Донна Леон

Гибель веры

E sempre bene

Il sospettare un poco, in questo mondo.

Всегда полезно

Быть подозрительным чуть-чуть в подлунном мире.

«Так поступают, все женщины», Моцарт / Да Понте

Глава 1

Брунетти сидел у себя в кабинете. Положив скрещенные ноги на нижний ящик письменного стола, он пялился на свои штиблеты, украшенные четырьмя рядами крошечных, окаймленных металлом глазок-пуговок, каждый из которых смотрел на него с нескрываемым укором. Последние полчаса комиссар провел за попеременным созерцанием дверец деревянного armadio [1], стоявшего у дальней стены кабинета, и своих ботинок. Иногда, правда, он менял положение ног — верхний край ящика врезался в пятку, — но глазки-пуговки, расположившись по-другому, продолжали сверлить его укоризненным взглядом, и скука не отступала.

Уже две недели как вице-квесторе Джузеппе Патта в отпуске в Таиланде. Уехал он туда на свой «второй медовый месяц» (как говорили в Управлении), оставив преступный мир Венеции на попечение Брунетти. Однако этот преступный мир, похоже, улетел в одном с вице-квесторе самолете, потому что после отбытия Патты с женой (недавно вернувшейся домой и, страшно сказать, в его объятия) жалобы поступали лишь на мелкие квартирные и карманные кражи. Единственное достойное внимания ограбление произошло в ювелирном магазине на площади Сан-Маурицио два дня назад. Хорошо одетая молодая чета вкатилась в магазин вместе с детской коляской, и новоиспеченный папаша, гордый и сконфуженный, попросил подобрать кольцо с бриллиантом для еще более сконфуженной юной мамы. Она примерила одно, другое… Наконец, остановившись на белом бриллианте в три карата, осведомилась, не позволят ли ей выйти на улицу — взглянуть на камень при дневном свете. Ну и все как по прописи: шагнула через порог, посверкала ручкой на солнце, улыбнулась, махнула папе, тот с головой нырнул в коляску, заботливо поправил одеяльце и, смущенно улыбнувшись хозяину, тоже шагнул через порог, к жене. И, разумеется, исчез, оставив прямо в дверях детскую коляску с куклой.

Изобретательно, но на взлет преступности не тянет. Брунетти обнаружил, что заскучал и не может решить, что для него предпочтительнее — ответственность командования и горы бумаги, ею порождаемые, или свобода действий, которую ему обычно давал статус подчиненного.

Кто-то постучался — комиссар поднял глаза, дверь открылась, и он улыбнулся: явилась первый раз за утро синьорина Элеттра, секретарша Патты. Отъезд вице-квесторе она восприняла, видимо, как предложение начинать рабочий день в десять, а не в восемь тридцать, как всегда.

— Виоп giorno [2], комиссар, — поздоровалась она, входя.

Улыбка Элеттры, алая с белым, под цвет полосок на ее шелковой блузке, мимолетно напомнила ему gelato all'amarena [3]. Она вошла в кабинет и чуть отступила в сторону, пропуская вперед еще одну молодую женщину. Комиссару сразу же бросились в глаза ее дешевый мешковатый костюм из серого полиэстера с юбкой до щиколоток, туфли на низком каблуке и сумка из недорогого кожзаменителя, которую незнакомка неловко стискивала в руках. Брунетти перевел взгляд на синьорину Элеттру.

— Комиссар, с вами хотят поговорить, — сообщила она.

— Да? — Брунетти снова, без особого интереса посмотрел на посетительницу. И тут заметил очертания ее правой щеки, а когда та повела головой, оглядывая комнату, — прекрасную линию подбородка и шеи. Он повторил, уже более заинтересованно: — Да?

Девушка повернулась к нему, и ее тронутое легкой улыбкой лицо показалось Брунетти странно знакомым, хотя он был уверен, что никогда раньше с ней не встречался. Ему подумалось, что это, скорее всего, дочь кого-то из его друзей и он узнаёт не ее, а проглядывающие в ней семейные черты.

— Да, синьорина? — Он встал и указал ей на стул перед своим столом.

Девушка метнула взгляд на синьорину Элеттру. Секретарша ответила улыбкой, приберегаемой для тех, кто нервничал, оказавшись в квестуре. О, ей необходимо вернуться к работе — и она покинула кабинет.

Посетительница обошла стул и села, перетянув юбку на одну сторону. Стройная, она двигалась неженственно — явно не привыкла бегать на каблучках.

Брунетти по долгому опыту знал: лучше молча ждать с выражением спокойным и заинтересованным, и рано или поздно его визави вынуждена будет заговорить. Пока тикали минуты, комиссар скользил по лицу девушки беглым взглядом, пытаясь понять, откуда оно ему так знакомо. Он искал в ней сходство с каким-нибудь родителем или, может быть, с продавщицей, которую каждый день видит за прилавком, помогающим ее идентифицировать. Если она работает в магазине, мелькнула у него мысль, то ни в коем случае не в таком, который имеет отношение к одежде или моде. Костюм ее выглядел просто ужасающе, убийственно — прямо коробка какая-то, подобные фасоны канули в вечность лет десять назад, волосы были подстрижены очень коротко и так небрежно, что и не скажешь — это «под мальчика» или еще в каком-то стиле. Ни намека на косметику. Однако, приглядевшись внимательно, Брунетти понял, что девушка, так сказать, в маскировке, прячущей ее красоту. У нее были широко поставленные темные глаза, длинные и густые, не требующие подкраски ресницы, неяркие, но полные и красиво очерченные губы. Нос прямой, тонкий, с легкой горбинкой — благородный — другого слова он не подобрал. А под неровно подрезанными волосами виднелся ровный, без единой морщинки лоб. Но даже осознание ее красоты не освежило памяти комиссара. Он вздрогнул, когда она его спросила:

— Вы ведь не узнаете меня, комиссар?

И голос был знакомый. Брунетти попытался вспомнить, где он его слышал, но тщетно. Единственное, что не вызывало сомнений — не в квестуре [4] и вообще не на работе.

— Нет, к сожалению, нет, синьорина. Но убежден, что я вас знаю и что ваше появление здесь для меня неожиданность. — Он просто, по-человечески улыбнулся, как бы прося ее войти в его положение.

— Думаю, большинству ваших знакомых незачем появляться в квестуре, — сказала она. Ее ответная улыбка говорила без слов: она не в претензии и понимает его затруднение.

— Да, правда, мало кто из моих друзей приходил сюда по своей воле, а не по своей — пока никто. — На сей раз он показал ей улыбкой, что с юмором относится к своей службе, и добавил: — По счастью.

— Никогда не имела дела с полицией. — Девушка снова оглядела комнату, будто опасалась: вот теперь, когда имеет, с ней произойдет что-нибудь дурное.

— Как большинство людей, — заметил он.

— Да-да. — Она глядела вниз, на свои руки, и вдруг, без всякого перехода произнесла: — Я была непорочной.

— Простите? — Растерявшийся Брунетти заподозрил, что у девушки не все в порядке с головой.

— Я была сестрой Иммаколатой [5]. — Она подняла на него взгляд, улыбаясь той самой мягкой, нежной улыбкой, что так долго сияла ему из-под крахмального белого плата монашеского облачения. Имя дало привязку к месту и разрешило загадку: все обрело смысл — и нелепая стрижка, и несуразная одежда…

Брунетти оценил красоту сестры Иммаколаты еще тогда, когда впервые увидел ее в том доме отдыха для престарелых, где его мать годами отдыха не находила. Но принятые ею религиозные обеты и длинное монашеское одеяние отгораживали ее от мира словно каменной стеной. Поэтому Брунетти смотрел на нее как на прекрасный цветок или картину — глазами восхищенного зрителя, а не мужчины. Теперь, освободившись от всего, что ее сковывало и скрывало, красота девушки проскользнула к нему в кабинет, не подпорченная ни неловкостью движений, ни дешевой одеждой.

Сестра Иммаколата исчезла из дома престарелых, где содержалась его мать, примерно год назад. Мать была в отчаянии — она потеряла самую добрую сестру, так облегчавшую ей жизнь. Расстроенному Брунетти удалось тогда выяснить только одно — девушку перевели в другой дом престарелых, находящийся под призрением ордена. И вот теперь в его голове развернулся длинный свиток вопросов… впрочем, сестра Иммаколата здесь и сама скажет, что ее сюда привело.

— Я не могу вернуться на Сицилию, — вдруг заговорила она. — Моя семья меня не поймет.

Руки ее отпустили сумку и сцепились, ища друг у друга поддержки, но не нашли и легли на бедра, потом, будто внезапно ощутив под собой тепло плоти, вернулись к твердым углам сумки.

— И вы… — начал Брунетти и, не подобрав подходящего слова, неуклюже закончил: — Давно?…

— Три недели.

— Вы живете здесь, в Венеции?

— Нет, не здесь, на Лидо. У меня комната в пансионе.

Может быть, она пришла за деньгами… Если так, он с превеликим удовольствием ей их даст, чтобы отплатить за все участие, которое она проявила к нему и к его матери.

Она как будто прочитала его мысли.

— Я работаю.

— Да?

— В частной клинике на Лидо.

— Сиделкой?

— В прачечной. — Она поймала мимолетный взгляд, брошенный им на ее руки, и улыбнулась: — Теперь же везде машины, комиссар. Никто больше не таскает простыни на реку и не отбивает о камни.

Он засмеялся — и над своим замешательством, и над ее ответом. Атмосфера как-то сразу разрядилась, и это побудило его сказать:

— Жаль, что вам пришлось принять такое решение.

В прошлом он добавил бы: «сестра Иммаколата», — а теперь не знал, как к ней обращаться. С облачением ушло имя и еще что-то.

— Меня зовут Мария, — проговорила она, — Мария Теста, — и замолчала, прислушиваясь к отзвуку своего имени. — Хотя я не уверена, что имею право так называться.

— Что-что? — не понял Брунетти.

— Выход — это длительный процесс. То есть выход из ордена. Напоминает передачу храма под светские нужды. Масса сложностей, и может пройти много времени, прежде чем тебя отпустят.

— Полагаю, они хотят увериться. Увериться в том, что ваш поступок продуман.

— Да. Это может занять месяцы, а то и годы. Приходится добывать для них письма от людей, которые знают тебя и верят, что ты способна принимать решения.

— Поэтому вы здесь? Вам нужна моя помощь?

Она махнула рукой, словно отметая его слова и с ними обет послушания.

— Нет, это пустяки. Дело сделано. Всё.

— Ясно. — Но Брунетти ничего не стало ясно.

Девушка посмотрела на него через стол таким прямым взглядом и такими ошеломительно прекрасными глазами, что он ощутил укол преждевременной зависти к мужчине, который покончит с ее обетом целомудрия.

— Я пришла из-за casa di cura [6] Из-за того, что там видела.

Сердце его рванулось через пространство к матери, и он немедленно изготовился к любому намеку на опасность.

Но она перехватила его страх, предупредила вопрос:

— Нет, комиссар, ваша матушка тут ни при чем, с ней ничего не произойдет, — и запнулась, смущенная тем мрачным смыслом, который содержался в ее словах: единственным происшествием, ожидавшим его мать, была смерть. — Простите, — пробормотала девушка и затихла.

Комиссар изучал ее с минуту, встревоженный услышанным и не решаясь спросить ее, что она, собственно, имела в виду… Он вспомнил, как в последний раз навещал мать, как надеялся встретить у нее давно отсутствующую сестру Иммаколату, единственную, кто понимал его изболевшуюся душу. Но вместо милой сицилийки обнаружил в холле лишь сестру Элеанору, сухую старушенцию, для которой монашество сводилось к нищете духа, постоянной суровости и повиновению некоему строгому понятию о долге. То, что его мать может, хоть на мгновение, оказаться во власти этой женщины, по-человечески его злило. А то, что это заведение считалось одним из лучших в районе, взывало к его гражданской совести.

Голос Марии вернул его к действительности, но он не уловил, что она говорила, пришлось спросить:

— Извините, сестра… — Он тут же сообразил, что сработала долгая привычка так ее называть, — я отвлекся.

Она будто не заметила его оговорки.

— Я имею в виду casa di cura в Венеции, откуда ушла три недели назад. Но ушла я не только оттуда, — ушла из ордена, все бросила, чтобы начать… — она остановилась и устремила взгляд за открытое окно, на фасад церкви Сан-Лоренцо, в поисках названия того, что собиралась начать, — мою новую жизнь. — Потом посмотрела на Брунетти, и по лицу ее пробежала тень улыбки. — «La Vita Nuova», — повторила она более весело, стараясь избежать мелодраматического эффекта. — «Новая жизнь» была у нас в школьной программе, но я не слишком хорошо ее помню. — Девушка вопросительно свела брови на переносице.

Брунетти не мог взять в толк, к чему этот разговор, — сначала речь шла о какой-то опасности, теперь — о Данте.

— Мы тоже ее читали, но мне кажется, я был тогда слишком мал, чтобы что-то понимать. Всегда предпочитал «Божественную комедию», особенно «Чистилище».

— Странно, — подхватила она с интересом, истинным или продиктованным желанием оттянуть объяснение причины ее прихода, — я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь предпочитал эту книгу. А почему?

Брунетти позволил себе улыбнуться:

— Всем кажется, что полицейскому должен больше нравиться «Ад». Злые наказаны, каждый получает то, чего, по мнению Данте, он заслуживает. Но мне никогда не нравилась абсолютная уверенность в суждениях и все эти жуткие муки. Притом вечные.

Девушка сидела тихо, глядя ему в лицо и внимая его словам.

— А в чистилище еще есть возможность каких-то перемен. Для остальных, в раю ли, в аду ли, все кончено: там и пребудут. Во веки веков.

— Вы в это верите?

Брунетти понял, что речь уже не о литературе.

— Нет.

— Вообще?

— Вы об аде и рае?

Она кивнула, и он задумался над живучестью суеверий, не позволяющих ей произнести слова сомнения.

— Нет, — ответил он.

— Ни капли?

— Ни капли.

После долгой паузы она откликнулась:

— Как безнадежно.

Брунетти только пожал плечами, — с тех пор как он понял, что такова его вера, иного ответа на подобные замечания у него не находилось.

— Думаю, время покажет. — В ее голосе прозвучала надежда, а не сарказм и не назидание.

Брунетти чуть было опять не пожал плечами — он поставил крест на подобных рассуждениях еще в университете, отбросил их вместе с детскими забавами, пресытившись болтологией и возжаждав жизни. Но один лишь взгляд на нее напомнил ему, что она, по сути, едва вылупилась из яйца, только начинает свою vita nuova и вопросы такого рода, несомненно не возникавшие в прошлом, насущны и жизненны для нее. И он уступил:

— Может, и так.

Реакция ее оказалась неожиданной и яростной:

— Мне не нужна ваша снисходительность, комиссар! Я рассталась с орденом, но не с мозгами.

Брунетти не стал ни просить прощения, ни продолжать эту неожиданно возникшую теологическую дискуссию. Передвинул какое-то письмо с одной стороны стола на другую, откинулся вместе со стулом и положил ногу на ногу.

— Тогда не поговорить ли нам об этом, а?

— О чем?

— О месте, где свершилось это расставание с орденом.

— О доме престарелых? — уточнила она без нужды.

Он кивнул и спросил:

— О каком именно вы говорили?

— Сан-Леонардо, это за больницей Джустиниани. Орден посылает туда сестер милосердия.

Он заметил, как она сидит: колени плотно сжаты, ступни параллельны друг другу. Девушка не без труда открыла сумку, вынула сложенный листок бумаги, развернула, посмотрела, что там написано, и начала нервно:

— В прошлом году в Сан-Леонардо умерли пять человек. — Нагнувшись вперед, она положила листок перед Брунетти.

Брунетти кинул на него беглый взгляд.

— Вот эти люди?

— Да. Я записала их имена, возраст и от чего они умерли.

Брунетти удостоверился: да, там именно эта информация — названы три женщины и двое мужчин. Он припомнил, что, согласно статистике, женщины живут дольше мужчин, а тут наоборот: мужчины протянули дольше. Одной из женщин было за шестьдесят, двум другим семьдесят с хвостиком. Два человека умерли от сердечных приступов, два — от инсультов, один — от воспаления легких.

— Зачем вы мне дали этот список? — Он поднял на нее глаза.

Казалось бы, она должна была приготовиться к такому вопросу, но ей понадобилось время, чтобы ответить:

— Потому что только вы в состоянии что-нибудь с этим поделать.

Комиссар выждал немного — объяснит, или хоть что-нибудь добавит? Нет, молчит.

— Не совсем понимаю — с чем «с этим».

— У вас есть возможность выяснить, от чего они умерли?

Он помахал листком в воздухе.

— Если здесь указана не та причина?

— Да. Есть ли у вас возможность как-то это выяснить?

Ему и думать не пришлось над ответом — закон об эксгумации не оставляет неясностей.

— Без ордера судьи или запроса семьи — нет.

— О, я понятия не имела. Была… даже не знаю, как сказать… была так долго удалена от мира, что ничего не смыслю в практических делах. — Она мгновение помолчала. — А может, никогда не смыслила.

— Как долго вы состояли в ордене?

— Двенадцать лет — с пятнадцати. — Если от девушки и не укрылось его удивление, то виду она не подала. — Длительное время, конечно.

— Но вы ведь не были изолированы от мира? Вы же учились на сиделку.

— Нет, — ответила девушка поспешно. — Я не сиделка. Ну, то есть… не обученная, не профессиональная. В ордене заметили, что у меня… — Она прикусила язык.

Брунетти понял: ей нужно признать за собой талант или похвалить себя, и единственный выход из непривычного положения — замолчать. Пауза позволила ей перестроить фразу так, что в ней не осталось и намека на похвальбу.

— Они решили, что мне полезно попробовать помогать старым людям, и меня послали на работу в дома престарелых.

— Сколько вы там пробыли?

— Семь лет. Шесть — в Доло и потом год — в Сан-Леонардо.

Значит, сестре Иммаколате, когда она приехала в дом престарелых, где жила его мать, было двадцать. В этом возрасте большинство женщин получают профессию, ищут работу, встречают возлюбленных, заводят детей. Он подумал о том, чего достигли бы другие женщины за эти годы и что за жизнь вела сестра Иммаколата: вокруг завывают умалишенные, пахнет мочой… Будь комиссар человеком религиозным, верящим в высшую справедливость, возможно, он нашел бы удовлетворение в мысли, что конечная духовная награда сторицей вознаградит ее за отданные годы. Но его думы были неутешительны, и он спросил, поместив листок перед собой и разглаживая его ребром ладони:

— Что необычного в смертях этих людей?

Она ответила не сразу, а когда ответила, совершенно сбила его с толку.

— Ничего. Обычно у нас случалось по нескольку смертей в год, чаще всего после праздников.

Только многолетний опыт допросов позволил Брунетти поинтересоваться без тени раздражения:

— Тогда зачем вы составили этот список?

— Две женщины — вдовы, третья никогда не была замужем. К одному из мужчин никогда никто не приходил.

Она смотрела на него, ожидая, что он ей как-то поможет, но он хранил молчание.

Голос ее стал мягче, и Брунетти вдруг увидел перед собой сестру Иммаколату в черно-белом облачении, ведущую жестокую борьбу с запретом клеветать, говорить дурно даже о грешнике.

— Я слышала, как две из них, — вымолвила она наконец, — время от времени говорили, что хотят упомянуть casa di cura в завещании. — Девушка уставилась на свои руки, которые оторвались от сумки и мертвой хваткой вцепились одна в другую.

— И они так и поступили?

Она только медленно покрутила головой, но ничего не сказала.

— Мария, — он намеренно понизил голос, — значит ли это, что они не сделали этого или что вы не знаете?

Она не подняла взгляда, отвечая:

— Не знаю. Но две из них, синьорина да Пре и синьора Кристанти… обе выражали такое желание.

— Что именно они говорили?

— Синьорина да Пре сказала как-то после мессы — у нас падре Пио не собирает во время мессы пожертвований… не собирал… — Девушка остановилась, внезапно осознав путаницу во времени, вызванную тем, что она покинула орден.

Брунетти увидел, как ее дрожащие пальцы, потянувшиеся к виску, соскользнули назад, ища защиты под платом, но нащупали лишь открытые волосы и отдернулись, как от горячего.

— После мессы, — повторила она, — когда я провожала ее в комнату, синьорина сказала, что отсутствие пожертвований — не беда, что после ее ухода они поймут, как она щедра.

— Вы ее спросили, что она имеет в виду?

— Нет, подумала, и так понятно: оставит им деньги или часть денег.

— И что?

Снова отрицательное движение головой:

— Не знаю.

— Сколько она прожила после этого?

— Три месяца.

— Она кому-нибудь, кроме вас, говорила о деньгах?

— Не знаю. Она мало с кем разговаривала.

— А вторая женщина?

— Синьора Кристанти, — пояснила Мария. — Она выражалась гораздо определеннее. Твердила, что хочет оставить деньги людям, которые были добры к ней. Повторяла это всем и все время. Но она… думаю, она не способна была сама принять такое решение, по крайней мере, в пору моего там пребывания.

— Что дает вам основание так думать?

— Она не очень ясно соображала, — ответила Мария. — По крайней мере, не всегда. В какие-то дни вроде приходила в себя, но в основном бредила: считала себя маленькой девочкой, просила куда-нибудь ее сводить. — Девушка секунду помолчала и добавила с выражением диагноста: — Это очень распространенное явление.

— Возвращение в прошлое?

— Да. Бедняжки. Полагаю, прошлое для них лучше настоящего. Любое прошлое.

Брунетти вспомнил свой последний визит к матери, но отринул это воспоминание. Взамен он спросил:

— Что с ней сталось?

— С синьорой Кристанти?

— Да.

— Умерла от сердечного приступа месяца четыре назад.

— Где умерла?

— Там, в casa di cura.

— Где с ней произошел приступ? В ее комнате или в каком-то месте, где находились и другие люди? — Брунетти не назвал их «свидетелями» даже про себя.

— Она умерла во сне, спокойно.

— Понятно. — Ничего ему не стало понятно, и он потянул время, прежде чем спросить:

— Означает ли этот список, что, по вашему мнению, эти люди умерли от чего-то еще? Не от тех болезней, которые официально считаются причиной их смерти?

Она подняла на него глаза, и его озадачило ее удивление. Если уж зашла так далеко, что сидит здесь, у него, несомненно должна понимать, что сказанное ею будет иметь последствия. Очевидно, пытаясь выиграть время, повторила:

— От чего-то еще?

Брунетти промолчал, и она ответила:

— Синьора Кристанти никогда до того не имела проблем с сердцем.

— А другие люди из этого списка, которые якобы умерли от сердечных приступов или инсультов?

— У синьора Лерини бывали проблемы с сердцем. Больше ни у кого.

Он снова посмотрел на список.

— Еще одна женщина, синьора Га лассо. У нее были проблемы со здоровьем?

Вместо того чтобы ответить, она стала водить пальцем по верху сумки — туда-сюда, туда-сюда.

— Мария, — проговорил Брунетти и продолжил только тогда, когда она подняла на него глаза, — я знаю: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего» [7].

Это так поразило ее, будто сам дьявол взялся цитировать Библию.

— Но ведь важно защитить слабых и тех, кто не может защитить себя сам. — Брунетти не помнил, есть ли это в Библии, но полагал, что обязательно должно быть.

Она упорствовала в молчании, и потому он спросил:

— Вы поняли, Мария? — Не услышав ответа, изменил вопрос: — Вы согласны?

— Конечно, согласна, — раздраженно отозвалась она. — Но вдруг я ошиблась? Что если все это — мое воображение и с этими людьми ничего не произошло?

— Если бы вы в это верили, сомневаюсь, что оказались бы здесь. И конечно, не были бы одеты так, как сейчас.

Договорив, Брунетти понял, что это можно истолковать как неодобрение ее манеры одеваться, хотя слова его относились только к решению покинуть орден и снять облачение.

Брунетти сдвинул список к краю стола, как бы обозначив этим жестом, что меняет тему.

— Когда вы решили уйти оттуда?

Если бы она и ждала вопроса, не ответила бы быстрее.

— После того, как поговорила с матерью-настоятельницей. — В голосе прорвался горький отзвук чего-то пережитого, вспомнившегося в эту минуту. — Но сначала говорила с падре Пио, моим духовником.

— Можете передать мне содержание вашей беседы?

Давно далекий от церкви и всех ее заморочек, комиссар уже не помнил, что там можно повторять об исповеди, чего нельзя, и какая кара грозит тому, кто разгласит ее тайну. Но помнил достаточно, чтобы знать: исповедь — нечто, о чем не каждый расположен говорить.

— Да, наверное.

— Он тот самый священник, который служит мессу?

— Да. Он член нашего ордена, но живет не там. Приходит дважды в неделю.

— Откуда?

— Из нашего капитула, здесь, в Венеции. Он и в другом доме престарелых тоже был моим исповедником.

Брунетти уже понял, что она охотно отвлекается на детали, и поэтому задал вопрос:

— Что вы ему рассказали?

Наступила пауза: Мария, видимо, воскрешала в памяти беседу со своим духовником.

— О людях, которые умерли. — Она остановилась, глядя в пространство.

Так, явно не собирается продолжать.

— Что-нибудь еще? Про их деньги или про то, что они о них говорили?

Она покачала головой.

— Я тогда об этом не знала. Вернее, не вспомнила — очень была обеспокоена их смертями, вот и сообщила лишь, что они умерли.

— А он что на это?

Она снова на него посмотрела.

— Он сказал, что не понимает. И я ему объяснила. Назвала имена людей, которые умерли, не скрыла того, что знаю из их медицинских карт: почти все были в добром здравии и умерли ни с того ни с сего. Он выслушал все и спросил, уверена ли я. — Она добавила, как бы между прочим: — Из-за того, что я сицилийка, люди здесь часто считают, что я глупа. Или лгу.

Брунетти пригляделся: не упрек ли, не скрыт ли в этом замечании некий комментарий к его собственному поведению?

— Думаю, он просто не мог поверить, что такое возможно. Потом я стала настаивать, что так много смертей — это ненормально. И тогда он спросил, сознаю ли я, как опасно повторять такие вещи, — это могут счесть злостной клеветой. Я сказала, что да, сознаю, и он предложил мне молиться. — Она замолчала.

— А потом?

— Сказала ему, что уже молилась — молилась целыми днями. Тогда он спросил, знаю ли я, как ужасно то, что я предположила. — Дальше она словно бы размышляла вслух: — Он был поражен, наверно, и представить себе такого не мог. Он очень хороший человек, этот падре Пио, и совсем не от мира сего.

Брунетти сдержал улыбку, — и это он слышит от особы, которая провела последние двенадцать лет в монастыре.

— И что было потом?

— Я попросила о встрече с матерью-настоятельницей.

— И вы встретились?

— Ожидание длилось два дня, но она наконец приняла меня — поздно вечером, после вечерни. Я повторила ей все про то, что умирают старики. Она не могла скрыть удивления. Я обрадовалась: значит, падре Пио ей ничего не передал. Я знала, что не должен передать, но то, что я рассказала, было так ужасно, что я сомневалась… — Ее голос угас.

— И что?

— Мать-настоятельница заявила, что не желает слушать ложь, что я говорю вещи, которые могут повредить ордену.

— И посему…

— Велела мне, приказала мне — по обету послушания — хранить полное молчание в течение месяца.

— Значит ли это, как я понимаю, что вы не должны были говорить ни с кем в течение месяца?

— Да.

— А как же ваша работа? Разве с пациентами не надо говорить?

— Я к ним не ходила.

— Как?

— Мать-настоятельница велела мне провести это время в моей комнате и в молельне.

— Целый месяц?

— Два.

— Что?

— Два, — повторила она. — В конце первого месяца она пришла повидать меня и спросила, указали мне молитвы и размышления истинный путь или нет. Я ответила ей, что молилась и размышляла, — и так и было, — но все же меня по-прежнему тревожат эти смерти. Она не пожелала слушать и велела мне молчать дальше.

— И вы подчинились?

Она кивнула.

— А потом?

— Я провела еще неделю в молитвах и вот тогда стала пытаться припомнить все беседы с этими людьми, и мне вспомнилось, что говорили синьорина да Пре и синьора Кристанти о своих деньгах. До этого я не позволяла себе думать об этом, но раз начавши, не могла прекратить.

Брунетти представил себе охват и разнообразие того, что можно «припомнить» за месяц с лишним одиночества и молчания.

— И что случилось в конце второго месяца?

— Мать-настоятельница снова пришла ко мне и спросила, образумилась ли я. Я сказала «да», и, вероятно, это была правда. — Она замолчала и опять улыбнулась ему грустной, нервной улыбкой.

— А потом?

— А потом я ушла.

— Вот просто так?

Он немедленно подумал о практической стороне дела: одежде, деньгах, транспорте. Странно, а ведь о том же самом приходилось заботиться, когда человек освобождался из тюрьмы.

— В тот же день я вышла наружу вместе с посетителями. Вроде бы никто не подумал, что это странно, никто и не заметил. Я спросила одну из выходивших женщин, где можно купить какую-нибудь одежду. У меня было всего семнадцать тысяч лир.

Брунетти спросил:

— И она подсказала вам?

— Ее отец был одним из моих пациентов, так что она меня знала. Они с мужем пригласили меня поехать к ним домой — на ужин. Мне было некуда деваться, и я поехала. Это на Лидо.

— И?…

— На катере я рассказала им о своем решении, но умолчала о причине. По-моему, я ее представляла довольно смутно, да и теперь она мне не яснее. Я не возводила хулу ни на орден, ни на дом престарелых. И теперь этого не делаю, правда?

Он понятия не имел и лишь покачал головой. Она продолжала:

— Все, что я сделала, — рассказала матери-настоятельнице о смертях — что они мне кажутся странными, и их так много.

Вполне будничным тоном Брунетти сообщил:

— Я читал, что старики иногда умирают один за другим, без всякой причины.

— Это я вам сказала. Обычно — сразу после праздников.

— Не может ли объяснение крыться в этом?

Глаза ее сверкнули, — как показалось Брунетти, гневом.

— Конечно, может. Но тогда зачем они старались заставить меня молчать?

— Думаю, вы рассказали мне и об этом, Мария.

— О чем?

— О вашем обете. Послушания. Не знаю, насколько для них это важно, но возможно, их это озаботило больше, чем все остальное.

Она не ответила, и он продолжил:

— Вы не думаете, что это так?

Она снова явно не собиралась отвечать, и он спросил:

— А что потом случилось? С этими людьми с Лидо?

— Они были очень добры ко мне. После того как мы поужинали, она дала мне кое-что из своих вещей. — Девушка развела руки, показывая юбку, которая была на ней надета. — Я пробыла у них первую неделю, а потом они помогли мне поступить на работу в клинику.

— Вам не понадобился для этого документ, подтверждающий вашу личность?

Она покачала головой.

— Нет. Там были так рады, что нашелся хоть кто-то на эту работу, что не задавали никаких вопросов. Но я написала в муниципалитет своего родного города и попросила выслать мне копии свидетельства о рождении и carta d'identita[8]. Если я намерена вернуться к мирской жизни, полагаю, они мне понадобятся.

— На какой адрес вы их заказали — в клинику?

— Нет, на домашний этих людей. — Услышав озабоченность в его голосе, она поинтересовалась: — Почему вы спрашиваете?

Он ответил на ее вопрос отрицательным, решительным движением головы.

— Просто любопытство. Никогда не знаешь, сколько времени это займет. — Это была очевидная ложь, но Брунетти надеялся, что Мария так долго пробыла в монахинях, что ее проглотит. — Вы поддерживаете связь с кем-нибудь из casa di cura или вашего ордена?

— Нет, ни с кем.

— Они знают, куда вы делись?

— Не думаю, — помотала она головой. — Им неоткуда было узнать.

— Те люди с Лидо не могли им сообщить?

— Нет, я просила их никому обо мне не говорить и думаю, не скажут. — Вспомнив, что он уже выказал какую-то обеспокоенность, поинтересовалась: — А почему вы спрашиваете?

Что ж, почему бы не открыть ей хотя бы что-то.

— Если есть хоть доля правды в вашем… — начал Брунетти, но тут же понял, что не знает, как это назвать: обвинение не обвинение, скорее комментарий к некоему совпадению. Он переиначил фразу: — Исходя из того, что вы мне рассказали, вам, скорее всего, лучше не сталкиваться с руководством casa di cura. — И тут комиссар сообразил, что понятия не имеет, кто там всем заправляет. — Когда вы слушали этих старых женщин, у вас не сложилось впечатления, кому — я имею в виду кому лично — они хотели оставить свои деньги?

— Я думала об этом, — девушка понизила голос, — и не хотела бы говорить.

— Ну будет вам, Мария, мне кажется, вам нельзя уже выбирать, о чем вы хотите говорить и о чем нет.

Она кивнула, но как тот, кого вынуждают признать справедливость слов, которые от этого не становятся приятнее.

— Они могли бы оставить деньги всему casa di cura или директору. Или ордену.

— А директор кто?

— Доктор Мессини, Фабио Мессини.

— Еще кому?

Подумав с полминуты, она ответила:

— Может быть, падре Пио. Он так добр к пациентам, многие его очень любят. Но не думаю, чтобы он принял хоть что-нибудь.

— А мать-настоятельница?

— Нет. Орден запрещает нам чем-либо владеть. Точнее, женщинам.

Брунетти потянул к себе листок бумаги.

— Вы знаете фамилию падре Пио?

Тревога появилась у нее в глазах.

— Вы не собираетесь его допрашивать, правда?

— Нет, думаю, что нет. Но хотел бы ее знать. На случай необходимости.

— Кавалетти.

— Вы что-нибудь еще о нем знаете?

— Нет. Он просто приходил дважды в неделю выслушивать исповеди. Если кто-нибудь очень плохо себя чувствовал, приходил соборовать. У меня редко было время с ним поговорить. В смысле, вне исповедальни. — Она примолкла, потом добавила: — В последний раз я видела его примерно с месяц назад, на именинах матери-настоятельницы — двадцатого февраля.

Внезапно рот ее сжался, глаза сузились, — так бывает, когда неожиданно настигает боль. Брунетти наклонился вперед в кресле, испугавшись — уж не упадет ли в обморок. Но глаза ее вновь распахнулись, и она, глядя через стол, подняла руку, отстраняя его.

— Вот ведь как странно: помню день ее именин, — девушка отвернулась, потом опять посмотрела на него, — а вот своего дня рожденья не могу вспомнить. Только именины Иммаколаты — восьмого декабря. — Она покачала головой — то ли сокрушенно, то ли удивляясь. — Как будто часть моего «я» была от меня отторгнута на все эти годы. Не могу вспомнить, когда он, мой день рождения.

— Можно считать днем рождения дату вашего ухода из монастыря. — Он смягчил свое предложение улыбкой, не желая ее обидеть.

Она встретилась с ним взглядом на секунду, потом поднесла два пальца правой руки ко лбу и потерла его, опустив глаза.

— La Vita Nuova, — промолвила она скорее себе, чем ему, и без предупреждения поднялась на ноги.

— Я, пожалуй, пойду, комиссар.

Глаза ее были не так спокойны, как голос, и комиссар не сделал попытки ее задержать.

— Не могли бы вы назвать мне пансион, где остановились?

— «Пергола».

— На Лидо?

— Да.

— А людей, которые помогли вам?

— Зачем вам их имена? — Она не на шутку встревожилась.

— Потому что не люблю пребывать в неведении, — дал он честный ответ.

— Сасси, Витторио Сасси. Улица Морозини, номер одиннадцать.

— Спасибо. — Имена он записывать не стал.

Она повернулась к двери, и на миг ему показалось, — сейчас спросит, что он собирается делать в связи с тем, что уже узнал, но она не спросила. Он встал, обошел стол с намерением по крайней мере открыть перед ней дверь, но она его опередила. Сама открыла дверь, глянула на него, не улыбнулась и вышла из кабинета.

Глава 2

Брунетти вернулся к созерцанию своих штиблет, но мысли его унеслись далеко. Ими полностью завладела его мать, годами странствовавшая по неизведанным тропам безумия. Страх за ее безопасность бился в сознании раненой птицей, хотя комиссар прекрасно знал, что для нее осталась лишь одна, последняя, окончательная безопасность — та, которой он не мог желать для нее сердцем, что бы ни подсказывал разум. Невольно его затянуло в воспоминания о последних шести годах, и он не заметил, в какой момент стал перебирать их, словно бусины каких-то отвратительных четок.

Внезапным яростным пинком Брунетти закрыл ящик и поднялся. Сестра Иммаколата — пока он не мог называть ее иначе — уверяла, что его матери ничего не угрожает, но не было и доказательств того, что опасность существует для прочих. Старики умирают, и часто это освобождение для них и для окружающих, вот и у него… Он снова подошел к столу, взял список, который она ему оставила, снова пробежал глазами: имена, возраст…

Как узнать побольше о людях из списка, об их жизни и смерти… Сестра Иммаколата указала даты смертей, по ним можно найти в муниципалитете свидетельства о смерти. Вот и первая тропинка в обширном бюрократическом лабиринте, которая приведет его прямехонько к завещаниям. Паутинка… любопытство его должно быть легким и воздушным, как паутинка, вопросы — деликатными, как прикосновение кошачьих усов. Брунетти попытался вспомнить, говорил ли когда-нибудь сестре Иммаколате, что он комиссар полиции. Возможно, упоминал когда-нибудь, в один из тех долгих дней, когда мать позволяла ему держать себя за руку, — но только если эта славная молодая женщина, к которой она так привязалась, оставалась с ними в комнате. Они о чем-то разговаривали — он и сестра, вдвоем, мать, бывало, молчала часами, лишь что-то тихонько напевала. Сестра Иммаколата никогда ничего не рассказывала о себе, как будто облачение убило ее личность, — во всяком случае, он ничего не помнит. Скорее, он ей рассказывал, чем занимается, когда перебирал разное, чтобы заполнить эти бесконечные тягостные часы. И она услышала и запомнила и вот пришла к нему год спустя со своим рассказом и тайным страхом.

Много лет назад Брунетти не допускал или с трудом допускал возможность совершения людьми некоторых поступков. Когда-то он был убежден или убеждал себя: есть пределы человеческой безнравственности. Постепенно, навидавшись ужасных примеров того, насколько далеко заходят преступники ради удовлетворения своих разнообразных страстей (жадность из них самая распространенная, но далеко не самая неодолимая), он убедился, что эта иллюзия тонет в неумолимом приливе преступности. И наконец сам себя ощутил в положении того рехнувшегося ирландского короля, чье имя ему никогда не удавалось правильно произнести, который стоял на берегу моря и рубил набегающие волны мечом, взбешенный неповиновением неуклонно прибывающих вод.

Теперь его больше не удивляло, что стариков убивают ради их состояния, его удивлял способ их устранения, потому что, по крайней мере на первый взгляд, он был чреват осечками и разоблачениями.

За годы работы Брунетти усвоил, что первым делом нужно брать след, оставленный деньгами. Место, где он начинается, обычно известно: это персона, у которой деньги отняты, силой или хитростью. Конец следа отыскать трудно, хотя и жизненно важно, ибо там находится тот, кто применил силу или хитрость. Cui bono[9].

Если сестра Иммаколата права (он заставил себя начать с этого «если»), следует начинать поиск с завещаний.

Он удивился, застав синьорину Элеттру за компьютером, а не за чтением газеты или решением кроссворда в ознаменование продолжительного отсутствия Патты.

— Синьорина, что вы знаете о завещаниях? — спросил он, входя.

— Что у меня его нет, — с улыбкой бросила она через плечо.

«И пусть оно вам никогда не понадобится», — неожиданно для себя подумал Брунетти и, улыбнувшись в ответ, посерьезнел.

— А тогда — о чужих завещаниях?

Поняв, что он задал этот вопрос не просто так, она повернулась на крутящемся стуле и оказалась лицом к нему.

— Я хотел бы выяснить содержание завещаний пяти человек, которые умерли в этом году, здесь — в доме престарелых Сан-Леонардо.

— Они были венецианцами? — спросила она.

— Не знаю. А что, разве есть какая-то разница?

— Все завещания оглашает нотариус, который их составлял, независимо от того, где человек умер. Если завещания составлены здесь, в Венеции, тогда имя нотариуса — все, что мне нужно.

— А если его у меня нет?

— Тогда посложнее.

— Посложнее?

Улыбка ее осталась спокойной, голос — ровным.

— Вы не хотите просто связаться с наследниками и попросить копии, комиссар. Это наводит меня на мысль, что никто не должен знать, что вы ими интересуетесь. — Она снова улыбнулась. — Есть центральная нотариальная контора. Там вся документация хранится в компьютере, значит ее можно извлечь. А вот если нотариус работает в какой-нибудь деревушке, которая еще не компьютеризирована — это труднее.

— Если завещания составлены здесь — сможете вы их раздобыть?

— Конечно.

— Как?

Она опустила глаза и смахнула с юбки невидимую соринку.

— Боюсь, что незаконно.

— Что именно незаконно?

— Путь, которым я ее получу.

— То есть?

— Не уверена, что вы поймете, комиссар, точнее, что смогу вам правильно объяснить. Есть способы вычисления кодов, которые дают доступ практически к любой информации. Чем более открыта эта информация — муниципалитет, архивы, — тем легче подобрать код. А когда он у кого-то есть, это вроде… ну, как если бы все ушли домой, оставив открытой дверь офиса и включенный свет.

— Это относится ко всем правительственным учреждениям? — обеспокоенно осведомился он.

— Мне кажется, вы предпочли бы этого не знать. — Она не улыбнулась, отвечая.

— Насколько доступна эта информация? — спросил он.

— Я бы сказала — ее доступность прямо пропорциональна искусству лица, которое добывает сведения.

— И насколько искусны вы, синьорина?

Улыбка мелькнула снова.

— Вот на этот вопрос я предпочла бы не отвечать, комиссар.

Брунетти пристально вгляделся в ее лицо: нежные очертания, две едва заметные морщинки, бегущие от внешних уголков глаз, — результат частых улыбок — и склонился к тому, что эта особа вряд ли владеет криминальными навыками, а тем более имеет криминальные намерения.

И не подумав вспомнить о служебной присяге, он спросил:

— Но если бы завещатели жили здесь, вы сумели бы получить эту информацию?

Комиссар подметил, что она старалась говорить нейтральным голосом, но нотки гордости в нем все же прорывались.

— Бюро записей актов гражданского состояния, комиссар?

Его позабавил снисходительный тон, которым бывшая служащая Банка Италии произнесла название правительственной конторы, но он только кивнул в ответ.

— Имена главных наследников будут у вас после обеда, комиссар. Поиск копий завещаний займет день-два.

Что ж, только молодые и привлекательные могут позволить себе так рисоваться.

— После обеда — это замечательно, синьорина. — Комиссар положил ей на стол листок с именами и датами смерти и ушел к себе в кабинет.

Усевшись за свой стол, взглянул на два записанных имени: «Д-р Фабио Мессини, падре Пио Кавалетти». Ни то, ни другое ему не знакомы, но в таком богатом всякого рода связями обществе, как в Венеции, для желающего получить сведения это ничего не значит.

Комиссар позвонил в отдел, где сидели полицейские:

— Вьянелло, можете подойти сюда на минутку? И прихватите с собой Мьотти, ладно?

Ожидая прибытия этих двоих, Брунетти машинально чертил что-то под именами и, только когда Вьянелло и Мьотти появились в дверях, понял, что получились крестики. Он отложил ручку и жестом показал полицейским на стулья перед своим столом.

Вьянелло сел, форма его распахнулась, и Брунетти заметил — здорово похудел с зимы.

— Вы на диете, Вьянелло?

— Нет, синьор, — Сержант не ожидал, что Брунетти заметит. — Тренировки.

— Что-что? — Брунетти, стеснявшийся даже помыслить о подобном, не пытался скрыть, что поражен.

— Тренировки, — повторил Вьянелло. — Хожу после работы в зал и провожу там полчаса или около того.

— И чем занимаетесь?

— Тренируюсь, синьор.

— Часто?

— Так часто, как могу, — с неожиданной уклончивостью ответил Вьянелло.

— И как часто вы можете?

— Ну, три-четыре раза в неделю.

Мьотти сидел молча, только вертел головой от одного к другому: ну и чудной разговор. И это борьба с преступностью?

— И что же именно вы делаете?

— Тренируюсь, синьор.

Ударение на глаголе возымело свое действие. Брунетти заинтересовался — явно не ко времени, — наклонился вперед, поставил локти на стол и оперся ладонью на подбородок.

— Но как? Бегаете на месте? Подтягиваетесь?

— Нет, синьор, тренируюсь на аппаратах, — объяснил Вьянелло без улыбки.

— Каких аппаратах?

— Тренажерных.

Брунетти перевел взгляд на Мьотти: парень молодой, он-то понимает, о чем речь. Да нет, тот явно ни о чем таком не заботится — за него пока юность, знай себе головой крутит туда-сюда.

— Ну ладно, — заключил Брунетти, когда стало ясно, что Вьянелло больше ничего не собирается выкладывать, — вы очень хорошо выглядите.

— Спасибо, синьор. Вы, может быть, тоже хотите попробовать?

Но Брунетти только втянул живот, сел попрямее в кресле и перешел к делу.

— Мьотти, — начал он, — ваш брат священник, так ведь?

— Да, синьор, — подтвердил Мьотти, явно удивленный, что начальству это известно.

— Какого ордена?

— Доминиканец, синьор.

— Он здесь, в Венеции?

— Нет, синьор. Был здесь четыре года, но потом, три года назад, его отправили в Новару — преподавать в школе для мальчиков.

— Вы с ним поддерживаете отношения?

— Да, синьор. Каждую неделю разговариваю с ним, три-четыре раза в год вижусь.

— Так. Когда в следующий раз будете с ним разговаривать, хотел бы, чтобы вы кое о чем его расспросили.

— О чем, синьор? — Мьотти достал из кармана тужурки блокнот и ручку.

Не полюбопытствовал зачем — комиссару это понравилось.

— А вот о чем: не знает ли он чего-нибудь о падре Пио Кавалетти. Этот падре — член здешнего ордена Святого Креста.

Сержант Вьянелло только брови вздернул.

— Есть ли что-нибудь особенное, о чем мне надо спросить, синьор?

— Нет, ничего такого, — все, что думает, помнит.

Мьотти открыл было рот, поколебался, но все-таки уточнил:

— Не сочтете ли возможным что-нибудь еще о нем сообщить, синьор? Что я мог бы рассказать брату?

— Он капеллан в доме престарелых, что за больницей Джустиниани, — это все, что я о нем знаю.

Мьотти, опустив голову, записывал.

— Нет ли у вас насчет него каких-либо мыслей, Мьотти?

Молодой полицейский поднял глаза:

— Нет, синьор. Я никогда не имел близких контактов с церковными друзьями брата.

Брунетти отреагировал больше на его интонацию, чем на слова:

— Для этого есть какая-то причина?

Вместо ответа Мьотти деловито помотал головой, глядя на страницы своего блокнота и добавляя что-то к написанному. Брунетти поверх его склоненной головы глянул на Вьянелло, но сержант лишь чуть-чуть пожал плечами, и тогда начальник, бросив на него молниеносный взгляд, неприметно кивнул в сторону Мьотти. Вьянелло понял — это сигнал вызнать о причинах такой сдержанности молодого коллеги, пока они будут спускаться к себе, и кивнул в ответ.

— Что-нибудь еще, синьор? — вслух произнес Вьянелло.

— После обеда, — ответил Брунетти, размышляя о копиях завещаний, которые обещала ему синьорина Элеттра. — Я должен получить несколько имен — с этими людьми мне надо пойти и побеседовать.

— Мне тоже с вами, синьор?

Брунетти кивнул.

— В четыре, — решил он: как раз достаточно времени, чтобы вернуться с обеда. — Пока это всё. Спасибо вам обоим.

— Я за вами зайду, — сказал Вьянелло.

Когда его младший товарищ двинулся к двери, Вьянелло повернулся, указал на исчезающего Мьотти и кивнул начальнику. Пусть он будет уверен: если есть что выяснить относительно нежелания Мьотти проводить время с церковными друзьями брата — Вьянелло вытащит это наружу в течение дня.

Оставшись один, Брунетти открыл ящик и вынул «Желтые страницы». Просмотрел перечень докторов: в Венеции ни одного Мессини. Проверил «белые страницы» — нашел троих, один из них доктор Фабио, адрес в Дорсодуро. Отметил его телефон и адрес, потом взял трубку и набрал другой номер, который знал на память. Трубку взяли после третьего гудка, откликнулся мужской голос:

— Алло!

— Чао, Леле. — Брунетти узнал хриплый басок художника. — Я звоню по поводу одного из твоих соседей, доктора Фабио Мессини.

Леле Бортолуцци, чьи предки осели в Венеции еще во время крестовых походов, знал всех, кто жил в Дорсодуро.

— Это у которого афганка?

— Собака или жена? — переспросил со смехом Брунетти.

— Если тот, о ком я думаю, жена — римлянка, а вот собака — афганка. Прекрасное, изящное существо. И жена тоже, если ты о ней подумал. Выгуливает ее под окнами моей мастерской по крайней мере раз в день.

— Мессини, которого я ищу, держит дом престарелых неподалеку от Джустиниани.

Леле знал все:

— И он же управляет тем, где Регина?

— Да.

— Как она, Гвидо?

Леле был лишь на несколько лет моложе его матери, знал всю ее жизнь и дружил с ее мужем.

— По-прежнему, Леле.

— Спаси ее Господь, Гвидо. Извини.

— Спасибо. — Больше сказать было нечего. — Так что насчет Мессини?

— Насколько я помню, он начинал с амбулатории лет двадцать назад. Но потом, когда он женился на этой римлянке, Клаудии, деньги ее семьи помогли ему основать casa di cura. После этого он перестал практиковать. Ну, думаю, что перестал. А теперь, кажется, у него четыре или пять таких заведений.

— Ты его знаешь?

— Нет, иногда случайно встречаюсь — не часто. Уж точно не так часто, как вижу его жену.

— Откуда ты знаешь, кто она?

— Купила у меня несколько картин за эти годы. Она мне нравится. Интеллигентная женщина.

— И с хорошим художественным вкусом?

Смех Леле вырвался из трубки.

— Скромность не позволяет мне ответить на этот вопрос.

— О нем что-нибудь говорят? Или о них?

Последовала долгая пауза, наконец Леле ответил:

— Я ничего не слышал. Но могу поспрашивать, если хочешь.

— Только чтобы никто не догадался, что ты что-то выведываешь.

Брунетти знал, что это излишне, но все-таки.

— Не бойся, комар носу не подточит, — пообещал тот.

— Буду очень признателен, Леле.

— Что-нибудь связанное с Региной?

— Нет, совсем нет.

— Вот и славно. Она была чудесной женщиной, Гвидо. — И, будто внезапно осознав, что употребил прошедшее время, он быстро добавил: — Позвоню тебе, если что-нибудь выясню.

— Благодарю, Леле. — Брунетти чуть не напомнил о деликатности дела, но ограничился лаконичным прощанием: чтобы процветать, как Леле, в мире венецианского искусства и антиквариата, надо иметь в характере шелка столько же, сколько и стали.

Еще не было двенадцати, но запах весны, ведшей осаду города всю последнюю неделю, так и манил его из кабинета. Да и вообще, он начальник, так почему бы просто не встать и не уйти, раз вздумалось? Комиссар не счел себя обязанным остановиться и оповестить синьорину Элеттру, куда идет. Вероятно, она увлеклась компьютерным взломом, и он не собирался быть ей ни помощником, ни, по правде говоря, помехой. Вот и оставил ее за этим делом и направил свои стопы к Риальто и к дому.

Выходил он из дома холодным, сырым утром, а сейчас сияющий день, тепло… Брунетти расстегнул пиджак и пальто, размотал шарф и засунул в карман, но все равно ему было жарко — аж спина взмокла, ознаменовав открытие сезона. Шерстяной костюм превратился в вериги, и комиссара посетила предательская мысль, что брюки и пиджак стали теснее, чем были в начале зимы, когда он начал их носить. Добравшись до моста Риальто, он рванулся вперед с внезапно нахлынувшей бодростью и побежал по ступенькам. Через дюжину скачков запыхался, пришлось перейти на шаг. Наверху сделал передышку — остановился и посмотрел налево, в сторону излучины, где Большой канал поворачивал в сторону Сан-Марко и Дворца дожей. Солнце ослепительно сверкало на воде, на которой качались первые черноголовые чайки.

Дыхание выровнялось, и он начал спускаться вниз. Умиротворенный ласковым деньком, Брунетти не чувствовал обычного раздражения из-за того, что улицы запружены народом и повсюду топчутся туристы. Проходя между рядами фруктовых и овощных лавок, он обнаружил, что привезли первую спаржу. Удастся ли подбить Паолу, чтобы купила? Взгляд на ценник — и все ясно: надежды нет, по крайней мере до следующей недели, когда спаржа наводнит рынок и цена упадет вдвое. Прогуливаясь, комиссар разглядывал овощи, изучал цены, время от времени кивая и раскланиваясь. Вот в последней лавочке справа знакомые розетки молодых листьев — надо зайти, взглянуть поближе, спросить.

— Это пунтарелле? [10] Вот не ожидал увидеть его на рынке так рано.

— Да, и самый лучший на Риальто! — заверил его лоточник с лицом, горевшим от многолетних винных возлияний. — Шесть тысяч кило, и это еще дешево!

На такие глупости Брунетти отвечать не стал. Когда он был мальчишкой, килограмм puntarelle стоил несколько сот лир и его почти никто не ел, а кто покупал, так в основном уносили домой и скармливали кроликам, которых незаконно держали во двориках или садиках на задах дома.

— Я возьму полкило. — И он достал из кармана несколько бумажек.

Лоточник перегнулся через груды овощей, разложенные перед ним, и подцепил щедрую жменю острых, едких зеленых листьев. Жестом фокусника он извлек из ниоткуда лист оберточной бумаги, шлепнул на весы, обрушил на него листья и быстро свернул все вместе в аккуратный кулек. Положил его на коробку с ровными рядами мелких кабачков и протянул ладонь. Брунетти отдал ему три тысячелировые банкноты, не спросил полиэтиленового пакета и двинулся домой.

Под часами повернул налево и направился к Сан-Апонал и к дому. Бездумно нырнул в первый переулок справа и вошел в закусочную, где заказал прошутто [11], обернутый вокруг тонкой хлебной палочки, и стакан шардоне, чтобы смыть соленый вкус мяса.

Через несколько минут, снова запыхавшись — ступенек больше девяноста, — он открыл дверь своей квартиры. Желанное приветствие — поток знакомых запахов согрел душу и пропел о доме, очаге, о семье и радости.

— Паола, ты здесь? — воззвал он, хотя неистовый аромат чеснока и лука сообщил ему, что она дома.

Крик «да» донесся из кухни и повел его по коридору. Он положил бумажный кулек на стол и прошел через кухню поцеловать жену и глянуть, что жарится на сковородке.

В густом томатном соусе булькали желтые и красные полоски перца, и в воздух поднимался аппетитный запах колбасы.

— Тальятелле? — назвал он свою любимую домашнюю пасту.

Она улыбнулась и нагнулась помешать соус.

— Оно самое. — Повернулась к столу, увидела кулек. — Это что?

— Пунтарелле. Подумал — сделаем салат с анчоусовым соусом.

— Хорошая мысль, — одобрила она. — Где ты его нашел?

— У того типа, который бьет жену.

— Что-что? — в замешательстве переспросила она.

— Последний справа по пути к рыбному рынку, с прожилками на носу.

— Бьет жену?

— Ну, мы его в квестуру три раза таскали. Но жена, как придет в себя, всегда отзывает заявления.

Паола восстанавливает в памяти лица торговцев по правой стороне рынка, понял Брунетти.

— Это та, которая в норковом жакете? — наконец спросила она.

— Да.

— Я и не подозревала.

Он пожал плечами.

— А ты не мог тут вмешаться? — спросила она.

Он голоден, а из-за дискуссии откладывается обед, ответил кратко:

— Нет. Не наше дело.

Брунетти перекинул пальто и пиджак через спинку кухонного стула и пошел к холодильнику налить себе вина. Обходя жену, чтобы взять стакан, шепнул:

— Пахнет вкусно.

— Это правда не ваше дело? — не отставала она. Оседлала своего конька, подсказал ему ее тон и собственный долгий опыт.

— Нет, не наше, пока женщина не подаст жалобу официально, а на это она никогда не пойдет.

— Может, боится его.

Пришлось ей ответить:

— Паола, она в два раза больше него — сотню килограммов весит. Уверен — она могла бы выкинуть его в окно, если б захотела.

— Но?… — Фраза показалась ей неоконченной.

— Но не хочет, как видно. Дерутся, процесс выходит из-под контроля, и она вызывает нас. — Брунетти наполнил стакан и сделал глоток, надеясь, что на этом все.

— А потом? — не унималась Паола.

— А потом приезжаем мы, забираем его и увозим в квестуру. Держим его там, пока она утром не придет за ним. Это происходит примерно каждые полгода, но ни разу на ней не было обнаружено никаких признаков серьезного насилия, и она довольно радостно получает его обратно.

Паола некоторое время обдумывала это, но в конце концов жестом показала, что оставляет обсуждение темы, заметив лишь:

— Странно, правда?

— Чрезвычайно, — согласился Брунетти, зная опять-таки по долгому опыту: конек уже расседлан.

Нагнувшись, чтобы забрать пальто и пиджак и отнести в прихожую, он увидел на столе коричневый конверт и спросил, протягивая за ним руку:

— Это Кьярин табель?

— Ум-гу. — Паола добавила соль в кастрюльку с кипящей водой на задней горелке.

— Ну и как? — спросил он. — Хорошо?

— «Отлично» по всем предметам, кроме одного.

— Физкультура? — предположил он неуверенно.

С первого класса начальной школы Кьяра среди первых, уже шесть лет. Как и для него, для дочери лучшее упражнение — поваляться на диване, вот он и не может вообразить, что она не справляется с каким-то другим предметом.

Комиссар открыл конверт, вытащил листок, пробежал его глазами.

— Религиозное воспитание? — промолвил он. И еще раз: — Религиозное воспитание?

Паола не откликнулась, и он стал смотреть дальше: ага, вот пометки учителя в объяснение оценки «удовлетворительно».

— «Задает слишком много вопросов», — прочел он. И далее: — «Подрывное поведение». Это что же такое? — вопросил он, протягивая листок Паоле.

— А ты бы ее и спросил, когда вернется.

— А ее еще нет?

Что если Кьяра, зная о плохом табеле, где-нибудь прячется, не желая идти домой… Брунетти взглянул на часы: да нет, рано еще, должна прийти не раньше чем через пятнадцать минут. Паола, расставлявшая на столе четыре тарелки, слегка оттолкнула его в сторону бедром.

— Она что-нибудь тебе говорила об этом? — Он послушно отодвинулся.

— Ничего особенного. Говорила, что ей не нравится священник, но никогда не говорила почему. Или я не спрашивала.

— А что за священник? — Он взял стул и сел на свое место.

— В смысле?

— Ну, он, как это назвать… из черного духовенства, то есть член какого-нибудь ордена?

— Думаю, обычный приходский священник, из церкви около школы.

— Сан-Поло?

— Да.

Пока говорили, Брунетти прочитал все отзывы других преподавателей — все в один голос признавали и хвалили Кьярин интеллект и старательность. Учитель математики: «Исключительно талантливая ученица, одаренная математически», итальянского: зашел так далеко, что употребил слово «утонченность», определяя, как она пишет. Ни в одном отзыве ни следа естественного страха любого учителя перехвалить.

— Не понимаю я что-то. — Брунетти засунул листок обратно в конверт и перекинул его осторожно на стол. Он поразмыслил с минуту — как лучше спросить об этом Паолу.

— Ты ей ничего такого не говорила, а?

Паола была известна широкому кругу своих друзей во многих качествах, и весьма разнообразных, но все, кто ее знали, считали, что она «un a mangia preti», — «пожирательница священников». Антиклерикальный раж, временами находивший на нее, до сих пор удивлял Брунетти, а ведь далеко не часто она могла его теперь хоть чем-то удивить. Но это та самая красная тряпка, которая вгоняет ее, без предупреждения, без промаха, в моментальную ярость.

— Ты же знаешь — я не возражала. — Она произнесла это отвернувшись от плиты и глядя прямо на него.

Брунетти всегда удивляло, что Паола с такой готовностью, так спокойно согласилась на общее семейное предложение — крестить детей и разрешить им посещать уроки религиозного воспитания в школе. «Это часть западной культуры», — часто говорила Паола с леденящей вежливостью. Дети не дураки — скоро освоили: Паола не тот человек, к которому надо обращаться по вопросам веры, впрочем, столь же быстро они сообразили, что их мать — настоящий знаток истории церкви и религиозных разногласий. Теологические основы арианской ереси она разъясняла с объективностью и вниманием к мелочам, свойственными ученому, проводящему исследование. А ее суждения о веках кровопролитий как следствии церковных споров, мягко говоря, мягкостью не отличались.

Но все эти годы она держала свое слово и никогда открыто не высказывалась, по крайней мере в присутствии детей, против христианства или вообще любой религии. Значит, неприязнь к религии или каким-то идеям, — что могло привести Кьяру к «подрывному поведению» — не от каких-то неосторожных слов Паолы.

Оба повернулись на звук открывающейся двери, но под родную кровлю явился Раффи, а не Кьяра.

— Чао, мам! — крикнул он, удаляясь в свою комнату положить книги. — Чао, пап!

И тут же выскочил в коридор и на кухню. Наклонился, чмокнул Паолу в щеку — да он выше, что ли, стал, подумал Брунетти, который сидел.

Раффи поднял крышку сковороды и, увидев, что там шипит, снова поцеловал мать.

— Умираю с голоду, мам! Когда есть будем?

— Как только твоя сестра материализуется. — И Паола повернулась прикрутить пламя под закипевшей водой.

Раффи отвернул рукав и взглянул на часы.

— Ты же знаешь — она всегда вовремя. Еще семь минут — и войдет в дверь. Так почему бы тебе не загрузить макароны?

Он потянулся через стол, вскрыл целлофановый пакет хлебных палочек и вытащил три тонких гриссини, захватил их кончики зубами и, как кролик, жующий три длинные травинки, зажевывал, пока они не исчезли. Извлек еще три и повторил процедуру.

— Ну, давай же, мам! Прямо как зверь голоден, а мне днем к Массимо надо, физику готовить.

Паола поставила на стол блюдо жареных баклажанов, кивнула, соглашаясь, и принялась кидать мягкие полоски пасты в кипяток. Брунетти вынул листок из конверта и вручил Раффи с вопросом:

— Ты что-нибудь об этом знаешь?

Только в последнее время, когда закончился его «марксистский», по определению родителей, период, табели Раффи стали образцово-показательными, какими были у Кьяры с первых школьных дней. Но даже в самые «пофигистские» моменты он чувствовал только гордость за успехи сестры.

Парень повертел листок так и сяк, посмотрел и отдал отцу без единого слова.

— Так как же? — настаивал Брунетти.

— Подрывное, значит? — только и ответил Раффи.

Паола, мешая пасту, несколько раз тяжело звякнула по стенкам кастрюльки.

— Знаешь или нет? — повторил ему отец.

— Вообще-то, нет, — буркнул Раффи, не желая ничего объяснять.

Родители хранили молчание, и Раффи опечалился, его выдал голос:

— Мама сейчас рассердится.

— На что? — с ненатуральной беззаботностью поинтересовалась Паола.

— На… — начал Раффи и смолк: в двери повернулся ключ — это Кьяра.

— А вот и виновная явилась! — провозгласил он и налил себе стакан минеральной воды.

Все трое смотрели, как Кьяра вешает куртку на крючок в коридоре, роняет книги, подбирает, кладет в кресло. Вот прошла по коридору к ним и встала в дверях.

— Кто-нибудь умер? — осведомилась она без тени иронии в голосе.

Паола взяла из шкафчика дуршлаг, поставила в раковину, слила в него пасту. Кьяра, все еще стоя в дверях, опять вопросила:

— Что случилось?

Паола была занята смешиванием пасты и соуса в большой миске, пришлось Брунетти объяснить:

— Получили твой табель.

У Кьяры вытянулось лицо.

— О! — И ничего больше не добавив, она просочилась за отцовской спиной к столу и села на свое место.

Паола положила, начиная с тарелки Раффи, четыре высоких горки пасты, подала тертый пармезан, щедро посыпала все порции и стала есть, остальные — за ней.

Кьяра первая опустошила свою тарелку и протянула ее матери за добавкой, проговорив:

— Религия, ага?

— Да, у тебя очень низкая оценка.

— Какая?

— Тройка.

Кьяра удержалась, чтобы не поморщиться, — с заметным усилием.

— Ты знаешь, почему такая плохая отметка? — Брунетти держал руки над пустой тарелкой — это для Паолы означает «больше не хочу».

Кьяра приступила ко второй порции, а тем временем Паола еще раз наполнила тарелку Раффи — как раз все, что осталось.

— Да нет, кажется, не знаю.

— Ты что, не учила? — решила уточнить Паола.

— Там нечего учить, — пробурчала Кьяра, — только этот тупой катехизис. Его можно запомнить за полдня.

— И что же? — подхватил Брунетти.

Раффи выбрал булочку из корзинки в центре стола, разломил пополам и принялся подчищать соус.

— Это падре Лючано? — пришел он на помощь сестре.

Кьяра кивнула, опустила вилку и кинула взор на плиту — что еще на обед?

— Ты знаешь этого падре Лючано? — спросил Брунетти у Раффи.

Мальчик выразительно округлил глаза:

— Господи, да кто ж его не знает? — И повернулся к сестре: — Ты когда-нибудь ходила к нему на исповедь, Кьяра?

Та повертела головой, но не проронила ни слова.

Паола встала из-за стола и собрала верхние тарелки, оставив большие, на которых они стояли. Прошла к плите, открыла ее и вынула блюдо с отбивными, разложила по краю блюда несколько лимонных долек и поставила его на стол. Брунетти взял две отбивные, Паола положила себе баклажанов, никто ничего не говорил.

Видя, что Паола старается не вмешиваться, Брунетти опять обратился к Раффи:

— И что же это такое — сходить к нему на исповедь?

— О, он известный спец по детишкам. — Раффи тоже взял две отбивные.

— Чем известный?

Вместо ответа Раффи метнул взгляд в сторону Кьяры. И отец и мать обратили внимание — девочка чуть заметно качает головой и старательно нагибается, — мол, занята едой и больше ничем.

Брунетти положил вилку. Кьяра не поднимала глаз, а Раффи глядел на Паолу — та по-прежнему молчала.

— Ну ладно, — произнес Брунетти не так спокойно и легко, как самому хотелось бы. — Что здесь происходит и не пора ли нам узнать об этом падре Лючано?

Перевел взгляд с Раффи, который упорно избегал встречаться с ним глазами, на Кьяру, и его поразило, что лицо ее заливает густая краска. Спросил мягко:

— Кьяра, можно Раффи расскажет нам что знает?

Она кивнула не поднимая глаз. Раффи тоже, как отец, с серьезным видом положил вилку, но потом улыбнулся:

— Да ничего там особо страшного, папа.

Брунетти промолчал, Паола с тем же успехом могла быть немой.

— Дело в том, как он реагирует, когда дети исповедуются в сексуальных грешках.

— Сексуальных грешках? — повторил Брунетти.

— Ну, понимаешь, папа… они всякое делают.

Брунетти понимал.

— И как же он реагирует, этот падре Лючано?

— Он их заставляет описывать это. Понимаешь, в подробностях. — Раффи издал звук, средний между усмешкой и стоном, и умолк.

Брунетти глянул на Кьяру: сидит вся красная.

— Ясно, — сказал он.

— На самом деле довольно грустно, — возразил Раффи.

— Он когда-нибудь проделывал то же самое с тобой?

— Да нет, я перестал ходить на исповедь давным-давно. Но с маленькими мальчиками он так и поступает.

— И с девочками, — очень тихо добавила Кьяра — так тихо, что Брунетти ничего у нее не стал спрашивать.

— Это все, Раффи?

— Это все, что я знаю, папа. Он у меня вел религиозное воспитание года четыре назад. Единственное, чего он от нас требовал, — это выучить книгу и рассказывать ему наизусть. Но девочкам обычно говорил гадости. — Он повернулся к сестре. — Продолжает?

Она кивнула.

— Кто-нибудь хочет еще отбивную? — прозвучал совершенно обыденно голос Паолы.

Ей ответили два мотания головами и одно бурчание — вполне достаточная реакция, чтобы убрать блюдо. В этот день салата не было, и она хотела подать на десерт только фрукты. Но передумала: открыла на разделочном столе бумажную упаковку и вынула здоровенный пирог с начинкой из взбитых сливок, украшенный свежими фруктами. Собиралась вечером взять с собой в университет — предложить коллегам после ежемесячной встречи факультета.

— Кьяра, дорогая, не поставишь ли тарелки? — И вынула из ящика широкий серебряный нож.

Огромные куски, которые она отрезала, по мнению Брунетти, способны были отправить их всех в инсулиновую кому. Зато сладость пирога, и кофе, и потом беседа о том, что первый весенний день не хуже этого пирога, восстановили в семье некоторое спокойствие. Паола собралась вымыть посуду, а Брунетти — почитать газету. Кьяра исчезла в свою комнату, а Раффи отправился к приятелю готовить физику. Ни Брунетти, ни Паола не развивали больше неприятную тему, но оба понимали, что не в последний раз слышат о падре Лючано.

Глава 3

После обеда Брунетти прихватил с собой пальто и направился обратно в квестуру, накинув его на плечи. Наслаждаясь ласковым днем, он заставил себя выкинуть из головы мысли о том, что костюм ему тесен. Провел сам с собой переговоры и настоял: просто из-за необычно теплого дня ему неуютно в толстой шерсти. И потом, за зиму все набирают килограмм-другой, возможно, это даже полезно: повышает сопротивляемость болезням и всякому такому.

Спускаясь с моста Риальто, Брунетти увидел номер 82, причаливающий к набережной справа, и не раздумывая побежал за ним. Вскочил на него, когда тот уже отходил от пристани, развернув нос к середине Большого канала. Перешел на правый борт, но остался на палубе, радуясь ветерку и свету, танцующему на воде. Вот приближается Калле-Тьеполо: он вгляделся в узкую улочку, надеясь увидеть решетку своего балкона. Ничего не увидел и вернулся к созерцанию канала.

Брунетти не раз задавался вопросом, каково тут жилось во времена Счастливой Республики, когда те же самые расстояния преодолевали на одних веслах, без моторов и клаксонов, в тишине, нарушаемой лишь криками лодочников — «Оше» — и шлепаньем весел. Многое, очень многое изменилось: современные купцы осуществляют связь с помощью ненавистных сотовых телефонов, а не посредством галеонов. Сам воздух пропитан миазмами истощения и загрязнения, приплывающими с Большой земли. Морской бриз уже не способен продувать город начисто. Единственное, что осталось неизменным в веках, как наследие, — это городская тысячелетняя продажность. Его всегда смущала собственная неспособность решить, хорошо это или плохо.

Первым побуждением было выйти у Сан-Самуэле и совершить долгую прогулку в сторону Сан-Марко, но мысль о толпах, которые выманила на улицы эта соблазнительная погода, удержала его на катере, и он доплыл до Сан-Дзаккариа. Вернулся к квестуре и оказался там в самом начале четвертого — явно раньше большинства полицейских.

За то время, что он обедал, на столе в его кабинете прибыло бумаг, — может, они размножаются? Синьорина Элеттра, как и обещала, выдала ему по всем правилам напечатанный список имен — основных наследников тех, кого назвала ему сестра Иммаколата (да нет, Мария Теста, поправил он себя), — с адресами и телефонами. Комиссар просмотрел список: трое живут в Венеции, четвертый — в Турине, в последнем завещании перечислены шестеро, среди них ни одного жителя Венеции. В завершение допечатано сообщение от синьорины Элеттры: копии завещаний будут у нее завтра после обеда.

В первый момент комиссар подумал, что надо сначала позвонить, но потом рассудил, что, если прибыть без предупреждения, без объявления и по возможности неожиданно, всегда получаешь некоторое преимущество, по крайней мере для первого разговора. Поэтому он ничего не стал делать, только выстроил адреса на своей мысленной карте города в удобном порядке и опустил список в карман пиджака. Преимущество неожиданности он никак не связывал с виной или невиновностью тех, с кем надо говорить, но большой опыт научил его, что внезапность часто раскручивает людей и они говорят правду.

Брунетти склонил голову над еще не читанными служебными бумагами и углубился в них. Прочитал одну, выпрямился на сиденье и подтянул к себе стопку. Еще несколько минут монотонного чтения — и подействовало тепло кабинета, сытный обед: он сложил руки на коленях, подбородок уперся в грудь… Пробудился Брунетти внезапно и очень скоро от звука хлопнувшей в коридоре двери, потряс головой, потер лицо руками, — эх, жаль, кофе нет. Вместо кофе в дверях возник Вьянелло: так, дверь стояла открытой, пока он дремал.

— Добрый день, сержант! — Комиссар одарил Вьянелло улыбкой начальника, у которого вся квестура под контролем. — Что там?

— Я говорил, что зайду за вами, сеньор. Без четверти четыре.

— Уже? — Брунетти глянул на часы.

— Да, синьор. Заходил раньше, но вы были заняты. — Он подождал немного, чтобы сказанное дошло, и добавил: — Я там лодку привел.

Когда спускались по ступеням из квестуры, Брунетти спросил:

— Вы говорили с Мьотти?

— Да, синьор. То, что и ожидалось.

— Братец — гей? — Он даже не поглядел на Вьянелло.

Тот встал посреди лестничного марша и, когда Брунетти повернулся к нему, поинтересовался:

— Откуда вы знаете, синьор?

— Он вроде бы нервничал из-за брата и его друзей церковников, и что еще могло бы заставить Мьотти нервничать? Он у нас широтой взглядов не отличается. — После минутного размышления Брунетти добавил: — К тому же геи среди священников — не исключение.

— По-моему, не геи как раз исключение, — заметил Вьянелло и возобновил спуск по ступеням — Но вы всегда говорили, что он хороший полицейский, синьор.

Видимо, сержант опять задумался о Мьотти, но не счел возможным объяснять шефу почему.

— Не обязательно широко мыслить, чтобы быть хорошим полицейским.

— Пожалуй, не обязательно.

Через несколько минут они были уже за пределами квестуры, Бонсуан, рулевой, ждал их на борту полицейского катера. Все сверкало перед ними: медные детали лодки, металлическая петелька на воротнике Бонсуана, молодые зеленые листья лозы, что оживала на стене на противоположной стороне канала, винная бутылка, которая дрейфовала по сияющей поверхности воды. Не иначе как это обилие света побудило Вьянелло широко раскинуть руки и улыбнуться.

Это движение привлекло внимание Бонсуана, и он недоуменно уставился на сержанта. Тот застеснялся было своей непосредственности и попробовал сделать вид, что это его непроизвольное весеннее движение не более чем усталое потягивание кабинетного чиновника. Вдруг низко над водой просвистела влюбленная пара стрижей — и сержант отбросил притворство.

— Весна-а! — счастливый, крикнул он рулевому, прыгнул к нему на палубу и хлопнул по плечу, весь наполненный внезапной радостью.

— Ага, так вот результат ваших тренировок! — И Брунетти взошел на борт.

Бонсуан — он-то явно ничего не знал о достижениях Вьянелло последнего времени — взглянул на него с неприязнью, отвернулся, пробудил мотор и повел катер в узкий канал.

Ликующий сержант остался на палубе, а Брунетти спустился в каюту. Взял с полки схему города и проверил местонахождение трех адресов из списка. Краем глаза он невольно наблюдал, как ведут себя оба его сотрудника, общаясь между собой: сержант воодушевлен, как подросток, а суровый рулевой глядит вперед, выводя катер в bacino [12] Сан-Марко. Вьянелло, положив руку на плечо Бонсуана, указывает на восток: смотри, мол, к нам приближается парусник с толстой мачтой, свежий весенний бриз надул его паруса — прямо как щеки. Бонсуан кивает, не отвлекаясь от своего дела — следить за курсом. Вьянелло, откинув голову, хохочет — глухой рокот доносится в кабину.

Брунетти держался, пока не выплыли на середину bacino, но потом магнетизм счастья, исходящий от Вьянелло, выманил его на палубу. Не успел он на нее ступить, как волна от проходящего на Лидо парома стукнула их в бок. Комиссар потерял равновесие, и его качнуло к низкому борту судна. Рука Вьянелло вцепилась ему в рукав и дернула обратно. Так он и держал начальника, пока катер не выровнялся, наконец отпустил со словами:

— Не в эту воду.

— Боитесь — утону?

— Скорее, вас холера заберет, — вмешался Бонсуан.

— Холера? — развеселился Брунетти.

Вот так хватил рулевой — никогда еще на его памяти он не пытался пошутить.

Бонсуан взметнул голову, повторил, глядя ему в лицо:

— Холера. — И повернулся обратно к штурвалу.

Сержант и комиссар уставились друг на друга, как провинившиеся школьники, и Брунетти показалось, что Вьянелло еле удерживается от смеха.

— Когда я мальчишкой был, — выдал Бонсуан без всякого перехода, — так я плавал обычно прямо перед домом. Просто нырял в воду с берега канала Каннареджо. Дно можно было разглядеть. Рыб видел, крабов. А теперь одна грязь да дерьмо.

Вьянелло и Брунетти обменялись еще одним долгим взглядом.

— Кто ест рыбу из этой воды, тот ненормальный, — промолвил Бонсуан.

В конце прошлого года отмечались множественные случаи холеры, но на юге, где обычно и происходят такие вещи. Брунетти припомнил, что санитарные службы закрывали рыбный рынок в Бари и предупреждали местных, чтобы не ели рыбу, — все равно что сказать коровам: «Не ешьте траву!». Осенние дожди и наводнения вытеснили эту историю со страниц национальных газет, но Брунетти стал уже задумываться, не может ли то же самое случиться здесь, на севере, и разумно ли есть что-либо выловленное из все более грязных вод Адриатики.

Катер причалил на стоянке гондол слева от палаццо Дарио, Вьянелло ухватил конец свернутой веревки и прыгнул на пристань. Отклонившись назад, он натягивал веревку, удерживая судно около пристани, пока Брунетти не ступил на берег.

— Мне вас ждать, синьор? — спросил Бонсуан.

— Нет, не беспокойтесь, не знаю, сколько нас не будет, — сказал ему Брунетти. — Можете возвращаться.

Бонсуан вяло поднял руку к верхушке форменной фуражки — жест приветствия и прощания, — перевел двигатель на реверс и, описав лихую дугу, умчался в нужном направлении, даже не поглядев на двоих оставшихся на пристани.

— Куда сначала? — осведомился Вьянелло.

— Дорсодуро, семьсот двадцать три. Это около музея Гуггенхейм, слева.

Они прошли по узкой улочке и свернули в первый же переулок справа. Брунетти все еще хотелось кофе — и почему это ни на одной стороне улицы не видно баров? Навстречу им шел старик с собакой, и Вьянелло отступил за спину начальника, чтобы дать им дорогу, хотя это не прервало разговора о том, что сказал Бонсуан.

— Вы правда думаете, что вода настолько грязная, синьор? — продолжал сержант.

— Да.

— Но некоторые до сих пор плавают в канале Джудекка, — настаивал тот.

— Когда?

— На Redentore [13].

— Так это они спьяну, — небрежно бросил Брунетти.

Вьянелло пожал плечами и остановился вслед за ним.

— Думаю, это здесь. — Брунетти извлек из кармана бумагу. — Да Пре. — Он глядел на имена, выгравированные на двух ровных рядах медных табличек слева от двери.

— Кто это?

— Людовико, наследник синьорины да Пре. Может оказаться кем угодно: двоюродным братом. Просто братом. Племянником.

— Сколько ей было лет?

— Семьдесят два. — Брунетти вспомнил столбики из списка Марии Тесты.

— От чего она умерла?

— От сердечного приступа.

— Есть ли подозрения, что этот человек, — Вьянелло указал подбородком на медную табличку у двери, — имеет к ее смерти какое-то отношение?

— Она оставила ему эту квартиру и больше пятисот миллионов лир.

— Значит ли это, что все возможно?

Брунетти, совсем недавно обнаруживший, что дом, в котором они живут, нуждается в новой крыше, а их доля в ней составит девять миллионов лир, сказал:

— За хорошую квартиру кого-нибудь убил бы, — проговорил он.

Вьянелло о крыше ничего не знал и посмотрел на своего комиссара несколько ошарашенно.

Брунетти нажал звонок. Долгое время ничего не происходило, и он нажал снова, на этот раз не отпуская значительно дольше. Они с Вьянелло переглянулись, и комиссар достал список, чтобы найти следующий адрес. Только когда он развернулся лицом к Академии, из динамика над табличками раздался высокий голос, какой-то бестелесный:

— Кто там?

В нем слышалась плаксивость человека очень старого, и непонятно было, мужской он или женский.

— Это семья да Пре? — задал вопрос Брунетти.

— Да. Что вам угодно?

— Есть проблемы в связи с имуществом синьорины да Пре — нам надо с вами поговорить.

Дальнейших расспросов не последовало — замок щелкнул, отпираясь, и они вошли в просторный внутренний дворик с колодцем, увитым виноградной лозой, посредине. Единственная лестница — за дверью слева. На площадке второго этажа, в открытой двери стоял самый маленький человечек, какого Брунетти видел в жизни.

Они с Вьянелло отнюдь не были богатырями, но высились над этим человечком, а он как будто становился все меньше по мере их приближения.

— Синьор да Пре? — спросил Брунетти.

— Да. — Тот шагнул им навстречу и протянул руку, маленькую, как у ребенка.

Он ее поднял почти на уровень своего плеча, и Брунетти не пришлось наклоняться, чтобы взять ее, иначе непременно надо было бы согнуться. Рукопожатие да Пре оказалось твердым, а взгляд, который он метнул вверх на Брунетти, — ясным и прямым. Лицо было узкое, как осколочек, из-за худобы. Возраст или длительные боли прочертили глубокие борозды по обе стороны рта и навели темные круги под глазами. Маленький рост не позволял определить возраст человечка — ему могло быть от пятидесяти до семидесяти.

Синьор да Пре не стал протягивать руку Вьянелло, приняв во внимание форму, а лишь кивнул в его направлении. Он отступил к двери, открыл ее пошире и пригласил их в квартиру. Бормоча «Permesso» [14] они прошли за ним в холл и подождали, пока он закроет дверь.

— Сюда, пожалуйста! — И да Пре пустился в путь по коридору.

Брунетти увидел у него на спине смещенный влево острый горб, торчавший под пиджаком, как куриная грудная кость. Да Пре, собственно, не хромал, но тело его перекашивалось при ходьбе на левый бок, как будто в стене был заключен магнит, а сам он — мешок железных опилок, которые туда притягиваются. Он привел их в гостиную с окнами на две стороны. С левой виднелись крыши, с другой — закрытые ставнями окна другого здания.

Вся мебель в комнате не уступала размерами двум монументальным буфетам, полностью закрывавшим заднюю стену: диван с высокой спинкой, на котором уместились бы шестеро, четыре резных кресла, судя по орнаменту на подлокотниках, испанские, и огромный флорентийский сервант, уставленный бесчисленными мелкими предметами — Брунетти на них едва глянул. Да Пре вскарабкался на одно из кресел и махнул посетителям на два других.

Комиссар сел и заметил, что ступни его едва достают до пола, а ноги да Пре болтаются посередине между сиденьем и полом. Каким-то образом невероятная мрачность лица этого человечка не позволяла усмотреть нечто забавное в этом диком расхождении масштабов.

— Вы сказали, с завещанием моей сестры что-то не так? — хладнокровно начал да Пре.

— Нет, синьор да Пре, — ответил Брунетти, — я не хочу запутывать дело или вводить вас в заблуждение. Наш интерес не имеет ничего общего с завещанием вашей сестры или его условиями. Он вызван смертью, вернее, причиной ее смерти.

— Что же вы сразу так и не сказали? — Голос человечка потеплел.

Что-то в этом потеплении Брунетти не понравилось.

— А это там табакерки, синьор да Пре? — вмешался Вьянелло, вставая с кресла и направляясь к серванту.

— Что?! — резко откликнулся хозяин.

— Вот это — табакерки? — Вьянелло нагнулся над полкой, приблизив лицо к мелким предметам, почти ее закрывавшим.

— Почему вы спрашиваете? — В обычном теперь голосе да Пре слышалось любопытство.

— Мой дядя Луиджи, из Триеста, собирает их. Мальчишкой я обожал ходить к нему в гости, потому что он мне их показывал и разрешал трогать.

Дабы исключить подобную кошмарную возможность и не дать подозрению внедриться в сознание да Пре, Вьянелло сцепил руки за спиной и всего лишь склонялся к коробочкам. Разняв руки, он указал на одну табакерку, стараясь держать палец на расстоянии ладони от нее.

— Вот эта — голландская?

— Какая? — Да Пре спустился с кресла и направился к полке и сержанту.

Голова человечка еле-еле доходила до края полки, и ему пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть туда, где стояла коробочка, привлекшая внимание Вьянелло.

— Да, это Дельфт. Восемнадцатый век.

— А эта? — Вьянелло опять указал, не доходя в самонадеянности до того, чтобы потрогать. — Баварская?

— Отлично! — Да Пре ухватил маленькую коробочку и вручил ее сержанту, который с величайшей осторожностью взял ее, перевернул и посмотрел на донце.

— Да, вот маркировка. — И наклонил ее к да Пре. — Настоящая красота, правда? — произнес он с энтузиазмом. — Моему дяде безумно понравилась бы вот эта, особенно — как она разграничена на два отделения.

Пока увлеченная парочка, голова к голове, изучала крохотные коробочки, Брунетти оглядел комнату. Три картины — семнадцатого века, очень плохие картины и очень дурной семнадцатый век: умирающие олени, вепри и снова олени. Слишком много крови и искусно изображенной смерти, чтобы его заинтересовать. На других картинах явлены библейские сцены, но и на них тоже льется огромное количество крови, на сей раз человеческой. Брунетти перенес свое внимание на потолок: изящная лепная розетка посредине, а из центра ее свисает люстра муранского стекла из сотен пастельных цветочков с мелкими лепестками.

А чем заняты двое энтузиастов? Оба сидели на корточках перед открытой правой дверцей серванта. На внутренних его полках, похоже, хранились еще сотни коробочек. На миг комиссару почудилось, что он задыхается в этой странной великаньей гостиной, где живет затворником этот лилипутик, и только эти яркие эмалевые фрагменты забытой эпохи служат ему напоминанием об истинном масштабе вещей.

Пока Брунетти смотрел на двух одержимых, они поднялись на ноги. Да Пре закрыл дверцу серванта, вернулся к креслу и хорошо отработанным легким прыжком занял свое место. Вьянелло задержался слегка, окинув восхищенным взором ряды коробочек на полке, но потом тоже вернулся в кресло. Первый раз комиссар решился улыбнуться, и да Пре, улыбаясь в ответ и устремив взгляд на Вьянелло, проговорил:

— Я и не знал, что в полиции работают такие люди.

Брунетти тоже не знал, но это ничуть не помешало ему важно молвить:

— Да, сержант хорошо известен в управлении своим интересом к табакеркам.

Услышав в его тоне иронию, с какой непросвещенные всегда взирают на истинного знатока, да Пре не преминул разъяснить:

— Они — важная часть европейской культуры, эти табакерки. Самые искусные мастера континента посвящали годы своей жизни — даже десятилетия — их изготовлению. Не было лучше способа показать хорошее отношение к человеку, чем подарить ему табакерку. Моцарт, Гайдн…

Энтузиазм да Пре превзошел его словарный запас, и он завершил речь до ужаса причудливым, витиеватым жестом маленькой руки в сторону перегруженного серванта.

Вьянелло — он молчал, только согласно кивал на протяжении всей речи — обратился к Брунетти:

— Боюсь, вы не поймете, комиссар.

О, и за какие заслуги ему послан этот мудрец, который так легко обезоруживает даже самого настороженного свидетеля! И он кивнул, смиренно соглашаясь.

— А сестра разделяла ваше увлечение? — Вопрос сержанта прозвучал естественно.

Человечек пнул ножкой кресло.

— Нет, моя сестра относилась к ним без интереса.

Сержант сокрушенно покачал головой, и ободренный да Пре добавил:

— Да и ко всему остальному тоже.

— Вообще ко всему? — Судя по голосу, Вьянелло проявил подлинное участие.

— Да, — подтвердил да Пре, — если не считать священников. — Последнее слово он произнес так, что стало ясно: единственное, что от души сделал бы со священниками, — приказал бы их всех казнить.

Сержант покачал головой, как будто не представлял более страшной участи, особенно для женщины, чем попасть в лапы священников. Исполненным ужаса голосом он вопросил:

— Она ведь ничего им не оставила? — И тут же добавил: — Простите, не мое дело об этом спрашивать.

— Да все нормально, сержант, — успокоил его да Пре. — Они пытались, но не получили ни лиры. — Самодовольная ухмылка расплылась по его лицу. — Не преуспел никто, хоть они и пытались урвать что-нибудь из ее состояния.

Вьянелло широко улыбнулся — уж как он рад, что удалось избежать близкой опасности. Оперся локтем на ручку кресла, подбородком на ладонь — устроился поудобнее, приготовившись выслушать историю триумфа синьора да Пре.

Человечек задвинулся в глубину своего кресла, так что ноги его оказались практически параллельны сиденью.

— У нее всегда была слабость к религии, — начал он. — Наши родители посылали ее в монастырские школы. Думаю, поэтому она так и не вышла замуж.

Брунетти поглядел на пальцы да Пре, державшиеся сверху за ручки кресла: никаких признаков обручального кольца.

— Мы не уживались, — просто молвил да Пре. — У нее все интересы — в религии. А мои — в искусстве.

Для него, заключил комиссар, это табакерки.

— Родители наши умерли, эту квартиру они оставили нам в совместную собственность. Но мы не могли жить вместе.

Вьянелло кивнул, — да, так трудно жить с женщиной.

— И я продал ей свою долю — двадцать три года назад. И купил квартирку поменьше. Мне нужны были деньги, чтобы пополнять коллекцию.

И снова Вьянелло кивнул в знак понимания того, какие требования предъявляет искусство.

— Три года назад она упала и сломала шейку бедра: срослось плохо, так что ничего не оставалось, как поместить ее в casa di cura. — Здесь старик прервал речь и задумался: вот после таких штук и попадаешь неизбежно в дом престарелых. — Она просила меня переехать сюда, чтобы присматривать за ее вещами, — продолжал он, — но я отказался. Побоялся: вдруг вернется, и тогда мне снова придется переезжать. Я не хотел перемещать сюда свою коллекцию — а без нее жизнь для меня немыслима, — чтобы потом опять увозить, если сестра поправится. Слишком рискованно, очень большая опасность что-нибудь разбить. — От одной мысли о такой возможности руки да Пре крепче сжались в неосознанном ужасе.

Брунетти поймал себя на том, что по ходу рассказа тоже начал согласно кивать синьору да Пре, погружаясь в безумный мир, где разбитая крышка — более страшная трагедия, чем сломанное бедро.

— Потом, когда сестра умерла, оказалось, что она завещала мне свое имущество, но пыталась отдать им сотню миллионов. Добавила это к завещанию, пока была там.

— И что вы сделали? — осведомился Вьянелло.

— Пошел к своему адвокату, — незамедлительно дал ответ да Пре. — Он велел мне заявить, что в последние месяцы жизни она была не в своем уме, то есть когда подписала эту штуку.

— И что? — подал реплику Вьянелло.

— Эту часть выкинули из завещания, конечно! — чрезвычайно гордо заявил человечек. — Судьи прислушались ко мне — это проявление безумия Августы.

— И вы унаследовали все? — уточнил Брунетти.

— Конечно. Больше близких родственников нет.

— А она действительно выжила из ума? — поинтересовался Вьянелло.

Да Пре взглянул на сержанта и немедленно удовлетворил его интерес:

— Нет, конечно. Она рассуждала как всегда здраво, до самого последнего раза, когда я ее видел, за день до ее смерти. Но завещание сумасшедшее.

Брунетти не очень уловил разницу, но не стал ничего выяснять, просто спросил:

— А в доме престарелых знали о завещании?

— Что вы имеете в виду? — с подозрением произнес да Пре.

— Кто-нибудь из руководства спрашивал вас о завещании или, может быть, они оспаривали ваше решение его опротестовать?

— Один из них позвонил мне перед похоронами и попросил разрешения прочитать проповедь во время службы. Я сказал ему, что никакой проповеди не будет. Августа в завещании оставила распоряжения относительно похорон: она хотела заупокойную мессу, и это я никак не мог обойти. Но ничего такого, насчет проповеди, не говорила, так что я хотя бы удержал их от болтовни о мире ином, где встретятся все счастливые души. — Тут да Пре улыбнулся — нехорошая получилась улыбка.

— Один явился на похороны, — продолжал он, — большой такой, жирный. Подошел ко мне после и сказал, что смерть Августы величайшая потеря для «христианского сообщества». — Да Пре выговорил эти слова с таким сарказмом, что воздух вокруг него будто накалился. — И что-то вещал о том, как она всегда была щедра и каким хорошим другом была ордену.

Тут да Пре перестал рассказывать, сознание его, как видно, отвлеклось на приятные воспоминания об этой сцене.

— Что же вы на это ответили? — наконец подал голос Вьянелло.

— Что щедрость легла в могилу вместе с ней. — Еще одна недобрая улыбка.

Вьянелло и Брунетти какое-то время молчали, но потом Брунетти задал вопрос:

— Предпринимали они какие-то правовые действия?

— Вы имеете в виду — против меня? — спросил да Пре.

Комиссар кивнул.

— Нет, ничего. — И после небольшой паузы добавил: — То, что они наложили лапу на нее, не значит, что они дотянулись до ее денег.

— Ваша сестра когда-нибудь говорила о том, что вы назвали «наложили лапу на нее»?

— Что вы имеете в виду?

— Не говорила ли вам, что они нацелились на ее деньги?

— Мне?…

— Да, когда находилась в casa di cura, — что они вынуждают ее завещать им деньги?

— Не знаю, — ответил да Пре.

Комиссар решил не подталкивать его к объяснению: пусть сам все расскажет. Да Пре так и сделал.

— Я обязан был посещать ее раз в месяц — больше времени я уделять ей не мог, — но нам нечего было сказать друг другу. Я приносил ей всю поступавшую почту, все по части религии: журналы, просьбы о деньгах. Спрашивал, как она там. Но поговорить было не о чем, и я уходил.

— Понятно. — Брунетти встал.

Она находилась в доме престарелых три года и оставила все этому брату, который был слишком занят — наверняка своими коробками, — чтобы навещать ее чаще чем раз в месяц.

— К чему все это? — спросил да Пре у комиссара, прежде чем тот успел отойти. — Они что, собираются опротестовать завещание? — Хотел сказать еще что-то, но остановился. Брунетти почудилось — назревает очередная улыбка, но человечек прикрыл рот рукой и она исчезла.

— Нет, ничего подобного, синьор. Мы просто заинтересовались кое-кем из обслуги.

— В этом не смогу вам помочь. Из обслуги никого не знаю.

Вьянелло поднялся, подошел и встал рядом с Брунетти. Его доверительная беседа с да Пре в начале визита помогла нейтрализовать плохо замаскированное негодование начальника.

Да Пре больше не задавал вопросов, тоже встал и провел их по коридору до входной двери. Там Вьянелло взял его воздетую руку и потряс — в благодарность за то, что ему показали такие чудесные табакерки. Брунетти тоже пожал поднятую руку, но не благодарил и первым вышел в дверь.

Глава 4

— Ужасный карлик, жуткий карлик, — слышал Брунетти бормотание Вьянелло, спускавшегося за ним по ступенькам.

Снаружи похолодало, как будто да Пре похитил тепло дня.

— Отвратительный карлик! Считает себя хозяином этих коробочек. Глупец! — бубнил Вьянелло.

— Что-что, сержант? — Брунетти не уследил за потоком его мыслей.

— Считает себя хозяином этих финтифлюшек, этих дурацких коробочек, — уже вполне явственно проговорил тот.

— А мне казалось, они тебе по нраву.

— Господи, да нет же! По-моему, они омерзительны. У моего дяди их было множество, и каждый раз, когда мы к нему ходили, он заставлял меня на них смотреть. Такой же был — приобретал всякие штучки. И считал себя их хозяином.

— А разве не был? — Брунетти приостановился на углу, чтобы лучше его слышать.

— Ну, был, конечно. — Вьянелло встал перед ним. — Он платил за них, имел квитанции, делал с ними что хотел. Но ведь на самом деле нам ничто не принадлежит. — Он глядел прямо на комиссара.

— Не совсем понимаю, Вьянелло.

— Нет, подумайте только, синьор! Мы покупаем вещи. Надеваем, вешаем на стену, сидим на них. Но каждый, кто захочет, может их у нас отобрать, сломать их. — Вьянелло покачал головой, расстроенный тем, как трудно объяснить такую относительно несложную идею. — Вот этот да Пре: после его смерти кто-то долго будет владеть этими самыми коробочками, а потом — еще кто-то, как другой до него. Но об этом никто не думает: предметы переживают нас и продолжают жить. Глупо думать, что мы их хозяева. И грех придавать им такое значение.

Брунетти знал, что сержант такой же безбожник, как и он сам, что его единственная религия — семья и святость уз крови, поэтому ему странно было слышать, как тот говорит о грехе, что-то определяет, пользуясь понятием греха.

— И как он мог оставить родную сестру в этаком месте на три года и ходить к ней раз в месяц?! — Вьянелло говорил так, будто и правда верил, что на этот вопрос существует ответ.

Безучастным голосом Брунетти произнес:

— По моим представлениям, там не так уж плохо.

Его ледяной тон побудил сержанта вспомнить: да ведь мать Брунетти содержится в таком же месте.

— Я не то хотел сказать, синьор, — заторопился он. — Я имел в виду любое такое заведение. — И, поняв, что лишь испортил дело, он продолжил: — Я о том, чтобы не ходить к ней, посещать только по необходимости… просто бросить в одиночестве.

— Там обычно большой штат, — гласил ответ комиссара.

Он тронулся с места и повернул налево, к площади Сан-Вио.

— Но это же не семья! — настаивал Вьянелло.

Он-то вполне уверен, что семейная привязанность — вот лучшая терапия, куда уж тут «заботливым» профессионалам со своими платными услугами, сколько их там ни есть. Сержант, скорее всего, прав, подумал Брунетти, но этой темы лучше избегать, и сейчас, и в ближайшем будущем.

— Кто следующий? — Задав этот вопрос, Вьянелло принудил себя сменить предмет разговора и уйти, пусть на время, от тем, которые ведут — если куда-то и ведут — только к боли.

— Это вон там, по-моему. — И Брунетти свернул в совсем узенькую улочку, которая шла от канала — вдоль него они двигались.

Если бы наследник графа Эгидио Кривони стоял под дверью и ждал их, он не откликнулся бы быстрее, чем этот голос. Почти так же быстро распахнулась тяжелая дверь, когда комиссар объяснил, что пришел в поисках сведений об имуществе графа Кривони. Два лестничных марша вверх, потом еще два, Брунетти поразил тот факт, что на каждой лестничной площадке только по одной двери, то есть каждая квартира занимает, видимо, целый этаж, а это наводит на мысль о богатстве жильцов.

Как только нога комиссара коснулась верхней площадки, дворецкий в черном одеянии открыл перед ними одинокую дверь. Только по его угрюмому кивку и отстраненной важности поведения можно было заключить, что это слуга. Уверенность эта подтвердилась, когда он предложил Брунетти принять у него пальто и сказал, что графиня встретится с ними в своем кабинете. Он исчез за дверью на миг, чтобы тут же появиться снова, но уже без пальто.

Комиссар успел заметить лишь мягкие карие глаза да маленький золотой крестик на левом лацкане пиджака, прежде чем тот повернулся и повел их в холл. По обеим сторонам коридора рядами висели на стенах картины — сплошь портреты, разного времени и в разных стилях. Хотя Брунетти давно заметил, что лица на портретах всегда выглядят унылыми, он все же был поражен их кислым выражением. Кислым и еще… каким-то неудовлетворенным, как будто они говорили: «Мы провели бы отмеренное нам на этой земле время лучше, если бы боролись с варварством или обращали неверных, а не увековечивали свои бренные черты». Дамы на портретах безмолвно утверждали, что могли бы делать это одним примером своей беспорочной жизни, а мужчины явно больше полагались на силу меча.

Дворецкий остановился перед дверью, разок постучал, потом открыл ее, не дожидаясь ответа. Держал дверь и ждал, пока войдут посетители, а потом тихо затворил ее за ними.

В сознании Брунетти всплыла строфа Данте:

Oscura е profonda era е nebulosa

Tanto che, per ficcar lo viso a fondo,

Io non vi discernea alcuna cosa. [15]

Темень была такая, что казалось: войдя туда, они, как Данте, оставили снаружи свет мира, солнце и радость. Высокие окна в одной из стен прятались за бархатными шторами жутко мрачного, бурого цвета. Свет все же проникал внутрь, освещая кожаные корешки сотен сугубо серьезных на вид книг, которыми были уставлены три стены с пола до потолка. Пол паркетный, не из полосок ламината, разложенного, как полотно, а настоящий — каждый кусочек аккуратно вырезан и вставлен на место.

В одном углу комнаты Брунетти увидел верхнюю половину очень крупной женщины в черном, — она сидела за массивным столом, заваленным книгами и бумагами. По сравнению с суровостью ее платья и выражения лица все остальное в этом угрюмом помещении показалось вдруг ожившим.

— Что вам нужно? — спросила она.

Форма Вьянелло определенно отменяла надобность спрашивать, кто они такие.

С того места, где он стоял, Брунетти не мог ясно определить возраст этой женщины, хотя голос ее, низкий, звучный и властный, предполагал зрелость, если не изрядные годы. Он сделал несколько шагов по комнате, пока не оказался в нескольких метрах от стола.

— Графиня… — начал он.

— Я спрашиваю — что вам надо? — был единственный ее ответ.

Комиссар улыбнулся:

— Постараюсь отнять у вас как можно меньше времени, графиня. Я знаю, как вы заняты. Теща моя часто говорит о вашей преданности делу добра и о постоянстве, с которым вы так щедро помогаете святой матери церкви. — Он постарался, дабы последнее прозвучало благоговейно, что было для него подвигом.

— Кто же ваша теща? — вопросила она, будто ожидая, что это окажется ее портниха.

Что ж, сейчас он хорошенько прицелится и все равно что двинет ей правой между близко посаженных глаз:

— Графиня Фальер.

— Донателла Фальер? — Она не преуспела в попытке скрыть свое удивление.

Брунетти притворился, что ничего не заметил:

— Да. Только на прошлой неделе, помнится, она рассказывала о вашем последнем проекте.

— Вы имеете в виду кампанию против продажи контрацептивов в аптеках?

Вот и предоставила ему сама необходимую информацию.

— Да, — кивнул он, улыбаясь с выражением безусловного одобрения.

Она поднялась из кресла и обошла стол, протягивая ему руку: теперь его принадлежность к роду человеческому доказана тем, что он в родстве, пусть лишь по браку, с одной из самых родовитых женщин города. Встав, она явила все свои габариты, ранее частично скрытые столом: выше Брунетти и тяжелее килограмм на двадцать. При этом состоит не из тяжелой крепкой плоти здорового толстяка, но из обвислого трясущегося сала, которое образуется при полной неподвижности. Подбородки ее лежали один на другом и на платье, черной шерстяной трубой свисающем с громадного бастиона груди. Явно, что при сотворении этой туши никто не испытывал ни большой радости, ни тем более удовольствия.

— Вы муж Паолы, значит? — спросила она, подойдя к нему. Когда она приблизилась, его обдала волна едкого запаха немытого тела.

— Да, графиня. Гвидо Брунетти.

Он взял предложенную руку и, держа ее, как кусок истинного креста, склонил над ней голову и приблизил к губам на сантиметр. Выпрямляясь, произнес:

— Встреча с вами — честь для меня.

Прозвучало искренно. Комиссар повернулся к Вьянелло:

— А это сержант Вьянелло, мой помощник.

Вьянелло элегантно поклонился, сохраняя столь же важное, как у начальника, выражение лица: мол, потрясен до немоты честью присутствовать здесь, оказанной ему, низшему полицейскому чину. Графиня едва на него глянула.

— Садитесь, пожалуйста, Dottore [16] Брунетти. — И махнула жирной рукой в сторону стула с прямой спинкой, стоявшего перед ее столом.

Комиссар двинулся к стулу, потом обернулся и показал Вьянелло на другой стул, ближе к двери, дабы сержанта не так слепил сияющий свет хозяйкиной знатности.

Та вернулась на свое место за столом и медленно опустилась в кресло, сдвинула вправо какие-то бумаги и взглянула на Брунетти.

— Вы сказали Стефано, что есть какие-то проблемы с имуществом моего мужа?

— Нет, графиня, все не так серьезно. — Брунетти попытался изобразить беспечную улыбку.

Она кивнула, ожидая разъяснений. Он еще раз улыбнулся и принялся объяснять, сочиняя по ходу:

— Как вы знаете, графиня, в нашей стране растет уровень преступности.

Она кивнула.

— Кажется, ничто более не свято и никто не защищен от тех, кто пойдет на все, чтобы отнять или выманить деньги у людей, владеющих ими по праву.

Графиня опять кивнула, печально соглашаясь.

— В последнее время развелись мошенники, играющие на доверии пожилых людей: пытающиеся, и часто успешно, обмануть их и облапошить.

Графиня подняла руку с толстыми пальцами.

— Вы хотите предупредить меня, что это может случиться со мной?

— Нет, графиня, не беспокойтесь. Но мы хотели бы увериться, что ваш покойный муж… — тут он подвиг себя дважды печально качнуть головой, как бы оплакивая то обстоятельство, что добродетельные рано нас покидают, — не стал жертвой подобного бессердечия и двуличности.

— Вы подозреваете, что Эгидио ограбили? Обманули? Не понимаю, о чем вы говорите. — Она наклонилась вперед, и бюст ее упокоился на столе.

— Тогда позвольте мне говорить прямо, графиня. Мы хотим удостовериться, что никто не пытался заставить графа перед смертью сделать отказ в чью-либо пользу, что никто не пытался повлиять на него с целью завладеть частью его состояния и не дать ей перейти к законным наследникам.

Графиня, как видно, приняла сказанное к сведению, но ничего не отвечала.

— Возможно ли такое, графиня?

— Что вызвало у вас подобные подозрения?

— Имя вашего мужа появилось в деле совершенно случайно, графиня, мы расследовали совершенно другой случай.

— С людьми, которых обманом лишили наследства?

— Нет, графиня. Но прежде чем действовать официально, я счел своим долгом прийти к вам — из глубокого к вам почтения — и убедиться, что тут нечего расследовать.

— И что вам надо от меня?

— Ваше заверение, что в завещании вашего покойного мужа не содержалось ничего неуместного.

— Неуместного? — повторила она.

— Не включен ли в него кто-то, не принадлежащий к семье? — предположил Брунетти.

Она помотала головой.

— Кто-то, кто не был близким другом?

Снова отрицание, столь энергично выраженное, что щеки ее закачались.

— Какое-то учреждение, на которое он простер благотворительность? — Тут Брунетти заметил, что глаза у нее загорелись.

— Что вы подразумеваете под учреждением?

— Есть аферисты, уговаривающие людей жертвовать деньги на какие-нибудь достойные благотворительности дела. Например, на детские больницы в Румынии или на хоспис матери Терезы. — И с искусно наигранным возмущением добавил: — Ужасно, кощунственно!

Графиня глянула ему в глаза и выразила то же суждение кивком.

— Ничего такого не было. Мой муж оставил состояние семье, как и положено мужчине. Никаких необоснованных пожертвований. Каждый получил то, что должен был получить.

Вьянелло, оказавшись в поле зрения графини, позволил себе кивок для подтверждения правомерности сказанного.

Брунетти встал:

— Вы меня очень успокоили, графиня. Я боялся, что такой известный своей щедростью человек, как граф, мог попасться на уловки этих людей. Рад, что мы вычеркиваем его имя из расследования. — Он вложил в голос побольше тепла. — Мне это приятно как официальному лицу, а по-человечески — вдвойне приятно. — Он повернулся к Вьянелло и дал ему знак подниматься.

Графиня тем временем вышла из-за стола и уже несла к нему свою громаду.

— Вы могли бы еще что-то рассказать мне об этом, Dottore.

— Нет, графиня. Теперь, узнав, что ваш муж не имел ничего общего с этими людьми, могу сообщить коллеге…

— Вашему коллеге? — перебила она.

— Да, еще одному комиссару, который занимается расследованием по этому кругу мошенников. Пошлю ему служебную записку, что ваш муж не имел с ними дела, благодарение Богу, и займусь своими проблемами.

— А если это не ваше дело, так что же вы сюда пришли? — спросила она напрямик.

Брунетти улыбнулся, прежде чем ответить:

— Надеялся, что вас меньше потревожит, если вопросы будет задавать тот, кто, так сказать, понимает ваше общественное положение. Не хотел вам причинять беспокойство даже на самый краткий миг.

Вместо того чтобы поблагодарить за такую предупредительность, графиня лишь кивнула, принимая ее как должное. Комиссар простер руку и, когда она подала свою, снова склонился над ней, подавив желание щелкнуть каблуками, и попятился к двери, где ждал Вьянелло. Там они оба слегка поклонились и выдвинулись в холл. Стефано, если так звали человека с крестиком на лацкане, ждал их там, — не прислонившись к стенке, но стоя посреди коридора с пальто в руках. Увидев, что посетители появились, развернул пальто и держал, пока владелец его надевал. Не промолвив ни слова, он провел их в конец коридора и придерживал дверь, пока они не оказались за пределами квартиры.

Глава 5

Они молча спустились по лестнице и вышли на улицу, на город неожиданно пали весенние сумерки.

— Ну? — И Брунетти снова извлек из кармана список. Нашел следующий адрес и пустился в путь, Вьянелло шел позади след в след.

— Она и есть столп города? — Так он попытался отреагировать на это посещение.

— Думаю, что да.

— Бедная Венеция. — Вот и весь магический эффект, какой произвел на сержанта доступ к великим мира сего. — Так это она заплатила выкуп за Лючию? — Вьянелло вспомнил знаменитое похищение, более десяти лет назад, когда из церкви Святой Лючии украли кости святой и без выкупа не отдавали. Ворам была уплачена необъявленная сумма, и полиции указали на какие-то кости (с некоторой долей вероятности, они и принадлежали блаженной Лючии), которые лежали в поле. Кости вернули в церковь с большой торжественностью, а дело закрыли.

— Слухи ходили, что это она, — кивнул Брунетти, — но ведь точно неизвестно. А что ты скажешь?

— Скорее всего, свинячьи кости-то, — предположил Вьянелло.

Судя по тону, сам он склонялся именно к этой версии.

— Что вы думаете о графине? — задал ему прямой вопрос Брунетти: вряд ли сержант ответит, если спросить иначе.

— Она заинтересовалась, когда вы предположили, что нечто, возможно, отдано какому-то учреждению. И проявила полное равнодушие и к обманутым, и к своей родне.

— Да, и к этим больницам в Румынии.

Вьянелло обернулся к Брунетти и воззрился на начальника долгим взглядом.

— Откуда взялись все эти несчастные, которых обманом заставили давать деньги матери Терезе?

Комиссар лишь улыбнулся и пожал плечами.

— Надо же было ей что-нибудь наговорить, — объяснил он коротко. — Звучало не хуже всего остального.

— Ведь это не так уж важно, правда?

— Что не так уж важно?

— А пойдут деньги матери Терезе или мошенникам.

— Что вы имеете в виду? — переспросил удивленный Брунетти.

— Никто никогда не узнает, на что ушли деньги, так ведь? Она получает все эти премии, и кто-нибудь все время собирает для нее деньги, но показать-то, что за них сделано, нечего, понимаете?

Подобный цинизм даже Брунетти претил.

— Ну, по крайней мере, те, кого она принимает к себе, умирают достойной смертью.

Вьянелло тут же ответил:

— Лучше бы они получали достойную кормежку, вот что я скажу. — Потом, со значением поглядев на часы и не скрывая растущего скепсиса относительно того, как Брунетти тратит время — свое и его, — добавил: — Или выпивку.

Брунетти намек понял. Ни один из тех, кого они навестили, не тянул на преступника, какими бы неприятными они ни были.

— Еще одного. — Он порадовался, что это прозвучало как предложение, а не требование.

Наклонив устало голову, Вьянелло пожал плечами, мол, скучна и однообразна по большей части их работа.

— А потом — un' отbra [17] — постановил он сам. Брунетти кивнул, еще раз посмотрел адрес и повернул направо. Во внутреннем дворе они остановились и стали искать номер дома на первой двери, к которой подошли.

— Какой мы номер ищем, синьор?

— Триста двенадцатый, — комиссар глядел в список.

— Это вон тот должен быть. — Вьянелло положил ладонь на его плечо и указал через дворик.

Пересекая его, они заметили, что в центре уже лезут из черной земли белые и желтые нарциссы, а мелкие цветы закрылись — так они не померзнут ночью. На другой стороне нашли нужный номер, и Брунетти позвонил.

— Кто там? — спросили из домофона.

— Я насчет синьора Лерини, — откликнулся он.

— Синьора Лерини больше нет в этом мире! — ответствовал женский голос.

— Знаю, синьора. Я пришел, чтобы задать вопросы о его состоянии.

— Его состояние на небесах, — был ответ.

Брунетти и Вьянелло переглянулись.

— Я пришел обсудить то, что осталось на земле. — Брунетти не скрывал нетерпения.

— Кто вы?! — Это прозвучало требовательно.

— Полиция! — мгновенно отреагировал он.

Домофон щелкнул — резко бросили трубку. Долго — так им показалось — ничего не происходило, а потом дверь распахнулась.

Снова они поднимались по ступеням. Как и коридор у графини Кривони, лестница была увешана портретами, но только одной личности: Иисуса, проходящего все стадии страстей до смерти на Голгофе (это уже на площадке третьего этажа). Брунетти задержался ровно настолько, чтобы изучить одну из этих сцен: это были не дешевые репродукции из религиозных журналов, которые он ожидал увидеть, а тщательно прорисованные цветными карандашами картины. С любовью останавливаясь на ранах, терниях и гвоздях, их автор постарался придать сахариновую приторность лику страждущего Христа.

Оторвавшись от созерцания распятого, Брунетти увидел женщину, стоящую в дверях, и на миг ему почудилось — вот она, сестра Иммаколата: вернулась в орден, вновь в своем облачении. Но более пристальный взгляд разъяснил его ошибку, — нет, это не она, другая, сходство придает одежда: длинная белая юбка, спадающая до пола, и бесформенный черный свитер, застегнутый поверх белой кофты с высоким воротом. Для полного монашеского облачения недоставало лишь плата и длинных четок, свешивающихся с пояса. Кожа лица напоминала бумагу — сухая и белая, такая бывает у тех, кто редко, а то и никогда не видел дневного света. Нос был длинный, с розовым кончиком, подбородок слишком маленький. Черты лица казались странно нетронутыми — трудно было определить возраст… Видимо, между пятьюдесятью и шестьюдесятью.

— Синьора Лерини? — Брунетти не счел нужным ей улыбнуться.

— Синьорина, — поправила она немедленно. Как видно, часто вносит эту поправку, а может, и готовится к ней каждый раз заранее.

— Я пришел, чтобы задать вам несколько вопросов о состоянии вашего отца.

— Могу ли я узнать, кто вы? — поинтересовалась она со смешанным выражением кротости и агрессии.

— Комиссар Брунетти. — Он повернулся к Вьянелло. — А это мой сержант Вьянелло.

— Полагаю, вам надо войти.

Он кивнул, она отступила и придержала для них дверь. С обычным «permesso» они вошли в квартиру. Комиссара сразу поразил запах — страшно знакомый, но почему-то неопознаваемый. Сервант красного дерева в холле был заставлен фотографиями в искусно выполненных серебряных рамках. Комиссар сначала взглянул на них лишь мельком, но потом стал рассматривать внимательно. На них были запечатлены только духовные лица: епископы, кардиналы, четыре монашки, застывшие в шеренге, даже папа римский. Хозяйка дома на них не смотрела — вела посетителей в другую комнату, — и комиссар наклонился, чтобы поближе взглянуть. Все были с автографами, многие — с посвящениями: «синьорине Лерини», а один кардинал даже надписал «Бенедетте, возлюбленной сестре во Христе». У Брунетти появилось странное чувство, что он в комнате подростка, где все стены увешаны гигантскими постерами рок-звезд, одетых в дикие костюмы.

Быстро догнав синьорину Лерини и Вьянелло, он вслед за ними вошел в комнату, которая сначала показалась ему часовней, но при ближайшем рассмотрении оказалась гостиной. В одном углу стояла деревянная мадонна, рядом с ней горело шесть высоких свечей, — так вот он, источник запаха. Перед статуей — молитвенная скамейка, без мягкой подушки для коленей.

У другой стены — еще один алтарь, явно воздающий честь покойному отцу синьорины, — точнее, фотографии человека с бычьей шеей в деловом костюме, весомо разместившегося за столом со сжатыми на животе руками. На него был направлен постоянный свет из какого-то источника, скрытого потолочными балками.

Синьорина Лерини опустилась в кресло, но села на самый край, держа спину прямо.

— Я хотел бы, прежде чем приступить к делу, — начал Брунетти, когда все трое уселись, — выразить свои соболезнования по поводу вашей потери. Отец ваш был хорошо известным человеком, несомненно ценным для города, уверен, что его отсутствие очень трудно переносить.

Она сжала губы, склонила голову, отозвалась:

— Волю Господню надо принимать с благодарностью.

Из-за спины Брунетти услышал, как Вьянелло шепчет на грани слышимости: «Аминь», но сдержался и не поддался импульсу глянуть на сержанта. Синьорина Лерини, однако, обернулась к Вьянелло и узрела лицо, соответствующее своему по торжественности и благочестию. Черты ее заметно расслабились, она стала не такой деревянной.

— Синьорина, я не желаю вторгаться в вашу скорбь, ибо понимаю, что она глубока, но хотел бы задать вам некоторые вопросы по поводу имущества вашего отца.

— Как я вам уже говорила, — отвечала она, — его состояние теперь у Господа.

На этот раз комиссар услышал вздох: «Да, да», — позади себя и подумал, не переигрывает ли Вьянелло. Да нет, вряд ли, — на сей раз синьорина Лерини посмотрела на сержанта и кивнула в его направлении, несомненно признавая: здесь есть еще один христианин.

— К несчастью, синьорина, те из нас, кто пока еще остаются на земле, должны заниматься земными проблемами, — произнес Брунетти.

При этих словах синьорина Лерини взглянула на фотографию отца, но он, по-видимому, ей не помог.

— И чем же вы занимаетесь? — поинтересовалась она.

— Из сведений, полученных при расследовании другого дела, — он повторял свою ложь, — мы узнали, что в городе есть люди, павшие жертвами мошенников, которые подобрались к ним под личиной милосердия. То есть изображали представителей благотворительных организаций и таким образом успешно выманивали деньги, иногда очень значительные суммы.

Комиссар подождал, не проявит ли синьорина Лерини каких-нибудь признаков любопытства, но не дождался и продолжал.

— У нас есть основания считать, что один из этих мошенников втирался в доверие к обитателям casa di cura, где пребывал ваш отец.

Выражение ее глаз, когда она устремила на него взгляд, он не взялся бы истолковать.

— Не могли бы вы сказать, синьорина, имели когда-нибудь такие люди касательство к вашему отцу?

— Откуда мне это знать?

— Может быть, ваш отец обсуждал какие-то изменения в завещании или то или иное благотворительное пожертвование миссии, о которой раньше вы от него никогда не слышали.

На это она не отреагировала.

— Содержались ли в завещании вашего отца какие-нибудь благотворительные пожертвования, синьорина?

— Что вы имеете в виду, говоря о благотворительных пожертвованиях?

Глупый вопрос, но все же он объяснил:

— Например, больнице или сиротскому приюту.

Она покачала головой.

— Я уверен, что он оставил деньги какой-нибудь достойной религиозной организации.

Она опять покачала головой, и только. Внезапно вмешался Вьянелло:

— Простите, что перебиваю вас, синьор: позволю себе предположить, что такой человек, как синьор Лерини, конечно же, не стал бы ждать смерти, чтобы поделиться плодами трудов своих со святой матерью церковью. — И Вьянелло поклонился дочери синьора Лерини.

Та благосклонно улыбнулась в ответ — щедрости ее отца отдали должное.

— Мне кажется, — продолжал сержант, поощренный ее улыбкой, — что о своих долгах перед церковью мы обязаны помнить всю жизнь, а не только в смертный час. — И, произнеся это, вернулся к своему почтительному молчанию: церковь защищена, а стало быть, его задача выполнена.

— Жизнь моего отца, — начала наконец всерьез высказываться синьорина Лерини, — блистательный пример христианской добродетели. Но вся его жизнь — не просто образец усердия. Любовная забота отца о духовном благоденствии любого, с кем он сближался, и лично и по работе, была эталоном, который трудно превзойти.

Продолжала она в том же духе еще несколько минут, и Брунетти отключился — счел за лучшее обратить свой взор на комнату. Тяжелая мебель, наследие предыдущей эпохи, ему знакома, создана, чтобы пережить века, — и к дьяволу идеи удобства и красоты. Под стать ей несколько картин, которые он заметил в результате беглого осмотра. Ничего не оставалось, как заняться изучением торчавших из-под ножек столов и стульев выпуклых лап о четырех когтях.

Он вернул свое внимание синьорине Лерини, когда та уже подходила к заключительной части своей проповеднической речи, — наверняка уже произносила ее много-много раз. Уж очень неоригинально, — осознает ли, что вещают ее уста… похоже, что нет.

— Надеюсь, теперь вы располагаете всеми необходимыми сведениями, — заключила она.

Ага, вот и финал!

— О, конечно, синьорина, такое множество добродетелей впечатляет, — признал Брунетти. Хозяйка воздержалась от дальнейших слов, лишь улыбнулась в ответ: отцу ее воздали по заслугам.

Поскольку он не слышал, чтобы она упоминала об этом, то спросил:

— А могли бы вы сказать, получил ли casa di cura что-либо от щедрот вашего отца?

Улыбка ее пропала:

— Что вы имеете в виду?

— Упомянул он дом престарелых в завещании?

— Нет.

— Возможно, дал им что-нибудь, пока находился там?

— Не знаю. — Очень тихий голос, каким она ответила, долженствовал свидетельствовать об отсутствии интереса к делам столь мирским. Однако глаза ее блеснули при упоминании о такой возможности, — ясно, что ей это не по нраву.

— В какой мере ваш отец контролировал свои финансы, пока был там?

— Не уверена, что понимаю ваш вопрос.

— Имел он связь с банком, мог ли выписывать чеки? Если больше не в состоянии был делать такие вещи, просил ли об этом вас или кого-то, кому передал управление своими делами, то есть право платить по счетам или делать подарки? — Яснее, кажется, вопрос уже не поставишь.

Его вывели из терпения ее филиппики, равно как и добродетель, так что пусть немножко позлится.

— Мне казалось, вы расследуете мошенничество, комиссар! — Ого, какой резкий тон, Брунетти немедленно пожалел, что выбрал эту интонацию.

— Так и есть, синьорина, это несомненно. Вот я и хотел бы знать, имели ли они возможность поживиться за счет вашего отца и его щедрости, пока он находился в casa di cura.

— Как это могло быть?

Правая рука ее, заметил Брунетти, хищно вцепилась в пальцы левой, собрав кожу наподобие петушиного гребешка.

— Эти люди приходили навещать других или по каким-то еще причинам бывали там и могли как-то соприкоснуться с вашим отцом.

Так как она ничего не сказала, он уточнил:

— Разве это невозможно?

— И он мог дать им денег? — спросила она.

— Это не исключено, но только теоретически. Если завещание не содержит необычных распоряжений, думаю, беспокоиться не о чем.

— Тогда вы точно можете не беспокоиться, комиссар. Я управляла финансами отца во время его последней болезни, и он никогда ни о чем таком не говорил.

— А завещание? Не вносил ли он каких-то изменений в то время, когда был там?

— Никаких.

— А вы его единственная наследница?

— Да. У него нет, кроме меня, других детей.

Вопросы у Брунетти иссякли вместе с терпением.

— Благодарю, что уделили нам время и оказали помощь, синьорина. Рассказанное вами кладет конец подозрениям, которые у нас появлялись. — И он встал.

Вьянелло немедленно последовал его примеру.

— Мне теперь гораздо легче, синьорина, — продолжал Брунетти с самой елейной улыбкой. — То, что я от вас услышал, придает мне уверенности, ибо означает: ваш отец не споспешествовал этим презренным людям. — Снова улыбнулся и повернулся к двери — Вьянелло был рядом, он это чувствовал.

Синьорина Лерини встала со стула и прошла с ними к двери.

— Все это не имеет ровно никакого значения… — Она махнула рукой в сторону комнаты и всего, что в ней, думая, быть может, показать этим жестом им и себе: нет, и впрямь не имеет: все тщета.

— Имеет лишь постольку, синьорина, поскольку на карту поставлено наше вечное спасение, — важно подвел итог Вьянелло.

Удачно, что они — он и она — не видят сейчас его лица, мелькнуло в голове у Брунетти. А то не успел бы скрыть отвращение, вызванное замечанием Вьянелло.

Глава 6

Как только они оказались снаружи, Брунетти повернулся к Вьянелло:

— Могу ли я быть столь дерзким, чтобы поинтересоваться: откуда такой всплеск благочестия, сержант? — И он метнул на того нетерпеливый взгляд.

Вьянелло только ухмылялся в ответ. Брунетти настаивал:

— Так что же?!

— У меня не хватило обычного терпения, синьор. А ее так занесло, что я уж подумал — все равно не поймет, в чем дело.

— Ну вы и отличились. Потрясающее представление! «…На карту поставлено наше вечное спасение…» — Брунетти уже не пытался скрыть, как к этому относится. — Надеюсь, она вам поверила, потому что вы превзошли в фальшивости самого змея-искусителя.

— О, она-то поверила, синьор! — и сержант направился к выходу из дворика.

Теперь им надо вернуться немного назад, к мосту Академии.

— Почему вы так считаете?

— Притворщики никогда не подозревают, что другие тоже способны на притворство.

— А вы уверены, что она притворщица?

— Видели ее лицо, когда предположили, что ее отец, этот святой человек, с кем-то поделил добычу?

Брунетти кивнул.

— Ну и?…

— Что «ну и…»?

— По-моему, этого достаточно — ясно, чего стоит весь этот религиозный вздор.

— И чего же, сержант?

— Он делает ее особенной, ставит над толпой. Она некрасива, даже не хорошенькая, и не похоже, что умна. Единственное, чем она может отличаться от других, — а мы все так или иначе этого хотим, — это набожностью. Причем такой, чтобы каждый встречный говорил о ней: «О, какая интересная, глубокая личность!» И ей для этого не надо ничего делать, ничему учиться, даже работать нигде не надо. И можно не быть интересной. Все, что приходится совершать, — произносить благочестивые слова. И люди прыгают от восторга и кричат, какая она замечательная.

Брунетти это не убедило, но свое мнение он оставил при себе. Конечно, в благочестии синьорины Лерини есть что-то чрезмерное и нарочитое. Но он не думает, что это притворство, нет. Довольно насмотрелся на притворщиков по долгу службы и потому ее речи о религии и воле Господней воспринял просто как фанатизм. На его взгляд, ей не хватало ума и индивидуальности — качеств, необходимых настоящему притворщику.

— Похоже, вы хорошо знакомы с религиозностью такого рода, Вьянелло.

С этими словами Брунетти завернул в бар — после длительной обработки святостью ему было совершенно необходимо выпить. Очевидно, такую же необходимость почувствовал и Вьянелло, моментально заказавший два стакана белого вина.

— Это все моя сестра, — заговорил он, объясняя. — Только она из этого выросла.

— А что с ней произошло?

— Началось все года за два до того, как она вышла замуж. — Вьянелло отпил вина, поставил стакан на стойку бара и взял из корзинки крекер. — К счастью, прошло, когда они поженились. — Сделал еще глоток, улыбнулся. — Для Иисуса, видимо, в постели места не хватило. — Глотнул побольше. — А было ужасно. Нам месяцами приходилось выслушивать все одно и то же: о молитвах, и о добрых делах, и о том, как она любит Матерь Божью. Дошло до того, что даже моя мать — а она-то и правда святая — не могла уже больше переносить эту болтовню.

— И что ж тогда?

— Как я сказал, она вышла замуж, а потом стали появляться дети, и времени уже не хватало на то, чтоб быть набожной и благочестивой. А потом, думаю, она про это забыла.

— Считаешь, с синьориной Лерини тоже могло бы так выйти? — Брунетти отпил вина.

Вьянелло пожал плечами:

— В ее возрасте — сколько ей, лет пятьдесят? — единственное, ради чего кто-то мог бы на ней жениться, — деньги. И ведь вряд ли она прекратит все это.

— Она вам здорово не понравилась, Вьянелло?

— Не люблю я притворщиков. И религиозных людей — тоже. А тут сочетание одного с другим. Так что можете себе представить, что я думаю.

— Но ваша мать при этом, говорите, святая. Разве она не религиозна?

Вьянелло кивнул и толкнул стакан через барную стойку. Бармен наполнил его, глянул на Брунетти, тот протянул свой, чтобы его наполнили.

— Да. Но ее вера настоящая, она верит в человеческую доброту.

— А это не то, что предполагается в христианстве?

В ответ Вьянелло сердито фыркнул:

— Знаете, комиссар, я вот что имел в виду, когда сказал, что моя мать — святая. Она растила двоих чужих детей заодно с нами троими. Их отец работал вместе с моим, а когда его жена умерла, запил и не заботился о детях. Так мать просто забрала их к нам и растила вместе с нами. И никакого шума, никаких разговоров о щедрости. А однажды поймала моего брата, когда он дразнил одного из них — говорил, что у него папка пьяница. Сначала я думал — мать Луку убьет, но она только позвала его на кухню и сказала, что ей за него стыдно. Вот и все, просто ей за него стыдно. И Лука плакал целую неделю. Она обращалась с ним спокойно, но ясно показывала, что чувствует.

Вьянелло отпил из своего стакана и задумался — вспомнил, видимо, детство.

— И что же? — спросил Брунетти.

— А?… — опомнился сержант.

— Что произошло потом? С вашим братом?

— Да-да… через пару недель, когда все мы шли из школы домой, кто-то из соседских больших мальчишек стал обзывать этого мальчика, которого Лука дразнил.

— Так… и?…

— И Лука прямо озверел. Избил двоих до крови, одного гнал полпути до Кастелло. И все время орал на них, мол, не смеют говорить такие вещи о его брате. — Глаза у Вьянелло загорелись. — Домой явился весь в крови. Кажется, сломал в драке палец — мой отец, помню, повел его в больницу.

— А потом?

— Ну, пока они были в больнице, Лука рассказал отцу, как все вышло. Когда вернулись, отец поведал матери. — Вьянелло допил вино и потянул из кармана банкноты.

— И что сделала мать?

— Да ничего особенного на самом деле. Вечером приготовила risotto di pesce [18], любимое блюдо Луки. Нам его две недели не давали — мать вроде бастовала. Наказывала нас за то, что сказал Лука. Но после этого он улыбаться опять начал. Мама никогда больше о том не поминала. Лука младшенький был, и я всегда считал — он любимчик мамин. — Вьянелло принял сдачу и сунул в карман. — Такая уж она — без поучений, но добрая-предобрая душа.

Он подошел к двери и придержал ее открытой перед Брунетти.

— В списке еще есть кто-нибудь, комиссар? Вы ведь не станете меня убеждать, что кто-то из них способен на нечто еще более гнусное, чем фальшивое благочестие. — Вьянелло повернулся посмотреть на часы над стойкой бара.

Брунетти не меньше его устал от благочестия.

— Не стану, нет. Четвертый поделил все поровну между шестью детьми.

— А пятый?

— Наследник живет в Турине.

— Немного остается подозреваемых, да, синьор?

— Боюсь — так. И начинаю думать, что там и подозревать-то нечего.

— Стоит ли нам возвращаться в квестуру? — Вьянелло, подтянув рукав, глянул теперь на свои часы: четверть седьмого.

— Нет, не стоит и беспокоиться, — ответил Брунетти. — Успеете добраться домой в подобающее время, сержант.

Тот улыбнулся в ответ, хотел что-то сказать, остановился, но потом поддался импульсу:

— Дайте мне время на гимнастику.

— Ты мне такого лучше даже не говори! — Комиссар состроил гримасу преувеличенного ужаса.

Вьянелло, захохотав, ступил на лестницу моста Академии, а Брунетти пустился в путь мимо площади Сан-Барнаба — домой. На этой-то площади, когда он стоял перед только что отреставрированной церковью и впервые смотрел на ее отчищенный фасад, в голову ему пришла идея. Он завернул в проулок около церкви и остановился у последней двери перед Большим каналом.

На его второй звонок дверь со щелчком отперлась, и он вступил в огромный внутренний двор палаццо его тестя и тещи. Лючана, горничная, служившая в семье еще до того, как Брунетти встретил Паолу, открыла дверь на вершине лестницы, что вела в палаццо, и улыбнулась, дружески его приветствуя.

— Buona sera [19], Dottore. — И отступила, впуская его в холл.

— Виопа sera, Лючана! Приятно тебя видеть. — Он отдал ей пальто, — сколько раз он сегодня проделал это движение в обе стороны. — Я хотел бы поговорить с графиней, если она дома, конечно.

Пусть Лючана и удивилась такой просьбе, но виду не подала.

— Графиня читает. Но я уверена, что она будет рада вас увидеть, Dottore. — Уже ведя Брунетти в жилую часть палаццо, она спросила с неподдельным теплым чувством в голосе:

— Как там детишки?

— Раффи влюблен, — отозвался Брунетти, согретый ее ответной улыбкой. — И Кьяра тоже, — добавил он, наслаждаясь ее искренним испугом. — К счастью, Раффи влюблен в девочку, а Кьяра — в нового белого медведя из Берлинского зоопарка.

Лючана остановилась и положила руку ему на рукав.

— Ox, Dottore, не шутите так со старой женщиной! — сказала она, роняя другую руку, взметнувшуюся было к сердцу. — А что за девочка — хорошая?

— Сара Пагануцци, живет этажом ниже нас. Раффи знает ее с детства. У ее отца стеклянная фабрика на Мурано.

— Эти Пагануцци?! — Лючана проявила неподдельное любопытство.

— Да-да. Ты их знаешь?

— Лично — нет, но знаю его работу. Красота, красота… Мой племянник работает на Мурано, и он всегда говорит, что Пагануцци — лучший из стеклодувов. — Она остановилась перед кабинетом графини и постучала в дверь.

— Avanti [20], — ответил голос графини изнутри.

Лючана открыла дверь и пропустила его, не доложив. В конце концов, опасность, что он застанет графиню за чем-то неподобающим или за чтением журнала по бодибилдингу, невелика.

Донателла Фальер посмотрела поверх очков для чтения, положила книгу текстом вниз на диван возле себя, на нее — очки и немедленно встала. Живо подошла к Брунетти и приподняла лицо — он два раза легонько поцеловал ее в щеки. Графине, по сведениям комиссара, было около шестидесяти пяти, но выглядела она моложе по меньшей мере лет на десять: седины не видно, морщинки сведены на нет тщательно наложенной косметикой, а миниатюрное тело подтянуто.

— Случилось что-нибудь, Гвидо? — спросила она с нескрываемой озабоченностью.

Брунетти на миг почувствовал сожаление, что так чужд жизни этой женщины, что одно лишь появление его наводит на мысль об опасности или утрате.

— Нет, ничего, все в порядке.

Ответ его явно принес ей большое облегчение.

— Вот и славно. Выпьешь чего-нибудь, Гвидо? — Она посмотрела в сторону окна — не пыталась ли определить время по свету: какие напитки надо предлагать? Заметно удивилась, что за окнами темно, спросила:

— А который час?

— Половина седьмого.

— В самом деле? — И, задав этот риторический вопрос, она возвратилась к дивану. — Иди присядь и расскажи, как там дети. — Уселась на свое место, закрыла книгу, положила на стол, очки сложила рядом.

Он двинулся было к стулу по другую сторону низкого столика перед диваном, но она настоятельно предложила:

— Нет, здесь сядь, Гвидо!

Он сделал, как она велела — поместился около нее на диван. За многие годы брака с Паолой он провел очень мало времени наедине с ее матерью, а потому впечатление от нее образовалось у него смешанное. Временами она казалась самой пустоголовой из светских бабочек, не способной сделать самую простую вещь, например, самой налить себе напиток, зато иной раз изумляла ледяная проницательность и точность, с какими графиня судила о мотивациях тех или иных поступков, о людских характерах. Своими замечаниями она ставила его в тупик, заставляя недоумевать, осмысленные они или случайные. Именно она с год назад назвала Фини, парламентария-неофашиста, Муссофини, и не уточнила — оговорка это или намеренное уничижительное искажение.

Комиссар рассказал графине о детях, уверил: оба успевают в школе, спят с закрытыми окнами — им не опасен ночной воздух — и едят за каждой трапезой по два овоща. Этого, очевидно, было довольно, чтобы убедить графиню — с ее внуками все хорошо, — и она переключилась на их родителей.

— А вы с Паолой? Ты прямо цветешь, Гвидо!

Он невольно выпрямился.

— А теперь скажи мне, чего бы ты хотел выпить?

— Правда, ничего. Я пришел спросить вас о некоторых людях — вы их можете знать.

— Неужели? — Она обратила к нему широко раскрытые нефритово-зеленые глаза. — И зачем же?

— Видите ли, одно имя выплыло при очередном расследовании, мы его ведем… — начал он и намеренно умолк.

— И ты пришел выяснить, не знаю ли я чего-нибудь о них?

— Ну… да.

— Что я могу знать полезного для полиции?

— Что-нибудь личное.

— В смысле слухов?

— Хм… да.

Она глянула в сторону и разгладила складочку на ткани диванного подлокотника.

— Не думала, что полиция придает значение сплетням.

— Возможно, это наш самый богатый источник информации.

— В самом деле?

Он кивнул.

— Очень любопытно.

Брунетти промолчал и, чтобы не встречаться с графиней взглядом, посмотрел мимо нее на корешок книги на столе — любовный роман, триллер?

— «Путешествие натуралиста на корабле „Бигль“», — произнес он название вслух по-английски, не сдержав изумления.

Она взглянула на книгу, потом снова на него:

— Что ж такого, Гвидо. Ты читал?

— Когда учился в университете, много лет назад, но в переводе, — выдавил он, изо всех сил лишая голос удивленной интонации.

— А я всегда с удовольствием читала Дарвина. Тебе понравилась книга? — Кажется, обсуждение сплетен и полицейских дел откладывается.

— Да, в свое время. Не уверен, правда, что хорошо ее помню.

— Тогда перечитай. Это важная книга… может быть, одна из самых важных в современном мире. И еще «Происхождение видов», по-моему.

Брунетти кивнул, соглашаясь.

— Дать тебе ее почитать, когда я закончу? У тебя ведь нет проблем с английским?

— Да нет, думаю. Но у меня и так сейчас есть что читать, и довольно много. Может быть, потом, в течение года.

— А ведь это чудесная книга для чтения в отпуске, мне кажется. Все эти пляжи, все эти милые животные.

— Да, да… — Брунетти совершенно не знал, что сказать.

Графиня выручила его:

— О ком ты хотел, чтобы я посплетничала, Гвидо?

— Ну не то чтобы сплетничать… просто расскажите мне, если что-нибудь слышали о них такое, что могло бы заинтересовать полицию.

— А что могло бы заинтересовать полицию?

Он поколебался, но пришлось признаться:

— Все, как я полагаю.

— Так я и думала. И кто?…

— Синьорина Бенедетта Лерини.

— Та, которая живет в Дорсодуро? — уточнила графиня.

— Да, верно.

Она немного подумала и заговорила:

— Все, что я о ней знаю, — очень щедра к церкви, или так говорят. Много денег из тех, что унаследовала от отца — устрашающего, злого человека, — отдано церкви.

— Какой церкви?

Графиня помолчала.

— Вот ведь странно, — молвила она со смесью удивления и любопытства, — я ведь понятия не имею. Все, что слышала, — очень религиозна и дает церкви много денег. Но понятия не имею какой: вальденсам, или англиканцам, или тем ужасным американцам, которые останавливают тебя на улице, знаешь, у них еще полно жен, которым они не дают пить кока-колу.

Брунетти не сообразил, насколько это приближает его к пониманию синьорины Лерини, и он испробовал другое имя.

— А графиня Кривони?

— Клаудия? — Графиня не пыталась скрыть ни свою первую реакцию, удивление, ни вторую — удовольствие.

— Если ее так зовут. Вдова графа Эгидио.

— О, это просто восхитительно! — отвечала графиня с мелодичным смехом. — Как бы я хотела рассказать девочкам за бриджем! — И видя его реакцию, она тут же добавила: — Нет-нет, не волнуйся, Гвидо, я слова не вымолвлю, даже Орацио. Паола не раз признавалась, что никогда не расскажет мне то, что ты ей доверяешь.

— Правда?

— Да.

— Но что-нибудь она вам, вообще-то, рассказывает? — почти непроизвольно произнес Брунетти.

Графиня улыбнулась в ответ и положила унизанную кольцами руку ему на рукав:

— Гвидо, ты ведь держишь клятву, данную в полиции?

Он кивнул.

— Ну так вот, а я верна своей дочери. — Она снова улыбнулась. — А теперь скажи, что ты хотел бы знать о Клаудии.

— Я хотел бы знать о ее муже — о том, как она с ним уживалась.

— Боюсь, никто не ужился бы с Эгидио. — Это графиня определила без колебаний, потом добавила, как бы размышляя: — Но полагаю, что то же самое относится и к Клаудии. — Похоже, эта тема ее раньше не занимала. — Что тебе известно о них, Гвидо?

— Не более чем обычные городские слухи.

— Которые гласят?…

— Что он сделал свои деньги в шестидесятые годы, на незаконном строительстве в Местре.

— А насчет Клаудии?

— Что она интересуется общественной моралью, — прямо сказал Брунетти.

Тут графиня улыбнулась:

— Да, она, конечно, интересуется… — И ничего не добавила.

— Что вы знаете о ней или откуда ее знаете?

— Через эту церковь, Сан-Симоне Пикколо. Она состоит в комитете, который пытается найти деньги на ее реставрацию.

— И вы тоже в нем состоите?

— Упаси Господи, нет! Она приглашала меня вступить, но я понимала, что разговор о реставрации только уловка.

— Чтобы скрыть… что?

— Это единственная церковь в городе, где служат мессу на латыни. Ты осведомлен об этом?

— Нет.

— Думаю, они имеют что-то общее с этим кардиналом во Франции — Лефевром, который хочет вернуться к латыни и ладану. Вот я и заключила, что любые собранные деньги будут посланы во Францию или пущены на ладан, а не на реставрацию церкви. — Подумала немного. — Церковь такая безобразная, что ее в любом случае не нужно реставрировать. Просто дурная имитация Пантеона.

Архитектурное отступление, пусть это и интересно, но он потянул графиню прочь от него.

— Но что вы знаете о ней самой?

Та смотрела мимо него, в сторону ряда окон-четырехлистников, являвших свободный вид на ряд палаццо по другую сторону Большого канала.

— Что ты собираешься из этого извлечь, Гвидо? Можешь мне сказать?

— Можете ли вы сказать мне, почему хотите это знать? — ответил он вопросом на вопрос.

— Потому что, хотя Клаудия и неприятное создание, не хотелось бы, чтобы она пострадала ни за что в результате сплетен, которые могут оказаться ложью. — И прежде чем он успел что-нибудь возразить, она подняла руку и продолжала, немного громче: — Нет, пожалуй, правдивее так: не хочу быть в ответе за эти страдания.

— Заверяю вас, что незаслуженно она не пострадает.

— Я нахожу это замечание чрезвычайно двусмысленным.

— Вы правы, оно такое и есть. Дело в том, что я представления не имею, могла ли она что-то сделать, или какого рода поступок могла совершить. Не знаю даже, совершено ли что-то дурное.

— Но ты приходишь и задаешь о ней вопросы?

— Да.

— Значит, у тебя должны быть причины для любопытства.

— Да, и есть. Но могу поклясться — не более того. А если то, что вы мне расскажете, развеет мое любопытство, независимо ни от чего, это дальше меня не пойдет, обещаю вам.

— А если нет?

Брунетти сжал губы, обдумывая ответ:

— Тогда я изучу то, что вы мне скажете, и посмотрю, на каких фактах основаны сплетни.

— Часто ни на каких.

Он улыбнулся — уж конечно, графине можно не говорить, что столь же часто прочным, каменным фундаментом для сплетен становится правда.

Последовало долгое молчание, наконец она вымолвила:

— Поговаривают о священнике. — И больше ничего не добавила.

— В каком смысле «поговаривают»?

Вместо ответа она помахала в воздухе рукой.

— Что за священник?

— Не знаю.

— А что вы знаете? — мягко спросил он.

— Было проронено несколько слов. Ничего явного, понимаешь, ничего, что истолковывается иначе, нежели глубочайшее и искреннее беспокойство о ее благополучии.

Да, ему знакомы подобные ненароком брошенные слова: распятие гуманнее.

— Ты знаешь, как говорятся такие вещи, Гвидо. Если она пропускает собрание, кто-нибудь спросит, не случилось ли чего, или кто-то еще выразит надежду, что она не прихворнула, а затем добавит — таким особенным женским голосом, — что за душевное ее здоровье можно не тревожиться: оно под надежной охраной.

— И все?

— Этого довольно, — кивнула она.

— Почему вы думаете, что это священник?

Графиня снова повела рукой:

— По их тону. Слова ничего не значат: все делается тоном, интонацией, намеком и все это скрывается под поверхностью самого невинного замечания.

— И как давно это тянется?

— Гвидо, — она выпрямилась, — я не знаю, происходит ли что-то вообще.

— Тогда — как давно появились эти замечания?

— Не знаю. Пожалуй, больше года назад. Я не очень-то приглядываюсь к таким вещам. Или при мне стараются такого не говорить — знают, что я этого не люблю.

— Еще что-нибудь говорилось?

— Что ты имеешь в виду?

— Сразу после смерти ее мужа.

— Нет, ничего такого не припоминаю.

— Ничего?

— Гвидо, — она склонилась к нему и положила ему на рукав свою убранную драгоценными украшениями руку, — пожалуйста, попробуй не забывать, что я не подозреваемая, и не говорить со мной, как следователь.

Он почувствовал, что краснеет, и поспешил извиниться:

— Прошу прощения, я… несколько увлекся.

— Да, Паола мне рассказывала.

— Что рассказывала? — спросил Брунетти.

— Как это важно для тебя.

— Что важно?

— То, что ты считаешь справедливостью.

— Я… считаю?

— Ах, извини, Гвидо. Боюсь, теперь я тебя обидела.

Он отрицательно покачал головой, но прежде чем успел спросить, что она подразумевает под «его» понятием справедливости, графиня встала со словами:

— Как сильно стемнело…

Казалось, она забыла о нем, прошла к окну и встала там, глядя наружу, сцепив руки за спиной. Брунетти невольно ее рассматривал: туалет из натурального шелка, высокие каблуки, великолепно убранные на затылке волосы… Сейчас графиня смотрится как молодая женщина — так строен и прям ее силуэт.

Немало времени прошло, прежде чем она повернулась, глядя на часы.

— Мы с Орацио приглашены на обед, Гвидо, так что, если у тебя нет других вопросов, думаю, мне пора переодеваться.

Брунетти встал и пересек комнату. Перед ним стоит она, за ней — вид на канал, где туда-сюда плывут лодки, из окон зданий по другую сторону водного пространства струится свет… Только он собрался ей что-нибудь сказать, как она его опередила:

— Пожалуйста, передай Паоле и детям, что мы их любим. — Потрепала его по руке и ускользнула.

Он так и не успел ничего придумать, а она уже растаяла где-то, оставив его любоваться видом из этого палаццо, которое когда-нибудь перейдет к нему.

Глава 7

Брунетти вошел в квартиру незадолго до восьми, повесил пальто и сразу же устремился через холл к кабинету Паолы. Такой и ожидал ее найти: расположилась в своем видавшем виды кресле, нога подвернута под себя, в руке перо, на коленях открытая книга. Подняла глаза, когда он вошел, послала ему преувеличенно страстный воздушный поцелуй и опять погрузилась в книгу. Он сел напротив нее на диван, потом повернулся и вытянулся на нем. Ухватил две бархатные подушки и взбил как ему удобно у себя под головой. Сначала созерцал потолок, а потом закрыл глаза, зная, что она закончит интересующий ее пассаж и посвятит себя ему.

Страница перевернулась… идут минуты. Книга, он услышал, упала на пол.

— Я не знал, что твоя мать читает.

— Ну… она просит Лючану помогать ей с длинными словами.

— Нет, я имел в виду — читает книги.

— В отличие от чего? Чтения по руке?

— Нет, правда, Паола. Не знал, что она читает серьезные книги.

— Все еще Святого Августина?

Шутит она, что ли?

— Нет, Дарвина — «Путешествие на „Бигле“».

— Ой, правда?

Паола как будто заинтересовалась.

— Ты знала, что она читает такие вещи?

— Ты произносишь это так, будто она читает детскую порнушку, Гвидо.

— Нет, мне просто любопытно, знаешь ли ты, что она читает книги вроде этой, то есть как серьезный читатель?

— В конце концов, она моя мать. Знаю, конечно.

— Но ты мне никогда не говорила.

— Она тебе от этого больше понравилась?

— Мне нравится твоя мать, Паола, — сказал он немного слишком настойчиво. — Я говорю о том, что совершенно не знаю, кто она. Или, — поправил он себя, — что она из себя представляет.

— А познакомившись с ее кругом чтения, ты узнаешь, кто она?

— У тебя есть способ получше?

Паола довольно долго размышляла, а потом дала ему тот ответ, какого он ждал:

— Нет, наверное, нет.

Он слышал, как она шевелится в кресле, но не открывал глаз.

— Что ты делал — разговаривал с моей матерью? И как узнал про книгу? Уж конечно, не позвонил ей спросить — что бы почитать.

— Нет, пошел ее повидать.

— Мою мать? Ты ходил повидать мою мать?

Брунетти что-то пробурчал.

— Да зачем же?

— Спросить о людях, которых она знает.

— О ком?

— О Бенедетте Лерини.

— О-ля-ля! — пропела Паола. — Что она натворила? Призналась наконец, что пробила старому ублюдку башку молотком?

— Я считал, что ее отец умер от сердечного приступа.

— К вселенскому облегчению.

— Почему к вселенскому?

Паола не отвечала… времени прошло довольно много… Брунетти открыл глаза и взглянул на нее: сидит теперь на другой ноге, подперев подбородок рукой.

— Ну, так как? — спросил он.

— Да сама не знаю, Гвидо. Вот ты спросил, и я затрудняюсь ответить почему. Может, просто из-за того, что всегда слышала — он был ужасным человеком.

— В каком смысле ужасным?

И снова она ответила не скоро.

— Не знаю. Не могу вспомнить ничего, ни единой особенной какой-то вещи, только вот это общее впечатление — он был плохим человеком. Странно, правда?

Он снова закрыл глаза:

— Я бы тоже так сказал, особенно в этом городе.

— В смысле — где все всех знают?

— Ну да… в большой степени.

— И я так думаю.

Оба замолчали, он представлял: сейчас она мысленно проходит по длинным коридорам памяти, пытаясь уяснить, какое замечание, суждение, комментарий, относящийся к покойному синьору Лерини, приняла, отнесясь к нему как к собственному.

Голос Паолы вернул Брунетти почти из сна:

— Это была Патриция.

— Патриция Беллоти?

— Да.

— Что она сказала?

— Она у него работала, лет за пять до того, как он умер. Вот как я узнала о нем и его дочери. Патриция сказала, что никогда не видела такого ужасного типа и что вся контора его ненавидит.

— Он ведь занимался недвижимостью?

— Да, среди прочего.

— Она сказала почему?

— Что «почему»?

— Почему его ненавидели?

— Дай подумать минутку…

После паузы Паола ответила:

— Думаю, тут что-то связанное с религией.

Он почти ждал этого. Судя по дочери, синьор Лерини был одним из тех фанатичных ханжей, которые запрещают брань в офисе и дарят четки на Рождество.

— Так что она сказала?

— Ну, ты же знаешь Патрицию?

Подруга Паолы с детства, она никогда не казалась ему интересной, хотя, признаться, и видел-то ее за все эти годы он раз десять, не больше.

— Угу… знаю.

— Она очень религиозна.

Брунетти вспомнил: это одна из причин, почему она ему не нравилась.

— Кажется, она сказала, что однажды он устроил скандал из-за того, что кто-то, новая секретарша или кто-то еще, повесил на стену в своем кабинете какую-то религиозную картинку… Или крест… Я правда не помню, о чем она говорила, — давно это было. Но он устроил сцену и заставил снять. И жутко ругался. Вроде я вспоминаю… ну да, как она мне тогда рассказывала. Поганый у него был язык — «мать твою то, мать твою сё». Такие вещи Патриция ни за что бы не повторила. Даже ты покраснел бы, Гвидо.

Он проигнорировал это случайное откровение — Паола, кажется, считает его неким арбитром непристойностей — и направил свои мысли на разоблачение синьора Лерини. Из этого сложного мира догадок и предположений его вернуло к действительности ощущение мягкого тела Паолы — она уселась на диван возле его бедра. Он подвинулся к спинке дивана, чтобы дать ей побольше места, так и не открыв глаза, потом почувствовал ее локоть, руку, грудь…

— Зачем ходил повидать мою мать? — раздался ее голос у него из-под подбородка.

— Думал, может, знает эту Лерини… и другую тоже.

— Кого?

— Клаудию Кривони.

— И она знает Клаудию?

— Угу.

— Что она сказала?

— Что-то про священника.

— Про священника? — Паола произнесла это точно так же, как он сам, когда это услышал.

— Да, но это только слух.

— Это значит, что, наверное, это правда.

— Что правда?

— Ой, не придуривайся, Гвидо! Что, по-твоему, правда??

— Почему бы нет?

— Разве они не дают обет?

Она легонько оттолкнула его:

— Прямо не верится. Ты что, правда считаешь, что это что-то значит?

— Предполагается, что должно.

— Ага, а дети должны быть послушными и исполнительными.

— Только не наши. — Он улыбнулся и почувствовал — Паола трясется от смеха.

— Тоже верно. Но правда, Гвидо, ты не всерьез про священников?

— Не думаю, что она с кем-то спуталась.

— Почему ты так уверен?

— Я ее видел. — Брунетти внезапно сцапал Паолу, обхватил ее вокруг талии и подтянул к себе.

Она взвизгнула от неожиданности, но в этом взвизге было столько же восторженного ужаса, сколько в криках Кьяры, когда брат или отец ее щекотали. Паола попыталась извиваться, но муж прихватил ее покрепче и заставил лежать тихо.

Немного погодя проговорил:

— Я совершенно не знаю твою мать.

— Ты ее знаешь двадцать лет.

— Нет, я имею в виду — как личность. Все эти годы понятия не имел, кто она такая.

— Звучит печально. — Паола подняла лицо от его груди, чтобы лучше видеть его лицо.

Он ослабил хватку.

— Печально знать кого-то двадцать лет и понятия не иметь, что он собой представляет. Столько времени упущено.

Она улеглась обратно и устроилась поудобнее на его теле. Один раз он испустил внезапное «ух», когда ее локоть попал ему в живот, но потом она распласталась неподвижно, и он снова обхватил ее руками.

Кьяра — она пришла через полчаса, голодная, мечтая об ужине, — так и обнаружила их, спящими.

Глава 8

На следующий день Брунетти пробудился со странным ощущением — так бывает, когда за ночь избавляешься от лихорадки, приходишь в себя и голова кажется легкой и особенно ясной. Долго лежал в постели, перебирая в уме всю информацию, которую собрал за последние два дня. Вместо того чтобы прийти к заключению, что неплохо провел время, квестура и ее дела в надежных руках, а он сам успешно преследует преступников, — вдруг почувствовал раздражение: бегает в поисках каких-то химер. Мало того, что поверил рассказу Марии Тесты, еще призвал Вьянелло и пошел расспрашивать людей, которые, очевидно, не представляли, о чем он говорит и почему комиссар полиции появляется у их порога без предупреждения.

Патта должен вернуться через десять дней, и нечего сомневаться в том, как он отреагирует, когда узнает, чем занималась полиция. Даже в тепле и безопасности своей постели Брунетти ощутил озноб, предугадав замечание Патты: «Ты хочешь сказать, что поверил этой монашкиной истории — рассказу женщины, которая всю свою жизнь скрывалась в монастыре?! И ты пошел травить этих людей, втемяшил им мысль, что их родственников убили? Да ты с ума сошел, Брунетти! Знаешь ты, какие это люди?»

Комиссар решил все же, прежде чем бросить начатое, поговорить с последним из названных — с тем, кто может подтвердить доказательствами если не историю, рассказанную Марией, то по крайней мере надежность ее самой как свидетеля. А кто знает ее лучше, чем тот, кому она исповедовалась в грехах последние шесть лет?

Адрес, который искал Брунетти, располагался около церкви Сан-Франческо-делла-Винья. Первые двое, кого он спросил, не имели понятия, где дом с нужным ему номером, но когда он задал вопрос, где можно найти братьев из Святого Креста, ему немедленно объяснили: у подножия следующего моста, вторая дверь налево. Так и оказалось, о чем сообщала маленькая медная табличка с названием ордена и маленьким мальтийским крестом.

Дверь после первого же звонка открыл беловолосый человек: этакий распространенный персонаж средневековой литературы — добрый монах. Глаза его излучали доброту, как солнце излучает тепло, лицо светилось широкой улыбкой, словно он и вправду рад, что к дверям его прибыл сей странник.

— Могу ли я вам чем-нибудь помочь? — осведомился он так, будто ничто не доставит ему большей радости.

— Я хотел бы поговорить с падре Пио Кавалетти.

— Да-да, входите, сын мой! — Монах открыл дверь пошире и придержал ее для пришедшего. — Осторожнее там будьте! — И указал вниз, непроизвольно протягивая руку к его плечу — поддержать, — когда он перешагнул через крестовину в основании рамы тяжелой деревянной двери.

Монах был одет в длинную белую сутану ордена, из которого вышла сестра Иммаколата, а поверх нее — бурый фартук, запятнанный годами работы в траве и грязи.

Брунетти шагнул — и окунулся в сладко знакомый чудесный запах, остановился, оглядываясь: что это, что?…

— Сирень, — объяснил монах, явно черпая радость в удовольствии, которое читалось на лице того, кого он сюда привел. — Падре Пио без ума от нее, ему со всего мира ее присылают.

И впрямь — увиденное служило тому подтверждением: кущи, кусты, даже высокие деревья заполняли весь внутренний дворик, волны аромата плескались, кружили голову… А ведь лишь несколько кустов согнулись под пышными гроздьями, большинство еще не зацвели.

— Но их так мало, и столь сильный аромат… — проговорил Брунетти, изумленный особым, непобедимым очарованием этого запаха.

— Да, истинно! — подтвердил монах с гордой улыбкой. — Эти зацветают первыми — те, что темные: «Дилатата», «Клод Бернар» и «Рум фон Хорстенштайн». А вон те белые — там, у дальней стены, — монах ухватил его за локоть и указывал влево, на дюжину зеленых кустов, скучившихся возле высокой кирпичной стены, — это «Уайт Саммерс», «Мари Финьон» и «Айвори Силк». Они не зацветут до июня, а возможно, какие-то еще будут цвести и в июле, если только жара не наступит слишком рано.

Монах обозрел все вокруг с радостью, с удовольствием, сквозившими и в лице его, и в голосе, и продолжал:

— Здесь, в этом дворике, семьдесят семь разных сортов. А в головной квартире в Тренто у нас еще тридцать четыре.

Брунетти, пораженный, не успел на это что-нибудь сказать, и монах заключил:

— Они приехали аж из Миннесоты и из Висконсина.

— А вы — садовник? — спросил Брунетти, хотя в том вряд ли была необходимость.

— По Божьей милости, я и есть садовник. Работал в этом саду, — он пристально посмотрел на собеседника, — с тех времен, как вы были маленьким.

— Это прекрасно. Вы, должно быть, гордитесь садом.

Старик вдруг глянул на Брунетти исподлобья, из-под густых бровей. Ах да, гордыня ведь один из семи смертных грехов.

— Гордитесь, что такая красота воистину славит Господа, — вовремя поправил себя Брунетти.

Благостная улыбка вновь осветила лицо монаха.

— Господь никогда не сотворит ничего некрасивого. — Старик пустился по кирпичной дорожке, ведущей через сад. — А если вы сомневаетесь в этом, все, что нужно, — поглядеть на Его цветы. — Кивнул в подтверждение простой истины и спросил: — А у вас есть сад?

— Увы, нету.

— Ах, беда! Такое благо — смотреть, как все растет. Придает смысл жизни.

Старик подошел к двери и открыл ее, став в сторонке, чтобы дать Брунетти пройти в длинный коридор монастыря.

— А дети берутся в расчет? — Брунетти улыбался. — Их у меня двое.

— О, дети берутся в самый большой расчет! — Монах тоже ему улыбался. — Ничего нет прекраснее, и ничто так не славит Бога.

Комиссар, все еще с улыбкой, кивнул в полном согласии — по крайней мере, с первой частью утверждения. Монах остановился перед какой-то дверью и постучал.

— Прямо заходите, — предложил он, не ожидая ответа. — Падре Пио говорит нам: «Никогда не задерживайте тех, кто хочет меня повидать».

С улыбкой, похлопав его по руке, монах удалился к своему саду и своей сирени — Брунетти всегда считал, что это и есть райский запах.

За столом сидел высокий человек и писал. Когда появился незнакомец, он поднял глаза, отложил перо и встал, вышел из-за стола и направился к посетителю с протянутой рукой, с загорающейся в глазах улыбкой, которая затем двинулась ко рту.

Губы у священника такие красные и полные, что всякий увидевший его впервые немедленно сконцентрирует на них свое внимание, подумал Брунетти. Но душу его отображают глаза: серо-зеленые, в них живое любопытство и интерес к окружающему миру. Высокий, очень сухопарый, что подчеркивается длинными складками облачения ордена Святого Креста. Ему, должно быть, хорошо за сорок, но волосы все еще черные, а единственный признак возраста — проступающая на макушке природная тонзура.

— Виоп giorno, — произнес он теплым голосом. — Чем могу помочь вам? — Голос, хотя и с волнообразной венецианской каденцией, лишен городского акцента. Возможно, из Падуи, решил Брунетти.

Прежде чем он успел ответить, священник заговорил вновь:

— Но простите меня — разрешите предложить вам сесть. Сюда, пожалуйста! — И вытащил один из двух небольших мягких стульев, слева от стола.

Подождал, пока посетитель сел, после чего опустился и сам напротив.

Внезапно Брунетти исполнился жгучим желанием как можно быстрее провести необходимую процедуру и покончить со всем этим — с Марией Тестой и ее историей.

— Я хотел бы поговорить с вами о члене вашего ордена, отец.

В комнату ворвался порыв ветра, зашуршал бумагами на столе — вот она, многообещающая весна. Окна открыты во дворик, запах сирени льется внутрь.

Священник заметил его взгляд:

— Мне кажется, я весь день придерживаю бумаги на столе одной рукой, — смущенно улыбнулся, — но сезон цветения сирени так короток и я хочу оценить его в полной мере. — Он на миг опустил глаза, потом поднял их на сидящего напротив. — Полагаю, это такая разновидность обжорства.

— Вряд ли это серьезный порок, отец, — отозвался Брунетти с легкой улыбкой.

Священник благодарно кивнул в ответ:

— Надеюсь, это не прозвучит грубо, синьор, но думаю, должен спросить вас, кто вы, прежде чем обсуждать с вами члена нашего ордена. — С той же смущенной улыбкой он протянул руку на половину расстояния, разделявшего их, — ладонь развернута в просьбе о понимании.

— Комиссар Брунетти, — назвался он, обходясь без дальнейших комментариев.

— Из полиции? — Священник не скрыл удивления.

— Да.

— Господи Боже! Никто не пострадал?

— Нет, вовсе нет. Я пришел узнать у вас о молодой женщине, которая состояла в вашем ордене.

— Состояла, комиссар? — переспросил он. — Женщина?

— Да.

— Тогда боюсь, что немногим смогу вам помочь. Мать-настоятельница больше сообщит вам, чем я. Она духовная мать сестер.

— Я уверен, что вы знаете эту женщину, отец.

— Да, и кто это?

— Мария Теста.

Он только улыбнулся — обезоруживающая попытка извиниться за свою некомпетентность.

— Боюсь, это имя ничего не значит для меня, комиссар. Можете ли вы назвать ее имя в монашестве?

— Сестра Иммаколата.

Лицо священника просветлело — он вспомнил.

— Ах да, она работала в доме престарелых Сан-Леонардо. Большой подмогой была пациентам. Многие так любили ее, думаю, она их тоже. Я был опечален, узнав о ее решении покинуть орден. Молился за нее.

Брунетти кивнул, и священник продолжал, уже встревоженным голосом:

— Но что от нее надо полиции?

На этот раз руку, сокращающую расстояние между ними, протянул Брунетти:

— Мы только задаем вопросы касательно нее, отец. Она ничего не сделала, поверьте мне.

Священник заметно успокоился.

— Насколько хорошо вы знали ее, отец?

Падре Пио несколько секунд обдумывал ответ:

— Трудно сказать, комиссар.

— Я думал, вы ее исповедник.

Глаза священника расширились при этих словах, но он быстро опустил их, чтобы скрыть замешательство. Сложил руки — что сказать? — потом взглянул на Брунетти.

— Боюсь, это вам покажется излишним усложнением, комиссар, но тут важен вот какой момент: я различаю, что знаю о ней как глава ордена и что — как ее исповедник.

— Отчего так? — спросил Брунетти, хотя знал отчего.

— Потому что не могу, под страхом тяжкой кары, поведать вам ничего из того, что она мне говорила на исповеди.

— Но о том, что знаете как настоятель, — об этом вы можете мне рассказать?

— Да, конечно, особенно если это чем-нибудь ей поможет. — Он разнял руки.

Брунетти заметил, что одна из них потянулась к бусинам четок, свисавших у него с пояса.

— Что вы хотели узнать?

— Она честная женщина?

На сей раз священник не делал попытки скрыть удивление.

— Честная ли? Вы имеете в виду — не крадет ли?

— И не лжет ли.

— Нет, она никогда не делала ни того, ни другого! — прозвучал незамедлительный и безоговорочный ответ.

— А как насчет ее видения мира?

— Боюсь, что не понимаю вопроса. — Он слегка покачал головой.

— Как вы полагаете: насколько верно она судит о людях? Надежный ли она свидетель?

После долгого размышления падре Пио ответил:

— Я думаю, это зависит от того, что ей надо рассудить. Или кого.

— То есть?

— Я думаю, она… э… полагаю, слово «возбудима» подходит не меньше других слов. Или — «эмоциональна». Сестра Иммаколата очень склонна видеть в людях хорошее, это бесценное качество. Но, — и тут лицо его затуманилось, — часто с такой же готовностью подозревает худшее. — Он остановился, взвешивая следующие слова. — Опасаюсь, что дальнейшее прозвучит ужасно, как предубеждение наихудшего рода. — Он замялся: явно ему неприятно было то, что он собирался сказать. — Сестра Иммаколата — южанка, думаю, поэтому у нее определенный взгляд на человечество, или на человеческую природу. — Падре глядел в сторону, и Брунетти заметил, как он прихватил зубами нижнюю губу, будто хотел откусить повинную ее часть и так наказать себя за то, что произнес, что должен был произнести.

— Разве тот, кто живет в монастыре, может так смотреть на вещи?

— Вы это понимаете? — Священник был смущен. — Не знаю, как сказать то, что хочу. Если выразить это в теологических терминах — она страдает недостатком надежды. Надейся она сильнее, думаю, больше верила бы в людскую доброту. — Он умолк и перебрал четки. — Но боюсь, что, кроме этого, ничего не могу сказать, комиссар.

— Из опасения, что сообщите мне нечто, чего мне не следует знать?

— Чего вы не можете знать! — Голос его исполнился звоном абсолютной уверенности, увидев, как поглядел на него Брунетти, он добавил: — Знаю, это для многих шокирующе звучит, особенно в современном мире. Но это традиция, старая, как сама церковь, и, думаю, одна из тех традиций, которые мы наиболее сильно стараемся поддерживать. И должны поддерживать. — Улыбнулся печально. — Боюсь, более сказать не могу.

— Но она не стала бы лгать?

— Нет, в этом вы можете быть уверены, — никогда. Она может не так понять или преувеличить, но сестра Иммаколата никогда не солжет сознательно.

Брунетти поднялся:

— Спасибо, что уделили мне время, святой отец. — И протянул руку.

Священник принял ее, его ладонь была твердой и сухой. Вместе с комиссаром прошел по комнате и у двери в ответ на новые благодарности вымолвил лишь:

— Ступайте с Богом.

Во дворике Брунетти увидел садовника: стоит на коленях в грязи, у задней стены монастыря, руками копается под корнями куста роз. Тот при его появлении уперся одной рукой в землю, намереваясь подняться на ноги, но Брунетти крикнул ему:

— Нет, не надо, брат, я сам выйду!

Запах сирени сопровождал его до первого поворота, окутывая, как благословение.

На следующий день предстояло посещение города министром финансов, визит совершенно частный, но все равно полиция отвечала за него, пока он в городе. Из-за этого, а также по причине запоздалой зимней вспышки гриппа — пятеро полицейских слегли в постель, а один попал в больницу — копии завещаний пятерых умерших в доме престарелых Сан-Леонардо пролежали на столе у Брунетти незамеченными до начала следующей недели. Он вспоминал о них, один раз спрашивал у синьорины Элеттры, но в ответ последовало резкое напоминание — положены ему на стол два дня назад.

Только когда министр вернулся в Рим, в авгиевы конюшни министерства финансов, комиссар опять стал думать об этих копиях завещаний, и то лишь потому, что хлопнул по ним рукой, когда шарил по столу в поисках отсутствующих персональных дел. Решил посмотреть их, прежде чем отдать синьорине Элеттре с просьбой найти место для их хранения.

В университете он учился на юриста и потому знаком был с языком документов, оговорками-клаузулами, в которых предоставляли, жаловали, даровали еще не мертвым людям владение кусочками, обрывками мира. Читая выверенные фразы, он не мог отделаться от мысли: верно то, что говорил Вьянелло — невозможно ничем владеть, вот оно, подтверждение этой невозможности. Фикция владения передавалась наследникам, и таким образом увековечивалась эта иллюзия, покуда не пройдет время и у наследников смерть тоже не похитит их собственность.

Возможно, кельтские вожди распоряжались при жизни правильно, размышлял Брунетти: когда умирали, все их сокровища складывали на похоронные лодки с телами почивших, и всё вместе поджигали и сплавляли в море. Ему пришло в голову, что внезапное отвращение сержанта к владению материальными ценностями, вероятно, не более чем реакция на время, проведенное в компании министра финансов, — он столь невежествен, вульгарен и глуп, что кого угодно настроит против богатства. Эта мысль его развеселила, и он снова обратился к завещаниям.

Кроме синьорины да Пре, дом престарелых в завещании упомянули двое. Синьора Кристанти оставила ему пять миллионов лир — не слишком значительную сумму, а синьора Галассо, которая отказала основное племяннику в Турине, оставила два миллиона лир.

Брунетти слишком долго работал в полиции, чтобы не знать, что люди убивают и за такие небольшие суммы, причем многие — не моргнув глазом, но он усвоил также, что мало кто из осторожных убийц станет рисковать ради таких пустяков. Непохоже, чтобы эти суммы послужили для кого-то связанного с casa di cura достаточным мотивом, чтобы пойти на риск, убивая этих стариков.

Синьорина да Пре, одинокая старая женщина, которую подтолкнули в конце жизни проявить милосердие к учреждению, где она провела свои последние одинокие годы. Да Пре говорил, что никто не противостоял ему, когда он опротестовал завещание сестры. Трудно вообразить, чтобы некто, решившийся убить в расчете на наследство, позволил так легко отобрать у него добычу.

Комиссар проверил даты: в завещаниях и Лерини, и Галассо, содержащих отказы в пользу casa di cura, дата предшествовала смертям более чем на год. Из остальных завещаний два подписаны более чем за пять лет до смерти, а в последнем случае — за двенадцать. Ему недоставало и воображения, и цинизма, чтобы увидеть здесь некий зловещий сценарий.

Отсутствие факта преступления и порадовало и огорчило Брунетти: вообразив тайные ужасные события в casa di cura — события, виденные только ею, — сестра Иммаколата могла таким образом обосновать свое решение покинуть орден — телесный и духовный дом с отрочества. Брунетти навидался людей, ищущих себе оправдание в чужих грехах, но чтобы с таким ничтожным основанием! Он понял, что не поверил девушке, и это наполнило его печалью: Мария так подпортила начало своей vita nuova. Она заслуживала нормальной жизни и без этого опасного измышления.

Бумаги — копии пяти завещаний и немногие заметки, которые он набросал после их с Вьянелло визитов, — обрели свое место, но не в руках синьорины Элеттры, а в нижнем ящике стола Брунетти, где покоились еще три дня.

Патта вернулся из отпуска еще менее озабоченным работой полиции, чем когда уезжал. Брунетти извлек из этого выгоду — не упомянул о Марии Тесте и ее истории. Шла весна, и он отправился навестить свою мать в доме престарелых. Визит оказался еще болезненнее, чем обычно, — ему остро не хватало инстинктивного милосердия сестры Иммаколаты.

Молодая женщина больше не делала попыток связаться с ним, и он уже начал надеяться, что она бросила всю эту историю, забыла страхи и начала свою новую жизнь. Зашел даже так далеко, что решил побывать на Лидо и навестить ее, стал искать папку, но не нашел ни ее, ни клочка бумаги с адресом Марии, да еще не смог припомнить фамилию тех людей, которые помогли ей с работой. Росси… Басси… Гуцци… какое-то такое имя, вспоминал он. Но тут на него пал гнев вице-квесторе Патты, вернувшегося в управление, и он забыл обо всем до тех пор, пока спустя два дня не взял трубку телефона: с ним разговаривает некто представившийся как Витторио Сасси.

— Вы тот, с кем говорила Мария? — задал вопрос Сасси.

— Мария Теста? — уточнил в свою очередь Брунетти, хотя знал, какую Марию тот имеет в виду.

— Сестра Иммаколата.

— Да, она заходила повидать меня недели две назад. Почему вы мне звоните, синьор Сасси? Что случилось?

— Ее сбила машина.

— Где?

— Тут, на Лидо.

— Где она?

— Ее забрали в отделение «Скорой помощи». Я сейчас здесь, но не могу получить никаких сведений о ней.

— Когда это случилось?

— Вчера днем.

— Так что ж вы мне только сейчас звоните?! — возмутился Брунетти.

Последовало долгое молчание.

— Синьор Сасси?

Не получив ответа, спросил помягче:

— Как она?

— Плохо.

— Кто ее сбил?

— Неизвестно.

— Как это?

— Ехала домой после работы, на велосипеде. Похоже, машина ударила ее сзади. Кто бы там ни был, не остановились.

— Кто ее нашел?

— Шофер грузовика — увидел в канаве у дороги и доставил в больницу.

— Насколько она пострадала?

— Точно не знаю. Мне позвонили сегодня утром и сказали, что сломана нога. Но думают, может быть поврежден мозг.

— Кто так думает?

— Не знаю. Все это говорил тот, с кем я разговаривал по телефону.

— Но сейчас вы в больнице?

— Да.

— Как они узнали, что надо связаться с вами?

— Полиция явилась в ее пансион — на сумке был адрес. Думаю, владелец назвал им фамилию моей жены, он помнил, что Марию туда устраивали мы. Но они не потрудились позвонить мне до сегодняшнего утра, после этого я сразу сюда.

— Почему вы мне позвонили?

— Мария в прошлом месяце поехала в Венецию, мы поинтересовались, куда направляется, сказала, что собирается поговорить с полицейским, по фамилии Брунетти. Не сообщила о чем, а мы не спросили — не подумали как-то. Сейчас вот сообразили: вы ведь тот самый полицейский и вам, наверно, надо дать знать, что с ней случилось.

— Спасибо, синьор Сасси. Очень рад, что вы мне позвонили. Скажите, как она вела себя, после того как встретилась со мной?

Если Сасси и решил, что это странный вопрос, в голосе его не промелькнуло и намека на это.

— Как обычно. А что?

Брунетти предпочел не отвечать, а вместо этого спросил:

— Сколько вы там еще пробудете?

— Не очень долго. Мне надо обратно на работу, а жена — с внуками.

— Как фамилия врача?

— Этого я не знаю, комиссар. Тут такой бардак. Санитарки сегодня бастуют, так что трудно найти кого-то, кто что-нибудь скажет. Похоже, никто ничего не знает о Марии. Не могли бы вы сюда прийти? Может, вам они уделят внимание.

— Буду там через полчаса.

— Она очень хорошая, — заключил Сасси. Брунетти, который знал ее шесть лет, полностью разделял это мнение — справедливые слова.

Когда Сасси повесил трубку, Брунетти позвонил вниз Вьянелло и велел ему найти рулевого и лодку, а потом быть готовым выехать на Лидо в течение пяти минут. Приказал оператору соединить его с больницей на Лидо и попросил к телефону кого-нибудь из приемной «Скорой помощи». Его переключили на гинекологию, хирургию и кухню. Разозлившись, он повесил трубку и побежал вниз по лестнице к Вьянелло, Бонсуану и ожидающему катеру.

Пока пересекали лагуну, он рассказал Вьянелло о звонке Сасси.

— Ублюдки! — заклеймил Вьянелло тех, кто были в машине и скрылись. — Не остановились — бросили ее умирать у обочины.

— Может, им того и надо было. — Брунетти увидел, что до сержанта внезапно дошло.

— Ну конечно. — Вьянелло даже глаза прикрыл — как просто. — Но мы даже не ходили в casa di cura задавать вопросы. Откуда они знают, что она с нами говорила?

— Мы ведь понятия не имеем, что она делала с тех пор, как была у меня.

— Нет, не имеем. Но не могла же она так сглупить — пойти и обвинить кого-то?

— Она провела большую часть жизни в монастыре, сержант.

— И что это значит?

— Это значит, что, возможно, думает так: достаточно внушить кому-нибудь, что он нехорошо поступил, и тот отправится в полицию, выразит свои сожаления и сдастся.

Беспечно, однако, это прозвучало — он тут же пожалел, что так легкомысленно высказался.

— Я имею в виду, что она не очень хорошо судит о характерах, возможно, и многие побуждения для нее не очень понятны.

— Полагаю, вы правы, синьор. Монастырь, скорее всего, — не лучшее место для подготовки к житью в мерзком мире, созданном нами.

Комиссар не придумал, как ответить, и молчал, пока лодка не вошла в один из причалов для «Скорой помощи» на задах Оспедале-аль-Маре. Выпрыгнули из лодки, а Бонсуану велели подождать, пока разберутся, что происходит. Распахнутая дверь вела в белый коридор с цементным полом. К ним поспешил санитар в белом халате.

— Вы кто? Что вы тут делаете? Отсюда входить в больницу никому нельзя!

Не обращая внимания на то, что он говорит, Брунетти достал свое удостоверение и махнул им санитару.

— Где приемная «Скорой»?

Тот явно размышлял, стоит ли им сопротивляться. Но взяло верх обычное итальянское нежелание возражать власти, особенно ее представителям в форме, и он показал им, куда идти. Через несколько минут они стояли у стола дежурной сестры, за ним — открытые двойные двери в длинный, ярко освещенный коридор. За столом никого, на несколько призывов Брунетти никто не отозвался. Через несколько минут из дверей выскочил человек в помятом белом халате.

— Извините… — И Брунетти вытянул руку, чтобы задержать его.

— Да? — отреагировал он.

— Как мне выяснить, кто дежурит в приемной «Скорой помощи»?

— Зачем вам это?

Снова Брунетти вытащил и показал удостоверение. Человек в халате всмотрелся поочередно в документ, потом в его обладателя.

— Что вы хотите узнать, комиссар? Я как раз тот, кто обречен дежурить в приемной.

— Обречен? — переспросил Брунетти.

— Извините за преувеличение. Нахожусь здесь последние тридцать шесть часов, потому что санитарки решили устроить забастовку. Я пытаюсь заботиться о девяти пациентах с помощью одного дневального и одного интерна. И вряд ли мне помогает, что я стою тут и вам это рассказываю.

— Извините, доктор, не могу арестовать ваших санитарок.

— Жаль. Чем могу служить?

— Я пришел из-за женщины, которую привезли сюда вчера. Сбита машиной. Мне сказали, что у нее сломана нога и повреждение мозга.

По этим сведениям врач моментально определил, о ком идет речь.

— Нет, нога не сломана. Это плечо, и то лишь смещение. А вот несколько ребер, возможно, сломаны. Но меня беспокоила травма головы.

— Беспокоила, доктор?

— Да. Мы отправили эту пациентку в Оспеда-ле-Чивиле меньше чем через час после того, как ее привезли сюда. Даже если бы у меня был штат, чтобы работать с ней, мы не располагаем оборудованием для лечения такой черепной травмы.

Не без труда Брунетти обуздал свой гнев: зачем сделал глупость и приехал сюда.

— Насколько плохо дело, доктор?

— Привезли ее без сознания. Я вправил плечо и забинтовал ребра, но о травмах головы знаю недостаточно. Сделал некоторые анализы — необходимость выяснить, что творится в голове, чтобы судить о том, почему пациентка не приходит в сознание. Но ее так быстро привезли и увезли, что у меня для уверенности недостало времени.

— Несколько часов назад сюда приходил человек, искал ее. И никто не сказал ему, что отправили в Венецию.

Доктор пожатием плеч снял с себя всю ответственность:

— Я же говорю — нас тут только трое. Должны были сообщить.

— Да, — согласился Брунетти, — должны были. Что-нибудь о ее состоянии можете мне сказать?

— Нет, спросите лучше в Чивиле.

— Где она там?

— Если нашли невропатолога — в интенсивной терапии. Должна быть, во всяком случае. — Он потряс головой, не то от усталости, не то вспомнив о характере травм.

Вдруг одна из дверей открылась изнутри и появилась молодая женщина, тоже в помятом белом халате.

— Доктор, — позвала она настойчиво, звенящим голосом, — вы нужны! Срочно!

Врач развернулся и последовал за ней за дверь, ничего больше не сказав Брунетти. А тот вернулся обратно к катеру, взошел на борт и, ничего не объясняя рулевому, распорядился:

— Обратно в Оспедале-Чивиле, Бонсуан!

Пока катер прорезал крепчающие волны, Брунетти сидел внизу, через стеклянные окошечки дверей смотрел на Вьянелло: тот, конечно, рассказывал Бонсуану, что произошло. Оба с неодобрением трясли головами, — без сомнения, единственно возможный ответ на любой продолжительный контакт с государственной системой здравоохранения.

Через четверть часа лодка причалила у Оспедале-Чивиле и комиссар поручил Бонсуану подождать. По долгому опыту они с Вьянелло знали, где находится блок интенсивной терапии, и быстро выбрались из лабиринта коридоров.

В последнем перед блоком коридоре Брунетти увидел знакомого молодого врача, тот узнал его и приветственно улыбнулся.

— Виоп giorno, Джованни! Мне бы найти женщину, которую вчера прислали с Лидо.

— Ту, что с травмой головы?

— Да. Как она?

— По внешним признакам похоже, что ударилась головой о свой велосипед, а потом еще раз — о землю. Над ухом глубокая рана. Но мы пока ничего не предпринимаем — она не приходит в сознание.

— Кто-нибудь знает?… — начал Брунетти, но остановился.

— Мы ничего не знаем, Гвидо. Возможно, придет в себя сегодня. Или так и останется. Или умрет. — И он засунул руки в карманы халата.

— Что вы делаете в таких случаях?

— Врачи?

Брунетти кивнул.

— Делаем анализы, потом еще анализы. А потом молимся.

— Можно на нее поглядеть?

— Там особо не на что смотреть, кроме бинтов.

— Все же я хотел бы повидать ее.

— Ладно. Но только вы. — И он поглядел в сторону Вьянелло.

Тот кивнул и направился к креслу у стены. Взял там часть позавчерашней газеты и стал читать.

Врач провел комиссара по коридору и остановился перед третьей дверью справа.

— У нас переполнено, мы поместили ее сюда. — Распахнул дверь и вошел первым.

Все здесь так знакомо: запах цветов и мочи, пластиковые бутылки с минеральной водой, выставленные на окна, чтобы оставались прохладными, чувство ожидаемого страдания… Четыре кровати, одна пустует. Марию комиссар увидел сразу — у дальней стены. Не заметил, когда вышел врач и закрыл за собой дверь. Брунетти встал сначала в ногах кровати, потом решил, что лучше видно у изголовья.

Ресницы ее были почти незаметны на фоне темных густых теней под глазами, темная прядь выбилась из-под повязки, скрывающей волосы. Одно крыло носа намазано красно-рыжим меркурохромом по царапине, начинающейся там и доходящей до подбородка. Черные нитки швов, от левой скулы, уходят под повязку.

Тело под легким голубым одеялом кажется маленьким, детским, весь силуэт странно изуродован толстой повязкой на плече. Он напряженно всматривался в губы — не заметно никакого движения. Показалось ему или и вправду одеяло приподнялось, когда она беззвучно вдохнула и выдохнула?… Увидев это, сам вздохнул с облегчением.

За спиной у него застонала больная, а другая, возможно потревоженная шумом, позвала в бреду: «Робе-ерто!..»

Немного погодя Брунетти уже был в холле, Вьянелло все читал газету… Он кивнул ему, вместе они вышли к ожидающей их лодке и вернулись в квестуру.

Глава 9

Между ними существовало молчаливое обоюдное соглашение — не возиться с ланчем. Как только они оказались на месте, комиссар послал сержанта так скорректировать список дежурств, чтобы перед палатой Марии Тесты немедленно появился охранник — пусть стоит там день и ночь.

Позвонил в полицию на Лидо, представился, сообщил цель звонка и спросил, знают ли там что-нибудь о водителе, который сбил вчера велосипедистку и сбежал. Нет, ничего не знают: никаких свидетелей, никто не позвонил о подозрительной вмятине на соседской машине, — ровно ничего. А ведь в утренней газете изложена эта история, опубликован и номер телефона, по которому надо звонить, если есть какая-нибудь информация о происшествии. Брунетти назвал свой номер и, что важнее, свою должность, заявив: его следует информировать немедленно по получении любых сведений о водителе или машине.

Брунетти открыл свой ящик, перерыл все вверх дном и нашел-таки забытую папку. Обратился к копии первого завещания, Фаусты Галассо, — той, что оставила все племяннику из Турина, внимательно изучил поименованное — три квартиры в Венеции, две фермы близ Порденоне, сбережения на трех банковских счетах в городе, — а также изучил адреса квартир, но сами по себе адреса ничего ему не говорили.

Взял телефонную трубку и набрал хорошо знакомый номер.

— «Бучинторо Рил Эстейт» [21], — ответил после второго гудка женский голос.

— Чао, Стефания! Это Гвидо.

— Узнала тебя по голосу. Как поживаешь и, прежде чем ответишь, скажи: не хочешь купить чудесную квартирку в Каннареджо — сто пятьдесят метров, две ванные, три спальни, кухня, столовая, гостиная с видом на лагуну?

— Что с ней не так? — спросил он сразу.

— Гви-и-идо! — воскликнула она, изумленная до предела.

— Занята и нет никакой возможности выкинуть обитателя? Нуждается в новой крыше? Сухая гниль в стенах? — спросил он.

Короткое молчание, короткий сдавленный смешок.

— Acqua alta [22] — объяснила Стефания. — Вода поднимается больше чем на полтора метра — лови рыбу в кровати.

— В лагуне больше нет рыбы, Стефания. Ее всю отравили.

— Тогда водоросли собирай. Но квартира правда прекрасная, поверь мне! Ее купила три года назад американская чета: потратила целое состояние на ремонт — сотни миллионов, — но никто не предупредил их о воде. И вот прошлой зимой — у нас же наводнение было — у них пропал паркет, свежая покраска и примерно на пятьдесят миллионов мебели и ковров. Призвали архитектора, а он первое, что сказал — ничего поделать нельзя. Вот они и хотят ее продать.

— И сколько?

— Триста миллионов.

— Полтораста метров?

— Да.

— Это даром.

— Знаю. Не посоветуешь кого-нибудь, кто заинтересован?

— Стефания, за сто пятьдесят квадратных метров это дешево. Но и бессмысленно.

Она не отрицала и ничего не говорила.

— У тебя есть кому предложить? — наконец нарушил он молчание.

— Да.

— Кому?

— Немцам.

— Вот и хорошо, надеюсь, ты им продашь.

Отец Стефании три года был военнопленным в Германии — Брунетти знал, что говорит.

— Если тебе не нужна квартира, то что, Гвидо? Сведения?

— Стефа-а-ания! — пропел он в ответ, шутливо ей подражая. — Неужели ты думаешь, что я позвонил бы тебе из-за чего-то, кроме желания услышать твой нежный голосок?

— Ты лелеешь девичьи мечты, Гвидо. Давай быстрее: что ты хочешь узнать?

— У меня есть три адреса и имена предыдущих владельцев. Я хотел бы знать, продаются ли квартиры, и если да, то за сколько. Или, если их продали в прошлом году, — за какие цены.

— Это займет у меня день-два.

— День, а не два — возможно? — предложил он.

— Ладно, день. Давай адреса.

Брунетти назвал ей адреса трех квартир и объяснил, что женщина, по фамилии Галассо, оставила все три племяннику. Прежде чем повесить трубку, Стефания ему сообщила, что, если дело с немцами не выгорит, она ждет от него кого-нибудь, кому сбыть эту квартиру. Он согласился подумать над этим, но удержался и не сказал, что предложит ее своему вице-квесторе.

Следующее завещание — синьоры Ренаты Кристанти, вдовы Марчелло. Что бы ни делал при жизни синьор Кристанти, он это делал очень хорошо, ибо состояние его вдовы включало: квартиры (длинный список), четыре магазина, инвестиции и сбережения в целом более чем на полмиллиарда лир. Все это поделено на их шестерых детей — тех самых, которые не утруждали себя посещением ее в доме престарелых. Читая это, Брунетти дивился: как это особа с таким состоянием и шестью детьми дошла до того, чтобы окончить дни свои в доме престарелых, который управлялся монашеским орденом, давшим обет бедности. Ей пристала бы ультрасовременная клиника, располагающая любыми средствами лечения и удобствами, известными гериатрии.

Граф Кривони оставил своей вдове квартиру, где она жила, еще две квартиры и разные инвестиции — ценность их нельзя установить только из завещания. Других наследников не названо.

Сестра синьора да Пре отказала ему все, кроме оспоренной доли в пользу дома престарелых. В завещании он назван единственным наследником и не перечислено никакой конкретной собственности или вкладов, отсюда следовала невозможность установить, сколь велико состояние.

Синьор Лерини завещал все своей дочери Бенедетте, не перечислив, из чего состоит это «все», так что и здесь узнать общую стоимость не удастся.

Зазудел интерком, комиссар ответил:

— Да, вице-квесторе?

— Хотел бы с вами немножко поговорить, Брунетти.

— Да, синьор, сейчас спущусь.

Патта уже больше недели как вернулся к управлению квестурой, но Брунетти до сих пор как-то избегал любых личных встреч с ним. К прибытию его он подготовил длинный отчет о том, что разные commissari делали в его, Патты, отсутствие, — не упоминая о Марии Тесте, ее визите и о тех интервью, которые за ним последовали.

Синьорина Элеттра сидела у себя за столом в маленьком кабинете перед дверьми Патты. Сегодня на ней был самый победительно женственный из темно-серых деловых костюмов — ну почти такой, как двубортные, в мелкую полоску, пары, которые обожал Патта. Как и у него, из нагрудного кармашка у нее торчал сложенный белый платочек, и, тоже как у него, в центре шелкового галстука маленькая драгоценная булавка.

— Все нормально, «фиат» продала… — услышал он, войдя.

От удивления чуть не перебил ее, — мол, а он и не знал, что у нее машина. Но последовало продолжение:

— …и тут же пустила деньги в оборот — купила тысячу акций той немецкой «биотехнологии», о которой говорила тебе на прошлой неделе. — Подняла руку — знак Брунетти: хочет ему что-то сообщить, прежде чем он войдет в кабинет к Патте. — И до конца дня избавь меня от голландских гульденов. Мне позвонил приятель — их министр финансов собирается кое о чем объявить завтра на заседании кабинета.

Последовала реплика ее собеседника и сердитый ответ:

— Ну и что — невыгодно! Сбрось их! — Положила трубку и обратила внимание на Брунетти.

— Голландские гульдены? — вежливо поинтересовался он.

— Если они у вас есть, избавьтесь от них! — порекомендовала синьорина Элеттра.

У него их не было, но он благодарно поклонился и осведомился:

— Вы оделись для успеха?

— Как мило, что вы заметили, комиссар. Вам нравится? — Встала и отошла на несколько шагов от стола — истинное совершенство до кончиков туфелек золушкиного размера.

— Замечательно! — одобрил он. — Идеально для разговора с вашим брокером.

— Правда ведь? Жаль только, что он так глуп — все ему приходится объяснять.

— Что вы хотели мне сказать? — спросил Брунетти.

— Прежде чем вы побеседуете с вице-квесторе, думаю, вам надо знать: сюда собираются нанести визит из швейцарской полиции.

Прежде чем она успела что-нибудь добавить, Брунетти, улыбаясь, съязвил:

— А что, обнаружили ваши зашифрованные счета? — И бросил притворно встревоженный взгляд на кабинет Патты.

Глаза синьорины Элеттры потрясенно распахнулись, но тут же затуманились недовольством.

— Нет, комиссар, — промолвила она совершенно деловым голосом, — это имеет отношение к Еврокомиссии, но, вероятно, вице-квесторе Патта расскажет вам об этом больше.

Села опять за стол, спиной к Брунетти, и занялась своим компьютером. Брунетти постучался и, когда ответили, вошел в кабинет. Вице-квесторе заметно восстановился после весенних каникул. Классический нос и властный подбородок покрылись загаром, еще более впечатляющим оттого, что на дворе стоял март. Похоже еще, скинул несколько килограммов — или портные в Бангкоке лучше умеют скрывать полноту, чем лондонские.

— Доброе утро, Брунетти! — приветствовал его Патта преувеличенно сердечным голосом.

Навостривший по этой причине уши комиссар лишь пробормотал что-то неопределенное и сел, не дожидаясь, пока предложат. Начальник не выразил неодобрения, что еще больше насторожило Брунетти.

— Хотел бы похвалить вас за ту помощь, которую вы оказывали, пока меня не было, — начал тот.

Колокольчики тревоги теперь так раззвонились — почти невозможно обращать внимание на то, что там говорит Патта, и он только кивнул.

Вице-квесторе сделал несколько шажков от стола, потом обратно. Сел было за стол, но, почувствовав вдруг дискомфорт из-за невольного превосходства в высоте над тем, кто сидит перед ним, снова поднялся и пересел в кресло возле Брунетти.

— Как вам известно, комиссар, это у нас год международной полицейской кооперации.

Вообще-то, ему это не известно. Более того, не слишком этим интересуется: какой бы там ни был год, он всегда кончается и что-нибудь прихватывает с собой, к примеру время и терпение.

— Вы это знаете, комиссар?

— Нет.

— Ну, тем не менее. Объявлен Верховным комитетом Европейского Сообщества.

Брунетти не проявил никаких эмоций.

— Неужели вам не любопытно, комиссар, какова там наша роль?

— Чья «наша»?

После паузы — грамматические затруднения? — Патта пояснил:

— Ну, Италии, конечно.

— В Италии столько городов…

— Да, но таких знаменитых, как Венеция, мало.

— И таких свободных от преступности.

Вице-квесторе помолчал, а потом продолжил так, как будто ему кивали и улыбались всему, что он говорит:

— Со своей стороны мы будем принимать у себя начальников полиции городов-побратимов.

— Каких городов?

— Лондона, Парижа и Берна.

— «Принимать»?

— Да. Поскольку сюда приедут начальники полиции, мы подумали: неплохая идея — поработать им вместе с нами, получить представление о том, как выглядит здесь работа полицейских.

— Разрешите предложить, синьор. Начнем с Берна, я его возьму, а потом, после визита, сам получу возможность покрутиться в этом бешеном водовороте, — Берн ведь самая потрясающая государственная столица. А вы, синьор, управитесь с Парижем и Лондоном.

Даже если Патта и удивился, услышав это предложение, выраженное таким образом, то виду не подал.

— Начальник полиции Берна прибывает завтра, и я запланировал встречу нас троих за обедом. Потом подумал, что вы могли бы после обеда повозить гостя по городу — использовать полицейский катер.

— Может, на Мурано — посмотреть, как выдувают стекло?

Патта уже кивнул и начал произносить что-то насчет хорошей идеи, но тон Брунетти показался ему не соответствующим словам, и он запнулся.

— Часть обязанностей нашей службы, Брунетти, — устанавливать хорошие отношения с общественностью.

Обычно эту фразу вице-квесторе произносил по-английски, хотя на этом языке не говорил.

— Все так, — Брунетти встал, посмотрел сверху вниз на сидящего Патту. — Что-нибудь еще, синьор?

— Нет, вряд ли. Итак, увидимся завтра на обеде?

Глава 10

За пределами кабинета Брунетти застал синьорину Элеттру за молчаливыми переговорами с компьютером. Она повернулась и одарила его улыбкой, когда он появился, — явное молчаливое прощение за коварные замечания о секретных швейцарских счетах.

— Ну и?…

— Ну и… я веду шефа полиции Берна на экскурсию по городу. Мне повезло — не попросили забрать его погостить домой.

— Чего он хочет от вас с этим шефом?

— Понятия не имею. Покажу ему город, подержу его здесь, дам оглядеться. Может, позволю полюбоваться на очередь перед Уффичо Страниери — за видом на жительство.

Неприятно это ощущать, но Брунетти не удавалось полностью освободиться от растущего беспокойства: толпы народа выстраиваются каждое утро в эту длинную очередь. Все почти — молодежь мужского пола и прибыли из стран, не связанных с европейской культурой. Когда он ловил себя на таких мыслях, драпируя их замысловатыми выражениями, — понимал ясно, что лежит в их основе. Те же настроения формируют базу для самых диких образцов ксенофобского бреда: члены всяческих лиг, которые обещают вернуть Италию к этнической и культурной чистоте.

Синьорина Элеттра вторглась в эти мрачные размышления:

— Может, не так все и плохо, Dottore. Швейцарцы были нам в прошлом очень полезны.

— Возможно, вам удастся выпытать у него какие-нибудь пароли для компьютера, синьорина, — улыбнулся он.

— Ой, не уверена, что нам это надо, синьор. Полицейские коды очень просто достать. Но по-настоящему полезные, те, что для банков, — ну, даже я не стала бы тратить время, пытаясь их взломать.

Не осознав, откуда взялась эта идея, Брунетти сказал:

— Синьорина, я хотел бы, чтобы вы кое-что сделали для меня.

— Да, синьор. — И взяла ручку, как будто он никогда и не шутил по поводу счетов в швейцарских банках.

— В Сан-Поло есть такой священник, отец Лючано какой-то, — не помню его фамилии. У меня просьба к вам — поищите, не было ли с ним каких-то неприятностей.

— Неприятностей, синьор?

— Был ли он когда-нибудь арестован или обвинен за что-нибудь. Или, например, его часто переводили с места на место. Правда, посмотрите — вдруг вам удастся установить, где был его последний приход и почему его послали сюда.

Почти беззвучно она произнесла:

— Швейцарский банк — проще.

— Извините?…

— Это очень трудно — добыть информацию такого рода.

— Но если его арестовывали?

— Подобные вещи каким-то образом исчезают, синьор.

— Какие «подобные»? — Брунетти заинтересовал ее вкрадчивый тон.

— Вроде арестов священников. Или если что-то попадает на глаза публике. Вспомните только ту дублинскую сауну — с какой скоростью она пропала из газет?

Брунетти вспомнил историю, появившуюся в прошлом году, и то лишь в газетах «Манифесто» и «Унита», про ирландского священника: умер от сердечного приступа в гей-сауне в Дублине, а соборовали его два других священника, оказавшихся там же в то же время. История эта — она вызывала у Паолы эдакий вой удовольствия — исчезла через день, и это из наилевейшей прессы.

— Но полицейские файлы — это другое дело! — заявил он.

Она подняла глаза и наградила его улыбкой сочувствия, очень похожей на ту, что использовала как аргумент Паола.

— Я найду фамилию и посмотрю, синьор. — И обратилась к новой странице. — Еще что-нибудь?

— Нет, пожалуй, ничего.

Брунетти покинул ее кабинет и не торопясь вернулся в свой.

За два года, что синьорина Элеттра проработала в квестуре, Брунетти успел ознакомиться с такой ее чертой, как ироничность, но иной раз она выдавала такое, что он пребывал в совершенной озадаченности. Однако был при этом слишком обескуражен, чтобы просить о пояснении, — вот как только что, в разговоре о священниках. Он никогда не обсуждал с синьориной Элеттрой религию или церковь, но, если подумать, ее мнение, он уверен, почти совпадает с мнением Паолы.

Вернувшись к себе в кабинет, он выкинул из головы мысли о синьорине Элеттре и святой матери церкви и потянулся к телефону. Набрал номер Леле Бортолуцци, художник ответил после второго гудка, и Брунетти сказал ему, что опять звонит по поводу доктора Мессини.

— Как ты узнал, что я вернулся, Гвидо?

— Откуда?

— Из Англии. У меня была выставка в Лондоне, приехал только вчера днем. Собирался тебе сегодня звонить.

— Насчет чего? — Брунетти, слишком заинтересованный, не стал размениваться на вежливые вопросы о выставке Леле и о ее успехе.

— Кажется, Фабио Мессини — любитель дам.

— В отличие от тех из нас, кто таковыми не являются, да, Леле?

Художник, чья далеко в этом смысле не безупречная со времен его юности репутация была хорошо известна в городе, — засмеялся в ответ.

— Нет, я имею в виду — любит компанию молодых женщин и готов за это платить. И похоже, у него их две.

— Две?

— Две. Одна — здесь, в городе, в квартире, за которую он платит, четырехкомнатная, около Сан-Марко, другая — на Лидо. Обе не работают, но обе очень хорошо одеваются.

— Он единственный?

— Единственный, который… что?…

— Их посещает. — Комиссар употребил эвфемизм.

— Гм, не догадался об этом спросить. — В голосе Леле прозвучало сожаление об упущенном. — Говорят, обе очень красивые.

— Да ну? И кто это говорит?

— Друзья, — неопределенно отвечал Леле.

— И что еще они говорят?

— Что он посещает каждую два-три раза в неделю.

— Сколько ему лет, ты сказал?

— Я не говорил, но он моего возраста.

— Ну и ну. — Брунетти произнес это без всякого выражения, потом замолчал.

— А эти твои друзья случайно ничего не говорили о доме престарелых?

— Домах, — поправил его Леле.

— И много их?

— Похоже, сейчас пять: один — здесь и четыре — на континенте.

После долгой паузы Леле наконец не выдержал:

— Гвидо, ты еще здесь?

— Да-да, Леле. — Комиссар еще чуточку подумал. — Твои друзья еще что-нибудь знают о домах престарелых?

— Нет, только, что в них во всех работает один и тот же религиозный орден.

— Сестры Святого Креста? — назвал он орден, который управлял домом престарелых, где находилась его мать, и в котором больше не состояла Мария Теста.

— Да, во всех пяти.

— Как же он ими владеет?

— Я этого не говорил. Не знаю, владеет ли ими орден на самом деле или только управляет. Но правит всеми.

— Понятно. — Брунетти уже планировал в уме, что предпринять дальше. — Спасибо, Леле. Они больше ничего не говорили?

— Нет, — сухо откликнулся Леле. — Могу ли я как-то иначе быть полезен, комиссар?

— Леле, я не хотел быть грубым. Извини, ты меня знаешь.

Леле знал Брунетти с рождения, — понял, конечно.

— Забудь, Гвидо. Заходи как-нибудь, ладно?

Брунетти обещал — обязательно, тепло попрощался, положил трубку, тут же забыл про обещание, опять снял ее, попросил полицейского оператора найти номер и соединить его с casa di cura Сан-Леонардо, где-то за Оспедале-Чивиле.

Через несколько минут он говорил с секретарем доктора Мессини, директора дома престарелых, назначил встречу на сегодня в четыре, чтобы обсудить перевод своей матери, Регины Брунетти, в этот филиал.

Глава 11

Район вокруг больницы Джустиниани находился недалеко от дома Брунетти географически, но он был не слишком хорошо с ним знаком, — несомненно, потому, что располагался как раз между его домом и теми частями города, куда у него обычно появлялись причины ходить. Он оказывался там, только когда приходилось отправляться на Джудекка, или в воскресенье: изредка ходили с Паолой на Дзаттере посидеть на солнышке в плавучем кафе и почитать газеты.

То, что он знал об этом районе, состояло столь же из легенд, сколько из фактов, как почти вся информация, которой располагали и он, и его сограждане-венецианцы о своем городе. Вон за той стеной — сад бывшей кинозвезды, которая теперь замужем за промышленником из Турина. А за этой был дом последнего из рода Конрадини, по слухам, не выходившего из дома двадцать лет. Там — дверь, ведущая к дому последней Доны Сальва: эту даму видели только на премьерах опер, всегда в королевской ложе и всегда в красном. Он относился к этим стенам и дверям, как дети — к героям мультиков и телесериалов, узнавал их, и, подобно этим персонажам, дома и палаццо говорили ему о молодости и о другом видении мира.

Как дети перерастают кривляния Тополино [23] или Браччо ди Ферро и начинают видеть за ними иллюзию, так он за годы службы в полиции осознал темные стороны реальности, притаившейся за стенами его юности. Та самая кинозвезда пила, а промышленника из Турина дважды арестовывали за то, что он ее бил. Последний из рода Конрадини и впрямь не выходил из дому двадцать лет, — его держали за толстой стеной, где наверху воткнуто битое стекло, под присмотром троих слуг, не разуверявших его в том, что Муссолини и Гитлер до сих пор у власти и только это спасает мир от жидов. Что касается Доны Сальва, трудно представить, что она посещает оперу в трепетной надежде впитать вибрации, возбуждаемые материнским духом, — мать ее умерла в этой ложе шестьдесят лет назад.

Дом престарелых тоже стоял за стеной — высокой. Название на бронзовой табличке, тут же часы посещения: с девяти до одиннадцати утра ежедневно. Позвонив в колокольчик, Брунетти отступил на несколько шагов, но так и не разглядел стекла, вставленного в верх стены. Вряд ли кто-нибудь из обитателей этого дома имел силы забраться на эту стену, стекло там или не стекло, напомнил он себе, а украсть у этих стариков, с их не слишком твердым умом, нечего, разве что жизнь.

Дверь открыла монахиня в белом облачении, едва доходящая ему до плеча. Он инстинктивно нагнулся, когда говорил с ней:

— Добрый день, сестра. У меня назначена встреча с доктором Мессини.

Она поглядела на него озадаченно:

— Но доктор бывает здесь только по понедельникам.

— Сегодня утром я разговаривал с его секретарем, — объяснил он, — и мне сказали, что я могу прийти к четырем часам, чтобы обсудить перевод сюда моей матери. — И глянул на часы, не желая демонстрировать ей свое неудовольствие.

Секретарь точно указал время встречи, так почему же никого не найти?

Монахиня улыбнулась, и только теперь Брунетти увидел — она совсем молодая.

— О, тогда это у вас встреча с Dottoressa Альберта, заместителем директора.

— Возможно, — дружелюбно согласился Брунетти.

Она отступила и пропустила Брунетти — дверь вела в большой квадратный двор с крытым колодцем в середине: здесь нашли ранний приют розы, уже все в крупных бутонах, и темная сирень, цветущая в углу, он сразу почувствовал ее дивный аромат.

— У вас тут очень красиво, — проявил он инициативу.

— Да, правда же? — поддержала она, повернулась и повела его к дверям по другую сторону двора.

Пока шли через залитый солнцем двор, в тени под балконом, который перекрывал две стороны двора, Брунетти увидел их. В едином ряду, как иллюстрация к memento mori [24], сидели они — шестеро или семеро, — неподвижные в своих креслах на колесах, уставясь перед собой пустыми, как на греческих иконах, глазами. Он прошел прямо перед ними, но никто из стариков никак на это не отреагировал и не обратил на него никакого внимания.

Внутри дома — стены веселенького желтого цвета, вдоль них на уровне пояса везде шли поручни. Полы без единого пятнышка, лишь кое-где красноречивые черные пометки — от шаркающих резиновых покрышек кресел.

— Вот сюда, пожалуйста, синьор! — И молодая монахиня повернула в коридор слева.

Он последовал за ней, успев заметить, что помещение, которое когда-то было главным банкетным залом, с фресками и канделябрами, все так же служило этой цели, но теперь здесь столы с покрытием из твердой пластмассы и стулья из цельного пластика.

Монахиня остановилась перед дверью, стукнула в нее и, услышав что-то изнутри, открыла и придержала.

Кабинет, куда вошел Брунетти, поразил его — наполнен волшебным сиянием: высокие окна, целый ряд, выходили во внутренний двор, и свет, попадавший внутрь, отражался от мелких блесток слюды венецианского пола. Единственный стол стоял перед окнами, и сначала ему не удавалось различить, кто за ним сидит. Но вот глаза его приспособились к световому потоку и выявили фигуру плотной женщины в чем-то вроде темной спецовки.

— Dottoressa Альберти? — Он слегка выдвинулся вперед и вправо, чтобы оказаться в тени, отбрасываемой участком стены, что разделял окна.

— Синьор Брунетти? — поднялась она и обошла стол, направляясь к нему.

Первое его впечатление верно: крупная женщина, ростом почти с него, да и весом не уступит — основной сосредоточен на плечах и бедрах. Такие круглые, румяные лица бывают у женщин, наслаждающихся едой и питьем. На удивление крохотный носик со вздернутым кончиком, янтарные, широко расставленные глаза, без сомнения лучшая ее черта. Спецовка оказалась довольно успешной попыткой задрапироваться в черную шерсть.

Он протянул руку и пожал ее ладонь, с удивлением обнаружив вместо руки очередного дохлого хомячка — так много женщин отличаются таким рукопожатием.

— Я рад встрече с вами, Dottoressa, и благодарен, что нашли время побеседовать со мной.

— Это часть нашего вклада в общество, — просто отвечала она.

Только через секунду Брунетти понял — а ведь она совершенно серьезна.

Когда он был усажен в кресло перед ее столом и отказался от кофе, предложенного ею, то объяснил цель своего визита: они с братом — он это говорил секретарю по телефону — обсуждали перевод своей матери в Сан-Леонардо, но хотели узнать что-нибудь о нем, прежде чем решиться на этот шаг.

— Сан-Леонардо открылся шесть лет назад, синьор Брунетти, благословлен патриархом и укомплектован отличными сестрами из ордена Святого Креста.

Брунетти кивнул, как бы подтверждая, — да, он узнал облачение монахини, которая провожала его в кабинет.

— У нас смешанные услуги, — объяснила она.

— Боюсь, не знаю, что это значит, Dottoressa, — поспешил откликнуться Брунетти, не дав ей продолжить.

— Это означает, что у нас есть пациенты, которые находятся здесь как клиенты государственного здравоохранения, и оно отвечает за их содержание. Но у нас также есть и частные пациенты. Не могли бы вы мне сказать, какого рода пациенткой будет ваша матушка?

Долгие дни, проведенные в коридорах бюрократии, когда он добывал для матери право на лечение — его за сорок лет уже заработал отец, — вполне убедили Брунетти, что мать — пациентка, за которую платит государственная система здравоохранения. Однако он улыбнулся и сказал:

— Она, конечно, будет частной пациенткой.

При этой новости Dottoressa Альберти будто расплылась и заполнила собой еще больше пространства за столом.

— Вы, конечно, понимаете, что в том, как обращаются с пациентами, разницы нет никакой. Мы хотим знать это только потому, что форма услуги меняет форму счетов.

Брунетти кивнул и улыбнулся, как если бы поверил ей.

— А как здоровье вашей матушки?

— Нормально. Да, вполне.

Ответ на этот вопрос заинтересовал ее как будто меньше, чем на предыдущий.

— Когда вы или ваш брат хотите ее перевезти?

— Мы собирались это сделать до конца весны.

Dottoressa Альберти, услышав это, проделала свои кивки и улыбку.

— Но, конечно, — добавил Брунетти, — я не хотел бы этого делать, пока не получу представления об услугах, которые вы предлагаете.

— Разумеется. — Dottoressa Альберти потянулась на левый фланг стола, где лежала тонкая папка. — Вот тут у меня вся информация, синьор Брунетти. Здесь содержится полный перечень услуг, доступных нашим пациентам: список медицинского штата, краткая история ордена Святого Креста, список наших покровителей.

— «Покровителей»? — вежливо переспросил Брунетти.

— Тех членов общества, которые замечены в хороших отзывах о нас и позволили нам воспользоваться их именами. Нечто вроде рекомендации, свидетельствующей о высоком качестве нашей заботы, предоставляемой пациентам.

— Несомненно. Я понял. — Брунетти отмерил кивок. — А список расценок там есть?

Dottoressa Альберти, даже если и нашла это бестактным или безвкусным, оставила свое мнение при себе и утвердительно кивнула.

— Есть ли у меня возможность пойти осмотреться здесь, Dottoressa? — И, заметив ее удивление, добавил: — Попробую получить представление, будет ли наша мать счастлива здесь. — И отвернулся от нее, изобразив интерес к книгам, стоявшим на полках вдоль стен.

Не желал предъявлять никаких свидетельств двойной лжи: ведь его мать и к их услугам никогда не прибегнет, и никогда уже не будет счастлива.

— Почему бы кому-нибудь из сестер не провести вас по филиалу, синьор Брунетти, по крайней мере по некоторым его частям.

— Это было бы очень мило с вашей стороны, Dottoressa. — И с любезной улыбкой встал.

Она нажала кнопку на столе, и через несколько минут в кабинет без стука вошла та самая молодая монашка.

— Да, Dottoressa?

— Сестра Клара, я хотела бы, чтобы вы провели синьора Брунетти и показали ему дневную комнату и кухню и, может быть, одну из личных комнат тоже.

— Еще одно, Dottoressa. — Он как будто только что об этом вспомнил.

— Да?

— Моя мать очень религиозна, весьма благочестива. Если возможно, я хотел бы перекинуться несколькими словами с матерью-настоятельницей.

Заметил, что она собирается возразить, и заторопился:

— Не то чтобы я в чем-то был не уверен, — слышал о Сан-Леонардо только хвалебные отзывы. Но я обещал своей матери, что поговорю с ней. И не могу солгать ей, если не поговорю. — И улыбнулся совершенно мальчишеской улыбкой, умоляя ее вникнуть в ситуацию.

— Ну, это не совсем обычно… — начала она и повернулась к сестре Кларе. — Вы думаете, это возможно, сестра?

Монахиня кивнула:

— Я как раз видела мать-настоятельницу — она шла из часовни.

Dottoressa Альберти, обернувшись к Брунетти, сказала:

— В таком случае вы сможете немного поговорить с ней. Сестра, проведите, пожалуйста, синьора Брунетти к матери-настоятельнице после того как он посмотрит комнату синьоры Вьотти.

Та наклонила утвердительно голову и пошла к двери. Брунетти шагнул к столу и протянул через него руку.

— Вы мне очень помогли, Dottoressa. Благодарю вас.

Она встала, чтобы пожать ему руку.

— Добро пожаловать к нам, синьор. Если смогу, отвечу на любые ваши дальнейшие вопросы, пожалуйста, звоните, когда пожелаете. — Взяла папку и вручила ее Брунетти.

— Ах да! — И принял ее с благодарной улыбкой, прежде чем повернуться к двери.

Когда достиг выхода, еще раз повернулся и напоследок снова поблагодарил, прежде чем выйти за сестрой Кларой.

Во дворе она повернула налево, снова вошла в здание и направилась по широкому коридору. В конце его в большой светлой комнате сидела кучка стариков. Двое или трое вели разговоры, — по видимости бессвязные от долгих повторений. Полдюжины сидели в своих креслах — вспоминали, о чем-то сокрушались…

— Это дневная комната, — без необходимости пояснила сестра Клара.

Оставив Брунетти, приблизилась и подняла журнал, который вывалился из руки старой женщины, отдала его ей и задержалась немного поговорить. Он услышал несколько подбадривающих слов на венецианском диалекте и обратился к ней тоже на диалекте:

— А тем домом, где сейчас моя мать, тоже управляет ваш орден?

— Это какой? — спросила она, как видно, не из любопытства, но по привычке выражать сочувствие. Что ж, это естественно при том, чем она занимается.

— В Доло.

— А-а… да, наш орден там уже много лет. Почему вы хотите перевести мать сюда?

— Так будет ближе и ко мне, и к брату. Может быть, и жены наши более охотно станут к ней заходить.

Клара кивнула, — кому как не ей знать: неохотно посещают люди стариков, особенно если это не их родители. Проводила его обратно по коридору и во двор.

— Там много лет была одна сестра… кажется, ее перевели сюда, примерно год назад, — молвил Брунетти рассчитанно небрежно.

— Да, и как ее звали? — На этот раз в голосе вежливое любопытство.

— Сестра Иммаколата. — Он глядел на нее с высоты своего роста — как отреагирует.

Не уловил — то ли споткнулась, то ли слишком сильно топнула по неровному мощению.

— Вы ее знаете?

Явно борется с собой, чтобы не лгать. Наконец сказала «да».

Делая вид, что не заметил ее реакции, он стал доверительно объяснять:

— Эта сестра очень добра была к моей матери, вот она и привязалась к ней. Мы с братом с такой радостью узнали, что сестра здесь. Она, ну, вы понимаете… вроде как успокаивающе действовала. — Опять кинул взгляд сверху. — Уверен, вам-то известно, как это бывает со стариками. Иногда они… — и не договорил.

Сестра Клара открыла очередную дверь:

— А это кухня.

Брунетти осмотрелся — надо проявить интерес.

Закончив инспекцию кухни, пошли в противоположном направлении — к лестнице.

— Пациентки там, наверху. Синьора Вьотти сегодня уехала с сыном на денек, так что вы можете посмотреть ее комнату.

Брунетти не стал говорить сестре, что, по его мнению, подумала бы об этом синьора Вьотти, и последовал за ней по еще одному коридору — этот окрашен в светло-кремовый цвет с теми же вездесущими поручнями.

Клара открыла дверь, и он заглянул в комнату и произнес все, что полагается говорить при встрече с уютной стерильностью. По окончании этой процедуры сестра опять направилась к лестнице.

— Прежде чем повидать мать-настоятельницу, я хотел бы поздороваться с сестрой Иммаколатой, — выразил желание Брунетти и поспешно добавил: — Если возможно, конечно, — если не буду отрывать сестру от ее обязанностей.

— Сестры Иммаколаты здесь больше нет, — сообщила она сдавленным голосом.

— О, как жаль, грустно это слышать. Моя мать будет очень расстроена. И брат тоже. — Попытался придать голосу интонацию покорности, — он мыслит философски. — Но дело Господне надо делать независимо от того, куда нас направляют. — Монахиня никак на это не отозвалась, и он поинтересовался: — Что, ее перевели на работу в другой дом престарелых, сестра?

— Ее больше нет с нами.

Он резко остановился, будто в изумлении:

— Умерла? Господи Боже, сестра, это ужасно! — Потом, вспомнив о благочестии и о том, что оно предписывает, прошептал: — Да помилует Господь душу ее!

— Да помилует Господь душу ее, истинно так. — И обернулась к нему. — Она ушла из ордена. Не умерла. Один пациент застал ее за кражей денег из его комнаты.

— Господи, какой кошмар! — воскликнул Брунетти.

— А когда он поймал ее, она толкнула его на пол и сломала ему запястье. Потом ушла, просто исчезла.

— Полицию вызывали?

— Нет, по-моему. Никто не хотел устраивать скандал.

— Когда это случилось?

— Несколько недель назад.

— Ну, думаю, надо сообщить в полицию. Такая личность не должна гулять на свободе. Воспользоваться доверием и слабостью стариков… это отвратительно.

Сестра Клара воздержалась от ответных комментариев. Впустила его в узкий холл, повернула направо и остановилась перед тяжелой деревянной дверью. Постучалась, услышала изнутри голос, открыла дверь и вошла внутрь. Через несколько секунд она появилась:

— Мать-настоятельница примет вас.

Брунетти поблагодарил ее:

— Permesso. — И ступил внутрь, закрыв за собой дверь — узаконил свое присутствие здесь.

Огляделся: практически пусто, единственное украшение — огромное резное распятие на дальней стене. Возле него стояла высокая женщина в орденском облачении с соответствующих размеров крестом на широкой груди. Выглядела она так, будто пребывала до того на коленях перед распятием и только что поднялась. На Брунетти смотрела без любопытства и без энтузиазма.

— Да? — проговорила она так, будто он оторвал ее от интереснейшей беседы с джентльменом в набедренной повязке.

— Я спрашивал, можно ли поговорить с матерью-настоятельницей.

— Я — мать-настоятельница ордена. Что вам угодно?

— Мне бы узнать немного об ордене.

— С какой целью?

— Чтобы лучше понимать вашу святую миссию, — ответил он абсолютно нейтральным тоном.

Она двинулась от распятия к креслу с жесткой спинкой, слева от пустого камина. Опустившись в него, указала Брунетти на кресло поменьше, слева от нее. Он уселся лицом к ней.

Настоятельница долгое время ничего не говорила — знакомая ему тактика: обычно провоцирует человека заговорить, причем необдуманно. Молчал, изучая ее лицо: в темных глазах светится ум, тонкий нос говорит об аристократизме или аскетизме.

— Кто вы? — спросила она.

— Комиссар Гвидо Брунетти.

— Из полиции?

Он кивнул.

— Нечасто полиция является с визитом в монастырь, — констатировала наконец, после длинной паузы.

— Это зависит от того, что происходит в монастыре, полагаю.

— И что это значит?

— Именно то, что сказано, мать-настоятельница. Мое присутствие здесь вызвано тем, что происходит среди членов вашего ордена.

— Например? — иронически осведомилась она.

— Например, злостная клевета, оскорбление личности, недонесение в полицию о преступлении. И это лишь те преступления, которым я сам был свидетелем и готов давать показания.

— Я не имею понятия, о чем вы говорите.

Брунетти ей поверил.

— Член вашего ордена сегодня рассказал мне, что Мария Теста, ранее известная как сестра Иммаколата, была членом вашего ордена, исключена из него за попытку украсть деньги у одного из ее пациентов. Далее мне сказали, что при попытке совершить кражу она толкнула того, кто был жертвой, на пол, сломав ему запястье.

Подождал, не последует ли комментария, и, убедившись, что его нет, продолжал:

— Если все это произошло, то совершено преступление, и не одно: второе состоит в том, что о первом не сообщили в полицию. Если же всего этого не произошло, то персона, которая рассказала мне это, обвиняется в злостной клевете.

— Это вам сестра Клара наговорила?

— Не имеет значения. Важно, что в этом обвинении может отражаться ни на чем не основанное убеждение, существующее среди членов вашего ордена. — Помолчал и добавил: — Если ничего не было.

— Ничего не было, — молвила она.

— Тогда почему ходит такой слух?

Первый раз она улыбнулась — не слишком привлекательное зрелище.

— Вы же знаете женщин: сплетничают, особенно друг о дружке.

Брунетти — всегда был в этом уверен, только касательно мужчин, — слушал, но не реагировал. Она продолжала:

— Сестра Иммаколата вовсе не бывший, как вы полагаете, член нашего ордена. Совсем наоборот — она все еще связана своими обетами.

Затем, поскольку он мог не знать, каковы они, перечислила, отгибая пальцы правой руки:

— Бедность. Целомудрие. Смирение.

— Если она решила уйти, то по какому закону остается членом вашего ордена?

— По Божьему закону!

Резкость ее ответа свидетельствовала: она больше него знает о таких вещах.

— Имеет ли этот специфический закон легальную силу?

— Если нет, то с обществом, которое это дозволяет, что-то не так.

— Охотно допускаю, что с нашим обществом много всего не так, мать-настоятельница, но не допускаю, что в это «много» входит закон, не позволяющий двадцатисемилетней женщине изменить свое решение, сделанное в подростковом возрасте.

— И как же это вы узнали ее возраст?

Игнорируя вопрос, Брунетти спросил сам:

— Есть ли какая-то причина, по которой вы утверждаете, что Мария по-прежнему член вашего ордена?

— Я ничего не «утверждаю», — с тяжелым сарказмом произнесла она. — Лишь говорю правду Господню. Это Он будет отпускать ей грех, я же буду только приветствовать ее возвращение в орден.

— Если Мария не делала того, в чем ее обвиняют, почему она решила покинуть орден?

— Я не знаю Марии, о которой вы говорите. Я знаю только сестру Иммаколату.

— Как угодно, — согласился Брунетти. — Почему она решила покинуть ваш орден?

— Она всегда была своевольной бунтаркой. Всегда с трудом подчинялась воле Бога и большей мудрости ее начальства.

— Это, я так понимаю, синонимы? — спросил Брунетти.

— Шутите, ежели угодно, но на свой страх и риск.

— Я тут не для шуток, мать-настоятельница. Я тут затем, чтобы выяснить, почему она оставила место, где работала.

Монахиня обдумывала эту его декларацию довольно долго. Брунетти смотрел, как одна ее рука поднялась к распятию на груди — совершенно неосознаваемым, невольным жестом.

— Поговаривали… — начала она, но не закончила: опустила глаза, увидела, чем занимается ее рука, и убрала ее с креста, опять взглянула на него. — Она отказалась подчиниться приказу, данному ее начальством, и, когда я назначила ей духовное наказание за этот грех, она ушла.

— Вы говорили с ее исповедником?

— Да. Когда она ушла.

— А он вам говорил что-нибудь, что она ему могла сказать?

Она ясно дала понять, что это вопрос вопиюще неуместный.

— Если она говорила с ним на исповеди, конечно, он не мог сказать мне. Тайна исповеди священна.

— Только жизнь священна, — парировал Брунетти, — и тут же пожалел о сказанном.

Заметил, как она проглотила ответ, встал и поблагодарил.

Если она и удивилась внезапности, с какой он прекратил беседу, то виду не подала. Он прошел к двери и открыл ее. Оглянулся попрощаться: она неподвижно сидит в кресле, а пальцы трогают распятие.

Глава 12

Он проделал свой путь до дома, остановился, купил минеральной воды и был у себя в семь тридцать. Стоило открыть дверь, как тут же понял — все семейство в сборе: Кьяра и Раффи в гостиной, смотрят телевизор — и смеются над чем-то там, а Паола в своем кабинете увлеченно подтягивает певице, исполняющей арию из Россини.

Отнес бутылки на кухню, поздоровался с детьми и прошел по коридору к Паоле. На книжной полке — маленький CD-плеер. Паола, с квадратиком либретто в руке, сидит и поет.

— Чечилия Бартоли? — блеснул он эрудицией, входя.

Она подняла глаза, изумленная — узнал голос певицы. Не подозревает, что он видел ее имя на новом диске Барбери, купленном ею неделю назад.

— Откуда ты знаешь? — На миг она забыла об «Unavoce росо fа» [25].

— Мы всё видим, — пояснил он, потом внес поправку: — В данном случае всё слышим.

— Ой, Гвидо, не дури! — засмеялась. Закрыла либретто и положила его на стол возле себя, дотянулась, выключила музыку.

— Как ты думаешь, дети захотят пойти куда-нибудь поужинать? — спросил он.

— Нет, смотрят какое-то дурацкое кино — не кончится раньше восьми, — а у меня уже есть что приготовить.

— А что? — Он вдруг почувствовал зверский голод.

— У Джанни сегодня была прекрасная свинина.

— Отлично! Как будешь готовить?

— С белыми грибами.

— А полента?

Она улыбнулась ему:

— Конечно. Неудивительно, что ты отрастил такой животик.

— Какой еще животик? — И он незаметно его втянул.

Она не ответила, и он напомнил:

— Сейчас ведь конец зимы.

Чтобы отвлечь ее, а может, самому отвлечься от обсуждения живота, он рассказал о событиях дня, начиная с того, как утром ему позвонил Витторио Сасси.

— Ты ему перезвонил потом? — спросила Паола.

— Нет, был слишком занят.

— Так почему бы сейчас не позвонить? — И, оставив его у телефона в своем кабинете, ушла на кухню ставить воду для поленты.

Он появился спустя десять минут.

— Ну и как? — спросила она, вручая ему стакан дольчетто.

— Спасибо, — пробормотал он и отпил. — Я сказал ему, как она и где она.

— Что он за человек на слух?

— Достаточно приличный, чтобы помочь ей найти работу и место для житья. И побеспокоился позвонить мне, когда это случилось.

— Что это было, по-твоему?

— Мог быть несчастный случай, а могло и что-то похуже. — Он прихлебывал вино.

— Ты имеешь в виду, что кто-то пытался ее убить?

Он кивнул.

— Зачем?

— Это зависит от того, кого она видела с тех пор, как поговорила со мной. И что им сказала.

— Неужели она могла быть такой безрассудной?

Паола знала о Марии Тесте только то, что говорил все эти годы о сестре Иммаколате Брунетти, а он хвалил ее терпение и милосердие монахини. Вряд ли по такого рода информации можно судить, как поведет себя эта молодая женщина в ситуации, описанной Брунетти.

— Сомневаюсь, что она представляла это себе как безрассудство. Ведь большую часть жизни провела в монахинях, Паола, — сказал он так, будто это все объясняло.

— Ну и что это означает?

— Что у нее не очень верные представления о том, как люди ведут себя. Вероятно, она никогда не сталкивалась с человеческим злом или лживостью.

— Ты ведь говорил, что она сицилийка?

— Это не повод для шуток.

— Я и не думала шутить, Гвидо, — возразила Паола оскорбленно, — я серьезно. Если она выросла в этом обществе… — И отвернулась от плиты. — Сколько ей было, говоришь, когда вступила в орден?

— Пятнадцать, кажется.

— Так вот, если она выросла на Сицилии, то вдоволь повидала всякого — ну как ведут себя люди, — чтобы принимать возможность злого умысла. Не романтизируй ее, она не святая с фрески, которая упадет в обморок при первом взгляде на что-то неприличное или узнав про дурной поступок.

Брунетти горячо возразил:

— Убийство пятерых стариков вряд ли можно назвать просто дурным поступком.

Паола лишь посмотрела на него — и отвернулась, посолить кипящую воду.

— Ну ладно, ладно, знаю, особых доказательств нет, — пошел он на компромисс.

Паола все не оборачивалась, и он уступил:

— Ну ладно, доказательств нет. Но тогда откуда взялся слух, что она крала деньги и толкнула старика? И почему ее сбили и оставили у дороги?

Паола открыла пачку кукурузной муки, стоявшую тут же, у кастрюли, взяла горсть и заговорила, а сама тонким ручейком сыпала муку в кипяток из одной руки и помешивала в кастрюле другой:

— Могли просто сбить и уехать. А одиноким женщинам больше делать нечего, как сплетничать.

Брунетти был поражен, даже рот открыл:

— И это говоришь ты, считающая себя феминисткой? Не дай мне бог услышать, что феминистки говорят о тех, которые живут одни.

— Вот это я и имею в виду, Гвидо. Все равно — женщины или мужчины. — И ничуть не опасаясь возражений, продолжала сыпать кукурузную муку в кипящую воду, тихонько помешивая. — Оставь людей надолго одних, и все, что они смогут — сплетничать друг о друге. А еще хуже, когда не на что отвлечься.

— На что-то вроде секса? — Это он попробовал ее шокировать или хотя бы насмешить.

— Особенно — если нет секса.

Она наконец перестала добавлять кукурузную муку, а Брунетти стал обдумывать то, что они сейчас тут наговорили.

— Помешай, а, пока я соберу на стол? — Отошла, освободив ему место у плиты и протянув деревянную ложку.

— Я лучше накрою на стол. — И открывая буфет стал не торопясь доставать оттуда тарелки, стаканы, ложки и вилки. — А салат будет?

Когда Паола кивнула, он вытащил четыре салатные чашки и поставил на стойку.

— Что на десерт?

— Фрукты.

Он достал еще четыре тарелки, сел на свое место и взял стакан, отпил.

— Ладно, может, это был несчастный случай и не исключено — совершенно случайно о ней дурно говорят в доме престарелых. — Поставил стакан и налил еще вина. — Ты так думаешь?

Она еще разок помешала поленту и положила деревянную ложку поперек кастрюли.

— Нет, я думаю, кто-то пытался ее убить. И кто-то запустил эту историю про деньги. Все, что ты когда-либо рассказывал мне о ней, свидетельствует: невозможно, чтобы она крала или лгала. И сомневаюсь, что те, кто знают ее, поверят в это. Только если эта история исходит от кого-то облеченного властью. — Она взяла его стакан, отпила и поставила на место. — Забавно, Гвидо, что я сейчас слушала то же самое.

— Что «то же самое»?

— В «Цирюльнике», замечательная ария — только не перебивай меня и не говори, что там полно таких. Я о той, где этот, как его… Дон Базилио, учитель музыки, говорит о клевете, о том, как она разрастается и как в конце концов тот, кого оболгали… — и Паола ошеломила Брунетти, пропев последние слова басовой арии богатым сопрано: — «Avvilito, calpestrato, sotto il pubblico flagello per gran sorte va а crepar» [26].

Она еще не допела, а дети уже торчали в кухонных дверях, глядя в изумлении на мать. Когда Паола замолкла, Кьяра выпалила:

— Мама, а я и не знала, что ты так поешь!

Паола посмотрела не на дочь, а на мужа и ответила:

— Всегда есть что открыть для себя в людях, которых вроде бы хорошо знаешь.

К концу трапезы всплыла тема школы, и с неизбежностью перехода дня в ночь Паола спросила Кьяру про уроки религии.

— Я бы не стала на них ходить. — И Кьяра взяла яблоко из вазы с фруктами в середине стола.

— И почему вы не разрешаете ей не ходить туда?! — вмешался Раффи. — Все равно пустая трата времени.

Паола оставила его высказывание без внимания.

— Почему ты так говоришь, Кьяра?

Та лишь пожала плечами.

— Уверена, что у тебя есть дар речи, Кьяра.

— Ой, хватит, мам! Когда ты начинаешь говорить со мной таким тоном, я уже знаю — ты не станешь слушать ничего, что я скажу.

— И что же это за тон, позвольте узнать? — осведомилась Паола.

— Вот этот самый! — отбрила Кьяра.

Паола безмолвно обратила взор на мужскую часть семьи в поисках поддержки — недозволенная атака со стороны младшего чада, — но встретила столь же молчаливое суровое осуждение. Кьяра, пригнувшись, чистила яблоко, кожуру снимала единой полоской, ее уже хватило бы, чтобы протянуть через стол.

— Извини, Кьяра, — проговорила Паола.

Та метнула на нее взгляд, удалила остаток кожуры, отрезала кусок яблока и положила на ее тарелку.

Брунетти решил — время возобновить переговоры:

— Почему ты не хочешь ходить на занятия, Кьяра?

— Раффи правильно говорит: трата времени. Я запомнила весь катехизис в первую неделю, и все, что мы делаем, — рассказываем его наизусть, когда он нас спрашивает. Скучно — лучше почитала бы или сделала другие уроки. Но хуже всего — он не любит, когда мы задаем вопросы.

— Какого рода вопросы? — Он как раз получил последний кусок яблока, а Кьяра взяла чистить другое.

— Ну, сегодня, — она сосредоточила внимание на ноже, — он говорил, что Бог — наш отец, и все повторял: «Он», «Его» и так далее. И я подняла руку и спросила: Бог — дух или нет. Он сказал — да, дух. Тогда я спросила, правильно ли, что дух отличается от человека потому, что у него нет тела, он нематериален. Он согласился, а я задала вопрос: как Бог может быть мужчиной, если он — дух и у него нет ни тела, ничего.

Брунетти над опущенной головой Кьяры бросил взгляд на Паолу — опоздал: на лице ее нет и следа торжествующей улыбки.

— И что сказал падре Лючано?

— Ой, он прямо набросился на меня. Сказал — я что-то из себя изображаю. — Посмотрела на него, забыв о яблоке. — Но я ничего не изображаю, — правда, хотела узнать. Не понимаю этого: в смысле — Бог не может быть сразу и тем и тем, разве… — Поймала себя на том, что чуть не использовала обсуждаемое местоимение. — Разве это возможно?

— Не знаю, ангел мой, с тех пор как я это все учил, прошло много лет. Думаю, Бог может быть всем, чем захочет. Он, видимо, настолько велик, что наши мелочные правила насчет реальности вещества и нашей крохотной вселенной ничего для него не значат. Ты об этом не думала?

— Нет, не думала. — Она отодвинула свою тарелку, поразмыслила. — Наверно, такое возможно. — Опять пауза на раздумья. — Можно я пойду делать уроки?

— Конечно. — Он протянул руку и взъерошил ей волосы. — Если будут затруднения с математикой, серьезные, — приноси мне.

— А что ты сделаешь, папа, — расскажешь мне, что не можешь помочь, потому что с тех пор, как ты учился в школе, математика стала совсем другой? — со смехом спросила Кьяра.

— Разве не так я всегда поступаю с твоей домашней работой по математике, дорогая?

— Да. Наверно, ты и не можешь иначе?

— Боюсь, что так. — И он откинулся на спинку стула.

Глава 13

Вечером Брунетти посвятил себя чтению ранних отцов церкви — форме досуга, которой обычно не слишком увлекался. Однако вторжение религиозной темы в личную и в профессиональную жизнь не в его силах предотвратить. Начал с Тертуллиана, но немедленно возникшая неприязнь к этому напыщенному пустословию заставила его перейти к писаниям Святого Бенедикта. Тут он набрел на такой пассаж: «Муж, коего ведет неумеренная любовь, столь страстно соединяющийся со своей женой, что даже если бы она не была женой ему, а он все равно хотел бы ее иметь, творит грех».

— «Иметь»? — произнес он вслух, поднимая глаза от страницы и надеясь воздействовать на Паолу — сидит подле него, почти засыпает над заметками к уроку, который ей предстоит завтра провести.

— А-а-а?… — вопросительно протянула она.

— И мы позволяем этим людям обучать наших детей?!

Он прочел ей этот текст и скорее почувствовал, чем увидел ее реакцию.

— Что это значит? — решил уточнить он.

— Это значит, что, если людей посадить на диету, они будут думать о еде. Заставлять бросить курить — все мысли о сигаретах. Мне кажется, логично так: скажите человеку, что не должен заниматься сексом, — станет одержим этим предметом. А тогда — давайте ему возможность учить других, как жить половой жизнью… и не оберетесь неприятностей. Вроде как слепой учит истории искусств.

— Почему ты никогда мне ничего такого не говорила? — спросил он.

— Мы же условились, и я обещала: никогда не вмешиваюсь в религиозное обучение детей.

— Но это же сумасшествие! — Он хлопнул рукой по страницам раскрытой книги.

— Конечно, сумасшествие, — ответила она совершенно спокойно. — Но разве большее, чем основная часть того, что они видят и читают?

— Не знаю, о чем ты.

— Мадонна, секс-клубы, секс по телефону… перечислять можно без конца. Это всего лишь обратная сторона той же медали, явления, породившего того маньяка, который это написал. — Показала на книгу в его руках. — И там и там секс превратился в навязчивую идею. — И Паола вернулась к своему.

Через несколько секунд Брунетти сказал:

— Но…

И молчал, пока она на него не взглянула. А когда на него обратили внимание, повторил:

— Но неужели они действительно рассказывают детям подобное?

— Я тебе напомнила, Гвидо — это все на твое усмотрение. Ведь не кто иной как ты настаивал, чтобы они изучали… сейчас — твоя точная формулировка — «западную культуру». Ну так Святой Бенедикт — это из него тот злосчастный пассаж? — и есть часть западной культуры.

— Но не могут же их такому учить!

— Спроси Кьяру. — Она опять склонилась над заметками.

Оставленный во взрывоопасном состоянии Брунетти решил: на следующий день так и сделает. Закрыл книгу, отложил и вытащил из стопки на полу возле дивана другую. Устроился поудобнее и углубился в «Историю Иудейской войны» Иосифа Флавия, как раз добрался до описания осады императором Веспасианом Иерусалима, когда зазвонил телефон. Он протянул руку к небольшому столику рядом и взял трубку.

— Брунетти слушает.

— Синьор, это Мьотти.

— Да, Мьотти, что случилось?

— Подумал, что надо вам позвонить, синьор.

— Зачем, Мьотти?

— Один из тех людей, к которым ходили вы с Вьянелло, мертв. Я сейчас там.

— Кто это?

— Синьор да Пре.

— Что случилось?

— Мы… не уверены.

— Что значит — не уверены?

— Может, лучше вам прийти и взглянуть, синьор.

— Где вы?

— Мы у него в доме, синьор. Это…

Брунетти прервал его:

— Я знаю, где это. Что произошло?

— В квартиру под ним с потолка потекла вода, и сосед поднялся посмотреть, что случилось. У него был ключ, так что он вошел и обнаружил да Пре на полу в ванной.

— И что?

— Похоже, упал и сломал шею, синьор.

Он подождал дальнейших разъяснений, но ничего не последовало.

— Позвоните доктору Риццарди.

— Уже сделано, синьор.

— Хорошо. Буду минут через двадцать.

Он положил трубку и повернулся к Паоле: перестала читать — заинтересовалась, чем кончится разговор.

— Да Пре. Упал и сломал шею.

— Маленький горбун?

— Да.

— Бедняга, вот не повезло! — отреагировала она импульсивно.

Брунетти воспринимал такое по-другому, конечно, — в соответствии со своими положением и профессией.

— Может быть.

Паола посмотрела на часы.

— Почти одиннадцать.

Брунетти уронил Флавия на Святого Бенедикта и поднялся.

— Стало быть, до утра.

Она тронула его за руку:

— Шарф надень, Гвидо, сегодня холодно.

Он нагнулся и поцеловал ее в макушку, взял пальто, не забыл шарф и вышел из дома.

Когда добрался к да Пре, увидел: полицейский в форме стоит через улицу от парадной двери. Узнав Брунетти, тот отдал честь и сказал в ответ на вопрос, что доктор Риццарди уже прибыл. Наверху — другой полицейский, Корсаро: в открытых дверях квартиры, тоже отдал ему честь и отошел в сторону.

— Доктор Риццарди на месте, синьор.

Комиссар вошел и направился в дальнюю часть квартиры, — оттуда виден свет и доносятся мужские голоса. Шагнул, по-видимому, в спальню: у стены — низкая кровать, маленькая, как колыбель. Двигаясь дальше, ступил во что-то мягкое и жидкое. Сразу остановился и позвал:

— Мьотти!

Молодой полицейский тут же появился в дверях на дальней стороне комнаты.

— Да-да, синьор?

— Включите свет!

Мьотти сделал это, и Брунетти глянул на свои ступни, тщетно пытаясь утихомирить бессознательный страх, что он стоит в крови. Вздохнул с облегчением — это всего лишь мокрый ковер, пропитавшийся водой, которая натекла через открытую дверь ванной. Пошел дальше по комнате и остановился у освещенного дверного проема: там разные звуки, двигаются люди… Войдя, он увидел доктора Риццарди: склонился над лежащим на спине мертвым телом, как много, много раз.

Услышав шум позади себя, встал, подал было руку, но потом убрал и стянул тонкую резиновую перчатку, снова подал руку:

— Виопа sera, Гвидо.

Он не улыбался, но если бы и вздумал, это мало что изменило бы в аскетической суровости его лица. Слишком долгое созерцание насильственной смерти во всех видах сточило плоть с носа и щек, как будто лицо его сделано из мрамора и каждая смерть отколупывала очередной крохотный кусочек.

Риццарди отступил в сторону, открыв взору Брунетти маленькое тело: став в смерти еще меньше, да Пре как будто лежал у ног великанов. На спине, голова откинута назад, но не касается пола — одетая черепаха, которую перевернули и оставили лежать на спинном щитке забавляющиеся мальчишки.

— Что случилось? — спросил Брунетти.

Только сейчас он заметил, что у Риццарди брючины промокли от колена до щиколотки, а его собственные туфли мокнут, потому что он стоит в воде, на полсантиметра покрывающей пол вокруг.

— Похоже, он открыл воду, набрать ванну, и поскользнулся на полу.

Брунетти посмотрел: ванна пуста, вода закрыта, круглая черная резиновая пробка лежит на бортике. Снова взглянул на мертвеца: в костюме и галстуке, но носков и туфель на нем нет.

— Поскользнулся на плитках босиком? — задал вопрос Брунетти.

— Похоже, что так, — ответил Риццарди.

Комиссар попятился из ванной, и Риццарди, закончивший свою работу, последовал за ним. Брунетти осмотрел спальню, хотя понятия не имел, что ищет. Три окна с задернутыми на ночь шторами, несколько картин на стенах, кажется, что их повесили десятилетия назад и больше не замечали. Коврик, толстый и старый, что-то персидское, теперь размок, цветы потускнели. Красный шелковый халат лежит поперек в ногах кровати, а под ней, как раз за той точкой, до которой дошла вода, маленькие туфли да Пре, аккуратно поставленные вместе, поверх них аккуратно сложены черные носки.

Брунетти пересек комнату, наклонился и поднял туфли. Держа в другой руке носки, перевернул туфли и посмотрел на подошвы. Черная резина на каблуках и подошве блестящая и гладкая, как обычно у туфель, которые носят только в помещении. Единственные следы носки — две серые стертые отметины на внешней стороне каблуков. Он поставил туфли и опять положил на них маленькие носки.

— Никогда не видел никого, кто умер бы таким образом, — сказал Риццарди.

— Давным-давно был вроде фильм или что-то такое — про кого-то заболевшего чем-то, от чего выглядишь как слон? Он не так разве умер?

Риццарди помотал головой.

— Я не видел. Читал про такие вещи, по крайней мере об опасности падения для таких людей. Но обычно у них происходит перелом позвоночника.

Риццарди остановился и отвел взгляд, Брунетти ждал, понимая — тот мысленно просматривает медицинскую литературу. Через несколько секунд Риццарди поправил себя:

— Нет, я не прав. Случалось, не часто, но бывало.

— Ну, может быть, ты найдешь тут нечто отличающееся настолько, что внесешь свое имя в медицинские учебники, — сказал Брунетти ровным тоном.

— Возможно.

Риццарди направился к своему черному врачебному чемоданчику, который стоял на столе у двери, бросил внутрь резиновые перчатки и захлопнул его.

— Я займусь им утром в первую очередь, Гвидо, но вряд ли смогу рассказать тебе что-то, чего не знаю сейчас. У него переломилась шея, когда голова откинулась назад при падении.

— Смерть была мгновенной?

— Должна была быть. Перелом чистый. Он почувствовал удар от падения на спину, но прежде, чем ощутил какую-нибудь боль, уже умер.

— Спасибо, Этторе, я тебе позвоню. На случай, если найдешь что-то еще.

— После одиннадцати. — И врач снова протянул руку.

Комиссар пожал ее, и тот вышел из комнаты. Брунетти услышал негромкие голоса — доктор что-то сказал Мьотти — и потом, как закрылась дверь квартиры. Мьотти появился в спальне, а за ним — Фосколо и Павезе, сотрудники лаборатории. Брунетти, кивнув, обратился к ним:

— Мне нужны все отпечатки, какие сможете снять, особенно в ванной, особенно — вокруг ванны. И фотографии со всех возможных углов. — И отошел, чтобы они увидели то, что лежало внутри.

Павезе двинулся по комнате и поставил свой кофр с камерой в сухом углу, вытащил части треноги и начал ее собирать.

Брунетти встал на колени, совершенно не обращая внимания на воду. Перенес свой вес на ладони и нагнулся вперед, поворачивая голову из стороны в сторону, чтобы ему предстала панорама пола перед дверью ванной.

— Если найдете фен, — сказал он Фосколо, — может, высушите эту воду, только не вытирайте, и сделайте несколько снимков поверхности вот здесь. — И обвел рукой широкий круг, показывая всю нужную область.

— Зачем, синьор? — спросил фотограф.

— Я хотел бы посмотреть, есть ли там следы трения, какой-то признак, что его затащили в ванную.

— Похоже, да, синьор? — поинтересовался Павезе, крутя винты, которыми его камера крепилась к вершине треноги.

Вместо ответа Брунетти указал на несколько еле видных под тонким слоем воды отметин:

— Здесь. И вот здесь.

— Я их сниму, синьор, не беспокойтесь.

— Спасибо.

Брунетти оттолкнулся от пола, встал и повернулся к Мьотти.

— Есть пара перчаток? Я забыл прихватить.

Мьотти полез в карман тужурки и вытащил полиэтиленовую упаковку перчаток, разорвал ее и вручил пару Брунетти. Пока тот натягивал, Мьотти вынул вторую пару и тоже надел.

— Если бы вы хотя бы сказали мне, что мы ищем, синьор…

— Сам не знаю. Что-нибудь, что покажет, как с ним это кто-то мог сделать или что у них за причина была.

Брунетти понравилось, что Мьотти не сделал замечания — объяснение не слишком-то отвечает на вопрос.

Он вышел в гостиную и внимательно осмотрел комнату, где беседовал с да Пре. Коробочками по-прежнему заставлены все поверхности. Подошел к серванту и открыл верхний ящик между двух дверок: еще табакерки, некоторые отдельно завернуты в вату — прямо квадратные яйца в гнездышках. И во втором ящике тоже, и в третьем. В нижнем ящике — бумаги. Сверху аккуратная картонная папка, в ней бумаги, уложенные с военной четкостью, но под ней были еще кучи бумаг, перемешанных как попало, без папок, часть лежит лицом вниз, часть — лицом вверх, что-то сложено пополам, что-то — в четверть. Он вытащил папку и бумаги обеими руками, но тут обнаружил, что положить их некуда: все занимают коробочки.

Наконец решил забрать их на кухню — разложил там на деревянном столе. Как и думал, картонная папка содержала копии писем, которые да Пре писал торговцам антиквариатом и частным владельцам, запрашивая возраст, происхождение и цену табакерок. Поглубже — счета за продажу чуть ли не сотен коробочек, некоторые по двадцать и более штук сразу.

Он отложил папку в сторону и просмотрел другие бумаги, но надежда найти в них какой-нибудь намек на причину смерти да Пре не оправдалась. Счета за электричество, письмо от предыдущего владельца квартиры да Пре, рекламка из мебельного магазина в Виченце, газетная статья об эффектах длительного употребления аспирина, вкладыши-инструкции от разных обезболивающих с перечислением побочных действий…

В других комнатах работали, судя по доносившимся оттуда звукам, судебные эксперты: в ванной фотографировали тело — он видел постоянные вспышки света. Под этот аккомпанемент Брунетти обратил внимание на спальню и кухню, но не нашел ничего, что указывало бы на что-то более зловещее, чем несчастный случай. Мьотти, который нашел коробку со старыми журналами и газетами, преуспел не больше.

Уже после часу ночи посланным из больницы разрешили забрать тело, а к двум закончили и криминалисты. Брунетти попытался вернуть на места все бумаги и предметы, сдвинутые, когда они с Мьотти осторожно прокладывали свой путь по жилищу, но куда девать бесчисленные мелкие табакерки, которые опыляли, отодвигали, заталкивали назад и ставили на пол. Наконец сдался и содрал с себя перчатки, велел и Мьотти сделать то же.

Когда эксперты — целая группа — увидели, что Брунетти готов уходить, они обрадованно собрали свои кофры, камеры, саквояжи и щетки: работа окончена, можно уйти от этих ужасных коробочек, которые доставили им столько трудов.

Комиссар довольно долго тянул, прежде чем сказал Мьотти, чтобы тот не трудился приходить в квестуру до десяти, хотя знал, что молодой человек будет там уже к восьми, если не раньше.

Снаружи в лицо ему ударил туман — был самый смертельный, самый сырой час ночи. Кутая шею в шарф, он пошел на остановку Академии, но, добравшись туда, увидел, что опоздал на лодку на десять минут, а значит, до следующей сорок минут. Решил идти пешком, извилистым путем — через площадь Сан-Барнаба, мимо запертых ворот университета, мимо дома Гольдони, тоже запертого на ночь. Никого не видел, пока не оказался на площади Сан-Поло, где охранник в зеленом завершал обход, а рядом с ним шла кроткая немецкая овчарка.

Мужчины кивнули друг другу, проходя, собака игнорировала Брунетти — тащила хозяина домой, к теплу. Когда он приблизился к подземному переходу, которым кончалась площадь, услышал слабый булькающий звук. Глянул в воду у моста — длиннохвостая крыса медленно уплывает от него. Шикнул на нее, но крыса отнеслась к нему точно так же, как и собака, она тоже держала путь к дому и теплу.

Глава 14

Наутро, прежде чем идти в квестуру, Брунетти задержался в доме, где жил да Пре, и переговорил с Луиджи Вентури, соседом, обнаружившим его тело. От него удалось узнать не больше, чем при телефонном звонке: у да Пре было немного друзей, посетители очень редки, и Вентури не знал, кто они. Единственная родственница, с которой да Пре вообще разговаривал, — двоюродная племянница, живет где-то под Вероной. Прошлым вечером Вентури не слышал и не видел ничего особенного, пока с потолка его кухни не закапала вода. Нет, да Пре никогда не упоминал ни о каких врагах, которые хотели бы его покалечить. Вентури очень странно глянул на Брунетти, когда тот задал последний вопрос, и комиссар поспешил заверить его, что полиция лишь хочет исключить эту малую вероятность. Нет, не было у да Пре привычки открывать дверь, не выяснив предварительно, кто там. Дальнейший допрос показал, что синьор Вентури почти весь вечер смотрел футбол по телевизору и подумал о да Пре и что там происходит в его квартире, только когда пошел на кухню приготовить себе чашку орзоро перед сном, увидел струящуюся по стенке воду и пошел наверх посмотреть, что случилось.

Нет, нельзя сказать, чтобы эти двое дружили. Синьор Вентури — вдовец, да Пре никогда не был женат. Но того факта, что жили они в одном доме, оказалось достаточно, чтобы каждый доверил другому набор ключей, хотя ни один из них до прошлого вечера не имел случая ими воспользоваться. Брунетти не только не узнал от Вентури ничего нового, но и уверился, что узнавать больше нечего.

Среди бумаг, найденных в ящике в квартире да Пре, было несколько писем от адвоката, адрес его офиса — в Дорсодуро, и Брунетти позвонил ему вскоре после того, как прибыл в собственный офис. Адвокат слышал, как обычно все узнают такие новости в Венеции, о смерти да Пре и уже пытался уведомить дочь его кузена. Однако она уехала на неделю в Торонто с мужем — он гинеколог, у него там международная конференция. Адвокат сказал: продолжит попытки связаться с ней, но абсолютно уверен только в одном — событие это произведет на нее впечатление, когда она вернется в Италию.

Брунетти его попросил, но он не дал почти никаких сведений о да Пре. Много лет был его адвокатом, но отношения их оставались на уровне юрист — клиент. Практически ничего не знал о жизни да Пре, хотя, когда ему задали вопрос, рискнул предположить, что по оценке состояние, не считая квартиры, невелико: почти все да Пре вкладывал в табакерки, а их он завещал музею Коррер.

Брунетти позвонил к Риццарди и не успел спросить, как патологоанатом сказал:

— Да, есть синяк на левой стороне подбородка, так же как и вдоль хребта. Оба связаны с падением. Голова откинулась назад, когда он упал, как я тебе и говорил вечером. Умер сразу.

— Не могли его ударить или толкнуть?

— Это возможно, Гвидо. Но ты ведь не станешь заставлять меня это сказать, по крайней мере официально.

Комиссар знал, что лучше не спорить, поблагодарил и повесил трубку. Следующий звонок — фотографу, тот предложил спуститься в лабораторию и посмотреть. Он так и сделал: четыре больших увеличенных снимка — два цветных, два черно-белых — приколоты к пробковой доске на задней стене лаборатории.

Прошел по комнате, встал перед ними, вгляделся, постепенно приближая к ним лицо. Когда почти уперся носом, в нижнем левом квадранте одной из фотографий увидел две тонкие параллельные линии. Приставил палец к линиям и повернулся к Павезе:

— Эти?

— Да. — Фотограф подошел и встал рядом с ним. Вежливо сдвинул его палец тем концом карандаша, где ластик, и провел по двум еле видимым линиям.

— Следы от обуви? — спросил Брунетти.

— Может быть. Но может быть очень много чем еще.

— Вы проверили туфли?

— Фосколо проверил. Задняя часть каблуков стерта, но во многих местах.

— Можно ли надеяться сопоставить отметины на туфлях с этими?

Павезе помотал головой:

— Не так, чтобы кого-нибудь убедить.

— Но его могли затащить в ванную?

— Да, — подтвердил Павезе, но тут же добавил: — Но могло быть много разного: чемоданчик, стул, пылесос.

— Что это, по-твоему, Павезе?

Прежде чем ответить, Павезе постучал концом карандаша по фото.

— Все, что мне известно, находится на снимке, синьор: две параллельные отметины на полу. Могут быть чем угодно.

Брунетти понял, что ничего более определенного от фотографа не добьется, поблагодарил и вернулся в свой кабинет.

Когда вошел, увидел две записки, написанные от руки синьориной Элеттрой. Первая сообщала: некто, по имени Стефания, просила ей позвонить, вторая — синьорина Элеттра нашла какую-то информацию «по поводу того священника». Вот и все.

Он набрал номер Стефании и снова услышал жизнерадостное приветствие, которое предполагало мертвый застой на рынке недвижимости.

— Это Гвидо. Ты еще не продала ту квартиру в Каннареджо?

Голос Стефании потеплел:

— Бумаги подписывают завтра после обеда.

— А свечку против наводнения поставили?

— Гвидо, если бы я думала, что это удержит воды в бухте до подписания бумаг, на коленях сползала бы к Лурдес.

— Так плохо идут дела?

— Тебе неинтересно.

— Немцам продаешь? — спросил он.

— Ja.

— Sehrgut. А про те квартиры выяснила что-нибудь?

— Да, но ничего особо интересного. Все три пребывали на рынке по нескольку месяцев, но дело осложнялось тем, что владелец в Кении.

— В Кении? Я думал, в Турине, в завещании адрес такой.

— Тоже может быть правдой, но в Кении он последние семь лет, так что у него больше нет в Венеции постоянного жилья. Это все превратилось в кошмар по налогам, и никто не хочет разбираться с квартирами, особенно при таком рынке. Ты даже знать не захочешь, какая там путаница.

Нет, думал Брунетти, не захочу, достаточно знать, что наследник семь лет в Кении. Стефания спросила:

— Достаточно ли этого… — Тут голоса ее не стало слышно — зазвонил телефон у нее в кабинете. — Другая линия, надо взять, Гвидо. Господи, только бы по бизнесу!

— Буду за это молиться. И спасибо, Стеффи. Auf Wiedersehen.

Она засмеялась и отключилась.

Он вышел из кабинета и спустился по лестнице к кабинету синьорины Элеттры. Когда он вошел, она подняла глаза и слегка улыбнулась. Сегодня, заметил он, на ней пуританский черный костюм с высокой стойкой. По верху ее — в том же духе, как клерикальный воротничок торчит из-под лацканов у священника, — тонкий слепящей белизны кант из хлопка.

— Вы так представляете себе монашескую простоту, синьорина? — От него не укрылось, что костюм — из натурального шелка.

— Ах, это! — Тон такой, будто только и ждет следующей благотворительной ярмарки, чтобы от этой вещи избавиться. — Все совпадения с духовенством совершенно случайны, уверяю вас, комиссар. — Потянулась к своему столу, достала несколько листков бумаги и передала их ему. — Прочтете это — уверена, поймете мое желание, чтобы это было случайным совпадением.

Он взял бумаги и прочитал две первые строчки:

— Падре Лючано?

— Он самый. Человек много путешествовал, как вы увидите. — И отвернулась к компьютеру, оставив его читать бумаги.

Первая страница содержала краткую историю Лючано Беневенто. Родился в Порденоне сорок семь лет назад, учился в школе, поступил в семинарию в семнадцать лет. Потом в истории провал, в основном что касается того, где он получал священническое образование, школьный табель, прикрепленный к странице сзади, не свидетельствовал, что он принадлежал к числу выдающихся учеников.

Еще студентом семинарии Лючано Беневенто попался на глаза властям, угодив в какую-то неприятность в поезде, причем с участием ребенка. Мать оставила девочку со студентом семинарии, а сама пошла в другой вагон раздобыть бутербродов. Что там случилось, пока ее не было, так и не выяснилось, и последовавшую неразбериху приписали воображению маленькой девочки.

После рукоположения двадцать три года назад падре Лючано назначен в маленькую тирольскую деревушку, где пробыл три года, его перевели, когда отец двенадцатилетней девочки, обучавшейся катехизису, начал рассказывать односельчанам странные истории про падре Лючано и приводить вопросы, которые тот задавал его дочке на исповеди.

Следующее место служения — на юге, там он задержался на семь лет, потом был отослан в дом, устроенный церковью для священников с проблемами. Природа проблем падре Лючано не раскрывалась.

Пробыв там год, назначен в маленький приход в Доломитовых Альпах, прослужил пять лет, никак не выделившись, под началом пастора, отличавшегося такой суровостью правил, какая, говорят, не имела себе равных во всей Северной Италии. После смерти этого пастора падре Лючано стал пастором вместо него, переведен из этой деревни через два года — упоминание об «источнике неприятностей — мэре-коммунисте».

Оттуда падре послан в церквушку на склонах Тревизо, пребывал там год и три месяца, пока его не перевели, год назад, в церковь Сан-Поло, с кафедры ее нынче проповедует и от нее же направлен внести свой вклад в религиозное воспитание городского юношества.

Брунетти закончил читать.

— Как вы это добыли?

— Пути Господни неисповедимы и множественны, комиссар, — спокойно ответила она.

— На этот раз я серьезно, синьорина. Хотел бы знать, как вы получили эти сведения. — Он не ответил на ее улыбку.

Несколько секунд она его рассматривала.

— У меня есть друг, работает в офисе патриарха.

— Друг-церковник?

Она кивнула.

— И он охотно вам это выдал?

Опять кивнула.

— Как вы устроили это, синьорина? Такую информацию они предпочли бы держать вне досягаемости мирян.

— И я предположила бы то же, комиссар.

У нее зазвонил телефон, но она не стала отвечать. Семь звонков — и тишина.

— У него роман с моей подругой.

— Понятно, — сказал он, потом спросил самым нейтральным тоном: — Вы его этим шантажируете?

— Нет, совсем не так. Он уже давно хочет уйти оттуда — просто выйти на улицу и начать нормальную жизнь. Но моя подруга заставляет его оставаться там.

— В офисе патриарха?

Она кивнула.

— В качестве священника?

Ответ тот же — безмолвный.

— Работать с документами и отчетами вроде этого?

— Да.

— Зачем ваша подруга хочет, чтобы он там оставался?

— Предпочла бы вам этого не говорить, комиссар.

Брунетти не стал повторять вопрос, но и не отошел от ее стола.

— Это ни в каком смысле не преступление — то, что он делает. — Она обдумала то, что сказала, и добавила: — Даже наоборот.

— Мне кажется, я должен знать, правда ли это, синьорина.

Впервые за те годы, что они работали вместе, синьорина Элеттра посмотрела на него с откровенным неодобрением и спросила:

— А если я дам слово?

Прежде чем ответить, он посмотрел на бумаги у себя в руках — плохие фотокопии оригиналов, вверху очень нерезкая, но все же различимая, печать патриарха Венеции. Поднял глаза:

— Не думаю, что это необходимо, синьорина. С тем же успехом я усомнился бы в себе.

Она не улыбнулась, но напряжение ее отпустило — это почувствовалось и в позе, и в голосе.

— Спасибо, комиссар.

— Как вы думаете, ваш приятель может достать информацию о священнике, состоящем в ордене, а не о приходском пасторе?

— Если вы назовете мне имя, — конечно, попытается.

— Пио Кавалетти, член ордена Святого Креста.

Она записала имя и взглянула на него:

— Что-нибудь еще, синьор?

— Еще одно. Я слышал сплетню про графиню Кривони. — Синьорина Элеттра — венецианка, — характер сплетни он уточнять не стал. — Касательно священника. Понятия не имею, кто он, но хотел бы, чтобы ваш друг посмотрел, не найдет ли чего.

Синьорина Элеттра сделала еще заметку:

— Я не передам ему это, пока не увижусь с ним, но как раз должна встретиться за ужином.

— У подруги?

— Да. Мы никогда не обсуждаем такое по телефону.

— Боитесь, с ним что-нибудь случится? — Он сам не был уверен, насколько серьезно это сказал.

— Отчасти да.

— А что еще?

— Боимся того, что может случиться с нами.

Он посмотрел на нее — не шутит ли, но нет: лицо каменное, мрачное.

— Вы верите в это, синьорина?

— Эта организация никогда не была добра к своим врагам.

— А вы входите в их число?

— От всего сердца.

Он чуть не спросил почему, но остановил себя. Не то чтобы не хотелось узнать, скорее наоборот, но не стоит начинать сейчас дискуссию на эту тему здесь, в кабинете напротив двери, из которой в любую секунду может выйти вице-квесторе Патта. И Брунетти сказал:

— Буду очень признателен вашему другу за любую информацию, какую он мне даст.

Снова зазвонил телефон, и на этот раз она взяла трубку. Спросила, кто говорит, и попросила подождать на линии, пока она вызовет файлы на экран. Он кивнул ей и с бумагами в руке пошел в свой кабинет.

Глава 15

И вот это человек, думал Брунетти, идя обратно к себе в кабинет, которому он, хоть и неумышленно, доверил религиозное воспитание Кьяры. И нельзя сказать, что они сделали это вместе, — Паола с самого начала предельно ясно заявила, что не желает тут участвовать.

Он знал, даже когда дети только пошли в начальную школу, что она против этой идеи, но социальные последствия открытого отказа от религиозного воспитания пришлось бы терпеть самим детям, а не родителям, решившим за них. Где будет обретаться ребенок, чьи родители отказались от религиозного образования, пока сверстники его учат катехизис и жития святых? Что происходит с ребенком, который не участвует в таком ритуале, как первое причастие и конфирмация?

Брунетти вспомнил прошлогодние заголовки газет: респектабельной бездетной чете (он — врач, она — юрист) Верховный суд Турина отказал в усыновлении ребенка из-за того, что оба — атеисты и потому не станут хорошими родителями.

Он смеялся над той историей об ирландских священниках в Дублине, как будто Ирландия — какая-то страна третьего мира, полузадушенная примитивной религией, но вот здесь, в его собственной стране, знаки того же удушья, пусть они видны лишь предубежденному глазу.

Он не представлял, что делать с падре Лючано, — знал, что законных способов нет. Его никогда не обвиняли в преступлениях, и вряд ли возможно найти в его прежних приходах кого-нибудь, кто открыто высказался бы против него. Эту заразу передавали другим, пусть разбираются, — довольно естественная реакция. А те, кто избавились от него, без сомнения, молчали и будут молчать — ведь это поддерживает их уверенность, что они от него отделались.

Брунетти знал, что общество, скорее, забавляется нарушениями сексуального приличия, рассматривая их как преувеличенные проявления мужского пыла. Этого взгляда он не разделял. Что там за лечение предлагают священникам вроде падре Лючано в том доме, куда его отправляли? Если в записях о нем во время его пребывания там указаны симптомы, то, чем бы его там ни лечили, все оказалось неэффективным.

Вернувшись за стол, он бросил бумаги перед собой, посидел немного, потом встал и подошел к окну. Не увидев ничего интересного, опять сел за стол и собрал все отчеты и бумаги, имеющие отношение к Марии Тесте и разным событиям, которые можно как-то связать с тем, что она рассказала ему в тот спокойный день — теперь уже несколько недель назад. Прочитал их все, время от времени делая пометки. Закончил, несколько минут сидел уставившись в стену, потом снял трубку и попросил соединить его с Оспедале-Чивиле.

Удивился, когда его без труда соединили с дежурной медсестрой в приемной «скорой помощи», представился, и она сообщила ему, что «полицейская пациентка» переведена в отдельную палату. Нет, в ее состоянии перемен нет: все еще без сознания. Да, если он немного подождет, сходит и позовет полицейского, который дежурит у нее под дверью. Это оказался Мьотти. Брунетти еще раз назвал себя.

— Да, синьор?

— Что слышно?

— Тишина и еще тише.

— Что делаете?

— Читаю, синьор. Надеюсь, это ничего?

— Все лучше, по-моему, чем смотреть на санитарок. Кто-нибудь приходил навещать ее?

— Только тот человек с Лидо — Сасси. Больше никого.

— Вы поговорили с братом, Мьотти?

— Да, синьор. Прошлым вечером как раз.

— И вы спросили его про того священника?

— Да, синьор.

— Ну и?

— Сначала он ничего не хотел говорить. Не знаю, может, чтобы слухи не распространять. Марко — он такой, синьор, — объяснил Мьотти, как будто просил начальника не принимать к тому меры за слабость характера. — Но потом я ему растолковал, что мне очень надо узнать, и он рассказал: был разговор — только разговор, синьор, — что этот священник связан с «Опус Деи» [27]. Он точно не знал, только слышал кое-что об этом. Вы поняли, синьор?

— Да, понял. Еще что-нибудь?

— Не очень важное, синьор. Я попробовал представить, что вы захотели бы узнать, что спросите, когда я вам это перескажу. Подумал, — вы захотели бы узнать, поверил ли Марко этим разговорам. И я его спросил, поверил ли.

— Ну и?…

— Поверил, синьор.

— Спасибо, Мьотти. Идите читайте дальше.

— Спасибо, синьор.

— Что читаете?

— «Кватроуте», — назвал он самый популярный автомобильный журнал.

— Ясно. Спасибо, Мьотти.

— Да, синьор.

О сладчайший, милосердный Иисусе, спаси нас и помилуй! При мысли об «Опус Деи» Брунетти не удержался и позволил внутреннему голосу одну из любимых молитв своей матери. Если какая-то тайна и окутана непостижимостью, то это «Опус Деи». Брунетти знал только, что это какая-то религиозная организация, полуклерикальная-полусветская, которая присягнула на абсолютную верность папе и посвящена некоему обновлению власти и могущества церкви. Обдумав, что он знает об «Опус Деи» и откуда, он отметил, что не может быть уверен в истинности ничего из этого. Если секретное общество — это секрет по определению, то все, что «известно» о нем, может быть ошибочным.

Масоны, с их кольцами, мастерками и фартучками коктейльных официанток, всегда казались ему очаровательными. Он мало знал о них, но всегда считал их скорее безобидными, чем опасными. Пришлось признать: в немалой степени это результат того, что он слишком часто видел их нейтрализованными прелестной забавностью «Волшебной флейты».

Но «Опус Деи» — совершенно другое дело. Он знал о них еще меньше, — если честно, так вообще ничего, — но уже одно то, как звучит название, было как дуновение холода.

Он попытался дистанцироваться от дурацких предрассудков и вспомнить, что он читал или слышал именно об «Опус Деи», — что-нибудь материальное и проверяемое, — но так ничего и не вспомнил. Обнаружил, что размышляет о цыганах, потому что его «знания» о них того же рода, что и об «Опус Деи»: итог повторенных слов, каких-то историй, но ни имен, ни дат, ни фактов. Кумулятивный эффект порождает ту самую атмосферу тайны, которую любое закрытое сообщество создает в противоборство с теми, кто в нем не состоит.

Стал придумывать, у кого бы добыть точную информацию, но не удалось вообразить никого, кроме анонимного приятеля синьорины Элеттры в офисе патриарха. Что ж, если церковь пригревает змею на груди, так на этой груди и стоит искать сведения.

Когда он вошел к синьорине Элеттре, она подняла глаза, — не ожидала опять его увидеть.

— Да, комиссар?

— Мне надо попросить вашего друга еще об одном одолжении.

— Да? — И взяла записную книжку.

— «Опус Деи».

Она явно удивлена — всего лишь чуть расширились глаза, но он заметил.

— Что вы хотели бы узнать о них, синьор?

— Как они могут участвовать в том, что здесь происходит.

— Вы имеете в виду завещания и ту женщину в больнице?

— Да. — И, почти запоздав с этой мыслью, добавил: — И не могли бы вы попросить его посмотреть, нет ли тут связи с отцом Кавалетти?

Она записала и это.

— А священник, имени которого вы не знаете, комиссар? Священник графини Кривони, если его так можно назвать?

Брунетти кивнул:

— А вы знаете что-нибудь о них, синьорина?

— Нет, не больше, чем все. Они тайные, серьезные и опасные.

— Вам не кажется, что тут преувеличение?

— Нет.

— Не знаете ли вы, нет ли у них… — Брунетти подыскивал правильное слово, — филиала в этом городе?

— Не имею представления, синьор.

— Странно, не так ли? Ни у кого из нас нет точной информации, но это не мешает нам подозревать их и бояться.

Она промолчала, но он настаивал:

— Ведь странно, правда?

— Я придерживаюсь противоположной точки зрения, синьор.

— И какова же она?

— Считаю, — если бы мы знали о них, боялись бы еще больше.

Глава 16

В бумагах у себя на столе он нашел номер домашнего телефона доктора Фабио Мессини, набрал его и попросил доктора. Ответил женский голос: доктор слишком занят, чтобы подходить к телефону, кто говорит? Брунетти сказал только «Полиция», и она согласилась, с заметной неохотой, спросить доктора, не найдется ли у него свободной минутки.

Прошло немало минуток, прежде чем мужской голос произнес:

— Да?

— Доктор Мессини?

— Разумеется. А кто это?

— Комиссар Брунетти. — Сделал паузу, чтобы дошел чин. — Мы хотели бы задать вам некоторые вопросы, Dottore.

— О чем, комиссар?

— О ваших домах престарелых.

— А что там такое? — В голосе Мессини прозвучало больше нетерпения, чем любопытства.

— О некоторых людях, которые там работают.

— Я ничего не знаю о комплектации штата, — небрежно сказал Мессини.

Брунетти немедленно разобрало любопытство — как насчет филиппинских медсестер, которые работают в доме престарелых, где живет его мать.

— Предпочел бы не обсуждать этого по телефону.

Он знал, что некоторого налета таинственности часто достаточно и для поднятия ставок, и для возбуждения любопытства того, с кем говоришь.

— Ну, вы вряд ли ожидаете, что я приду в квестуру, или как?

Какой, однако, властный сарказм в его тоне.

— Если хотите, чтобы ваших пациентов потревожил рейд пограничников — они придут допросить ваших нянек-филиппинок, — не ходите… — Выждал чуть-чуть и добавил-таки: — Dottore.

— Не знаю, о чем вы говорите.

Так и слышится как раз обратное.

— На ваш выбор, Dottore. Я надеялся, что мы обсудим это как джентльмены и, возможно, уладим, пока оно не стало помехой. Но, кажется, это невозможно. Извините, что потревожил вас.

Голос свой сам назвал бы сердечно-прощальным.

— Минутку, комиссар. Может быть, я высказался поспешно и нам лучше встретиться.

— Если вы так сильно заняты, Dottore, — всячески готов вас понять, — как бы между прочим пообещал Брунетти.

— Ну, я занят, конечно, но нашел бы время, к примеру, сегодня после обеда. Позвольте — посмотрю свое расписание. — Звук сделался приглушенным: Мессини прикрыл трубку рукой и заговорил с кем-то у себя, после короткой паузы его голос раздался вновь: — Я выяснил — у меня отменена договоренность на обед. Могу ли я пригласить вас, комиссар?

Брунетти хранил молчание, ожидая названия ресторана, — это отражало бы размер взятки, которую готов уплатить Мессини.

— «Да Фьори»? — предложил Мессини.

Назвав лучший ресторан города, дал подтверждение своей значительности, важности, — для него всегда найдется свободный столик. Что еще интереснее, это навело Брунетти на мысль: будет разумно проверить паспорта и разрешения на работу иностранных санитарок, обслуживающих дома престарелых.

— Нет! — сказал он.

Так говорит слуга общества, у которого нет привычки продаваться за обед.

— Извините, комиссар. Я подумал, там приятная атмосфера для знакомства.

— Может, мы познакомимся у меня в кабинете в управлении? — Подождал секунду, издал смешок мирового парня, смеющегося своей же шутке, и добавил: — Если вам удобно, Dottore.

— Конечно. В половине третьего вас устроит?

— Вполне.

— Жду встречи с вами, комиссар. — И Мессини положил трубку.

Ко времени, назначенному доктору Мессини, то есть через три часа, список иностранных санитарок, работающих в его домах престарелых, был готов. Хотя большинство, как помнил Брунетти, с Филиппин, две — из Пакистана и одна — из Шри Ланки. Все они оказались в компьютерной платежной ведомости Мессини, в системе настолько простой для взлома, что синьорина Элеттра сказала: даже Брунетти мог бы позвонить по номеру Мессини и войти туда с его домашнего телефона. Тайны ее компьютера оставались для него непостижимыми, и он не понял, шутит она или нет. Как обычно, не стал ни спрашивать, ни даже думать о том, законны ли ее вторжения.

С этими фамилиями он спустился поговорить с Анитой в Уффичо Страниери, и через час она принесла папки в его кабинет. Во всех случаях женщины прибыли в страну как туристы и потом все время продлевали визы, предъявляя доказательства того, что учатся в университете Падуи. Брунетти усмехнулся, когда увидел, на каких факультетах они числятся, — несомненно, выбраны для отвлечения как раз такого внимания, которое сейчас их настигло: история, закон, политология, психология, агрономия. Он рассмеялся над такой изобретательностью — последней в этом перечне дисциплины в университете вообще не преподавали. Возможно, доктор Мессини окажется эксцентричным человеком.

Доктор пришел ровно в назначенное время, Риверре открыл дверь кабинета Брунетти точно в два тридцать и объявил:

— К вам доктор Мессини, синьор!

Брунетти поднял глаза от списков медсестер, коротко кивнул Мессини, а потом, как будто вспомнив, встал и махнул рукой в сторону стула перед своим столом.

— Добрый день, Dottore.

— Добрый день, комиссар. — Мессини занял место на стуле и стал оглядывать кабинет: ему надо получить представление об окружении, а главное, о человеке, на встречу с которым он пришел.

По типу внешности Мессини смахивал на вельможу эпохи Возрождения, богатого и продажного. Крупный мужчина, достигший той точки жизни, когда мышцы быстро превращаются в лишний вес, а вскорости и в жир. Его лучшая черта — рот: губы полные, хорошего разреза, уголки от природы приподняты как бы в улыбке, что предполагало неплохое чувство юмора. Нос короче, чем подобало бы такой крупной голове, а глаза посажены близковато друг к другу — на тот волосок, который оставляет черты правильными, но красоту похищает.

Его одежда свидетельствовала о богатстве, как и обувь. На зубах такие мудреные коронки — даже выглядят слегка пожелтевшими от возраста, и зубы эти показались в дружеской улыбке, когда он наконец изучил кабинет и обратил свое внимание на его хозяина.

— Вы говорили, что есть какие-то вопросы насчет людей, работающих у меня, комиссар?

Голос небрежный и спокойный.

— Да, Dottore. У меня есть вопросы по вашему штату медсестер.

— И что это за вопросы?

— Как получилось, что они работают в Италии?

— Я уже говорил вам утром по телефону, комиссар… — начал Мессини, извлекая пачку сигарет из внутреннего кармана пиджака. Он без спроса закурил, огляделся в поисках пепельницы и, не найдя, положил горелую спичку на край стола. — Я не задумываюсь над вопросом штата. Это дело моих администраторов, я за это им плачу.

— И уверен, щедро платите. — Улыбка Брунетти была неприкрыто двусмысленной.

— Очень. — Доктор понял и замечание, и тон и набрался смелости от того и другого. — В чем проблема?

— Ряд ваших работников не имеют необходимых разрешений на легальную работу в стране.

Мессини поднял брови так, что это могло сойти за шок.

— Мне трудно поверить в это. Уверен, что на все разрешения документы подавали и заполняли все формы. — И посмотрел на Брунетти, который только слегка улыбался, глядя в бумаги перед собой. — Конечно, комиссар, если в данном случае что-то просмотрено, надо заполнять другие анкеты, и… — он сделал паузу в поисках дипломатичных слов и даже нашел их, — заплатить какие-то налоги на заявления, — хочу заверить, что с радостью проделаю все необходимое, чтобы нормализовать ситуацию.

Брунетти улыбнулся — замечательное владение эвфемизмами.

— Очень щедро с вашей стороны, Dottore.

— Очень мило, что вы так сказали, я думаю, это было бы только правильно. Хотел бы сделать все, что смогу, чтобы остаться на хорошем счету у властей.

— Как я уже сказал, это щедро.

Комиссар надеялся, что улыбку его Мессини сочтет продажной. Очевидно, это ему удалось, потому что Мессини молвил:

— Но вам надо было дать мне знать об этих налогах на заявления.

— На самом деле, — комиссар отложил бумаги и глядел на собеседника, который, он заметил, испытывал трудности с пеплом на сигарете, — я хотел поговорить с вами не о медсестрах. Это насчет члена ордена Святого Креста.

Опыт его заставлял считать, что нечестные люди редко выглядят невинными, но Мессини выглядел сразу и невинным и смущенным.

— Святого Креста? В смысле — монахини?

— Я уверен, там есть и священники.

Кажется, это для него новость.

— Да, думаю, есть. — Мессини помолчал. — Но в домах престарелых работают только монахини.

Его сигарета догорела почти до фильтра.

Брунетти смотрел, как он глянул на пол, отбросил эту идею, но не сигарету, и очень аккуратно пристроил ее стоймя на необгорелом конце рядом со спичкой на столе.

— Примерно год назад одну из сестер перевели.

— Да? — произнес Мессини со слабым интересом, очевидно сбитый с толку переменой темы.

— Ее перевели из дома престарелых в Доло в один из здешних, при Сан-Леонардо.

— Ну, раз вы так говорите, комиссар… Я мало что знаю о служащих.

— Кроме как об иностранных медсестрах?

Мессини улыбнулся — опять ощутил под ногами удобную почву.

— Я хотел бы знать, почему ее оттуда перевели. — Прежде чем Мессини успел что-нибудь сказать, Брунетти добавил: — Можете считать свой ответ разновидностью налога на заявления, доктор Мессини.

— Кажется, не понимаю.

— Какая разница, Dottore? Я хотел бы, чтобы вы мне рассказали, что вы знаете о переводе этой сестры. Сомневаюсь, что ее переводили из одного вашего дома престарелых в другой и вы хоть что-то об этом не услышали.

Доктор обдумывал сказанное с минуту, а Брунетти наблюдал игру эмоций на его лице: пытается понять, какие опасности его подстерегают в зависимости от ответа. Наконец он заговорил:

— Не знаю, какие сведения вы ищете, комиссар, но что бы там ни было, я их вам дать не могу. Всеми вопросами по штату ведает начальник лечебниц. Поверьте мне, если бы я мог сразу помочь вам, уж я так и сделал бы, но это не то, с чем я напрямую связан.

Хотя обычно поверить призывали те, кто врали, Брунетти подумал, что Мессини говорит ему правду. Он кивнул и сообщил:

— Несколько недель назад та же сестра покинула дом престарелых. Вы знали это?

— Нет. — И опять Брунетти поверил ему.

— Почему в ваших домах престарелых помогает орден Святого Креста, Dottere?

— Это длинная и сложная история, — отвечал Мессини с улыбкой, которая кому-нибудь еще показалась бы совершенно очаровательной.

— Я не спешу, Dottore. А вы? — Улыбка Брунетти была, напротив, совершенно лишена шарма.

Мессини дотронулся до пачки сигарет, но сунул ее в карман.

— Когда я восемь лет назад принял директорство над первым домом, им полностью управлял орден, а я был нанят только как медицинский директор. Но со временем становилось все более очевидно, что, если они продолжат вести их как благотворительные учреждения, им придется их закрыть. — Мессини наградил Брунетти долгим взглядом. — Люди так… прижимисты.

— В самом деле. — Это все, что позволил себе Брунетти.

— Так или иначе, я рассмотрел финансовое положение заведения — я уже был предан идее помощи старым и больным, — и мне стало очевидно, что оно может выжить, только если начнет оказывать частные услуги. — Видя, что Брунетти в курсе, он продолжал: — И последовала реорганизация — то, что в деловом мире надо, скорее, называть приватизацией, — а я стал администратором, оставаясь и медицинским директором.

— А орден Святого Креста?

— Главной миссией ордена всегда была забота о старых, и решили, что члены ордена останутся частью штата домов престарелых, но как платные сотрудники.

— А их содержание?…

— Выплачивалось ордену, конечно.

— Конечно, — повторил Брунетти, но прежде чем Мессини смог что-то возразить по поводу его тона, спросил: — А кто получал их зарплаты?

— Понятия не имею. Может, мать-настоятельница.

— На кого выписывали чеки?

— На орден.

Комиссар принял его ответ с вежливой улыбкой, но Мессини, смущенный, ровно ничего не понимал в происходящем. Зажег еще сигарету и положил вторую спичку по другую сторону от стоящего фильтра.

— Сколько членов ордена работают на вас, Dottore?

— Этот вопрос надо задать моему бухгалтеру. Я так себе представляю, что около тридцати.

— И сколько им платят? — И, прежде чем Мессини успел снова призвать дух своего бухгалтера, повторил вопрос: — Так сколько им платят?

— Думаю, около пятисот тысяч лир в месяц.

— Другими словами, четверть того, что получала бы медсестра.

— Большинство из них не медсестры, — заявил Мессини, — они помощницы.

— И поскольку они состоят в религиозном ордене, я так представляю себе, что вы не платите правительству никаких налогов на их здравоохранение или в пенсионный фонд.

— Комиссар, — голос Мессини впервые налился гневом, — мне кажется, вы все это уже знаете, — не вижу, зачем я здесь отвечаю на вопросы. Более того, если вы собираетесь продолжать в том же духе, то я пригласил бы своего адвоката.

— У меня еще только один вопрос, Dottore. И я уверяю вас, что в присутствии вашего адвоката нет необходимости. Я не из налоговой полиции и не пограничник. Кого вы нанимаете и насколько мало им платите, полностью ваше дело.

— Спрашивайте.

— Сколько из ваших пациентов завещали деньги вам или дому престарелых?

Мессини был удивлен вопросом, но ответил быстро:

— По-моему, три. Я пытался это прекратить. В тех немногих случаях, когда узнавал, что люди собираются так поступить, говорил с их семьями и просил присмотреть, чтобы данную персону переубедили.

— Очень щедро с вашей стороны, Dottore. Пожалуй, даже великодушно.

Мессини устал от игр и потому сказал правду, и весьма резко:

— Если так поступить, это будет глупость! — Бросил сигарету на пол и придавил носком ботинка. — Подумайте, как бы это выглядело. При первом же упоминании об этом люди встали бы в очередь забирать своих родичей, чтобы поместить их куда-то еще.

— Понятно. Не могли бы вы назвать мне имя одного из тех, кого вы разубедили? В смысле — их родственников.

— Что вы собираетесь делать?

— Позвонить им.

— Когда?

— Как только вы выйдете, Dottore. Прежде чем доберетесь до телефона.

Мессини даже не потрудился изображать ярость.

— Катерина Ломбарди. Ее семья живет где-то в Местре. Сына зовут Себастьяне.

Брунетти записал и поднял глаза:

— Думаю, на этом все, Dottore. Спасибо, что уделили мне время.

Мессини встал, но руки не подал. Ничего не говоря, прошагал по комнате и покинул кабинет. Дверью не хлопнул.

Прежде чем Мессини покинул квестуру или воспользовался мобильником, Брунетти уже говорил с женой Себастьяно Ломбарди, которая подтвердила рассказ доктора Мессини: он предложил им переубедить мать мужа, чтобы она не меняла завещание в пользу дома престарелых. Прежде чем повесить трубку, синьора Ломбарди очень хвалебно отозвалась о докторе Мессини, о его человечном, любовном участии, которое он проявляет ко всем пациентам. Комиссар согласился столь же бурно, сколь и фальшиво. На этой ноте их разговор кончился.

Глава 17

Брунетти решил провести остаток дня в библиотеке Марчиана, но покинул квестуру, не удосужившись сообщить кому-либо, куда направляется. До получения степени юриста в университете Падуи он провел три года, обучаясь на историческом факультете в Ка Фоскари, где из него сделали довольно компетентного исследователя, который чувствовал себя как дома и среди множества томов в Марчиана, и в изгибающихся прямыми углами проходах Государственного архива.

Он направился по улице Рива дельи Скьявони. Вдали показалась библиотека Сансовино, и, как всегда, ее архитектурное буйство порадовало его сердце. Великие строители Счастливой Республики располагали только человеческой силой, однако с помощью плотов, веревок и блоков сотворили подобное чудо. Он подумал о тех ужасающих зданиях, которыми современные венецианцы исказили облик города, — Бауэр Грюнвальд отель, Католический банк, вокзал — и опечалился, уже не в первый раз, из-за высокой цены человеческой жадности.

Шагнул с последнего моста на Пьяццу — и вся мрачность улетучилась, прогнанная силой красоты, которую может сотворить только человек. Весенний ветер играл огромными флагами, развевающимися перед Базиликой, и он улыбнулся — насколько более внушителен лев Сан-Марко, свирепствующий на своем алом поле, чем три параллельных бруска итальянского флага.

Пересек Пьяццу, прошел под мостом Логгетта в библиотеку — место, где редко видят туристов, что делает ее привлекательнее. Миновал пространство между двумя гигантскими статуями, предъявил tessera [28] на проходной и вступил в справочный зал. Отыскал основные каталоги, относящиеся к «Опус Деи», и через пятнадцать минут перед ним лежали ссылки на четыре книги и семь статей в разных журналах.

Когда вручил библиотекарше написанные требования, она улыбнулась и попросила его сесть и подождать: чтобы подобрать материалы, понадобится около двадцати минут. Он занял место за одним из длинных столов, шагая бесшумно — даже шелест переворачиваемых страниц кажется здесь нарушением. Пока ждал, вытянул один из томов Классической библиотеки Леба — совершенно не выбирая — и стал читать латинский текст: любопытно, что осталось от этого языка, если вообще осталось. Выбрал письма Плиния Младшего и начал медленно пролистывать — хотел найти описание извержения Везувия, при котором лишился жизни дядя автора.

Он был на полпути в своих поисках, дивясь, как мало интереса проявляет писатель к тому, что считается одним из самых значительных событий древнего мира, и как много от языка этого древнего мира сохранилось, когда подошла библиотекарша и положила возле него стопку книг и журналов.

Улыбнувшись в знак благодарности, вернул Плиния в его пыльное убежище и обратился к книгам. Две из них оказались трактатами, написали их члены «Опус Деи» или по крайней мере люди весьма расположенные и к организации, и к ее миссии. Брунетти быстро просмотрел их, но от восторженной риторики и непрерывной болтовни о «святой миссии» ему прямо челюсти сводило. Две другие, написанные с более сдержанной позиции, показались более интересными.

Орден основан в Испании, в 1928 году, доном Хосе-Мария Эскрива, священником с претензиями на благородное происхождение. Предназначен для отвоевывания — или так могло показаться — политического владычества католической церкви. Одна из его признанных целей — распространение в светском мире христианских принципов, а с ними и власти христианства. Для достижения этих целей члены ордена занимались распространением доктрин ордена и церкви на своих рабочих местах, у себя дома и в обществе, в котором жили.

В самом начале решено: мудро, если членство в ордене будет секретным. Члены его горячо и последовательно отрицали, что сделали из «Опус Деи» тайное общество, однако несомненная непрозрачность его целей и деятельности строго соблюдалась и точно оценить количество членов ордена не представлялось возможным. Брунетти решил, что этому есть обычное оправдание: существование некоего «врага», который желает разрушить общество, — не говоря уже о вселенской морали. Благодаря политической власти многих членов ордена, а еще защите и поддержке, которые ему предоставляет нынешний папа, «Опус Деи» не платит налогов и не подвергается изучению с точки зрения закона разными правительственными агентствами во всех тех странах, где он преследует сейчас свои святые цели. Из всех тайн, окружающих это общество, его финансы оказались самой непробиваемой.

Брунетти пробежал остаток первой книги — обсуждение «численности», «верности» и «избранности», потом перелистал вторую: масса спекуляций, еще больше подозрений, но очень мало фактов. В каком-то смысле эти книги — оборотная сторона яркой, блестящей монетки, предложенной сторонниками ордена: много страсти, но мало по существу.

Он обратился к журналам, но тут же пришел в замешательство: все статьи аккуратно вырезаны ножницами. Отнес их обратно — через весь главный читальный зал. Библиотекарша еще сидела за столом, два пыльных студента дремали на лавках в лужицах света от настольных ламп.

— Тут кое-что вырезано из журналов. — И положил их ей на стол.

— Опять противники абортов? — спросила она без удивления, но явно расстроенно.

— Нет, люди «Опус Деи».

— Еще хуже, — спокойно откликнулась она и потянулась придвинуть к себе журналы.

Стала их открывать — разворачиваются на вырезанных страницах. Покачала головой, — да, какие разрушения, и надо же кому-то все это проделывать.

— Не знаю, есть ли у нас деньги, чтобы опять копии закупать, заменять все это. — Бережно отложила журналы в сторону, будто не желая причинять им новую боль.

— И часто у вас такое?

— В последние годы. Полагаю, это новейшая форма протеста. Уничтожают все статьи, содержащие сведения, которые они не одобряют. Кажется, когда-то давно был такой фильм — что-то о людях, сжигавших книги.

— «Четыреста пятьдесят один градус по Фаренгейту». Хоть этого не делаем. — Он попытался улыбкой подкрепить это слабое утешение.

— Пока не делаем. — И переключила внимание на студента, подошедшего к столу.

На Пьяцце Брунетти остановился и смотрел на Сан-Марко через заводь, потом повернулся и устремил взор на забавные строения Базилики. Он читал о какой-то местности в Калифорнии, куда ласточки каждый год прилетают в один и тот же день. День Святого Иосифа, кажется?… Тут в изрядной степени то же самое — туристы как будто вновь возрождаются во вторую неделю марта, ведомые неким внутренним компасом, что приводит к этому конкретному озеру. Каждый год их становится больше, и каждый год город делается все более гостеприимным к ним, — но не к своим гражданам. Фруктовая торговля закрывается, сапожники бросают дело, и все заполоняют маски, машинные кружева и пластмассовые гондолы.

Он знал это свое состояние духа — скверно, никуда не годится, несомненно, оно усилено столкновением с «Опус Деи», но ему известно и как с ним справиться — просто надо немного пройтись. И пошел обратно вдоль Рива дельи Скьявони: справа вода, слева отели… Добрался до первого моста, быстро двигаясь под вечерним солнцем, и ему стало лучше. А когда увидел буксиры, пришвартованные к берегу — в линеечку, по порядку, каждый со своим латинским названием, — почувствовал, что настроение поднялось и поплыло в сторону Сан-Джорджо на волнах от проходящего пароходика.

Указатель на больницу Санти-Джованни-э-Паоло решил за него, и через двадцать минут он оказался там. Медсестра на вахте того этажа, куда перевели Марию Тесту, сообщила ему, что в состоянии ее перемен нет и ее перевели в отдельную палату — номер 317, прямо по коридору и направо.

Около 317-й палаты стоял пустой стул, а на нем разворотом вниз — последний выпуск «Тополино». Не думая и не стучась он открыл дверь в палату и вошел, инстинкт быстро сдвинул его в сторону от бесшумно закрывшейся двери, глаза обежали помещение.

На кровати лежало что-то укрытое одеялом, вверх и вниз к пластиковым бутылкам отходили трубки. Толстая повязка на плече все еще была на месте, как и та, что на голове. Но особа, которую Брунетти увидел, подойдя к кровати, как будто другая: нос заострился — тонкий клюв, глаза запали в глазницах, а тела почти не видно под покрывающими его тканями, так она похудела за это короткое время.

Как в прошлый раз, стал вглядываться в ее лицо в надежде, — может быть, что-нибудь выразит… Она тихо-тихо дышала, с такими долгими перерывами между вдохами, — он уже начинал бояться, что следующего не будет.

Оглядел комнату: ни цветов, ни книг — никакого следа человеческого присутствия. Как это странно и как, в сущности, печально… Красивая женщина, в расцвете лет скована и не способна почти ни на что, кроме дыхания, — и ни одного признака, что кому-то в целом мире есть до этого дело и хоть одна душа страдает при мысли — расцвет ее не вернется.

Когда он вышел из палаты, на стуле сидел Альвизе, уже погруженный в чтение, при его приближении даже глаз не поднял.

— Альвизе! — воззвал он.

Тот оторвал отсутствующий взор от комикса, узнал Брунетти, вскочил и отдал честь, все еще держа его в руке.

— Да, синьор?

— Где ты был?

— Я все задремывал, синьор, вот и пошел за кофе. Что же мне — заснуть и чтобы кто-нибудь ворвался в палату.

— А пока тебя не было, а, Альвизе? Тебе не пришло в голову, что кто-то может это сделать, пока тебя нет?

Превратись Альвизе в Кортеса, застывшего на склоне Дарьена [29], не остолбенел бы так.

— Но откуда им знать, когда я отхожу.

Брунетти на это ничего не сказал.

— Ну ведь не знают же, синьор?

— Кто тебя сюда поставил, Альвизе? — спросил Брунетти.

— Там в офисе список, синьор, мы сюда ходим по очереди.

— Когда тебя сменят?

Альвизе сунул комикс на стул и посмотрел на часы:

— В шесть, синьор.

— Кто тебя сменяет?

— Не знаю, синьор. Я только на свои назначения смотрю.

— Так вот, я тебе предписываю не уходить с места, пока не освободишься.

— Да, синьор. То есть нет, синьор.

— Альвизе, — Брунетти так придвинул к нему лицо, что почуял острый запах кофе и граппы в дыхании полицейского, — если я приду сюда и увижу, что ты опять сидишь и читаешь или тебя нет перед дверью, — тебя уволят из полиции с такой скоростью, что ты даже не успеешь объясниться со своим профсоюзным деятелем.

Альвизе открыл рот, собираясь возразить, но Брунетти оборвал его:

— Одно слово, Альвизе, только одно слово — и с тобой покончено.

Повернулся и ушел.

Чтобы рассказать Паоле, что название «Опус Деи» вошло в его расследование, он выждал время — после ужина. Он поступил так не потому, что не уверен был в ее осмотрительности, — просто опасался ее реакции с неизбежными пиротехническими эффектами. И все это наступило — гораздо позже ужина, когда Раффи пошел к себе доделывать греческий, а Кьяра читать. Но из-за того, что задержался, он не стал менее взрывоопасным.

— «Опус Деи»? «Опус Деи»?! — Первый залп пронесся по гостиной оттуда, где Паола сидела, пришивая пуговицу к его рубашке, и угодил в Брунетти, разлегшегося на софе, с ногами на низком столике.

— «Опус Деи»? — снова воскликнула она — а вдруг дети не слышали. — Эти дома престарелых путаются с «Опус Деи»?! Неудивительно, что старики умирают! Возможно, их убивают, чтобы употребить их деньги на обращение дикарей язычников в лоно матери-церкви.

Двадцать лет жизни с Паолой приучили Брунетти к экстремизму ее в основных позициях.

А еще — к тому, что, если речь заходит о церкви, она тут же раскаляется добела и редко сохраняет рассудок. И никогда не ошибается.

— Не знаю, замешаны ли они тут, Паола. Мне известно только то, что сказал брат Мьотти: ходят разговоры, что священник там состоит.

— И что, этого недостаточно?

— Для чего?

— Чтобы арестовать его.

— За что его арестовать, Паола? За то, что он не согласен с тобой в религиозных вопросах?

— Ты со мной не умничай, Гвидо! — пригрозила она, предъявляя иголку, — вот, мол, как серьезна.

— Я и не умничаю. Даже не пытаюсь. Не могу я пойти и арестовать священника из-за слуха, что он принадлежит к религиозной организации. — По представлению Паолы о справедливости большего свидетельства преступления и не нужно, он понимал это, но говорить не решался — время неподходящее.

Из ее молчания явствовало: вынуждена принять справедливость того, что он сказал, но самого факта не приемлет. Об этом свидетельствовала энергия, с которой она всаживала иглу в манжету его рубашки.

— Ты же знаешь этих жадных до власти головорезов, — наконец высказалась она.

— Это может быть правдой. Знаю, что многие в это верят, но у меня нет ни одного непосредственного свидетеля.

— Ой, Гвидо, да все знают про «Опус Деи»!

Он сел прямее и скрестил ноги:

— Не уверен, что знают.

— Что?! — Она метнула в него сердитый взгляд.

— Ну, думаю, так: все убеждены, что знают про «Опус Деи». Но, в конце концов, это тайное общество. Сомневаюсь, что кто-либо вне организации много знает о ней или о них. Или по крайней мере не знают правды.

Брунетти наблюдал за ней — обдумывает: иголка замерла в руке, а сама уставилась на рубашку. В вопросах религии Паола весьма свирепа, — все же человек науки, вот как таковой сейчас и воспринимает то, что он ей преподносит.

— Может, ты и прав. — Она скорчила рожицу. — Но не странно разве, что о них так мало известно?

— Я лишь сказал, что это тайное общество.

— Мир полон тайных обществ, но большинство из них не более чем шутка: масоны, розенкрейцеры, все эти сатанистские культы, которые процветают у американцев… Но люди правда боятся «Опус Деи». Так, как боялись СС и гестапо.

— Паола, ты же не скажешь, что это крайность?

— Знаешь ведь, что я не могу разумно относиться к этой теме, так и не жди, ладно?

Оба замолчали, потом она заговорила снова:

— Но в самом деле странно: как это они сумели создать себе такую репутацию и остаться совершенно секретными. — Отложила рубашку и воткнула иголку в подушечку. — Чего они хотят?

— Прямо как Фрейд, — засмеялся Брунетти, — чего хотят женщины?

Она весело приняла эту шутку: презрение к Фрейду, ко всем его работам и помпезности — часть того интеллектуального клея, что держал их вместе.

— Нет, ну правда — как ты думаешь, чего они на самом деле хотят?

— Сам не знаю, — пришлось признать Брунетти. Потом, после некоторого размышления, ответил:

— Наверное, власти.

Паола моргнула несколько раз и покачала головой:

— Меня всегда пугает мысль, что кому-то она нужна.

— Это потому, что ты женщина. Это то самое, про что женщины не верят, что этого хотят. А мы верим.

Она подняла глаза с полуулыбкой — опять шутит? Но он с серьезным видом продолжал:

— Да нет, я не шучу, Паола. Не думаю, что женщины понимают, как важно для нас, мужчин, получить власть. — И увидев, что она собирается возразить, поспешил это предупредить: — И это не имеет ничего общего с завистью трутня. Ну, по крайней мере не думаю, что имеет, — знаешь, ощущение, что мы неадекватны, потому что не рожаем детей и должны как-то по-другому устраиваться.

И замолчал — раньше никогда такого не говорил вслух, даже Паоле.

— Может, все дело в том, что мы крупнее и способны расталкивать других.

— Это ужасное упрощение, Гвидо.

— Знаю. Но это не значит, что оно неверно.

Она снова покачала головой.

— Просто не могу понять. В конце мы все равно станем старыми, слабыми и, сколько бы власти ни имели, все равно ее утратим.

Брунетти вдруг заметил, как похоже на Вьянелло она говорит: сержант доказывал, что материальное богатство — иллюзия, а теперь жена рассказывает ему, что и власть не более реальна. И что это дает ему, вульгарному материалисту, впряженному между двух анахоретов?

Оба довольно долго молчали. Наконец Паола глянула на часы — уже двенадцатый час.

— У меня завтра рано занятия, Гвидо.

При этом намеке Брунетти встал, но прежде чем успела подняться Паола, зазвонил телефон. Она собралась ответить, но Брунетти двигался быстрее, уверенный, что это Вьянелло или кто-нибудь из больницы.

— Pronto [30], — сказал он спокойно, обуздывая страх и волнение.

— Это синьор Брунетти? — спросил незнакомый женский голос.

— Да, это я.

— Синьор Брунетти, мне надо поговорить с вами, — торопливо начала она, но тут ее как будто оставило присутствие духа и она примолкла. — Нет… можно мне поговорить с синьорой Брунетти?

У нее такой напряженный голос, — Брунетти не решился спросить, кто это, боясь, что она бросит трубку.

— Минуточку, пожалуйста, — я ее позову. — И, положив трубку на стол, повернулся к Паоле.

Она все еще сидела и смотрела на него, понизив голос, спросила:

— Кто это?

— Не знаю. Она хочет с тобой поговорить.

Паола подошла к столу и взяла трубку:

— Pronto!

Не зная, что делать, Брунетти повернулся, чтобы уйти, но рука Паолы поймала его за локоть. Она метнула на него быстрый взгляд, тут женщина в трубке что-то сказала, Паола отвлеклась и отпустила его.

— Да, да, конечно, звонить можно. — Паола по привычке принялась играть с крученым шнуром телефона, наматывая его на пальцы сериями будто живых колец. — Да, помню вас по родительскому собранию. — Стянула провод с левой руки и стала накручивать на пальцы правой. — Очень рада, что вы позвонили. Да, думаю, это правильно. — Руки ее замерли. — Пожалуйста, синьора Стокко, постарайтесь успокоиться. Ничего не случилось. С ней все в порядке? А ваш муж — когда он вернется? Самое важное, что с Николеттой все нормально.

Паола глядела на Брунетти, а он вопросительно поднял брови. Она дважды кивнула, хотя он не понимал, что это означает, и передвинулась, чтобы опереться на него. Он обхватил ее рукой и продолжал слушать ее голос и резкий стрекот на другом конце линии.

— Конечно, я расскажу мужу. Но не думаю, что он сможет что-нибудь сделать, если только вы…

Голос оборвал ее. Прошло довольно много времени.

— Понимаю, вполне понимаю. Если Николетта в порядке. Нет, думаю, не надо ей об этом говорить, синьора Стокко. Да, сегодня же вечером с ним поговорю и позвоню вам завтра утром. Не дадите ли мне ваш номер? — Отстранившись от него, записала номер. — Могу ли я прямо сейчас что-то для вас сделать?

Наступила пауза — Паола слушала.

— Нет, конечно, никакого беспокойства. Очень рада, что вы позвонили.

Еще одна пауза.

— Да, слухи встречала, но ничего определенного, ничего похожего на это. Да, да, согласна. Я поговорю об этом с мужем и позвоню вам завтра утром. Синьора Стокко, буду рада помочь любым способом.

Много звуков с той стороны.

— Попытайтесь уснуть, синьора Стокко. Самое важное, что Николетта в норме. Это лишь и имеет значение. — И после очередной паузы: — Конечно, можете звонить еще, если захотите. Не важно, сколько времени. Мы будем здесь. Конечно, конечно. С радостью, синьора. Спокойной ночи. — Положила трубку и повернулась к Брунетти.

— Это синьора Стокко. Ее дочь Николетта учится в одном классе с Кьярой. В религиозном классе.

— Падре Лючано? — Брунетти прикидывал, какую еще стрелу в него выпустят силами религии.

Паола кивнула.

— Что случилось?

— Не сказала. Или не знает. Вечером помогала Николетте делать уроки. А муж по делам в Риме на всю неделю. И говорит, что Николетта заплакала, увидев учебник религии. Спросила ее, в чем дело, — та не отвечает. Но немного погодя девочка сказала, что падре Лючано говорил ей гадости на исповеди, и еще — что он ее трогал.

— Где трогал? — Брунетти задал этот вопрос и как полицейский, и как отец.

— Не говорит. Синьора Стокко решила не раздувать все это, но, по-моему, она потрясена. Плакала, разговаривая со мной. Просила меня поговорить с тобой.

Брунетти уже думал далеко вперед: что должно случиться, прежде чем родитель в нем отделится от полицейского и станет действовать.

— Надо, чтобы девочка нам рассказала, Паола.

— Знаю. По тому, что говорила мать, это маловероятно.

Брунетти кивнул:

— Если она не расскажет, я ничего сделать не смогу.

— Знаю. — Немного помолчала и добавила: — Зато я смогу.

— Что ты имеешь в виду? — Брунетти сам удивился, какой сильный и внезапный страх вызвали у него ее слова.

— Не бойся, Гвидо, я его не трону, обещаю тебе. Но позабочусь, чтобы его наказали.

— Ты даже не знаешь, что он сделал. Как можно говорить о наказании?

Она отодвинулась на несколько шагов и посмотрела на него. Начала говорить — и замолчала. Последовала пауза, в течение которой Паола дважды собиралась заговорить — и останавливалась. Потом шагнула к нему и положила ему руку на плечо.

— Не беспокойся, Гвидо. Я не сделаю ничего незаконного. Но я его накажу, а если понадобится, уничтожу.

Паола видела — он поражен, но это проходит и он принимает то, что она сделает, как сказала.

— Извини, я все время забываю, что ты не терпишь мелодрамы. — Посмотрела на часы, потом опять на него. — Поздно, я говорила тебе, а у меня с утра занятия.

И, оставив его в кабинете, Паола направилась по коридору к их спальне.

Глава 18

Брунетти обычно спал крепко, но в эту ночь его все время будили сны — сны про животных. Он видел львов, черепах, а у одной особенно гротескной твари была длинная борода и лысина. Колокола Сан-Поло отсчитывали ему час за часом, составляя компанию в долгой ночи. В пять часов к нему пришло осознание, что Мария Теста должна выздороветь и заговорить, и как только он это увидел, соскользнул в такой мирный сон без сновидений, что даже шумное отбытие Паолы его не разбудило.

Проснулся он незадолго до девяти и провел минут двадцать, валяясь в постели, планируя и напрасно пытаясь скрыть от себя, что Мария подвергается всем сопровождающим воскрешение рискам. Желание привести планы в действие стало так сильно, что он наконец поднялся, принял душ, оделся, вышел на улицу и направился в квестуру. Оттуда позвонил главе неврологического отделения Оспедале-Чивиле и получил от него первый отбой: врач настаивал — Марию Тесту ни при каких обстоятельствах нельзя перемещать. Состояние ее все еще очень нестабильное, и рискованно ее беспокоить. Долгая история сражений с системой здравоохранения подсказывала ему более реалистическое объяснение: все, кто в штате, не хотят, чтобы их беспокоили чем-то, что они считают несущественным. Спорить, он это знал, бесполезно.

Позвал Вьянелло к себе в кабинет и стал излагать свой план.

— Все, что мы сделаем, — заключил он, — завтра утром опубликуем историю в «Газеттино» и сообщим, что Мария выходит из комы. Знаете, как они любят истории подобного рода — «с края могилы» и все такое. И тогда, — кто бы там ни был в машине, если они поверят, что Мария поправляется и может говорить, то попытаются еще раз.

Вьянелло смотрел на Брунетти так, будто увидел в его лице что-то новое, но ничего не сказал.

— Ну? — настаивал Брунетти.

— Не рано ли этой истории появляться завтра поутру?

Комиссар поглядел на часы.

— Да нет, как раз вовремя.

Кажется, Вьянелло чем-то недоволен.

— Что не так? — осведомился Брунетти.

— Мне не нравится идея — это значит подвергать ее еще большему риску, — наконец ответил сержант, — использовать ее как приманку.

— Я же говорю — кто-нибудь будет в палате.

— Комиссар… — начал Вьянелло. Брунетти тут же насторожился, как всегда, когда Вьянелло обращался к нему по званию и таким терпеливым тоном. — …кто-нибудь в больнице должен знать, что происходит.

— Конечно.

— Ну и?…

— Что «ну и»? — рявкнул Брунетти.

Он все это уже обдумывал, так что реакция на вопрос Вьянелло не более чем отражение своей же неуверенности.

— Это рискованно, люди болтают. Надо просто спуститься в бар на нижнем этаже и начать о ней спрашивать. Кто-нибудь — ординатор, нянька, даже врач — обязательно поведает, что у нее в палате охранник.

— Тогда не будем говорить им, что это охранник. Скажем, что охрану сняли. Или что это родственники.

— Или члены ордена, — предложил Вьянелло ровным голосом.

Брунетти не понял — не сарказм ли это?

— В больнице никто не знает, что она монахиня, — сказал Брунетти, хотя серьезно сомневался в этом.

— Рад бы поверить.

— Что это значит, сержант?

— Больницы маленькие, секрет долго хранить невозможно. Думаю, мы должны принять, что они знают, кто она такая.

После того как Брунетти услышал от Вьянелло слово «приманка», ему не хотелось признавать, что именно так он хотел ее использовать. Устав слушать, как Вьянелло озвучивает неуверенность и возражения, которые он все утро пытался отмести или минимизировать, Брунетти спросил:

— Вы отвечаете за расписание дежурств на этой неделе?

— Да, синьор.

— Хорошо. Тогда продолжайте назначать смены в больнице, но пусть охранники переместятся в палату. — Вспомнил Альвизе с его комиксами. — Скажите им, что палату покидать нельзя, ни по какой причине, только если найдут санитарку, чтобы побыла при ней, пока они ходят. И запишите меня на одну смену: начиная с сегодняшнего вечера — с полуночи до восьми утра.

— Да, синьор. — Вьянелло встал.

Брунетти посмотрел на бумаги у себя на столе, но сержант не уходил…

— Одна из странностей этого курса упражнений… — начал он, ожидая, чтобы Брунетти посмотрел на него, тот посмотрел, — в том, что я меньше стал нуждаться в сне. Так что могу поделить с вами это дежурство, если хотите. Тогда нужны только двое полицейских на две другие смены и гораздо легче изменить часы работы.

Брунетти поблагодарил улыбкой, спросил:

— Вы хотите с начала смены?

— Ладно, — согласился Вьянелло. — Я только надеюсь, что это не затянется надолго.

— Вы вроде сказали, что вам нужно меньше спать?

— Мне — да. Но Наде это не понравится.

И Паоле не понравится, сообразил Брунетти.

Вьянелло встал и сделал движение правой рукой: то ли лениво отдал честь, то ли подал знак одного соучастника другому — определить невозможно.

Сержант ушел вниз — надо составить расписание и сообщить синьорине Элеттре, чтобы позвонила в «Газеттино», — Брунетти решил еще сильнее замутить воду. Позвонил в дом престарелых Сан-Леонардо и оставил сообщение матери-настоятельнице: Мария Теста (он настойчиво использовал ее имя) в Оспедале-Чивиле выздоравливает и надеется, что когда-нибудь мать-настоятельница ее посетит, может быть даже на следующей неделе. Прежде чем повесить трубку, попросил монахиню, с которой говорил, передать это и доктору Мессини. Набрал номер штаб-квартиры и был удивлен, нарвавшись на автоответчик. Оставил примерно такое же сообщение падре Пио. Подумывал о том, чтобы позвонить и графине Кривони, и синьорине Лерини, но решил, что они узнают новости о сестре Иммаколате из газеты.

Когда Брунетти пришел в кабинет синьорины Элеттры, она посмотрела на него, но не улыбнулась, как обычно.

— Что-то не так, синьорина?

Вместо ответа она показала на картонную папку на столе.

— Не так с падре Пио Кавалетти, Dottore.

— Что, совсем плохо? — Что значит «совсем» — он и сам понятия не имел.

— Прочитайте, сами узнаете.

Брунетти взял тоненькую папку и с интересом открыл: фотокопии трех документов. Первый — письмо из офиса Объединенного швейцарского банка в Лугано «синьору Пио Кавалетти», состоящее из одной фразы, второй — письмо, адресованное «падре Пио», написано рукой, трясущейся от болезни или старости, если не от того и другого сразу, третий — с уже знакомым гербом патриарха Венеции.

Снова взглянул на синьорину Элеттру: сидит тихо, аккуратно сложив руки на столе перед собой, — ожидает, пока ознакомится с документами. Вернулся к ним и внимательно прочел.

Первый: «Синьор Кавалетти! Мы подтверждаем помещение вашего депозита от 29 января, на 27 тыс. швейцарских франков, на счет в нашем банке». Подписи на компьютерной распечатке банковской формы нет.

Второй: «Святой Отец, вы повернули мои грешные глаза к Богу. Его милосердие не от мира сего. Вы были правы — моя семья не от Бога. Они Его не знают и не знают Его власти. Только вы, Отец, вы и другие святые. Это вас и святых мы должны отблагодарить больше чем словами. Я уйду к Богу, зная, что это мною сделано». Подпись неразборчива.

Третий: «Данное разрешение выдано религиозному объединению „Опус Деи“ для основания и утверждения в этом городе научной миссии и богоугодных дел под директорством падре Пио Кавалетти». На этой бумаге — подпись и печать директора отдела религиозных организаций.

Прочитав все это, он поднял глаза:

— Какой вы делаете из этого вывод, синьорина?

— Именно такой, Dottore.

— Точнее?

— Духовный шантаж. Не слишком отличается от того, чем они занимались столетиями, — немного менее убедительный и в меньшем масштабе.

— Откуда документы?

— Второй и третий — из папок, хранящихся в офисе патриарха, в разных папках.

— А первый?

— Из надежного источника.

Единственное объяснение, которое она дала и, как видел Брунетти, собиралась давать.

— Я верю вам на слово, синьорина.

— Спасибо.

Ответ, к которому обязывает просто вежливость.

— Я почитал про них, про «Опус Деи», — начал он. — Друг вашей подруги, который в патриархии, не знает, насколько они… — хотел использовать слово «могущественны», но что-то родственное суеверию ему не позволило, — обширно присутствуют в городе.

— Он считает, очень трудно что-то сказать наверняка о них или их деятельности. Но уверяет, что их власть весьма реальна.

— То же самое люди говорят о ведьмах, синьорина.

— У ведьм не скуплены целые районы в Лондоне, Dottore. И у них нет папы, который хвалит их за «святое дело». И ведьмы, — она показала на папку, которую он еще не выпустил из рук, — не получают церковных санкций на организацию центров для научной миссии и богоугодных дел.

— Я не знал, что у вас такие сильные чувства к религии.

— Это не имеет отношения к религии.

— Не имеет? — Он удивился по-настоящему.

— Это относится к власти.

Он секунду подумал:

— Да, полагаю, относится.

Более спокойным голосом синьорина Элеттра сказала:

— Вице-квесторе Патта просил сказать вам, что визит шефа швейцарской полиции откладывается.

Брунетти почти не слышал ее:

— Моя жена говорит то же самое.

Увидел, что она не понимает, и добавил в порядке разъяснения:

— О власти. — Как только поняла, спросил: — Извините, что вы сказали о вице-квесторе?

— Визит шефа швейцарской полиции отложен.

— Ах, я и забыл совсем об этом! Спасибо, синьорина. — Не говоря больше ни слова, положил папку ей на стол и ушел в кабинет за своим пальто.

На сей раз в ответ на звонок открыл человек средних лет, одетый во что-то вроде, по предположению Брунетти, монашеского облачения, но выглядел он лишь как мужчина в плохо подшитой юбке. Комиссар объяснил, что пришел поговорить с падре Пио, привратник сложил вместе ладони и склонил голову, но ничего не сказал. Провел пришедшего по внутреннему дворику: садовника не видно, но дух сирени стал еще сильнее. Внутри резкие запахи дезинфекции и воска скрылись под волной сладкого аромата. По пути обогнали человека помоложе, идущего в том же направлении. Два полусвященника молча кивнули друг другу, — Брунетти счел это проявлением несколько показного благочестия.

Тот, кто провожал его, — он стал уже думать, не лишили ли его искусственно дара речи, — остановился перед дверью в кабинет падре Пио и кивнул: можно войти. Так он и сделал, не стучался, окна закрыты, распятие — висит на дальней стене, теперь он его заметил. Этому религиозному символу он не симпатизировал и лишь глянул вскользь, не интересуясь его эстетической ценностью.

Через несколько минут дверь открылась, и вошел падре Пио. Брунетти вспомнил: этот носит монашеское облачение с легкостью, умудряясь выглядеть так, будто ему удобно. Внимание его опять привлекли полные губы, но на этот раз он осознал, насколько суть этого человека сосредоточена в глазах — они серо-зеленые, блестящие, светятся умом.

— С возвращением, комиссар! — приветствовал он его. — Спасибо за сообщение. Выздоровление сестры Иммаколаты — ответ на наши молитвы, я уверен.

Хоть и возникло у него такое искушение, Брунетти начал не с просьбы избавить его от риторической религиозной лжи, а со слов:

— Я хотел бы задать вам еще несколько вопросов.

— С радостью отвечу. Если только, как я объяснял в прошлый раз, меня не заставят разглашать информацию, которая закрыта.

Священник улыбался, но Брунетти почувствовал, что тот отметил перемену в его настроении.

— Нет, сомневаюсь, что из этих сведений что-то относится к закрытым.

— Хорошо. Но прежде, чем вы начнете, — нет причин стоять, давайте по крайней мере устроимся удобно.

Подвел его к тем же двум креслам и, с тренированным изяществом откинув края облачения, опустился в кресло, положил правую руку под наплечник и стал перебирать четки.

— Что вы бы хотели узнать, комиссар?

— Я хотел бы, чтобы вы мне рассказали о работе в доме престарелых.

Кавалетти усмехнулся и сказал:

— Я не уверен, что так назвал бы это, Dottore. Я служу капелланом при пациентах и части служащих. Приближать людей к их Творцу — это радость, а не работа. — И глянул в сторону, в другую часть комнаты, но не раньше чем увидел отсутствие реакции Брунетти на эту сентиментальность.

— Вы слушали их исповеди?

— Не уверен, комиссар, вопрос это или утверждение. — Улыбка Кавалетти говорила о желании удалить из своего замечания даже намек на сарказм.

— Это вопрос.

— Тогда я отвечу. Да, я выслушивал исповеди пациентов, как и части штата. Это очень большая ответственность, особенно исповеди старых людей.

— А почему так, отец?

— Потому что ближе их время — время земной кончины.

— Ясно. — И Брунетти спросил так, как будто это логическое продолжение предыдущего ответа: — Вы открывали счет в филиале Объединенного швейцарского банка в Лугано?

Полные губы остались изогнутыми в мирной улыбке, но комиссар смотрел в его глаза: они сощурились почти непроницаемо и немедленно.

— Что за странный вопрос. — Кавалетти свел брови в очевидном замешательстве. — Какое это имеет отношение к исповедям стариков?

— Вот именно это я и пытаюсь выяснить, отец.

— И все же это странный вопрос.

— Вы открывали счет в филиале Объединенного швейцарского банка в Лугано?

Священник переставил пальцы на очередную бусину.

— Да, открывал. Часть моей семьи живет в Тичино, и я езжу навестить их два-три раза в год. Я нашел, что удобнее держать деньги там, чем возить туда-сюда с собой.

— И сколько у вас на этом счету, отец?

Кавалетти поглядел вдаль, что-то вычисляя, и наконец ответил:

— Полагаю, около тысячи франков. — Потом, с готовностью помочь, добавил: — Это около миллиона лир.

— Я знаю, как переводят лиры в швейцарские франки, святой отец. Это один из первых навыков, которые должен приобрести полицейский в нашей стране. — И улыбнулся, показывая священнику — это шутка.

Тот в ответ не улыбнулся. Прозвучал следующий вопрос:

— Вы — член «Опус Деи»?

Кавалетти уронил четки и поднял перед собой руки ладонями к собеседнику в преувеличенно молящем жесте.

— Ох, комиссар, ну и странные вопросы вы задаете! Интересно, как они соотносятся у вас в голове.

— Я не понял, это «да» или «нет», отец?

После долгого молчания Кавалетти произнес:

— Да.

Комиссар поднялся.

— Вот и все, отец. Спасибо, что уделили время.

Священник впервые не сумел скрыть удивления и потерял несколько секунд, уставясь на него. Но поднялся на ноги, и прошел с ним к двери, и придержал ее, пока тот выходил из комнаты. Идя по коридору, осознавал две вещи: взгляд священника ему в спину и, когда дошел до открытой двери в конце, густой запах сирени, врывающийся из дворика. Ни одно из этих ощущений удовольствия ему не доставило.

Глава 19

Брунетти не верил, что Марии Тесте угрожает какая-то опасность до того, как в «Газеттино» появится статья, — да и в том, что тогда появится, не мог быть уверен, — но все же оторвался от Паолы, вылез из постели в три часа с минутами и стал одеваться. Только когда застегивал рубашку, в голове у него достаточно прояснилось, чтобы услышать дождь, бьющий по окнам спальни. Он тихо выругался, подошел к окну, открыл ставни — и тут же быстро прикрыл их: мокрые залпы влетали внутрь. У дверей он надел плащ и взял зонт, потом вспомнил про Вьянелло и прихватил второй.

В палате Марии Тесты сидел Вьянелло, с мутными глазами и в дурном настроении, хотя комиссар пришел на полчаса раньше, чем ожидалось. По молчаливому согласию ни один из них не приближался к спящей, как будто полная ее беспомощность служила чем-то вроде пылающего меча, удерживающего их на расстоянии. Приглушенно приветствовали друг друга и вышли в коридор поговорить.

— Что-нибудь было? — спросил Брунетти, стаскивая плащ и ставя оба зонта к стене.

— Каждые два часа приходит санитарка, синьор. Ничего не делает, насколько я могу судить. Просто смотрит на нее, считает пульс и что-то пишет в карте.

— Она хоть говорит что-нибудь?

— Кто, санитарка?

— Ну да.

— Ни слова. Я с тем же успехом мог быть невидимым. — И зевнул. — Трудно не заснуть.

— Почему бы вам не сделать несколько отжиманий?

Тот спокойно посмотрел на него, но ничего не сказал.

— Спасибо, что пришли, Вьянелло, — проговорил Брунетти в порядке извинения. — Я принес вам зонт — там льет.

Сержант кивнул с благодарностью.

— Кто придет утром, Вьянелло?

— Гравини. А потом Пучетти. Я освобожу Пучетти, когда кончится его смена.

Брунетти отметил его деликатность: не назвал время — полночь, — когда заменит молодого полицейского.

— Спасибо, Вьянелло. Идите поспите.

Вьянелло кивнул и подавил страшный зевок, взял свернутый зонт. Открыв дверь в палату, комиссар обернулся:

— Уже были неприятности с дежурными?

— Пока нет. — Вьянелло остановился в коридоре и оглянулся.

— И сколько не будет?

Как назвать изменение расписания дежурств?

— Никогда не скажешь, но думаю, еще три-четыре дня лейтенант Скарпа ничего не заметит. Может, и неделю. Но не дольше.

— Надеюсь, они укусят раньше.

— Если есть кому кусать. — И, выразив, наконец, свой скепсис, пошел.

Брунетти смотрел в его широкую спину до лестницы, где она исчезла. В палате развесил плащ на спинке стула, где до того сидел Вьянелло, и поставил зонт в угол.

У кровати горел слабый свет, едва освещая пространство вокруг головы и оставляя комнату в глубокой тени. Брунетти сомневался, что верхний свет побеспокоит ее, — даже хорошо бы, чтоб побеспокоил, — но все-таки не стал включать, сидел в темноте и не читал, хотя принес с собой томик — Марк Аврелий раньше очень успокаивал его в трудное время.

На протяжении ночи перебирал события, которые случились со времени визита Марии Тесты к нему в кабинет. Любая пара могла быть совпадением: смерть подряд нескольких стариков, то происшествие — когда Марию сбили с велосипеда, смерть да Пре. Но их соединенный напор вытеснил из сознания Брунетти любую возможность случайного совпадения. И раз эта возможность потеряна, эти три события связаны, хотя он пока не видел, как именно.

Мессини отговаривал людей оставлять деньги ему или домам престарелых, падре Пио не упоминался в завещаниях, сестры ордена не могут иметь собственность. Графиня сама была богата и вряд ли нуждалась в состоянии мужа, да Пре не желал ничего, кроме табакерок в дополнение к своей коллекции, синьорина Лерини вроде бы отреклась от мирской суеты. Cuibono? Cuibono? Надо только найти, кому выгодны эти смерти, — и перед ним откроется путь, освещенный серафимом с факелом, который приведет его к убийце.

Брунетти знал, что у него много слабостей: гордость, леность, гнев — это если называть наиболее очевидные. Но жадность среди них не числится, так что, встречаясь с множеством ее проявлений, всегда ощущал себя среди врагов. Обычный, может даже, самый частый порок, и он, конечно, может постичь его умом, но сердцем не получается — и дух его остается безразличным.

Поглядел издали на женщину, ту, что лежит там, в кровати, совершенно неподвижная, безмолвная. Никто из врачей не представлял размеров ущерба, нанесенного ей, кроме того, что пришлось на долю тела. Один сказал, что вряд ли она выйдет из комы, второй — что выйдет в ближайшие дни. Может быть, с наибольшей мудростью высказалась одна из здешних сестер: «Надейтесь, молитесь и верьте в милосердие Господне».

Пока он смотрел на Марию и вспоминал, какие глубины милосердия светились в глазах монахини во время разговоров, явилась другая медсестра. Приблизилась к постели с подносом, поставила его на столик возле Марии, протянула руку и взяла ее за запястье. Глядя на часы, она подержала запястье несколько секунд, положила обратно на одеяло и пошла записать данные в карту, висевшую в ногах кровати. Потом взяла поднос и направилась обратно к двери. Увидев Брунетти, кивнула ему, но не улыбнулась.

Кроме этого, за ночь ничего не случилось. Та же санитарка пришла в шесть, — Брунетти стоял у стены, чтобы не заснуть.

Без двадцати восемь пришел служащий Гравини, в джинсах, плаще и резиновых сапогах. Даже раньше, чем пожелать доброго утра, он объяснил:

— Сержант Вьянелло не велел нам приходить в форме, синьор.

— Да, знаю, Гравини, все нормально.

Единственное окно палаты выходило в крытый переход — какая погода?

— Там очень плохо? — спросил он.

— Льет, синьор. Похоже, до пятницы так и будет.

Брунетти взял плащ, надел, сожалея, что сам ночью не надел сапоги. Надеялся заскочить домой и принять душ, прежде чем идти в управление, но безумие идти на другой конец города, когда он так близко к своему офису. Кроме того, несколько чашек кофе тоже сойдут.

Оказалось, что не сойдут, и к тому времени, как добрался до работы, он был раздражен и готов к неприятностям. Они и начались через несколько часов: позвонил вице-квесторе и велел прийти к нему в кабинет.

Синьорины Элеттры за столом нет… Брунетти прошел в кабинет Патты без тех предупреждений, которые она обычно делала. Этим утром, невыспавшийся, с песком в глазах, с полным желудком кофе, он совершенно не интересовался, предупредили его или нет.

— У меня был встревоживший меня разговор с моим лейтенантом, — начал Патта без предисловий.

В любое другое время Брунетти получил бы тихое сардоническое удовлетворение от случайного признания Патты в том, что и так знала вся квестура: лейтенант Скарпа — креатура Патты. Но в это утро он так отуплен сонливостью — просто отметил притяжательное местоимение.

— Вы меня слышали, Брунетти? — спросил Патта.

— Да, синьор. Но мне трудно представить, что могло встревожить лейтенанта.

Патта откинулся в кресле.

— Например, ваше поведение, — парировал он.

— Какая именно часть моего поведения, синьор?

Брунетти заметил, что вице-квесторе теряет загар и терпение.

— Тот крестовый поход, который вы затеваете против святой матери церкви, например. — И Патта остановился, видимо чтобы самому переварить некоторую преувеличенность заявления.

— Конкретнее, синьор? — переспросил Брунетти, потирая ладонью челюсть и обнаруживая пятно, которое не добрил электробритвой, припасенной у него в столе.

— Ваши преследования людей в облачении. Непростительное поведение по отношению к матери-настоятельнице ордена Святого Креста. — Опять умолк, как бы ожидая — пусть серьезность обвинений дойдет до адресата.

— А то, что я расспрашивал про «Опус Деи»? Это тоже было в списке лейтенанта Скарпа?

— Кто вам об этом сказал?

— Я решил, что раз лейтенант составляет общий список моих выходок, то и эта, конечно, должна там быть. Особенно если, в чем я уверен, приказы ему поступают из самого «Опус Деи».

Патта хлопнул ладонью по столу:

— Лейтенант Скарпа получает приказы от меня, комиссар.

— Должен ли я понимать так, что вы тоже состоите в ордене?

Патта придвинул кресло поближе к столу и перегнулся вперед к Брунетти:

— Комиссар, мне не кажется, что здесь вы задаете вопросы.

Брунетти пожал плечами.

— Вы меня слушаете, комиссар Брунетти?

— Да, синьор. — К своему удивлению, Брунетти не старался сделать свой голос ровным и спокойным. Ему нет дела до этого, он вдруг почувствовал себя независимым от Патты и Скарпы.

— На вас были жалобы, комиссар, по разным поводам. Настоятель ордена Святого Креста звонил, чтобы обжаловать ваше обращение с членами его ордена. Далее, он сказал, что вы скрываете члена его ордена.

— Скрываю?

— Что ее забрали в больницу, она теперь в сознании и несомненно начинает распространять слухи про орден. Правда это?

— Да.

— И вы знаете, где она?

— Вы же только что сказали — в больнице.

— Где вы ее посещаете и не позволяете этого другим?

— Где она под защитой полиции.

— Защита полиции? — повторил Патта таким голосом, что Брунетти побоялся — услышат на нижних этажах. — А кто установил эту защиту? Почему нет упоминаний в списках дежурств?

— Вы видели списки, синьор?

— Не ваше дело, кто их видел, Брунетти. Вы только скажите мне, почему там не указано ее имя.

— Там записано — «Надзор».

И снова Патта прорычал эхом за Брунетти:

— Целыми днями полицейские сидят в больнице, ничего не делают, а вы нагло пишете «Надзор»?

Брунетти не стал спрашивать Патту, не сменить ли формулировку и не записать ли «Охрана», а выбрал более мудрый путь — молчание.

— А кто там сейчас? — вопросил Патта.

— Гравини.

— Ну так гони его оттуда! У полиции в этом городе есть дела поважнее, чем сидеть у палаты беглой монахини, которая попала в больницу.

— Я считаю, что она в опасности, синьор.

Патта яростно махнул рукой:

— Знать ничего не хочу об опасности! Мне плевать, если она в опасности! Если она годится, чтобы выйти из-под защиты святой матери церкви, то должна быть готова и отвечать за себя в том мире, куда так стремилась войти. — Увидел, что Брунетти готов возразить, и повысил голос: — Чтобы Гравини через десять минут не было в больнице — вернуть его в караулку!

Снова Брунетти попытался объяснить, но Патта оборвал его:

— Никаких полицейских чтобы там не было, около этой палаты! Если будут, если кто-то пойдет туда, — тут же будут освобождены от своих обязанностей! — Патта еще дальше перегнулся через стол и угрожающе добавил: — И то же будет с тем, кто их туда направляет. Понятно, комиссар?

— Да, синьор.

— И держитесь подальше от членов ордена Святого Креста. Настоятель не ждет от вас извинений, хотя я думаю, что это неслыханно — после того, что я слышал о вашем поведении.

Комиссар знал Патту в этой струе, хотя никогда не видел его столь выбитым из колеи. Пока тот продолжал говорить, накручивая свой гнев, Брунетти отвлекся — принялся вычислять причину такого сверхнормативного поведения. Единственное подходящее объяснение — страх. Если Патта — член «Опус Деи», его реакция была бы не сильнее раздражения, он достаточно навидался Патты, чтобы понимать, что в данном случае тут что-то совсем другое и гораздо сильнее. Значит, страх.

Голос Патты призвал его обратно:

— Вы поняли, Брунетти?

— Да, синьор. — Брунетти встал. — Я позвоню Гравини. — И двинулся к двери.

— Если пошлете кого-то еще туда, Брунетти, — вам конец. Вы поняли?

— Да, синьор, понял, — сказал он.

Патта ничего не сказал о пребывании там в свободное время, хотя для Брунетти разницы не было.

Он позвонил в больницу со стола синьорины Элеттры и попросил к телефону Гравини. Несколько раз ему передавали отказы Гравини покинуть комнату, хотя Брунетти сказал тому, с кем разговаривал, что это приказ комиссара. Наконец, больше чем через пять минут, Гравини подошел к телефону. Первое же, что он сказал, было:

— Там с ней доктор в палате. Он не уйдет, пока я не вернусь.

Только после этого спросил, говорит ли с Брунетти.

— Да, это я, Гравини. Возвращайтесь сюда сейчас же.

— Все, значит, синьор?

— Можете возвращаться в квестуру, Гравини, — повторил Брунетти. — Но сначала сходите домой и наденьте форму.

— Да, синьор. — Молодой человек повесил трубку, поняв по тону Брунетти, что больше задавать вопросов не нужно.

Прежде чем уйти в свой кабинет, Брунетти пошел в комнату служащих и прихватил утренний номер «Газеттино», который заметил на столе. Посмотрел раздел по Венеции — статьи о Марии Тесте нигде нет. В первой части — тоже. Выдвинул стул, разложил газету на столе перед собой: столбец за столбцом медленно просмотрел обе половины газеты — ничего. Однако кто-то с достаточным влиянием, чтобы запугать Патту, узнал об интересе Брунетти к Марии Тесте. Или, что еще важнее, они как-то узнали, что она пришла в сознание. Поднимаясь в свой кабинет, он позволил себе улыбнуться.

Глава 20

За обедом обнаружилось, что у всей семьи такое же подавленное настроение, как то, что он принес с собой из квестуры. Молчание Раффи он приписал каким-то трудностям в том, как протекает роман с Сарой Пагануцци, Кьяра, вероятно, еще печалится из-за тучи, затемнившей совершенство ее отметок. Причину настроения Паолы, как обычно, труднее всего чему-то приписать.

Не было сегодня обычных шуток, которыми они выражали друг другу свою безграничную любовь. Сначала, заметил Брунетти, говорили о погоде, а потом, как будто этого недостаточно, — о политике. Все, видимо, рады окончанию обеда. Дети, как зверьки в норках, испуганные молниями на горизонте, шмыгнули в свои безопасные комнаты. Брунетти, уже прочитавший газету, удалился в гостиную и стал созерцать стену дождя, лупящего по крышам.

Вошла Паола — принесла кофе, — и он решил рассматривать это как предложение мира, хотя и неуверенный, что за соглашение будет ему сопутствовать. Взял кофе, поблагодарил ее, отпил и сказал:

— Ну и что?

— Я поговорила с отцом. — Паола уселась на диван. — Только к нему придумала обратиться.

— А что ты ему рассказала? — спросил Брунетти.

— То, что мне говорила синьора Стокко, и то, что сказали дети.

— О падре Лючано?

— Да.

— И что?

— Он сказал, что изучит вопрос.

— Ты что-нибудь сказала ему о падре Пио?

Она подняла глаза, удивленная вопросом:

— Нет, конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Просто спросил.

— Гвидо, — она поставила пустую чашку на стол, — ты знаешь, я не вмешиваюсь — никоим образом — в твою работу. Если хочешь спросить моего отца насчет падре Пио или «Опус Деи», сделай это сам.

Нет уж, нет у него желания вмешивать в эти дела тестя — тоже никоим образом. Но он не скажет Паоле, что его нежелание основано на сомнениях — чей приверженец граф Орацио: то ли профессии Брунетти, то ли самого «Опус Деи». Брунетти понятия не имел о масштабах богатства и влияния графа, а тем паче не знал их источника и связей или обязательств, на которых они держались.

— Он тебе поверил? — спросил он жену.

— Конечно, поверил. Что вообще за вопрос?

Брунетти попытался увильнуть, но взгляд Паолы не дал ему ни шанса.

— Ну, ты не самый надежный свидетель.

— Что ты говоришь?! — резко спросила она.

— Дети плохо отозвались об учителе, который поставил одному из них низкую оценку. Слова другого ребенка передала мать, которая была в очевидной истерике, когда с тобой говорила.

— Что это ты, Гвидо, пытаешься изобразить адвоката дьявола? Ты мне показывал этот отчет из патриархии. Что, как ты думаешь, этот ублюдок делал все эти годы? Таскал тысячелировые бумажки из копилки для бедных?

Брунетти покачал головой:

— Нет, я не сомневаюсь, нисколько не сомневаюсь, что он там делал. Но это не то же самое, как если бы у меня были доказательства.

Паола махнула рукой, отметая всю эту чушь, и заявила:

— Я его остановлю!

— Или добьешься того, что его переведут в другое место? Что они уже неоднократно делали?

— Я сказала, что остановлю его, и собираюсь сделать именно это, — повторила она, отчетливо проговаривая каждый слог, как для глухого.

— Хорошо, — сказал Брунетти. — Надеюсь, что так. Надеюсь, ты сможешь.

К его удивлению, Паола ответила цитатой из Библии:

— «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».

— Это откуда?

— От Матфея. Глава восемнадцатая, стих шестой…

— И все же, — Брунетти замотал головой, — насколько странно слышать именно от тебя цитату из Писания.

— Говорят, даже дьявол может цитировать Писание, — ответила она, но впервые улыбнулась.

Улыбка ее озарила комнату.

— Хорошо, — приговорил Брунетти. — Надеюсь, у твоего отца хватит сил что-нибудь сделать.

Он почти ожидал, что она ответит — для ее отца нет ничего невозможного, удивился сам себе — сам, по крайней мере отчасти, в это верит.

Вместо этого она спросила:

— А что твои священники?

— Только один остался.

— Что сие значит?

— Приятель синьорины Элеттры из канцелярии патриарха сказал, что у графини Кривони и священника, который вроде бы сам богат по праву, много лет была связь. И ее муж явно знал об этом.

— Он знал? — Паола не скрывала удивления.

— Он предпочитал мальчиков.

— Ты в это веришь? — спросила Паола.

Брунетти кивнул:

— То, что у нее был муж, давало им прикрытие. Ни она, ни священник не хотели его смерти.

— Значит, и правда один остался, — констатировала Паола.

Брунетти подтвердил и рассказал ей о гневе Патты и о его распоряжении снять с Марии Тесты защиту полиции. Но он не пытался замаскировать свою уверенность: это падре Пио и силы, стоящие за ним, — вот источник этих приказов.

— Что ты собираешься делать? — спросила Паола, когда он кончил рассказывать.

— Я поговорил с Вьянелло. У него есть друг, который работает в больнице ординатором, и он согласился приглядеть за ней в течение дня.

— Негусто, не так ли? А ночи?

— Вьянелло предложил — я его не просил, Паола, он сам предложил — побыть там до полуночи.

— И это означает, что ты будешь там с полуночи до восьми утра?

Он кивнул.

— И сколько это будет продолжаться?

Брунетти пожал плечами:

— Пока они на что-то не решатся, наверное.

— И долго это?

— Зависит от того, насколько они испуганы. Или сколько она знает, по их мнению.

— Думаешь, это падре Пио?

Брунетти всегда избегал называть подозреваемого им в преступлении и на этот раз пытался поступить так же, но Паола способна и по его молчанию прочесть ответ. Она встала.

— Если ты собираешься не спать всю ночь, почему бы тебе сейчас не поспать?

— «У кого нет жены, тот будет вздыхать скитаясь…» [31], — процитировал он, счастливый, что хоть раз победил ее в ее лучшей игре.

Она не скрыла удивления и удовольствия:

— Так это правда?

— Что?

— Что и дьявол может цитировать Писание.

Этой ночью Брунетти опять извлек себя из теплого кокона постели и оделся под звуки дождя, который продолжал лить на город. Паола открыла глаза, послала ему сонный воздушный поцелуй и немедленно снова заснула. На этот раз он вспомнил про сапоги, но не взял зонта для Вьянелло.

В больнице они опять вышли в коридор поговорить, хотя сказать им друг другу было почти нечего. Сегодня днем лейтенант Скарпа повторил Вьянелло приказы Патты насчет персонала. Как и Патта, ничего не сказал о том, что служащим делать в свободное время, все это подвигло Вьянелло на разговор с Гравини, Пучетти и даже с раскаявшимся Альвизе, и все они вызвались заполнить собой дневные часы. Пучетти договорился сменить Брунетти в шесть утра.

— Даже Альвизе? — спросил Брунетти.

— Даже Альвизе, — ответил Вьянелло. — То, что он глупый, не мешает ему быть добрым.

— Нет, такое бывает только в парламенте, — подхватил Брунетти.

Сержант рассмеялся, натянул плащ и пожелал ему спокойной ночи.

Вернувшись в палату, Брунетти подошел на метр к кровати и посмотрел на спящую. Щеки запали еще сильнее, единственные признаки жизни — бледная жидкость медленно капает из бутыли, что подвешена над ней, в трубку, подведенную к ее руке, и беспощадно медленно вздымается и опадает грудь.

— Мария! — окликнул он, потом: — Сестра Иммаколата!

Грудь поднимается и опускается — вверх-вниз, жидкость капает и капает… и ничего не происходит.

Он включил верхний свет, вытащил из кармана своего Марка Аврелия и стал читать. В два пришла санитарка, смерила Марии пульс и занесла в карту.

— Как она там? — спросил Брунетти.

— У нее ускорился пульс, — отозвалась та. — Так иногда бывает, если что-то должно перемениться.

— Вы имеете в виду — она очнется?

Санитарка не улыбнулась:

— Может быть и так. — И вышла из комнаты, прежде чем он спросил ее: а как еще?

В три он выключил свет и закрыл глаза, но, когда голова стала падать на грудь, заставил себя встать у стены за креслом. Откинул голову назад и снова закрыл глаза.

Немного позже дверь снова открылась и в полутемную палату вошла другая санитарка. Как и та, что прошлой ночью, она несла накрытый полотенцем поднос. Ничего не говоря, Брунетти смотрел, как она идет по комнате, останавливается у кровати — прямо в круге света от прикроватной лампочки, — откидывает одеяло… Он счел нескромным смотреть, что она там послана проделать со спящей, и опустил глаза…

И вот тут взору его предстали отпечатки ее туфель на полу — каждый мокрый след, оставшийся за ней… Прежде чем осознал, что делает, бросился в пространство между ними, подняв над головой правую руку. Еще за несколько шагов увидел, что полотенце с подноса упало на пол, а под ним на подносе — нож с длинным лезвием… Что-то прохрипел — без слов, без смысла, — и на него наплыло лицо синьорины Лерини: она повернулась, не понимая, что выпрыгнуло на нее из тьмы.

Поднос грохнулся на пол, она занесла над собой нож и наугад опустила его. Брунетти попытался увернуться, но по инерции пролетел дальше, чем следовало, и попал под удар. Лезвие прорвало ему левый рукав и мышцы выше локтя. Он громко закричал, и еще раз, и еще, — может быть, это кого-нибудь приведет в палату.

Прижимая одной рукой рану, встал лицом к ней — сейчас кинется на него… Но она опять устремилась к лежащей на кровати женщине, держа нож на уровне бедра. Он снова двинулся к ней, отрывая руку от пореза, захрипел без слов… Она не обратила на него внимания и еще на шаг подошла к Марии.

Брунетти ударил правым кулаком, подняв руку над головой и опустив ей на локоть — надеялся вышибить нож на пол. Почувствовал, а потом услышал, как хрустнула кость, но не понял — то ли это ее рука, то ли его кулак.

Она развернулась — рука повисла вдоль тела, нож все еще зажат в кулаке — и завизжала.

— Антихрист! Я призвана уничтожить Антихриста! Враги Господа будут обращены в прах и не станет их больше! Его отмщение — мое! Слуги Господа не пострадают от слов Антихриста!

Напрасно пыталась поднять руку — он видел, как пальцы ее разжались и нож упал на пол.

Одной рукой он схватил ее за свитер и со всей силой, на какую был способен, оттащил от кровати. Сопротивления она не оказала. Он пихнул ее к двери — и та открылась, когда он приблизился, впуская в палату врача и санитарку.

— Что здесь происходит? — потребовал объяснений врач, приостановившись у двери, чтобы зажечь верхний свет.

— Даже дневной свет не позволит врагам Его скрыться от гнева Его! — провозгласила синьорина Лерини вибрирующим от возбуждения голосом. — Его враги будут прокляты и уничтожены! — Подняла левую руку и уставила на Брунетти дрожащий палец. — Ты думаешь, что не дашь свершиться Божьей воле?! Дурак! Он больше нас всех! Его воля исполнится!

При свете, залившем палату, врач увидел кровь, капающую из его руки, и брызги слюны, летящей из ее рта. Она снова открыла его, обращаясь к врачу и санитарке:

— Вы пытались приютить ее — врага Господа, дать ей помощь и покой, хотя вы и знали, что она враг Божий! Но Некто более великий, чем вы, несмотря на все ваши планы, решил защитить закон Бога и послал меня осуществить Божий суд над грешницей.

Врач начал было задавать вопрос «Что тут про…», но Брунетти мгновенно заставил его умолкнуть взмахом руки.

Приблизился к синьорине Лерини, осторожно положил ей на плечо здоровую руку. И располагающе замурлыкал:

— Путей Господа множество, сестра моя. На твое место пришлют другого, и все дела Его будут совершены.

Услышав такое, она уставилась на него, и он обратил внимание на расширенные зрачки и отвисшую челюсть.

— Ты тоже послан Господом?

— Ты говоришь это. Сестра во Христе, предыдущие труды твои не останутся невознагражденными, — подсказал он.

— Грешники. Оба они грешники и заслужили наказание от Бога.

— Многие говорят, что отец твой был безбожником, насмехался над Господом. Бог терпелив и всех любит, но смеяться над Ним нельзя.

— Он и умер, насмехаясь над Богом. — В глазах ее вдруг появился ужас. — Даже когда я закрывала ему лицо, он насмехался над Богом.

Позади себя Брунетти услышал перешептывание санитарки и врача. Он повернул к ним голову и скомандовал:

— Тихо!

Ошеломленные его голосом и безумием, различимым в голосе женщины, они подчинились. Он вновь обратился к синьорине Лерини.

— Но это было необходимо! Это была Божья воля! — подначил он.

Черты ее расслабились:

— Ты понимаешь?

Брунетти кивнул. Боль в руке усиливалась с каждой минутой, он поглядел вниз и увидел лужу крови.

— А деньги? — вкрадчиво продолжал он. — Ордену они всегда нужны, чтобы бороться с врагами Господа.

Ее голос окреп.

— Да. Битва начата и должна вестись, пока мы не отвоюем царство Божие. Достояние безбожников должно отдать для священного труда Господня.

Он не знал, сколько сможет удерживать в плену санитарку и врача, поэтому рискнул:

— Святой отец говорил мне о вашей щедрости.

Она приветствовала это откровение блаженной улыбкой:

— Да, он мне говорил, что есть неотложная надобность. Если ждать, уйдут годы. Приказам Господа надо подчиняться.

Он кивнул — ему совершенно понятно, что священник приказал ей убить отца.

— А да Пре? — небрежно спросил он, будто о какой-то мелочи, вроде цвета шарфа, и добавил: — Этот грешник. — Хотя вряд ли это было необходимо.

— Он видел меня — видел в тот день, когда я свершила Божий суд над моим грешным отцом. Он только потом заговорил со мной. — И наклонилась к нему, кивая: — Он тоже был грешником. Жадность — ужасный грех.

Позади него послышались шаркающие шаги, и, когда он обернулся, санитарки и врача уже не было. Он слышал удаляющиеся звуки — они бежали по коридору, — а где-то вдалеке раздавался крик.

Брунетти воспользовался их шумным отбытием, чтобы сменить тему:

— А те, остальные? Люди, что были с вашим отцом? Каковы были их грехи?

Прежде чем он придумал, как задрапировать свои вопросы в наряды ее безумия, она обратила на него озадаченные, вопрошающие глаза:

— Что?… Какие остальные?

Брунетти понял — это замешательство свидетельствует о ее невиновности.

— А этот маленький человек — да Пре? Что он сделал, синьорина? Он угрожал вам?

— Он просил денег. Я сказала ему, что лишь выполняла Божью волю, а он сказал, что Бога нет и воли тоже нет. Он богохульствовал. Насмехался над Господом.

— Вы сказали святому отцу?

— Святой отец — святой! — заявила она.

— Он действительно Божий человек, — согласился Брунетти. — А он вам говорил, что надо сделать?

Она кивнула:

— Он сообщил мне Божью волю, и я поспешила ее исполнить. Грех и грешники должны быть уничтожены.

— А он… — начал Брунетти. Тут в палату вломились три ординатора и врач, все наполнилось шумом и криками, — теперь она потеряна для него.

Глава секции психиатров, вызванный в больницу санитаркой, которая видела всю сцену, запретил кому-либо разговаривать с синьориной Лерини, состояние которой он диагностировал, не глядя на нее и не говоря с ней, как «печальное».

Впоследствии синьорину Лерини забрали в психиатрию, там, после того как зафиксировали кости руки, ей ввели солидную дозу успокаивающих и поместили под круглосуточную охрану.

Брунетти посадили в инвалидное кресло и отвезли в приемную «Скорой помощи», сделали обезболивающий укол, наложили на руку четырнадцать швов.

Он допросил врача и санитарку, слышавших его разговор с синьориной Лерини: оказалось, что у них нет ясного представления об этой беседе, а только смутное впечатление, — там полно религиозных терминов. Помнят ли, как он спрашивал синьорину Лерини о ее отце и о да Пре? Нет, ничего из сказанного вообще не имело смысла — на этом они настаивали.

Без четверти шесть в палате Марии Тесты появился Пучетти и не нашел комиссара, хотя плащ его висел на стуле. Полицейский увидел лужу крови на полу, и первая мысль его была о безопасности женщины. Сразу подошел к кровати и успокоился: ее грудная клетка вздымается при дыхании. Потом перевел взгляд на ее лицо: глаза у нее открыты, она смотрит на него.

Глава 21

Брунетти ничего не знал о перемене в состоянии Марии Тесты почти до одиннадцати утра, когда прибыл в квестуру с раненой рукой на перевязи. Через несколько минут в кабинет пришел Вьянелло.

— Она очнулась, — доложил он без предисловий.

— Мария Теста? — уточнил Брунетти, хотя и понял.

— Да.

— Что еще?

— Не знаю. Пучетти позвонил сюда около семи и оставил сообщение, но я получил его только полчаса назад. Позвонил вам, но вы уже ушли.

— Как она?

— Не знаю. Сказал только — она очнулась. Когда дал знать докторам, их трое пришли в палату и попросили его оттуда. Он думает — они проводят тесты. Это когда он звонил.

— Еще что-нибудь сказал?

— Ничего, синьор.

— Что там синьорина Лерини?

— Всё, что нам известно, — она под седативами, и ее нельзя видеть.

Это Брунетти знал, еще когда уходил из больницы.

— Спасибо, Вьянелло.

— Что-нибудь надо сделать, синьор?

— Нет, сейчас не надо. Я потом опять пойду в больницу. — Брунетти скинул с плеч плащ и повесил на спинку стула. Прежде чем Вьянелло ушел, комиссар спросил: — А вице-квесторе?

— Не знаю, синьор. Он у себя в кабинете, с тех пор как пришел. А до десяти его не было — сомневаюсь, что он о чем-нибудь узнал раньше.

— Спасибо, — повторил комиссар.

Вьянелло ушел.

Оставшись один, Брунетти вернулся к плащу и вытащил пузырек с обезболивающим. Пошел в мужской туалет в конце коридора за стаканом воды. Проглотил две таблетки, потом третью, убрал пузырек обратно в карман плаща. Прошлую ночь он не спал и сейчас чувствовал это, как обычно, глазами: жжет, как будто в них песок. Откинулся в кресле, но дернулся, как только рука коснулась спинки, — пришлось выпрямиться.

Синьорина Лерини сказала, что «оба» были грешниками. Видел ли да Пре в один из своих редких визитов к сестре, как она выходит из комнаты отца в тот день, когда он умер? И не приход ли Брунетти и вопросы, которые он задавал, заставили его задуматься над этим? Если так, то маленький человечек не учел в своем желании ее шантажировать чувство божественной миссии, которое наполняло и одушевляло ее, и таким образом вынес себе приговор. Он угрожает божественному плану и поэтому должен умереть.

Брунетти еще раз прокрутил в уме разговор с синьориной Лерини. Он не решился, стоя перед ней и видя безумие в ее глазах, назвать священника, у него есть только ее утверждение: «святой отец» сказал ей, что делать. Даже ее признание в убийстве отца и да Пре утонуло в религиозном бреде: два свидетеля того, что было не чем иным, как исповедью преступницы, не поняли того, что слышали. И как убедить судью выдать ордер на ее арест? Вспомнил эти дикие глаза и тон поруганной святости, которым она говорила, и задумался: захочет ли какой-нибудь судья видеть ее в суде?… Повидал он сумасшедших, но не считал себя специалистом в этой области, однако то, что он видел той ночью, не вызывает сомнений. А потеря ею рассудка убивает все шансы на то, чтобы предъявить ей обвинение, равно как и тому, кто, по его убеждению, послал ее на это «святое дело».

Он позвонил в больницу, но пробиться в отделение, где была Мария Теста не удалось. Нагнулся вперед и позволил своему весу поставить себя на ноги. Взгляд в окно — по крайней мере дождь кончился. Правой рукой нацепил себе на плечи плащ и вышел из кабинета.

Увидев Пучетти, без формы, у двери палаты Марии Тесты, вспомнил: теперь, когда ее попытались убить, защита полиции может быть ей предоставлена.

— Доброе утро, синьор! — Пучетти вскочил на ноги и отдал честь как положено.

— Доброе утро, Пучетти. Что тут делается?

— Все утро входят и выходят врачи и медсестры, синьор. Никто мне не отвечает, если я их о чем-нибудь спрашиваю.

— Кто-нибудь там сейчас есть?

— Да, синьор, санитарка. По-моему, понесла еду — так пахло.

— Это хорошо, ей надо есть. Сколько времени прошло?

Вдруг он и правда потерял счет дням — сколько все это тянется.

— Четыре дня, синьор.

— Да-да, четыре дня. — Сам он не помнил, но поверил молодому человеку. — Пучетти…

— Да, синьор? — Тот еле удержался, чтобы опять не отдать честь.

— Идите вниз и позвоните Вьянелло. Скажите ему, чтобы прислал кого-нибудь сюда, а вас отпустил и занес это в расписание дежурств. Потом идите домой и поешьте. Когда у вас следующая смена?

— Только послезавтра, синьор.

— А сегодня у вас был выходной?

Пучетти посмотрел на свои теннисные туфли:

— Нет, синьор.

— А как же вы?

— У меня скоро отпуск. Вот я и взял пару дней, подумал… э-э, подумал — помогу тут Вьянелло. Все равно в такой дождь никуда не пойдешь. — Он изучал выщерблинку на стене слева от головы Брунетти.

— Ну вот, когда позвоните Вьянелло, прикиньте, нельзя ли это переиграть и сделать так, чтобы это было дежурство. Приберегите свой отпуск на лето.

— Да, синьор. Это все, синьор?

— Да, думаю, все.

— Тогда до свидания, синьор. — И молодой человек направился к лестнице.

— И спасибо, Пучетти! — крикнул ему вслед Брунетти. Тот только поднял руку, но не обернулся и больше никак не откликнулся на благодарность комиссара.

Брунетти постучал в дверь.

— Входите! — сказали изнутри.

Он толкнул дверь и вошел. У кровати стояла монахиня, которую он не узнал, в знакомом ему теперь облачении ордена Святого Креста, и протирала Марии Тесте лицо. Глянула на него, но не заговорила. На столе возле кровати стоял поднос, в центре его — миска с чем-то недоеденным, вроде супа. Кровь, его кровь, с пола исчезла.

— Доброе утро! — поздоровался он.

Монахиня кивнула и опять ничего не сказала.

Сделала полшага вперед — и как бы случайно встала между ним и кроватью.

Брунетти сдвинулся влево, так чтобы Мария могла видеть его. Она и увидела — глаза ее широко раскрылись, а брови сошлись, как будто больная пыталась что-то вспомнить.

— Синьор Брунетти? — наконец проговорила она.

— Да.

— Что вы тут делаете? Что-нибудь случилось с вашей матушкой?

— Нет-нет, все в порядке. Я пришел навестить вас.

— Что у вас с рукой?

— Ничего, ерунда.

— Но как вы узнали, что я здесь? — осознав, что в ее голосе звучит страх, она умолкла и закрыла глаза. Когда снова их открыла, промолвила: — Я ничего не понимаю…

Видимо, прилагала все силы, чтобы оставаться спокойной, и потому голос ее дрожал.

Брунетти придвинулся к кровати. Монахиня метнула на него взгляд и покачала головой. Пусть это предостережение, — Брунетти ему не внял.

— Чего вы не понимаете? — задал он вопрос.

— Я не знаю, как здесь оказалась. Они сказали, что меня сбила машина, когда я ехала на велосипеде… Но у меня нет велосипеда. В доме престарелых нет велосипедов, и не думаю, что нам можно на них ездить, даже если бы и были. И еще сказали, что я была на Лидо… Я никогда не была на Лидо, синьор Брунетти, никогда в жизни. — Голос становился все слабее.

— А где вы себя помните?

Вопрос ее озадачил. Она подняла руку ко лбу, как тогда в его кабинете, и опять удивилась, не встретив успокоительной защиты плата. Кончиками двух пальцев потерла повязку, закрывавшую висок, пытаясь собрать мысли. Через какое-то время произнесла:.

— Помню, как была в доме престарелых.

— Там, где моя мать? — спросил Брунетти.

— Конечно. Это где я работала.

Монахиня, вероятно реагируя на растущее возбуждение в голосе Марии, выступила вперед:

— Думаю, хватит вопросов, синьор Брунетти.

— Нет-нет, пусть останется! — взмолилась Мария.

Видя нерешительность монахини, он предложил:

— Может быть, проще разговор вести мне.

Та посмотрела на него, потом на Марию, которая кивнула и прошептала:

— Пожалуйста… я хочу знать, что случилось.

Посмотрев на свои часы, монахиня согласилась:

— Хорошо, но только пять минут.

Так говорят люди, когда им выпадает шанс применить хоть ограниченную власть.

Брунетти ждал, что, сказав это, она уйдет, но она лишь передвинулась в торец кровати и открыто слушала их разговор.

— Вы ехали на велосипеде, и вас сбила машина. И вы были на Лидо, где работали в частной клинике.

— Но это же невозможно… Говорю вам — я никогда не была на Лидо, никогда. — И вдруг опомнилась. — Извините, синьор Брунетти. Расскажите мне, что вы знаете.

— Вы там проработали около месяца. А ушли из дома престарелых несколькими неделями раньше. Какие-то люди помогли вам найти работу и жилье.

— Работу?…

— В клинике. Работу в прачечной.

Она прикрыла глаза, потом открыла:

— А я ничего не помню о Лидо. — И снова рука ее потянулась к виску. — Но почему вы здесь?

По ее тону он понял — помнит, чем он занимается.

— Вы пришли ко мне в кабинет несколько недель назад и попросили кое-что проверить.

— Что? — Она в размышлении, недоуменно покачала головой.

— Нечто происходившее, по вашему мнению, в доме престарелых Сан-Леонардо.

— В Сан-Леонардо? Но я там никогда не была.

Руки ее с усилием сжались в кулаки поверх одеяла, и он решил, что нет смысла продолжать.

— Ничего, мы это оставим. Может быть, вы вспомните, что произошло. Вам надо отдыхать и кушать — и обретать силы.

Сколько раз он слышал, как она сама говорит то же его матери…

Монахиня шагнула вперед:

— Достаточно, синьор.

Пришлось подчиниться: он протянул здоровую руку и похлопал Марию по запястью.

— Все будет хорошо. Худшее позади. Пока что отдыхайте и поправляйтесь. — Он улыбнулся и развернулся к выходу.

Он еще не дошел до двери, когда Мария сказала монашке:

— Сестра, мне неудобно беспокоить вас, но не могли бы вы принести мне… — И замолкла в нерешительности.

— Судно? — Монахиня не понизила голоса.

Мария смущенно кивнула. Губы монахини сжались в недовольстве, которое она не старалась скрыть. Она повернулась и пошла к двери, открыла ее и придержала, ожидая Брунетти.

Тонкий, испуганный голос Марии произнес им в спину:

— Сестра, можно ему остаться здесь, пока вы не вернетесь?

Та глянула на нее, на него, но промолчала, вышла из палаты и закрыла дверь.

— Это была черная машина, — сказала Мария без предисловий. — Я их не различаю, но эта была очень большая и ехала прямо на меня. Это была не случайность.

Пораженный комиссар застыл на месте:

— Вы помните? — И двинулся к кровати.

Мария предупреждающе подняла руку:

— Оставайтесь там. Не хочу, чтобы она знала, что мы разговаривали.

— Почему?

На этот раз губы Марии сжались в раздражении:

— Она одна из них. Если узнают, что я все помню, они меня убьют.

Он поглядел на нее издали и чуть не пошатнулся — такая ощутимая энергия исходила от нее.

— Что вы собираетесь делать, Мария?

— Выживать, — отчеканила она.

Открылась дверь, и вошла монахиня с непокрытым судном, она проскочила мимо него и направилась к кровати.

Брунетти не рискнул повернуться и поглядеть на Марию напоследок. Когда он шел по коридору в сторону психиатрического отделения, ему вдруг показалось, что покрытие у него под ногами стало неровным. В глубине души он понимал, что это лишь усталость, но тем не менее стал вглядываться в лица встречных — не искажены ли они страхом или паникой, если это и правда землетрясение, у него отляжет от сердца. Внезапно испугавшись, что пытается ухватиться за подобную возможность, он пошел в бар на нижнем этаже и заказал panino [32], но не тронул, когда его принесли. Выпил стакан абрикосового нектара — не любил его вкуса, но понимал, что это необходимо, потом попросил стакан воды и принял еще две таблетки. Глядя на окружающих его в баре людей — в повязках, лубках и гипсе, — первый раз за этот день почувствовал себя как дома.

Когда комиссар снова двинулся к своей цели, он чувствовал себя лучше, хотя не сказать чтобы хорошо. Пересек открытый двор, прошел мимо рентгеновского отделения и толкнул двойные стеклянные двери. И как только он это сделал, в дальнем конце коридора увидел приближающуюся фигуру в белой сутане… Комиссар снова задался вопросом: то ли он потерял рассудок, то ли землетрясение происходит у него внутри… Но нет, это ни больше ни меньше как сам падре Пио идет ему навстречу в черной шерстяной пелерине, схваченной на шее пряжкой, сделанной, как вдруг с поразительной ясностью увидел Брунетти, из австрийского талера эпохи Марии Терезии.

Трудно судить, кто из них сильнее удивился, но именно священник первым пришел в себя:

— Доброе утро, комиссар. Не опрометчиво ли с моей стороны утверждать, что мы здесь, чтобы повидать одну и ту же особу?

Брунетти ответил не сразу:

— Синьорину Лерини?

— Да.

— Вам нельзя ее видеть. — Комиссар больше не пытался скрывать враждебность.

Падре Пио расцвел той же сладкой улыбкой, которой приветствовал Брунетти во время их первой встречи в штаб-квартире ордена Святого Креста.

— Но ведь конечно же, комиссар, у вас нет права не позволить больной особе, нуждающейся в духовном утешении, повидать своего духовника.

Духовник… разумеется, ему следовало об этом подумать.

— Так или иначе, поздно отдавать приказы, комиссар. Я уже поговорил с ней и выслушал ее исповедь.

— И дали ей духовное напутствие?

— «Ты говоришь», — процитировал падре Пио уже с совсем другой улыбкой.

Во рту у Брунетти появился тошнотворный привкус — ничего общего с абрикосовым нектаром, который он недавно пил. Его захлестнули ярость и отвращение, он не совладал с ними, как таблетки не совладали с болью у него в руке. Презрев многовековые традиции, он ухватил священника за пелерину, радуясь, что тонкая ткань сминается под давлением его пальцев, и весьма неделикатно дернул. Падре потерял равновесие и, качнувшись вперед, чуть не повалился на комиссара.

— Мы все знаем о вас! — рявкнул Брунетти.

Священник яростно смахнул с себя руку комиссара, попятился, повернулся и кинулся к двери. Но так же внезапно остановился и опять подошел к Брунетти, — голова его по-змеиному покачивалась на плечах.

— А мы все знаем о вас! — прошипел он и исчез.

Глава 22

Оказавшись на площади Санти-Джованни-э-Паоло, Брунетти несколько минут постоял перед входом в больницу, не в силах ни на что решиться — то ли заставить себя явиться в квестуру, то ли вернуться домой и поспать. Тени уже заползли на середину фасада базилики, который стоял в лесах. Он посмотрел на часы и с трудом поверил, что вечереет. Где же потерял эти часы, — может, заснул в баре, опершись головой о стену… Как бы там ни было, они ушли, эти часы, умчались, как умчались похищенные у Марии Тесты годы жизни.

Легче все же — в квестуру, хотя бы потому, что она ближе. Пересек площадь и двинулся в ее направлении. Томимый жаждой и возвращающейся болью, завернул в бар и, взяв стакан минеральной воды, принял очередную таблетку. Добрался до квестуры — в приемной подозрительно тихо, и только потом вспомнил, что сегодня среда — день, когда Уффичо Страниери закрыто для публики. Так вот в чем причина непривычного покоя.

Чем подниматься на четыре лестничных марша к своему кабинету, лучше немедленно покончить с Паттой — поговорить, и все. И он направился к лестнице, ведущей к его кабинету. Одолев первый марш, поразился, как легко ему далось движение вверх, и удивился, но не вспомнил, почему не хотел идти к себе. Поймал себя на мысли — как приятно было бы просто взлететь над лестницей и сколько времени ему это экономило бы каждый день. Но тут обнаружил себя уже в кабинете синьорины Элеттры — и забыл о полетах. Она подняла глаза от компьютера, когда он вошел, и, увидев его руку и в каком он состоянии, вскочила и, обойдя стол, встала рядом с ним.

— Что случилось, комиссар? Что такое?

Искренность ее тревоги и видна и слышна настолько, что это странно тронуло его. Как счастливы женщины, что могут позволить себе открыто проявлять эмоции, подумал он, и как милы эти знаки обожания или сочувствия.

— Спасибо, синьорина, — он удержался от того, чтобы положить ей руку на плечо, мысленно благодаря ее за то, чего она не сознавала. — Вице-квесторе у себя?

— Да. Вы уверены, что хотите его видеть?

— О да, самое подходящее время.

— Может быть, вам сделать кофе, Dottore? — И приняла у него плащ.

Он помотал головой:

— Нет, все в порядке, синьорина. Спасибо, что спросили, я только словечком перемолвлюсь с вице-квесторе.

Привычка, только привычка заставила Брунетти постучать в дверь Патты. Тот приветствовал его с удивлением, какое проявила при виде его и синьорина Элеттра, но у нее к удивлению добавлялось сочувствие, а у Патты — неодобрение.

— Что там с вами, Брунетти?

— Меня пытались убить. — Он снял перевязь.

— Не очень-то пытались, если это все, что им удалось.

— Ничего, если я сяду, синьор?

Усмотрев в этом лишь желание Брунетти привлечь внимание к своему ранению, Патта не слишком вежливо кивнул и показал на стул.

— Так что происходит? — вопросил он.

— Прошлой ночью в больнице… — начал Брунетти, но Патта оборвал его:

— Я знаю всё о том, что случилось в больнице. Та женщина хотела убить монахиню, потому что ей пришла дурацкая идея, будто она убила ее отца.

Долго молчал, потом добавил:

— Хорошо, что вы оказались там и остановили ее.

Даже если бы он старался более ворчливо проговорить это, ему не удалось бы. Брунетти слушал, удивленный лишь скоростью, с какой убедили Патту. Он знал — чтобы объяснить поведение синьорины Лерини, будет выдана какая-нибудь такая история, но не думал, что настолько наглая.

— Не может быть другого объяснения, синьор?

— А именно? — В голосе Патты слышалась обычная подозрительность.

— Она знала такое, что синьорина Лерини хотела бы сохранить в тайне.

— Что за тайна может быть у такой женщины?

— Какой «такой» — могу я спросить?

— Фанатички, — немедленно ответил Патта, — одной из тех, которые не думают ни о чем, кроме религии и Христа. — Тон Патты не позволял понять, одобряет он такое женское поведение или нет. — Ну? — поторопил он, видя, что Брунетти не спешит с ответом.

— У ее отца не было проблем с сердцем.

Патта подождал, не скажет ли он что-нибудь еще, потом грозно спросил:

— И что это должно значить?

Комиссар не отвечал.

— Вы хотите сказать, что эта женщина убила своего отца? — И пытаясь придать своему недоверию зримую форму, оттолкнулся от стола. — Вы что, не в своем уме, Брунетти?! Женщины, которые каждый день ходят на мессу, не убивают своих отцов.

— Откуда вы знаете, что она каждый день ходит на мессу?

Брунетти удивлялся своему спокойствию и отстраненности, словно бы он смотрел на этот спор с безоблачных высот, где хранятся ключи от всех земных тайн.

— Потому что мне позвонили ее врач и ее духовный наставник.

— Что они вам сказали?

— Врач — что это нервное расстройство, причиненное продолжительной печалью после смерти отца.

— А ее «духовный наставник», как вы его называете?

— А как бы вы его называли — по-другому, Брунетти? Или он часть вашего зловещего сценария, который вы тут сочиняете?

— Так что он сказал?

— Что согласен с выводами врача. А потом признался мне: не удивится, узнав, что ей мерещились монахини, это и привело к нападению в больнице.

— И, полагаю, когда вы спросили, почему он так считает, он ответил, что не имеет права поведать вам, как добрался до этой информации?

Комиссар чувствовал себя все дальше от этой беседы, от двоих людей, участвовавших в ней…

— Откуда вы знаете, комиссар?

— Ах, вице-квесторе, — Брунетти встал и погрозил пальцем Патте, — вы ведь не думаете, что я нарушу тайну исповеди, а?

Не дожидаясь ответа Патты, Брунетти вышел из кабинета.

Когда он открыл дверь, от нее тут же шарахнулась синьорина Элеттра, он и ей погрозил тем же перстом, но сразу улыбнулся:

— Вы не подадите мне плащ, синьорина?

— Конечно, Dottore. — Сняла его со стула и подала.

Когда плащ лег ему на плечи, Брунетти поблагодарил ее и пошел к лестнице. Вдруг в дверном проеме, как ангел из облака, материализовался Вьянелло.

— Бонсуан привел лодку, синьор.

Позднее Брунетти помнил: вот он начинает спускаться рядом с Вьянелло, тот ведет его под руку — здоровую. Вот он спрашивает сержанта, думал ли он когда-нибудь, как было бы хорошо, если бы они могли летать летать вверх-вниз по лестницам квестуры… Потом память об этом дне канула в вечность вместе со всеми пропавшими часами жизни сестры Иммаколаты.

Глава 23

Нагноение раны Брунетти позднее приписали волокнам из твидового пиджака, которые были недостаточно тщательно удалены при санитарной обработке. Конечно, это сказали не в Оспедале-Чивиле: тамошний хирург утверждал, что нагноение вызвано обычным штаммом стафилококка и бывает почти при каждом серьезном ранении. Но Джованни Гримани, друг Брунетти, позже рассказал ему, что в результате головы полетели во всей «Скорой помощи», а хирург-ординатор переведен на кухню. Гримани не признал, по крайней мере открыто, что хирург виноват — торопился во время операции, но тон его позволил Брунетти и Паоле прийти к такому выводу. Все это, однако, замалчивалось, пока воспаление не сделалось столь серьезным, а поведение Брунетти — таким странным, что его отвезли обратно в больницу.

Благодаря щедрости, которую его тесть проявлял к больнице Джустиниани, бредящего комиссара поместили в это заведение, где ему отвели отдельную палату и где весь штат — как только понял, чей это родственник, — оказался сугубо внимательным и предупредительным. В первые дни, пока Брунетти был в полубессознательном состоянии, а врачи подбирали подходящий антибиотик, ему ничего не говорили о причине заражения. Когда лекарство наконец нашли и инфекцию взяли под контроль, он уже сам не выказывал интереса к тому, кто виноват, — какая разница?

Во время пребывания в больнице, по крайней мере в минуты просветления, Брунетти твердил, что глупо держать его здесь, в тот день, когда из руки у него вынули дренаж и рану признали чистой, он потребовал освобождения. Паола помогла ему одеться — на улице так тепло, что свитер не понадобится, ну а пиджак — накинуть на плечи — принесла.

Когда ослабевший Брунетти и сияющая Паола вышли в коридор, там их ждал Вьянелло.

— Доброе утро, синьора! — сказал он Паоле.

— Доброе утро, Вьянелло! Как хорошо, что вы пришли!

Брунетти улыбнулся ее деланному удивлению — напрасные старания изобразить, будто это совпадение. Он был уверен, что она заранее договорилась с Вьянелло и что у бокового выхода стоит полицейская лодка Бонсуана с заведенным мотором.

— Вы очень хорошо выглядите, синьор! — так приветствовал его Вьянелло.

— Спасибо, Вьянелло, — поблагодарил он.

Когда одевался, был удивлен — как свободны ему брюки. Очевидно, лихорадка сожгла добрую часть веса, который набрал за зиму, а отсутствие аппетита довершило дело.

Паола пошла по коридору, а Брунетти повернулся к Вьянелло и спросил:

— Где они?

Объяснения сержанту не понадобились.

— Нету. Обеих.

— Куда делись?

— Синьорину Лерини забрали в частную клинику.

— Куда?

— В Рим. По крайней мере нам так сказали.

— Проверяли?

— Синьорина Элеттра подтверждает это. — И прежде чем Брунетти успел спросить, уточнил: — Это организовал орден Святого Креста.

Каким именем воспользоваться в следующем вопросе, он не сразу решил, но наконец спросил:

— А Мария Теста?

Проголосовал этим именем за решение, которое, он надеялся, она приняла.

— Она исчезла.

— Как это — исчезла?

— Гвидо, — Паола вернулась к ним, — не может ли это подождать?

Повернулась и двинулась по коридору к боковому выходу из больницы и ожидающей полицейской лодке. Брунетти последовал за ней. Вьянелло шел с ним в ногу.

— Расскажите мне, — попросил Брунетти.

— Мы держали там охрану первые несколько дней после того, как вы попали сюда.

Брунетти перебил:

— Кто-нибудь пытался ее посетить?

— Тот священник, но я ему — приказано к ней никого не допускать. Он пошел к Патте.

— И что?

— Патта денек поувиливал, а потом заявил, что мы должны спросить ее, хочет ли повидать священника.

— И что она?

— А я ее так и не спросил. Но передал Патте, что она сказала — не хочет его видеть.

— И что потом случилось?

Но тут они дошли до выхода из больницы. Паола стояла снаружи, придерживая дверь, и, когда он ступил за порог, провозгласила:

— Добро пожаловать в весну, Гвидо!

Так оно и было. За десять дней, которые он провел в помещении, весна волшебно продвинулась и завоевала город. Воздух мягкий, все растет, брачные крики птиц наполняют небо… Из решетки на кирпичной стене у канала пробивается желтая россыпь форзиции. А вон и Бонсуан — стоит у руля полицейского катера, притянутого к ступеням, что ведут к каналу. Рулевой приветствовал их кивком и тем, в чем Брунетти заподозрил улыбку.

Бормоча «Buon giorno», Бонсуан помог Паоле, потом погрузил Брунетти — тот чуть не споткнулся, ослепленный взрывом солнечного света. Вьянелло отвязал причальный канат, взошел на борт, и Бонсуан вывел катер на канал Джудекка.

— Так что же? — не отставал Брунетти.

— Потом одна санитарка ей сказала, что священник хочет ее видеть, но мы его не пускаем. Через какое-то время с этой санитаркой я поговорил, и она сказала, что она — Теста то есть — вроде как испугалась, что он хочет с ней встретиться. И еще санитарка сказала — вроде рада была, что мы его не пустили.

Справа от них пронеслась скоростная лодка, брызгая водой. Вьянелло отскочил, но вода, не причинив ущерба, плеснула в борт катера.

— А потом? — продолжал Брунетти.

— Мать-настоятельница ее ордена позвонила и сказала: хочет, чтобы ее перевели в одну из их клиник. И тогда она сбежала. Мы сняли стражу, хотя кое-кто из ребят и я вроде как еще болтались там по ночам, — ну чтобы приглядывать.

— Когда это случилось?

— Примерно дня три назад. Однажды днем санитарка пришла, а ее там нет. И вещи пропали, и никаких следов.

— И что вы сделали?

— Мы поспрашивали вокруг больницы, но ее никто не видел. Она просто исчезла.

— А священник?

— Кто-то из их штаб-квартиры в Риме позвонил вице-квесторе на другой день после ее исчезновения — это до того, как кто-то, кроме нас, об этом узнал, — и спросил, правда ли, что к ней не пускают ее исповедника. Патта все еще думал, она там, так что пообещал лично проследить, чтобы она поговорила со своим духовником. Позвонил мне — сказать, что она должна с ним встретиться. И вот тогда я ему доложил, что ее нет.

— И что он сделал? Или сказал?

Вьянелло подумал, прежде чем ответить:

— Мне кажется, он вздохнул с облегчением, синьор. Тот человек из Рима запугал его чем-то — он так настаивал, чтобы она повидала священника. Но когда я сообщил ему, что она ушла, — прямо счастлив был это услышать. Даже позвонил тому в Рим, пока я еще не ушел. Мне пришлось самому с тем говорить и сказать ему, что ее нет.

— Вы знаете, кто это был — из Рима?

— Нет, но, когда они звонили, оператор назвал — звонок из Ватикана.

— Как вы думаете, куда она делась?

— Понятия не имею, — тут же ответил Вьянелло.

— Вы звонили тому человеку с Лидо — Сасси?

— Да. Это первое, что я сделал. Он сказал, чтобы я за нее не беспокоился, больше ничего.

— Думаете, он знает, где она?

Брунетти не хотел торопить Вьянелло и посмотрел на Паолу: стоит у руля, болтает с Бонсуаном.

Наконец Вьянелло ответил ему:

— Думаю, должен знать, но он никому не доверяет настолько, чтобы рассказать, даже нам.

Брунетти кивнул, отвернулся от сержанта и стал смотреть поверх воды на Сан-Марко, что как раз входил в их поле зрения слева. Вспоминал тот последний день в больнице с Марией Тестой, яростную решимость в ее голосе — и при этом воспоминании почувствовал прилив облегчения: хорошо, решила бежать. Он попытался бы ее найти, но надеялся, что это невозможно — ни для него, ни для кого-либо еще. Бог сохранит ее и даст ей силы для vita nuova.

Паола, видя, что их разговор с Вьянелло закончен, вернулась к ним. Сзади налетел порыв ветра и закрыл ей лицо волосами, закинув светлые волны с обеих сторон. Смеясь, она подняла обе руки к лицу, убрала волосы назад и наверх и потом помотала головой из стороны в сторону, как будто вынырнув из глубины. Открыв глаза, увидела — Брунетти смотрит на нее, опять засмеялась, еще громче. Здоровой рукой он прикоснулся к ее плечу и притянул ее к себе. Как влюбленный подросток, спросил:

— Ты по мне скучала?

Она уловила его настроение:

— Я изнемогала от тоски. Дети ходили некормленые. Студенты зачахли от недостатка интеллектуальной стимуляции.

Вьянелло оставил их на этом и пошел постоять возле Бонсуана.

— А что ты поделывала?

Он как будто забыл, что она провела большую часть этих последних десяти дней с ним в больнице.

Он почувствовал, как она напряглась, и повернул ее лицом к себе.

— Что такое?

— Не хочу портить твое возвращение домой, Гвидо.

— Ничто не может его испортить, Паола. — И улыбнулся этой простой правде. — Скажи мне, пожалуйста.

Она внимательно вгляделась в его лицо.

— Я тебе говорила, что собираюсь попросить отца о помощи.

— Насчет падре Лючано?

— Да.

— И что?

— И он поговорил с некоторыми людьми — со своими друзьями в Риме. Думаю, он нашел решение.

— Расскажи.

И она рассказала.

На второй звонок Брунетти дверь дома священника открыла экономка. Простая женщина, под шестьдесят, с безупречно гладкой кожей — такую он часто видел на лицах монахинь и других старых дев.

— Да? Чем могу вам помочь?

Когда-то она была хорошенькой — темноглазой и большеротой, — но время заставило ее забыть о таких вещах, и вот лицо ее поблекло, стало тусклым и рыхлым.

— Я хотел бы поговорить с Лючано Беневенто.

— Вы прихожанин? — Ее удивило употребление имени священника без его сана.

— Да, — ответил Брунетти после лишь секундного колебания — его ответ правдив по крайней мере географически.

— Проходите в кабинет, я позову падре Лючано. — И повернулась спиной к Брунетти.

Он закрыл парадную дверь и последовал за ней по холлу с мраморным полом. Она открыла для него дверь в маленькую комнатку и исчезла — отправилась на поиски священника.

Внутри стояли два кресла, придвинутые друг к другу, вероятно чтобы способствовать интимности исповеди. На одной стене висело маленькое распятие, напротив — репродукция Краковской мадонны. На низком столе — экземпляры журнала «Фамилиа кристиана» и несколько почтовых форм для пожертвований, — может быть, кто-то отважится сделать подношение «Примавера миссионария». Брунетти оставил без внимания журналы, картинки и кресла. Он стоял в центре комнаты, невозмутимый, спокойный, и ждал, когда появится священник.

Дверь открылась через несколько минут, и вошел высокий, тощий человек. Облаченный в длинные юбки, закованный в высокий воротник, он казался еще выше, впечатление это усиливалось прямой осанкой и широкими шагами.

— Да, сын мой? — произнес он, войдя.

От его темно-серых глаз расходились морщинки — следствие частых улыбок. Рот большой, улыбка приглашала к секретности и доверию. Он улыбнулся Брунетти и шагнул вперед, по-братски предлагая руку.

— Лючано Беневенто? — Брунетти держал руки по швам.

С мягкой улыбкой тот поправил:

— Падре Лючано Беневенто.

— Я пришел сообщить вам о новом назначении. — Он сознательно отказывался обращаться к этому человеку по званию.

— Боюсь, что не понимаю. Что за новое назначение? — Беневенто покачал головой, не пытаясь скрыть замешательство.

Брунетти вытащил из внутреннего кармана пиджака длинный белый конверт и молча вручил его.

Священник бессознательно взял, глянул, увидел свое имя, написанное на конверте. Успокоился при виде него — там по крайней мере указан его сан. Открыл его, глянул на молчащего незнакомца и извлек лист бумаги. Слегка отставив его от себя, прочитал. Закончив чтение, посмотрел на Брунетти, снова на бумагу, прочел ее второй раз. Наконец сказал:

— Я этого не понимаю.

Правая его рука с бумагой повисла.

— Думаю, там все очень ясно.

— Но я не понимаю. Как это меня могут перевести? Меня должны были спросить об этом, получить мое согласие, прежде чем делать что-то подобное.

— Не думаю, что кому-то еще интересно, чего вы хотите.

Беневенто не скрывал своего недоумения.

— Но я был священником двадцать три года. Конечно, они должны были прислушаться ко мне. Они просто не могли так поступить со мной — отослать меня и даже не сообщить куда. — Он сердито помахал бумагой в воздухе. — Даже не сообщают мне, в какой приход я должен ехать, даже — в какой провинции. И понять не дают, где я буду! — Протянул руку и ткнул бумагой в Брунетти. — Вы посмотрите: все, что они говорят, — это что меня переводят. Это может быть Неаполь… Господи помилуй, это может оказаться Сицилия!

Брунетти, знавший гораздо больше, чем содержалось в письме, даже не потрудился глянуть туда.

— И что это будет за приход? — продолжал Беневенто. — Что у меня будут за люди? Они же не могут рассчитывать, что я с этим соглашусь! Я позвоню патриарху. Я на это пожалуюсь, и вот увидите — все изменится. Они не могут просто отсылать меня в любой приход, в какой захотят, — не так же, после всего, что я сделал для церкви.

— Это не приход, — спокойно опроверг Брунетти.

— Что? — не понял Беневенто.

— Это не приход, — повторил Брунетти.

— Что вы имеете в виду — не приход?

— То, что сказал. Вы не будете приписаны к приходу.

— Что за глупости! — явно оскорбленный, молвил Беневенто. — Конечно, у меня будет приход. Я священник. Моя работа — помогать людям.

Брунетти стоял все это время с каменным лицом. Его молчание спровоцировало Беневенто на требование:

— Кто вы? Что вы знаете обо всем этом?

— Я некто живущий в вашем приходе. А моя дочь — ребенок, который учится катехизису у вас на уроках.

— Кто?

— Ребенок из средней школы. — Брунетти не видел причин называть свое дитя.

— И к чему все это имеет отношение?! — с растущим гневом в голосе вопросил Беневенто.

— Ко многому. — Брунетти кивнул на письмо.

— Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите. — И Беневенто повторил свой вопрос: — Кто вы? И почему вы здесь?

— Здесь я, чтобы доставить письмо, — спокойно сказал Брунетти, — и сообщить вам, куда вы направляетесь.

— Почему патриарх использует такого, как вы? — Беневенто, с сарказмом выговорил последнее слово.

— Потому что ему пригрозили, — просто объяснил Брунетти.

— Пригрозили? — тихо повторил Беневенто, глядя на Брунетти с нервозностью, которую он, хотя и безуспешно, попытался скрыть.

Немного осталось от благожелательного священника, который вошел в комнату за несколько минут до этого.

— Чем же можно пригрозить патриарху?

— Алидой Бонтемпи, Серафиной Реато и Луаной Серра.

Брунетти назвал ему имена трех девочек, чьи семьи жаловались епископу Тренто.

Голова Беневенто отлетела назад, будто Брунетти дал ему три пощечины.

— Я не знаю… — заговорил он, но тут увидел лицо Брунетти и на время замолчал.

Улыбнулся ему улыбкой мирового парня.

— И вы поверили вранью этих истеричных девчонок? Против слова священника?

Брунетти не потрудился ответить. Беневенто рассердился:

— Вы что, в самом деле так вот стоите здесь и сообщаете мне, что верите этим ужасающим историям, которые сочинили обо мне девчонки? Вы думаете, что человек, посвятивший свою жизнь Господу, может творить такие вещи, как они говорят?

Ему и на это не ответили. Беневенто гневно шлепнул себя письмом по бедру и отвернулся. Пошел к двери, открыл ее, но потом захлопнул и повернулся к Брунетти.

— Куда там они собираются меня отправить?

— На Асинару.

— Что-о?! — закричал Беневенто.

— На Асинару, — повторил Брунетти, уверенный, что все, даже священник, знают название наиболее охраняемой тюрьмы на острове в центре Средиземного моря, возле Сардинии.

— Но это же тюрьма! Они не могут меня туда отправить! Я ни в чем не виноват!

Сделал два широких шага по комнате, как будто надеялся выдавить из того, кто принес ему эту весть, какую-то уступку, хотя бы силой собственного гнева. Брунетти остановил его взглядом.

— Что мне там делать, как они себе представляют? Я же не преступник!

Комиссар поглядел ему при этом в глаза, но ничего не сказал.

Беневенто закричал в безмолвие, окружавшее этого человека.

— Я не преступник! Они не могут меня туда послать! Они не могут наказывать меня — я никогда не состоял под судом и следствием. Они же не могут отправить меня в тюрьму за то, что сказали какие-то девчонки, — без суда или признания вины!

— Вам не нужно ни в чем признаваться. Вас назначают капелланом.

— Что? Капелланом?

— Ну да. Заботиться о душах грешников.

— Но там же опасные преступники. — Беневенто старался говорить спокойно.

— Точно.

— Что точно?

— Там только преступники. На Асинаре нет малолетних преступниц.

Беневенто дико огляделся по сторонам, ища некое вменяемое ухо, которое услышало бы, что с ним делают.

— Но они не могут этого сделать! Я уеду! Я в Рим поеду! — На последней фразе он уже кричал во весь голос.

— Вы должны уехать первого числа. — Брунетти проявил железную выдержку. — Патриархия предоставит катер, а потом машину, которая доставит вас в Чивитавеккью и проследит, чтобы вы взошли на еженедельный паром, который ходит в тюрьму. До этого вы не должны покидать это жилье. Если выйдете — будете арестованы.

— Арестован? — возопил Беневенто. — За что?!

Брунетти не ответил.

— У вас два дня на сборы.

— А если я решу не ехать?

Такой тон позволяют себе те, кто обладает сильным моральным превосходством. Брунетти не отреагировал, и он повторил вопрос:

— Что если я не уеду?

— Тогда родители этих девочек получат анонимные письма, в которых будет сообщено, где вы. И что вы сделали.

Шок Беневенто очевиден, как и страх — такой внезапный и ощутимый, что он даже не удержался от вопроса:

— Что они будут делать?

— Если вам повезет, обратятся в полицию.

— Что значит — если повезет?

— Именно то, что я сказал. Если вам повезет.

Позволил повиснуть между ними долгому молчанию, потом заговорил:

— Серафина Реато повесилась в прошлом году. Почти год пыталась найти кого-нибудь, кто ей бы поверил, но никто не поверил. Она написала, что делает это, потому что ей никто не верит. Теперь поверили.

Глаза Беневенто на миг широко раскрылись, а рот сжался в куриную гузку. И конверт, и письмо полетели на пол, но он не заметил.

— Кто вы? — спросил он.

— У вас два дня, — был ответ Брунетти.

Он перешагнул через две бумажки, лежавшие забытыми на полу, и пошел к двери. У него ныли руки — держал сжатые кулаки. Он не посмотрел на Беневенто, выходя. И дверью не хлопнул.

Выйдя из дома, свернул в узкую улочку — первую же, которая должна привести его на Большой канал. В конце, где дорогу ему преградила вода, остановился и стал смотреть на здания напротив. Немного вправо — палаццо, где некоторое время жил лорд Байрон, а в следующем жила первая подружка Брунетти. Проплывали лодки, унося с собой день и его мысли.

Он не чувствовал радости от этой дешевой победы. Этот жалкий человек, его несчастная, ущербная жизни, не вызывали в нем ничего, кроме печали. Священник остановлен, по крайней мере на то время, на которое у графа Орацио хватит власти и связей, чтобы держать его на острове. Брунетти подумал о предупреждении, которое получил от другого священника, и о власти и связях, которые стоят за этой угрозой.

Вдруг рядом — со всплеском, обдавшим брызгами его ботинки, — приводнилась пара черноголовых чаек. Они ссорились, ухватившись клювами за кусок хлеба, и тянули его, все время противно вскрикивая. Потом одна заглотала кусок — обе успокоились и мирно закачались на волнах.

Брунетти простоял там с четверть часа, пока руки не пришли в нормальное состояние. Засунул их в карманы пиджака и, помахав чайкам, пошел домой.

Примечания

1

Шкаф, гардероб (ит.)

2

Добрый день (ит.)

3

Вишневое мороженое (ит.)

4

Управление полиции. (Здесь и далее прим. перев.)

5

Immacolata — непорочная (ит.)

6

Дом престарелых (ит.)

7

Исх. 20:16.

8

Удостоверение личности (ит.)

9

Кому выгодно (лат.) — юридический термин, означающий: ищи того, кому пошло на пользу преступление, и найдешь преступника.

10

Овощ из семейства сложноцветных, или астровых, близкий к цикорию. «Перья», или розетки, молодых листьев очень тонко нарезают вдоль и замачивают в большом количестве холодной воды на несколько часов. За это время цикориевая стружка завивается совершенно особым образом. Хрустящие завитки подают сырыми, полив оливковым маслом, уксусом и измельченными анчоусами.

11

Пармский окорок.

12

Залив (ит.)

13

Праздник Спасителя, отмечается в Венеции уже 400 лет — в середине июля.

14

«Позвольте» (ит.)

15

Он был так темен, смутен и глубок,

Что я над ним склонялся по-пустому

И ничего в нем различить не мог.

Ад. Песня IV, стих 12. Перевод М. Лозинского.

16

Dottore, Dottoressa — принятое в Италии обращение к людям с высшим образованием.

17

Самую малость (ит.)

18

Ризотто из рыбы.

19

Добрый вечер.

20

Войдите! (ит.)

21

«Bucintoro Real Estate» (англ.) — название компании (Бучинторо — фамилия владельца), работающей с недвижимым имуществом.

22

Наводнение (ит.)

23

Итальянский Микки-Маус.

24

Помни о смерти (лат.)

25

«В полуночной тишине» (ит.). Каватина Розины из оперы Россини «Севильский цирюльник».

26

Претерпев все униженья,

Погибает в общем мненье,

Пораженный клеветой (ит.).

27

Тайная организация иезуитов.

28

Зд.: читательский билет (ит.)

29

Намек на строки из сонета великого английского поэта Джона Китса (1795–1821) «По случаю чтения Гомера в переводе Чепмэна» (1816):

Вот так Кортес, догадкой потрясен,

Вперял в безмерность океана взор,

Когда, преодолев Дарьенский склон,

Необозримый встретил он простор.

(Перевод С.Сухарева)

30

Слушаю (ит.)

31

Сирах, 36 или 37 по разным источникам.

32

Сэндвич на итальянском багете (ит.)

Content

Донна Леон
Гибель веры

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Примечания