лица у него не стало…

(На мой взгляд, такая вот радикальная переориентация Шарпа, его измена и переход на сторону исконного врага, причем очень слабо мотивированный — ну, не верю я во внезапную всесокрушающую влюбленность, что-то здесь не то… Так вот, я думаю, что переход этот Волков сам спланировал загодя, чтобы побудить хельви напасть на него, Волкова, в момент его, Волкова, наивысшей уязвимости, заманить отряд поглубже — и вот тут-то все встало бы на свои места, и Шарп оказался бы в том строю, в котором был изначально, и сказал бы свое веское слово как человек, на которого боевая магия действует слабо… но граната разорвалась слишком близко, и эта фигура оказалась снята с доски. Мне так кажется. Может быть, я ошибаюсь. Но просто все другие варианты мотивировок мне кажутся куда как более притянутыми за уши, а что Маринке, как она думает, удалось вылечить его покалеченную душу… нет, я не верю.)

Я думаю, если бы Волков хотел просто убить нас в тот первый момент, когда рухнула дверь, это ему не составило бы ни малейшего труда. Но он помедлил секунду, видимо, просчитывая варианты, взвешивая выгоды и потери, — и ударил слабо, так, чтобы никого ненароком не прихлопнуть. Мы ему снова понадобились живыми…

Не мы. Я.

Ветвящаяся молния рванула воздух, дробясь искрами на обломках бетона и металла; брызнули раскаленные осколки. Мы тоже брызнули, куда могли, скрываясь за кусками плит. Я дал очередь в ответ, и там, в районе Волкова, тоже полетели искры — как при коротком замыкании. Джор, похоже, чем-то зацепился за поваленную стальную дверь и ворочался, стараясь освободиться. Артур вытянулся в струнку за косяком двери, держа пистолет на уровне лица. Мне кажется, у него был чуть лучший обзор, чем у меня. Патрик лежала так, что я видел только ее ноги, а что видела она и куда могла стрелять — бог весть. Зато Аська заняла лучшую из возможных позиций: за обрезком толстенной сваи и под защитой пролета бетонной лестницы.

— Огонь, ребята! — крикнул я, но Аська и так уже долбила, как маленький дятел, в Волкова, который только рос в размерах, и тут же Патрик, проковыряв себе какую-то ам- бразурку, выпустила длиннющую очередь, вздув тучу пыли и выколотив из Волкова сноп искр, и я увидел, как он пошатнулся и сделал шаг назад. И тогда я тоже стал всаживать в него короткие, по три-четыре патрона, очереди, стараясь, чтобы все пули ложились в голову и шею. А Волков развел руки широко и сдвинул их так, словно раздавливал огромный арбуз, и тут нас всех приподняло и страшно хлопнуло об пол, и все заволокло пылью так, что весь свет пропал…

И тут же появился. Рядом со мной вздувалось зарево, и моим заторможенным мозгом я не сразу понял, что это горит Джор. Чем-то тяжелым — балкой, трубой? — его придавило к лежащей на полу двери, от которой он так и не смог отцепиться, пробило газовые баллоны, газ вспыхнул — и ревущий поток пламени пожирал ему бок…

Даже с раздавленной грудью он пытался кричать.

Все, что я мог сделать для Джора, — это выстрелить ему в голову.

Я сделал это.

38

Оставшиеся в живых Маринкины лучницы добили пулеметчиков Шарпа и зависли над обширнейшей дырой в крыше горна, не решаясь сунуться ниже — такой оттуда шел жар и смрад… И тогда Маринка, вся внутренне зажмурившись, нырнула первой.

Пространство внутри горна было хитрым образом раскалено, спрессовано и скручено и в целом напоминало воронку огненного смерча — чем ближе к сейду, тем более плотное, и искривленное, и непрозрачное, и испепеляющее, и чужое. Даже здесь, наверху, нужно было смотреть прямо, чтобы видеть, что делается у тебя за левым плечом. Марина попыталась заставить себя отрешиться от настоящего — верхнего — зрения, взглянуть на все простыми глазами, — но это чуть было не взорвало ей голову. К таким перегрузкам восприятия она была не подготовлена…

Тем не менее что-то удалось разглядеть: Волкова, буквально висящего на нитях силы между сейдом и щитом, и колеблющееся, как пламя свечи, сине-стальное сияние слабого, но стойкого нойды Кости, втянутого в этот вихрь, зацепившегося за что-то и не намеренного отцепляться, и простые черточки остальных ребят… Найдя линию силы, ведущую точно к Волкову, Маринка пустила стрелу, вложив в ее полет всю мощь и всю застарелую — и не свою, и уже свою — ненависть….

Удар стрелы был страшен. Невидимый глазу, но почти непробиваемый панцирь Волкова прогнулся, а сам удар — чуть ниже шеи, между лопатками — на миг смутил его сознание и бросил тело на колени. Еще несколько стрел достали его — с меньшей силой, но тем не менее чувствительно, — и он понял, что так могут и заклевать; да, вороны, и сойки, и даже воробьи способны заклевать волка до смерти, если волк будет глуп и станет просто отмахиваться…

С заклятием вы меня обманули, подсунули ложную ста- фу, молодцы, подумал он, это я не учел, но это не так уж страшно, у меня-то есть предусмотренный ход в запасе, а вот у вас, похоже, нет, запасы кончились, пошла лобовая атака. Так что я даже в выигрыше…

Он поднялся на раскачивающемся помосте и, стараясь не обращать внимания на удары по панцирю, набрал полную грудь воздуха…

Маринка проскочила через пекло. Осмотрелась. Пятеро лучниц танцевали в воздухе рядом с ней, и еще четыре двигались поодаль, так, видимо, и не решившись на погружение.

— Ну что же вы! — крикнула им Маринка.

Они устыдились и подтянулись поближе…

— На счет ноль! — дала команду Маринка и наложила стрелу на тетиву. — И залпом! Приготовились! Девять! Восемь! Семь!..

Показалось мне это или нет, но Волков вдруг стал меньше в размерах. Более того — он стоял в позе, как будто поднимался с колен.

— Огонь, девочки! — закричал я, ловя его на мушку.

Но затвор щелкнул впустую. Я поменял магазин, передернул — время, однако, ушло, и Волков уже стоял во весь рост, поднеся руки к лицу…

Я быстро взглянул влево — Аськи не было видно совсем. Вправо — из-под плиты по-прежнему торчали ноги Инки, да только сама плита просела от удара — как будто именно в эту плиту пришелся чудовищный удар…

И, уронив автомат, я бросился к краю плиты и вцепился в него, напрягся…

Рядом оказался Артур.

— Разом! — сказал он.

Мы подняли плиту. Сантиметров на двадцать. И я движением стопы подсунул под угол обломок бетона.

И увидел, как шевельнулись и судорожно подтянулись Инкины ноги. И как мгновенно напитались кровью штанины…

Но автомат ее ударил вновь, и Волков снова пошатнулся.

Он пошатнулся, но и только. Отступил на шаг, утвердился, поднял руки к лицу — и во всю мощь легких проревел «песнь освобождения». И снова стал укреплять панцирь, набрасывая на него силу и мощь, восстанавливая разрушения… И когда ведьмы всей стаей слетели вниз и, воротя морды от смрада, выпустили целый рой стрел, он снова был готов — почти настолько же, насколько в начале битвы. Все стрелы достигли цели… и разлетелись, бессильные.

И тогда Волков еще громче, чем «песнь освобождения», проревел «песнь преображения»…

— Сзади! — крикнул Артур и начал стрелять. Думаю, он реально меня спас, потому что автомат, повторяю, мне надо было еще поднять… кроме того, пистолет все-таки быстрее автомата… Короче, трое охранников, подбежавших к нам по коридору — ну, шагов на пять, на шесть, — моментально легли и больше не шевелились. Они бежали без выстрела, должно быть, имея в виду взять нас живыми — не удалось…

Но буквально секунду спустя в дверях, в окнах, на лестницах появилось их еще человек десять, и все они открыли ураганный огонь по мечущимся вверху лучницам-хельви. Несколько лучниц сразу упали, как будто кто-то перерезал удерживающие их в воздухе нити, остальные выпустили по одной-две стрелы и скрылись.

Я понял, что за трюк проделал Волков. Он превратил всех своих охранников обратно в волков, а когда они избавились от пут, что в волчьем обличье не так уж сложно, вернул им человеческую сущность. Вряд ли бы они успели собрать разобранное и разбросанное оружие — значит, где-то были нычки…

— Где Аська? — вдруг сообразил я.

— Не знаю, — удивился Артур.

И вдруг я понял, где она. Оглянулся назад, где должен был лежать мешок с аммонитовыми патронами…

— Аська! — закричал я. — Дура! Ты же не умеешь! И взрыватели у меня!..

Сколько-то времени длился «воздушный налет» — ведьмы врывались во внутреннее пространство дома и, не обращая внимания на самого Волкова, вышибали стрелами одного-двух автоматчиков. Иногда и автоматчикам удавалось зацепить летучую тварь…

Они тянут время, подумал Волков. Они рассчитывают, что стояние закончится, и все, к чему я шел, окажется напрасным. Если бы все было так просто!..

А ведь помощи не будет, вдруг поняла Маринка. Все, они протолкнули через меня ложную стафу — и этого достаточно. Больше я им не нужна, красивые слова про вождя — обычная разводка. Ведьмы, правильно их называл Волков. Ведьмы. Ничем не лучше, чем он сам.

Ничем не лучше…

Она уже знала, что будет делать дальше.

— Продолжайте! — крикнула она своим оставшимся. — Чтобы голов не подняли!

И устремилась вниз — но не в пылающее нутро горна, а рядом с ним, туда, где кучкой лежали несколько мертвых тел. Мертвецы ей нужны были сейчас, мертвецы…

Знаете, я очень давно не люблю всяческую героическую хрень про войну. Еще до армии это началось. Как-то само собой. Когда старшина с наганом и пятеро девчонок с винтовочками против немецких десантников — и побеждают, хотя и с потерями, или когда «в бой идут одни старики» — не выношу. Не верю, а раз не верю — начинает тошнить. Ну а тут у нас как-то вообще получилось из военных сказок для дебилов: несколько студентов и студенточек, кое-как умеющих стрелять в тире, — схватываются с превосходящими силами хорошо вооруженного и уж явно специально обучавшегося противника, да еще и с тяжелой артиллерией в виде боевого колдуна — и их не выкашивают всех в первые же секунды, как подсказывает нам здравый смысл, и держатся они… ну, не знаю… минут пятнадцать, наверное. При этом держатся хорошо, черт возьми. Достойно. Правда, имея поддержку с воздуха, надежду на спасение и полное непонимание того, в какую безнадегу влипли.

…Имейте в виду, говорил нам сержант Маркушкин, армия наша — говно. Если ты едешь на броне и бэха сломалась — тебя бросят, понятно? Ремонт бэхи — обязанность и экипажа, и твоя. Даже если рядом вражеская деревня — тебя бросят, и будешь чинить сам. Если ты на своих двоих и в горах сломаешь ногу — тебя бросят, потому что или группа преследует духов, или духи преследуют группу, и таскаться с обезноженным некому и некогда. Никакой вертолет с голубым доктором не прилетит тебя подбирать, и ты либо будешь ждать, когда группа вернется, либо тебе из жалости перережут горло, чтобы духам ты живой не достался, — потому что на вертолете доктор повез к генералам сестричек. И если ты завалил какого-то духа, а у него дядя — местный авторитет, тебя бросят, и будут судить военным судом, и дадут десять лет за убийство при отягчающих, и ты будешь сидеть, потому что армия у нас — говно. Так вот, мальчики и девочки, все это я говорю вам только для того, чтобы вы знали — надеяться вам не на кого, кроме как на себя. И вот когда вы это поймете, когда это до вас дойдет по-настоящему, по-черному пропрет — вот тогда вы и будете настоящими солдатами, потому что не может солдат надеяться на кого-то, кроме себя и своих, которые рядом, потому что никакого бога нет, а если и есть, то он вас тоже бросит…

Маркушкина мы не бросили, вынесли на руках, я и Федотов, и уже потом, на базе, меня подстрелил из пистолета пьяный прапор. Но лежали мы в разных госпиталях, и я не знаю, чем у него все кончилось. И, если честно, узнавать не тянет. Если он и выжил, то…

Да, так вот: я все никак не мог понять, почему же мы продержались так долго? Не испугались, не дали себя перестрелять, как куропаток? Вели бой, да и какой бой! Может быть, нереальность происходившего как-то повлияла?.. Стереотипы не сработали, центры страха не включились, оцепенения не наступило? Наверное, так. Ну и еще важно: противник наш был все-таки не профи. Видимо, Волков (или Шарп или Ульфур — кто там у него отвечал за боевую подготовку? понадеялся на инстинкты — а инстинкты хорошо работают только в той среде, для которой предназначены, а в чужой то и дело непредсказуемо путаются, и понятно, что путного из этого не получается. Волк ничего не сможет. Ну, почти ничего… Ну, намного меньше, чем на родной территории, где он точно знает, на что надо оглядываться, на что — повести ухом, а на что — ударить с разворота, не целясь попав в горло…

В общем, вы меня поняли.

Да, и еще: когда я понял, что нас бросили, что никакой помощи ниоткуда не будет, я постарался не подать виду. Наверное, это у меня получилось.

39

Аська за нырнула под помост и некоторое время лежала тихо, как мышь, прислушиваясь к происходящему. Все, что делалось несколько последних суток, делалось явно не с ней и без ее участия, она лишь присутствовала при событиях как бесплотная тень. Поэтому она абсолютно ничего не боялась, и ей даже временами становилось скучновато — ну, давайте же покончим, наконец, с этой ерундой и вернемся к тому, ради чего приехали! Ей были интересны этнические куклы и этнические узоры, она считала, что через это можно установить культурные связи весьма удаленных и на первый взгляд совершено не родственных этносов: например, индейцев сиу и ингушей. Вот этим стоило заниматься, а они тут устроили какую-то дикую войнушку…

Потом она поползла вперед, волоча за собой довольно- таки тяжелый и неудобный — за все цепляется — мешок со взрывчаткой. С Кости колдун не спускает глаз, а она имеет шанс пробраться… Ползти было метров тридцать.

Она помнила, как поднимать мертвецов, но не знала и даже не подозревала, какого напряжения сил это потребует. Наверное, у Уме было просто гораздо больше сил — многие годы тренировок… Впрочем, скоро можно будет запас сил пополнить — но для этого понадобится поймать парочку живых волков и выпить их… слово, что все именно так и будет. Если же Костя не выходит и вы решите продолжать играть в страйкбол, я вас всех убью. Начну вот с этой рыжей куколки. Просто порву ее пополам, хотите? А потом долбану по вам огнем. Вот так… — И, отпустив одну руку (Аська повисла косо и задергалась), сделал ею движение, будто бросает мячик. И тут же воздух взревел, раскалился, и в стену над моей головой врезался поток прозрачного огня — как от огромной бузеновской горелки. Посыпались дымящиеся куски бетона, резко запахло серой.

Я встал, показал, что кладу автомат, и медленно пошел к Волкову.

— Костя, — сказал мне в спину Артур.

— Что? — Я не обернулся.

— Он врет. Он все врет.

— Может быть, — сказал я. — Другого-то выхода все равно нет.

Я остановился метрах в трех от Волкова, перед дырой в помосте.

— Отпусти Аську, — сказал я.

— Конечно.

Он отшвырнул ее, как куклу. Аська пролетела несколько метров и свалилась на декоративный берег. Краем глаза я видел, как к ней подбежал Артур.

— Что, это его девушка? — с интересом спросил Волков.

— Нет, — сказал я. — Его девушку ты зарезал недавно.

— Ах, эта… блондинка… Я, кстати, ее не насмерть зарезал, она ходит. И делать с ней можно все, что хочешь.

— В чем должна состоять моя помощь? — спросил я. Я видел, как Артур отходит от Аськи и мелкими шагами движется за спину Волкову, и в руке у него пистолет…

— Я знаю, как взломать щит и выпустить душу моего отца. На это у меня остается еще минут сорок времени. Но мне нужно, чтобы кто-то вошел в щит. И лучше — двое, нойда-мальчик и ведьма. Вот вы и пойдете. Я объясню, что потом делать…

— Мы там и останемся?

— Зачем? Вы проделаете дыру…

В этот момент Артур выстрелил.

— Что?.. — Волков в ярости обернулся. Видимо, ему было все-таки больно.

— Я знаю, что ты задумал, — сказал Артур. — Так вот: я тоже этого хочу.

— Чего?

— Кусочка всемогущества. Обещай, что, когда ты шагнешь дальше, поставишь меня на свое место.

— С какой стати?

— Потому что иначе я сейчас убью Костяна. А потом убью тебя. Тут только первая пуля была обычная. Ты ведь знаешь, что такое шиба? А стреляю я хорошо, очень хорошо…

— Откуда ты знаешь про шибу? — спросил Волков.

— Я много чего знаю. Например, ты не сможешь меня остановить… — И Артур приподнял левую руку — так, что рукав куртки немного опустился. На запястье у него был веревочный браслет с деревянными вставками. — То есть сможешь, конечно, но не сразу. И я успею первым.

— Так чего ты хочешь?

— Занять твое место. Знать и уметь все то, что знаешь и умеешь ты.

— Чтобы я взял ученика…

— А у тебя нет выбора. Я даже не буду считать до пяти. Клянись тем, кто дал тебе твою силу, что обучишь меня всему, что знаешь и умеешь сам. Клянись.

— Если ты такой умный, ты должен понимать, чего стоят клятвы колдунов?

— Эта единственная, которую ты сдержишь. Говори: клянусь тем, кто дал мне мою силу…

И в этот момент грохнул оглушительный взрыв. Кусок стены на уровне второго этажа вылетел, и из пробоины повалил густой дым.

Кто-то напоролся на нашу забытую растяжку…

И дальше все смешалось. Какие-то новые ведьмы налетали на Волкова, как вороны на медведя, и он отбивался от них молниями и огнем, и еще откуда-то невидимый ударил пулемет, и видно было, как разлетаются от панциря Волкова в разные стороны пули — буквально как брызги воды, когда из шланга под большим напором направляешь ее на какое- то препятствие… Он загасил невидимых пулеметчиков, но все равно кто-то продолжал стрелять в него, а потом я увидел, что Артур лежит со стрелой в груди, а Аська подползает к нему, а потом меня откинуло чем-то — не взрывом, а чем-то подобным тому сотрясению пространства, которым он по нам шарахнул, только теперь это применили против него, — я успел увидеть, как он, взмахнув неловко руками, летит спиной вперед, и врезается в черный камень, и сползает по нему. Потом я сам с немалой силой приложился спиной к деревянной лестнице, перевернулся и свалился с нее, а когда выбрался, чтобы увидеть, что же там дальше…

В общем, там был расстрел. Ведьмы окружили Волкова полукольцом и всаживали в него стрелы с какой-то потрясающей скоростью и нечеловеческой силой, и было видно, что уже не все стрелы застревают в невидимой броне, а многие и многие ее пробивают. И тут появилась Маринка. В руке ее был лом, обычный железный лом — и вот этот лом она, размахнувшись, метнула Волкову в грудь, и он с силой снаряда пробил тело насквозь и пригвоздил колдуна к черному камню.

На миг стало тихо. Все почему-то замерли. А потом я увидел, что конец лома, торчащий из тела, засветился. Не как раскаленный металл — красным, а сначала синим, потом пронзительно-фиолетовым…

И Волков закричал. Весь утыканный стрелами, пригвожденный к камню — который, похоже, высасывал из него то ли его магическую суть, то ли просто жизнь, — он кричал от боли и страха, и не могу сказать, что я ему сочувствовал, — хотя и злорадства не испытывал, а только какое-то жестокое отупение.

Маринка подошла к щиту, подняла его и закинула за плечо. Не оглядываясь, пошла в мою сторону — кажется, даже и не видя меня. И тут я увидел ее лицо…

Белая кожа с черными прожилками и глубокими морщинами. Совсем черная вокруг глаз. Глаза белесые, выцветшие, неподвижные. Острый хрящеватый нос, вытянувшийся подбородок. И рот — почти безгубый, круглый, как у миноги, и полный неровных острых грязных зубов.

— Пойдем со мной, — сказала она.

Я попятился.

И в этот момент Волков что-то сделал. Из последних сил. Пустил молнию, или огонь, или что-то еще. Не знаю, что именно, да и не узнаю никогда, потому что от этой штуки сдетонировали аммонитовые патроны. Которые без детонаторов безопасны, как дрова. Они лежали в мешке под помостом, где их оставила Аська. Почти у самого камня.

Можете мне не поверить, но я успел увидеть этот взрыв как бы в замедленном темпе. Белая звезда, и просто исчезнувший помост, и как подлетают вверх, отрываются и пропадают из виду ноги Волкова, и как по черному камню за ним начинают змеиться трещины — не прямые, не ломкие, как если бы разбивали обычный камень или там стекло, — а извилистые, разветвленные, образующие какой-то изощренный узор, в каждое мгновение что-то напоминающий мне — древние письмена, когда-то виденные и забытые, да, наверное, так, — камень распадался огненными буквами, что-то сообщая тому, кто сможет запомнить и прочитать…

И еще: на миг мне показалось, что я вижу стремительно летящую Рагнару с боевым серпом, занесенным для удара, и лениво подумал: нуда, ноги-то мы ему оторвали…

Потом меня приложило обо что-то, и наступила темнота.

Затем пришли видения. Сначала я бегал по тайге за Маринкой, а потом оказался в той школе. Я много дней бродил по этажам в поисках выхода, но не находил его. Пули все так же влетали в окна и, ударяясь о стену, осыпали меня известковой и кирпичной пылью. Потом меня нашла собака Лили — та, грязно-белая, страшная, именем Хукку. Это было важно — что я помнил имя. Собака привела меня к Лиле. Лиля сидела во внутреннем дворике, и перед нею было разложено несколько кучек костей. Она задумчиво и отрешенно перебирала их, время от времени перекладывая какую- нибудь маленькую косточку из одной кучки в другую. Потом она стала посылать меня в подвал школы, чтобы принести кости оттуда. Подвал был набит костями. Я приносил.

…Я все говорю «школа», но это могла быть и больница какая-нибудь, и какое-нибудь здание администрации, вынесенное немного в сторону от деревень, — может быть, хотели когда-то укрупнять колхоз, начали строить, а тут все возьми и посыпься. Что это школа, мы решили, найдя во дворе разбитый глобус, которым кто-то когда-то играл в футбол. А здание было такое: на склоне, и та часть, что ниже по склону, двухэтажная, а те, что выше, — одно. Замкнутый квадрат с внутренним двориком. Во дворике, помню, стояло засохшее дерево — довольно большое. Ну а так — коридоры, налево окна, направо — классы или палаты, или там какие-нибудь офисы; кое-где даже остались двери и линолеум на полу. Ну а так — ни мебели, ничего. Я сейчас уже и не помню, послали наше отделение эту школу проверить или же Маркушкин сам решил заглянуть и понюхать, чем там пахнет… Вообще-то месяца три все было спокойно, и все решили, что банда либо ушла за перевалы, либо распалась в мелкую фракцию и легла на дно и что-то готовит, а значит, теперь это дело фээсбэшников, пусть они через агентуру выясняют, где их ждать и с чем; наше же дело бульдожье: вцепиться и не выпускать.

А школа эта (я ее вот еще почему упорно называю школой: она мне такой снится: с партами, с досками, с какими- то шкафами полуразбитыми; на самом деле ничего не было, голые стены и даже не везде потолки) — ее начали строить за несколько лет до развала Союза в довольно безлюдном месте, то есть до ближайшего населенного пункта было по карте километров семь, а дорогами все двадцать; но, может быть, так и решили, что лучше возить школьников автобусами в большую и оборудованную школу, чем содержать маленькие по семь человек класс. Ну а потом началось все то, что началось, и так этот недо строй и стоял, и даже во дворе его выросло дерево (по-моему, абрикос, но не поручусь) и засохло. Ну и тем более логично, если это была не школа, а больница, — ставить в равноудаленном месте, и всем будет одинаково неудобно ездить, и никто не в обиде…

В общем, мы вдруг почему-то взяли и заглянули в эту школу. А там, конечно, следы пребывания, однако давние, и мы уже совсем было решили ехать дальше, но тут нам взяли и подбили бэху, и оказалось, что банда здесь рядом если не в полном составе (а фээсбэшники насчитывали у них примерно человек двадцать — двадцать пять постоянного состава, тех, которые профи), то все равно имеет подавляющее преимущество: было нас девять, и сразу же двое сгорели вместе с бэхой. Хорошо, что ПКМ Маркушкин никогда из рук не выпускал, и патронов мы только на себе таскали четыре боекомплекта, а тут просто чутье сработало у сержанта: велел сразу, как высадились, две цинки автоматные забросить в вестибюль и три коробки с лентами. В общем, на час хорошего боя мы были обеспечены.

Растянуть пришлось почти на всю ночь.

Бой был странный, и вот в чем: нормальная банда стремится от прямого огневого соприкосновения уйти. Ну что им семь разведчиков, которых не удалось застать врасплох? Двоих уже взорвали, иншалла, на остальных надо плюнуть, смыться, залечь, пропустить мимо себя, пальнуть в спину и снова залечь. Это правильная партизанская тактика, и поэтому, в частности, они до сих пор держатся там (это Ингушетия, если я еще не упоминал) — отстреливают ночами милиционеров, ставят фугасы… Открытый бой, да еще с закрепившимся противником — это для них непозволительная роскошь, а главное — зачем?

Но тут они лезли и лезли. Мы убили по крайней мере пятерых — это я видел. Скорее всего, больше. То есть им явно нужно было само это здание или что-то, что в нем находится.

Потом они ворвались на первый этаж, а мы сверху бросали в них гранаты. Там тоже не один полег. Но и нас уже четверо осталось.

Подвал обнаружил я — искал последнюю позицию, чтобы отстреливаться, когда они будут уже и на втором этаже. А в подвале…

То ли это был морг. То ли тайное кладбище. В общем, ребята, там было несколько десятков скелетов и высохших трупов. Тут если летом труп в гальку закопать, он не разлагается совсем, а становится почти стеклянным, с восковой прозрачной кожей. Мы поднимали нескольких таких…

В общем, я решил, что им эти трупы и кости и нужны, а мы — досадная помеха. Сказал Маркушкину. Он согласился.

(Да-да, у меня был безумный приступ паники, и сержант набил мне морду. Но если резюмировать, то было именно так: я ему сказал, и он согласился.)

Тогда я взял белый платок и пошел на переговоры.

А они, видимо, подтянули снайпера. Пока я шел, Витьку Болтыха убили, а Маркушкину прострелили голову. До этого он все шутил, что для сержантов это самое безопасное ранение… Но я это потом узнал, когда вернулся.

В общем, я сказал так: если вам нужно то, что в подвале, — забирайте, стрелять не будем. А в противном случае — мы уже сообщили артиллеристам наши координаты, и они в восемь стволов… мы действительно пытались вызвать артиллерийскую поддержку, гаубичная база была неподалеку, и «одиноко стоящее строение» «Меты» разнесли бы просто по топографической карте; но связь не удалось установить вообще ни с кем. Я блефанул, но блеф удался. Бандиты утаскивали кости, мы с Ларионом сидели и держали на коленях голову Маркушкина, а повязка все равно промокала…

Утром связь восстановилась, и нас забрал вертолет. Все- таки они иногда прилетали…

И вот сейчас я ходил в тот самый подвал и приносил требуемые кости, и подвал иногда становился тем, где Волков держал нас в заложниках, а иногда — волчатником с клетками, тоже полными костей.

Но иногда это вдруг оказывался зеленый шатер в Веси- алюэ, и я слышал другое пение, а в просветах ветвей плыли другие облака. И мне казалось, что вот это-то и есть подлинное, неподдельное, настоящее… Место, где нет времени… однако все равно приходилось возвращаться в подвал за костями, пыльными, сухими, почти картонными — если бы не костяной шорох и перестук, сопровождавшие каждое мое движение..

Потом мне сказали: ты пей, пей. Передо мной была прозрачная деревянная чашка с молоком, как бы висящая в воздухе. И лишь много времени спустя я увидел руку, а потом лицо. Это была Ирина Тойвовна. И ничего не говори, добавила она молча, ты пока не сможешь. Спи.

И я уснул, и во сне встретил Маринку — и сквозь ее лицо вдруг проглянуло то, что я увидел за миг до взрыва. Надо было проснуться, но не было сил. Тогда я сказал, что мне плевать, какая она есть, все равно она мне как сестра, вот.

А когда я проснулся снова, был какой-то гомон, суета, рев моторов и громкие крики, и меня куда-то несли на носилках пацаны в эмчеэсовской форме. Я попробовал сесть, но мешал ремень, охватывающий грудь.

— Лежи, лежи, — сказали мне. — Пока доктор не осмотрит, считаешься тяжелым.

— Что случилось? — спросил я.

— Угорели, — сказал тот, который шел в ногах и которого я видел. — Хорошо, никто не насмерть. Собаке спасибо скажите, выволокла вас…

Я повернул голову набок. Отдалось дикой болью. Место мне было совсем незнакомым, диким и заброшенным. Но у заросшего забора стояла Лиля, опустив длинные, почти до колен, руки, а рядом с нею — огромная собака самого страшного вида. Хукку, вдруг вспомнил я. И тут же, как бы в пробоину, проделанную собачьим именем, сунулось: как я во сне или в видениях много раз слышал пение — странное, с чуждыми, инопланетными какими-то гармониями, без слов или со словами, не похожими на слова…

— Лиля, — позвал я, но она не услышала. Слишком все шумело вокруг.

Меня погрузили в вертолет — в большой, как сарай, Ми-8. Я некоторое время недоумевал, почему за мной одним прислали такой большой вертолет. Но минут через десять принесли сразу двое носилок, и на одних лежала Аська, а на других — Патрик. Обе, кажется, были без сознания. Им быстренько подключили капельницы… На следующих носилках оказался Артур, вроде бы в сознании, но ни на что не реагирующий. А на следующей паре — Шарп и Вика. Шарп, кажется, был самый тяжелый — голова его бессильно болталась, пока его носилки закрепляли на кронштейнах. Потом погрузили Джо- ра — и Хайяма! Джор даже помахал мне рукой. А потом без носилок, просто придерживая под руки, привели Сергея Рудольфовича. Он уселся на откидывающуюся табуретку и обхватил голову руками. И мне казалось, что сейчас должны принести кого-то еще, но нет — запрыгнули спасатели, дверь закрылась, вертолет завибрировал, винты засвистели…

— А где Маринка с Валей? — вспомнил вдруг я. И снова попытался вскочить.

— Их раньше увезли, — сказал врач, который как раз ко мне подошел. — Две девочки, да? Их первыми отправили.

— Тяжелые? — спросил я.

— Вряд ли. Особо тяжелых не было. Считайте, легко отделались. На таком пожаре — почти без ожогов…

— А что горело? Ангар?

— Какой ангар? Сарай, где вы заночевали… А почему ты спросил про ангар?

— А разве?.. Мне какие-то сны снились… там был ангар…

— …и корабль пришельцев, — подхватил врач. — Зона, — добавил он. — Тут чего только не увидишь.

(Как среди нас оказался Шарп — единственный посторонний? Не знаю. Но, наверное, кто-то за него очень сильно просил. Я даже догадываюсь кто… А может, я все-таки про него ошибся. Или он зачем-то нужен ведьмам. Маринка вот думает, что сумела очистить его душу; но, по-моему, она ошибается. Не знаю, не знаю, не знаю…

И еще про Маринку. Я уверен, что она помнит. Если не все, то многое. Но она молчит. Молчит упорно, делая вид, что вообще ничего не случилось. Это понятно, потому что я примерно представляю, что она испытывает, — после того, как ее использовали и выбросили. Как… промокашку. Это не просто унижение, это гораздо хуже. Это почти как бесполезная смерть. Я с Маринкой даже не пытался разговаривать на эту тему. Но я чувствую. Я теперь много чего чувствую…

Да, и еще — про Артура. Я его спросил недавно, что такое шиба, и он тут же спросил, почему я спрашиваю, и оказалось, что его несколько дней мучает это слово, значения которого он не может вспомнить, а что-то внутри его подсказывает, что это очень важно. Я понял, что он не врет. А что тогда случилось, действительно ли он хотел заполучить толику знаний Волкова или просто блефовал, затягивая время… уже не узнать. Ну и ладно.)

Вот, собственно, и все. По официальной, если можно так выразиться, версии — мы откуда-то возвращались, началась гроза, мы укрылись от дождя в заброшенном сарае, задремали — а в сарай возьми да и ударь молния. Сергею Рудольфовичу, конечно, влетело по самое не могу, потому что положено, но с работы его не уволили — ну, не властен еще человек над молниями. Главное, все живы, а что у некоторых в мозгах вышло легкое перепутывание — так опять же силы природы тому виной, а не человеческий фактор. И я бы, наверное, как и все, поверил бы всему этому, — но однажды — еще там, в эмчеэсовском госпитале (они на нас попутно еще и тренировались каждый день, трудолюбивые такие ребята) — посмотрел в зеркало и не узнал себя. И тут же что-то защелкало в мозгах… а потом я прочитал свой дневник и послушал свой диктофон. И посмотрел снимки. И тогда стал расспрашивать ребят…

Я думаю, что все, что происходило с нами и что я описал, — правда. Вот просто тупая однозначная правда. Нуда, многие из нас забыли почти все. Бывает. Я тоже постепенно забываю.

Единственное, что меня мучает, — это Илья. Его никто не помнит, кроме меня. Я даже по телефонным базам пробивал — Илья Кашин. Таких нашлось аж четверо, но никто не подходил по возрасту. В общем… помните, когда я вдруг превратился в Волкова, а сам оказался в клетке? Помните? Так вот…

Нет. Пусть эти мои догадки пока остаются моими догадками. Потому что, боюсь, еще ничего не кончилось. А мне надо иметь хотя бы один, хотя бы самый завалящий козырь в рукаве. И еще: как только я начинаю задумываться над этим, меня охватывает какой-то темный тянущий ужас, и уже никаких мыслей нет, и… в общем, я понимаю, что во всем этом остается что-то недоразгаданное.

Пусть пока так и остается.

Больше мне рассказывать вроде бы нечего. Сегодня двадцатое августа. Закрываю последнюю тетрадь и кладу в стол. Может быть, скоро я открою ее и буду читать как дикую фантасмагорию.

Р.Б. Созвонился с Ладиславом. Он существует. Он меня помнит. Я спросил, можно ли ознакомиться с «костяными рунами». Сказал, что да. Завтра на пару дней смотаюсь в Петрозаводск. Зачем мне это, сам не знаю. Но раз организм вспомнил про них, значит, это для чего-нибудь ему нужно.

Р.Р.Б. Сегодня двенадцатое октября. Жарко. Лето реально сползло с июня на октябрь. Несмотря на преждевременное и несчастное завершение экспедиции, нам назначили проведение нескольких научных конференций — типа давайте, ребята, покажите класс: как на неполных и непроверенных данных строить логичные модели. Мне-то вообще было лучше всего, у меня имелось хоть всего одно описание жилого дома и хозяйственного двора, но более чем полное. Так что мой доклад и презентация имели заслуженный успех.

Потом выступала Аська. Ей помимо полевой добычи понадобились экспонаты и образцы из РЭМа — но все это она обработала неплохо, доказывая, что при всей разности культур народов, разделенных или препятствиями в виде гор, или в виде рек и морей (если основной транспорт сухопутный), или горно-таежными водоразделами, если у народов акцент делается на перемещение по воде, — у всех у них очень похожая орнаментика оберегов и вообще всего, что относится к охранительной магии. Как основные примеры Аська использовала орнаменты саамов, ингушей и индейцев сиу. С выводами Аська как-то постеснялась.

Следующей начала читать Маринка, у нее была тема про наговоры, заговоры, проклятия и заклятия, но читала она как- то сухо — будто давно потеряла интерес к предмету. Тарабанила, и все. Зато преподы восхищенно гудели и обменивались записками. Тут в дверь аудитории постучали, и вошел декан.

— Извините, что прерываю ваше достойнейшее занятие, но, надеюсь, та весть, что я принес, будет достойной компенсацией. Не знаю, читал ли кто из вас, что геологи обнаружили в Северной Карелии и Поморье некоторое количество городищ и даже сохранившихся построек, датируемых примерно девятым — одиннадцатым веками? Как люди грубые, они просто снесли бы это все, но тут, во-первых, оказались на месте вы все и Сергей Рудольфович с его наметанным глазом в частности, а главное — министр недра пользования оказался человеком понимающим и ценящим нашу историю, поэтому на неограниченное время там все работы законсервированы, а нам и РЭМу оплачивается столько экспедиций, сколько найдем рабочих рук. Во главе угла, конечно, археологи, но и этнографам найдется чем заняться. Поэтому я с большой радостью представляю вам министра недра пользования Российской Федерации Александра Петровича Волкова!

И вошел Волков. В синем костюме очень свободного кроя, в бесшумных мокасинах. Он был точно такой же, каким мы его увидели в первый раз, но при этом — совершенно не такой. Атомная бомба, из которой вытряхнули начинку. От него не шибало силой, не летели искры, и уже постфактум я сообразил, что, пока он стоял за дверью, я его там не учуял — а должен был… Что это? Такая маскировка? Или, когда его восстанавливали по частям — а я был точно уверен, что его восстанавливали по частям, — самое главное решили не вставлять на место? Не знаю…

Следом за ним вошел Артур. В руках у него была большая коробка. Я слушал вполуха, а сам пытался почувствовать, что происходит, — и не мог. Потом Артур открыл коробку. Бла-бла-бла, найденный древний артефакт прекрасной сохранности, который геологи презентуют кафедре в надежде на дальнейшее тесное сотрудничество.

Это была мотря. Хворостяное пугало, которые развешивают на деревьях. В завязанном по-монашески платочке. Чудовище из моих снов…

И тут Волков хитро посмотрел на меня — именно на меня, я сидел наверху, отдельно, — и хитро и весело подмигнул. Смотри, мол, как мы пошутили.

И мне ничего не оставалось, как приподнять верхнюю губу, показывая клыки, и тоже подмигнуть.

Каких свершений, издевательств, каких мук я еще ожидал? Не знаю. Но я твердо верил, что не прошло время жестоких чудес.

Станислав Лем, «Солярис»

Примечания

1

Перевод И. Андронати.

2

Авторы песни Стае Валишин, Тикки Шельен.

Content

Ирина Андронати, Андрей Лазарчук
Темный мир

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Примечания