Донна Леон

Честь семьи Лоренцони

Посвящается Биллу Макэнини, учителю, другу, виртуозу в искусстве жизни

1

Это было самое обыкновенное поле: небольшой участок земли площадью в сто квадратных метров, поросший сухой травой. Поле было расположено у подножия склона, покрытого высохшими деревьями, годными разве что на дрова (лишний аргумент в пользу того, чтобы повысить цену, если придется продавать поле и стоящий на нем двухсотлетний особняк). Чуть пониже, у самого предгорья Доломитовых Альп, приютилась крошечная деревенька. Подальше, к северу, возвышалась пологая гора, к подножию которой прилепился городок под названием Понтенелле-Альпи. Сто километров отделяли его от Венеции, и поэтому ничто не влияло на местные обычаи и нравы. Здесь даже по-итальянски говорили с большой неохотой, предпочитая изъясняться на диалекте провинции Беллуно.

Поле не возделывалось уже почти полвека, а в каменном доме никто не жил. Массивные кровельные плиты пришли в негодность от времени, смены температур, а может, из-за землетрясений, частенько случающихся в округе, и кровля значительно накренилась, перестав служить защитой от дождя и снега. Некоторые из кровельных плит попросту обрушились наземь, предоставив дождю и снегу беспрепятственно заливать комнаты верхнего этажа. Поскольку право собственности на дом и угодье до сих пор оспаривалось между восемью наследниками, ни один из них не дал себе труда залатать дыры на крыше, опасаясь, вероятно, что несколько сотен тысяч лир, необходимые для ремонта, вряд ли когда-нибудь окупятся. Так что дождь и снег продолжали заливать оштукатуренные стены и паркетные доски, и с каждым годом крыша все больше кренилась к земле.

Поле оставалось заброшенным по той же причине. Никто из потенциальных наследников не желал тратить ни времени, ни денег, возделывая угодье, опасаясь скомпрометировать себя — а вдруг кто-нибудь увидит, что землей пользуются бесплатно. Тем временем на поле буйно разрастались сочные сорняки: ведь местные жители десятилетиями щедро удобряли их кроличьим пометом.

И только когда запахло инвестициями из Германии, спор по поводу завещания был наконец урегулирован. Некий мюнхенский доктор, выйдя на пенсию, пожелал купить дом и участок. Спустя два дня восемь наследников собрались в доме старшего и, недолго думая, пришли к единогласному решению: предложение немца принять, но не соглашаться на продажу до тех пор, пока тот не удвоит цену. Это составит сумму, которая ровно в четыре раза превысит ту, что смог бы (или захотел бы) заплатить любой из местных жителей.

Неделю спустя после совершения сделки дом был взят в леса; вековые, вручную вырезанные кровельные плиты были сброшены наземь, и их жалкие осколки валялись во дворе. Искусство кладки черепицы подобного рода умерло вместе с мастерами, вырезавшими эти плиты в незапамятные времена, так что их пришлось поменять на готовые бетонные прямоугольники, по форме отдаленно напоминавшие старинные терракотовые кровельные плиты. Поскольку доктор, проявив благоразумие, назначил старшего наследника, Эджидио Бускетти, прорабом, дело сразу пошло как по маслу: в провинции Беллуно привыкли работать на совесть. К апрелю особняк был практически отреставрирован, и с приближением первых теплых дней его новый владелец, руководивший процессом из Мюнхена, человек, большая часть жизни которого прошла в освещенных ярким искусственным светом операционных, начал подумывать о том, чтобы разбить около дома садик (мечту о собственном саде он лелеял годами).

В деревне память долгая, и некоторые из местных старожилов помнили, что когда-то, давным-давно, вдоль ореховой аллеи позади особняка был разбит прекрасный сад. Поэтому Эджидио Бускетти решил именно там начать распашку почвы, которую, к слову сказать, никто не обрабатывал на протяжении всей его жизни. Он решил, что трактору придется пройти по участку два раза: первый — чтобы срезать буйные, густо разросшиеся сорняки, второй — чтобы распахать сам грунт.

Сначала Бускетти подумал, что это, должно быть, лошадь, припомнив, что у прежних владельцев была пара лошадей. Не останавливаясь, он проехал на своем тракторе до того места, где, по его мнению, участок заканчивался. Потом развернулся и поехал обратно, не без гордости поглядывая на ровненькие аккуратные бороздки. Настроение у него было прекрасное — припекало солнышко, мерный рокот мотора настраивал на мирный лад, он был доволен проделанной работой и искренне радовался приходу весны. И тут он увидел, что из борозды торчит кривая кость, отчетливо белеющая на фоне черного, только что вспаханного грунта. Для лошадиной, пожалуй, коротковата, но он не мог вспомнить, чтобы кто-нибудь в округе держал овец. Интересно все-таки, что это может быть? Бускетти притормозил; ему почему-то не хотелось переезжать через эту странную кость.

Наконец он остановился, спустился с высокого металлического сиденья и подошел к кости. Нагнувшись, он протянул было руку, чтобы отбросить ее в сторону, но что-то остановило его. Бускетти снова выпрямился и осторожно подтолкнул ее носком своего тяжелого ботинка, надеясь таким образом убрать ее с дороги. Кость, крепко застрявшая в земле, не сдвинулась с места. Он обернулся на трактор, за сиденьем которого у него всегда торчала лопата. И в тот же миг его взгляд упал на что-то белое, блестящее, овальной формы, выглядывающее из борозды. Это был череп. И сразу стало ясно, что никакая это не лошадь и не овца, ибо уставившиеся на него пустые глазницы и оскаленные зубы, застывшие в леденящей душу усмешке, могли принадлежать только человеку.

2

В сельской местности новости никогда не распространяются с такой молниеносной быстротой, если речь не идет об убийстве или подобной ему напасти. Так что уже к обеду в деревушке под названием Кольди-Куньян все до единого знали о том, что в саду у дома старого Орсеза были найдены человеческие кости. Никогда еще, со времен гибели сына мэра в автомобильной катастрофе, произошедшей неподалеку от цементной фабрики (а с той поры минуло уже семь лет), ужасная новость так быстро не облетала округу. Да что там говорить! Два дня потребовалось, чтобы скандальная история романа Грациеллы Ровере с электромонтером стала притчей во языцех. Но в тот вечер все население деревни (все семьдесят четыре человека!) собралось за ужином у телевизоров и, перекрикивая монотонные голоса дикторов, обсуждало услышанное, пытаясь понять, как такое могло случиться, а самое главное — кто это мог быть.

Даже красавица дикторша с канала новостей RAI-3, в кофточке, отделанной норкой, блондинка и модница, каждый вечер появляющаяся на экране в новых очках, на этот раз не была удостоена вниманием, и ее сообщения об ужасах, в последнее время творящихся в бывшей Югославии, равно как и об аресте министра внутренних дел, обвиненного во взяточничестве, были полностью проигнорированы. Кому какое дело, что у них там творится, когда здесь, на поле, у дома иностранца, обнаружили череп! К наступлению ночи были выдвинуты самые разные версии — череп несчастного якобы раскроили топором или разнесли выстрелом в голову, а потом попытались растворить с помощью кислоты. Деревенские были уверены, что в полиции уже выяснили, что кости принадлежат одновременно и беременной женщине, и молодому мужчине, и бывшему мужу синьоры Луиджиньи Менегас, который двенадцать лет назад удрал в Рим, и с тех пор от него не было ни слуху ни духу. Когда настало время ложиться спать, те, у кого были ключи, впервые за много лет крепко-накрепко заперли двери (что само по себе было сенсацией). А те, кто давным-давно потерял свои ключи и до сих пор не вспоминал об их существовании, оказались в неприятном положении, так и не сомкнув глаз до самого утра.

А наутро, ровно в восемь, к дому доктора Литфина подкатили два полицейских внедорожника. Без лишних церемоний они проехали по лужайке, покрытой молоденькой травкой, и остановились по обе стороны свежевспаханных борозд. Не прошло и часа, как из города Беллуно (центра провинции с тем же названием) приехал medico legale. Не имея ни малейшего представления о местных слухах касательно личности, а также причин смерти того, чьи кости были обнаружены на поле, он поступил так, как считал единственно возможным в данной ситуации, а именно: поручил двум своим ассистентам просеивать землю, чтобы найти все, что осталось.

По мере продвижения этого нелегкого и трудоемкого процесса карабинеры по очереди ездили в деревню, бороздя несчастную лужайку (вследствие их усилий от газона вскоре не осталось и следа). Там, в крошечном местном баре, шесть полицейских офицеров пили кофе, а заодно опрашивали местных жителей — не пропадал ли кто-нибудь из их односельчан за последнее время. Тот факт, что останки, судя по всему, пролежали в земле не один год, никак не повлиял на их решимость расспрашивать именно о последних событиях, так что опрос местного населения ничего не дал.

А на поле в это время происходило вот что: ассистенты доктора Бортота натянули под острым углом сетку. Сквозь нее, как сквозь сито, они мало-помалу просеивали землю, попеременно нагибаясь, чтобы подобрать небольшую кость (или по крайней мере то, что ее напоминало). Свои находки они передавали начальнику, который, сцепив руки за спиной, стоял у края борозды. У его ног лежал длинный кусок черного пластика, и, по мере того как ассистенты находили все новые и новые кости, он показывал им, какую куда нужно класть. Таким вот образом они вместе, шаг за шагом, складывали детали зловещей головоломки.

Принимая из рук ассистента очередную кость, Бортот некоторое время изучал ее, прежде чем положить на место. Дважды он поправлял себя, нагибаясь и с глухим восклицанием перекладывая кости: одну справа налево, а другую — из области плюсны туда, где когда-то было запястье.

В десять утра приехал доктор Литфин, не на шутку растревоженный вчерашним сообщением о находке на его поле. Он сразу же выехал из Мюнхена и всю ночь провел в пути. Припарковавшись у входа в дом, он неловко выбрался из машины и сразу увидел глубокие рытвины и колеи, погубившие его газон, который он с такой любовью высадил еще три недели назад. Но в ту же минуту он заметил и трех мужчин, стоявших на поле — на некотором расстоянии, у молодых кустов малины, которые он привез из Германии и посадил вместе с травой. Доктор решительно направился в их сторону по истоптанной лужайке, как вдруг откуда-то справа донесся громкий окрик с приказом остановиться. Он огляделся по сторонам. Никого. Только три древние яблони у старого полуразрушенного колодца. Доктор продолжил свой путь по направлению к троице в конце поля, но не успел ступить и нескольких шагов, как двое в черной полицейской форме вынырнули из-за ближайшей яблони и направили на него свои автоматы.

Доктор Литфин, переживший оккупацию Берлина русскими, знал почем фунт лиха. И, хотя с того времени прошло уже пятьдесят лет, он хорошо уяснил, что такое вооруженный человек в форме. Доктор тут же застыл на месте и поднял руки вверх.

Когда карабинеры, уже не скрываясь, полностью вышли из тени, в голове у доктора промелькнула мысль, насколько разителен контраст между их мрачной черной униформой и невинным розовым цветом яблоневых деревьев. Их блестяще черные ботинки ступали прямо по розовому ковру, топча нежные лепестки. Шаг за шагом они приближались к доктору, который так и стоял на месте с воздетыми к небу руками.

— Что вы здесь делаете? — отрывисто спросил один.

— Кто вы такой? — рявкнул другой.

— Я… Доктор Литфин… — отвечал он по-итальянски, запинаясь от волнения, — я… — он собрался с мыслями, силясь припомнить нужное слово, — я тут в некотором роде… Хозяин. Padrone.

Карабинерам уже сообщили, что новый владелец нездешний, из Германии, да и акцент говорил сам за себя, так что они опустили автоматы, но пальцы на спусковых крючках оставили. На всякий случай. Литфин воспринял это как разрешение опустить руки, но сделал это очень медленно. Он был немец, а это значит, он твердо знал: кто вооружен, тот и прав. Поэтому он спокойно ждал, пока они подойдут поближе, что, однако, не мешало ему краем глаза следить за теми тремя у края поля, которые, в свою очередь, теперь тоже наблюдали за ним и приближающимися карабинерами.

Но вдруг, нежданно-негаданно оказавшись лицом к лицу с человеком, который выложил немалые деньги на ремонт дома и все эти садово-полевые работы, бравые офицеры слегка оробели. Доктор почувствовал их смущение и не преминул этим воспользоваться.

— Что все это значит? — спросил он, показывая на поле и предоставляя им возможность самим догадываться, что он имеет в виду — то ли загубленную лужайку, то ли трех мужчин у края поля.

— На вашем поле обнаружен труп, — отвечал один из офицеров.

— Я знаю. Но что значит весь этот… — он снова замялся, подыскивая нужное слово, — разгром. Distruzione.

Следы от автомобильных шин, казалось, стали еще заметнее и глубже за то время, пока карабинеры внимательно изучали их. Наконец один из них выдавил:

— Нам нужно было проехать по полю.

Доктор промолчал в ответ на эту очевидную ложь. Повернувшись к офицерам спиной, он направился к остальным трем мужчинам на противоположном краю поля таким решительным шагом, что ни у одного из них не хватило духу остановить его. Приблизившись к кромке первой глубокой борозды, он окликнул того, кто, по его мнению, был здесь главным.

— Что случилось?

— Вы доктор Литфин? — в свою очередь осведомился медик, которому уже доложили о богатом немце, который купил старый дом и не поскупился на его ремонт.

Литфин кивнул и, так как его собеседник медлил с ответом, повторил свой вопрос:

— Что тут у вас случилось?

— Я полагаю, ему было лет двадцать или слегка за двадцать, — отвечал доктор Бортот и, повернувшись спиной к Литфину, махнул рукой своим ассистентам, дав им знак продолжать работу.

Доктор Литфин, едва придя в себя от подобной бесцеремонности, проглотил пилюлю и встал рядом со своим коллегой на краю ямы. Не говоря ни слова, оба некоторое время наблюдали за тем, как двое на дне ямы медленно просеивают землю.

Через несколько минут один из них протянул доктору Бортоту еще одну кость, которую тот, едва окинув взглядом, положил к концу другой кисти. Еще две кости: Бортот быстро водворил их на свои места.

— Слева, слева от тебя, Пиццетти, — сказал он, указывая на небольшой белый обломок, лежащий у другого края ямы. Человек, которого звали Пиццетти, взглянул на обломок, подобрал его с земли и протянул доктору, который после мимолетного осмотра, аккуратно положил его между указательным и средним пальцами, а затем взглянул на Литфина.

— Клиновидная латеральная, я полагаю?

Литфин поджал губы и взглянул на кость. Прежде чем он успел раскрыть рот, кость оказалась у него в руках. Он внимательно осмотрел ее, а затем окинул взглядом обломки костей, разложенные на черном пластике у его ног.

— Возможно. Хотя и не исключено, что медиальная, — ответил он, чувствуя себя гораздо увереннее объясняясь на привычной ему латыни, нежели на итальянском.

— Да, да, возможно, — закивал Бортот.

Он махнул рукой в сторону листа. Литфин нагнулся и положил ее у края малоберцовой кости.

Затем он выпрямился, и оба полюбовались на результат.

— Ja, ja, — подтвердил Литфин; Бортот молча кивнул.

Итак, в течение следующего часа оба доктора стояли у края ямы, попеременно нагибаясь, чтобы принять из рук ассистентов очередную находку. Те, в свою очередь, продолжали просеивать землю сквозь сетку. В какой-то момент они даже поспорили по поводу найденного фрагмента — кость это или щепка, но в конце концов пришли к единому мнению о происхождении находки.

Яркое весеннее солнышко щедро одаривало их теплом; где-то в отдалении куковала кукушка. Когда начало припекать, оба дружно принялись стягивать пальто и пиджаки, а когда держать их в руках надоело, развесили их на нижних ветках деревьев, высаженных по краю поля для обозначения границы владения.

Чтобы скоротать время, Бортот завел разговор о доме, и Литфин ответил, что ремонт фасада уже закончен; осталась лишь внутренняя отделка, которая, по его мнению, завершится лишь к концу августа. Затем Бортот осведомился, где доктор выучился так хорошо говорить по-итальянски. Тот объяснил, что вот уже двадцать лет подряд проводит здесь отпуск, а в последний приезд, в преддверии грядущего переезда, три раза в неделю брал уроки итальянского.

В деревенской церквушке двенадцать раз пробили колокола.

— Думаю, на сегодня хватит, Dottore, [1] — сказал один из ассистентов и, решительно воткнув лопату в землю, с вызывающим видом облокотился на нее. Потом достал пачку сигарет и закурил. Другой тоже прекратил работу, выудил из кармана носовой платок и принялся вытирать вспотевшее лицо.

Бортот бросил взгляд на участок перекопанной земли (в общей сложности не меньше трех квадратных метров), затем — на кости и усохшую плоть, разложенные на черном пластиковом листе.

— А почему вы думаете, что он был молодой? — неожиданно спросил Литфин.

Прежде чем ответить на заданный вопрос, Бортот нагнулся и взял в руки череп.

— Взгляните на его зубы, — сказал он, протягивая череп Литфину.

Но вместо того чтобы смотреть на зубы, которые, безусловно, были в отличном состоянии, Литфин повернул череп. Озадаченно хмыкнув, он уставился на его затылок. Прямо посередине, над углублением, где, по идее, должен был находиться шейный позвонок, зияло небольшое круглое отверстие. Повидавший за свою жизнь достаточно черепов, обладатели которых погибли насильственной смертью, он не был ни удивлен, ни шокирован.

— Но почему мужчина? — спросил он, возвращая череп своему коллеге.

Снова, прежде чем ответить, Бортот встал на колени и аккуратно положил череп на прежнее место. Затем он поднялся и, вытащив из кармана пиджака какой-то предмет, протянул его Литфину:

— Вот это было обнаружено рядом с черепом. Вряд ли женщина стала бы носить нечто подобное.

Это было массивное золотое кольцо с гладкой отполированной поверхностью. Литфин положил его на ладонь левой руки, а затем перевернул указательным пальцем правой. Узор на кольце настолько стерся, что сначала он не мог ничего разобрать, но потом, внимательно вглядевшись, рассмотрел замысловатую гравировку: грозного вида орел с расправленными крыльями, сжимающий в левой лапе знамя, а в правой — меч.

— Забыл, как это будет по-итальянски, — признался доктор, изучая кольцо, — фамильный герб?…

— Stemma, — подсказал Бортот.

— Si, stemma, — подтвердил Литфин, а затем осведомился: — Вам знаком это герб?

Бортот кивнул.

— И кому же он принадлежит?

— Семье Лоренцони.

Литфин пожал плечами.

— Первый раз о них слышу. Они что, местные?

Бортот покачал головой. Литфин вернул ему кольцо.

— Так откуда же они родом?

— Из Венеции.

3

Фамилия Лоренцони была хорошо известна не только доктору Бортоту, но и почти каждому в провинции Венето. Студенты исторических факультетов расскажут вам о некоем графе Лоренцони, сопровождавшем слепого дожа Энрико Дандоло в крестовом походе 1204 года, во время которого был разграблен Константинополь: легенда гласит, что сей доблестный муж подал старику его меч, когда они вскарабкались на стену осажденного города. Музыканты напомнят, что первый оперный театр в Венеции был построен на деньги одного из представителей сего славного семейства. Книголюбы укажут, что в 1495 году не кто иной, как Лоренцони, ссудил Альдусу Манутиусу [2] сумму, необходимую для приобретения первого печатного станка. Но все это воспоминания, хранимые историками и специалистами, — людьми, которые обязаны напоминать нам, простым смертным, о славных вехах истории Венеции, не давая померкнуть славе города и семьи Лоренцони. Что касается рядовых венецианцев, то они расскажут вам о человеке по фамилии Лоренцони, который в 1944 году выдал эсэсовцам имена и адреса проживавших в городе евреев.

Из двухсот пятидесяти шести представителей венецианской еврейской диаспоры войну пережили только восемь. Но это только сухие цифры. Если взглянуть на этот вопрос по-другому, это значит, что двести сорок восемь душ человек, граждан Италии, жителей некогда «самой безмятежной на свете Республики Венеция», были схвачены гитлеровцами, замучены и убиты.

Итальянцам, как известно, не откажешь в способности рассуждать здраво (в известных пределах, разумеется); так что городские обыватели искренне верили в то, что если не Пьетро Лоренцони, отец нынешнего графа, так кто-нибудь другой рано или поздно обязательно бы стукнул в СС о местопребывании главы еврейской общины. Другие были уверены, что его заставили так поступить: ведь в итоге, когда война закончилась, представители именно этого семейства посвятили себя возрождению былого могущества города: не только путем всевозможных благотворительных акций и капитальных вложений, но и тем, что не побрезговали занять различные государственные посты. Одному из них удалось продержаться на посту мэра целых шесть месяцев — и служил он городу, как говорят, верой и правдой. Другой был ректором местного университета; третий в шестидесятых организовывал биеннале, а еще один Лоренцони обессмертил свое имя тем, что завещал музею Коррера свою коллекцию восточных миниатюр.

Но если бы даже рядовые граждане и не вспомнили обо всех этих заслугах и достижениях минувших дней, у всех на устах было имя молодого Лоренцони, без вести пропавшего два года назад, — он был похищен двумя неизвестными в черных масках у ворот собственного дома неподалеку от Тревизо. Все произошло на глазах его подружки: девушка сразу же известила полицию (а не семью, как ни странно). Все вклады Лоренцони были немедленно заморожены, прежде чем семья узнала о похищении. В первом письме похитители потребовали семь миллиардов лир; тогда многие ломали голову над тем, удастся ли им раздобыть такую астрономическую сумму. Во втором письме, полученном спустя три дня, сумма выкупа была снижена до пяти миллиардов.

Но к тому времени силы охраны правопорядка, не предпринимая никаких действий по существу, отреагировали так, как полагается в подобных случаях: пресекли любые попытки семьи раздобыть денег, так что второе письмо было также оставлено без внимания. Граф Лудовико, отец похищенного мальчика, даже выступил по национальному телевидению, умоляя причастных к преступлению лиц отпустить его сына и предлагая себя вместо него (хотя, будучи вне себя от горя, так и не смог объяснить, каким образом это можно осуществить).

Его обращение осталось без ответа; третьего письма так и не последовало.

Это случилось два года назад, и с тех пор о судьбе пропавшего молодого человека по имени Роберто ничего не было известно. Не было также заметно, чтобы полиция хоть как-то продвинулась в расследовании этого дела. И хотя спустя шесть месяцев после похищения счета семьи были разморожены, они в течение последующего года оставались под контролем представителя администрации правительства: с ним каждый раз необходимо было согласовывать снятие со счета суммы, превышающей сто миллионов лир. Много таких сумм было вложено в семейный бизнес за тот период, но поскольку все происходило в рамках закона, деньги выдавались безоговорочно. Когда срок полномочий вышеупомянутого представителя истек, правительство продолжало мягко и ненавязчиво следить за бизнесом Лоренцони и за тем, на что они расходуют деньги, но никаких поползновений снять со счета больше, чем было оговорено ранее, замечено не было.

И хотя по закону человек может быть признан умершим только спустя пять лет после исчезновения, родители, уже не надеясь вернуть сына, оплакивали его как погибшего. Горе их, впрочем, выражалось довольно своеобразно: граф Лудовико с удвоенной энергией ударился в работу, в то время как графиня, сделавшись крайне религиозной, посвящала все свободное время благотворительности. Поскольку Роберто был единственным наследником, к делам был привлечен племянник, сын младшего брата графа Лудовико, — его исподволь готовили к тому, что со временем он возьмет под свой контроль дела семьи, включая многочисленные капиталовложения, — как в самой Италии, так и за рубежом.

Известие о том, что в провинции Беллуно был найден скелет молодого человека, а при нем кольцо с фамильным гербом Лоренцони, венецианская полиция получила по телефону от карабинеров, позвонивших прямо из машины. Трубку взял сержант Лоренцо Вьянелло, который подробно записал всю информацию — название места, где нашли останки, данные о владельце земли и имя человека, который их обнаружил.

Положив трубку, Вьянелло поднялся наверх и постучал в дверь своего начальника, комиссара Гвидо Брунетти. Услышав знакомое «Avanti!», [3] Вьянелло рывком распахнул дверь и вошел в кабинет Брунетти.

— Buon di, комиссар, — сказал он и, не дожидаясь приглашения, уселся, как обычно, напротив Брунетти, перед которым лежала какая-то толстая папка. Вьянелло сразу же заметил очки на его носу: никогда прежде он не видел своего начальника в очках.

— С каких это пор вы носите очки, сэр? — осведомился он.

Брунетти поднял глаза: за стеклами очков они казались больше, чем были на самом деле.

— Только для чтения, — ответил он, сняв очки и небрежно бросив их на стол, — на самом деле не очень-то они мне нужны. Просто здесь, в этих документах из Брюсселя, очень мелкий шрифт. А в очках легче разобрать, что там написано. — Брунетти энергично потер переносицу большим и указательным пальцами, словно хотел стереть след от очков, а заодно и впечатление от материалов, которые он только что изучал. Брунетти взглянул на сержанта.

— Итак?

— К нам только что поступил звонок от карабинеров из… из… — Вьянелло запнулся, заглянул в бумажку, которую держал в руке. — Кольди-Куньян. — Он сделал паузу, но Брунетти молчал. — Это в провинции Беллуно, — будто представление о местоположении могло как-то помочь делу. И, поскольку Брунетти опять не проронил ни слова, Вьянелло продолжал: — Тамошний фермер откопал у себя на поле труп. Говорят, это был юноша лет двадцати с небольшим.

— Кто говорит? — перебил его Брунетти.

— Я так думаю, medico legale, сэр.

— Когда это случилось?

— Вчера.

— А почему они позвонили нам?

— Рядом с трупом было найдено кольцо с фамильным гербом Лоренцони.

Брунетти снова сжал пальцами переносицу и закрыл глаза.

— Бедный мальчик! — Он тяжело вздохнул. Потом опустил руку и посмотрел на Вьянелло. — Они в этом уверены?

— Не знаю, сэр. — Вьянелло своим ответом подчеркнул, что догадывается, на что намекает Брунетти, — человек, с которым я говорил, сказал только, что они опознали кольцо.

— Но ведь это вовсе не значит, что это его кольцо, тем более что оно принадлежало именно… — Брунетти запнулся, пытаясь припомнить имя юноши, — Роберто.

— А как вы думаете, кто-нибудь не из семьи Лоренцони стал бы носить такое кольцо?

— Не знаю, Вьянелло. Но если тот, кто спрятал там труп, хотел замести следы, то обязательно забрал бы кольцо. Оно ведь было на его руке?

— Понятия не имею, сэр. Он только сказал, что кольцо было обнаружено рядом с трупом.

— А кто там главный?

— Человек, с которым я говорил, объяснил, что звонит мне по просьбе medico legale. У меня тут записана его фамилия. — Вьянелло снова заглянул в бумажку и прочитал: — Бортот. Вот все, что он сказал. Даже имени не назвал.

Брунетти покачал головой.

— Как, ты говоришь, называется городок?

— Кольди-Куньян. — Поймав вопросительный взгляд Брунетти, Вьянелло недоуменно пожал плечами, показывая, что сам впервые слышит подобное название. — Это недалеко от Беллуно. Сами знаете, какие там странные города: Ронкан, Невегаль, Польпет…

— И фамилии тоже, если мне не изменяет память.

Вьянелло помахал бумажкой, которую держал в руке.

— Взять, например, того же medico legale…

— Что-нибудь еще? — спросил Брунетти.

— Это все. Но я подумал, что должен сообщить вам об этом, сэр.

— Да, да, спасибо, — рассеянно отозвался тот, — кто-нибудь уже связался с семьей?

— Не знаю. Тот, с кем я говорил, ничего об этом не сказал.

Брунетти протянул руку к телефону. После ответа оператора он попросил, чтобы его связали с полицейским участком в Беллуно. Затем он представился и сказал, что хочет поговорить с тем, кто возглавляет расследование дела об останках, обнаруженных накануне. Его тут же связали с Марешалло Бернарди, который сказал, что именно он возглавляет расследование данного дела. Нет, он понятия не имеет, где обнаружили кольцо — на пальце трупа или нет. Если бы commissario был там, он бы увидел, что об этом можно только догадываться. Может, medico legale поможет прояснить ситуацию? В общем, Марешалло не добавил ничего нового к тому, что уже было известно. Останки увезли в больницу в Беллуно, где будет произведена судебно-медицинская экспертиза. Да, у него есть номер телефона доктора Бортота. Записав номер, Брунетти положил трубку. Вопросов больше не было.

Брунетти сразу же позвонил по номеру, который дал ему Марешалло Бернарди.

— Бортот, — откликнулся доктор.

— Доброе утро, доктор, с вами говорит комиссар Гвидо Брунетти из венецианского полицейского управления. — Привыкший к тому, что люди обычно спрашивают, зачем он звонит, он сделал паузу. Но Бортот промолчал, и Брунетти продолжил: — Я звоню по поводу трупа, который был обнаружен вчера. И кольца, которое нашли рядом с трупом…

— Да, комиссар?

— Мне хотелось бы знать, где именно было найдено кольцо.

— На тот момент его не было на кости пальца, если вы это имеете в виду. Но не думаю, что так было с самого начала.

— Будьте так любезны, поясните, что вы имеете в виду.

— Трудно сказать, что там произошло, комиссар. Ясно одно: от тела почти ничего не осталось. Полевые грызуны, знаете ли. Это вполне естественно, учитывая тот факт, что труп пролежал в земле достаточно долгое время. Не хватает некоторых костей и внутренних органов, а те, что удалось найти, значительно повреждены. Так что теперь трудно сказать, где могло находиться кольцо, когда тело закопали в землю.

— Закопали?

— Есть основание утверждать, что его застрелили.

— Застрелили?

— У основания черепа обнаружено только одно маленькое отверстие, не больше двух сантиметров в диаметре.

— Только одно?

— Да.

— А пуля?

— Мои ассистенты использовали обычную сетку, когда просеивали землю в поисках останков. Так что если бы пуля и была там, а точнее, то, что от нее осталось, они могли ее просто не заметить.

— Скажите, полиция все еще продолжает поиски?

— Не знаю, комиссар.

— Вы собираетесь проводить судебно-медицинскую экспертизу?

— Да. Сегодня вечером.

— Дайте мне знать о результатах.

— Я не совсем понимаю, каких результатов вы ждете, комиссар.

— Пол, возраст, причина смерти.

— О возрасте я вам и так могу сказать: приблизительно лет двадцать. Сомневаюсь, что результаты судебно-медицинской экспертизы смогли бы опровергнуть мое мнение и я смог бы что-нибудь добавить по этому вопросу. Судя по длине костей, пол, по всей вероятности, мужской. И я полагаю, что причиной смерти был все-таки выстрел в голову.

— А вы сможете это доказать?

— Это будет зависеть от того, что мне удастся найти.

— В каком состоянии было тело, когда его нашли?

— Вы хотите знать, что от него осталось?

— Да.

— Достаточно для того, чтобы взять образцы тканей и крови. Большая часть ткани отсутствует — съедена, как я вам уже сказал. Но некоторые наиболее крупные кости и связки, особенно на бедрах и голенях, неплохо сохранились.

— Когда вы сможете сообщить мне о результатах судмедэкспертизы, Dottore?

— А чем вызвана такая спешка, комиссар? В конце концов, труп пролежал в земле больше года.

— Я беспокоюсь о его семье, Dottore. О семье, а не о деталях расследования.

— Вы имеете в виду кольцо?

— Да. Если речь идет о пропавшем Лоренцони, полагаю, им нужно сообщить об этом как можно быстрее.

— Комиссар, не думаю, что на данный момент я имею право утверждать, что это именно он. Я вам уже сообщил обо всем, что мне удалось выяснить. Пока у меня не будет стоматологической медицинской карты пропавшего, я не смогу сказать ничего определенного, кроме пола, возраста, причины смерти и как давно она наступила.

— А как вы сами считаете?

— Сколько лет прошло с тех пор, как он пропал?

— Около двух.

За этими словами последовала долгая пауза.

— Тогда это возможно. Исходя из того, что я видел… Но мне все-таки необходима эта карта, чтобы окончательно в этом убедиться.

— Я свяжусь с семьей и попрошу у них все, чем они располагают. Как только я получу эти данные, я отправлю их вам по факсу.

— Очень вам благодарен, комиссар. Честно говоря, мне никогда не нравилось разговаривать с семьями.

Честно говоря, Брунетти не представлял себе, кому в данной ситуации это может понравиться. Но он предпочел не сообщать об этом доктору, сказав только, что позвонит ему вечером, чтобы выяснить, подтвердила ли судмедэкспертиза его предположения.

Положив трубку, Брунетти повернулся к Вьянелло:

— Ну, все слышал?

— Достаточно. Если вы хотите известить семью, я сейчас же позвоню в Беллуно и узнаю, не удалось ли обнаружить пулю. Если нет, скажу, чтобы они отправлялись на поле и продолжали поиски, пока не найдут ее.

Расценив кивок Брунетти как благодарность и согласие, Вьянелло покинул кабинет. Когда он ушел, Брунетти вытащил из нижнего ящика своего стола толстую телефонную книгу и принялся листать ее в поисках буквы «Л». Он нашел сразу трех Лоренцони, проживающих по одному и тому же адресу, на площади Сан-Марко: «Лудовико, адвокат», «Маурицио, инженер» и «Корнелия», без указания профессии.

Он уже собрался позвонить, но, вместо того чтобы поднять трубку, встал из-за стола и отправился вниз, к синьорине Элеттре.

Когда он вошел в приемную своего начальника, вице-квесторе [4] Джузеппе Патты, его секретарша, Элеттра Дзорци, разговаривала по телефону. Увидев Брунетти, она улыбнулась и подняла кверху палец с пунцовым, гладко отполированным ногтем, дав ему знак, что заканчивает разговор. Брунетти подошел к столу. Рассеянно слушая ее болтовню, он одновременно просматривал заголовки в газете, лежащей на столе. Он уже привык читать вверх ногами: этот навык не раз выручал его в трудной ситуации. «L'Esule di Hammamet», [5] гласила передовица, и Брунетти задумался, почему бывших политических деятелей, сбежавших из страны, чтобы избежать ареста, упорно называют не беглецами, а изгнанниками.

— Ладно, увидимся в восемь, — проворковала синьорина Элеттра и, прежде чем положить трубку, нежно пропела: — Чао, дорогой.

Чье сердце затрепетало от звуков этого чарующего бархатного голоса? Кто, скажите на милость, сегодня вечером удостоится чести таять под взглядом ее пленительных черных глаз?

— Новое увлечение? — спросил Брунетти (только задним числом сообразив, насколько бестактным, должно быть, прозвучал его вопрос).

Но даже если это и была бестактность, синьорина Элеттра не обратила на нее никакого внимания.

— Magari, [6] — с досадой проговорила она, — если бы… Это мой страховой агент. Я встречаюсь с ним раз в год: он покупает мне бокал вина, а я отдаю ему месячную зарплату.

И, хотя Брунетти уже привык к своеобразным оборотам ее речи, он удивленно осведомился:

— Неужели месячную?

— Ну… — она слегка замялась. — Почти.

— А вы позволите поинтересоваться, что именно вы сочли нужным застраховать?

— Разумеется, не собственную жизнь, — ответила она со смешком, и Брунетти, осознав наконец, что именно он имел в виду, задав этот вопрос, поспешил добавить, что никакая компенсация не в состоянии будет возместить ТАКУЮ потерю.

— …Квартиру вместе с вещами, машину… плюс еще медицинская страховка. Я оформила ее три года назад.

— А ваша сестра об этом знает? — спросил он, размышляя о том, как медицинский работник из государственной системы здравоохранения отнесется к тому, что ее сестра платит немалые деньги, чтобы не пользоваться услугами этой самой системы.

— Как вы думаете, кто настоял на том, чтобы я оформила эту страховку?

— Но почему?

— Должно быть, потому, что она много времени проводит в больницах. Ей известно, что там у них делается. — Элеттра помолчала минутку, а затем добавила: — Хотя судя по тому, что она рассказывает, у них там ничего не делается. На прошлой неделе случилось вот что: одна из ее пациенток лежала в палате, а с ней вместе еще шесть женщин. Так вот, их не кормили целых два дня! А самое главное, никто так и не объяснил почему!

— И что дальше?

— К счастью, четырех пациенток в палате навещали родственники, так что они делили гостинцы на шестерых. Если б не это, они бы умерли с голоду.

Голос Элеттры задрожал; но она продолжала:

— Хочешь, чтобы тебе поменяли простыни, плати. Или пользуйся судном. Если оно у тебя есть, разумеется. Барбара сыта по горло всеми этими безобразиями, так что она сама посоветовала мне ложиться в частную клинику, если со мной что-нибудь случится.

— …Не знал, что у вас есть машина, — заметил Брунетти, удивляясь про себя, как кто-либо, живущий и работающий в городе, может позволить себе такую роскошь. Ни у него, ни у его супруги никогда не было собственного автомобиля; оба умели водить, хотя из рук вон плохо.

— Я держу ее у двоюродного брата в Местре. Он пользуется ею в течение недели, а я беру ее на выходные, если хочу куда-нибудь поехать.

— А квартира? — продолжал Брунетти.

Ему никогда даже в голову не приходило застраховать собственное жилище.

— У одной моей бывшей одноклассницы была квартира на Кампо-делла-Герра. Помните этот страшный пожар? Так вот, ее квартира была одной из тех, что сгорели дотла.

— Я-то думал, что представители из управы оплатили ремонт, — признался Брунетти.

— Они оплатили элементарный ремонт, — уточнила она, — а кто станет думать о мебели, одежде и тому подобных пустяках?

— А что, со страховкой лучше? — поинтересовался Брунетти, наслышанный о множестве чудовищных историй о том, как трудно выбить деньги из страховой компании, какими бы законными ни казались требования.

— Я предпочла бы иметь дело с частной компанией, а не с городскими властями.

— Да уж, это точно, — вздохнул Брунетти.

— Но… чем я могу вам помочь, комиссар? — спросила она, ставя точку в неприятном разговоре и одновременно отбрасывая тяжелые мысли об утратах и потерях.

— Я хотел бы попросить вас спуститься вниз, в архив, и попытаться найти что-нибудь по делу о похищении Роберто Лоренцони, — отвечал Брунетти, возвращая в комнату мысли об утратах и потерях.

— Роберто?

— Вы были с ним знакомы?

— Нет, но у меня в свое время был приятель, и его младший брат учился с ним в одном классе. Кажется, его фамилия была Вивальди… Это было сто лет назад.

— Он что-нибудь о нем рассказывал?

— Не помню точно, но, кажется, он его недолюбливал.

— А вы не помните, почему?

Элеттра гордо вскинула голову и поджала губки; в любой другой ситуации это сразило бы наповал любого мужчину, но в данном случае она лишь предоставила Брунетти возможность в очередной раз полюбоваться безупречным овалом ее лица и новым оттенком ультрамодной губной помады.

— Нет, — ответила она. — Это было так давно.

Брунетти заколебался, стоит ли задавать следующий вопрос.

— Вот вы сказали «в свое время». А что, сейчас вы уже не поддерживаете отношения?

Элеттра одарила его лучезарной улыбкой. Ее позабавил и сам вопрос комиссара, и то, как неловко он выразился.

— Я крестная мать его первенца, — сказала она, — так что я запросто могу позвонить ему и расспросить его братца о том, что он помнит о школе. Я сделаю это сегодня же вечером, — Элеттра откинулась на спинку стула, — а сейчас я спущусь в архив и узнаю насчет материалов. Принести их вам?

Брунетти был благодарен ей за то, что она не спросила, зачем они ему понадобились. Он почему-то думал, что чем меньше говорить об этом, тем меньше вероятность, что это окажется Роберто.

— Да, если нетрудно, — ответил он и быстро прошел к себе в кабинет.

4

Будучи отцом двоих детей, Брунетти решил не звонить родителям Роберто, — по крайней мере не дождавшись результатов судмедэкспертизы. Исходя из того, что ему сообщил доктор Бортот и учитывая наличие кольца, маловероятно, что в конечном итоге обнаружатся доказательства, исключающие, что труп принадлежит Роберто Лоренцони. Но пока такая вероятность существует, Брунетти предпочел пощадить чувства семьи и не причинять им лишнюю боль.

В ожидании материалов дела он попытался вспомнить, что же произошло два года назад. Так как преступление было совершено в провинции Тревизо, расследование дела проводила местная полиция, невзирая на тот факт, что потерпевший был гражданином Венеции. В то время Брунетти расследовал другое дело, но он прекрасно помнил чувство бессилия, охватившее квестуру, когда дело было передано в Венецию и полиция тщетно пыталась найти похитителей мальчика.

Из всех возможных преступлений похищения людей с целью получения выкупа всегда казались Брунетти самыми отвратительными. Не только из-за того, что у него самого были дети; но из-за того, какую боль это причиняло близким потерпевшего; когда немыслимые деньги, требуемые в обмен на человеческую жизнь, не были получены, с заложником жестоко расправлялись. Или, что еще хуже, в большинстве случаев человека похищали, забирали выкуп, а в итоге все равно убивали. Как-то раз он присутствовал при эксгумации тела двадцатисемилетней женщины, которая была похищена и похоронена заживо в земляном подвале. Перед его глазами до сих пор стояла страшная картина: ее почерневшие руки, прижатые к лицу в предсмертной муке, в немой мольбе.

Брунетти не мог похвастаться знакомством с кем-либо из семьи Лоренцони, хотя однажды ему вместе с Паолой посчастливилось побывать на званом ужине, где также присутствовал граф Лудовико. Как это обычно бывает в Венеции, он частенько встречал графа на улице, но ни разу не заговаривал с ним. Commissario, который проводил расследование непосредственно в Венеции, был год назад переведен в Милан, так что Брунетти при всем желании не мог лично расспросить его о том, что ему удалось разузнать, а также о том, что он думает об этом деле. Он был уверен, что зачастую именно во время разговора с глазу на глаз, что называется, без протокола, могли открыться новые факты, могущие сыграть немалую роль, особенно на стадии пересмотра дела. Брунетти и сейчас допускал возможность того, что дело не будет пересмотрено: а вдруг в результате судебно-медицинской экспертизы выяснится, что тело, обнаруженное на поле, не имеет никакого отношения к Лоренцони? Но как тогда объяснить наличие кольца?

Синьорина Элеттра появилась на пороге его кабинета, прервав его нелегкие раздумья.

— Входите, пожалуйста, — пригласил он. — Вы справились с этим очень быстро. — Как правило, на поиски материалов в квестуре уходило немало времени, до появления бесподобной синьорины, разумеется. — Сколько лет вы уже у нас работаете, синьорина? — спросил Брунетти.

— Этим летом будет три года, комиссар. А почему вы спрашиваете?

На его языке вертелся ответ: «Потому что тогда мне будет легче подсчитать минуты счастья, проведенные с вами», но подумал, что это прозвучало бы слишком похоже на ее высокопарные речи. Вместо этого он ответил:

— Хочу успеть заказать цветы, чтобы отпраздновать это знаменательное событие.

Она звонко рассмеялась в ответ, и оба вспомнили, как она, едва заступив на почетное место секретаря вице-квесторе Джузеппе Патты, начала с того, что принялась дважды в неделю заказывать цветы, причем каждый раз какие-то изысканные, необычные, и непременно не меньше дюжины. Патта был обеспокоен только тем, чтобы средств, выделяемых из городского бюджета, хватало на ежедневные обеды (не менее изысканные, чем цветы Элеттры); поэтому он еще ни разу не возразил. Таким образом, приемная вице-квесторе превратилась в источник положительных эмоций для всей квестуры. Трудно сказать, что тут играло решающую роль: очередной ли сногсшибательный туалет синьорины, обилие цветов в маленькой приемной или то, что эти роскошные букеты оплачивает правительство. Брунетти, которого искренне радовали все три фактора, припомнил строки, принадлежащие, кажется, Петрарке, где поэт благословляет месяц, день и час, когда он впервые повстречал свою возлюбленную Лауру. Но все эти мысли Брунетти оставил при себе. Взяв у нее бумаги, он положил их к себе на стол.

Когда синьорина удалилась, Брунетти открыл папку и углубился в чтение. Он помнил только, что это случилось осенью, двадцать восьмого сентября, во вторник, около полуночи. Подружка Роберто остановила машину у ворот виллы его родителей (далее были указаны марка автомобиля, его номер и дата выпуска). Затем она опустила стекло и набрала цифровой код, чтобы открыть ворота и заехать внутрь. Однако ворота почему-то не открывались. Тогда Роберто вышел из машины, чтобы посмотреть, в чем дело. Между створками ворот, с внутренней стороны, лежал огромный камень; он-то и не давал воротам открыться.

Со слов очевидицы (занесенных в протокол с места происшествия), Роберто нагнулся, чтобы убрать камень, и в тот самый момент из-за кустов позади него появились двое. Один приставил револьвер к его виску, а другой, подойдя к машине и остановившись у самого окна, направил револьвер на нее. Лица обоих скрывали черные шерстяные полумаски.

Сначала она решила, что это ограбление; и, положив руки на колени, попыталась стянуть с пальца кольцо с изумрудом, в надежде бросить его на пол и тем самым уберечь от грабителей. В машине громко играло радио, так что она не расслышала, о чем говорили эти двое, но в полиции заявила, что сразу поняла, что никакое это не ограбление, когда увидела, как Роберто в сопровождении человека с револьвером скрылся в кустах.

Второй, не говоря ни слова и не опуская оружия, еще некоторое время постоял у окна, а потом попятился к кустам и исчез.

Прежде всего она заперла дверцу. Затем пошарила между сиденьями, пытаясь найти телефон. К несчастью, батарейки сели, и позвонить не удалось. Потом решила немного подождать: а вдруг Роберто вернется? Не дождавшись (сколько времени длилось ожидание, девушка не смогла вспомнить), она, не теряя ни минуты, отъехала от ворот и помчалась в Тревизо. Из первой же телефонной будки на обочине дороги позвонила в полицию. Даже тогда, по ее словам, она и представить себе не могла, что Роберто похитили, в глубине души надеясь, что это розыгрыш, какая-то нелепая шутка.

Брунетти дочитал отчет до конца: ему не терпелось узнать, поинтересовался ли офицер, почему ей пришла в голову мысль о розыгрыше. Но ничего подобного он в отчете не нашел. Брунетти открыл ящик стола в поисках листка бумаги. Не найдя ничего, он вытащил из мусорной корзины мятый конверт и, сделав на нем какую-то пометку, снова углубился в чтение.

Полиция связалась с семьей потерпевшего. Все, что они могли сказать, это то, что Роберто, под дулом револьвера, увели в неизвестном направлении. В четыре часа утра Маурицио, племянник графа Лудовико, привез дядю на виллу. В полиции на тот момент уже разработали версию о похищении с целью получения выкупа, так что теперь было необходимо срочно заморозить вклады. Но поскольку речь шла только о вкладах в Италии и семья имела доступ к вкладам за границей, комиссар из полицейского управления Тревизо, возглавлявший расследование дела, попытался убедить графа Лудовико в бесплодности попыток спасти Роберто, заплатив требуемую сумму. Только отказ от передачи денег мог, по его словам, как-то повлиять на преступников, заставить их воздержаться от подобных деяний в будущем. В большинстве случаев, убеждал он графа, заложника не возвращали, даже следов его не могли найти.

Граф Лудовико, в свою очередь, настаивал на том, что у полиции нет никаких веских доказательств того, что это похищение с целью выкупа. Все что угодно — ограбление, ошибка, чья-то злая шутка, наконец! Как это все было ему знакомо! Многие из тех, с кем ему приходилось иметь дело в ходе расследования, так и не смогли смириться с тем, что близкий им человек похищен или убит. Так что чувства графа были вполне понятны. Но Брунетти по-прежнему настораживало вновь и вновь высказываемое предположение о чьей-то злой шутке. Что за человек был этот парень, если люди, знавшие его так близко, могли высказывать подобные версии?

Уже через два дня стало ясно, что никакая это не шутка. С центрального городского почтамта Венеции было получено первое письмо (посланное экспресс-почтой и брошенное в один из почтовых ящиков управления), в котором преступники требовали семь миллиардов лир, не оговаривая, однако, каким образом должна быть выплачена эта гигантская сумма.

К тому времени история уже появилась на первых полосах газет, так что похитители могли уже не сомневаться, что к поискам подключилась полиция. Во втором письме, посланном из Местре, сумму выкупа снизили до пяти миллиардов, добавив при этом, что о способе передачи денег и о сроках будет сообщено по телефону одному из друзей семьи, чье имя, разумеется, не было названо. Как раз в то время было показано знаменитое телевизионное обращение графа Лудовико к похитителям его сына. Текст его выступления, в котором он умолял преступников отпустить его сына, был приобщен к делу. Граф говорил о том, что и речи быть не может о том, чтобы собрать такую сумму, поскольку все его вклады заморожены. Он сообщил также, что, если похитители будут так любезны и свяжутся по телефону с известным ему лицом, он охотно поменяется местами со своим сыном, — пусть только скажут ему, что делать, а уж он, в свою очередь, обязуется повиноваться им во всем. Брунетти сделал пометку на конверте, чтобы не забыть достать копию записи его выступления (если таковая сохранилась).

Далее прилагался список имен и адресов лиц, допрошенных в ходе следствия; их отношение к семье Лоренцони, а также причины, по которым полиция сочла нужным их допросить. Страница за страницей протоколов допросов и кратких изложений содержания бесед с этими лицами.

Брунетти пробежал глазами список. Ему были знакомы имена, по крайней мере, шести известных преступников, но никакой связи между ними он не усматривал. Один был квартирным взломщиком, другой угонщиком машин, а третий сидел в тюрьме (Брунетти был в этом уверен, потому что сам лично посадил его за решетку за ограбление банка). Возможно, некоторые из них работали на полицию в качестве осведомителей. Но, как бы то ни было, все зацепки вели в никуда.

Некоторые имена были знакомы ему по иной причине. Эти лица занимали видное положение в обществе: священник семьи Лоренцони, директор банка, где была размещена большая часть их вкладов, а также семейный адвокат и нотариус.

Брунетти внимательно вчитывался в каждое слово, скрупулезно изучал печатные буквы, которыми были написаны письма с требованием выкупа, и приложенный к ним отчет из лаборатории, в котором было сказано, что отпечатки пальцев на бумаге отсутствуют и что бумага такого сорта слишком распространена, чтобы проследить, где ее приобрели. Он внимательно рассматривал фотографии открытых ворот, снятых с разных расстояний. На одной из них был запечатлен тот самый камень, который помешал им открыться. Брунетти обратил внимание, что камень был таким огромным, что его никак нельзя было протиснуть между прутьями решетки; несомненно, злоумышленник, кто бы он ни был, положил его туда, находясь за воротами. Брунетти сделал на конверте еще одну пометку.

В заключительной части отчета содержалась информация о финансовом положении семьи Лоренцони, в частности об их вкладах — и в Италии, и за ее пределами. Брунетти, как и любому итальянцу, были знакомы названия большинства итальянских компаний. С фамилией Лоренцони были неразрывно связаны такие понятия, как «сталь» и «хлопчатобумажные изделия». Заграничные инвестиции были куда более разнообразны: Лоренцони принадлежала турецкая компания по перевозке грузов, заводы по переработке сахарной свеклы в Польше, сеть роскошных отелей в Крыму и цементная фабрика на Украине. Так что можно с уверенностью сказать, что интересы семьи Лоренцони не ограничивались пределами страны, а простирались на восток, тем самым знаменуя победное шествие капитализма по Восточной Европе.

На изучение материалов дела ушло не меньше часа. Закончив чтение, Брунетти отнес папку вниз, в приемную синьорины Элеттры.

— Вы не могли бы сделать для меня копии всех документов? — спросил он, кладя папку ей на стол.

— И фотографий тоже?

— Да, если не трудно.

— Так что, его все-таки нашли, этого Лоренцони?

— Вроде нашли, — уклончиво ответил Брунетти, а затем поспешно добавил: — Возможно, это не он.

Элеттра подняла брови и, закусив губы, покачала головой:

— Бедный парень. Бедные родители…

С минуту оба помолчали. Потом она осведомилась:

— А вы видели, как он выступал по телевизору? Я имею в виду его отца.

— Нет, не видел. — Брунетти уже не помнил, почему он тогда пропустил это выступление, но был точно уверен, что не видел отца Роберто.

— Его тогда загримировали, ну совсем как профессионального диктора. Уж я-то разбираюсь в таких вещах. Помню, я удивилась тогда, как в подобной ситуации кто-то способен волноваться о том, как человек выглядит.

— Ну и как он вам показался?

Элеттра задумалась.

— Было видно, что он пал духом. Потерял всякую надежду. Я в этом абсолютно уверена. Что бы он там ни говорил, он заранее знал, что ничего из этого не выйдет. Он был…

— В отчаянии? — переспросил Брунетти.

— Я знала, что вы так и подумаете. — Она отвернулась и помолчала. — Нет. Просто… Будто он смирился… Будто заранее знал о том, что должно произойти и что он ничего не сможет изменить. — Она снова посмотрела на Брунетти и улыбнулась, пожав плечами. — Прошу прощения, если неудачно выразилась. Если бы вы его видели собственными глазами, вы бы поняли, что я имею в виду.

— А это возможно? Достать копию записи выступления?

— Думаю, что она до сих пор хранится на канале RAI. Я попытаюсь позвонить одному моему знакомому в Риме; может, ему удастся раздобыть копию.

— Одному знакомому? — Брунетти иногда казалось, что во всей Италии днем с огнем не найти мужчину в возрасте от двадцати одного до пятидесяти лет, с кем бы не была знакома синьорина Элеттра.

— Ну… На самом деле это знакомый Барбары, ее старый поклонник. Он работает на канале RAI, в отделе новостей. Когда-то они вместе защищали диплом.

— Значит, он тоже врач?

— Да, у него есть медицинская степень, но сомневаюсь, что он когда-либо практиковал. Его отец работает на этом канале, так что как только он окончил университет, ему сразу же предложили там место. Поскольку они в любой момент могут сослаться на его медицинскую степень, он выступает в качестве медицинского консультанта. Вы же знаете, как это бывает: когда по телевизору идет какая-нибудь передача о новой диете или о пользе загара, они приглашают врача, чтобы мы с вами не сомневались в том, о чем они болтают. Иногда у него даже берут интервью. Доктор Чезаре Беллини вещает с телеэкрана о последних достижениях медицины!

— Сколько же лет он проучился на медицинском факультете?

— По-моему, семь, столько же, сколько и Барбара.

— И все ради того, чтобы лишний раз порассуждать о пользе загара?

На ее лице снова мелькнула улыбка.

— Врачей и так слишком много. Ему еще повезло, что он нашел работу. К тому же ему нравится жить в Риме.

— Ладно, свяжитесь с ним, если не трудно.

— Непременно, Dottore, и я принесу вам копии документов, как только смогу.

Брунетти заметил, что она хочет еще что-то сказать.

— Да?

— Если вы собираетесь возобновить расследование по этому делу, не стоит ли заказать копию и для вице-квесторе?

— Не будем забегать вперед, — уклончиво ответил Брунетти. — О возобновлении расследования речи пока не было, так что одной копии, по-моему, будет вполне достаточно.

— Хорошо, Dottore, — бесстрастно сказала Элеттра, — я прослежу за тем, чтобы оригиналы были возвращены обратно в архив.

— Большое спасибо.

— Затем я попытаюсь связаться с Чезаре.

— Спасибо, синьорина, — поблагодарил Брунетти и вернулся к себе в кабинет, размышляя о стране, в которой слишком много врачей и где с каждым годом все трудней и трудней найти хорошего плотника или сапожника.

5

Хотя Брунетти не был лично знаком с комиссаром, возглавлявшим расследование дела в Тревизо, он хорошо запомнил комиссара Джанпьеро Ламу, ответственного за следственные мероприятия, проводимые в венецианском управлении полиции. Лама, уроженец Рима, который еще у себя в Тревизо прославился благодаря тому, что арестовал и отправил за решетку одного известного мафиози, прибыл в Венецию ровно за два года до своего повышения. Потом, получив должность вице-квесторе, он был переведен в Милан, где, как надеялся Брунетти, и пребывал до сих пор.

И хотя они с Брунетти работали вместе, впечатления друг от друга остались не самые радужные. Лама находил, что его коллега слишком нерешителен в том, что касается поимки преступников; в этом деле нужен риск, а он не способен рисковать. К тому же Лама был твердо уверен, что закон зачастую можно обойти, а иногда и нарушить, если это необходимо в интересах следствия. И не раз так бывало, что арестованные им лица были впоследствии отпущены в связи с нарушением следственного протокола, выявленного в магистратуре. Но, как это часто бывает, после того, как Лама взялся за это дело, никто и не думал обвинять его в нарушении закона, повлекшем за собой ложное обвинение непричастного к делу лица. Наоборот, его подчас напускная отвага, его бесстрашие только способствовали его карьере, помогая ему подниматься все выше и выше по служебной лестнице.

Брунетти вспомнил, что Лама допрашивал подругу Роберто, а значит, именно он проигнорировал ее предположение (а также предположение его отца) о чьей-то злой шутке. А если даже и поинтересовался этим, то позабыл занести их слова в протокол допроса.

Брунетти снова принялся делать пометки на конверте. На этот раз он составлял список людей, которые могли бы сообщить ему что-то новое; пусть даже не о самом похищении, но хотя бы о семье Лоренцони. Список возглавлял его тесть, граф Орацио Фальер. Если кто-нибудь в Венеции когда-либо и достигал заоблачных высот, используя благородное происхождение, богатство и деловые связи, это был не кто иной, как граф Орацио.

Появление синьорины Элеттры прервало ход его мыслей.

— Я только что позвонила Чезаре, — сообщила она, кладя на стол увесистую папку, — он заглянул в компьютер и нашел все, что нужно, так что, по его словам, раздобыть копию выступления не составит труда. Он пришлет ее с курьером сегодня, во второй половине дня. — Прежде чем Брунетти удалось вставить слово, она добавила: — Это вовсе не моя заслуга, Dottore. Он сказал, что приедет в Венецию через месяц, и я подозреваю, что он решил использовать наш разговор как предлог, чтобы повидаться с Барбарой.

— А курьер? — спросил Брунетти.

— Сказал, что доставит ее вместе с репортажем об этой злосчастной автостраде, который подготовила их съемочная группа, — сказала она, напомнив Брунетти о недавнем скандале.

Миллиарды лир были выплачены так называемым «друзьям» правительственных чиновников, которые затеяли строительство совершенно бесполезной автострады, соединившей Венецию с крохотным аэропортом. Некоторых впоследствии обвинили в растрате государственных средств, но, как это часто случается, дело «зависло» из-за бесконечных апелляций, в то время как бывший премьер-министр, который неплохо нагрел руки, провернув эту авантюру, не только продолжал получать от государства пенсию, но и, по слухам, переехал в Гонконг, чтобы преумножить там свое состояние.

С трудом оторвавшись от своих мыслей, Брунетти посмотрел на синьорину:

— Пожалуйста, поблагодарите его от моего имени.

— Нет-нет, Dottore, пусть лучше думает, что это не он, а мы делаем ему одолжение: даем ему шанс наладить отношения с Барбарой. Я даже сказала ему, что намекну ей о нашем разговоре, так что у него появится повод ей позвонить.

— А зачем вам это нужно? — спросил Брунетти.

— На тот случай, если он опять нам понадобится. Никто ведь не знает, когда нам снова потребуется помощь телевизионщиков, верно? — похоже, она искренне удивилась наивности Брунетти.

Брунетти, вспомнив о том, какой кавардак творился на телевидении во время недавней предвыборной кампании, когда владелец трех самых крупных телеканалов без зазрения совести использовал их для продвижения своих кандидатов, проницательно взглянул на синьорину. Он ждал, что еще она скажет по этому поводу.

— Думаю, что это неплохая возможность для них послужить на благо общества… В лице правоохранительных органов.

Брунетти, который старался по мере сил избегать дискуссий на политические темы, счел нужным прервать разговор, придвинув к себе папку с досье и поблагодарив синьорину, когда она уходила.

Телефон зазвонил прежде, чем Брунетти успел о чем-либо подумать; а он как раз собирался позвонить. Ответив на звонок, он услышал знакомый голос. Это был его брат.

— Гвидо, привет, come stai? [7]

— Bene, — ответил Брунетти, недоумевая, с чего это Серджио вдруг вздумалось звонить в квестуру. И сразу же подумал о матери. — Что-нибудь случилось?

— Нет-нет, ничего особенного. С мамой все в порядке. Я по другому поводу звоню. — И, как это не раз бывало в детстве, его тон успокоил Брунетти, заставив его поверить в то, что все хорошо или будет хорошо. — Ну…

Брунетти промолчал.

— Гвидо, я знаю, ты навещал маму последние два воскресенья. Нет, подожди, дай мне сказать, пожалуйста. Я поеду к ней в это воскресенье. Но не мог бы ты съездить к ней в следующие два выходных?

— Разумеется, — сказал Брунетти.

— …Это очень важно, Гвидо. Иначе я не стал бы тебя просить. — Казалось, что Серджио не слышит его.

— Понимаю, Серджио. Нет проблем. Я поеду. — Брунетти сознавал, что почему-то стесняется спросить, что произошло.

— Сегодня я получил письмо, — продолжал Серджио, — три недели оно шло из Рима, представляешь? Puttana Eva! Да я за три недели оттуда пешком быстрее дойду! У них есть номер факса нашей лаборатории, так что ты думаешь, эти умники им воспользовались? Они послали письмо, черт возьми!

Зная характер Серджио, Брунетти понимал, что как только речь заходит о плохой работе в сфере обслуживания, его не остановить.

— Так что же было в письме, Серджио?

— Приглашение, разумеется. Потому-то я тебе и звоню.

— На конференцию по проблеме Чернобыля?

— Да, они попросили нас выступить с докладом о результатах наших исследований. По правде говоря, выступать будет Баттестини, поскольку он возглавлял это дело, но он попросил меня дать необходимые пояснения, а потом ответить на вопросы. Я и не думал, что придется ехать, пока не получил это приглашение. Вот почему я только сейчас смог тебе позвонить.

Серджио проводил исследования в медицинской радиологической лаборатории. Он, как казалось Брунетти, уже несколько лет твердил об этой конференции, хотя речь шла всего о нескольких месяцах. Когда колоссальный урон, нанесенный другой стране из-за некомпетентности ее властей, уже нельзя было больше скрывать, начались бесконечные конференции, посвященные последствиям взрыва на Чернобыльской АЭС, в частности выпадению радиоактивных осадков. И вот последняя должна была состояться в Риме, на будущей неделе. И ведь никто, ни одна живая душа, думал Брунетти, не осмелится выдвинуть предложение не строить больше ядерных реакторов, не проводить ненужных исследований — все в итоге выльется в бесконечные конференции, на которых участники, предварительно исписав груды бумаги, обмениваются леденящей душу информацией.

— Очень рад за тебя, Серджио. Поздравляю. Мария Грация тоже поедет?

— Пока не знаю. Она почти закончила работу на канале Джудекка, но тут кто-то попросил ее составить смету полной реконструкции четырехэтажного палаццо в Гетто, и если она не успеет разобраться с этим к моему отъезду, сомневаюсь, что она сможет поехать.

— А она тебя одного отпустит? — спросил Брунетти, сознавая, как глупо, должно быть, прозвучал его вопрос. Во многом похожие, они с братом очень любили своих жен, что было предметом постоянных насмешек со стороны их друзей.

— Если ей удастся заключить контракт, то я смогу запросто отправиться на Луну, а она даже и не заметит.

— Так о чем, говоришь, ваш доклад?

— Да так, в основном технические подробности, об изменениях в составе крови в течение первых двух-трех недель после сильного облучения. В Окленде, как мы выяснили, некоторые ученые проводят подобные исследования. Мы связались с ними и выяснили, что, похоже, пришли к одним и тем же результатам. Вот почему, в частности, я так хотел поехать на конференцию — Баттестини все равно поехал бы, но теперь нам оплатят все расходы, и мы сможем встретиться с этими ребятами и сопоставить наши результаты.

— Отлично, рад за тебя. Как долго ты там пробудешь?

— Конференция продлится шесть дней, с воскресенья по пятницу. Потом я планирую задержаться в Риме еще на пару дней; так что вернусь не раньше понедельника. Подожди минутку, сейчас я точно тебе скажу. — В трубке послышалось шуршание, — с восьмого по шестнадцатое. Я вернусь шестнадцатого утром. Гвидо, обещаю тебе, что следующие два выходных за мной.

— Ладно тебе, Серджио. Всякое бывает. Я присмотрю за мамой, пока ты будешь в отъезде, а потом ты поедешь к ней в ближайшее воскресенье. Потом — снова я. Не сомневаюсь, ты бы на моем месте поступил так же.

— Я просто не хочу, чтобы ты подумал, что мне неохота к ней ехать, Гвидо.

— Давай не будем об этом, ладно?

Брунетти был поражен, что брат до сих пор принимает так близко к сердцу все, что касается матери. В течение прошлого года он тщетно пытался, без малейшей надежды на успех, смириться с тем, что их мать, энергичная, жизнерадостная женщина, которая вырастила их, вложила в них душу, теперь не с ними. Но где? Где-то далеко-далеко, в сокрытом от посторонних глаз мире. В ожидании, когда наконец эта пустая безжизненная оболочка, бывшая когда-то ее телом, соединится с ней, дав ей возможность, покинув этот мир, обрести вечный покой у Престола Всевышнего.

— Не хотел я просить тебя об этом, Гвидо, — сказал брат, в очередной раз, по обыкновению, напомнив ему о своем старшинстве, о том, как он всегда боялся им злоупотребить, и об ответственности, которая вследствие этого была на него возложена.

Брунетти припомнил словечко stonewall, [8] которое частенько употребляли его американские коллеги, когда разговор заходил в тупик и нужно было срочно сменить тему. Вот и сейчас он попытался прибегнуть к тому же маневру:

— Как дела у ребят, Серджио?

Серджио рассмеялся в ответ: он, как всегда, считал необходимым оправдаться, а Гвидо казалось, что это вовсе не нужно.

— У Марко уже заканчивается срок службы в армии; в конце месяца приедет домой на четыре дня. А Мария Луиза болтает теперь исключительно по-английски. Так что этой осенью отправим ее в Лондон, любоваться картинами Куртолда. [9] Это какое-то безумие, Гвидо, ехать в Англию, чтобы изучать там технику реставрации!

Паола, супруга Брунетти, преподавала английскую литературу в университете Ка'Фоскари. Так что Серджио вряд ли удалось бы удивить Брунетти рассказами о несуразностях системы высшего образования в Италии.

— А она достаточно хорошо владеет языком?

— Куда уж лучше! Если бы это было не так, мы бы отправили ее к вам с Паолой на лето.

— И чем бы мы, по-твоему, с ней занимались? Болтали по-английски с утра до вечера?

— Ну да.

— Знаешь, Серджио, мы переходим на английский, только когда хотим, чтобы дети нас не поняли. Но теперь им так хорошо преподают его в школе, что они практически всё понимают, и мы и этого больше не можем делать.

— А ты попробуй перейти на латынь, — сказал Серджио со смешком, — она всегда тебе давалась.

— Боюсь, что я все позабыл. Сколько лет прошло… — отозвался Брунетти.

Ему стало грустно.

Серджио каким-то чудом уловил его настроение. Это ему всегда удавалось.

— Я еще позвоню тебе перед отъездом, Гвидо.

— Хорошо. Stammi bene. [10]

— Чао. — И Серджио положил трубку.

В течение своей жизни Брунетти не раз слышал подобное: «только благодаря ему…», и всякий раз не мог не вспомнить о Серджио. Когда Брунетти, который всегда хорошо учился, исполнилось восемнадцать, было решено, что на обучение в университете у семьи нет денег; что он должен сначала встать на ноги и начать вносить свой вклад в семейный бюджет. Брунетти желал учиться так же страстно, как другие в его возрасте желают близости с женщиной. Но что ему оставалось делать? Смириться и начать искать работу. И тогда Серджио, в то время только получивший должность техника-лаборанта, настоял на том, чтобы брат не прерывал учебу, при условии, что он сам будет оказывать семье посильную материальную помощь. Уже тогда Брунетти был уверен, что хочет изучать право, и не столько современное законодательство, сколько историю права, его эволюцию, и причины, по которым оно развивалось именно так, а не иначе.

Поскольку в университете Ка'Фоскари не было юридического факультета, Брунетти пришлось уехать в Падую, что прибавило Серджио новых расходов; ему даже пришлось отложить женитьбу на три года, в течение которых Брунетти стал одним из самых успевающих студентов на факультете. Он даже начал подрабатывать, давая уроки студентам младших курсов.

Не поступи он в университет, он никогда не встретил бы Паолу, с которой познакомился в студенческой библиотеке; и, разумеется, никогда не стал бы полицейским. Иногда он задавал себе вопрос: если бы обстоятельства сложились по-другому и он стал, к примеру, страховым агентом или обычным городским чиновником, изменился бы его внутренний взгляд на мир, на окружающие его вещи? Чувствуя, что праздные раздумья затянулись, Брунетти решительно протянул руку к телефону и снял трубку.

6

Брунетти так ни разу и не поинтересовался у Паолы, сколько комнат в особняке ее родителей; ему казалось, что это пошло. Он до сих пор не знал, сколько же на самом деле комнат в этом шикарном палаццо. Вот и сейчас он понятия не имел о количестве телефонных номеров, которыми располагал Орацио Фальер. Брунетти знал три номера: первый предназначался для публичного пользования, для друзей и партнеров по бизнесу, второй — только для членов семьи, и третий — личный номер графа, которым он практически не пользовался.

Сначала он позвонил по первому номеру, будто дело было не такое уж срочное и едва ли личное.

— Резиденция Фальер, — откликнулся незнакомый Брунетти мужской голос после третьего гудка.

— Доброе утро. Меня зовут Гвидо Брунетти. Я бы хотел поговорить с… — Брунетти слегка замешкался, стоит ли упоминать титул или достаточно будет сказать «с тестем».

— Он сейчас говорит по другой линии, Dottore Брунетти. Может, он перезвонит вам через… — затем последовала долгая пауза, — у нас тут отключили свет. Я сейчас вас соединю.

Брунетти услышал мягкий щелчок, а затем в трубке зазвучал глубокий баритон его тестя:

— Фальер.

Точка.

— Доброе утро. Это Гвидо.

Голос тестя слегка смягчился:

— А, Гвидо, как поживаешь? Как дети?

— У нас все отлично. А как вы? — у него не хватило духу выговорить «Донателла» (так звали его тещу), а называть ее графиней почему-то не хотелось.

— Мы тоже в порядке, спасибо. Так чем обязан? — Граф прекрасно понимал, что коль скоро зять позвонил ему, на то имелись веские причины.

— Мне хотелось бы знать, что вам известно о семье Лоренцони.

Граф замолчал. Судя по затянувшейся паузе, Брунетти догадался, что он мысленно копается в составленной за много лет картотеке скандальных историй и сплетен вперемешку с информацией, которой он располагал обо всех знатных семьях в городе.

— А почему тебя это интересует, Гвидо? — осведомился граф, а затем добавил: — Если это не секрет, конечно.

— Речь идет об останках молодого человека, которые раскопали неподалеку от Беллуно. Рядом с останками было обнаружено кольцо с фамильным гербом Лоренцони.

— Это мог быть тот, кто украл у него кольцо, — предположил граф.

— Разумеется, — согласился Брунетти, — но я внимательно изучил материалы дела о похищении Роберто, и у меня возникло несколько вопросов, которые я хотел бы прояснить, если вы, конечно, не возражаете.

— Например?

За двадцать с лишним лет своего знакомства с графом у Брунетти не нашлось бы повода упрекнуть его в несдержанности; мало того, он был уверен: что бы он ни сказал, это останется между ними.

— Двое допрошенных в ходе расследования лиц почему-то предположили, что это чья-то злая шутка. И тот камень, заблокировавший ворота… Его положили со стороны виллы.

— Признаться, Гвидо, я смутно припоминаю все эти подробности. Если мне не изменяет память, нас в то время не было в городе. Это произошло на их вилле, не так ли?

— Да, — отозвался Брунетти. В голосе графа прозвучала какая-то странная нотка. Это заставило его насторожиться, и он спросил: — А вам доводилось бывать там?

— Всего один или два раза, — уклончиво ответил граф.

— Тогда вам должно быть известно, как устроены ворота, — сказал Брунетти. Он решил, что не стоит пока напрямую спрашивать, насколько близки отношения между его тестем и семьей Лоренцони. Пока не стоит.

— Конечно. Они открываются вовнутрь. В стену вмонтировано переговорное устройство, и, чтобы проехать к вилле, каждый посетитель должен позвонить и представиться. Ворота можно открыть и из дома.

— Или снаружи, если известен код, — добавил Брунетти, — именно так и пыталась сделать подружка Роберто, но ворота не открылись.

— Ее фамилия Валлони, не так ли? — спросил граф.

— Да, — ответил Брунетти. Фамилия была знакома ему из материалов дела. — Франческа.

— Хорошенькая. Мы были на ее свадьбе.

— На свадьбе? И как давно она вышла замуж?

— Чуть больше года назад. За парня из семьи Сальвьяти. Энрико, сын Фульвио; помешан на быстроходных катерах.

Брунетти неопределенно хмыкнул. Признаться, ему не много было известно об этом молодом человеке.

— А вы были знакомы с Роберто?

— Встречался с ним пару раз. Не могу сказать, что он произвел на меня сильное впечатление.

Брунетти задумался, что дает графу право так нелестно отозваться о покойнике. Его титул, социальное положение? Или тот факт, что Роберто уже два с лишним года нет в живых?

— Почему же?

— Потому что он унаследовал всю гордыню своего отца и ни одного из его талантов.

— А какие таланты у графа Лудовико?

В трубке послышался шум, будто захлопнулась дверь, а затем граф сказал:

— Извини, Гвидо, я сейчас. — Через минуту он снова взял трубку: — Прошу прощения, Гвидо, но я только что получил факс, и мне нужно сделать несколько срочных звонков, пока мой агент в Мехико еще не ушел.

Брунетти не был уверен, но ему казалось, что разница во времени с Мехико составляет двенадцать часов.

— Разве там сейчас не двенадцать ночи?

— Да, но ему заплатили, чтобы он задержался в офисе, и теперь мне надо застать его, прежде чем он уйдет.

— Понятно, — вздохнул Брунетти. — Когда мне теперь вам позвонить?

Граф не замедлил с ответом:

— А мы не могли бы вместе пообедать, Гвидо? Я давно хотел кое о чем с тобой поговорить. Мы могли бы совместить полезное с приятным.

— С удовольствием. Когда?

— Прямо сегодня. Что, слишком скоро?

— Нет-нет, что вы. Я сейчас же позвоню Паоле. Вы хотите, чтобы она к нам присоединилась?

— Нет, — отрезал граф, а потом добавил: — Некоторые вопросы касаются непосредственно ее, так что ее присутствие было бы нежелательно.

Брунетти, которого резкий тон графа слегка сбил с толку, ответил только:

— Хорошо. Где мы встречаемся? — Он подумал, что граф назовет сейчас какой-нибудь шикарный ресторан.

— Есть один ресторанчик неподалеку от Кампо-дель-Гетто. Он принадлежит дочери одного моего знакомого и ее мужу. И готовят там очень вкусно. Думаю, что он нам вполне подойдет, если тебе не кажется, что это слишком далеко.

— Отлично. Как он называется?

— La Bussola. [11] Это сразу за Сан-Леонардо, по дороге к Кампо-дель-Гетто-Нуово. Час дня тебя устраивает?

— Вполне. Встречаемся в ресторане. Ровно в час. — Брунетти положил трубку и снова придвинул к себе телефонную книгу. Перелистал страницы, пока не нашел фамилию Сальвьяти. В книге значился только один номер, принадлежавший Энрико, «консультанту». Брунетти всегда смущали и одновременно смешили подобные определения. Консультант!

К телефону долго никто не подходил; наконец чей-то женский голос раздраженно откликнулся:

— Слушаю!

— Синьора Сальвьяти? — осведомился Брунетти.

Женщина тяжело дышала, как будто ей пришлось бежать, чтобы взять трубку.

— Да, а в чем дело?

— Синьора Сальвьяти, с вами говорит комиссар Гвидо Брунетти. Я хотел бы задать вам несколько вопросов по делу о похищении Роберто Лоренцони.

Внезапно из трубки раздался громкий младенческий вопль; такой пронзительный и жалобный, что ни одна живая душа на свете не посмела бы его проигнорировать.

Он услышал, как трубка со стуком брякнулась на какую-то твердую поверхность; ему даже послышалось, что женщина попросила его подождать, но ее голос заглушил новый вопль, еще более пронзительный. Затем вдруг все стихло.

Она снова взяла трубку.

— По-моему, я вам уже все тогда рассказала. Я уже ничего не помню. Это было так давно. Столько воды утекло…

— Понимаю, синьора, но вы бы оказали неоценимую услугу, уделив мне совсем немного своего драгоценного времени. Это ненадолго, уверяю вас.

— Тогда почему мы не можем поговорить по телефону?

— Я предпочел бы встретиться с вами лично, синьора. Боюсь, что в данном случае телефон не самая лучшая идея.

— Когда? — с неожиданной готовностью осведомилась она.

— Я знаю, что вы живете в районе Санта-Кроче. Сегодня утром я как раз там буду. — На самом деле он не собирался туда ехать, но это было недалеко от traghetto [12] на Сан-Маркуола, а значит, потом он мог быстро добраться до Сан-Леонардо, чтобы поспеть к обеду с тестем, — так что для меня не составит никакого труда заехать к вам. Если вы, конечно, не возражаете.

— Погодите, я только загляну в свой ежедневник и выясню, что у меня со временем, — отозвалась она и снова положила трубку.

Ей было семнадцать, когда Роберто похитили, так что сейчас ей нет еще и двадцати, да еще и грудной младенец… Неужели она так занята?

— Если вы придете не позже четверти двенадцатого, мы с вами сможем поговорить. Но имейте в виду, я уже приглашена к обеду.

— Великолепно, синьора. До встречи, — выпалил он и быстро повесил трубку, прежде чем она успела бы передумать или снова заглянуть в свой ежедневник.

Он позвонил Паоле и сообщил ей, что не сможет прийти сегодня домой обедать. Она, как всегда, приняла эту новость с такой бесстрастностью, что Брунетти заподозрил, что у нее имеются какие-то свои планы.

— А ты что будешь делать? — спросил он.

— Что ты сказал? Почитаю, наверное.

— А ребята? Ты справишься?

— С голоду они не умрут, не волнуйся. Ты же знаешь, как только мы с тобой перестаем следить за их манерами, у них сразу же просыпается волчий аппетит. Так что у меня будет куча свободного времени.

— Надеюсь, ты тоже поешь?

— Гвидо, ты помешан на еде. Ты ведь и сам это знаешь, правда?

— Только потому, что ты не даешь мне об этом забыть, дорогая, — рассмеялся он и хотел было добавить, что она, в свою очередь, помешана на книжках, но вовремя спохватился, что Паола вряд ли воспримет его слова как комплимент. Поэтому он сказал только, что будет дома к ужину, и повесил трубку.

Брунетти покинул здание, не сказав никому, куда идет, и благоразумно воспользовался боковой лестницей, принимая во внимание, что сейчас начало двенадцатого, а значит, вице-квесторе Джузеппе Патта, скорее всего, сидит у себя в кабинете.

Выйдя из квестуры, Брунетти с удивлением обнаружил, что на улице потеплело; на нем были теплый шерстяной костюм и пальто, которые он надел с учетом утреннего холода. Он зашагал было по набережной и уже собирался повернуть налево, к череде улочек, ведущих к площади Санта-Мария-Формоза, а уже оттуда — к мосту Риальто, но вдруг остановился и, решительно сняв пальто, устремился обратно, в сторону квестуры. Когда он подошел к зданию, охранники, сидевшие внутри, узнали его и открыли массивные стеклянные двери. Брунетти направился в небольшой кабинет, расположенный слева, где увидел Пучетти. Тот сидел за столом и говорил по телефону. Увидев начальника, Пучетти тут же положил трубку и вскочил на ноги.

— Пучетти, — заговорил Брунетти, сопровождая свои слова энергичным взмахом руки, показывающим, что он может садиться, — я хотел бы оставить здесь свое пальто. Буквально на пару часов. Я заберу его, как только вернусь.

Пучетти, вместо того чтобы занять свое место за столом, шагнул вперед и осторожно принял пальто из рук Брунетти.

— Я отнесу его к вам в кабинет, если вы не возражаете, Dottore.

— Нет-нет, пусть лучше останется здесь, не беспокойся.

— Лучше все-таки отнести его наверх, сэр. У нас тут за последнее время пропало несколько вещей.

— Как так? — удивился Брунетти. — Из комнаты охраны? В квестуре?

— Так точно, сэр, — отозвался Пучетти, кивая в сторону бесконечной очереди, протянувшейся от дверей «Ufficio Stranieri», [13] в которой, как казалось, сотни людей терпеливо ждали, пока им выдадут формы, после заполнения которых их пребывание в городе будет наконец узаконено. — Сейчас у нас тут полно албанцев и разных там славян, а уж они, как известно, тащат все, что плохо лежит.

Если бы Пучетти сказал нечто подобное Паоле, она просто-напросто стерла бы его в порошок, заклеймив фанатиком и расистом и доказав ему, что нельзя судить обо всей нации по отдельным ее представителям. Но поскольку Паолы в кабинете не было, а Брунетти, признаться, отчасти разделял взгляды Пучетти, он ограничился тем, что поблагодарил молодого человека и, выйдя из кабинета, покинул здание.

7

Покидая площадь Санта-Мария-Формоза, Брунетти вдруг вспомнил, что еще прошлой осенью видел что-то необычное на площади Санта-Марина. Еще одна крошечная сатро, поворот направо, и… он очутился на площади Санта-Марина. За окном зоомагазина уже были вывешены металлические клетки с птицами. Брунетти подошел поближе, чтобы убедиться, что merlo indiano [14] все еще там. Ну конечно, вот он, в самой верхней клетке, черные перья блестят, и круглый бусинка-глаз, не мигая, глядит на Брунетти.

Брунетти приблизился к клетке и поприветствовал дрозда:

— Ciao.

Никакой реакции.

— C-ia-o, — нимало не смутившись, нараспев проговорил Брунетти.

Дрозд перелетел с одной жердочки на другую, повернулся и уставился на него другим глазом. Брунетти огляделся по сторонам и увидел, что прямо посреди campo, перед edicola остановилась какая-то пожилая седовласая синьора и внимательно за ним наблюдает. Сделав вид, что не замечает ее, он снова обратился к дрозду.

— Ciao, — повторил он.

Неожиданно ему пришла в голову мысль, что это вполне мог быть другой дрозд: в конце концов, все эти небольшие черные птицы так похожи одна на другую. Он предпринял последнюю попытку:

— Ciao.

Молчание. Разочарованный, он повернулся, чтобы уйти, вяло улыбнувшись седовласой даме, которая по-прежнему неподвижно стояла посреди campo, наблюдая за ним.

Не успел он пройти и двух шагов, как услышал, что его собственный голос произнес, растягивая гласные, как это делают птицы:

— C-i-aa-oo.

В ту же минуту он снова очутился возле клетки.

— Come ti stai? — спросил он на этот раз и немного погодя повторил свой вопрос. Он почувствовал, что за его спиной стоит та самая седая синьора. Обернувшись, он улыбнулся ей; она улыбнулась ему в ответ.

— Come ti stai? — снова спросил он у дрозда, и тот, с абсолютной точностью копируя его голос, повторил:

— Come ti stai?

— А что он еще может сказать? — поинтересовалась синьора.

— Не знаю, синьора. Это единственное, что я от него слышал.

— Чудесно, не правда ли? — В ее глазах засверкали веселые искорки, и Брунетти показалось, будто она в один миг помолодела на несколько десятков лет.

— Да, чудесно, — согласился Брунетти. Наконец он ушел, а она осталась около клетки, повторяя нараспев: «ciao, ciao, ciao».

Пройдя через Санти-Апостоли и минуя Страда-Нуова, он добрался до Сан-Маркуола, где сел на один из пароходиков, курсировавших по Большому каналу. Вода ослепительно сверкала, и он пожалел, что не захватил с собой солнцезащитные очки. Но кто мог подумать этим туманным промозглым утром, что днем так распогодится? Весна преподнесла городу неожиданный великолепный подарок.

Сойдя с парома, Брунетти повернул направо, затем налево, затем снова направо… Ноги сами несли его по лабиринту городских улочек. Будучи молодым, он частенько навещал приятелей, провожал домой подружек, искал кафе, где можно было бы выпить чашку кофе, или просто бродил по городу, не имея ни малейшего понятия, куда он идет и зачем, поэтому сейчас он просто следовал указаниям внутреннего голоса. Вскоре он вышел на площадь Сан-Зан-Дегола. Брунетти до сих пор сомневался, какой именно части мощей святого Джованни поклоняются в этой церкви, — то ли обезглавленному телу, то ли отрубленной голове. Да и нельзя сказать, чтобы его это особенно интересовало.

Сальвьяти, за которого вышла замуж бывшая подружка Роберто, был сыном нотариуса Фульвио.

Если я не ошибся, подумал Брунетти, дом расположен на второй calle [15] направо, третий с левой стороны. И его догадки подтвердились: номер дома совпал с тем, что он выписал из телефонной книги, хотя в ней и было указано, что в доме проживают трое разных Сальвьяти. У нижнего звонка на входной двери значилась буква «Е». Брунетти позвонил, недоумевая, почему им пришлось переехать на верхний этаж, — неужели старики умерли и нижние квартиры теперь пустуют?

Дверь распахнулась, и Брунетти вошел во внутренний дворик. Прямо перед ним была узкая дорожка, ведущая прямо к лестнице. По обеим сторонам дорожки росли веселенькие тюльпаны, а слева, в середине газона, только-только начала цвести величественная магнолия.

Брунетти поднялся по лестнице и не успел подойти к двери, как замок щелкнул. По ту сторону его ожидала еще одна лестница, ведущая на верхнюю площадку, на которую выходило две двери. Наконец та, что слева, открылась, и на площадке появилась молодая девушка.

— Вы из полиции? — спросила она. — Забыла, как вас там…

— Брунетти, — отозвался он, преодолевая оставшиеся ступеньки.

Девушка стояла в дверном проеме; ее лицо, которое в другой ситуации можно было бы назвать симпатичным, сейчас напоминало застывшую маску. Если Брунетти не ошибся в своих предположениях и у нее действительно был грудной ребенок, то она, судя по всему, не теряла времени даром, чтобы вернуть прежнюю форму: узкая красная юбка и черный свитер облегали гибкое молодое тело. Ее бесстрастное лицо обрамляли вьющиеся черные волосы, ниспадавшие на плечи. Темные глаза смотрели на Брунетти без малейшего интереса.

Наконец Брунетти добрался до дверей ее квартиры.

— Спасибо, что согласились побеседовать со мной, синьора.

Она ничего не сказала в ответ, сделав вид, что не расслышала его последних слов, и, повернувшись к нему спиной, пропустила его в квартиру, проигнорировав его нерешительное: «Permesso» [16].

— Можете пройти вон туда, — бросила она через плечо, кивая в сторону большой гостиной по левую сторону коридора.

Брунетти вошел. На стенах висели гравюры, которые, судя по жутким сценам, изображенным на них, скорее всего, принадлежали Гойе. Три окна выходили во внутренний дворик, который был так мал, что окна практически упирались в противоположную стену. Усевшись посредине низенького дивана, она скрестила ноги, открыв взору Брунетти гораздо больше, чем он мог ожидать от юной матери. Указав ему на стул, стоявший прямо напротив дивана, она осведомилась:

— Что еще вы хотите знать?

Брунетти, подражая ей, постарался принять такой же бесстрастный вид, но поймал себя на мысли, что бессознательно ждет проявления хотя бы тени волнения с ее стороны. Но не чувствовал ничего, кроме раздражения.

— Я хотел бы знать, как долго вы были знакомы с Роберто Лоренцони.

Девушка резким движением руки откинула со лба непослушную прядь. Возможно, она и не догадывалась, какое нетерпение сквозит в каждом ее жесте.

— Я ведь уже все рассказала другому полицейскому.

— Знаю, синьора. Я читал протокол допроса, но предпочел бы, чтобы вы еще раз рассказали мне об этом своими словами.

— Хотелось бы верить, что в протокол занесены именно мои слова, — сухо проговорила она.

— Безусловно. И все-таки мне очень хотелось бы самому услышать, что вы можете о нем сказать. Это помогло бы мне понять, каким человеком он был.

— А вы уже поймали тех, кто его похитил? — спросила она. На этот раз в ее голосе впервые прозвучало неподдельное любопытство.

— Нет. Пока нет.

Явно разочарованная его ответом, она ничего не сказала.

— Так вы можете сказать мне, как долго вы были знакомы?

— Я встречалась с ним около года, что-то около того. Перед тем, как это случилось, вот так.

— Каким человеком он был?

— Что это значит: «Каким человеком он был?» Мы вместе ходили в школу. У нас было много общего. И еще… Он был забавный. Любил прикалываться.

— Потому-то, когда произошло похищение, вы и подумали, что это шутка?

— Я — что? — недоуменно переспросила она.

— Так, по крайней мере, записано с ваших слов в протоколе допроса с места происшествия, — пояснил Брунетти, — что сначала вы подумали, что это розыгрыш, чья-то злая шутка. Прикол, как вы говорите.

Она отвернулась, сделав вид, что слушает музыку, звуки которой едва доносились из соседней комнаты.

— Я так и сказала?

Брунетти кивнул.

После продолжительной паузы она наконец выдавила из себя:

— Ну, значит, так оно и есть. У Роберто были странные друзья…

— Какие друзья?

— Ну, вы знаете, эти… Студенты из университета.

— Простите, но я не очень понимаю, почему студенты из университета казались вам странными.

— Ну, во-первых, никто из них не работал, но у всех было полно денег. — И, словно догадавшись о том, насколько неубедительно прозвучал ее аргумент, она поспешно добавила: — Но дело, конечно, не в этом. Они все время говорили такие странные вещи: они, дескать, сами себе хозяева, могут делать все что хотят, в том числе и с собственными жизнями. Что-то в этом роде. Ну, вы же понимаете, студенты, одним словом. — Заметив выражение вежливого недоумения на лице Брунетти, она продолжала: — Еще они все были помешаны на ужасах.

— На ужасах?

— Ну да, читали о всяких ужасах, в кино ходили на фильмы, где сплошное насилие, кровь и тому подобное…

Брунетти кивнул и издал неопределенный звук.

— Если по правде, я хотела расстаться с Роберто не только из-за его друзей. Но когда это произошло, все получилось само собой.

Она произнесла эти слова с явным облегчением. Или ему так показалось?

Внезапно дверь отворилась, и в комнату вошла женщина средних лет с ребенком на руках. Ротик ребенка был открыт; казалось, он вот-вот заплачет. Увидев Брунетти, женщина остановилась. Ребенок это почувствовал и, закрыв рот, обернулся, чтобы посмотреть, чем же вызвано ее удивление.

Брунетти поднялся со стула.

— Это полицейский, мама, — представила его девушка, не обращая на ребенка никакого внимания. — Вы что-то хотели?

— Нет-нет, Франческа. Просто малыша пора кормить.

— Я думаю, ему придется немного подождать, не правда ли? — отозвалась она не без сарказма, взглянув сначала на Брунетти, а затем на женщину, которую называла «мамой». — Если вы, конечно, не хотите, чтобы я кормила его грудью при нем.

Женщина, неопределенно хмыкнув, крепко прижала к себе ребенка. Дитя (Брунетти так до сих пор и не смог определить, мальчик это или девочка, все малыши были для него на одно лицо) продолжало внимательно его рассматривать, затем повернулось к бабушке и рассмеялось, пуская слюни.

— Думаю, мы вполне можем подождать минут десять, — сказала женщина и с этими словами покинула комнату, сопровождаемая заливистым смехом малыша.

— Это ваша мать? — спросил Брунетти, хотя совершенно не был в этом уверен.

— Свекровь, — бросила она, — так что еще вы хотели узнать о Роберто?

— Не приходило ли вам тогда в голову, что кто-то из его друзей мог замыслить нечто подобное, а затем осуществить свой план?

Прежде чем ответить, она снова откинула со лба прядь непослушных волос.

— А вы мне скажете, зачем вам все это нужно? — спросила она, забыв о своих прежних манерах и став на миг похожей на обыкновенную девчонку, которой нет еще и двадцати.

— Скажу, если вы ответите на мой вопрос.

— Ну, не знаю. Я до сих пор встречаюсь со многими из его прежних знакомых и не хочу говорить ничего такого, что могло бы… — Не закончив фразу, она многозначительно взглянула на Брунетти: догадайтесь, мол, сами, что я хотела сказать.

— Мы нашли тело, которое вполне может оказаться телом Роберто, — сообщил Брунетти, намеренно воздерживаясь от комментариев.

— Тогда… это едва ли похоже на розыгрыш, — заметила она.

Брунетти улыбнулся и кивнул, давая ей понять, что он полностью с ней согласен. Он подумал, что не стоит говорить ей о том, как часто подобного рода шутки приводят к непредсказуемым, катастрофическим последствиям, свидетелем которых ему не раз приходилось бывать.

Опустив глаза, она принялась внимательно изучать ноготь на указательном пальце правой руки, левой рукой отрывая заусеницы.

— Роберто всегда говорил, что его отец больше любит его двоюродного брата, Маурицио. Потому-то он так себя и вел — он просто хотел, чтобы отец обратил на него внимание.

— А как он себя вел?

— Ну, то и дело ввязывался во всякие неприятности в школе, грубил учителям, в общем, ничего особенного. Но однажды он подговорил приятелей завести машину без ключа, замкнув нужные провода, и угнать ее. Все было продумано: Роберто в это время находился в машине; они как раз остановились перед одним из его офисов в Местре. Роберто сидел на пассажирском сиденье и отвлекал отца разговорами, — все было задумано так, чтобы тот не подумал, что забыл оставить ключи в замке зажигания или кому-то их одолжил.

— Что же произошло дальше?

— Они прокатились до Вероны, оставили машину на одной из платных стоянок и вернулись домой на поезде. Машину нашли только через несколько месяцев, и пришлось вернуть деньги, выплаченные по страховке, да еще заплатить за стоянку.

— А как вы узнали об этом, синьора?

Слегка помедлив, она наконец произнесла:

— Роберто мне сказал.

Брунетти с трудом поборол в себе желание спросить, когда он ей это сказал. Вместо этого он задал другой вопрос, куда более важный:

— Это были те самые приятели, любители приколов?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду инсценировку похищения.

Она снова принялась изучать свой ноготь.

— Я этого не говорила. И если нашли тело, о чем тут говорить? Тут уж не до приколов.

Брунетти оставил ее слова без внимания и, немного погодя, спросил:

— А вы не могли бы назвать мне их имена?

— Зачем?

— Мне хотелось бы с ними поговорить.

Сначала Брунетти подумал, что девчонка откажется ему отвечать, но она вдруг выпалила:

— Карло Пианон и Марко Сальво.

Имена были знакомы ему из материалов дела. В полиции полагали, что похитители имели в виду именно их, говоря, что свяжутся по телефону с кем-то из близких Роберто, ведь Карло и Марко считались его лучшими друзьями. В момент похищения оба находились в Лондоне, посещали курсы английского языка.

Поблагодарив Франческу за предоставленные имена, Брунетти спросил:

— Вот вы сказали, что решили расстаться с Роберто, потому что у него были странные друзья. А другие причины были?

— Ой, да полно, — уклончиво ответила она.

Брунетти выдержал паузу; он хотел, чтобы она сама догадалась, насколько неубедительно прозвучал ее ответ. Наконец она выдавила:

— Ну, с ним было уже не так весело, по крайней мере в последнее время. Он был какой-то вялый, говорил, что плохо себя чувствует. Дошло до того, что он только и делал, что жаловался, как ему плохо, как он устал. В конце концов мне надоело слушать его нытье или наблюдать, как он начинает клевать носом прямо в машине; так что вот…

— А врачу он показывался?

— Да. Сразу после того, как сказал, что перестал чувствовать запахи. Роберто и до этого на дух не переносил табачного дыма, — он в этом плане был хуже любого американца, — но теперь он ничего не чувствовал, так что в конце концов решил показаться врачу.

— И что сказал врач?

— Что у него все в порядке. — Немного подумав, она добавила: — Небольшое расстройство, вот и все. Доктор выписал ему какое-то лекарство.

— И?

— Полагаю, лекарство помогло, — презрительно бросила она.

— Но он по-прежнему продолжал жаловаться на недомогание?

— Да. Все время повторял, как ему плохо, а доктора твердили, что он здоров.

— Доктора? Роберто еще к кому-то ходил?

— Думаю, да. Он упоминал о каком-то специалисте из Падуи. Вот тот-то и сказал Роберто, что у него анемия, и тоже прописал какие-то пилюли. Но вскоре после этого случилось… Ну, словом, то, что случилось. Роберто исчез.

— А вы-то сами как думаете, он был болен? — спросил Брунетти.

— Ой, да не знаю я, — она скрестила ноги, демонстрируя еще более оголившиеся ляжки, — вообще-то он любил быть в центре внимания.

Брунетти постарался, чтобы следующий вопрос прозвучал как можно деликатней:

— Он как-нибудь оправдывался перед вами, стараясь убедить вас, что действительно… м-мм… плохо себя чувствует?

— Что значит «оправдывался»?

— Ну, не замечали ли вы, что он в последнее время… м-мм… утратил к вам интерес?

Она посмотрела на него так, будто он свалился с Луны.

— Вы имеете в виду секс? — Брунетти кивнул. — Да, он потерял к этому всякий интерес. Вот вам еще одна причина, по которой я решила его бросить.

— А Роберто догадывался о ваших намерениях?

— Мне так и не представилось случая ему об этом сказать.

Брунетти потребовалось какое-то время, чтобы обдумать ее слова; наконец он спросил:

— А почему вы в тот вечер отправились на виллу?

— Мы задержались на вечеринке в Тревизо, и Роберто было неохота возвращаться в Венецию на ночь глядя. Вот мы и решили заночевать на вилле, а уже утром вернуться в город.

— Понятно. Помимо того, что он, как вы говорите, все время жаловался на недомогание, не было ли в его поведении чего-нибудь странного, необычного в течение последних недель перед похищением?

— Вы это о чем?

— Может, он переживал, нервничал из-за чего-нибудь?

— Нет, этого я не могу сказать. Правда, он то и дело срывался на мне, но он вообще не привык сдерживаться. Он там из-за чего-то повздорил со своим отцом, да и с Маурицио тоже.

— Повздорил? Из-за чего?

— Понятия не имею. Он никогда мне об этом не рассказывал. По правде сказать, меня не очень-то интересовали их семейные отношения.

— Но ведь Роберто чем-то заинтересовал вас, синьора? — Брунетти поймал ее взгляд и поспешно добавил: — Не сочтите за дерзость.

— О, с ним всегда было так весело. По крайней мере вначале. Да и деньжата у него водились.

Брунетти подумал, что второй довод синьоры был на самом деле гораздо важнее первого, но ничего не сказал.

— Ясно. А вы были знакомы с его кузеном?

— С Маурицио, что ли?

— Ну да, — кивнул Брунетти, а сам подумал: с чего это ей вдруг пришло в голову уточнять?

— Встречалась с ним пару раз. В доме у Роберто. И еще на вечеринке.

— Он вам понравился?

Она окинула взглядом висевшие на стенах гравюры и, будто сцены жестокости каким-то образом вдохновили ее, решительно отрезала:

— Нет!

— Почему?

Она надменно пожала плечами, не понимая, какое это теперь может иметь значение, спустя столько лет.

— Не знаю. Не скажу, что у Роберто был ангельский характер, но Маурицио… Этот вообще привык всегда всем указывать, как поступать и что делать. По крайней мере, мне так показалось.

— А вы видели его после того, как Роберто исчез?

— Разумеется, — ответила она, несколько удивившись его вопросу, — сразу после того, как это случилось, он был там, с его родителями. Да и потом, когда начали приходить эти письма, ни на шаг от них не отходил. Так что мы виделись.

— Я имел в виду: уже после того, как письма перестали приходить?

— Нет, ерунда, не о чем и говорить, если это то, о чем вы думаете. Мы время от времени встречаемся на улице, но нам с ним не о чем разговаривать.

— А с его родителями?

— И с ними тоже.

По правде говоря, Брунетти сомневался, что родители Роберто захотят поддерживать отношения с его бывшей подружкой, особенно после того, как она вышла замуж.

У него больше не было вопросов, но ему хотелось расположить ее к себе, на тот случай, если потребуется встретиться с ней еще. Брунетти взглянул на часы.

— Ну, не смею больше отрывать вас от вашего малыша, синьора, — почтительно проговорил он.

— Ой, да бросьте, не берите в голову, — отмахнулась она, и Брунетти поразило, как искренне у нее это вырвалось и как сильно его это покоробило. Он быстро поднялся на ноги.

— Большое вам спасибо, синьора. Думаю, на сегодня все.

— На сегодня?

— Если в результате судебно-медицинской экспертизы обнаружится, что это труп Роберто, мы будем вынуждены возобновить расследование, и я подозреваю, что все лица, что-либо знающие о похищении Роберто, будут допрошены вторично.

Она скривила губы, давая ему понять, как ей это все надоело. Брунетти быстро прошел к выходу, не давая ей возможности выказать свое раздражение.

— Еще раз спасибо, синьора.

Она поднялась с дивана и подошла к Брунетти. Ее лицо снова сделалось похожим на маску, разом утратив все свое обаяние и привлекательность.

Она проводила его до двери, и когда они уже стояли у выхода, откуда-то из глубины квартиры снова донесся детский плач. Не обращая на него никакого внимания, она спросила:

— Вы дадите мне знать, если вдруг выяснится, что это Роберто?

— Разумеется, синьора.

Когда он спускался по ступенькам, дверь резко захлопнулась, и плач разом оборвался.

8

Выйдя на улицу, Брунетти посмотрел на часы. Двадцать минут первого. Он сел на паром, добрался до площади Сан-Леонардо и, следуя инструкциям графа, пересек ее и сразу повернул налево. В тени у входа в ресторан стояло несколько пустых столиков.

Когда он вошел, то увидел слева барную стойку, за которой на полке стояли большие оплетенные бутыли с вином; из их горлышек свисали резиновые трубки. Справа находились две двери с арочными проемами. Они вели в другой зал, в котором, за одним из столиков, расположенных у стены, сидел граф и читал местную газету «Il Gazzettino». На столике стоял бокал с чем-то, по виду напоминавшим просекко. Брунетти был весьма удивлен, увидев графа с «Il Gazzettino» в руках; это означало, что он либо переоценивал вкусы графа, либо недооценивал уровень самого печатного издания.

— Buon di, — поздоровался Брунетти, приблизившись к столику.

Увидев зятя, граф встал, не обращая внимания на то, что газетные листы посыпались на стол.

— Ciao, Guido, — откликнулся граф, протянув зятю руку и крепко ее пожав. — Рад, что ты все-таки пришел.

— Я ведь хотел с вами поговорить, помните? — напомнил Брунетти.

— О Лоренцони, да?

Брунетти отодвинул стул и сел напротив графа. Сознавая, что тело, найденное на поле, еще не опознано, он заглянул в газету, поймав себя на мысли, что хочет узнать, не просочилось ли это каким-то образом в прессу.

Граф перехватил его взгляд.

— Пока нет, — он аккуратно сложил газету вчетверо, — все так ужасно обернулось, не так ли? — спросил он, держа сложенную газету словно щит.

— Не так уж и ужасно, по сравнению с каннибализмом, инцестом и детоубийствами, — заметил Брунетти.

— Ты уже читал ее сегодня? — Брунетти покачал головой, и граф пояснил: — Как раз сегодня они написали о какой-то сумасшедшей из Тегерана, которая убила своего мужа, затем вырезала его сердце и сделала из него какое-то блюдо под названием «ab goosht». — И, прежде чем Брунетти успел открыть рот, чтобы выразить удивление или отвращение, граф продолжил: — Потом они все-таки пояснили, что за штука это самое «ab goosht»: лук, помидоры, мясной фарш. — Граф покачал головой. — Не понимаю, для кого они это пишут? Кого может заинтересовать подобная мерзость?

— Читателей «Il Gazzettino», я полагаю, — улыбнулся Брунетти. Он давным-давно утратил всякие иллюзии по поводу вкусов так называемого «широкого круга читателей».

Граф бросил на него проницательный взгляд.

— Полагаю, ты прав. — Он швырнул газету на соседний столик. — Так что ты хотел узнать о Лоренцони?

— Сегодня утром вы сказали, что Роберто не унаследовал ни единого из отцовских талантов. Мне хотелось бы знать, в чем, по-вашему, заключаются его таланты?

— Ciappar schei, — ответил граф, неожиданно перейдя на венецианский диалект.

Услышав знакомое наречие, Брунетти сразу воспрял духом, почувствовав себя с тестем накоротке.

— Что вы имели в виду? Делать деньги? Как?

— Да как придется: сталь, бетон, грузоперевозки. Если тебе нужно что-то куда-то доставить, Лоренцони тут как тут. Если нужно построить дом, они с радостью продадут тебе стройматериалы по сходной цене. — Обдумав собственные слова, граф отметил: — Неплохой рекламный слоган получился, как думаешь, а? — Брунетти кивнул, и граф прибавил: — Хотя они, по-моему, не нуждаются в рекламе. По крайней мере здесь, в округе Венето.

— А вы поддерживаете с ними отношения? Деловые, разумеется.

— Несколько лет назад я пользовался их грузовиками для доставки тканей в Польшу и обратно, — не уверен, кажется, уже четыре года прошло, — думаю, это все-таки была водка. Но после ослабления контроля на границах и изменений в таможенных правилах я пришел к выводу, что гораздо дешевле доставлять грузы поездом, так что с тех пор у нас нет никаких общих дел.

— А ваши личные отношения?

— Как и с сотнями других моих знакомых в этом городе, — ответил граф и взглянул на официантку, которая в этот момент подошла к их столику.

На ней была надета мужская рубашка, заправленная в тугие джинсы. Волосы были острижены коротко, как у мальчика. И хотя на лице не было и грамма косметики, она едва ли походила на мальчишку: джинсы обтягивали далеко не мальчишеские бедра, а три верхние расстегнутые пуговицы рубашки недвусмысленно намекали на то, что она не носит лифчик (хотя ей это не помешало бы).

— Ваше сиятельство, — пропела она глубоким контральто, тепло и многообещающе улыбаясь, — как мы рады, что вы снова посетили нас! — Обернувшись к Брунетти, она и его одарила теплой улыбкой.

Брунетти вспомнил, что граф говорил ему, что ресторан принадлежит дочери его знакомого; и, похоже, старого знакомого, поскольку он спросил:

— Come stai, Валерия? — Брунетти поразило то, что, несмотря на дружеское «ты», вопрос прозвучал отнюдь не фамильярно. Интересно, как отреагирует женщина?

— Molto bene, Signor Conte. E Lei? [17] — ответила она тоном, совершенно не соответствовавшим чопорности ее выражений.

— Прекрасно, спасибо, дорогая. Позволь представить тебе моего зятя, Гвидо Брунетти.

— Piacere, [18] — поклонился Брунетти.

Девушка ответила ему тем же, сопроводив свои слова неизменной улыбкой.

— Ну-с, что ты нам сегодня предложишь, Валерия? — осведомился граф.

— Для начала я бы порекомендовала сардины в маринаде, — сказала она, — или latte di seppie. [19] Сардины были приготовлены ночью, а каракатицу доставили с Риальто сегодня утром.

Наверняка в замороженном виде, подумал Брунетти. Рановато еще для свежей молоки, но что касается сардин, тут можно не сомневаться. У Паолы никогда не хватало ни времени, ни терпения возиться с сардинами — чистить их, а затем мариновать с изюмом и луком; так что, пожалуй, сардинки будут в самый раз.

— Что скажешь, Гвидо?

— Сардины, — решительно отозвался Брунетти.

— Хорошо. И мне тоже.

— Спагетти с моллюсками, — объявила Валерия, не столько советуя, сколько распоряжаясь.

Оба разом кивнули.

— Затем я предложила бы вам на выбор палтуса или морского черта. Все очень свежее, можете не сомневаться.

— А как они приготовлены?

— Палтус — на гриле, а морской черт запечен с белым вином, цуккини и розмарином.

— А он вкусный, этот черт? — недоверчиво спросил граф.

Вместо ответа она согнула указательный палец правой руки, приставила его к щеке и повернула, выразительно причмокнув губами.

— Все, убедила, — улыбнулся граф. — А ты, Гвидо?

— Я, пожалуй, все-таки возьму палтуса, — ответил Брунетти, подозревая, что название блюда звучит слишком уж претенциозно; наверняка этого самого черта подадут на огромной тарелке, где он будет соседствовать с морковными розочками или искусно разложенными листиками мяты.

— Как насчет вина? — осведомилась Валерия.

— У вас есть это замечательное шардоне, которое делает твой отец?

— Да, но мы пьем его сами, ваше сиятельство, а не подаем клиентам. — Увидев отразившееся на его лице разочарование, она поспешно добавила: — Но я все-таки принесу вам графинчик.

— Спасибо, дорогая. Я как-то раз пробовал его в гостях у твоего отца. До сих пор не могу забыть. Оно великолепно.

Она кивнула, подтверждая истинность его слов, и добавила будто бы в шутку:

— Только смотрите не проговоритесь Финанце, если ему вдруг вздумается сюда заглянуть. — И прежде чем граф успел как-то отреагировать, из другого зала раздался чей-то крик, и девушка тут же упорхнула.

— Неудивительно, что наша экономика по уши сидит в болоте, — проговорил граф с неожиданным ожесточением, — они делают лучшее в стране вино — и не могут подавать его клиентам! А все из-за какого-то дурацкого закона о процентном содержании алкоголя! Или из-за того, что какой-то идиот из Брюсселя решил, что оно по вкусу ничем не отличается от другого вина, производимого где-нибудь в Португалии. Господи, нашей страной правит кучка кретинов!

Брунетти, который всегда считал, что его тесть и сам принадлежит к этой правящей кучке, счел его слова по меньшей мере странными. Но прежде чем он успел прояснить его позицию по этому вопросу, вернулась Валерия с графином белого вина и бутылкой минеральной воды, которую, кстати сказать, никто не заказывал.

Граф наполнил вином два бокала и подтолкнул один из них Брунетти.

— Попробуй и скажи, что ты думаешь. Брунетти взял бокал и сделал глоток. Ему всегда претили рассуждения о «насыщенном бархатистом вкусе» или о «тонком фруктовом букете с нотками меда», и поэтому он ограничился одобрительным кивком.

— Замечательное вино. — Он поставил бокал на стол. — Расскажите мне о мальчике. Как я понял, он был не очень-то вам симпатичен.

За двадцать лет своего знакомства с зятем граф привык к его манере общения. Отхлебнув вина, он спокойно ответил:

— Я сказал, что он был самонадеян и глуп, что само по себе является весьма опасным сочетанием.

— А какого рода работу он выполнял для компании?

— Полагаю, он был у них кем-то вроде «консультанта», хотя с трудом могу себе представить, чтобы Роберто мог давать консультации по какому бы то ни было вопросу. Если, к примеру, требовалось отвести клиента в ресторан, Роберто был тут как тут. Мне кажется, что Лудовико надеялся, что общение с деловыми партнерами, разговоры о бизнесе как-то на него повлияют, он станет гораздо серьезнее.

Брунетти по себе знал, что такое работа: за годы учебы в университете у него не было ни одного свободного лета.

— Но ведь его обязанности не ограничивались только походами в ресторан?

— Конечно. Время от времени, когда нужно было срочно что-то куда-то доставить или получить посылку, они поручали это Роберто. Сам понимаешь, если необходимо в мгновение ока доставить контракт на подпись, ну, скажем, в Париж или отвезти на текстильную фабрику новый каталог с образцами тканей, Роберто всегда брал это на себя, а потом, разумеется, с удовольствием проводил уик-энд в Париже, или в Праге, или куда там его посылали.

— Работа непыльная, что там говорить, — отметил Брунетти, — а как у него обстояли дела в университете?

— Роберто был лодырь. Или просто тупой, как бревно, — надменно отозвался граф.

Брунетти хотел было сообщить графу, что, по мнению Паолы, ни один из ее студентов не отличался блестящим умом, но тут появилась Валерия с двумя тарелками, доверху наполненными маленькими блестящими сардинками, обильно политыми уксусом и оливковым маслом.

Пожелав им приятного аппетита, она направилась к другому столику.

Ни один из них не дал себе труда очистить от костей мелкую рыбешку: подцепляя сардинки вилкой, они отправляли их в рот целиком, роняя на тарелки изюминки и капельки масла.

— Вкусно, — проговорил граф с набитым ртом.

Брунетти кивнул, но ничего не сказал, наслаждаясь сардинками и сильным привкусом уксуса. Давным-давно, еще в юности, кто-то рассказал ему одну историю: когда-то, много веков назад, бедные венецианские рыбаки были вынуждены поливать рыбу уксусом, чтобы она не сгнила; утверждали, что якобы уксус был в те времена самым верным средством от цинги. Не имея не малейшего понятия, что из рассказанного правда, а что вымысел, Брунетти был от души благодарен венецианским рыбакам за изобретение столь оригинального рецепта.

Когда с сардинами было покончено, он взял кусочек хлеба и дочиста вытер им тарелку, подобрав остатки соуса.

— А он еще чем-нибудь занимался, Роберто?

Граф, налив им обоим по полбокала вина, покачал головой:

— Нет. Полагаю, это все, на что он был способен. Больше его ничего не интересовало. — Граф отхлебнул еще вина. — По правде сказать, он был неплохой парнишка; просто слишком уж заурядный. В последний раз, когда я его видел, мне даже стало его жалко.

— Это когда? И почему?

— По-моему, это было за несколько дней до того, как мальчишку похитили. Его родители справляли тридцатую годовщину свадьбы и позвали нас с Донателлой. Роберто тоже был там. — Граф помедлил, собираясь с мыслями, а затем продолжил: — Но казалось, будто его там вовсе не было.

— Я не совсем понимаю…

— Казалось, это был какой-то человек-невидимка. Нет, я вовсе не это имел в виду. Просто он очень похудел, и у него начали выпадать волосы. Было лето, но он выглядел так, будто всю зиму просидел дома. Это Роберто, который, бывало, целыми днями пропадал на пляже или на теннисном корте! — Граф опустил глаза, пытаясь припомнить детали того злополучного вечера. — Я с ним и словом не обмолвился, ничего не сказал его родителям. Но он выглядел по меньшей мере странно.

— Как вы думаете, он был болен?

— Ну, не то чтобы болен… Просто он был очень исхудавший и бледный. Будто он долго сидел на какой-то изнурительной диете, знаешь, из этих, новомодных.

К их столику снова подошла Валерия, своим появлением ставя решительную точку на всяких разговорах о диете. В руках она держала две порции спагетти, спрятанных под горками разнообразных моллюсков. Моллюски не были очищены от раковин, а спагетти испускали пряный запах чеснока и оливкового масла.

Запустив вилку в тарелку, Брунетти начал накручивать на нее спагетти. Намотав достаточное, по его мнению, количество, он поднес вилку ко рту, с наслаждением вдыхая теплый пряный аромат чеснока. С набитым ртом он кивнул графу; тот улыбнулся ему в ответ и принялся за свою порцию.

Брунетти еще не успел расправиться со спагетти и только-только приступил к моллюскам, как у него возник новый вопрос:

— А что вы можете сказать о племяннике графа?

— Говорят, будто он прирожденный бизнесмен. Прекрасно справляется с клиентурой, составляет сметы расходов; ему даже поручают нанимать персонал, потому что он всегда безошибочно подбирает нужных людей.

— Сколько ему лет?

— Он на два года старше Роберто, так что ему сейчас лет двадцать пять.

— Что еще вы можете о нем сказать?

— А что именно тебя интересует?

— Все, что может прийти вам в голову.

— Это слишком пространно. — Брунетти хотел было пояснить, но граф его опередил: — Ты имел в виду, способен ли он на преступление? Полагаешь, что это его рук дело?

Брунетти кивнул, продолжая возиться с моллюсками.

— Его отец, младший брат Лудовико, умер, когда мальчишке не было и восьми. На тот момент его родители уже развелись. Матери, похоже, было наплевать, что станется с ее сыном, так что как только она получила возможность от него избавиться, то с радостью за это уцепилась, отдав его на воспитание Лудовико и Корнелии. Они воспитали его вместе с Роберто, как родного сына.

Вспомнив поневоле о Каине и Авеле, Брунетти спросил:

— Вы это знаете наверняка или же с чьих-то слов?

— Какая разница? — не без раздражения откликнулся граф. — Знаешь что? Не думаю, что Маурицио в этом замешан.

Брунетти пожал плечами и швырнул последнюю раковину в кучу, громоздившуюся на его тарелке.

— Мы даже еще не уверены, что эти останки принадлежат Роберто.

— Тогда к чему все эти расспросы?

— Я ведь уже говорил вам: сразу двое подумали, что это шутка, чей-то нелепый розыгрыш. И тот камень, который заблокировал ворота… Его явно положили не со стороны улицы.

— Они, должно быть, перелезли через ограду, — предположил граф.

— Возможно, — кивнул Брунетти, — просто вся эта ситуация кажется мне, мягко говоря, странной.

Граф бросил на него испытующий взгляд; несомненно, выводы зятя — это всего лишь догадки, основанные на голой интуиции; однако что-то в этом есть.

— Что еще, помимо того, о чем ты уже сказал, кажется тебе странным?

— Например, то, что, кроме тех двоих, никто не высказал предположение, что это была шутка. И то, что в досье отсутствует протокол допроса Маурицио. И еще этот камень: никто даже и не поинтересовался, откуда он взялся.

Граф положил вилку на тарелку с остатками спагетти, и в этот момент к ним снова подошла Валерия.

— Вам не понравились спагетти, ваше сиятельство?

— Все очень вкусно, моя дорогая, но мне нужно еще оставить место для морского черта.

Она кивнула и убрала тарелки. Брунетти не без удовольствия отметил, что его подозрения по поводу морского черта в полной мере оправдались: блюдо было украшено побегами розмарина и кружочками редиски.

— Что это за финтифлюшки? Зачем все это нужно? — спросил он, указывая подбородком на тарелку графа.

— Это вопрос или издевательство?

— Обыкновенный вопрос.

Граф, вооружившись ножом и вилкой, аккуратно отделил кусочек рыбы и тщательно его прожевал, чтобы удостовериться, что приготовлена она надлежащим образом. Затем он одобрительно кивнул и сказал:

— А ведь были времена, когда всего за несколько тысяч лир можно было отлично поужинать в любом ресторанчике или таверне. Рыба, ризотто, салат, доброе вино. Ничего особенного, никаких, как ты выражаешься, финтифлюшек. Обычная стряпня, которую хозяева готовили себе на ужин. Но тогда Венеция была городом ремесленников; у нас было собственное производство. Венеция была живая, понимаешь? А теперь что мы имеем? Только туристов, по большей части зажиточных, которые привыкли к изысканным блюдам. И вот, чтобы удовлетворить их вкусам, в наших тавернах начали подавать блюда, которые должны выглядеть красиво, — он положил в рот еще один кусочек рыбы, — это еще по крайней мере вкусно, да и красиво к тому же. А как тебе палтус?

— Великолепно, — отозвался Брунетти. Отделив косточку, он положил ее на край тарелки и спросил: — Вы, кажется, хотели о чем-то со мной поговорить?

Опустив глаза в тарелку, граф нехотя ответил:

— Да, хотел. О Паоле.

— О Паоле?

— Да, о Паоле. О моей родной дочери. И твоей жене.

Брунетти вдруг охватила безотчетная ярость; его взбесил язвительный тон графа. Но он заставил себя сдержаться и спросил, едва удерживаясь от невольного сарказма:

— И матери моих детей и ваших внуков, вы хотите сказать, не так ли?

Граф положил вилку с ножом на тарелку и резко отодвинул ее от себя.

— Гвидо, я вовсе не хотел тебя обидеть…

— Тогда оставьте, ради бога, этот снисходительный тон.

Граф взял графин и разлил по бокалам остатки вина.

— Твоя жена несчастна. — Он взглянул на Брунетти, в ожидании его реакции, помедлил и, увидев, что тот молчит, добавил: — Она мое единственное дитя, Гвидо. И она несчастна.

— Но почему?

Вместо ответа граф поднял руку и показал Брунетти кольцо с фамильным гербом Фальер. Увидев кольцо, тот моментально вспомнил об останках, обнаруженных на поле, подумав, что будет, если выяснится, что они принадлежат Роберто Лоренцони. Кому в таком случае следует сообщить об этом прежде всего? Отцу? Брату? Или, может быть, матери? Хватит ли у него мужества своим сообщением разбередить эту страшную рану, тем самым только усугубив их горе?

— Ты меня слушаешь, Гвидо?

— Да-да, конечно, — откликнулся Брунетти, погруженный в собственные мысли, — вы сказали, что Паола несчастна, и я спросил: почему?

— А я как раз говорил тебе об этом, Гвидо, но ты был где-то далеко-далеко, думал о Лоренцони и об этих останках, которые нашли на поле, размышляя, должно быть, о том, как в итоге добиться торжества правосудия. — Он помолчал, надеясь, что Брунетти как-то отреагирует на его слова. — Один из доводов, которые я безуспешно пытался донести до тебя, касались непосредственно этого… эти твои поиски справедливости… — Тут он снова замолчал и, зажав пустой бокал между средним и указательным пальцами, начал задумчиво передвигать его по столу. Поднял глаза на зятя и выдавил улыбку; улыбка вышла какой-то жалкой, и Брунетти стало грустно.

— Вы считаете, что моя работа отнимает у меня слишком много времени?

— Нет, я считаю, что работа поглощает тебя без остатка; ты с головой погружаешься в дела, которые ведешь, начинаешь жить жизнями этих людей, будь то преступники или их жертвы, и тебе нет дела до того, что творится у тебя дома.

— Это неправда. Я всегда рядом в трудную минуту. И мы много времени проводим вместе.

— Ах, оставь, Гвидо, — нетерпеливо отмахнулся граф, — ты слишком умен, чтобы верить этому или, на худой конец, предположить, чтобы я поверил тому, что ты сейчас говоришь. Ты прекрасно знаешь: можно проводить с кем-то уйму времени, но душой быть где-то совсем в другом месте. Я не первый год тебя знаю и поэтому могу утверждать, что, когда ты начинаешь расследовать какое-нибудь дело, все остальное перестает для тебя существовать. Ты разговариваешь, делаешь вид, что слушаешь, можешь даже пойти в кино или в ресторан, но на самом деле ты полностью погружен в себя. — Граф налил себе минеральной воды и залпом ее выпил. — В известном смысле ты сейчас похож на Роберто, каким я запомнил его во время нашей последней встречи: такой же далекий и отчужденный.

— Вам Паола об этом сказала?

На лице графа отразилось неподдельное удивление.

— Гвидо, я, конечно, не тешу себя надеждой, что ты мне поверишь, но твоя жена никогда в жизни не сказала о тебе ничего дурного — ни мне, ни кому бы то ни было другому.

— Тогда откуда эта уверенность, что она несчастна? — спросил Брунетти с плохо скрываемым раздражением.

Граф рассеянно взял кусочек хлеба, лежавший на краю тарелки, и принялся крошить его между пальцами.

— Когда родилась Паола, Донателле пришлось очень худо, после родов она долго болела, так что все хлопоты, связанные с появлением дочки, легли на мои плечи. — Увидев удивление, отразившееся в глазах Брунетти, граф от души рассмеялся. — Знаю, знаю. Скажешь, невозможно представить, как я кормлю ребенка из бутылочки или меняю ему подгузники. Но именно этим мне пришлось заниматься в течение первых месяцев ее жизни; так что к тому моменту, когда Донателлу выписали из больницы, это уже вошло в привычку, и я продолжал ухаживать за дочкой. Если ты в течение года меняешь ребенку подгузники, кормишь его кашкой, поешь ему колыбельные, чтобы он уснул, то поневоле начинаешь чувствовать, когда он счастлив, а когда нет. — Брунетти хотел было возразить, но граф его опередил: — И не имеет значения, сколько твоему ребенку: четыре месяца или сорок лет, и что послужило причиной его страданий, кишечные колики или неудачный брак. Думаю, ты прекрасно об этом знаешь. А сейчас я чувствую, что моя дочь несчастна.

Брунетти знал, что все его попытки оправдаться или доказать свою невиновность будут совершенно напрасными. Он тоже в свое время менял подгузники, проводил бессонные ночи у кроваток детей, укачивая их, чтобы они уснули, читая им книжки, утешая их, когда они плакали… Он свято верил в то, что именно эти ночи дали ему реальный шанс познать собственных детей, развили в нем то чувство, которое, по словам графа, позволяет безошибочно угадывать, когда твое дитя счастливо, а когда несчастно.

— Я просто не представляю себе, как по-другому относиться к тому, что я делаю, — откровенно признался он без тени прежней враждебности.

Будто бы не расслышав его, граф вдруг спросил:

— Послушай, я давно собирался тебя спросить: почему это для тебя так важно?

— Почему это для меня так важно? Поймать преступника? Арестовать человека, который совершил преступление?

Граф нетерпеливо махнул рукой:

— А, брось ты, я вовсе не думаю, что именно это тебя волнует в первую очередь. Почему ты с таким упорством добиваешься торжества справедливости?

Валерия выбрала неподходящий момент, чтобы предложить десерт. Обоим сейчас было не до сладкого. Заказав две порции граппы, граф обернулся к Брунетти, весь обратившись в слух.

— Вы ведь читали древнегреческих философов, не так ли? — спросил Брунетти.

— Ну да, читал. Некоторых.

— А Крития?

— Да, но так давно, что едва ли помню, о чем он писал. Так что же?

Снова появилась Валерия и, поставив две рюмки с водкой на стол, молча удалилась.

Брунетти взял рюмку и сделал маленький глоток.

— Не ручаюсь за точность цитаты, но, мне кажется, где-то он пишет о том, что государственные законы регулируют лишь преступления против общества; и поэтому нам нужна религия, чтобы мы верили в торжество правосудия если не на земле, то хотя бы на небесах. — Он замолчал и отхлебнул еще один глоток. — Но сейчас мы перестали верить в Бога, не правда ли? — Граф согласно кивнул, и Брунетти продолжал: — Так что вполне возможно, что я именно этого и пытаюсь добиться. Я об этом никому не говорил и никогда по-настоящему об этом не задумывался. Но если представить, что Бога нет, а значит, нет и Высшего Суда, тогда получается, что именно я должен побеспокоиться о том, чтобы справедливость восторжествовала здесь, на земле, а виновные понесли наказание за свои грехи.

— Что ты хочешь этим сказать — «за свои грехи»? Что-то связанное с моралью, да?

— Именно так. Когда кто-то дает другому дурной совет, чтобы впоследствии извлечь из этого собственную выгоду; говорит неправду; выдает чужие секреты.

— Но ведь далеко не все из того, что ты перечислил, является противозаконным.

Брунетти покачал головой.

— Я совсем не то хотел сказать. Просто это первое, что пришло мне в голову. — Брунетти собрался с мыслями. — Может, у политиков найдутся более убедительные примеры: передача конфиденциальной информации третьим лицам, принятие решений государственной важности на основе собственных интересов, кумовство, протекционизм… Ну и так далее.

— Словом, обычные дела в итальянской политике? — перебил его граф.

Брунетти кивнул. Он вдруг почувствовал, что ужасно устал.

— Но ведь никто не давал тебе права решать, кто прав, а кто виноват, а тем более судить и карать, — настаивал граф.

— Разумеется. Я только пытаюсь объяснить, что порой прихожу в отчаяние от осознания собственного бессилия; оттого, что не могу найти того, кто несет ответственность за то зло, что творится вокруг; и не только за то, что вписывается в рамки закона, но и за то, что бесчеловечно с точки зрения морали. Или начинаю думать о том, что такое закон, а что — мораль, и в результате прихожу к выводу, что и то, и другое неправильно.

— А между тем твоя жена страдает. Что возвращает нас к исходной точке нашего разговора. — Граф перегнулся через стол и накрыл своей ладонью руку Брунетти. — Сожалею, что обидел тебя, но она моя единственная дочь и всегда ею останется, так что я просто не мог не сказать этого тебе. Прежде чем она сделала это сама.

— Не знаю, смогу ли сказать вам за это спасибо, — признался Брунетти.

— Не имеет значения. Все, что меня волнует, это ее счастье. — Граф замолчал, обдумывая следующую фразу. — И твое, хотя ты вряд ли мне поверишь, Гвидо.

Брунетти кивнул, чувствуя, что у него вдруг перехватило горло. Увидев это, граф махнул рукой Валерии, дав ей понять, что пора выписать счет. Обернувшись к Брунетти, он спросил его как ни в чем не бывало:

— Ну как, понравилось тебе угощение?

— Еще бы, — в тон ему ответил Брунетти. — Ваш знакомый может гордиться своей дочерью. А вы своей.

— Я так и делаю, — просто ответил граф. Он замолчал, а затем взглянул на зятя. — И, хотя у меня опять же нет никаких оснований полагать, что ты мне поверишь, я горжусь тем, что у меня такой зять.

— Спасибо… Я и не знал… — Брунетти почему-то казалось, что он не сможет подобрать подходящих слов, но они вырвались у него сами собой.

— А вот и неправда. Думаю, ты прекрасно об этом знал.

9

Когда Брунетти вернулся в квестуру, был уже четвертый час. Не успел он войти, как из кабинета, расположенного у входа, появился Пучетти; однако без пальто, которого, похоже, не было и в кабинете.

— Что, его таки стянул один из твоих албанцев? — улыбнулся Брунетти, кивая в сторону Иностранного отдела, перед дверью которого уже не толпилась очередь эмигрантов, поскольку отдел работал только до половины первого.

— Нет, сэр. Но там только что позвонил вице-квесторе. Сказал, чтобы вы немедленно шли к нему, как только вернетесь. — Как ни старался Пучетти, его дружелюбный тон был не в состоянии скрыть от Брунетти ярость, которой, очевидно, был охвачен вице-квесторе Патта.

— Сам-то он вернулся с обеда?

— Да, сэр. Минут десять назад. Спрашивал, где вы, почему вас нет на месте. — Не нужно было быть гением, чтобы догадаться, что намерение Патты подразумевало нечто более серьезное, нежели простое неудовольствие поведением Брунетти.

— Я сейчас же поднимусь к нему, — сказал Брунетти, решительно направляясь к лестнице.

— Ваше пальто в шкафу, у вас в кабинете! — прокричал ему вдогонку Пучетти, и Брунетти, не оборачиваясь, поднял руку в знак того, что услышал его слова.

Синьорина Элеттра сидела у себя в приемной, перед входом в кабинет вице-квесторе. Когда Брунетти вошел, она подняла взгляд, оторвавшись от газеты, которая лежала перед ней на столе, и сказала:

— Отчет о результатах судмедэкспертизы лежит у вас на столе.

Брунетти едва удержался от того, чтобы не спросить ее, что там написано. Он ни секунды не сомневался в том, что она внимательно изучила отчет. Но, с другой стороны, если он ничего не будет знать о результатах экспертизы, у него не будет и повода упоминать об этом у Патты.

Поняв по светло-оранжевым страницам, что она читает финансовую газету «Il Sole Ventiquattro Оге», Брунетти спросил:

— Работаете над вашим портфелем ценных бумаг?

— В каком-то смысле.

— В каком-то смысле?

— Компания, в которую я вложила кое-какие средства, намеревается открыть фармацевтический завод в Таджикистане. Так вот, сегодня здесь напечатали статью об освоении новых рынков сбыта на территории бывшего СССР. И теперь я хочу решить для себя, то ли мне оставаться с ними, то ли забрать свои деньги, пока не поздно.

— И что же вы решили?

— Что вся эта затея дурно пахнет, — ответила она, небрежно сложив газету и отбросив ее в сторону.

— Почему?

— Потому что, похоже, эти люди шагнули из средних веков прямо в развитой капитализм. Еще пять лет назад они обменивали картошку на лопаты, а теперь они, видите ли, все бизнесмены — разъезжают у себя по пустыне на «БМВ» с мобильными телефонами в руках. Но судя по тому, что здесь написано, с моральными устоями у них плоховато, и я полагаю, что надо держаться от них подальше.

— Слишком рискованно?

— Нет, даже наоборот, — бесстрастно отвечала она, — я думаю, это будет достаточно выгодное предприятие, но я не хочу, чтобы моими деньгами крутили те, кому все равно, торговать или воровать, лишь бы дело приносило доход.

— Как это было в банке? — спросил Брунетти.

До того, как несколько лет назад синьорина поступила на службу в квестуру, она работала секретарем президента Банка Италии. Работу пришлось оставить из-за того, что она отказалась написать под диктовку начальника письмо, адресованное в Йоханнесбург. И если в ООН сомневались в действенности собственных санкций, то синьорина была убеждена, что необходимо придерживаться их во что бы то ни стало, даже если тебе это будет стоить должности секретаря президента банка.

Она лукаво взглянула на Брунетти; ее глаза засверкали, как у полковой лошади, заслышавшей звуки труб.

— Точно. — Но если Брунетти надеялся, что она ударится в воспоминания или сопоставления, его ждало разочарование. Она бросила многозначительный взгляд в сторону двери вице-квесторе. — Он уже давно вас ждет.

— Не в курсе, что у него на уме?

— Без понятия, — ответила она.

Брунетти вдруг вспомнилась картинка из учебника по истории пятого класса: римский гладиатор приветствует императора перед боем; позади него стоит могучий соперник килограммов на десять тяжелей бедняги, да к тому же с огромным мечом в руках.

— Ave atque vale, [20] — улыбнулся он.

— Morituri te salutant, [21] — продолжила синьорина таким ровным тоном, будто зачитывала расписание электричек.

В кабинете вице-квесторе древнеримская тема продолжилась — Патта восседал за столом и гордо демонстрировал свой классический римский профиль. Но когда он повернулся лицом к Брунетти, с него разом слетело все его императорское величие; напротив, в чертах его лица проступило что-то поросячье. Немалую роль в этом играли маленькие, темные, глубоко посаженные глазки и круглые мясистые щечки.

— Вы, кажется, хотели меня видеть, вице-квесторе? — вежливо осведомился Брунетти.

— В своем ли ты уме, Брунетти? — спросил Патта без всяких предисловий.

Зная, что твоя жена страдает, а ты не в состоянии что-либо изменить, недолго и сойти с ума, подумал Брунетти. Но, оставив свои мысли при себе, он сказал:

— Вы это о чем, сэр?

— Я об этих так называемых положительных рекомендациях! — прорычал Патта, хлопнув ладонью по увесистой папке, лежавшей перед ним на столе. — В жизни еще не сталкивался с такими вопиющими случаями пристрастия и фаворитизма в написании рекомендательных писем!

Поскольку Патта был уроженцем Сицилии, Брунетти не сомневался в том, что у себя на родине он сталкивался со случаями и похуже. Однако вслух он произнес:

— Не уверен, что понимаю вас, сэр.

— А я думаю, ты прекрасно все понимаешь! Ты написал рекомендации одним только венецианцам: Вьянелло, Пучетти и этому… как там его? — Он запнулся и, опустив глаза, открыл папку. Пробежал глазами первую страницу, перелистал, начал быстро читать вторую. Наконец ткнул куда-то коротеньким мясистым пальцем. — Вот. Бонсуану. Как, по-твоему, мы станем продвигать по службе какого-то рулевого на катере, скажи мне на милость?

— Точно так же, как и любого другого офицера полиции. Повысив его в звании и увеличив его зарплату, я полагаю.

— За какие такие заслуги? — риторически осведомился Патта и снова взглянул в папку. — «За мужество, проявленное офицером Бонсуаном при преследовании преступников», — прочитал он с плохо скрываемым сарказмом, — и ты надеешься, что мы дадим ему повышение только за то, что он гнался за преступниками на своем дурацком катере? — Патта замолчал и, увидев, что Брунетти замешкался с ответом, с издевкой добавил: — Надеюсь, ты в курсе, что они даже не поймали тех, за кем гнались?

Прежде чем ответить, Брунетти помолчал, собираясь с мыслями. Наконец он решился, стараясь, чтобы его голос, в отличие от голоса Патты, прозвучал абсолютно спокойно:

— Нет, сэр, не за то, что Бонсуан преследовал правонарушителей; а за то, что он остановился и, находясь под обстрелом преступников с другого катера, не раздумывая, прыгнул в воду, чтобы спасти тяжелораненого офицера, упавшего в воду.

— Не так уж и тяжело, — пробурчал Патта.

— Не думаю, что, увидев, что его товарищ тонет, офицер Бонсуан отдавал себе в этом отчет, сэр.

— В любом случае об этом не может быть и речи. Мы не станем продвигать по службе какого-то рулевого!

Брунетти промолчал.

— Что касается Вьянелло, тут еще есть шанс, — пробубнил Патта без тени энтузиазма. — «В субботу утром сержант Вьянелло зашел в супермаркет „Станда“, чтобы купить себе солнцезащитные очки. В это время в магазин ворвался налетчик с ножом в руках. Подойдя к ближайшему кассовому аппарату, он оттолкнул кассиршу и принялся выгребать оттуда деньги. Сержант в это время прятался за прилавком, но как только грабитель устремился к выходу, он набросился на него сзади, разоружил и арестовал».

— О Пучетти даже и не заговаривай, — предупредил Патта с нескрываемым раздражением. — «Полтора месяца назад офицер Пучетти, заядлый велосипедист, совершал прогулку на своем велосипеде по одному из известных ему горных маршрутов. Он как раз направлялся в сторону Виченцы, когда его чуть не сбил мчавшийся на огромной скорости автомобиль, управляемый, как это впоследствии выяснилось, нетрезвым водителем. Через несколько минут Пучетти поравнялся с этим автомобилем, который уже успел врезаться в дерево на обочине и был объят пламенем. Не раздумывая ни минуты, Пучетти вытащил водителя из горящего автомобиля, получив при этом серьезные ожоги рук». — Это случилось в другом округе, соответственно, за пределами нашей юрисдикции. Так что ни о каком повышении и речи быть не может, — решительно отрезал Патта. Он резким движением оттолкнул папку и в упор посмотрел на Брунетти:

— Но я, собственно, собирался поговорить с тобой совсем на другую тему.

Наверняка о других рекомендательных письмах, не без опаски подумал Брунетти. Он уже догадывался, о чем сейчас пойдет речь.

— Мало того, что ты написал, мягко говоря, нелестную характеристику лейтенанту Скарпе, но еще и осмелился заикнуться о его переводе! — прошипел Патта, с трудом сдерживая ярость. Когда сам Патта был несколько лет назад переведен в Венецию, он привез лейтенанта с собой; и с тех пор лейтенант служил ему верным помощником, а заодно осведомителем и шпионом.

— Все верно.

— Это недопустимо.

— Что недопустимо, вице-квесторе? Перевод лейтенанта или тот факт, что я это предложил?

— И то, и другое. Все вместе.

Брунетти ничего не ответил. Ему не терпелось узнать, как далеко может зайти Патта, защищая своего протеже.

— Ты ведь знаешь, что я имею полное право отклонить все твои рекомендации? — осведомился Патта. — Все до единой.

— Да, знаю.

— Так вот, прежде чем я составлю собственное рекомендательное письмо, чтобы передать его начальнику полиции, настоятельно рекомендую тебе пересмотреть некоторые твои высказывания в адрес лейтенанта Скарпы. — Брунетти продолжал хранить молчание, и Патта не выдержал: — Вам все понятно, комиссар?

— Так точно, сэр.

— И?

— Вряд ли что-нибудь заставит меня изменить мое мнение о лейтенанте, а тем более вносить какие-либо изменения в составленную мной характеристику.

— Ты ведь знаешь, что у тебя ничего не выйдет, не так ли? — осведомился Патта, отпихнув от себя папку, будто опасаясь заразиться.

— Но эта информация останется в его досье, — возразил Брунетти, прекрасно отдавая себе отчет в том, насколько легко могут исчезнуть из досье нежелательные сведения.

— Не могу взять в толк, чего ты добиваешься.

— Справедливости. И точности. Люблю, чтобы все было записано. История нас рассудит.

— Что касается лейтенанта Скарпы, в его досье будет записано только то, что он блестящий офицер, заслуживающий всяческого доверия.

— Тогда, я полагаю, будет справедливо, если в досье будет записано не только ваше суждение о лейтенанте, но и мое тоже. А там, как я уже сказал, история нас рассудит. Будущее покажет, кто был прав, а кто виноват.

— Никак не пойму, о чем ты толкуешь, Брунетти? Об истории? Или о том, что должно быть записано в досье? Знаешь что? На мой взгляд, нам катастрофически не хватает поддержки и взаимопонимания.

Брунетти ничего не ответил на это высказывание вице-квесторе. Ему до смерти не хотелось, чтобы тот снова завел свою шарманку, пускаясь в пространные рассуждения о торжестве правосудия и повышении эффективности законодательной базы. Для него, очевидно, эти понятия были неотделимы друг от друга. Вице-квесторе, однако, нимало не нуждаясь в чьем-либо одобрении, минут десять разглагольствовал на свою излюбленную тему, в то время как Брунетти продумывал вопросы, которые надо будет задать Маурицио Лоренцони. Вне зависимости от результатов судмедэкспертизы, он намеревался продолжить расследование; на данный момент его больше всех интересовал Маурицио, этот «золотой мальчик», гордость семьи Лоренцони.

Претенциозно-напыщенный монолог Патты внезапно оборвался.

— Кажется, я утомил вас, Dottore Брунетти. В таком случае вы можете быть свободны.

Брунетти рывком поднялся на ноги, улыбнулся и, не говоря ни слова, покинул кабинет.

10

Вернувшись к себе, Брунетти первым делом подошел к окну и, распахнув его, постоял некоторое время, глядя вниз, на катерок Бонсуана, пришвартованный на своем обычном месте. Только после этого он сел за стол и приступил к отчету о результатах судебно-медицинской экспертизы. За годы работы в полиции Брунетти привык к расплывчато-специфической манере составления подобного рода документов. Обилие медицинских терминов, включая названия костей, мышц, внутренних органов, соединительных тканей, своеобразный стиль, сплошные сложноподчиненные предложения в условном наклонении: «Если бы труп принадлежал человеку, чье состояние здоровья можно было расценивать как удовлетворительное…», «Учитывая тот факт, что труп был перемещен…», «Если бы меня попросили дать оценку состоянию…» и далее, в том же духе.

«Мужчина, приблизительно 20–25 лет; исследование полости рта свидетельствует о том, что он неоднократно посещал ортодонта. Приблизительный рост — сто восемьдесят сантиметров; вес — не более шестидесяти килограммов. Причиной смерти, скорее всего, послужило пулевое ранение в затылок…» (к отчету была приложена фотография задней части черепа с пулевым отверстием в нижней части). «…Выходное отверстие пули расположено, судя по едва заметной царапине на внутренней части левой глазной впадины…»

Здесь Брунетти остановился и в очередной раз задумался о расплывчатом стиле большинства патологоанатомов. Какие же они все-таки перестраховщики! Видя перед собой труп с кинжалом в груди, они непременно напишут: «Причиной смерти, судя по всему, послужило…» Ему было искренне жаль, что судмедэкспертизу проводил не Этторе Риццарди, известный по всей Венеции medico legale. За годы работы с Этторе Брунетти удалось убедить его отказаться от этого невразумительного стиля, к которому тот так привык; пару раз ему даже удалось заронить в его душу сомнение в достоверности результатов вскрытия, заставить его задуматься о том, что причина смерти могла быть иной, нежели указано в отчете.

«Поскольку колеса трактора сильно повредили и даже сломали некоторые кости, невозможно определить, было ли найденное рядом с трупом кольцо надето на палец убитого или нет. Офицеры, обнаружившие кольцо (первые, кто прибыл на место происшествия), не смогли указать его точное месторасположение, так что теперь уже нельзя установить, на каком расстоянии оно находилось от трупа, который и сам, к слову сказать, был сдвинут с места к моменту их прибытия… Помимо черных кожаных ботинок сорок второго размера и темных хлопчатобумажных носков на момент убийства на жертве были синие шерстяные брюки и белая хлопчатобумажная рубашка».

Брунетти вспомнил, что в полицейском отчете, составленном в ходе предварительного расследования, было указано, что на момент похищения на Роберто был надет синий шерстяной костюм.

«…По причине обильных и продолжительных осадков в осенне-зимний период в провинции Беллуно, а также по причине того, что поле расположено в низине между двумя холмами, вследствие чего там накапливается влага, и налицо значительные повреждения структуры ткани… налицо процесс разложения произошел быстрее, чем обычно…»

«…Результаты токсикологических исследований будут готовы в течение недели, равно как и результаты других исследований, произведенных в ходе судебно-медицинской экспертизы. Судя по фрагментам тканей легких, которые также подверглись сильному разложению, можно сделать лишь предварительные выводы… Судя по состоянию легких на момент смерти, покойный курил в течение многих лет».

Брунетти вспомнились слова Франчески о том, что Роберто не выносил табачного дыма. К чему тогда вся эта волынка, с горечью подумал он, если все равно ничего нельзя толком сказать?

К отчету прилагались рентгеновские снимки челюстно-лицевого аппарата, упакованные в пластиковую папку.

— Значит, дантист, — громко сказал Брунетти и протянул руку к телефону. В ожидании соединения он наобум открыл досье Лоренцони и сразу же наткнулся на телефонный номер графа Лудовико.

— Pronto, — откликнулся мужской голос после третьего гудка.

— Граф Лоренцони? — осведомился Брунетти.

— Синьор Лоренцони, — поправил его голос, и непонятно было, то ли это сам Маурицио, то ли граф из демократических соображений предпочитал теперь обходиться без титула.

— Синьор Маурицио Лоренцони? — уточнил Брунетти.

— Да, — ответ был предельно сух и краток.

— С вами говорит комиссар Гвидо Брунетти. Я бы хотел побеседовать с вами или с вашим дядей сегодня, во второй половине дня, если это, конечно, возможно.

— А в какой связи возникла такая необходимость, комиссар?

— Речь идет о вашем кузене Роберто.

Маурицио долго молчал; наконец он выдавил:

— Вы что, нашли его?

— В провинции Беллуно был обнаружен труп.

— Где?

— В Беллуно.

— Вы думаете, это Роберто?

— Пока не знаю, синьор Лоренцони, но похоже, что да. Это молодой человек приблизительно двадцати лет, рост примерно метр восемьдесят…

— Вы что, издеваетесь? У нас в стране половина таких!

— Рядом с трупом было найдено золотое кольцо с фамильным гербом Лоренцони.

— Его кто-нибудь опознал?

— Да. Medico legale.

— А он в этом уверен? — недоверчиво спросил Маурицио.

— Уверен; если вы, конечно, за последнее время не сменили свой герб, — бесстрастно отвечал Брунетти.

Последовала еще одна длинная пауза.

— Где его нашли?

— Деревня называется Кольди-Куньян; это совсем недалеко от Беллуно.

Следующая пауза была еще длиннее.

— А мы можем на него посмотреть? — голос Маурицио значительно потеплел.

Если бы Маурицио не сменил свой снисходительный тон, Брунетти ответил бы, что там особенно не на что смотреть; но вместо этого он сказал:

— Боюсь, что мы будем вынуждены провести опознание несколько иным способом.

— Что это значит?

— Понимаете, тело пролежало в земле какое-то время и поэтому подверглось… значительному разложению.

— Разложению?

— Если бы нам удалось связаться с дантистом Роберто, то он помог бы нам опознать тело. Судя по его зубам, Роберто неоднократно посещал ортодонта.

— О господи, — прошептал Маурицио. Он помолчал, а затем едва слышно добавил: — Роберто всю жизнь носил скобки.

— А вы можете дать мне координаты его дантиста?

— Конечно. Его зовут Франческо Урбани. Он принимает на площади Сан-Стефано. Это наш семейный дантист.

Брунетти записал имя и адрес врача.

— Большое вам спасибо, синьор Лоренцони.

— А когда вы будете знать наверняка? И стоит ли говорить об этом дяде? — Маурицио запнулся, а затем неуверенно пробормотал: — И тете…

Брунетти взял в руки папку со снимками; теперь он может, не мешкая, послать с ними Вьянелло к доктору Урбани.

— Думаю, что уже сегодня вечером кое-что прояснится. Мне бы очень хотелось поговорить с вашими дядей и тетей, если это, конечно, возможно. Как насчет сегодняшнего вечера?

— Да, да, — рассеянно отозвался Маурицио, — комиссар, существует ли вероятность, что это кто-то другой… не Роберто?

Такая вероятность если и существовала, то неуклонно таяла по мере поступления новой информации.

— Сожалею, но это вряд ли возможно. Однако я думаю, прежде чем рассказывать обо всем вашему дяде, надо дождаться, что скажет дантист.

— Даже и не знаю, как ему об этом сказать, — признался Маурицио. — И тетя, господи, бедная моя тетя…

Что бы там ни сказал дантист, это только подтвердит мои опасения, подумал Брунетти. Он решил, что непременно поговорит с Лоренцони, и сделает это сегодня же вечером.

— Хотите, я сам им скажу?

— Да, я думаю, так будет лучше. Но что, если доктор скажет, что это не Роберто?

— В таком случае я сразу же вам позвоню. По этому номеру?

— Нет, я лучше дам вам номер моего мобильника, — ответил Маурицио и продиктовал Брунетти номер.

— Я буду у вас ровно в семь, — сказал Брунетти, решив пока не оговаривать, что он будет делать, если снимки не совпадут.

— Хорошо, в семь так в семь. — И с этими словами Маурицио положил трубку, даже не дав себе труда сказать адрес или объяснить, как до них добраться. Должно быть, решил, что их имя говорит само за себя.

Брунетти сразу же позвонил Вьянелло и попросил его подняться, чтобы забрать папку со снимками. Когда сержант вошел, Брунетти дал ему адрес доктора Урбани и попросил позвонить, как только что-нибудь прояснится.

Одному Богу известно, что приходится пережить родителям, чьего ребенка похитили. Что, если на месте Роберто оказался бы его сын, Раффи? Брунетти даже подумать об этом не мог; настолько страшна была эта мысль, что у него сразу все сжалось внутри. Он вспомнил о череде дерзких похищений, произошедших в середине восьмидесятых в округе Венето; вот уж погрели тогда руки частные детективные агентства! Преступления удалось раскрыть только несколько лет назад; организаторы были приговорены к пожизненному заключению. Брунетти, не без угрызения совести, поймал себя на мысли, что этого мало, что пожизненное заключение — недостаточно суровое наказание за то, что они совершили. Но поскольку тема смертной казни слишком остро звучала в его собственной семье, Брунетти предпочел не вдаваться в бесплодные раздумья о справедливости судебного приговора.

Надо собственными глазами взглянуть на ограду, чтобы оценить, насколько трудно через нее перелезть; посмотреть, была ли иная возможность положить камень между створками ворот. Неплохо бы также связаться с отделением полиции в Беллуно, чтобы выяснить, не случалось ли за последнее время аналогичных преступлений в их округе. Брунетти всегда был убежден, что округ Беллуно — самый спокойный в Северной Италии, но возможно, он ошибался, рисуя себе Италию давно минувших дней. Теперь, по истечении двух лет, Лоренцони наверняка смогут сказать, удалось ли им тогда собрать необходимую сумму, чтобы заплатить выкуп. Но если бы даже и удалось, как они бы это сделали? И когда?

Опыт, приобретенный за годы работы в полиции, предостерегал его от поспешных выводов: ни в коем случае не признавать человека умершим до тех пор, пока не будет собрано достаточное количество неопровержимых доказательств. Тот же опыт подсказывал ему сейчас, что в данной ситуации доказательства излишни. Вполне хватит и его собственной интуиции.

Его мысли вдруг переметнулись к сегодняшнему разговору с графом Орацио. С каким упорством он отказывался признавать иную точку зрения, саму возможность ее существования! А ведь раньше, бывало, Паола не раз говорила ему, что чувствует себя старой, что лучшие годы позади, но Брунетти как-то всегда удавалось отвлечь ее от мрачных мыслей. Он имел весьма смутное представление о том, что такое менопауза; само это слово вгоняло его в краску. Но может так статься, что причина именно в этом? Все эти внезапные вспышки гнева? Приступы волчьего аппетита? Дурное настроение?

Он понимал, что в глубине души надеется, что все дело в физиологии, в необратимых процессах, которые ему не подвластны, а это значит, что с него разом снимается вся ответственность, потому что он не в состоянии что-либо изменить. Он вспомнил, как однажды, будучи школьником, готовился к исповеди и священник давал ему наставления, что нужно прежде испытать свою совесть. Существует два вида греха, говорил священник: когда грешишь делом и когда грешишь попустительством. В то время Брунетти никак не мог взять в толк, в чем же разница между этими двумя видами греха; и спустя долгие годы, будучи уже немолодым человеком, он так и не смог разгадать этой загадки; напротив, теперь она казалась ему еще более непонятной.

Он вдруг представил, как было бы здорово подарить Паоле букет цветов, пригласить ее в ресторан, расспросить о работе. И в то же время он сознавал, как нелепо все это будет выглядеть, какую мучительную неловкость он будет испытывать. О, если бы он имел хоть малейшее представление о причине ее страданий, то хотя бы смог начать искать выход из создавшейся ситуации.

Что ж, по крайней мере дома она была такой, как всегда: можно было заранее предугадать, что вызовет у нее очередную вспышку гнева. Тогда остается работа: за долгие годы он уже привык к тому, что она постоянно ввязывалась в конфликты. Ее раздражало буквально все — и интеллектуальный уровень учащихся, и университетские порядки, казавшиеся ей двусмысленными и фарисейскими, и отношения между коллегами, а последнее время она даже находила какое-то мрачное удовольствие в том, чтобы ввязаться в очередную битву.

Он вдруг подумал: а сам-то он счастлив? И был весьма удивлен, осознав, что ни разу в жизни по-настоящему об этом не задумывался. Он был влюблен в свою жену, гордился успехами детей, с головой уходил в работу; если это нельзя назвать счастьем, то в чем тогда смысл жизни? Что может быть выше этого? И что толку в бесплодных размышлениях о том, счастлив ты или нет? По роду службы ему чуть ли не каждый день приходилось сталкиваться с людьми, которые искренне верили в то, что, только преступив закон — будь то кража, подлог, вымогательство, убийство или даже похищение с целью получения выкупа, — можно обрести счастье, этот магический эликсир, который раз и навсегда излечит их исстрадавшиеся души. Но выходило так, что, наблюдая за последствиями, к которым приводили подобного рода убеждения, Брунетти понимал, что таким путем можно прийти лишь к полному крушению иллюзий, потеряв даже крохи того, что имел, подчас и не замечая этого.

Паола часто жаловалась, что никто из ее сослуживцев не слышит ее, что на самом деле можно по пальцам пересчитать людей, способных внимательно тебя выслушать, а тем более понять и посочувствовать. Брунетти всегда считал, что относится ко второй категории, но теперь он все чаще и чаще задавал себе вопрос: а был ли он всегда по-настоящему к ней внимателен? Когда она пускалась в бесконечные рассуждения об ужасающей безграмотности нынешней молодежи и потрясающем цинизме ее коллег, пекущихся только о собственных интересах, понимал ли он ее боль, ее разочарование, был ли достаточно чуток? Но в ту же минуту иная мысль закралась ему в голову: а она-то, она его слушала, когда он жаловался ей на невежество вице-квесторе Патты, на некомпетентность, с которой ему ежедневно приходилось сталкиваться по долгу службы? Однако, несмотря ни на что, он ни секунды не сомневался в том, что последствия подобной некомпетентности были куда более серьезными по сравнению с бедами какого-нибудь незадачливого студента, который не знал, кто написал «I Promessi Sposi» [22] и понятия не имел о том, кто такой Аристотель.

Ему вдруг стало тошно. Хватит, в конце концов, толочь воду в ступе, ни к чему хорошему это не приведет. Он рывком поднялся со стула и опять подошел к окну. Катер Бонсуана уже стоял на своем прежнем месте, хотя самого офицера нигде не было видно. Брунетти прекрасно понимал, что своим отказом написать положительную характеристику лейтенанту Скарпе он поставил товарища под удар, лишив его всякой надежды на повышение. Но его убежденность в том, что Скарпа предал доверившегося ему свидетеля, в результате чего последний был убит, не позволяла ему находиться в одной комнате с этим человеком, не говоря уж о том, чтобы писать ему положительные характеристики. Ему было искренне жаль, что крайним в этой ситуации оказался именно Бонсуан, но он был не в состоянии что-либо изменить.

Мрачные мысли о Паоле снова охватили его, но он усилием воли отогнал их и отошел от окна. Спустился вниз, в приемную синьорины Элеттры.

— Синьорина, думаю, настало время взглянуть на дело Лоренцони с другой стороны.

— Значит, все-таки это он? — спросила она, поднимая глаза от клавиатуры.

— Думаю, да, но прежде надо дождаться, что скажет Вьянелло. Я отправил его к дантисту, чтобы сверить рентгеновские снимки.

— Бедная мать, — вздохнула синьорина. — Интересно, она верующая?

— А что?

— Вера в Бога помогает справляться с горем; особенно если умирает кто-то из близких.

— А вы верующая? — спросил Брунетти.

— Per carita, [23] — ответила она, сопровождая свои слова энергичным жестом, — в последний раз я была в церкви на конфирмации. Родители были бы очень огорчены, если бы я не пошла, но вы не поверите, насколько это было трудно. То же самое испытывали все мои друзья. Так что с тех пор я в церковь ни ногой.

— Но тогда почему вы утверждаете, что вера помогает?

— Потому что так оно и есть, — искренне ответила она, — тот факт, что я сама неверующая, вовсе не означает, что и другие такие же. Было бы неразумно это отрицать.

А ведь ее никак нельзя назвать неразумной, подумал Брунетти.

— Так как насчет Лоренцони? — спросил Брунетти.

И, прежде чем она успела что-то сказать, уточнил: — Меня вовсе не интересуют их религиозные убеждения. Мне хотелось бы узнать о них как можно больше: личная жизнь, коммерческая деятельность, недвижимость, круг друзей, имя их адвоката…

— Думаю, большую часть из того, что вы перечислили, можно узнать из «Il Gazzettino». Но я могу еще раз заглянуть в их досье.

— А вы можете сделать это, не оставляя отпечатков пальцев, как в прошлый раз? — Брунетти и сам не понимал, почему ему так не хочется, чтобы кто-нибудь узнал, что он сует нос в дела Лоренцони.

— Комар носа не подточит, — весело отозвалась она. В ее голосе даже прозвучало что-то похожее на гордость. Она кивнула в сторону компьютера, стоявшего у нее на столе.

— С помощью этой штуки? — спросил Брунетти.

Она гордо улыбнулась.

— Вся информация хранится там.

— Какая, например?

— Например, не было ли у кого-либо из них неприятностей с полицией… Ну, то есть с нами.

«С нами». Интересно, насколько неосознанно у нее это вырвалось?

— Полагаю, это наилучший способ, — сказал Брунетти, — признаться, я сам как-то об этом не подумал.

— Оно и понятно, — кивнула она, — это из-за его титула, да? — Приподняв бровь, она лукаво улыбнулась краешком рта.

Брунетти, в глубине души сознавая, что она права, решительно покачал головой:

— Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из членов их семейства был в чем-то замешан. Исключая похищение, разумеется. Может быть, вам что-то известно?

— Только то, что иногда несдержанность Маурицио слишком дорого ему обходится.

— Что вы хотите этим сказать?

— Если что не так, он тут же выходит из себя и ведет себя отвратительно.

— Откуда вам это известно?

— А вы не догадываетесь? Откуда мне может быть известно о состоянии здоровья большинства горожан?

— Барбара?

— Ну конечно. Не думаю, что она имела к этому непосредственное отношение, иначе я никогда так ничего и не узнала бы. Но как-то раз мы ужинали с одним из ее коллег, который подменяет ее, когда она уходит в отпуск, и он рассказал нам, что буквально на днях к ним привезли девушку со сломанной рукой. Угадайте с трех раз, чьих это рук дело? Маурицио Лоренцони!

— Маурицио сломал ей руку? Но как?

— Дверцей автомобиля.

Брунетти удивленно вскинул брови.

— Да, теперь я понимаю, что вы имели в виду, назвав его поведение отвратительным.

Она покачала головой:

— Нет-нет, все не так плохо, как это может показаться с первого взгляда. Даже сама девчонка сказала, что он не нарочно это сделал. Судя по всему, они ужинали где-то в Местре, а потом он пригласил ее на виллу, ту самую, где похитили его брата. А когда она отказалась и попросила отвезти ее обратно в Венецию, Маурицио разозлился; но он все-таки сделал так, как она просила. Когда они подъехали к гаражу на piazzale Roma, оказалось, что кто-то уже занял его место, так что ему пришлось припарковаться вплотную к стене. Это значило, что ей пришлось выбираться из машины через водительское сиденье. Но, похоже, он этого не понял и захлопнул дверцу, когда она протянула руку, чтобы уцепиться за нее и вылезти из машины.

— А она была уверена, что Маурицио ее не видел?

— Да. На самом деле, когда он услышал ее крики и увидел, что он наделал, то сам страшно перепугался, едва не разревелся; так по крайней мере сказал нам приятель Барбары. Он на руках отнес ее вниз по лестнице, вызвал водное такси и доставил в больницу, а на следующий день повез к одному известному специалисту в Удине, который потом ее лечил.

— А почему она лечилась именно у этого специалиста?

— Похоже, что под гипс была занесена инфекция, и началось воспаление. Вот от этого-то он ее и лечил. Разумеется, он спросил ее о том, как она умудрилась сломать себе руку.

— И она рассказала ему эту историю?

— Именно так. Судя по всему, он ей поверил.

— А ей не пришло в голову обратиться в суд с иском о возмещении вреда здоровью?

— Нет, по крайней мере мне об этом ничего не известно.

— А вам известно, как ее зовут?

— Нет, но я могу спросить у приятеля Барбары.

— Пожалуйста, сделайте одолжение, — попросил Брунетти, — а заодно попытайтесь выяснить о них все, что только возможно.

— Только то, что связано с нарушением закона, комиссар?

Первым побуждением Брунетти было ответить «да», но он подумал о явном противоречии в поведении Маурицио, который сначала, когда девушка отклонила его предложение, вышел из себя, а потом, увидев, что натворил, чуть не расплакался. Он все больше и больше думал о том, какие еще противоречия таятся в этой семье.

— Нет, все, что только удастся выяснить, любые сведения.

— Хорошо, Dottore, — с этими словами она повернулась на стуле и положила пальцы на клавиатуру, — начнем с Интерпола, потом поглядим, что там пишут в «Il Gazzettino».

Брунетти кивнул в сторону компьютера:

— Вы и впрямь можете разузнать обо всем при помощи этой штуки, а не по телефону?

Синьорина окинула Брунетти снисходительным взглядом; так, бывало, на него смотрела химичка после очередного неудачного опыта.

— Сегодня, похоже, мне звонят одни хулиганы, чтобы сказать какую-нибудь гадость.

— И что, сейчас все этим пользуются? — спросил он, показывая пальцем на маленькую черную коробочку у нее на столе.

— Это называется модем, сэр.

— Ах да, вспомнил, модем. Что ж, посмотрим, что он нам скажет по поводу Лоренцони.

И, прежде чем синьорина Элеттра успела выразить свое негодование по поводу его невежества или начать объяснять ему, что это за штука и как она работает, Брунетти повернулся и быстрыми шагами покинул приемную. Никто не видел его стремительного бегства; а значит, никто не сможет упрекнуть его в том, что он в очередной раз упускает возможность укрепления взаимопонимания в квестуре.

11

Еще в коридоре он услышал, как в кабинете звонит телефон. Брунетти влетел в кабинет и схватил трубку. Прежде чем он успел произнести «комиссар Брунетти», Вьянелло выдохнул в трубку:

— Это он! Лоренцони!

— Что, снимки все-таки совпали?

— На все сто.

И хотя Брунетти ожидал этого, он почувствовал, что ему потребуется какое-то время, чтобы принять неизбежное. Одно дело рассуждать о возможностях и вероятностях, а другое дело без обиняков сказать родителям, что их сын мертв. Единственный сын. «Господи, спаси и сохрани», — прошептал он. Взяв себя в руки, он спросил у Вьянелло:

— Дантист что-нибудь говорил о мальчике?

— Да нет, ничего особенного, но мне показалось, что он огорчился, узнав, что Роберто нет в живых. Я бы сказал, что этот парень был ему симпатичен.

— Почему ты так решил?

— Он очень тепло отзывался о парнишке. Роберто, как-никак, долго был его пациентом, лет с четырнадцати. В каком-то смысле мальчишка вырос у него на глазах. — Брунетти ничего не сказал в ответ, и тогда Вьянелло спросил:

— Я все еще у него в кабинете. Вы, может, хотите еще что-нибудь узнать?

— Нет, нет, не беспокойся, Вьянелло. Лучше быстрее возвращайся в квестуру. Я хочу, чтобы завтра утром ты поехал в Беллуно, но прежде надо внимательно изучить материалы дела.

— Да, сэр, — отозвался Вьянелло и без лишних вопросов положил трубку.

Прожить всего двадцать один год и умереть от пули, пущенной в затылок! В двадцать один год жизнь, считай, еще и не начиналась: юноша, полный радужных надежд, только вступает в жизнь, готовясь расправить крылья, чтобы взлететь. И вдруг, в мгновение ока, все разом обрывается. Где он, этот юноша? Его больше нет. Брунетти вспомнил об огромном богатстве своего тестя; о том, что на месте Роберто мог вполне оказаться его сын, Раффи. Или Кьяра… его вдруг пронзил острый безотчетный страх, и одна только мысль о том, что его домашним может угрожать опасность, заставила его выскочить из кабинета, кубарем скатиться вниз по ступенькам и, выбежав из квестуры, очертя голову устремиться домой. Он был подобен апостолу Фоме, который верил только в то, что мог потрогать руками.

Взлетев вверх по ступенькам гораздо быстрее, чем он это обычно делал, Брунетти только у последнего лестничного марша осознал, что страшно запыхался. Ему даже пришлось прислониться к стене, чтобы отдышаться и перевести дух. Оторвавшись от стены нечеловеческим усилием воли и преодолев оставшиеся ступеньки, он трясущейся рукой принялся выуживать из кармана ключи.

Войдя в квартиру, он задержался на какое-то время в дверях, прислушиваясь, дома ли все трое, в безопасности ли они в стенах отчего дома. Из кухни донесся шум: похоже, там что-то упало на пол, а затем послышался голос Паолы:

— Ничего страшного, Кьяра. Просто вымой его хорошенько и положи обратно на сковородку.

Брунетти переключил внимание на заднюю часть квартиры, пытаясь определить, дома ли Раффи. Из комнаты сына доносился чудовищный грохот, который современная молодежь называет музыкой. И хотя Брунетти никогда не мог взять в толк, как можно такое слушать, сейчас эти звуки показались ему самыми прекрасными на свете.

Брунетти повесил пальто в шкаф и двинулся по длинному коридору на кухню. Когда он вошел, Кьяра тут же повернула голову в его сторону.

— Привет, папочка. Мама учит меня готовить равиоли. Сегодня у нас на ужин равиоли с грибами! — Спрятав за спину испачканные мукой руки, она подошла к Брунетти, и тот, нагнувшись, расцеловал ее в обе щеки, а заодно и вытер ее перепачканное мукой лицо. — Равиоли с грибами, правильно, мама? — уточнила Кьяра, обращаясь к Паоле, которая, стоя у плиты, помешивала грибы на огромной сковороде. Она молча кивнула, не прерывая своего занятия.

Позади них, на обеденном столе лежало несколько кучек бледных, кривоватых кусочков, по форме отдаленно напоминавших прямоугольники.

— Это и есть равиоли? — спросил Брунетти, с ностальгией вспомнив о ровненьких аккуратных прямоугольниках, которые когда-то вырезала его мать, прежде чем положить начинку.

— Будут, папа, как только я положу начинку. — Кьяра снова посмотрела на мать, ища поддержки. — Правда, мам?

Паола снова кивнула, продолжая помешивать. Затем, повернувшись к мужу, бесстрастно приняла его приветственные поцелуи.

— Правда ведь, мам? — обеспокоенно повторила Кьяра, слегка повысив голос.

— Непременно. Еще несколько минут, и грибы будут готовы. Тогда мы сможем начинить ими твои равиоли.

— А ты говорила, что я все буду делать сама, — обиженно проговорила Кьяра.

Но прежде чем она успела призвать Брунетти в свидетели этой страшной несправедливости, Паола поспешила успокоить дочь:

— Ладно, ладно. Если твой отец успеет налить мне бокал вина, прежде чем я сниму грибы с огня, так и быть. Согласна?

— Может, тебе помочь? — шутливым тоном осведомился Брунетти.

— Ой, папочка, не дури. Ты же только все испортишь…

— Не смей разговаривать с отцом подобным тоном, — оборвала ее Паола.

— Каким таким тоном?

— Сама знаешь каким.

— Не понимаю.

— А я думаю, ты прекрасно все понимаешь.

— Красного или белого, Паола? — вмешался Брунетти. Он прошел мимо Кьяры и, увидев, что Паола снова повернулась к плите, подмигнул дочери и покачал головой, выразительно указав подбородком на мать.

Кьяра надула губы и пожала плечами, а затем кивнула.

— Ладно, папочка, если тебе так хочется, пожалуйста, можешь мне помочь. — И, выдержав многозначительную паузу, добавила: — И ты, мама, тоже, если, конечно, хочешь.

— Красного, — бросила через плечо Паола и энергичным движением шумовки перемешала грибы в сковороде.

Брунетти подошел к шкафчику под раковиной и, присев на корточки, открыл дверцу.

— Каберне?

— Пожалуй.

Она протянула руку за бокалом, но он вдруг взял ее ладонь, поднес к губам и поцеловал. Паола посмотрела на мужа с нескрываемым удивлением.

— Это еще почему?

— Потому что я люблю тебя всем сердцем, — ответил он и протянул ей бокал.

— Ой, папочка, так говорят только в кино, — простонала Кьяра.

— Ты же знаешь, твой отец не ходит в кино, — заметила Паола.

— Тогда он наверняка прочитал это в какой-нибудь книжке, — не сдавалась Кьяра. Честно признаться, ей уже изрядно наскучила болтовня этих взрослых, — что там с грибами? Еще не готовы?

— Потерпи еще минутку, и я сниму их с огня, — ответила Паола, испытывая явное облегчение оттого, что нетерпеливая дочь, сама того не подозревая, прервала этот неловкий разговор.

— Но учти, придется подождать, пока они не остынут.

— А долго придется ждать?

— Минут десять-пятнадцать.

Брунетти стоял, повернувшись к ним спиной, глядя в окно на крыши домов и на горы, возвышающиеся за северной окраиной города.

— А я могу ненадолго отлучиться, а потом прийти и закончить?

— Разумеется, дорогая.

Он слышал, как Кьяра покинула кухню и торопливо прошла к себе в комнату.

— Почему ты это сказал? — спросила его Паола, как только они остались одни.

— Потому что это правда, — ответил он, не отрывая взгляда от окна.

— Но почему ты сказал это именно сейчас?

— Потому что прежде никогда тебе этого не говорил. — Он отпил вина из своего бокала. Его так и подмывало спросить, верит ли она ему, или, может, ее неприятно задели его слова. Но он ничего не сказал, продолжая прихлебывать вино.

Он не услышал, как Паола подошла к нему. Она обхватила его левой рукой за талию и крепко обняла. Не говоря ни слова, она стояла, прижавшись к мужу и глядя вместе с ним в окно.

— Давненько я не видела такого чистого неба, — призналась она, — вон там Невегаль, как ты думаешь? — спросила она, указывая рукой на ближайшую вершину.

— Это совсем недалеко от Беллуно, верно? — спросил он.

— По-моему, да. А что?

— Боюсь, завтра утром мне придется туда съездить.

— Зачем?

— Там нашли останки Роберто Лоренцони. В двух шагах от Беллуно.

Паола долго молчала, собираясь с мыслями. Наконец она выговорила:

— Бедный мальчик. И его родители. Господи, как это ужасно… — За этим последовала еще одна длинная пауза. — Им уже сообщили?

— Нет. Это должен сделать я. Сегодня вечером. Перед ужином.

— Ох, Гвидо, и почему тебе всегда приходится приносить людям дурные вести?

— Если другие отказываются приносить дурные вести, это должен сделать я.

На какое-то мгновение он испугался, что Паолу обидит его ответ, но она прижалась к нему еще крепче.

— Я их совсем не знаю, но от души им сочувствую. Какое страшное несчастье! — Он почувствовал, как напряглось ее тело при мысли, что это мог быть ее ребенок, ее сын. Их сын. — Как же это жестоко. Как бесчеловечно. Кто это сделал? Как могли они так поступить? Скажи мне, как?

У него не было готового ответа на этот вопрос; да и кто может сказать, что толкает людей на зверские, бесчеловечные поступки, что побуждает их причинять зло друг другу? Брунетти не знал ответа на эти вопросы; он мог лишь строить догадки, предположения, или же отвечать конкретно, по факту совершенного преступления.

— Они пошли на это из-за денег.

— Тем хуже, — не задумываясь, отозвалась она, — я надеюсь, их в конце концов поймают. — И, будто бы вспомнив что-то важное, поспешно добавила: — Надеюсь что ты их поймаешь.

Я тоже на это надеюсь, подумал Брунетти. Его вдруг охватило страстное желание найти тех, кто совершил это преступление. Но сейчас ему не хотелось говорить об этом. Сейчас ему хотелось ответить на ее вопрос; объяснить, почему он сказал, что любит ее всей душой. Брунетти не принадлежал к числу тех, кто привык открыто выражать свои чувства, и поэтому ему было трудно, очень трудно; но ему так хотелось подобрать нужные слова, показать ей всю силу своей любви, привязать ее к себе еще крепче, чтобы никакие силы в мире не смогли бы их разлучить.

— Паола… — неуверенно начал Брунетти, но прежде чем он успел собраться с мыслями и продолжить, она вдруг резко отодвинулась от него, и он, обескураженный, замолчал.

— Грибы; я совсем забыла про грибы, — сказала она, сняв сковороду с плиты и открыв нараспашку окно. И все разговоры о любви, все тайные мысли улетучились в открытое окно вместе с дымом от пригоревших грибов.

12

Осушив свой бокал, Брунетти прошел по коридору и постучал в дверь комнаты Раффи. Не услышав ничего, кроме монотонного «бум-бум», Брунетти встревожился и распахнул дверь. Раффи лежал на кровати с раскрытой книгой на груди и сладко спал. Беспокоясь о душевном здоровье Паолы, Кьяры и всего человечества, Брунетти на цыпочках подкрался к небольшой магнитоле, приютившейся на книжной полке, и осторожно приглушил звук. Краем глаза взглянул на Раффи: тот даже не пошевелился, и тогда Брунетти сделал еще тише. Потом тихонько приблизился к кровати и прочел название книги: «Интегральное исчисление». Неудивительно, что парень заснул.

Кьяра уже хлопотала на кухне, бормоча проклятия в адрес несчастных равиоли, наотрез отказывавшихся принимать в ее неловких руках нужную форму. Он молча кивнул ей и проследовал к кабинету Паолы. Сунул голову внутрь и сказал:

— Если понадобится, мы в любой момент сможем спуститься к Джанни за пиццей.

Паола подняла глаза, оторвавшись от своих бумаг, и строго посмотрела на мужа.

— Не важно, что там у нее в итоге получится. Мы съедим все без остатка, и ты будешь первым, кто попросит добавки. — Прежде чем Брунетти успел возразить, она с угрожающим видом направила в его сторону остро отточенный карандаш: — Это первый в ее жизни ужин, который она приготовила сама, и все должно пройти без сучка без задоринки. — Увидев, что он снова пытается что-то сказать, она снова оборвала его: — Пригоревшие грибы, макароны, смахивающие на обойный клей, и курица, которую она замариновала в соевом соусе, так что соли там не меньше, чем в Мертвом море.

— Пальчики оближешь, — заметил Брунетти.

Что ж, по крайней мере хорошо, что она до вина не добралась. Уж вино-то трудно испортить.

— А как насчет Раффи? По-твоему, он тоже согласится уписывать за обе щеки ее стряпню?

— Как, по-твоему: он любит свою сестренку или нет? — осведомилась Паола с так хорошо знакомым ему наигранным негодованием.

Брунетти промолчал.

— Ладно, ладно, я посулила ему десять тысяч лир, если он сядет с нами за стол и не станет крутить носом.

— А мне? Я тоже хочу десять тысяч лир! — обиженно воскликнул Брунетти и исчез.

Спускаясь по улочке, ведущей к мосту Риальто, Брунетти осознал, что впервые после злополучного обеда с тестем чувствует себя по-настоящему хорошо. У него словно камень с души свалился, хотя он до сих пор так и не понял, что угнетает Паолу. Но их последний разговор, та легкость и непосредственность, с которой они общались, убедили его в том, что их брак не так-то просто разрушить, что, несмотря на обилие проблем, они все-таки устоят. Вверх-вниз, вверх-вниз торопился он по мостикам, перекинутым через каналы; так же и его настроение в течение сегодняшнего дня не раз прыгало то вверх, то вниз. Утром он был так рад, получив возможность расследовать это дело, потом выбит из колеи неожиданным откровением графа, а потом чуть не расплакался от умиления, узнав, что Паола подкупила Раффи.

И только мысль о предстоящем ужине, состряпанном Кьярой, грела ему душу, давала сил, чтобы набраться мужества перед нелегким разговором с родителями Роберто Лоренцони. Господи, да он был готов целый месяц кряду уплетать ее стряпню, лишь бы только избежать встречи с семьей Роберто и не стать в очередной раз черной птицей, приносящей на своих крыльях дурные вести.

Палаццо Лоренцони был расположен неподалеку от здания муниципалитета, но Брунетти пришлось сделать крюк и, минуя кинотеатр «Россини», вернуться к нему по Понте-дель-Театро, перекинутому через Большой канал. Здесь он остановился на минутку, чтобы понаблюдать за ходом реставрации зданий, стоявших по обеим сторонам канала. Когда он был мальчиком, воду в каналах постоянно очищали, и потому она была такой прозрачной, что в ней можно было купаться. Теперь же очистка воды превратилась в грандиозное событие, настолько редкое, что всякий раз, во время проведения этого мероприятия, местная пресса принималась на все лады воспевать предприимчивость муниципальных властей. И теперь вряд ли кто рискнул бы искупаться в здешних водах.

Наконец он добрался до палаццо, мрачного четырехэтажного здания с окнами, выходящими на Большой канал. Позвонил в дверь и, не дождавшись ответа, позвонил снова. Из переговорного устройства раздался резкий мужской голос:

— Комиссар Брунетти?

— Да, это я.

— Входите.

Замок щелкнул, и дверь отворилась. Брунетти вошел и оказался… в саду, да таком огромном, какого вовсе не ожидал увидеть в этой части города. Только самые зажиточные горожане могли себе позволить построить здесь особняк, заняв при этом столько земли, и только их счастливые наследники имели право на то, чтобы впоследствии поддерживать эту роскошь в надлежащем состоянии.

— Сюда, — позвал его голос из-за двери, расположенной на площадке лестницы, ведущей на второй этаж. Брунетти начал подниматься по лестнице. Наверху его уже ждал молодой человек в двубортном синем костюме. У него были темные волосы; на лбу торчал забавный хохолок, который он пытался убрать, зачесывая волосы назад. Когда Брунетти поднялся, он протянул ему руку:

— Добрый вечер, комиссар. Я Маурицио Лоренцони. Дядя и тетя уже вас ждут.

Его вялое рукопожатие было из числа тех, после которых Брунетти хотелось вытереть руку носовым платком; однако его несколько обескуражил взгляд Маурицио — прямой и бесстрастно-холодный.

— Вы уже говорили с доктором Урбани? — осведомился он с удивительной учтивостью.

— Да, говорил, и, похоже, тот опознал снимки. Это ваш кузен, Роберто.

— Значит, не осталось никаких сомнений? — спросил он на всякий случай, заранее зная ответ.

— Боюсь, что никаких.

Молодой человек сжал руки в кулаки и, засунув их в карманы пиджака, потянул вперед, натягивая пиджак на плечи.

— Это их просто убьет. Даже не представляю, что станется с тетей.

— Мне очень жаль, — искренне признался Брунетти, — может, будет лучше, если вы сами им скажете?

— Не думаю, что смогу это сделать, — отозвался Маурицио, глядя в пол.

За долгие годы службы не раз оказываясь в подобной ситуации, Брунетти еще не встречал человека, готового снять с его плеч этот груз.

— А им известно, что я уже здесь? И откуда я?

Маурицио кивнул и поднял глаза.

— Я был вынужден им сообщить. Так что они, в общем-то, знают, чего можно ждать. Но…

— Одно дело — ждать, а другое — когда ожидание теряет всякий смысл, — закончил за него Брунетти. — Думаю, сейчас самое время поговорить с ними.

Маурицио повернулся и пропустил Брунетти в дом, оставив дверь открытой. Брунетти сделал маленький шажок назад и аккуратно закрыл дверь, но молодой человек, похоже, этого даже и не заметил. Он провел Брунетти по гулкому коридору с полом, выложенным мраморными плитами, к массивным двустворчатым дверям орехового дерева. Даже не постучавшись, он настежь распахнул их и посторонился, пропуская Брунетти в комнату.

Брунетти сразу же узнал графа по фотографиям из газет: великолепная седая шевелюра, горделивая осанка и квадратный подбородок, который так напоминал подбородок Муссолини, что постоянное напоминание об этом изрядно его утомляло. И хотя Брунетти знал, что графу около шестидесяти, аура его энергичной мужественности создавала впечатление, что он лет на десять моложе. Граф стоял у большого камина, опустив взгляд на букетик увядших цветов, лежавших в очаге; но когда Брунетти вошел, повернулся к нему лицом.

Сжавшись в комочек в огромном кресле, стоявшем в другом конце комнаты, на него испуганно уставилась маленькая, ссохшаяся, похожая на птенчика, женщина. Она смотрела на него с таким ужасом, будто сам дьявол явился по ее душу. А ведь она права, с горечью подумал Брунетти. Его вдруг пронзило безотчетное чувство жалости к этой несчастной женщине, чьи тонкие, высохшие руки нервно сжимали острые колени. Графиня была моложе своего мужа, но выглядела так, что вполне могла сойти за его мать. Кошмар, в котором она жила последние два года, состарил и иссушил ее, капля по капле выжимая из нее жизненные силы. Брунетти вспомнил, что когда-то она считалась одной из первых красавиц в городе; несомненно, благородный овал ее лица еще хранил остатки прежней привлекательности, но в остальном ее лицо походило на безжизненную костлявую маску.

Прежде чем граф успел о чем-либо спросить, она опередила его, причем голос ее прозвучал так тихо, что его практически не было слышно:

— Вы из полиции?

— Да, ваше сиятельство.

Граф отошел от камина и, протянув руку Брунетти, крепко сжал его пальцы. Его рукопожатие было весьма энергичным, особенно в сравнении с вялым рукопожатием племянника.

— Добрый вечер, комиссар. Прошу прощения, что ничем не могу вас угостить. Думаю, вы понимаете.

У него был очень глубокий и вместе с тем удивительно тихий голос, почти такой же, как у графини.

— Я пришел, чтобы сообщить вам печальную новость, ваше сиятельство, — собравшись с духом, выговорил Брунетти.

— Роберто?

— Да. Его больше нет. Его… его останки нашли недалеко от Беллуно.

С другого конца комнаты донесся едва слышный голос графини:

— Вы в этом уверены?

Взглянув на нее, Брунетти испугался: ему показалось, что она буквально за несколько минут усохла еще больше, съежившись между массивными подлокотниками своего огромного кресла.

— Да, госпожа. Мы показали рентгеновские снимки его зубов Dottore Урбани, и тот сразу же опознал их.

— Снимки? — недоумевающе переспросила она. — А что с его телом? Его кто-нибудь опознал?

— Корнелия, — мягко начал граф, — дай комиссару закончить, а уж потом мы сможем задать ему все интересующие нас вопросы.

— Лудовико, я хочу знать, что случилось с его телом. Я хочу знать, что произошло с моим мальчиком.

Брунетти снова обернулся к графу; тот молчаливым кивком дал ему понять, что можно продолжать.

— Его зарыли в землю. Очевидно, тело пролежало там какое-то время, по меньшей мере год. — Брунетти сделал паузу, надеясь, что они сами догадаются, что могло стать с телом, пролежавшим год в земле, и не заставят его им это объяснять.

— Но к чему эти снимки? — продолжала настаивать графиня. Брунетти понимал, что в подобных ситуациях люди просто отказываются верить очевидным фактам.

Прежде чем он успел упомянуть о кольце, граф снова перебил его, обратившись к жене:

— Это значит, Корнелия, что тело было в таком состоянии, что опознать его смогли только по рентгеновским снимкам.

Брунетти, который внимательно наблюдал за реакцией графини, сразу же увидел, что, как только до нее дошел смысл его слов, стоило ей осознать весь ужас произошедшего, окружающий мир для нее рухнул. Быть может, именно слова о «состоянии» тела ее мальчика окончательно добили ее; как бы то ни было, она вдруг как-то разом обмякла, голова ее откинулась на спинку кресла, а глаза закрылись. И только губы на бескровном лице что-то беззвучно шептали; но что? Слова молитвы? Или проклятия? Полицейские из Беллуно отдадут им кольцо, Брунетти не сомневался в этом, поэтому он решил пощадить их чувства и не говорить о нем сейчас.

Граф отвернулся от Брунетти и снова уставился на засохшие цветы в камине. В комнате повисла гнетущая тишина. Наконец граф спросил, глядя в сторону:

— Когда нам его отдадут?

— Вам придется связаться с местными властями, сэр. Я уверен, что они сделают все, что вы им прикажете.

— А как мне с ними связаться?

— Для начала надо позвонить в квестуру Беллуно… — начал Брунетти, но затем вдруг предложил: — Я могу сделать это за вас. Может, так даже будет лучше.

Маурицио, за все это время не проронивший ни единого слова, вдруг перебил Брунетти, обращаясь к графу:

— Я сделаю это, Zio, [24] — он посмотрел на Брунетти и выразительно кивнул в сторону двери, но тот проигнорировал его намек.

— Ваше сиятельство, я бы хотел задать вам несколько вопросов касательно похищения вашего сына, как только это будет возможно.

— Не сейчас, — пробормотал граф, по-прежнему глядя в сторону.

— Я понимаю, что сейчас творится у вас в душе, — сказал Брунетти, — и все же нам надо поговорить.

— Я отвечу на ваши вопросы только тогда, когда мне это будет угодно, комиссар, и ни минутой раньше, — отрезал граф, продолжая созерцать цветы.

Маурицио воспользовался последовавшей за этим паузой; он отошел от двери и, приблизившись к тете, наклонился и положил руку ей на плечо. Затем он выпрямился и сказал:

— Разрешите мне проводить вас, комиссар.

Брунетти молча проследовал за ним к выходу.

Уже в коридоре он объяснил молодому человеку, как связаться с нужными людьми в Беллуно, которые лично проследят за тем, чтобы тело его брата было доставлено в Венецию. Он так и не осмелился спросить, когда ему удастся снова увидеться с графом Лудовико.

13

Ужин, приготовленный Кьярой, вполне оправдал все ожидания Брунетти, который, надо отдать ему должное, выдержал это испытание с мужеством, достойным римских стоиков, которым он всегда стремился подражать. Он не только попросил, но и съел вторую порцию равиоли, залитых загадочной смесью из растопленного сливочного масла и листиков шалфея. Курица, как и предсказывала Паола, оказалась такой соленой, что Брунетти сам того не заметил, как выпил две бутылки минеральной воды и потянулся за третьей. Впервые за долгое время Паола ничего не сказала, когда он откупорил вторую бутылку вина; более того, приняла непосредственное участие в ее распитии.

— А что на сладкое? — осведомился Брунетти. Он заметил, каким нежным взглядом одарила его жена; бог знает, сколько времени у нее не было такого выражения лица.

— На сладкое у меня не осталось времени, — виновато пробормотала Кьяра, не заметив, какими взглядами обменялись сидящие за столом домочадцы. Вне всякого сомнения, такими же взглядами обменялись в свое время члены группы Доннера, [25] заслышав голоса своих спасителей.

— Кажется, в морозилке осталось немного gelato, [26] — услужливо подсказал Раффи, отрабатывая десять тысяч лир, полученных им от Паолы.

— Я его сегодня доела, — призналась Кьяра.

— А почему бы вам двоим не сгонять за мороженым на площадь Санта-Маргарита? — предложила Паола. — Не забудьте принести и на нашу долю.

— А посуда? — возразила Кьяра. — Ты сама сказала, если я готовлю ужин, то Раффи будет мыть посуду.

Прежде чем Раффи успел выразить решительный протест, Паола сказала:

— Если вы быстренько сбегаете за мороженым, посуда за мной.

Предложение было встречено восторженными криками; Брунетти вытащил из кармана портмоне и протянул Раффи двадцать тысяч лир. Они выбежали из кухни, уже в коридоре начав торговаться по поводу сорта мороженого. Ананасовое? Ванильное? Клубничное?

Паола встала из-за стола и принялась убирать посуду.

— Ну как, выживешь? — спросила она у мужа.

— Если выпью еще одну литровую бутылку воды, перед тем как лечь спать, а вторую поставлю на ночь у кровати, то, может быть, и выживу.

— Гадость жуткая, верно? — улыбнулась Паола.

— Но она была так счастлива, — возразил Брунетти. Помолчав немного, он добавил: — Еще один веский аргумент в пользу высшего образования для всех женщин, как ты считаешь?

Паола рассмеялась и сунула тарелки в раковину. Они продолжали непринужденно болтать, обмениваясь впечатлениями по поводу недавнего ужина; довольные тем, что обман удался и Кьяра так и не догадалась об их маленькой семейной хитрости и, как подумалось Брунетти, их безграничной любви.

Когда с посудой было покончено, Брунетти сказал;

— Боюсь, что мне все-таки придется поехать завтра утром в Беллуно вместе с Вьянелло.

— Это по поводу Лоренцони?

— Да.

— Как они это восприняли?

— Плохо. Особенно мать.

Он понял, что потеря единственного сына — не та тема, которую Паола захочет обсуждать. Она предпочла сменить тему:

— Где они его нашли?

— На поле.

— На поле? На каком поле?

— Одно из богом забытых местечек, за крошечной деревушкой с чудным названием, — сама знаешь, они там все такие, в Беллуно, — Кольди-Куньян, насколько я помню.

— Как же им удалось его найти?

— Один местный фермер вспахивал поле трактором и наткнулся на кости.

— Боже, как это ужасно, — выдохнула она и тут же добавила: — И ты был вынужден рассказать об этом родителям, а потом еще давиться этой мерзостью!

Услышав это, Брунетти расхохотался.

— Что я такого сказала?

— Нет, ничего особенного. Забавно, что ты в первую очередь подумала о еде.

— От тебя научилась, мой дорогой, — не без ехидства отвечала она, — перед тем, как выйти за тебя замуж, я редко о ней задумывалась.

— Тогда как, скажи на милость, ты научилась так вкусно готовить?

Паола сделала вид, что не расслышала его вопроса, и отвела глаза; может, она и вправду смутилась, но Брунетти была хорошо знакома эта уловка: иногда ей хотелось, чтобы ее упрашивали, и поэтому Брунетти не сдавался:

— Нет, ну ты все-таки скажи мне, кто научил тебя готовить? Ты будто всю жизнь этим занималась.

— Я купила книгу «О вкусной и здоровой пище», — выпалила она.

— «О вкусной и здоровой пище»? Ты? Но зачем?

— Когда я поняла, что люблю тебя всем сердцем, и увидела, что ты любишь вкусно поесть, я решила, что будет лучше, если я научусь готовить. — Она посмотрела на мужа, ожидая его реакции, но, увидев, что он молчит, продолжала: — Я начала учиться еще дома, и, можешь мне поверить, некоторые из моих «шедевров» были куда хуже, чем то, что досталось нам сегодня на ужин.

— В это трудно поверить, — признался Брунетти, — продолжай.

— Ну… Я знала, что люблю тебя и хочу выйти за тебя замуж, так что я не сдавалась, и в конечном итоге… — она выразительным жестом обвела кухню руками, — … думаю, я кое-чего добилась.

— По книге?!

— Ну, если честно… мне кое-кто помогал.

— Кто?

— Дамиано, наш повар. И еще моя мама. А потом, когда мы с тобой уже были обручены — твоя.

— Моя мать? Она учила тебя готовить? — Паола кивнула. — Но она никогда мне об этом не говорила.

— Я попросила ее ничего тебе не рассказывать. Не хотела, чтобы ты знал.

— Но почему?

— Сама не знаю, Гвидо, — Брунетти почувствовал, что она кривит душой, но ничего не сказал, по долгому опыту зная, что она сейчас все объяснит, — наверное, мне хотелось, чтобы ты думал, что я на все руки мастерица.

Брунетти, сидя на стуле, наклонился вперед и, обхватив ее руками за талию, потянул к себе. Она вяло попыталась вырваться.

— Знаешь, я чувствую себя такой глупой. Не стоило все это тебе рассказывать. — Она нагнулась и поцеловала его в лоб. И вдруг ни с того ни с сего выпалила: — А ведь моя мать ее знает.

— Кого?

— Графиню Лоренцони. Кажется, они вместе заседают в каком-то благотворительном комитете, или что-то в этом роде… Точно не помню, но я уверена, что моя мать ее знает.

— Она когда-нибудь рассказывала тебе о графине? И если да, то что?

— Да ничего особенного, иначе я бы запомнила. За исключением этой страшной истории с ее сыном, разумеется. Это просто убило ее; по крайней мере, так считает моя мама. До этого случая она вела активный образ жизни: у нее был широкий круг знакомых по всей Венеции, ее часто видели в театрах, она собирала деньги на реставрацию «Ла Фениче». Но после исчезновения Роберто… ее словно подменили. По словам мамы, она практически не выходит из дома, не отвечает на телефонные звонки, никого не принимает. С той поры ее никто не видел. По-моему, мама говорила мне, что самое страшное — это неведение; что именно неведение сломило ее. Лучше всегда знать правду, какой бы горькой она ни была. Тогда она, может, смогла бы смириться. Но жить во мраке… не зная, жив ли твой сын или уже умер… что может быть ужасней? Лучше уж знать, что его больше нет, чем пребывать в неведении.

Брунетти, всегда ратовавший за жизнь, а не за смерть, в другое время начал бы спорить, но сейчас ему не хотелось затевать дискуссию. Он провел целый день в мыслях о смерти и об исчезновении детей и чувствовал, что сыт этим по горло. И поэтому решил резко сменить тему:

— Ну, как там дела на фабрике мысли?

Паола отстранилась от него и, подойдя к раковине, принялась насухо вытирать столовые приборы.

— Примерно на том же уровне, что и сегодняшний ужин, — ответила она после долгой паузы. Один за другим она бросала ножи и вилки в ящик стола. — Декан настаивает на том, чтобы мы больше внимания уделяли колониальной литературе.

— Это еще что такое? — удивился Брунетти.

— А как, по-твоему? — отозвалась она, вытирая столовую ложку. — Это литература тех стран, где люди не говорят на английском языке, но по известным причинам пишут на нем.

— Ну и что здесь такого?

— Он попросил одного из нас вести этот курс.

— Тебя?

— Меня, — ответила она, со стуком захлопывая ящик.

— И как же называется курс?

— «Голоса женщин Карибского бассейна».

— Потому что ты — женщина?

— Нет, потому что я оттуда родом.

— А ты?

— Я отказалась.

— Но почему?

— Потому что мне это неинтересно. А коль скоро мне это неинтересно, то у меня это получилось бы из рук вон плохо. — Брунетти почувствовал здесь некий подтекст и ждал, пока она пояснит. — И, в конце концов, потому что я не люблю, когда мной командуют.

— Так ты из-за этого все время ходила такая мрачная? — вырвалось у Брунетти.

Она смерила его проницательным взглядом.

— Понятия не имею, о чем ты. Со мной все в порядке.

Брунетти знал наверняка, что это не более чем увертка, но не успел ничего сказать; отворилась входная дверь, и в коридор с шумом ввалились дети с мороженым, так что его вопрос так и остался без ответа.

В ту ночь Брунетти, как и опасался, просыпался от жажды минимум два раза и выпивал залпом два стакана холодной воды. Во второй раз он проснулся, когда солнце уже встало; поставив стакан на стол рядом с кроватью, он повернулся лицом к жене и, опершись на локоть, внимательно посмотрел на нее. На лицо ей упала прядь завитых волос; несколько волосков чуть шевелились от ее дыхания. Глаза были закрыты, и на лице странным образом отсутствовало какое-либо выражение, так что по нему было невозможно что-либо прочесть. Непостижимая и отдаленная, Паола лежала так близко… И Брунетти напряженно вглядывался в ее лицо, пытаясь разглядеть на нем хоть что-то, что помогло бы ему лучше ее узнать, понять причины ее несчастий. Его вдруг охватило страстное желание близости с Паолой; господи, как же ему хотелось, чтобы они никогда не разлучались, чтобы их жизнь была счастливой и безмятежной, а слова ее отца оказались не более чем досужими домыслами.

Его размышления прервал звон колоколов на площади Сан-Поло: пробило шесть часов. Вслед за тем весело зачирикали воробьи, свившие себе гнездо в трещине между кирпичами дымовой трубы, возвещая о том, что настал новый день, а это значит, что пора вставать и идти на работу. Но Брунетти, не обращая на них внимания, снова положил голову на подушку. Он был уверен, что ему уже не удастся уснуть, но вскоре забыл о том, что действительно пора на работу, и провалился в сон.

14

В то утро Брунетти решил, что пришло время поделиться с вице-квесторе Паттой той немногой информацией об убийстве Роберто Лоренцони, которой он обладал, — в том, что это убийство, теперь не оставалось никаких сомнений. Так он и сделал, как только Патта появился в квестуре. Поначалу Брунетти опасался, неприятных последствий, связанных с недавними разногласиями по поводу кандидатуры лейтенанта Скарпы, но, к счастью, он ошибался. По крайней мере, Патта и виду не подал, что между ними пробежала кошка. Он уже прочел утренние газеты и не преминул выразить формальные соболезнования родственникам покойного, хотя, по всей вероятности, его больше всего беспокоило то, что это произошло с одним из представителей городской знати.

Брунетти объяснил, что как только дантист подтвердил, что снимки совпадают, то взял на себя смелость известить об этом родителей. Наученный горьким опытом общения с Паттой, Брунетти знал, что следует быть крайне осторожным в проявлении какой-либо личной заинтересованности в этом деле.

Поэтому, сделав вид, что его это ни капельки не интересует, равнодушно осведомился, кому тот намерен поручить вести это дело; он даже осмелился предложить одного из своих коллег.

— А ты-то сам над чем сейчас работаешь, Брунетти?

— Загрязнение воды в порту Маргера, произошедшее в результате утечки нефти, — отрапортовал Брунетти с таким видом, будто дело о загрязнении воды волновало его куда больше, нежели убийство.

— Ах да, — откликнулся Патта; он уже слышал о происшествии в порту Маргера. — Что ж, я полагаю, с этим вполне могут справиться карабинеры.

— Но я так и не успел допросить начальника порта, — настаивал Брунетти, — и проверить документы этого танкера под панамским флагом.

— Пускай этим займется Пучетти, — отмахнулся Патта.

Брунетти вдруг вспомнилась одна забавная игра, которую так любили его дети, когда были маленькими. Нужно было бросить на пол пригоршню деревянных палочек, а затем попытаться собрать их по одной, стараясь при этом не задеть остальные. Вся сложность заключалась в том, что нужно было действовать крайне осторожно — один неверный шаг, и ты проиграешь.

— Может, поручить это дело Марьяни? — предложил Брунетти, имея в виду одного из своих коллег, тоже комиссара. — Он только что вернулся из отпуска.

— Нет, я думаю, это следует поручить тебе. В конце концов, твоя жена тоже из этих, так ведь? И уж как пить дать водит с ними дружбу?

Сколько Брунетти себя помнил, выражение «из этих» всегда звучало пренебрежительно. Он никогда не мог понять, почему «эти» вызывают такие неприязненные, а порой и враждебные чувства. Но сейчас, из уст вице-квесторе Патты, оно прозвучало как высшая похвала. Брунетти неопределенно кивнул, смутно представляя себе, с кем из «этих» может «водить дружбу» его жена и что она может о них рассказать.

— Отлично, тогда твои отношения с ее родней тебе помогут, — сказал Патта, намекая на то, что государственная власть, в том числе и правоохранительные органы, ни во что не ставит так называемое могущество «этих». В этом-то все и дело, подумал Брунетти.

— Ну… — нерешительно выдавил Брунетти, делая вид, что сдается, поддавшись уговорам начальника, — если вы настаиваете, вице-квесторе, я поговорю с Пучетти по поводу Маргеры.

— Держи нас с лейтенантом Скарпой в курсе дела, ты меня понял, Брунетти? — рассеянно пробормотал Патта, явно думая о чем-то другом.

— Разумеется, сэр, — ответил он, заранее зная, что не сдержит данного обещания, как уже не раз бывало прежде. Увидев, что разговор окончен, Брунетти поднялся и покинул кабинет Патты.

Как только он появился в приемной, синьорина Элеттра тут же спросила:

— Ну как, удалось вам его уломать?

— Уломать? — удивился Брунетти, поразившись, что за все время общения с вице-квесторе синьорина так и не поняла, что «уломать» Патту было в принципе невозможно, какими бы вескими ни казались представленные аргументы.

— Вешая ему лапшу на уши по поводу того, как вы заняты, разумеется, — закончила она, ударив пальцем по клавиатуре и оживляя принтер, который радостно зажужжал.

Брунетти не смог удержаться от улыбки.

— В какой-то момент я подумал, что придется отбиваться руками и ногами, такой он был настойчивый.

— Вам, наверное, до смерти хотелось заполучить это дело, комиссар.

— Вы абсолютно правы.

— Тогда, возможно, вас заинтересует это. — Она наклонилась, вытащила из принтера несколько отпечатанных листков и протянула их Брунетти.

— Что это?

— Перечень тех самых неприятностей, которые когда-либо возникали у членов их семейства с правоохранительными органами.

— То есть?

— То есть с карабинерами, таможенными службами, налоговой полицией…

Брунетти сделал вид, что страшно удивлен.

— Насколько мне известно, к секретным сведениям нет доступа, синьора?

— До тех пор, пока в них не возникает настоятельная необходимость, — бесстрастно отвечала она. — Но в любом случае это не те знакомства, которыми стоит злоупотреблять.

Брунетти заглянул ей в глаза, надеясь, что она шутит. Он не был уверен, что бы его больше встревожило — тот факт, что она говорит правду, или то, что он не может отличить правду от лжи.

И поскольку лицо синьорины оставалось невозмутимым, Брунетти предпочел, не вдаваясь в детали, приступить к изучению бумаг. Первая запись была сделана три года назад, в октябре: Роберто задержан за управление автомобилем в нетрезвом состоянии. Внизу приписка: штраф уплачен, дело прекращено.

Прежде чем он успел перейти ко второй записи, синьорина заметила:

— Я не включила туда ничего, что имеет какое-либо отношение к похищению. По этому делу я подготовила отдельный список. Я подумала, так будет удобней.

Брунетти кивнул, вышел из приемной и поднялся к себе в кабинет, читая на ходу. Канун Рождества того же года — грузовик, принадлежащий транспортной компании Лоренцони, ограблен на высокоскоростной магистрали неподалеку от Салерно. На борту находилось медицинское оборудование германского производства на сумму около четверти миллиарда лир. Похищенный груз так и не был найден.

Четыре месяца спустя в результате выборочной таможенной проверки грузовика, принадлежавшего компании Лоренцони, было обнаружено, что в товарной накладной указана только половина стоимости перевозимого груза, а точнее, венгерских биноклей. Штраф, наложенный сотрудниками таможни, был выплачен на месте. Далее следовал перерыв длиной в год, в течение которого ни один из Лоренцони не попадал в поле зрения органов охраны правопорядка. Но спустя год Роберто был арестован за участие в драке в ночном клубе. И, хотя уголовное дело не было возбуждено, был подан гражданский иск о возмещении вреда здоровью, и Лоренцони пришлось заплатить двенадцать миллионов лир родителям парня, которому Роберто в драке сломал нос.

И это все: в течение последующих восьми месяцев, с момента драки в ночном клубе и до самого исчезновения Роберто, ни он, ни кто-либо из членов его семьи, ни одна из сфер их предпринимательской деятельности не привлекали к себе внимания полиции, которая, как известно, следит за порядком в стране и охраняет покой ее граждан. А потом, как гром среди ясного неба, Роберто похищают средь бела дня. Два письма с требованием выкупа, публичное обращение графа к преступникам, и — тишина. Пока останки юноши не были обнаружены на поле в округе Беллуно.

Брунетти уже не раз задавался вопросом, почему он с самого начала, даже мысленно, называл Роберто «мальчиком». В конце концов, на момент похищения и смерти, которая, судя по всему, последовала вскоре за ним, это был уже молодой человек двадцати одного года от роду. Брунетти попытался припомнить, как о нем отзывались те, кто знал его при жизни: его подружке запомнились только его эгоизм и чувство юмора; граф Орацио отзывался о нем чуть ли не с пренебрежением, а его мать… мать безутешно оплакивала свое дитя.

Его раздумья были прерваны внезапным появлением Вьянелло.

— Вьянелло, я решил, что нам стоит вместе съездить в Беллуно. Как думаешь, сможешь раздобыть машину?

— Я смогу раздобыть кое-что получше, — ответил сержант, широко улыбаясь, — я, собственно, потому и пришел.

— Ты это о чем? — спросил Брунетти, видя, что сержант, как ребенок, с нетерпением ждет его реакции.

— Бонсуан, — с загадочным видом сообщил Вьянелло.

— Что Бонсуан?

— Он сможет доставить нас туда, сэр.

— Не знал, что туда уже прорыли канал.

— Не он. Его дочь, сэр.

Брунетти знал, что Бонсуан по праву гордился своими тремя дочерьми; особенно он гордился тем, что в свое время настоял на том, чтобы все три получили высшее образование. В результате одна стала врачом, другая — архитектором, а третья — юристом.

— Которая из них? — спросил Брунетти.

— Анна Лиза, архитектор, — ответил Вьянелло и, опережая дальнейшие расспросы со стороны Брунетти, пояснил: — Она к тому же еще и отличная летчица. У ее друга собственный «Сесна», который он держит неподалеку от Лидо. Если мы согласимся лететь, она доставит нас до места, а сама полетит дальше, в Удине.

— Так чего же мы ждем? — спросил Брунетти, заразившись энтузиазмом сержанта и предвкушая захватывающую поездку.

Анна Лиза оказалась отличным пилотом; достойная дочь своего отца, заслуженного рулевого. Брунетти и Вьянелло, все еще охваченные возбуждением от новизны ощущений, не отрывались от иллюминаторов все двадцать пять минут полета. За это время Брунетти узнал две новости: во-первых, что компания «Ал Италия» отказалась принять Анну Лизу на работу под предлогом того, что ее диплом архитектора помешает ей построить нормальные отношения с коллегами, которых, видите ли, будет смущать ее интеллектуальный уровень; а во-вторых, то, что территория вокруг Витторио Венето, над которой они пролетали, была обозначена военными как «PIO XII», что на их жаргоне означает «Запретная зона», а следовательно, полеты над ней запрещены. Итак, их маленький самолетик сначала летел вдоль побережья Адриатики, а затем, взяв курс на северо-запад, минуя Порденоне, устремился дальше, к Беллуно. Внизу расстилалась земля: сменяющие друг друга зеленые и коричневые квадратики — озимые и паровые поля, а то вдруг появлялось нежно-пастельное пятно фруктового сада в цвету, и неожиданный резкий порыв ветра сдувал целые охапки лепестков, взметая их ввысь, к самолетику.

Комиссар Иво Барзан, который лично руководил перевозкой тела Роберто Лоренцони в госпиталь, а впоследствии связался с отделением полиции в Венеции, уже ждал их на взлетно-посадочной полосе.

Сначала он отвез их к дому доктора Литфина и проводил к тому самому месту, где нашли тело, — темному прямоугольнику, скрытому за деревьями. Одинокий беленький цыпленок что-то деловито клевал на дне свежевскопанной ямы, не обращая никакого внимания на трепавшиеся на ветру красно-белые оградительные ленты, натянутые по периметру ямы. Обнаружить пулю так и не удалось, объяснил Иво Барзан, хотя карабинеры дважды прошли по полю с металлоискателями.

Задумчиво глядя на дно ямы и наблюдая за беленьким цыпленком, Брунетти попытался представить себе, как выглядело это место, когда здесь убили мальчика, если его, конечно, убили именно здесь. Зимой тут наверняка уныло и мрачно, зато осенью наверняка красиво. Какая глупость, оборвал себя Брунетти. Если здесь, на этом безмятежном поле, притаилась смерть, то не все ли равно, что у тебя под ногами — цветы или грязь. Сунув руки в карманы, он решительно отвернулся от ямы.

Барзан сообщил им, что никто из соседей так и не смог рассказать полиции ничего важного. Только какая-то безумная старуха твердила, что погибший — ее бывший муж, отравленный мэром-коммунистом. Никто так и не смог припомнить ничего необычного, хотя, как заметил Барзан, это вполне естественно. Ну что тут можно сказать, если полицейский расспрашивает тебя о событиях двухлетней давности?

Брунетти удалось побеседовать со старичками, жившими по ту сторону дороги. Старички, которым, судя по виду, было далеко за восемьдесят, изо всех сил пытались быть полезными полицейским, но, будучи не в силах ничего вспомнить, предложили им в качестве компенсации по чашечке кофе, и, когда все трое приняли предложение, щедро сдобрили его сахаром и граппой.

Когда они прибыли в госпиталь, доктор Бортот уже ждал их у себя в кабинете. Он сказал, что ему практически нечего добавить к тому, что указано в отчете, который он уже отослал в Венецию. Да-да, там обо всем написано: и о входном пулевом отверстии у основания черепа, и о видимом отсутствии выходного пулевого отверстия, и о значительных изменениях в структуре внутренних органов…

— Изменениях в структуре? О каких органах идет речь? — перебил его Брунетти.

— Легких, насколько я могу судить. Он, должно быть, дымил, как паровоз, этот мальчишка, и не один год, — заметил доктор Бортот. Он сделал паузу, выудил из кармана зажигалку и закурил. — И еще селезенка… — он снова сделал паузу, — конечно, повреждения могли явиться результатом естественных причин, например, внутренних заболеваний, но все равно это никак не объясняет ее размеров. Здесь налицо явная гипоплазия. Но, опять же, трудно судить, учитывая, что тело пролежало в земле столько времени.

— Больше года? — спросил Брунетти.

— Я полагаю, да. Так это все-таки Лоренцони?

— Да, Роберто.

— Что ж, тогда все сходится. Если они убили его вскоре после того, как похитили, получится чуть меньше двух лет, примерно столько, сколько я и предполагал. — Бортот затушил сигарету. — У вас есть дети? — ни с того ни с сего спросил он, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Все трое разом кивнули.

— Так, так, хорошо… — рассеянно пробормотал Бортот, но тут же взял себя в руки и извинился, пояснив, что у него на сегодня запланировано три аутопсии, а день еще только начался.

Комиссар Иво Барзан с удивительной учтивостью предложил им услуги своего водителя, чтобы тот отвез их обратно в Венецию. Перед глазами Брунетти все еще стояла черная могила, последнее пристанище Роберто, и он не нашел в себе сил отказаться. За все время пути ни он, ни Вьянелло не обменялись ни единым словом; и Брунетти, глядя в окно, был поражен, насколько неприглядной выглядит земля, над которой они недавно пролетали, когда смотришь на нее из окна машины, а не из окошечка иллюминатора. И ничто не говорило том, что это «PIO XII», что на военном жаргоне означает «Запретная зона».

15

Утренние газеты, как и опасался Брунетти, вцепились в дело о похищении Лоренцони с алчностью голодных хищников. Будучи уверенными, что за время, прошедшее с момента похищения, читатели и думать забыли об этом событии и поэтому будут не в состоянии вспомнить даже основных деталей (в этом, как полагал Брунетти, они не ошиблись), каждая статья начиналась с пересказа истории самого похищения. При этом Роберто в разных печатных изданиях именовали то «старшим сыном», то «племянником», то «единственным сыном», а само похищение, если верить газетам, произошло то ли в Местре, то ли в Беллуно, то ли в Витторио-Венето. По всей видимости, читатели были не единственными, кто забыл детали.

И только благодаря тому, что им так и не удалось раздобыть копию отчета о результатах судебно-медицинской экспертизы и просмаковать все мрачные подробности, как они это обычно делали, авторам статей пришлось довольствоваться весьма невнятными упоминаниями о «последней стадии разложения» и «человеческих останках».

Просматривая газеты, Брунетти поймал себя на мысли, что разочарован безжизненно-тусклым языком газетчиков; очевидно, он ждал большего и теперь волновался, понимая, что с недавних пор начал привыкать к более утонченной манере изложения.

Войдя в кабинет, он сразу же увидел у себя на столе видеокассету в конверте из плотной коричневой бумаги, на котором было написано его имя. Он позвонил вниз, синьорине Элеттре:

— Это и есть та самая пленка с телеканала RAI?

— Да, Dottore. Мы получили ее вчера вечером.

Он взглянул на конверт: похоже, тот не был распечатан.

— Вы уже посмотрели ее дома? — спросил он.

— Нет. У меня нет видеомагнитофона.

— А если бы был, то посмотрели бы?

— Конечно.

— Может, спустимся в лабораторию и посмотрим ее вместе? — предложил он.

— С удовольствием, сэр, — ответила она и положила трубку.

Синьорина уже ждала его у дверей лаборатории; сегодня на ней были тугие, затертые почти до дыр джинсы и остроносые ковбойские сапоги со срезанными каблуками. В противовес стилю кантри, она надела строгую шелковую блузку, а волосы стянула в строгий пучок.

— Боччезе уже здесь? — спросил Брунетти.

— Нет, он сегодня дает показания в суде.

— Показания? По какому делу?

— По делу об ограблении Брандолини.

Ни он, ни синьорина Элеттра даже не удивились, что дело об ограблении, совершенном четыре года назад, будет слушаться в суде только сейчас, хотя грабителей арестовали через два дня после совершения преступления.

— Но вы не беспокойтесь, я спросила у него вчера, можно ли воспользоваться лабораторией для просмотра видеозаписи, и он сказал: пожалуйста, пользуйтесь, — пояснила она.

Брунетти открыл дверь и, посторонившись, пропустил синьорину вперед. Она подошла к магнитофону и включила его с таким видом, будто находилась у себя дома. Брунетти вставил кассету; они подождали некоторое время, глядя на черный экран. Потом на экране появилась заставка с логотипом RAI, проверочный тест, дата и какие-то линии; техническая информация, решил Брунетти.

— А нам нужно будет возвращать ее? — спросил он, отходя от экрана и усаживаясь на один из складных деревянных стульев, стоявших у телевизора полукругом.

Синьорина подошла и уселась на соседний стул.

— Нет. Чезаре сказал, что это копия. Но ему не хотелось бы, чтобы кто-нибудь узнал о том, что он послал ее нам.

Брунетти хотел было что-то сказать, но его прервал бодрый голос диктора, который, изложив известные на тот момент факты, касавшиеся похищения Роберто, объявил, что их съемочная группа подготовила для своих телезрителей эсклюзивный материал — публичное обращение отца жертвы, графа Лудовико. Пока на экране мелькали до боли знакомые виды Венеции, растиражированные на почтовых открытках, диктор пояснил, что обращение было записано сегодня днем и что оно будет транслироваться исключительно по их телеканалу в надежде, что злоумышленники услышат мольбу убитого горем отца. И, пока диктор передавал эфир съемочной группе в Венеции, на экране появилась заставка — фасад Сан-Марко.

В широком коридоре с мраморным полом палаццо Лоренцони, как догадался Брунетти, стоял человек в черном костюме с серьезным выражением лица. За его спиной виднелись те самые массивные двери орехового дерева, за которыми Брунетти уже имел удовольствие побывать. Он кратко изложил то, что уже было сказано студийным диктором, и, повернувшись, открыл одну из створок: камера на миг дала крупный план открывшейся двери, затем начала потихоньку наезжать на графа Лудовико. Он сидел за письменным столом, который Брунетти почему-то не запомнил.

Граф сидел, опустив взгляд на свои руки, покоившиеся на столе; когда камера приблизилась к нему, он поднял глаза и посмотрел прямо в объектив. Прошло несколько секунд, прежде чем был выбран нужный ракурс, и граф начал говорить:

— Я обращаюсь к тем, кто несет ответственность за исчезновение моего сына Роберто, и прошу их внимательно меня выслушать. Я готов отдать любые деньги, лишь бы Роберто вернулся домой, но не могу этого сделать, потому что все мои вклады заморожены и у меня нет к ним доступа; а это значит, нет никакой надежды собрать требуемую сумму — ни здесь, в Италии, ни за рубежом. Если бы это зависело от меня, то, клянусь честью, я, не теряя ни минуты, немедленно сделал бы это и с радостью отдал бы эти деньги, лишь бы вернуть Роберто.

Граф сделал паузу и снова уставился на свои руки. Затем поднял взгляд и посмотрел в объектив:

— Я прошу этих людей сжалиться надо мной и моей женой, которая присоединяется к моей мольбе. Я взываю к их чувству сострадания и прошу проявить милосердие и отпустить моего сына. Если они захотят, я охотно поменяюсь с ним местами: пусть только скажут, что надо делать, и я с радостью сделаю все, что они пожелают. Они известили меня, что свяжутся по телефону с одним из моих знакомых, однако имени его не назвали. Все, что им нужно сделать, это связаться с этим человеком и оставить подробные инструкции. Что бы они ни потребовали, клянусь, я с радостью это сделаю, если буду уверен, что это поможет мне вернуть моего мальчика.

Граф опять замолчал, но на этот раз молчание длилось недолго.

— Я взываю к их чувствам и молю о сострадании, прошу пожалеть меня и мою жену. — Граф замолчал, но камеру не выключили до тех пор, пока он не метнул взгляд куда-то влево, а затем снова не уставился в объектив.

Экран начал темнеть; через пару секунд на нем снова появился диктор, который из студии напомнил телезрителям, что это был эксклюзивный материал их телеканала, и добавил, что все, кто располагает какой-либо информацией о похищении Роберто Лоренцони, могут связаться со студией, позвонив по такому-то номеру. Вероятно, поскольку это была копия, номер на экране так и не появился.

На этом запись прервалась, и экран потемнел.

Брунетти поднялся со стула и, подойдя к телевизору, убрал звук. Затем он нажал кнопку перемотки и подождал, пока пленка не остановится. Услышав щелчок, он повернулся к синьорине Элеттре:

— Ну, что вы думаете?

— Я была права по поводу грима, — отозвалась она.

— Точно, — согласился Брунетти, — что-нибудь еще?

— Особенности речи?

— Вы имеете в виду то, что он обращался к похитителям в третьем лице, называя их «они», а не «вы»? — уточнил Брунетти.

— Да, это показалось мне странным, — кивнула она, — но, может статься, ему было трудно обращаться к ним напрямую, учитывая то, что они сделали с его сыном.

— Возможно, — согласился Брунетти, пытаясь представить себе, как бы он сам вел себя в подобной ситуации, наихудшей из всех возможных.

Брунетти снова включил магнитофон, на этот раз без звука.

Синьорина Элеттра выразительно вскинула брови.

— Никогда не надеваю наушники в самолете, если показывают кино, — пояснил он, — вы себе не представляете, как это интересно — смотреть фильм без звука. Звук только отвлекает.

Она кивнула, и они просмотрели видеозапись по второму разу; но на этот раз от их внимания не укрылось, как диктор то и дело поглядывает влево, за камеру, где, видимо, находился телесуфлер. Другой, тот, который открывал двери кабинета, похоже, выучил свой текст наизусть, но теперь величественно-серьезное выражение его лица казалось им наигранным и неестественным.

Если Брунетти надеялся на то, что без звука чувства графа, будь то ярость, гнев, беспокойство или нервозность, станут более заметны, он жестоко ошибался. Теперь, когда в комнате повисло гробовое молчание, лицо графа походило на безжизненную маску; а когда он в очередной раз опускал взгляд на руки, возникало сомнение, что у него хватит духу снова посмотреть в объектив. А когда он вдруг, ни с того ни с сего, метнул взгляд в сторону камеры, это было сделано без тени нетерпения или любопытства.

Когда экран потемнел во второй раз, синьорина Элеттра покачала головой:

— Бедняга. Ему пришлось сидеть там, пока эти гримировали его как клоуна, — она закрыла глаза и помотала головой, будто увидела нечто непристойное.

Брунетти снова нажал кнопку перемотки, а когда кассета остановилась, вытащил ее, положил в футляр, а футляр сунул в карман пиджака.

— Головы бы им всем оторвать, да и дело с концом, — с неожиданной яростью проговорила синьорина.

— Что вы хотите сказать? Смертная казнь? — спросил Брунетти, выключая магнитофон и телевизор.

Она снова помотала головой:

— Нет, я совсем не то имела в виду. Какими бы отъявленными злодеями ни были эти люди, что бы они там ни совершили, мы не можем предоставлять властям подобные полномочия.

— Потому что мы им не доверяем?

— А вы что, им доверяете? — удивленно спросила она.

Брунетти покачал головой.

— А вы можете назвать мне хоть одно правительство, которому можно доверять?

— Вы о смертной казни? — Брунетти снова покачал головой, а затем спросил: — Но как тогда наказывать тех, кто совершает подобные преступления?

— Не знаю. Я хочу, чтобы им было плохо, чтобы они страдали, хочу, чтобы они умерли, не стану врать. Но, на мой взгляд, было бы слишком опасно наделять подобными полномочиями… кого бы то ни было.

Брунетти не помнил, по какому поводу Паола однажды сказала, что, если человек не желает вступать в честную дискуссию, он нарочно подбирает такой убийственный аргумент, после которого уже бессмысленно продолжать спор. Но, подчеркнула она, какими бы вопиющими ни казались отдельные случаи, закон в первую очередь основывается на общих принципах охраны правопорядка. Что же касается отдельных случаев… они лишь говорят сами за себя, и больше ничего. Брунетти по долгу службы приходилось ежедневно сталкиваться с так называемыми «отдельными случаями». Видя страдания убитых горем родственников, он вполне разделял их негодование по поводу недостаточной жесткости законов в отношении отдельных видов преступлений. Как полицейский он понимал, что суровые законы ни в коей мере не являются препятствием к совершению преступлений и что жертвами этой суровости зачастую оказываются самые незащищенные слои общества. Да, как полицейский он прекрасно отдавал себе в этом отчет; но как человек, как гражданин, как отец двоих детей он страстно желал, чтобы злодеи, которые лишили жизни этого мальчика, были пойманы и понесли самое суровое наказание.

Брунетти открыл дверь лаборатории, и они покинули ее, возвращаясь к своим повседневным делам, в мир, где кто-то должен был положить конец преступлениям, а не философствовать о морально-правовых категориях.

16

Здравый смысл подсказывал Брунетти, что было бы неразумно надеяться на то, что родители Роберто Лоренцони согласятся с ним побеседовать; по крайней мере до похорон их сына. Разделяя их скорбь, он решил подождать. В газетах написали, что похороны назначены на понедельник; заупокойную мессу будут служить в церкви Сан-Сальвадор. Но у него оставалась еще уйма вопросов, которые необходимо было срочно прояснить.

Вернувшись к себе в кабинет, он позвонил в приемную доктора Урбани и попытался выяснить у секретарши, не указано ли в медицинской карте Роберто имя их семейного врача. Ей потребовалось несколько минут, чтобы найти его карту, и в результате выяснилось, что искомое имя в ней указано, причем это была та самая карта, которую завели десять лет назад, когда Роберто пришел к доктору Урбани в первый раз.

Доктора звали Лучано де Каль, и это имя было смутно знакомо Брунетти; помнится, он учился в одном классе с неким де Калем, только того звали Франко и впоследствии он стал ювелиром. Брунетти позвонил доктору и, представившись, объяснил причину своего звонка. Де Каль подтвердил, что Роберто был его пациентом большую часть жизни с тех самых пор, как ушел на пенсию их прежний семейный врач.

Когда Брунетти начал расспрашивать доктора о состоянии здоровья Роберто в течение последних недель перед исчезновением, тот извинился и сказал, что ему надо найти медицинскую карту мальчика. Он пояснил, что Роберто приходил к нему на консультацию за две недели до того прискорбного случая; жаловался на общее недомогание и непрекращающиеся боли в животе. Сначала доктор де Каль подумал, что это колики, которым Роберто был подвержен с детства, особенно с наступлением холодов. Но когда выписанное им лекарство не помогло, де Каль предложил ему сходить к специалисту.

— Ну и как, он был у специалиста? — спросил Брунетти.

— Понятия не имею.

— Как так?

— Я дал ему координаты доктора Монтини, а сам вскоре после этого ушел в отпуск и уехал в Таиланд. Когда я вернулся, Роберто уже был похищен.

— А вам впоследствии представился случай обсудить с доктором Монтини состояние здоровья Роберто?

— Нет. К сожалению, я не знаком с ним лично; мы всего лишь коллеги.

— Понятно, — протянул Брунетти, — а вы можете дать мне номер его телефона?

Де Каль положил трубку; через некоторое время он вернулся и продиктовал номер.

— Это в Падуе, — объяснил он Брунетти, — Монтини принимает в Падуе.

Брунетти поблагодарил его и спросил:

— Так вы подумали, что это колики, Dottore?

В трубке раздался шорох перелистываемых страниц.

— Да, поначалу было похоже на то, — в трубке снова послышался шорох, — вот, у меня здесь записано, что он приходил ко мне три раза в течение двух недель: первый раз — десятого сентября, второй раз — девятнадцатого, и третий — двадцать третьего сентября.

Стало быть, последняя консультация состоялась за пять дней до похищения, которое произошло двадцать восьмого сентября.

— Ну и как он вам показался? — поинтересовался Брунетти.

— Вот у меня здесь пометка, что он показался мне встревоженным и напряженным, но, если честно, я толком уже не помню.

— А каким он был, по вашему мнению, доктор? — неожиданно спросил Брунетти.

Де Каль помолчал, собираясь с мыслями, затем ответил:

— На мой взгляд, в нем не было ничего необычного, выходящего за рамки…

— За рамки чего? — уточнил Брунетти.

— За рамки представителя своего класса, своего круга, если так можно сказать.

Брунетти вдруг вспомнил, что его бывший одноклассник Франко был фанатиком-коммунистом. Такого рода вещи не редкость в богатых семьях, и поэтому он решил уточнить:

— Вы имели в виду: он был богатым бездельником?

Доктор де Каль вежливо рассмеялся в ответ на замечание Брунетти.

— Да, полагаю, именно так. Бедняга, а ведь он был неплохим парнем. Я знал его с десяти лет, так что получается, я знаю о нем практически все.

— Например?

— Например, то, что в нем не было, как бы это сказать… ничего выдающегося. Мне кажется, отец был им недоволен; его раздражало, что Роберто такой тугодум.

Брунетти почувствовал, что де Каль чего-то недоговаривает, и решил ему помочь:

— Совсем не как Маурицио, не так ли?

— Маурицио?

— Да.

— Вы с ним встречались? — спросил де Каль.

— Всего один раз.

— Ну, и что же вы о нем думаете?

— Про него не скажешь, что он тугодум.

Де Каль рассмеялся, и Брунетти тоже не смог сдержать улыбки.

— Он тоже ваш пациент, доктор?

— Нет, только Роберто. На самом-то деле я врач-педиатр, но Роберто продолжал ходить ко мне, даже когда уже вырос, и у меня так и не хватило духу предложить ему сменить лечащего врача.

— Пока не зашла речь о докторе Монтини, — напомнил Брунетти.

— Да-да, как бы там ни было, я понял, что это не колики. Я подумал, что это может быть болезнь Крона — вот, у меня здесь даже сделана пометка. Вот почему я и послал его к Монтини. Он считается лучшим специалистом по этой болезни во всей округе.

Брунетти уже где-то слышал об этой болезни, но сейчас едва ли мог вспомнить о ней что-нибудь вразумительное.

— И каковы же ее симптомы? — спросил он.

— Острые боли в области кишечника. Диарея. Кишечные кровотечения. Это очень болезненно. И очень опасно. У него вся клиническая картина была налицо.

— Ваш диагноз впоследствии подтвердился?

— Я ведь уже вам сказал, комиссар. Я отправил его к Монтини и ушел в отпуск, а когда вернулся, Роберто уже похитили, так что я не стал выяснять. В конце концов, вы сами можете задать этот вопрос Монтини.

— Так я и сделаю, Dottore, — сказал Брунетти и, пожелав ему всего наилучшего, положил трубку.

Он сразу же набрал номер телефона в Падуе; но там ему сообщили, что доктор Монтини сейчас на обходе и будет только завтра, не раньше девяти утра. Брунетти продиктовал свое имя, домашний и рабочий номера телефонов и попросил, чтобы доктор связался с ним как можно быстрее. Особой нужды торопиться не было, но Брунетти вдруг охватила досада от того, что он сам не знает, что ищет, и, пытаясь создать видимость спешки, он хотел заглушить это неприятное чувство.

Не успел он сесть за стол, как зазвонил телефон. Это была синьорина Элеттра: она сообщила, что уже подготовила подшивку с материалами о предпринимательской деятельности Лоренцони как в Италии, так и за ее пределами, и поинтересовалась, не хочет ли он их просмотреть. Брунетти тут же спустился вниз.

На столе лежала папка минимум в два пальца толщиной.

— Синьорина, — изумился Брунетти, — скажите мне ради бога, как это вам удалось накопать столько информации за столь короткий срок?

— Поговорила с некоторыми из своих друзей, которые по-прежнему работают в банке, и попросила навести кое-какие справки.

— И вы начали заниматься этим сразу же, как только я вас об этом попросил?

— В этом нет ничего сложного, сэр. Всю информацию я получаю отсюда, — она кивнула головой в сторону мерцающего за ее спиной монитора.

— Синьорина, а как вы думаете, сколько времени потребуется человеку, чтобы научиться пользоваться этой штукой?

— Речь идет о вас, сэр?

Брунетти кивнул.

— Я бы сказала, что это зависит от двух, а точнее, даже от трех факторов.

— И какие же это факторы?

— Насколько быстро вы схватываете. Насколько сильно ваше желание научиться. И наконец, от того, кто ваш учитель.

И, поскольку врожденная скромность не позволяла ему выяснить, что она думает по поводу первого фактора, а насчет второго он сам не был до конца уверен, Брунетти все-таки решился:

— А вы смогли бы меня научить?

— Смогла бы.

— Нет, правда?

— Ну конечно. Когда вы хотите начать?

— Как насчет завтра?

Она кивнула и улыбнулась.

— А сколько времени это займет? — спросил Брунетти.

— Я бы сказала, что это зависит…

— От чего?

Она улыбнулась еще шире.

— …от тех же трех факторов.

Брунетти начал читать еще на лестнице, и когда он добрался до кабинета, то уже успел пробежать глазами список капиталовложений Лоренцони, исчисляемых миллиардами лир. Теперь он начал понимать, почему похитители выбрали именно Роберто. В предоставленных ему бумагах не было порядка, и поэтому он попытался навести его сам, разложив бумаги на несколько кучек, в соответствии с местонахождением той или иной компании на территории Европы.

Итак, Крым: сталь, грузоперевозки, заводы по переработке пластмассы; он проследил, как путем непрерывной экспансии Лоренцони неуклонно продвигались на восток, осваивая новые рынки сбыта. После того как рухнул «железный занавес», перед ними открылись заманчивые перспективы, и было бы неразумно упускать такой шанс. Так, например, в марте в Верчелли были закрыты две текстильные фабрики, чтобы два месяца спустя возобновить свою работу в Киеве. Через полчаса Брунетти положил на стол последний листок и увидел, что большая их часть лежит справа, то есть на востоке Европы, хотя он по-прежнему имел весьма смутное представление о точном местонахождении львиной доли холдингов Лоренцони.

Он вдруг вспомнил, что совсем недавно прессу буквально захлестнуло лавиной статей, посвященных так называемой «русской мафии»; писали о страшных чеченских бандах, которые, если верить газетам, держали под своим контролем практически всю предпринимательскую деятельность в России, как легальную, так и теневую. И не нужно быть гением, чтобы догадаться, что эти люди могли иметь самое непосредственное отношение к похищению Роберто. В конце концов, похитители не произнесли ни слова, только пригрозили ему оружием и увели в неизвестном направлении.

Но как тогда они очутились на этом заброшенном поле у Кольди-Куньян, этой богом забытой деревеньки, такой маленькой, что даже большинство венецианцев и не подозревают о ее существовании? Брунетти достал папку с материалами дела и принялся листать их в поисках писем, присланных похитителями. И, хотя написать их мог кто угодно и в них не было ошибок, это, как прекрасно понимал Брунетти, ничего не доказывало.

Он понятия не имел о том, что собой представляет русская преступность, но интуиция подсказывала ему, что русские здесь ни при чем. Кто бы ни похитил Роберто, они должны были, прежде всего, знать о существовании виллы, знать, где можно надежно укрыться и дождаться его приезда. Разумеется, если им заранее не было известно о его планах, добавил он про себя. Этот вопрос, кстати говоря, так и не был задан в ходе предварительного расследования. Кто мог знать о планах Роберто на тот вечер и о его намерении провести ночь на вилле?

Как это уже не раз бывало, Брунетти вдруг почувствовал жгучее нетерпение; его вдруг охватила жажда деятельности. Он просто не мог усидеть на месте, просматривая чужие рапорты и отчеты; настала пора начать действовать самому.

Испытывая некоторую неловкость из-за того, что он с такой легкостью поддается собственным порывам, он поднял трубку и по внутренней линии связался с Вьянелло. Когда сержант ответил, Брунетти сказал:

— Поедем-ка взглянем на ворота виллы.

17

Горожанин до мозга костей, человек, который родился и вырос в городе и редко покидал его пределы, Брунетти, глядя на буйство красок пробуждающейся природы, испытал вдруг безотчетный восторг. Весна с детства была его любимым временем года; он всегда ждал ее с особым нетерпением и до сих пор вспоминал ту радость, которую испытывал с наступлением первых теплых дней после долгих зимних холодов. И, конечно, радость от возвращения красок, которыми так щедра природа: и теплого золота форзиции, и пестроты крокусов, и нежной зелени молоденьких листочков. Даже из заднего окна автомобиля, несущегося на север по скоростной автостраде, Брунетти мог видеть эти краски, и от души радовался им. Вьянелло, сидя на пассажирском сиденье рядом с Пучетти, рассуждал о том, что минувшая зима была на удивление теплой, а это значит, что водоросли в лагуне не замерзли, а следовательно, и не погибли; что, в свою очередь, означает, что летом ими будут замусорены все пляжи.

Они свернули у Тревизо, потом вырулили на другую скоростную магистраль, ведущую к Ронкаде. Через несколько километров они заметили справа знак, указывающий дорогу к церкви святого Убальдо.

— Нам туда, верно? — уточнил Пучетти, который еще перед выездом с пьяццале Рома несколько раз сверился с картой.

— Точно, — ответил Вьянелло, — судя по указателю, еще три километра — и мы на месте.

— Никогда не бывал здесь прежде, — признался Пучетти. — а тут ничего. Красиво.

Вьянелло кивнул, но ничего не сказал.

Через несколько километров они свернули на узкое проселочное шоссе, которое вывело их к высокой каменной башне, возвышавшейся по левую сторону дороги. От нее под прямым углом расходились стены высокой ограды, терявшейся за деревьями, которые росли по обе ее стороны.

Когда они приблизились к ней, Брунетти похлопал Пучетти по плечу, и тот сбавил скорость. Несколько сотен метров они медленно двигались вдоль ограды. Затем Брунетти снова похлопал Пучетти по плечу, давая ему знак остановиться. Что тот и сделал, припарковавшись у ворот, на широкой полукруглой площадке, посыпанной гравием. Наконец все трое выбрались из машины.

Из материалов дела следовало, что ширина камня, который заблокировал ворота, составляла двадцать сантиметров в самой узкой его части, в то время как зазор между металлическими прутьями створок ворот был не больше десяти сантиметров. Брунетти лично убедился в этом, просунув руку между прутьями. Затем он повернулся и пошел налево, вдоль ограды, высота которой, по его прикидкам, была минимум два метра.

— Наверняка у них была лестница! — крикнул ему Вьянелло, разглядывавший ограду уперев руки в бока и задрав голову.

Брунетти, не успев ему ответить, услышал шум мотора; откуда-то слева приближалась машина. Вскоре появился маленький белый «фиат» с пассажиром на переднем сиденье; увидев их, водитель сбавил скорость, и находившиеся в машине с нескрываемым удивлением уставились на трех мужчин в полицейской форме и сине-белый полицейский автомобиль. Не успел отъехать «фиат», как справа показалась другая машина, водитель которой тоже сбавил скорость, чтобы пассажиры смогли хорошенько рассмотреть полицейских, непонятно что делавших у ограды виллы Лоренцони.

Лестница, подумал Брунетти. Это значит, у них был фургон. Роберто был похищен двадцать восьмого сентября; в ту пору листва была еще достаточно густой, чтобы можно было надежно спрятать где-нибудь на обочине дороги любой автомобиль, даже фургон.

Брунетти вернулся к воротам и встал перед панелью управления, вмонтированной в небольшую колонну с левой стороны ворот. Вытащив из кармана маленький листок бумаги, он внимательно изучил его, а затем набрал пятизначный код. Красная лампочка на панели погасла, и загорелась зеленая. Откуда-то из-за колонны послышалось монотоннее жужжание, и ворота начали открываться.

— Как это вам удалось? — удивился Вьянелло.

— Я списал код из протокола с места преступления, — ответил Брунетти, радуясь в душе, что проявил такую находчивость и не поленился выписать цифры кода. Жужжание вдруг прекратилось: ворота были открыты настежь.

— Это ведь частная собственность, не правда ли? — осведомился Вьянелло, предоставляя своему начальнику право сделать первый шаг, а уж тогда… ему останется лишь подчиниться приказу.

— Верно, — отозвался Брунетти. Пройдя через ворота, он решительно устремился к вилле по подъездной аллее, посыпанной гравием.

Вьянелло подал Пучетти знак оставаться на месте, а сам последовал за Брунетти. По обеим сторонам аллеи росли аккуратно подстриженные кусты, посаженные так густо, чтобы скрыть от посторонних глаз великолепие садов, расположенных за ними. Пройдя метров пятьдесят, они приблизились к двум декоративным каменным аркам, возвышавшимся по обе стороны дороги, и Брунетти, недолго думая, прошел через ту, что стояла справа. Когда Вьянелло поравнялся с комиссаром, он увидел, что тот задумчиво застыл на месте, сунув руки в карманы брюк, так что полы пиджака отогнулись назад, и внимательно изучает ряды аккуратных цветочных клумб и ровные, гравийные дорожки между ними.

Не сказав ни слова, Брунетти резко повернулся и зашагал по центральной аллее назад; пройдя через левую арку, он снова остановился и огляделся кругом. Ряды аккуратных клумб, гравийные дорожки — зеркальное отражение сада на противоположной стороне; гиацинты, ландыши и крокусы нежились на солнышке; и казалось, будто они тоже, подобно Брунетти, были не прочь сунуть руки в брюки и оглядеться кругом.

Вьянелло, догнав комиссара, встал рядом с ним.

— Ну что, сэр? — спросил он, слегка сбитый с толку тем, что Брунетти вдруг так заинтересовали цветы.

— Никаких камней здесь и в помине нет, а, Вьянелло?

Вьянелло слегка растерялся. Ему, по правде сказать, и в голову не пришло осмотреться.

— Нет, сэр. Никаких. А что?

— Предположим, что здесь ничего не изменилось с тех пор; а скорее всего, так оно и есть; а это значит, что им пришлось привезти камень с собой, так?

— И перелезть вместе с ним через стену?

Брунетти кивнул.

— У местной полиции, по крайней мере, хватило ума просмотреть внутреннюю часть ограды; проверить все, что нужно. Никаких следов на земле у ограды обнаружено не было. — Повернувшись лицом к Вьянелло, он вдруг спросил: — Как ты думаешь, сколько весил тот камень?

— Килограммов пятнадцать? — предположил Вьянелло. — Десять?

Брунетти кивнул. Ни один из них не прокомментировал тот факт, что нужно обладать недюжинной физической силой, чтобы перелезть через ограду с таким булыжником в руках.

— Пойдем, может, глянем на виллу? — предложил Брунетти, осознавая, так же как и его подчиненный, что вопрос чисто риторический.

Брунетти вернулся назад тем же манером, через арку; Вьянелло послушно последовал за ним. Бок о бок они пустились по гравийной дорожке, которая через некоторое время повернула направо. Где-то в зарослях весело распевали птицы, и пьянящий аромат распаренной земли приятно щекотал ноздри.

Вьянелло все это время внимательно смотрел себе под ноги, сначала опасаясь мелких камешков, которые больно стукали его по лодыжкам, а затем начав беспокоиться, что на его новеньких ботинках оседает пыль. И вдруг как гром среди ясного неба грянул выстрел. За ним сразу же последовал еще один, и, в метре от того места, где застыл Вьянелло, взметнувшийся гравий недвусмысленно намекнул на то, что целью стрелявшего был именно он. Но как только камешки взлетели в воздух, Вьянелло уже лежал справа от дорожки, сбитый с ног мощным ударом Брунетти, который, сам не ожидая, что его удар окажется таким сильным, пробежал по инерции еще несколько метров, оставив позади упавшего сержанта.

Смутно отдавая себе отчет в собственных действиях, Вьянелло рывком поднялся на ноги и, пригнувшись, пустился бежать вдоль зарослей кустарника. Густая зеленая стена не давала никакой возможности укрыться; оставалось надеяться только на то, что синяя униформа не так заметна на фоне темной зелени, как на белой гравийной дорожке.

Прогремел еще один выстрел, затем еще один.

— Вьянелло, назад! — заорал Брунетти, и тот, даже не видя комиссара, по-прежнему низко согнувшись, очертя голову ринулся на звук его голоса; от страха у него потемнело в глазах. Вдруг кто-то цепко схватил его за левую руку и сбил с ног. Увидев просвет между зарослями, Вьянелло пополз в него, проворно орудуя локтями и коленями; он был похож на испуганного тюленя, удирающего с берега в море.

Вдруг он наткнулся на что-то твердое: коленки Брунетти. Вьянелло откатился назад, вскочил на ноги и трясущейся рукой вытащил револьвер.

Прямо перед ним, в небольшом просвете между ветками кустарника, стоял Брунетти с оружием в руке. Он сделал шаг назад, чтобы укрыться еще надежней, и участливо спросил:

— Ты в порядке, Вьянелло?

— Да, сэр, — только и нашелся что сказать сержант. Помолчав, он добавил: — Спасибо.

Брунетти кивнул, затем пригнулся и осторожно высунул голову из-за скрывавших его ветвей, чтобы оглядеться вокруг.

— Что-нибудь видите? — спросил Вьянелло.

Брунетти издал неопределенный звук, который можно было принять за отрицание; как вдруг откуда-то сзади, со стороны ворот, донесся вой полицейской сирены, разом разорвавший гнетущую тишину. Брунетти и Вьянелло, как по команде, повернули головы, пытаясь понять, не приближается ли звук, но было похоже, что воющая машина стояла на месте. Брунетти выпрямился.

— Пучетти? — предположил Вьянелло. Он явно сомневался, что местная полиция смогла бы добраться сюда за столь короткое время.

На долю секунды у Брунетти мелькнула безумная мысль отправиться к вилле, чтобы выяснить, кто же все-таки в них стрелял, но вновь раздавшийся вой сирены вернул его к действительности, и здравый смысл возобладал.

— Пошли назад, — сказал он, решительно устремляясь к выходу из укрытия и выбираясь на дорогу, — возможно, это сигнал тревоги. И ему нужна наша помощь.

Они старались держаться поближе к живой изгороди, и даже когда та вдруг резко загнулась влево, выведя их из-под прицела, они продолжали двигаться вдоль кустов: ни одному почему-то не хотелось возвращаться обратно на дорожку. И, только завидев перед собой спасительную каменную ограду, Брунетти почувствовал себя достаточно уверенно, не без труда выбравшись из густых зарослей, и проделал остаток пути по гравийной аллее.

Ворота были закрыты, но их машина была теперь припаркована прямо перед ними, и дверца переднего пассажирского сиденья чуть ли не касалась ворот, блокируя выезд.

Когда до ворот оставалось каких-то несколько метров, Брунетти позвал, стараясь перекричать оглушительный вой сирены:

— Пучетти! Где ты, Пучетти?

Откуда-то из-за машины донесся знакомый голос, однако самого молодого человека нигде не было видно.

— Пучетти? — снова позвал Брунетти.

— Покажите вашу пушку, сэр, — отозвался тот из-за машины.

Быстро сообразив, что Пучетти имеет в виду, Брунетти поднял правую руку, осторожно показывая, что револьвер все еще при нем.

Увидев это, Пучетти быстро выбрался из-за машины; в руке он сжимал револьвер, хотя дуло его почему-то было направлено в землю. Протянув руку в открытое окно машины, он отключил сирену. Внезапно стало тихо. Пучетти объявил:

— Я просто хотел убедиться, сэр.

— Хорошо, — рассеянно отозвался Брунетти. Интересно, а задумался ли тот хоть на минутку о том, что их с Вьянелло могли захватить в заложники? — Ты уже связался с местными ребятами?

— Да, сэр. Полицейский участок здесь, в двух шагах от Тревизо, и они вот-вот здесь будут. Так что же произошло?

— Кто-то начал стрелять в нас, как только мы ступили на подъездную аллею.

— Вы его видели?

— Нет, — сказал Вьянелло, а Брунетти покачал головой.

Пучетти собрался было еще о чем-то спросить, но его вопрос повис в воздухе, так как тишину вдруг снова разрезал вой сирены патрульного автомобиля, приближавшегося со стороны Тревизо.

Под монотонный вой сирены Брунетти принялся выкрикивать цифры пятизначного кода, а Пучетти — лихорадочно набирать их на панели. Ворота начали медленно открываться, и, прежде чем Брунетти успел дать указание, Пучетти проворно забрался в машину и, резко вывернув руль вправо, подал назад, а затем поставил ее между створками ворот. Слегка развернув машину влево, он встал так, чтобы левое крыло слегка касалось створки ворот, не давая им закрыться, и оставил достаточно места, чтобы они смогли зайти в сад.

Позади них резко затормозил полицейский джип с двумя карабинерами. Водитель опустил стекло.

— В чем дело? — спросил он, не обращаясь ни к кому в отдельности. У него было худое, изможденное лицо нездорового желтоватого оттенка. Судя по его равнодушному тону, можно было сделать вывод, что принимать сообщения о том, что сотрудники полиции находятся под обстрелом, — для него обычное дело.

— Кто-то открыл по нам стрельбу, — объяснил Брунетти.

— На вилле знают, кто вы? — спросил карабинер с явным акцентом.

Сардинец, догадался Брунетти. Тогда все ясно. Он там, у себя, давно уже привык к вызовам подобного рода. Даже не дал себе труда выйти из машины.

— Нет, — вмешался Вьянелло, — а какая, собственно, разница?

— Их за последнее время трижды пытались ограбить. А потом еще это похищение. Так что стоит им только завидеть кого-нибудь на аллее… ничего удивительного, что они сразу начинают стрелять. Я бы на их месте поступил точно так же.

— Вот в это? — не без драматизма воскликнул Вьянелло, тыкая себя пальцем в грудь, облаченную в синий полицейский китель.

— Нет, вот в это, — парировал карабинер, многозначительно указывая на револьвер, который Брунетти по-прежнему сжимал в руке.

— И все же в нас кто-то стрелял, офицер, — прервал его Брунетти. Больше он не нашелся, что сказать.

Не проронив ни слова, карабинер втянул голову в машину, поднял стекло и взял с приборной панели мобильный телефон. Брунетти наблюдал за тем, как он набирал какой-то номер. Стоявший за его спиной Пучетти не смог удержаться от вздоха:

— Господи помилуй…

Разговор был кратким; затем карабинер набрал еще один номер. Помолчав минутку, он начал говорить; пару раз кивнул, нажал на телефоне какую-то кнопку и наклонился, чтобы положить трубку обратно на панель.

Карабинер снова опустил стекло.

— Теперь вы можете пройти, — сказал он, указывая подбородком в сторону ворот.

— Чего? — не понял Вьянелло.

— Я сказал, вы можете пройти. Я только что им позвонил. Сказал им, кто вы такие, и теперь вам можно пройти.

— А с кем вы разговаривали? — спросил Брунетти.

— С племянником, как там его…

— Маурицио, — подсказал Брунетти.

— Ну да. Он сейчас на вилле. Он пообещал, что не будет больше стрелять; теперь, когда знает, кто вы, — увидев, что никто не двинулся с места, карабинер решил ободрить их: — Ну же, смелей. Не бойтесь. Стрелять он больше не будет.

Брунетти и Вьянелло обменялись многозначительными взглядами; наконец Брунетти дал Пучетти знак оставаться на месте и ждать их у машины. Ничего не сказав карабинеру, они молча повернулись, прошли через ворота и направились по аллее, ведущей к вилле. Но на этот раз Вьянелло уже не смотрел себе под ноги; по мере того, как они отдалялись от ворот, он то пристально вглядывался вперед, то озирался по сторонам. Ни он, ни Брунетти по дороге не обмолвились ни единым словом.

Сразу же за поворотом их поджидал молодой человек. Он был без оружия. Брунетти сразу же узнал его: Маурицио, племянник графа.

Расстояние между полицейскими и Маурицио неуклонно сокращалось.

— Почему вы меня не предупредили? — прокричал Маурицио, когда между ними оставалось еще по меньшей мере метра три. — В жизни не встречал еще подобного безрассудства. Вы взламываете ворота и как ни в чем не бывало устремляетесь по аллее. Вам еще повезло, что никто из вас не был ранен.

Брунетти сразу же почувствовал, что Маурицио рисуется.

— Вы что же, всегда так встречаете гостей?

— Если они взламывают наши ворота, то да, — дерзко ответил молодой человек, подходя к ним вплотную.

— Но ведь ничего не было взломано, — возразил Брунетти.

— А код?! — взорвался Маурицио. — Код известен только членам семьи! Да еще тем, кто вламывается на территорию виллы!

— И еще похитителям Роберто, — нейтральным тоном добавил Брунетти.

Маурицио воззрился на него с нескрываемым изумлением.

— Что?!

— Полагаю, вы прекрасно меня слышали, синьор. Похитителям Роберто.

— Не понимаю, о чем это вы, — высокомерно бросил Маурицио.

— Камень, — пояснил Брунетти.

— Все равно не понимаю.

— Камень, заблокировавший ворота. Он весил больше десяти килограммов.

— Я по-прежнему не могу понять, о чем вы толкуете.

Брунетти проигнорировал его вопрос и как бы между прочим поинтересовался:

— А у вас есть лицензия на ношение оружия, синьор Лоренцони?

— Разумеется, нет, — огрызнулся тот, даже не пытаясь скрыть закипающую в нем злобу, — но у меня есть лицензия на охоту.

Тогда все ясно, подумал Брунетти. Тогда понятно, почему его выстрел взметнул такой вихрь камней у ног Вьянелло.

— Так вы стреляли из охотничьего ружья? Только на этот раз вы целились не в дичь, а в людей.

— Я в вас не целился, — поправил он, — в конце концов, никто даже не был ранен. К тому же у человека есть право на защиту частной собственности, верно?

— А эта вилла — ваша собственность, синьор Маурицио? — с неописуемой учтивостью поинтересовался Брунетти.

От него не укрылось, что Маурицио прикусил язык. Наконец он нехотя признался:

— Вилла принадлежит дяде. И вы прекрасно об этом знаете.

Со стороны ворот послышался рокот мотора; потом они услышали, как от них отъезжает автомобиль с карабинерами; по всей видимости, стражам правопорядка наскучило ждать дальнейшего развития событий, и они с радостью переложили ответственность на плечи венецианской полиции.

Лоренцони воспользовался возникшей паузой, чтобы вернуть утраченное было самообладание.

— Как вам удалось открыть ворота? — требовательно спросил он.

— Воспользовались кодом. Код был указан в материалах дела о похищении вашего брата.

— Вы не имели права врываться сюда, не иначе как по решению суда.

— Такое решение выдается судом только в том случае, если полиция тайно следит за подозреваемым, синьор Лоренцони. Лично я не вижу здесь ни одного подозреваемого. А вы? — Брунетти старался, чтобы его тон был совершенно ровным. — Полагаю, ваше ружье зарегистрировано в местном отделении полиции и налог на охотничью лицензию уплачен в надлежащие сроки?

— Не вашего ума дело, — огрызнулся Маурицио.

— Не люблю, когда в меня стреляют, синьор Лоренцони.

— Говорю же вам, я в вас не целился, просто хотел припугнуть.

Во время их разговора Брунетти не раз приходило на ум, как отреагирует Патта, когда узнает о том, что Брунетти несанкционированно проник в частные владения одного из самых богатых и влиятельных лиц города. Острые углы необходимо сгладить, решил он.

— Полагаю, мы оба погорячились, синьор Лоренцони, — примирительно сказал он.

Было очевидно, что Маурицио слегка замешкался, прикидывая, стоит ли расценивать слова Брунетти как извинение. Брунетти повернулся к Вьянелло:

— Что скажешь, сержант? Небось до сих пор поджилки трясутся?

И пока сержант соображал, что сказать, Лоренцони вдруг сделал шаг вперед и, обхватив руку Брунетти чуть повыше локтя, легонько сжал ее. Он улыбнулся, отчего сразу сделался похожим на мальчишку.

— Извините меня, комиссар. Я был здесь один и жутко перепугался, когда ворота вдруг ни с того ни с сего открылись.

— А вам не пришло в голову, что это мог быть кто-то из ваших?

— Ну, скажем так, это не мог быть дядя; он сейчас в Венеции, и я разговаривал с ним по телефону минут двадцать назад. А ведь теперь он единственный, кто знает код. — Его рука соскользнула с предплечья Брунетти. — Я все думал о том, что случилось с Роберто. Я боялся, что они вернулись, понимаете? Вернулись за мной.

У страха тоже есть своя логика, подумал Брунетти; вполне возможно, что Маурицио говорит правду.

— Нам очень жаль, что мы напугали вас, синьор Лоренцони, — сказал он. — Мы просто хотели еще раз осмотреть то место, где произошло похищение, только и всего.

Вьянелло, читая мысли своего шефа, несколько раз энергично кивнул.

— Зачем? — спросил Маурицио.

— Чтобы посмотреть, не было ли чего упущено.

— Упущено? Что, например?

— Например, то, что за последнее время вас трижды пытались ограбить. — Поскольку Лоренцони никак на это не отреагировал, Брунетти спросил:

— Когда это произошло, до или после похищения?

— Первое — до похищения, а остальные — уже после. В последний раз нас пытались ограбить два месяца назад.

— И что же было украдено?

— В первый раз стащили какую-то ерунду — несколько серебряных ложек из столовой. Один из садовников увидел свет и подошел поближе, чтобы посмотреть, что происходит. Вероятно, он спугнул их, и они удрали. Перелезли через ограду — и были таковы.

— А другие два раза?

— Во второй раз… это случилось во время похищения, то есть когда Роберто уже исчез, и начали приходить эти письма. В то время мы все были в Венеции. Кто бы это ни был, ему пришлось перелезть через ограду. На этот раз унесли несколько картин. В одной из спален на втором этаже под полом спрятан сейф, но они его не нашли. Так что я сомневаюсь, что это были настоящие профессионалы; скорее всего, какие-нибудь наркоманы.

— А в третий раз?

— Как я вам уже сказал, это произошло два месяца назад. Мы как раз были здесь — дядя, тетя и я. Не знаю почему, но я вдруг проснулся посреди ночи; может, мне что-то послышалось. Я вышел на лестничную площадку и услышал, что внизу кто-то возится. Тогда я пошел в кабинет дяди за ружьем.

— Тем самым, из которого вы стреляли сегодня? — уточнил Брунетти.

— Да. Оно не было заряжено, но тогда я об этом не знал. — Лоренцони улыбнулся, смутившись от собственного признания, и продолжал: — Я вернулся на лестничную площадку, включил свет внизу и громко окликнул тех, кто там возился. Потом поднял ружье и начал медленно спускаться по лестнице.

— Это был очень смелый поступок, — сказал Брунетти. В его голосе не прозвучало и тени иронии.

— Я не знал, что ружье не заряжено.

— И что дальше?

— Да ничего. Не успел я проделать и половины пути, как входная дверь хлопнула, а потом из сада донеслась какая-то возня и шорохи.

— Что за возня?

Лоренцони хотел было ответить, но потом вдруг запнулся и, немного помолчав, сказал:

— Не знаю. Я так перепугался, что толком ничего не расслышал. — Увидев, что ни Брунетти, ни Вьянелло не выразили по этому поводу никакого удивления, он добавил: — Мне даже пришлось присесть на ступеньки, так я перетрусил.

Брунетти мягко улыбнулся.

— Как здорово, что вы не знали о том, что ружье не заряжено.

Увидев, что Маурицио не знает, как расценить его слова, Брунетти пояснил:

— Поверьте, не много найдется людей, у которых, окажись они на вашем месте, хватило бы мужества спуститься по той лестнице.

— Дядя и тетя были всегда так добры ко мне, — почему-то сказал Маурицио.

— Вам удалось выяснить, кто это был? — спросил Брунетти.

Маурицио покачал головой:

— Нет. Приезжали карабинеры, обшарили все кругом, даже сделали слепки следов, которые нашли у стены. Но… вам ли не знать, как это бывает. — Он тяжело вздохнул. — Безнадега. — Внезапно сообразив, с кем он разговаривает, Маурицио поспешно добавил: — Я совсем не то имел в виду…

Брунетти, уверенный, что Маурицио имел в виду именно то, сделал вид, что не расслышал его последних слов.

— Скажите, что заставило вас подумать, что мы похитители? Что мы вернулись — за вами, как вы говорите?

Пока они беседовали, Маурицио потихоньку вел их по направлению к вилле; и вот за последним поворотом они увидели трехэтажный особняк с двумя небольшими флигелями по обеим сторонам. Каменные плиты, из которых была построена вилла, отливали нежно-розовым светом в лучах неяркого солнца; высокие узкие окна отбрасывали тусклый свет.

Принимая на себя роль хозяина, Маурицио вдруг предложил:

— Не желаете ли чего-нибудь выпить?

Краем глаза Брунетти заметил, что Вьянелло чуть не упал от удивления. Ну и тип! Сначала стреляет по нам, как по зайцам, а потом предлагает выпить!

— Очень любезно с вашей стороны, но мы вынуждены отказаться. Расскажите-ка мне лучше о вашем кузене.

— О Роберто?

— Да.

— Что вы хотите знать?

— Что за человек он был? Какие шутки любил? Какого рода работу выполнял для компании? Что-то в этом роде.

И хотя его собственные вопросы показались Брунетти сумбурными и малопонятными, Маурицио ничуть не удивился.

— Он был… — начал Лоренцони, — как бы это лучше выразиться… недалекий.

Маурицио замолчал. Интересно, какие еще эвфемизмы он подберет для описания своего кузена, подумал Брунетти.

— Он был полезен для компании: когда нужно было представить una bella figura, вы меня понимаете? Так вот, дядя всегда посылал его для представления наших интересов.

— На переговорах? — спросил Брунетти.

— О, что вы, нет, — поспешно отозвался Маурицио, — Роберто лучше удавалась неофициальная часть: отвести клиента в ресторан или показать ему город…

— А еще он чем-нибудь занимался?

Лоренцони задумался.

— Мой дядя часто поручал ему отвезти куда-нибудь важные документы; если возникала необходимость срочно доставить контракт, дядя, не раздумывая, поручал это Роберто.

— И потом задерживался там на несколько дней?

— Да, иногда, — подтвердил Маурицио.

— А университет он посещал?

— Да, он числился на экономическом факультете.

— Где?

— Здесь, в Ка'Фоскари.

— Сколько лет он проучился?

— Три года.

— И сколько же экзаменов он сдал?

Если Маурицио и знал правду, то говорить об этом он явно не собирался. Мало того, вопрос, по всей видимости, задел его за живое.

— Ничего об этом не знаю, — сухо ответил он.

Брунетти показалось, что его последний вопрос разом разрушил тот хрупкий мостик взаимопонимания, установившийся между ними после того, как Маурицио признался в том, как он перетрусил.

— Никак не пойму, зачем вам все это нужно? — резко спросил он.

— Пытаюсь понять, каким человеком был ваш брат, — без тени лукавства ответил Брунетти.

— А зачем? Теперь, когда прошло столько времени?

Брунетти пожал плечами:

— Я и сам не знаю, будет ли это в конечном счете иметь какое-то значение. Но коль скоро я собираюсь провести с вашим братом несколько ближайших месяцев, мне хотелось бы узнать о нем как можно больше.

— Несколько месяцев? — удивленно переспросил Лоренцони. — Вы хотите сказать, что следствие по делу о похищении моего брата будет возобновлено?

— Да. Только речь идет уже не о похищении. Речь идет об убийстве.

Лоренцони содрогнулся, но ничего не сказал.

— Что еще вы могли бы о нем рассказать? Подумайте, может, еще что-нибудь, что могло бы нам как-то помочь?

Лоренцони покачал головой и, повернувшись к ним спиной, медленно поплелся к широким ступеням, ведущим к парадному входу виллы.

— Может, вы заметили что-то странное в его поведении накануне его исчезновения? — прокричал ему вдогонку Брунетти.

Лоренцони снова покачал головой, но вдруг остановился и повернулся лицом к Брунетти.

— Мне показалось тогда… Что он был нездоров.

— Почему вы так решили?

— Он все время был какой-то вялый; говорил, что плохо себя чувствует. По-моему, у него были какие-то проблемы с кишечником, диарея, кажется. Да и выглядел он так, будто потерял несколько килограммов.

— А что еще он вам говорил о своем самочувствии?

— Больше ничего. Надо признать, последние несколько лет мы с Роберто были не очень-то близки.

— С тех пор, как вы начали работать в компании у дяди?

Ледяной взгляд, которым окатил его Лоренцони, был полон гнева и негодования.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что мне кажется вполне естественным, что Роберто дулся на вас из-за того, что вы принимали активное участие в делах компании; особенно если дядя ценил ваши заслуги, доверял вам, прислушивался к вашему мнению.

Брунетти ждал, что Маурицио как-то отреагирует на это, но тот в очередной раз удивил его: оставив его слова без внимания, он молча повернулся и начал медленно подниматься по широким ступеням. Глядя в его удаляющуюся спину, Брунетти прокричал:

— Вы по крайней мере можете назвать мне кого-нибудь, с кем я мог бы о нем поговорить?

Стоя на верхней ступеньке, Маурицио ответил:

— Нет. Никто его больше не знал. Никто вам не сможет помочь. — И, повернувшись к ним спиной, Маурицио вошел в дом и закрыл за собой дверь.

18

Следующий день был воскресеньем, и Брунетти решил отвлечься от Лоренцони и провести выходной дома, в кругу семьи. Все вернулось на круги своя только в понедельник, когда он пришел на заупокойную мессу: ритуал сколь торжественный, столь же и унылый. Мессу служили в церкви Сан-Сальвадор, которая была расположена у площади Сан-Бартоломео, в двух шагах от Риальто, и поэтому дни напролет была наводнена туристами; сегодняшний день не был исключением, невзирая на мессу. Брунетти, сидя на задней скамье, краем уха слышал их перешептывание и негромкие реплики, которыми они обменивались по поводу того, с какого места лучше снимать «Благовещение» Тициана или гробницу Катерины Корнаро. [27] Но во время заупокойной службы? А что, ничего страшного, если они не будут шуметь и пользоваться вспышками.

Священник, не обращая на туристов никакого внимания, продолжал отправлять этот древний, веками складывающийся обряд, говоря о том, что все на земле — суета, все тленно и скоропреходяще; и как печально должно быть родителям расставаться с этим рабом Божиим, покинувшим мир в столь юном возрасте. Но они, равно как и все мы, должны утешаться мыслями о том, какие радости Бог приготовил любящим Его и соблюдающим Его заповеди. А потому мы должны оставить пристрастие к земной суете и очистить души наши от страстей и стремиться к вечному соединению с Богом, помня о том, что душа наша — Божие дыхание, от Бога произошла, к Богу и должна возвратиться. Ибо Бог есть Отец наш Небесный во Христе, а Христос есть любовь, Источник живота нашего и наш Спаситель.

Только раз негромкая проповедь священника была прервана: где-то у входа с грохотом упал стул, а затем послышалось восклицание, прозвучавшее явно не по-итальянски.

Но, несмотря на этот инцидент, ритуал не был нарушен: все продолжалось в своем обычном порядке. Взяв в руки свечи, священник вместе со служками начал ходить вокруг гроба, нараспев читая слова заупокойной молитвы и окропляя гроб священной водой. Брунетти задумался, а отдает ли кто-нибудь из присутствующих здесь, в церкви, себе отчет в том, что лежит под крышкой гроба красного дерева с изящной декоративной резьбой. Ведь никто, по сути дела, так и не видел останков; опознание состоялось только благодаря рентгеновским снимкам и золотому кольцу с фамильным гербом Лоренцони, увидев которое граф Лудовико, по словам комиссара Иво Барзана, не смог удержаться от рыданий. Да и сам Брунетти, досконально изучивший отчет о результатах судебно-медицинской экспертизы, понятия не имел, какая часть останков, бывших когда-то Роберто Лоренцони, покоилась сейчас здесь, в гробу, перед алтарем. Прожить всего двадцать один год и почти ничего после себя не оставить! Не считая убитых горем родителей, подружку, которая уже выскочила замуж и успела родить ребенка, да кузена, который, не теряя времени даром, вошел в роль наследника. А от Роберто, сына Отца Небесного, равно как и земного, осталось так мало! Да он был типичным представителем своего класса, испорченным баловнем судьбы, сынком богатых родителей, бездельником, от которого ничего не требовали и еще меньше ожидали. Теперь же он, а точнее — кучка белых костей и усохшей плоти, лежал здесь, в этом деревянном ящике, и даже полицейский, по долгу службы призванный найти его убийцу, не мог сказать, что сильно скорбит по поводу его безвременной кончины.

Месса подошла к концу, прервав его нелегкие раздумья. Четыре пожилых человека подняли гроб на плечи и понесли его от алтаря к выходу. За гробом следовали граф Лудовико и Маурицио, поддерживающие под руки графиню. Франчески Сальвьяти нигде не было видно. Брунетти вдруг стало невыразимо грустно оттого, что большинство пришедших проститься с Роберто — люди немолодые, по всей видимости, друзья семьи. Будто какие-то неведомые злые силы украли у него не только будущее, но и прошлое, потому что, уйдя в мир иной, он не оставил ни одного близкого друга, который мог бы проводить его в последний путь или помолиться за упокой его души. Господи, как же это печально, когда жизнь твоя так мало значит, когда единственный человек, способный оплакать тебя после твоей смерти, — это твоя мать! А ведь когда я умру, я буду и этого лишен, подумал Брунетти. Его мать, безмолвная пленница собственного безумия, давно уже не могла отличить сына от отца, а жизнь — от смерти. И что, если, когда он умрет, некому будет нести гроб с его телом, кроме его сына Раффи?

Неожиданно для самого себя Брунетти ступил в проход и присоединился к траурной процессии, направлявшейся к выходу из церкви. На ступеньках церкви он вдруг с удивлением заметил, что кругом кипит жизнь: весеннее солнце щедро изливает на мостовую свои лучи, пешеходы деловито снуют в сторону площади Сан-Лука или моста Риальто, и никому из них и дела нет до Роберто Лоренцони и его преждевременной смерти.

Он решил не сопровождать траурную процессию до причала, где гроб погрузят на судно, чтобы отвезти на кладбище. Вместо этого Брунетти решил вернуться в квестуру через площадь Сан-Лио. По дороге он зашел в кафе и заказал кофе и булочку. Брунетти залпом выпил кофе, но к булочке так и не притронулся. Оставив ее на тарелке, он заплатил по счету и вышел на улицу.

Поднявшись к себе в кабинет, Брунетти сразу же заметил лежавшую на столе открытку с видом фонтана Треви, присланную братом из Рима. На обратной стороне открытки его четким аккуратным почерком было выведено: «Доклад имел грандиозный успех, мы с Баттестини просто молодцы!» Внизу, под размашистой подписью, было небрежно приписано: «Рим — это просто дыра, кошмар!»

Брунетти попытался разглядеть на почтовом штампе дату погашения, но штамп был настолько смазан, что разглядеть что-либо было едва ли возможно. Он подивился тому, что открытка из Рима шла всего лишь неделю, тогда как письма из Турина (который, к слову сказать, гораздо ближе) приходили к нему недели через три, не раньше. Возможно, на почте отдавали предпочтение открыткам: они и легче, и меньше. Брунетти просмотрел оставшуюся почту: кое-что важное, разумеется, было, но ничего заслуживающего внимания.

Синьорина Элеттра стояла у окна, расставляя свежие ирисы в высокой вазе. Сноп солнечного света, падающего из окна, освещал ее, роскошные цветы, а заодно и стол, стоявший у окна. Сегодня на ней был обтягивающий пуловер как раз под цвет ирисов, тонкий и изящный.

— Они прекрасны, — сказал Брунетти, войдя в приемную.

— Да, это так, но, что удивительно, они совсем не пахнут. И зачем они только вывели этот сорт?

— Как, совсем не пахнут?

— Почти, — ответила она, — вот, понюхайте, — она посторонилась, давая Брунетти возможность подойти к окну.

Брунетти наклонился и понюхал. В самом деле, цветы почти не пахли, испуская лишь нежный, едва уловимый аромат свежей зелени.

Но прежде чем он успел высказать свое мнение по этому поводу, за его спиной раздался знакомый голос:

— Это что, новый метод расследования, комиссар?

Голос Скарпы слегка подрагивал от любопытства, которое он и не пытался скрыть. Когда Брунетти выпрямился и в упор посмотрел на лейтенанта, его лицо сразу же приняло приторно-учтивое выражение.

— Да, лейтенант, — твердо отвечал Брунетти, — синьорина Элеттра как раз объясняла мне, что вся загвоздка в том, что, поскольку они так красивы, бывает нелегко сразу догадаться, что внутри-то они уже сгнили. Чтобы убедиться в этом, надо их понюхать. Тогда уж будешь знать наверняка.

— Ну и как, сгнили? — осведомился Скарпа с неподдельным интересом.

— Пока еще нет, — вмешалась синьорина Элеттра.

Она прошла мимо лейтенанта к столу и, остановившись на минутку, взглянула ему прямо в лицо, смерив его с головы до ног презрительным взглядом.

— С людьми то же самое. Но бывают случаи, когда цветы трудней раскусить. Не так сильно воняют. — Она с победным видом уселась за стол и одарила его такой же фальшивой улыбкой. — Вы еще что-то хотели, лейтенант?

— Вице-квесторе попросил меня подняться, — процедил он сквозь зубы, с трудом сдерживая закипающую в нем ярость.

— Ах, вот так? Ну, тогда пройдите, — она махнула рукой в сторону кабинета Патты. Скарпа, не сказав ни слова, рванулся к двери, задев Брунетти плечом, постучался и, не дожидаясь ответа, вошел.

Когда дверь за лейтенантом закрылась, Брунетти сказал:

— Я бы посоветовал вам остерегаться его, синьорина.

— Его? — Она даже не пыталась скрыть своего презрения.

— Да, его, — веско повторил Брунетти. — Он — правая рука вице-квесторе.

Синьорина взяла со стола записную книжку в кожаном коричневом переплете и показала ее Брунетти.

— А у меня есть вот это. Так что мы квиты.

— Я бы на вашем месте не был бы в этом так уверен, — настойчиво повторил Брунетти. — Говорю вам, этот человек опасен.

— Отберите у него пушку, и что от него останется? Деревенщина малограмотная.

Брунетти не был уверен, стоит ли поощрять неуважение к званию лейтенанта и критические замечания синьорины по поводу происхождения Скарпы. Но затем он вспомнил, что речь все-таки идет о Скарпе, которого сам терпеть не мог, и решил оставить ее слова без внимания.

— Скажите, синьорина, вам удалось поговорить с младшим братом вашего приятеля о Роберто?

— Да, конечно. Простите, Dottore, у меня совсем вылетело из головы.

Брунетти показалось забавным то, что она гораздо больше переживает из-за собственной забывчивости, нежели из-за своих отношений с лейтенантом Скарпой.

— Что он вам сказал?

— Ничего особенного. Может, поэтому я и забыла. Сказал только, что Роберто был ужасно ленивым и избалованным и что ему удавалось переходить из класса в класс только благодаря тому, что он виртуозно списывал.

— Что-нибудь еще?

— Только то, что Эдуардо рассказывал, что Роберто то и дело попадал в передряги; все из-за того, что любил совать свой нос куда не следует. Представляете, если его приглашали в гости к однокласснику, он мог запросто начать шарить по чужим ящикам — просто чтобы посмотреть, что там лежит. Эдуардо чуть ли не с гордостью вспоминал об этом. Сказал, что однажды Роберто подстроил так, чтобы его заперли на ночь в школе, а затем прошелся по рабочим столам всех учителей.

— Зачем ему это было нужно? Хотел что-нибудь стащить?

— Нет, что вы! Просто ему было интересно, что там лежит.

— А на тот момент, когда Роберто похитили, они поддерживали отношения?

— Нет, не совсем. На тот момент Эдуардо служил в Модене. Он сказал, что к тому моменту они уже год как не общались. И все же, несмотря ни на что, он его любил.

Брунетти был слегка озадачен; он никак не мог взять в толк, как расценивать ее слова. Поэтому, поблагодарив синьорину за предоставленную информацию, он, решив не повторять своего предупреждения по поводу Скарпы, вернулся к себе в кабинет.

Брунетти посмотрел на груду отчетов и писем, лежавших у него на столе, и отпихнул их в сторону. Потом он сел за стол и, открыв нижний ящик большим пальцем правой ноги и скрестив ноги, положил их на край ящика. Затем он сложил руки на груди и воззрился на шкаф, стоявший у противоположной стены кабинета. Он изо всех сил пытался пробудить в себе хоть какие-нибудь чувства к Роберто, и, только представив себе, как запертый в школе мальчишка, трепеща от любопытства, роется в рабочем столе учительницы по физике, Брунетти от души пожалел этого мальчика. Больше ничего, просто человеческая жалость, элементарное сострадание, но Брунетти едва не расплакался от того невыразимого чувства, которое охватывает всех нас, когда смерть забирает у нас тех, кто был нам так близок. Как же часто ему приходилось испытывать подобное чувство! Он подумал о том, как могла бы сложиться жизнь самого Роберто, останься он в живых: он мог бы найти себе работу по душе, жениться, родить сына…

Род Лоренцони прекратился вместе с его смертью; по крайней мере его прямая линия; Брунетти знал, что это очень древний род, ведущий свою историю с незапамятных времен, когда история и мифы, переплетаясь друг с другом, составляли единое целое. Он подумал, как горько, должно быть, сознавать, что всему этому пришел конец. Он вспомнил оплакивавшую братьев Антигону, чья скорбь усугублялась тем, что их родители не могли больше произвести на свет сыновей — продолжателей рода.

Он вдруг подумал о Маурицио, единственном наследнике империи Лоренцони. Несмотря на то, что мальчики росли вместе, они не испытывали друг к другу никаких чувств — ни привязанности, ни любви. Вся любовь Маурицио, казалось, была направлена на дядю и тетю; этот факт ставил под сомнение его причастность к преступлению. Вряд ли бы он осмелился нанести им такой жестокий удар, лишив их единственного сына. Хотя… Брунетти было прекрасно известно о потрясающей способности людей, совершающих подобные преступления, оправдывать собственные поступки, рассматривая их как акт милосердия. Так и для Маурицио не составило бы особого труда убедить себя, что высшим доказательством его горячей любви к дяде и тете будет убийство собственного брата, ибо тем самым он избавит их от тягостной обузы, а заодно обеспечит преданным, способным, можно сказать — идеальным наследником, который в полной мере оправдает их ожидания. Он постарается заменить им сына; сделает так, чтобы они как можно меньше горевали, потеряв Роберто, как можно быстрее забыли его. Брунетти знавал истории и похуже.

Он позвонил вниз, синьорине Элеттре, чтобы узнать имя и номер телефона девушки, которой Маурицио сломал руку. Она сказала, что ее координаты указаны на отдельном листке, после перечня холдингов Лоренцони. Брунетти открыл папку и нашел телефон Марии Терезы Бонамини и ее адрес где-то в Кастелло.

Он позвонил по указанному номеру и попросил синьорину Бонамини. Женщина, которая взяла трубку, ответила, что синьорина Бонамини на работе. Брунетти спросил ее, где работает Тереза, и та, не выразив ни малейшего удивления и даже не поинтересовавшись, кто звонит, сообщила ему, что она работает продавщицей в универмаге «Койн», в отделе женской одежды.

Брунетти решил, что будет лучше поговорить с девушкой с глазу на глаз; и поэтому, по привычке не сказав никому, куда направляется, покинул квестуру и заторопился к универмагу «Койн».

С тех пор, как десять лет назад там случился пожар, Брунетти приходилось брать себя в руки, прежде чем переступить порог универмага. Дело в том, что дочь его друга была одной из жертв этого пожара, произошедшего в результате халатности работника, который случайно поджег пластиковые листы. В считанные минуты здание было охвачено огнем, превратившись в наполненный дымом ад; тогда тот факт, что девушка погибла, задохнувшись в дыму, а не сгорела заживо, служил неким подобием утешения; сейчас, спустя годы, оставалась лишь скорбь по поводу ее нелепой гибели.

Брунетти поднялся на второй этаж по эскалатору и очутился… в шоколадном раю. Поскольку коричневый был выбран универмагом «Койн» цветом сезона, то вся женская одежда — юбки, блузки, платья, шляпки, аксессуары, была выдержана в безупречно коричневой гамме. К сожалению, девушки-продавщицы, в результате чьей-то непродуманной рекламной политики, тоже были облачены в коричневые платья, из-за чего они сливались с собственным товаром, сделавшись практически незаметными в этом безбрежном океане шоколадно-бежево-каштановых оттенков. К счастью, одна из них подошла к нему, отделившись от стойки с коричневыми платьями, у которой она, оказывается, стояла.

— Не подскажете, где я могу найти Терезу Бонамини? — спросил Брунетти.

Девушка повернулась и указала в глубь магазина.

— В отделе мехов, — и с этими словами она отошла к покупательнице в замшевом пиджаке, которая подозвала ее взмахом руки.

Следуя ее указаниям, Брунетти вскоре оказался между бесчисленными стойками с меховыми манто, шубками и жакетами; похоже, наступление теплой погоды никак не сказалось на уровне продаж. Это была настоящая гекатомба нынешних дней, жертвоприношение, совершенное по требованию моды — здесь была и шикарная блестящая норка, и лоснящаяся чернобурка, и еще какой-то густой мех, название которого Брунетти никак не мог запомнить. Несколько лет назад, на гребне очередной волны «роста национального самосознания», итальянская индустрия моды вдруг переключилась на выпуск изделий из искусственного меха, и какое-то время женщины с восторгом поддерживали эту идею, покупая так называемую «la peilliccia ecologica». Но аляповатые, грубо сработанные искусственные шубы даже отдаленно не походили на настоящие; да и цену, достаточно, в общем-то, высокую, никак нельзя было сопоставить с ценой на изделия из натурального меха. Так что тщеславию модниц был нанесен ощутимый удар; и, не желая с этим мириться, они скорее из принципа, нежели из каких-либо других соображений, быстренько переключились на привычные норковые и шиншилловые шубки; что касается искусственных изделий, то они достаточно быстро вышли из моды и были раздарены в качестве гуманитарной помощи беженкам из Боснии и нуждающимся женщинам — тем, что убирают общественные туалеты или моют полы в больницах. Хуже того, они превратились в экологический кошмар, груду практически не разлагающейся пластмассы. А натуральные меха… С триумфом вернулись на прилавки магазинов.

— Si, signore? — раздумья Брунетти о человеческом тщеславии были прерваны появлением синьорины Бонамини. Это была синеглазая, белокурая, очень высокая девушка, почти с него ростом.

— Синьорина Бонамини?

— Да, это я, — ответила она, окинув его внимательным, настороженным взглядом.

— Я хотел бы поговорить с вами о Маурицио Лоренцони, синьорина, — пояснил Брунетти.

На ее лице произошла разительная перемена; пассивное любопытство сменилось неподдельным раздражением, если не тревогой.

— А в чем дело? Все ведь улажено. Можете спросить у моего адвоката.

Брунетти сделал шаг назад и вежливо улыбнулся.

— Простите, синьорина. Я забыл представиться, — он выудил из кармана портмоне и раскрыл его, чтобы она смогла увидеть удостоверение с фотографией, — я комиссар Гвидо Брунетти, и мне бы очень хотелось поговорить с вами о Маурицио. Не надо адвоката. Я просто хочу задать вам несколько вопросов.

— Каких еще вопросов? — настороженно спросила она.

— Самых обыкновенных. Что он за человек, какой у него характер…

— А зачем вам нужно это знать?

— Как вы, вероятно, уже знаете, недавно было найдено тело его брата, и нам пришлось возобновить расследование дела о похищении. Так что теперь приходится идти по второму кругу, опрашивая всех, кто его знал, собирая информацию о его семье…

— Так это не по поводу руки? — с явным облегчением спросила она.

— Нет, синьорина. Мне известно об этом инциденте, но сейчас я не намерен это обсуждать.

— Имейте в виду, у меня и в мыслях не было угрожать ему или предъявлять иск о возмещении вреда. Это был несчастный случай.

— Но ведь он сломал вам руку, не так ли? — спросил Брунетти, с трудом подавляя желание взглянуть на ее опущенные руки.

Будто бы прочитав его мысли, она подняла левую руку и помахала ею перед носом Брунетти, сжимая и разжимая пальцы.

— Видите, с рукой все в порядке, видите? — спросила она с торжествующим видом.

— Вижу и очень этому рад, — ответил Брунетти и снова улыбнулся, — но почему вы вдруг упомянули об адвокате?

— Дело в том, что, когда это случилось, я подписала соглашение, в котором сказано, что я никогда не обращусь в суд с жалобой, не стану предъявлять никаких претензий. Это и в самом деле был несчастный случай, правда, — проговорила она с неожиданной теплотой, — я как раз выбиралась из машины с его стороны, он меня не заметил и захлопнул дверь.

— Тогда зачем понадобилось подписывать это соглашение, коль скоро это был несчастный случай?

Она пожала плечами:

— А бог его знает. Его адвокат велел ему так поступить. Я и подписала.

— Вам за это заплатили? — спросил Брунетти. После этого вопроса Брунетти вся ее непринужденность разом улетучилась.

— В этом нет ничего противозаконного, — процедила она с видом человека, который имеет богатый опыт общения с адвокатами.

— Знаю, синьорина. Разумеется, нет. Элементарное любопытство, знаете ли. Это не имеет никакого отношения к теме нашего с вами разговора. Как вы помните, я собирался расспросить вас о Маурицио.

— У вас есть такая же чернобурка сорокового размера? — раздался позади них женский голос.

На лице синьорины Бонамини появилась дежурная улыбка.

— К сожалению, нет, синьора. Все размеры распроданы. Остался только сорок четвертый.

— Нет, нет, это мне не подойдет, — рассеянно пробормотала женщина и неторопливо продефилировала в отдел женского платья.

— А вы были знакомы с его кузеном? — спросил Брунетти, когда синьорина Бонамини снова повернулась к нему.

— С Роберто, что ли?

— Да.

— Нет, никогда с ним не встречалась, но Маурицио время от времени говорил мне о нем.

— И что же он о нем говорил? Не можете вспомнить?

Она немного помолчала, обдумывая его вопрос.

— Нет. Не могу. По всей видимости, ничего особенного.

— Тогда не могли бы вы мне сказать, исходя из того, как Маурицио о нем отзывался, у них были хорошие отношения?

— Они были братьями, — веско ответила она, считая, по-видимому, что этого вполне достаточно.

— Мне это известно, синьорина, но не могли бы вы вспомнить слова Маурицио или, быть может, ваше собственное впечатление, сейчас уже не важно, — словом, его мнение о Роберто. — Брунетти пустил в ход еще одну ободряющую улыбку.

Она задумчиво подняла руку и расправила норковый жакет.

— Ну… — неуверенно начала она, затем смутилась и замолчала; наконец, собравшись с мыслями, сказала: — Если начистоту, то у меня создалось такое впечатление, что Маурицио был им недоволен.

У Брунетти хватило ума не перебивать ее и дать ей закончить свою мысль.

— Был однажды такой случай, — они отправили его, Роберто то есть, — в Париж. По-моему, это был Париж. Большой город, сами понимаете, Лоренцони вели там какие-то важные переговоры. Я, в общем-то, так до конца и не поняла, что там у них произошло, но Роберто открыл какую-то посылку или что-то в этом роде или подсмотрел что-то в контракте, а потом проболтался об этом кому не следует. Как бы то ни было, контракт не был подписан.

Она взглянула на Брунетти; от нее не укрылось нескрываемое разочарование, отразившееся на его лице.

— Знаю, знаю, в этом нет ничего особенного, — поспешно добавила она, — но Маурицио прямо с цепи сорвался, когда узнал об этом, — она еще немного помолчала, тщательно обдумывая следующие слова, — у него, по правде сказать, тот еще характер, у Маурицио.

— И ваша рука?…

— Нет, — поспешно возразила она, — говорю же вам, это был несчастный случай. Он не нарочно это сделал. Можете мне поверить, если бы это было не так, то я уже на следующее утро прямо из больницы отправилась бы в полицейский участок. — Она снова подняла зажившую руку и поправила жакет. — Маурицио может выйти из себя. Наорать. Но я никогда не слышала, чтобы он кого-нибудь ударил. Но когда он выходит из себя, разговаривать с ним бесполезно; будто бы он — это уже не он.

— А какой он, когда он — это он?

— О, он очень серьезный. Даже слишком. Потому-то я и перестала с ним встречаться; то он позвонит и скажет, что у него много работы и что он задержится в офисе допоздна, а то вдруг притащит на ужин какого-нибудь очередного клиента… А когда еще случилось это… — Она махнула рукой, негласно давая ему понять, что она имеет в виду. — Словом, я сказала ему, что не хочу его больше видеть.

— И как он на это отреагировал?

— По-моему, он обрадовался до чертиков, особенно после того, как я сказала, что подпишу все необходимые бумаги, как требовали его адвокаты.

— И вы с тех пор так ни разу и не увиделись?

— Нет. Сталкиваемся иногда на улице, сами знаете, как это бывает; «привет», «привет», и больше ничего. Даже не останавливаемся, чтобы поболтать, расспросить, как дела, как жизнь, что-то в этом роде. Ничего подобного.

Брунетти снова вытащил из кармана портмоне и протянул ей свою визитку.

— Синьорина, если вы еще что-нибудь припомните, будьте добры, позвоните, пожалуйста, в квестуру, ладно?

Она взяла карточку и рассеянно сунула ее в кармашек коричневой кофточки.

— Разумеется, — равнодушно процедила она, и Брунетти усомнился, что его визитка доживет до обеденного перерыва.

Пожав синьорине руку и распрощавшись, Брунетти проделал обратный путь мимо стоек с мехами и направился к эскалатору. Уже на выходе он задумался о том, сколько сокрытых от налоговой полиции миллионов лир было выплачено синьорине Бонамини в обмен на ее подпись. Но, как он всегда напоминал себе в таких случаях, уклонение от уплаты налогов не входило в сферу его компетенции.

19

Не успел Брунетти войти в вестибюль квестуры после обеденного перерыва, как охранник сообщил ему, что Патта хочет его видеть. Опасаясь, что Скарпа уже успел пожаловаться своему покровителю, Брунетти, не теряя ни минуты, поднялся к вице-квесторе.

Но, если даже лейтенант Скарпа и сказал что-нибудь, Патта не подал виду. Брунетти с удивлением заметил, что тот пребывает в благодушном настроении, что случалось крайне редко и вообще было для него нетипично. Что-то здесь не так, подумал Брунетти и сразу обратился в слух.

— Ну, как продвигается расследование дела об убийстве Лоренцони, Брунетти? — осведомился Патта, как только тот уселся напротив него. — Есть какие-нибудь результаты?

— Пока нет, сэр, но у нас есть несколько значительных зацепок. — Эта тщательно взвешенная ложь, как показалось Брунетти, позволила бы создать иллюзию, что вице-квесторе в курсе всех подробностей, и вместе с тем предотвратила бы дальнейшие расспросы с его стороны.

— Отлично, отлично, — закивал Патта.

Брунетти этого было вполне достаточно, чтобы сделать вывод, что его ни капельки не интересуют ни Лоренцони, ни само расследование; его мысли были явно заняты чем-то другим, и ему не терпелось об этом сообщить. Брунетти помолчал; долгий опыт общения с Паттой подсказывал ему, что порой тот предпочитал, чтобы новости из него вытягивали клещами. Как бы там ни было, Брунетти не собирался ему в этом помогать.

В конце концов Патта не выдержал:

— Это по поводу передачи, Брунетти.

— Да, сэр? — учтиво откликнулся Брунетти.

— Той самой, которую готовит съемочная группа с телеканала RAI. Передача будет посвящена работе полиции.

Брунетти начал смутно припоминать что-то о готовящейся телепередаче, посвященной работе полиции. Съемки должны были проходить в Падуе. Несколько недель назад ему прислали письмо, в котором спрашивали, не хочет ли он выступить в качестве консультанта. А может, он предпочтет роль комментатора? Брунетти выбросил письмо в корзину для мусора и благополучно забыл о нем, равно как и о самой передаче.

— Да, сэр? — повторил он не менее учтиво.

— Им нужен ты.

— Прошу прощения, сэр?

— Им нужен ты. В качестве консультанта. Еще им нужно, чтобы ты дал продолжительное интервью о работе полицейской системы в целом.

Брунетти подумал о работе, которая ждала его, о расследовании, которое он вел.

— Но ведь это какой-то абсурд, — сказал он.

— То же самое я им и сказал, — поддержал его Патта, — сказал, что им нужен кто-нибудь с большим опытом, с более широким взглядом на работу полиции, — словом, человек, способный оценить нашу работу в целом, а не как серию отдельных правонарушений и мелких частных случаев.

Одной из особенностей характера вице-квесторе, наиболее раздражавших Брунетти, было то, что те дешевенькие мелодрамы, которые он так любил разыгрывать, были еще, ко всему прочему, написаны никудышным сценаристом.

— И как они на это отреагировали, сэр?

— Сказали, что им нужно позвонить в Рим, поскольку предложение поступило именно оттуда. Скорее всего, они свяжутся со мной завтра утром. — Судя по его тону, он задал Брунетти вопрос и ждал немедленного ответа.

— Не могу себе представить, сэр, кому могло прийти в голову предложить мою кандидатуру. Честно признаться, мне это не по душе, и я бы предпочел не ввязываться в это дело.

— Я так им и сказал, — ответил Патта, но, поймав неподдельное удивление, отразившееся на лице Брунетти, поспешно добавил: — Я ведь знал, что ты не захочешь, чтобы тебя отрывали от этого дела Лоренцони, особенно после возобновления расследования.

— И? — спросил Брунетти.

— Я взял на себя смелость предложить им другую кандидатуру.

— Человека с большим опытом?

— Естественно.

— Кого? — без обиняков спросил Брунетти.

— Себя, разумеется, — отвечал Патта ровным тоном, как будто давал инструкции, как если бы он докладывал о точке кипения воды.

И хотя Брунетти не испытывал ни малейшего желания участвовать в этой передаче, он сразу же закипел от этого потрясающего самодовольства, от уверенности Патты, что он может вот так, запросто принимать подобные решения.

— Эта студия находится в Падуе, если я не ошибаюсь? — спросил он.

— Ну да; а какая тебе, собственно, разница? — удивился Патта.

Тут Брунетти словно черт дернул за язык, и он сказал:

— Тогда, по всей вероятности, их передача в первую очередь предназначена для аудитории округа Венето, и вполне возможно, что они захотят, чтобы в ней принял участие кто-то из местных; сами понимаете, тот, кто говорит на местном диалекте или по крайней мере производит впечатление человека, который здесь родился и вырос.

Все благодушие Патты сразу как ветром сдуло.

— Сомневаюсь, чтобы это имело какое-либо значение. Преступность есть преступность, и потому должна рассматриваться в масштабах всей страны, а не отдельно взятой провинции, как ты, по всей видимости, считаешь. — Его маленькие глазки недобро сощурились, и он осведомился: — Ты, случайно, не состоишь в Северной лиге, нет?

Брунетти, разумеется, в ней не состоял, но его возмутило то, что Патта задает ему подобные вопросы. Что он себе позволяет, в конце концов? Пропустив бестактность Патты мимо ушей, он сказал:

— Я и не предполагал, что вы позвали меня сюда, чтобы затевать политическую дискуссию, сэр.

Патте, перед мысленным взором которого уже маячила заманчивая перспектива появления на телеэкране, стоило большого труда сдержать закипающий в нем праведный гнев.

— Нет, не собирался, но я хотел обратить твое внимание на опасность подобного рода убеждений. — Он поправил папку у себя на столе и вдруг как ни в чем не бывало спокойно осведомился: — Ну и что мы, по-твоему, будем делать со всей этой белибердой?

Брунетти всегда обращал внимание на особенности речи; вот и сейчас его позабавило, во-первых, то, с какой легкостью Патта употребил местоимение «мы», а во-вторых, то, как он пренебрежительно отозвался о телепередаче как о «белиберде». Ему наверняка до смерти хочется стать героем экрана, подумал Брунетти.

— Когда они позвонят, передайте им, что мне это неинтересно.

— А потом что? — спросил Патта и вызывающе воззрился на Брунетти: посмотрим, мол, что ты на это скажешь.

— А потом поступайте по вашему усмотрению, сэр.

На лице вице-квесторе было написано, что он не верит ни единому слову Брунетти. В прошлом он уже не раз зарекомендовал себя как человек непредсказуемый; один раз заявил, что картинка, висевшая у них на кухне, принадлежит кисти самого Каналетто; в другой раз наотрез отказался от повышения и перевода в Рим — а ведь мог бы работать там на самого министра внутренних дел! А теперь еще это, безумие чистой воды, слыханное ли дело — упустить шанс появиться на экране телевизора!

— Очень хорошо. Если это твое окончательное решение, я им так и передам. — Патта принялся с деловым видом перекладывать у себя на столе какие-то бумажки, тем самым создавая видимость деятельности; это уже вошло у него в привычку. — Так что там у тебя с Лоренцони?

— Я поговорил с племянником и еще с некоторыми людьми, которые его знают.

— Зачем? — с нескрываемым удивлением спросил Патта.

— Потому что он единственный наследник. — Брунетти не был окончательно в этом уверен, но, за неимением другой кандидатуры, надеялся, что не ошибается на этот счет.

— Ты хочешь сказать, что он причастен к убийству собственного брата, так, что ли? — спросил Патта.

— Нет, сэр. Я хочу сказать, что он единственный человек, которому была бы на руку его смерть, так что, думаю, его следовало бы допросить.

Патта промолчал. Было непонятно, то ли он обдумывает эту небезынтересную теорию о том, что личный интерес может послужить мотивом для убийства, то ли насколько эта теория может ему самому пригодиться в дальнейшем.

— Что-нибудь еще?

— Очень немного, — признался Брунетти, — я хотел бы опросить еще нескольких человек, а потом — снова побеседовать с родителями.

— Роберто, что ль? — не понял Патта.

У Брунетти так и чесался язык ответить «нет, Маурицио», но он сдержался.

— Да, с ними.

— Я думаю, ты отдаешь себе отчет в том, что это за фигура, — предостерегающе пробурчал Патта.

— Лоренцони?

— Граф Лоренцони, — поправил его Патта. Несмотря на то, что итальянское правительство давным-давно упразднило дворянские титулы, покончив с графами, маркизами и прочей знатью, Патта принадлежал к числу тех, кто привык лобызать руки титулованным господам.

Брунетти оставил его последнее замечание без внимания.

— Мне бы очень хотелось снова с ним побеседовать. А заодно и с его женой.

Патта открыл было рот, чтобы возразить, но потом, по всей видимости, вспомнив о Падуе и телепередаче, благосклонно кивнул:

— Только будь там с ними помягче, договорились?

— Да, сэр, — ответил Брунетти. На какое-то мгновение у него мелькнула шальная мысль заикнуться насчет повышения Бонсуана, но он придержал язык и встал. Патта снова принялся перебирать бумажки у себя на столе, оставив без внимания прощальный кивок Брунетти.

Синьорина Элеттра еще не вернулась, и поэтому Брунетти прошел в комнату, где сидели офицеры, надеясь застать там Вьянелло. Увидев, что сержант на месте, Брунетти сказал:

— Думаю, настало время поговорить с теми ребятами, которые в свое время угнали машину графа Лудовико.

Вьянелло загадочно улыбнулся и кивнул в сторону кипы бумаг у себя на столе. Увидев четкую безупречную печать, сделанную на лазерном принтере, Брунетти спросил:

— Элеттра?

— Нет, сэр, но я позвонил той девчонке, что встречалась с Роберто, а она начала вопить, что полицейские ее уже достали и что она все уже вам рассказала, но я все равно попросил назвать их имена, а уж потом нашел адреса.

Брунетти взглянул на листок: чистенький, аккуратный, никаких каракулей и помарок; столь характерных для Вьянелло.

— Она учит меня компьютерной грамоте, — с нескрываемой гордостью сообщил Вьянелло.

Брунетти взял листок со стола и, держа его на расстоянии вытянутой руки, прищурил глаза, пытаясь разобрать мелкий шрифт.

— Вьянелло, тут всего две фамилии с адресами. Неужели для этих целей понадобился компьютер?

— Сэр, если вы внимательно посмотрите на адреса, то увидите, что один из них сейчас находится в Генуе, отбывает там воинскую повинность. Я это узнал с помощью компьютера.

— О, — только и нашелся что сказать Брунетти. Он еще раз внимательно посмотрел на листок. — А другой?

— Другой сейчас здесь, в Венеции, и я уже успел с ним поговорить, — обиженно пробормотал Вьянелло.

— Молодец, — похвалил его Брунетти, зная, что только это слово может его как-то утешить, — и что же он рассказал тебе о машине? И о Роберто?

Вьянелло взглянул на Брунетти; хмурое выражение разом слетело с его лица.

— Да ничего нового; все, что уже говорили другие. Что Роберто был маменькин сынок, у которого денег куры не клюют, что у него голова была ничем не занята. Я спросил его насчет машины; сначала он все отрицал, но когда я пообещал, что ему за это ничего не будет, что мы просто хотим кое-что прояснить, он рассказал, что Роберто попросил их угнать папину машину. Якобы чтобы тот обратил наконец на него внимание. Ну, разумеется, напрямую он так не сказал; это и так было ясно. Судя по тону этого парня, ему было даже жаль его, Роберто то есть.

Увидев, что Брунетти собирается что-то сказать, он посчитал нужным пояснить свои последние слова:

— Нет, не потому, что Роберто умер; по крайней мере не только поэтому. Ему было жаль, что Роберто приходилось пускаться во все тяжкие, чтобы привлечь к себе внимание своего папаши; что он на самом деле был очень одинокий и никому не нужный, вот.

Брунетти неопределенно хмыкнул, и Вьянелло продолжал:

— Они доехали до Вероны, оставили там машину, а затем на поезде вернулись домой. Роберто им за это заплатил, даже в ресторан пригласил потом.

— А после того случая они продолжали дружить?

— Видимо, так, хотя этот Никколо Пертузи, — я давно знаю его дядю, и тот уверяет, что Никколо замечательный мальчик, — так вот, Никколо сказал мне, что в последние недели перед похищением Роберто будто подменили. Он стал скучным, вялым, перестал шутить; только и жаловался, как ему плохо, да рассказывал о врачах, к которым ходил.

— А ведь ему был всего двадцать один, — заметил Брунетти.

— Знаю. Тем более странно, правда? Интересно, был ли он на самом деле болен. — Вьянелло вдруг засмеялся. — Моя тетка Лучия сказала бы, что это знак. Знак свыше, надо полагать.

— Нет, — решительно возразил Брунетти, — судя по всему, он был действительно болен.

И поскольку ни ему, ни Вьянелло было нечего к этому добавить, Брунетти кивнул и пошел к себе, вспомнив, что ему надо сделать один важный звонок.

Как обычно, он потратил добрых десять минут, объясняя бесчисленным секретаршам и медсестрам, кто он такой и что ему нужно, а потом еще пять, уверяя доктора Джованни Монтини, что это очень важно и сведения о Роберто Лоренцони ему просто необходимы. Прошло еще несколько минут, прежде чем медсестра по поручению доктора отыскала медицинскую карту Роберто.

Наконец, когда все было улажено, доктор сообщил Брунетти то, что он уже не раз слышал от других: усталость, головная боль, общее недомогание.

— А вам удалось выяснить причину его недомогания, доктор? — спросил Брунетти. — Согласитесь, это немного странно, когда у молодого человека в расцвете лет наблюдаются подобные симптомы.

— Это могла быть депрессия, — предположил доктор Монтини.

— Извините, но у меня создалось впечатление, что Роберто принадлежал к числу тех, кто подвержен депрессиям.

— Да, возможно, вы правы, — согласился доктор; Брунетти услышал, как тот листает медицинскую карту, — нет, не могу себе представить, что это могло быть, — признался он. — Хотя… Результаты лабораторных исследований наверняка все показали бы.

— Результаты лабораторных исследований? — удивленно переспросил Брунетти.

— Да, он был частным пациентом и поэтому сам оплачивал все медицинские услуги. Я выписал ему направления на целый ряд лабораторных исследований.

Брунетти подумал: а что, если бы к нему пришел человек с аналогичными жалобами, но по линии бесплатной системы здравоохранения? Наверняка он покинул бы кабинет доктора без единого направления. Но он, как всегда, оставил свои мысли при себе.

— Если я не ослышался, вы сказали «показали бы»?

— Да, вы не ослышались. Результатов анализов в его карте нет.

— А вы можете объяснить, почему так получилось?

— Поскольку Роберто не позвонил, чтобы записаться на повторную консультацию, думаю, мы так и не забрали их из лаборатории.

— А сейчас это можно будет сделать?

— Ну… вообще-то это не по правилам… — протянул доктор с явной неохотой.

— Но вам-то это наверняка будет по силам, доктор?

— Не понимаю, чем это сможет вам помочь.

— Доктор, на данном этапе любая информация о мальчике сможет помочь нам разыскать тех, кто его убил. — Опыт подсказывал ему, что, как правило, естественная смерть оставляла большинство людей равнодушными, но стоило заговорить об убийстве, отношение сразу менялось.

Доктор долго молчал, собираясь с мыслями, и наконец спросил:

— А вы можете… м-м… сделать официальный запрос?

— Да, разумеется, можем, но, я надеюсь, вы понимаете, это очень долгий и трудоемкий процесс. Доктор, вы могли бы сэкономить нам кучу времени, а заодно и спасти нас от всей этой бумажной волокиты, если бы сами сделали этот запрос.

— Ну что ж, думаю, это возможно… — пробормотал доктор Монтини. Ему явно не хотелось брать на себя этот труд.

— Огромное вам спасибо, доктор, — сказал Брунетти и продиктовал ему номер факса квестуры.

Поняв, что деваться некуда и пути к отступлению отрезаны, доктор решился на маленькую месть:

— Но в таком случае не раньше конца недели! — И, прежде чем Брунетти успел хоть что-то сказать, положил трубку.

20

Помня о просьбе или, точнее сказать, о предостережении Патты быть с Лоренцони «помягче», Брунетти набрал номер мобильного телефона Маурицио и спросил, удобно ли будет заглянуть сегодня вечером, чтобы поговорить с родителями Роберто.

— Сомневаюсь, что тетя будет в состоянии вас принять, — сказал Маурицио; его голос заглушал какой-то шум — судя по всему, уличного движения.

— Тогда мне нужно поговорить с вашим дядей, — решительно сказал Брунетти.

— Мы ведь уже говорили с вами, да и не только с вами, со всеми полицейскими на свете; все эти два года мы только и делали, что говорили, говорили, а что толку? Куда это нас привело? — Брунетти чувствовал, что Маурицио хотел съязвить, но в его голосе слышалась боль.

— Я понимаю, что вы сейчас чувствуете, — сказал Брунетти, отдавая себе отчет в том, что солгал, — но мне нужна дополнительная информация, которой располагаете только вы и ваш дядя.

— Что за информация?

— О друзьях Роберто. Еще кое о чем… О вашей финансовой деятельности, например.

— А что с нашей финансовой деятельностью? — На сей раз Маурицио пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум, доносившийся из трубки; судя по всему, это был голос из динамика, объявлявший остановки.

— Где вы сейчас находитесь? — спросил Брунетти.

— На восемьдесят втором, — отвечал Маурицио, — как раз подъезжаем к Риальто. Так что там с нашей финансовой деятельностью?

— Похищение вашего брата могло иметь к ней самое непосредственное отношение.

— Но ведь это же чушь, чистой воды бессмыслица! — с жаром заговорил Маурицио; но его заглушил тот же металлический голос, объявивший, что следующая остановка — мост Риальто.

— В котором часу я могу прийти и поговорить с вами? — спросил Брунетти, сделав вид, что не расслышал его возражений.

В трубке повисло молчание. Какое-то время оба слушали, как голос объявляет то же самое, но уже по-английски. Наконец Маурицио бросил: «В семь», и на этом связь прервалась.

Разумеется, мысль о том, что финансовая деятельность Лоренцони могла иметь какое-то отношение к похищению Роберто, была лишена всякого смысла; как раз наоборот, именно предпринимательство, приносившее немалые прибыли, и повлияло на выбор похитителей. Роберто был для них лакомым кусочком, за который можно было получить немалые деньги. Исходя из того, что Брунетти узнал о нем, было маловероятно, что кому-то пришло бы в голову похитить его, чтобы лишний раз с ним побеседовать, или ради того, чтобы насладиться его обществом. Эта мысль лишь мелькнула в его голове, но этого было достаточно, чтобы он устыдился. Боже милостивый, мальчику был только двадцать один год, когда он погиб от пули, пущенной в затылок!

Неожиданно для самого себя Брунетти вдруг вспомнил, как много лет назад рассказал Паоле о том, что с тех пор, как Алвизе влюбился, парня будто подменили. Алвизе был самым тупым, самым заурядным полицейским во всей квестуре; а теперь он с восторгом расписывал достоинства своей избранницы или жены, сейчас Брунетти уже не мог вспомнить точно. Но тогда он смеялся над Алвизе, над его нелепой любовью, над самой мыслью, что такая бездарь может влюбиться. Смеялся до тех пор, пока Паола не сказала ему ледяным тоном:

— То, что ты мнишь себя образованней этого парня, еще не значит, что он не способен на глубокие, искренние чувства.

Смущенный, он сначала попытался было настоять на своем, но в том, что касалось философских вопросов, Паола была непреклонна.

— Конечно, нам очень удобно думать, что им, этим недоразвитым, как ты выражаешься, присущи только негативные эмоции, такие, как ненависть, зависть, злоба. Конечно, это само собой разумеется! А мы, по-твоему, обладаем исключительным правом на любовь, нежность, верность и другие утонченные чувства? — Паола решительным жестом пресекла его попытку возразить и продолжала: — А тебе не приходило в голову, что они тоже способны любить, эти недалекие, заурядные, неотесанные, тупые, любить так же сильно, так же пылко, как и мы? Вся разница в том, что им не дано облечь свои эмоции в красивенькие слова, как это делают другие.

Внутренне он, конечно, понимал, что она была права, но ему потребовалось немало времени, чтобы это признать. Вот и сейчас он подумал: каким бы надменным и высокомерным ни казался граф, какой избалованной и испорченной — графиня, они были родителями ребенка, которого похитили и убили. И та боль, которую они испытывали, значила гораздо больше, нежели благородное происхождение, титулы и аристократические манеры.

Ровно в семь он прибыл в палаццо; на этот раз его впустила горничная. Она провела его в ту же комнату, в которой его ждали те же люди. Только они уже были другие. Совсем не те.

Граф заметно осунулся; нос заострился, щеки ввалились. Маурицио утратил то, что принято называть свежестью юности; пожалуй, единственное, что придавало его чертам привлекательность. Даже пиджак на нем болтался, будто с чужого плеча.

Но хуже всех выглядела графиня. Она сидела на своем прежнем месте, но теперь казалось, будто кресло потихоньку проглатывает ее: так мало осталось от ее высохшего тела, сжавшегося между его массивными подлокотниками. Брунетти взглянул на нее, и у него внутри все похолодело, когда он увидел две темные впадины на ее висках, делавшие ее лицо похожим на череп. Костлявые руки с проступившими жилами перебирали бусинки четок.

Несмотря на то, что горничная громко представила его, когда он входил, никто из них никак на это не отреагировал. Брунетти почувствовал себя слегка обескураженным и потому решил начать разговор, обратившись сразу к обоим — и к графу, и к Маурицио:

— Я знаю, как вам сейчас тяжело, всем вам; знаю, какую боль вы испытываете, но мне необходимо еще кое-что выяснить, а именно: почему подобное могло произойти? Может, тогда я смогу понять, кто мог это сделать.

Графиня что-то сказала из своего угла, но так тихо, что Брунетти не расслышал. Он посмотрел в ее сторону; его взгляд поневоле упал на ее руки, перебиравшие четки.

— Не понимаю, что еще вам от нас нужно, — проговорил граф с плохо скрываемым раздражением.

— Теперь, когда выяснилось, что же все-таки на самом деле произошло, мы решили возобновить следствие, — терпеливо пояснил Брунетти.

— С какой целью? — требовательно осведомился граф.

— Чтобы найти тех, кто это сделал.

— Какое это теперь имеет значение?

— Чтобы подобное не повторилось опять.

— Им не удастся опять похитить моего сына. И опять убить его.

Брунетти бросил взгляд в сторону графини, пытаясь понять, улавливает ли она смысл разговора, но ему показалось, что она не поняла ни слова из того, что было сказано.

— Но ведь мы можем остановить их; помешать похитить и убить кого-нибудь другого. Возможно, чьего-нибудь сына.

— Нас это нимало не волнует, — сказал граф, и Брунетти поверил, что именно так оно и есть. Тогда он предпринял еще одну попытку, зная, что в большинстве случаев родственники жертв охвачены жаждой мщения.

— Неужели вы не хотите, чтобы они предстали перед судом и понесли заслуженное наказание?

Граф проигнорировал его слова и вполголоса обратился к племяннику. Поскольку Брунетти не мог видеть лица молодого человека, ему оставалось только догадываться, о чем они говорили, но тут граф снова повернулся к нему и спросил:

— Так что именно вы хотели узнать?

— Не приходилось ли вам иметь дело… — здесь Брунетти слегка замешкался, силясь подобрать подходящее слово, — короче говоря, не приходилось ли вам когда-либо иметь дело с компаниями или лицами, которые впоследствии оказались… нарушителями закона?

— Вы хотели сказать, с мафией? — без обиняков осведомился граф.

Брунетти кивнул.

— Так почему же так прямо и не сказать, черт побери? — взорвался граф.

Маурицио, шагнув к графу и подняв руку, хотел было вставить слово, но его пронизывающий взгляд остановил племянника. Рука Маурицио опустилась, и он отступил.

— Мафия так мафия, — согласился Брунетти, — вам когда-нибудь приходилось иметь с ней дело?

— Нет. По крайней мере, мне об этом ничего не известно.

— А как вы думаете, те компании, с которыми вы имели дело, могли быть как-то связаны с мафиозными структурами?

— Вы что, с Луны свалились? — побагровев, вскипел граф. — Само собой разумеется, я был в свое время связан с «представителями мафиозных структур», как вы выражаетесь! Это все-таки Италия! Как здесь, по-вашему, по-другому вести дела?

— Не могли бы вы уточнить, сэр? — вежливо осведомился Брунетти.

Граф выразительно вскинул руки, показывая, как он поражен такой вопиющей наивностью.

— Я закупал сырье у одной компании, которую впоследствии оштрафовали за сброс в Волгу отработанных отходов. Есть такая река в России, слышали? Президент одного из моих поставщиков сейчас отбывает срок в Сингапуре за использование детского наемного труда. Нанимал на работу десятилетних мальчишек и заставлял их вкалывать по четырнадцать часов в сутки! Другого, заместителя директора одного нефтеперерабатывающего завода в Польше, арестовали за сбыт наркотиков! — Во время этой бурной тирады граф мерил порывистыми шагами пространство перед холодным камином. Вдруг он внезапно остановился перед Брунетти. — Ну что, достаточно? Или что-нибудь еще?

— Похоже, все эти компании довольно-таки далеко отсюда, — мягко заметил Брунетти.

— Далеко?

— Именно далеко. Я имел в виду что-то поближе, по крайней мере, в пределах Италии.

У графа был такой вид, будто он слегка растерялся; он явно не знал, как отреагировать на последние слова Брунетти: то ли снова взорваться, то ли ответить по существу. Маурицио воспользовался моментом, чтобы вставить слово:

— Года три назад у нас были неприятности с поставщиками из Неаполя. — Брунетти бросил на него вопросительный взгляд, и тот продолжал: — Они поставляли нам запчасти для наших грузовиков, но, как позже выяснилось, они были краденые. Их таскали с грузовых кораблей, следующих транзитом через Неаполь.

— И что дальше?

— Мы отказались от их услуг и нашли другого поставщика.

— Это был крупный контракт? — поинтересовался Брунетти.

— Достаточно крупный, — вмешался граф.

— На какую сумму?

— Около пятидесяти миллионов лир в месяц.

— Как они на это отреагировали? Что сказали? Может, угрожали вам?

Граф презрительно пожал плечами:

— Вы что, не знаете, как это бывает? Слов было сказано много, но если вы имеете в виду угрозы… Нет, они нам не угрожали.

— Почему?

Граф промолчал; пауза затянулась настолько, что Брунетти был вынужден повторить свой вопрос:

— Как вы думаете, почему?

— Я порекомендовал их другому клиенту. Тоже грузоперевозчику.

— Вашему конкуренту?

— Сейчас у нас все конкуренты, — не без иронии заметил граф.

— А другие неприятности были? Может, с наемными рабочими? Может, у кого-то из них были связи с мафией?

Прежде чем граф успел ответить, Маурицио решительно отрезал:

— Нет.

Брунетти наблюдал за лицом графа, и от него не укрылось удивление, отразившееся на его лице, когда он услыхал ответ племянника.

Стараясь не падать духом, Брунетти повторил свой вопрос, на сей раз обращаясь непосредственно к графу:

— Может, вам все-таки было известно о ком-то, кто был как-то связан с мафией?

Граф решительно покачал головой:

— Нет. Нет. И еще раз нет.

Прежде чем Брунетти успел задать следующий вопрос, графиня вдруг прошелестела из своего угла:

— Это был мой мальчик. Я его так любила. — Когда Брунетти повернулся к ней лицом, она снова погрузилась в молчание и принялась перебирать четки.

Граф склонился над женой и нежно коснулся ее щеки. Она никак не отреагировала на его прикосновение; едва ли она вообще сознавала, что он рядом.

— По-моему, все это зашло слишком далеко, — сказал граф, выпрямляясь и выразительно глядя на Брунетти.

Но Брунетти интересовал еще один вопрос, и он не замедлил задать его:

— У вас есть его паспорт?

Граф снова замешкался с ответом, а Маурицио уточнил:

— Чей? Роберто?

Брунетти кивнул.

— Разумеется.

— Он сейчас здесь?

— Да, в его комнате. Я видел его там, когда мы… когда мы там прибирали.

— Вы не могли бы мне его принести?

Маурицио вопросительно посмотрел на графа; тот стоял неподвижно, как статуя, и хранил молчание.

Тогда Маурицио извинился и вышел; в течение добрых трех минут граф и Брунетти слушали монотонное «Аве Мария» графини и стук ударявшихся друг о друга бусинок четок.

Наконец Маурицио вернулся и протянул Брунетти паспорт.

— Может, желаете, чтобы я написал расписку?

Граф отверг его предложение нетерпеливым взмахом руки, и Брунетти сунул паспорт в карман брюк, даже не потрудившись в него заглянуть.

Из угла снова раздался голос графини, на этот раз прозвучавший неожиданно громко:

— Мы все ему отдали, все. Без него моя жизнь утратила всякий смысл, — произнесла она и снова забормотала «Аве Мария» под монотонный стук четок.

— Мне кажется, на сегодня для нее это более чем достаточно, — сказал граф, глядя на жену с нескрываемой болью. Брунетти подумал, что это было первое проявление чувств с его стороны за сегодняшний вечер.

— Да-да, — согласился Брунетти и поспешил к выходу.

— Я провожу вас, — вызвался граф. От Брунетти не укрылось, что Маурицио бросил на дядю многозначительный взгляд, однако тот, похоже, этого не заметил и заторопился к двери, чтобы придержать ее для Брунетти.

— Спасибо, — кивнул тот, обращаясь ко всем присутствующим в комнате, хотя, если честно, он сомневался, что кто-либо из них отдавал себе отчет, что он все еще здесь.

Граф провел его по коридору и распахнул входную дверь.

— Может, вы еще что-нибудь вспомнили, ваше сиятельство? Любая информация нам поможет.

— Нет. Нам уже ничего не поможет, — пробормотал граф, обращаясь скорее к самому себе.

— Если вы все же что-нибудь вспомните, будьте добры, позвоните мне, ладно?

— Не о чем тут больше вспоминать, — отрезал граф и захлопнул дверь, прежде чем Брунетти успел еще что-нибудь сказать.

Брунетти приступил к изучению паспорта Роберто Лоренцони только вечером, после ужина. Первое, что ему бросилось в глаза, была его толщина; в конце был вклеен дополнительный лист, сложенный гармошкой. Брунетти развернул его (лист оказался чуть ли не в руку длиной) и принялся изучать многочисленные визы. Перевернув лист, он увидел еще несколько штампов. Брунетти свернул лист и открыл паспорт на первой странице.

Документ был выдан шесть лет назад и ежегодно продлевался вплоть до исчезновения его хозяина. В паспорте были также указаны дата рождения Роберто, его рост, вес и адрес. Брунетти начал листать паспорт; естественно, визы стран — членов ЕС отсутствовали, но зато не было недостатка в других: США, Мексика, Колумбия, Аргентина. Далее в хронологическом порядке: Польша, Болгария и Румыния. Но потом хронологический порядок нарушался; создавалось впечатление, будто таможенные службы просто ставили штампы на первой попавшейся странице.

Брунетти сходил на кухню за бумагой и ручкой, а потом начал составлять список поездок Роберто, стараясь по возможности придерживаться хронологии. Через пятнадцать минут он исписал два листа: получилось две колонки с датами и названиями мест, которые посещал Роберто. Помимо всего прочего, ему пришлось сделать еще множество вставок, которые приходилось добавлять всякий раз, когда он натыкался на визу, проставленную наобум.

Выписав необходимую информацию со всех штампов, Брунетти переписал список набело: на этот раз у него получилось три листа. В последний раз, за десять дней до похищения, Роберто побывал в Польше, прилетев в Варшаву на самолете. Выездная виза свидетельствовала о том, что он пробыл там всего один день. Кроме того, за три недели до похищения он побывал в двух странах, названия которых были указаны на кириллице: по его представлению, в Белоруссии и Таджикистане.

Он прошел по коридору и остановился у дверей кабинета Паолы. Она бросила на него вопросительный взгляд поверх очков:

— Да?

— Как у тебя с русским?

— Ты имеешь в виду моего любовника или уровень языка? — осведомилась она, снимая очки и кладя ручку на стол.

— Твои шуры-муры с русским любовником меня не касаются, — улыбнулся Брунетти. — Я имел в виду твой уровень языка.

— Я бы сказала, нечто среднее между Пушкиным и дорожными указателями.

— А как у тебя с географическими названиями?

Она протянула руку за паспортом, который Брунетти держал в руке; подойдя к столу, он отдал ей паспорт, а сам встал позади нее и стал с рассеянным видом снимать шерстяную нитку с ее свитера.

— Что конкретно? — спросила Паола, беря в руки паспорт.

— На самой последней странице, на дополнительном листе.

Открыв паспорт, Паола развернула гармошку.

— Брест.

— Где это?

— В Белоруссии.

— У нас есть географический атлас? — поинтересовался Брунетти.

— По-моему, где-то был. В комнате Кьяры, если я не ошибаюсь.

Когда Брунетти вернулся с атласом, она уже переписала названия городов и стран на листок бумаги. Когда он положил атлас на стол, она сказала:

— Прежде чем мы его откроем, надо посмотреть, в каком году он был выпущен.

— А что, это важно?

— Многие названия изменились. И не только стран, но и городов.

Паола открыла атлас на титульной странице.

— Что ж, посмотрим, может, этот еще подойдет. Издан в прошлом году. — Она открыла алфавитный указатель, нашла Белоруссию, и снова перелистала атлас.

Некоторое время оба молча изучали маленькую страну, приютившуюся между Польшей и Россией.

— Это одна из бывших союзных республик, которые недавно заявили о прекращении существования СССР и провозгласили суверенитет.

— Жаль, что только русские способны провозгласить суверенитет, — вздохнул Брунетти, подумав о том, с какой радостью Северная Италия, провозгласив суверенитет, отделилась бы от Рима.

Паола уже привыкла к подобным замечаниям мужа и ничего не сказала; надев очки, она снова склонилась над картой. Наконец ткнула пальцем в искомый пункт:

— Вот он, твой Брест. Прямо на границе с Польшей. — Удерживая палец на Бресте, она продолжала искать. Через несколько секунд она снова ткнула пальцем в атлас. — А вот и второй город. Похоже, он всего в ста километрах от Бреста.

Брунетти положил открытый паспорт рядом с атласом и внимательно посмотрел на визы. Номера и даты были проставлены, в соответствии с западным стандартом, римскими цифрами.

— Всего за один день, — сказал он.

— В смысле?

— Он выехал из Польши в Белоруссию и пробыл там всего один день, а может, и еще меньше, а потом вернулся.

— По-твоему, это странно? Ты же сам говорил, что он был у отца кем-то вроде мальчика на побегушках. Может, ему поручили доставить какой-нибудь контракт или забрать посылку.

— М-м, — согласился Брунетти.

Он взял атлас и принялся листать страницы.

— Что ты ищешь?

— Хочу понять, каким путем он попал вот сюда, — ответил он, изучая карту Западной Европы и проводя пальцем по предполагаемому маршруту, — по всей вероятности, сначала через Польшу, а потом — через Румынию, если предположить, что ему пришлось добираться на машине.

— Сомневаюсь, что Роберто был из числа тех, кто станет трястись в автобусе, — прервала его Паола.

Держа палец на карте, Брунетти хмыкнул:

— …А потом минуя Австрию, и дальше — через Тарвизио и Удине.

— По-твоему, это принципиально?

Брунетти пожал плечами.

Паола, которой уже надоело возиться с атласом, сложила дополнительный лист, закрыла паспорт и протянула его Брунетти.

— Если это и в самом деле так для тебя важно, то все равно теперь ты уже не узнаешь. Он-то уж точно ничего тебе не скажет. — И снова погрузилась в книгу, которую читала до его прихода.

— «Гораций, много в мире есть того, что вашей философии не снилось», [28] — важно продекламировал Брунетти, вспомнив, как часто она цитировала ему эту фразу из «Гамлета».

— Ты это к чему? — осведомилась Паола, не в силах удержаться от улыбки. Она явно была довольна, что он выиграл этот раунд.

— Я это к тому, что мы живем в век пластика.

— Пластика? — удивленно переспросила она.

— И компьютеров.

Видя, что она все еще не может взять в толк, куда он клонит, Брунетти лукаво улыбнулся и сказал, подражая телевизионному диктору:

— …Никогда не покидайте вашего дома без пластиковой карты «Америкэн экспресс», — наконец, видя, что она догадывается, к чему он клонит, Брунетти добавил: — «…и тогда я смогу пойти по твоему следу…» — И тут Паола, поняв, наконец, что он имеет в виду, засмеялась, и они хором завершили фразу:

— …с помощью компьютера синьорины Элеттры.

21

— А что вы думали, за проститутку можно заплатить и кредиткой, — убеждала синьорина Элеттра недоумевающего Брунетти. Два дня спустя он стоял у стола синьорины, держа в руках распечатку на четырех листах. В ней были указаны все платежи, сделанные Роберто Лоренцони тремя разными кредитными карточками за два месяца до похищения.

С какой стороны ни посмотри, расходы были поистине огромные, в общей сложности около пятидесяти миллионов лир — больше, чем средний итальянец зарабатывает за год: фунты, доллары, марки, левы, злотые, рубли в пересчете на итальянские лиры.

Брунетти просматривал третью страницу: счет из отеля в Санкт-Петербурге. За два дня Роберто умудрился промотать четыре миллиона лир на услуги в гостинице. Можно было подумать, что все эти дни молодой человек не вылезал из номера, непрерывно заказывая завтраки, обеды, ужины и французское шампанское. Однако существовали еще астрономические счета из ресторанов и заведений, которые судя по названиям — «Розовый Фламинго», «Канкан», «Элвис», — принадлежали к категории дискотек и ночных клубов.

— Уверяю вас, иного и быть не могло, — настаивала синьорина Элеттра.

— Но расплачиваться «Визой» за проститутку? — не сдавался Брунетти.

— Ну и что? Банковские работники никогда этим не брезговали. Говорю вам, в большинстве стран Восточной Европы сейчас это вполне возможно. Это проходит как доставка напитков в номер или услуги прачечной или гладильной; все зависит от того, как они там, в отеле, решили это обозначить. Но суть в том, что именно таким образом они, что называется, «стригут купоны». А заодно и следят за постояльцами отеля. — Увидев, что Брунетти заинтересовался, она продолжала: — В вестибюлях этих дамочек пруд пруди. Внешне они ничем не отличаются от нас, я хотела сказать, европейцев. «Армани», «Гуччи», «Гэп» и все такое. Все, как на подбор, красавицы. Один из вице-президентов банка, где я работала, рассказывал мне, что как-то раз, года четыре назад, одна из таких подошла к нему и заговорила с ним по-английски. Безупречный английский, ни дать ни взять оксфордский профессор. Она зарабатывала около пятидесяти тысяч лир в год, преподавая английскую поэзию. Этих денег ей явно не хватало, и потому она решила приумножить свои заработки.

— А заодно и поупражняться в английском? — предположил Брунетти.

— Думаю, на этот раз в итальянском, сэр, — поправила его синьорина.

Брунетти снова взглянул на распечатку; он пытался мысленно нарисовать маршрут путешествия Роберто на восток и обратно, представляя себе карту Европы, которую они с Паолой изучали на днях. Он проследил весь его путь: как тот заплатил за бензин на заправке у границы с Чехословакией; сменил подвеску, выложив за нее немалые деньги где-то в Польше, потом еще раз заправился в городе, где получал въездную визу в Белоруссию. Счет за номер в гостинице в Минске — что-то невероятное, гораздо дороже, чем он заплатил бы за такой же номер в Риме или Милане, и очень дорогой обед. В счет были занесены три бутылки бургундского — единственное, что Брунетти смог разобрать, — так что, надо полагать, обедал Роберто не один. Возможно, это был один из тех деловых обедов, на которые его отец не жалел денег, лишь бы привлечь клиентов. Но в Минске?

Благодаря тому, что отчет был составлен в хронологическом порядке, ему также удалось проследить предполагаемый обратный путь Роберто, который он мысленно нарисовал: Польша, Чехословакия, Австрия и, наконец, Италия, где он заправился на пятьдесят тысяч лир в Тарвизио. Потом, за три дня до похищения, Роберто перестал пользоваться карточками, если не считать трех сотен лир, истраченных в аптеке около дома.

— Ну, и что вы думаете? — поинтересовался Брунетти у синьорины Элеттры.

— Признаться, он мне не очень-то симпатичен, — холодно бросила она.

— Почему, интересно?

— Потому что мне никогда не нравились мужчины, которые не платят по счетам.

— А он что, разве не платил?

Перелистав отчет, она вернулась к первой странице и ткнула пальцем в третью строчку, где было указано имя плательщика по всем счетам. «Корпорация Лоренцони».

— Стало быть, это корпоративная карточка.

— Для корпоративных расходов?

Брунетти кивнул.

— По крайней мере, мне так кажется.

— Тогда это что? — спросила она, указывая на счет в два миллиона семьсот тысяч лир из ателье мужской одежды в Милане. — Или вот это? Шикарная дорожная сумка за семьсот тысяч лир от «Боттега Венета».

— Но ведь это компания его отца, — попробовал возразить Брунетти.

Синьорина презрительно пожала плечами.

Брунетти был слегка озадачен; признаться, он и не думал, что синьорина Элеттра, женщина, как ему казалось, современная, без особых предрассудков, сочтет поведение Роберто предосудительным.

— Вы что, не любите богачей? — спросил он. — В этом все дело?

Она решительно покачала головой:

— Нет, дело вовсе не в этом. Просто меня тошнит от избалованных пустоголовых молокососов, которые проматывают папенькины денежки на шлюх. — Она подтолкнула бумаги в сторону Брунетти и отвернулась к своему компьютеру.

— Даже если этого «молокососа» убили?

— Это ничего не меняет, Dottore.

Брунетти был не в силах скрыть своего удивления и даже разочарования; он быстро собрал бумаги и вышел из приемной.

В аптеке он узнал, что рецепт, по которому Роберто покупал лекарства, был выписан их семейным врачом. Вне всякого сомнения, тот, как мог, пытался помочь мальчишке справиться с его слабостью и недомоганием. Никто в аптеке Роберто не запомнил; они даже не запомнили, кто именно приготовлял лекарство по рецепту.

Чувствуя, что зашел в тупик, сознавая только, что что-то тут неладно — и с самим похищением, и с семейством Лоренцони в целом, Брунетти решил еще раз воспользоваться связями своего могущественного тестя и позвонил графу Орацио. На этот раз трубку взял сам граф.

— Это я, — сказал Брунетти.

— Да, я понял. В чем дело? — спросил граф.

— Я тут подумал, не слышали ли вы чего-нибудь новенького о Лоренцони со времени нашей последней встречи?

— Да, я разговаривал кое с кем из моих знакомых. Говорят, его мать в ужасном состоянии, — сказал граф.

Из чьих-нибудь других уст это прозвучало бы как самая обычная сплетня, но граф просто констатировал факт.

— Да, я в курсе. Я видел ее.

— Мне очень жаль, — вздохнул граф, а затем добавил: — Она была восхитительная женщина. Я знаю ее тысячу лет, с тех пор, когда она еще не была замужем. Она была жизнерадостной, активной, веселой и… потрясающе красивой.

Удивляясь самому себе, что из-за нелепого предрассудка, связанного с их титулом и богатством, ему до сих пор не приходило в голову расспросить графа или Паолу об истории их семьи, Брунетти спросил:

— А его вы тоже давно знаете?

— Нет, я познакомился с ним только после того, как она вышла замуж.

— А мне всегда казалось, что с Лоренцони знакомы все.

Граф тяжело вздохнул.

— В чем дело? — спросил Брунетти.

— Это был отец Лудовико. Это он выдал евреев немцам.

— Да, знаю.

— Все знали, только доказать никто ничего не мог, так что, когда война закончилась, ему все сошло с рук. Но никто из нас не хотел с ним разговаривать. Даже его братья не хотели иметь с ним ничего общего.

— А Лудовико?

— Всю войну он прожил у родственников, в Швейцарии. Тогда он был еще малышом.

— А после войны?

— После войны? Его отец долго не протянул. Лудовико не пришлось с ним свидеться; он вернулся в Венецию только после его смерти. В наследство ему досталось немного: только титул да старый палаццо. Приехав, он сразу же помирился со своими родственниками. Даже тогда у всех создавалось такое впечатление, что он только и мечтал о том, как стать знаменитым, чтобы его имя было у всех на устах; чтобы навсегда стереть из памяти людей воспоминания о его отце.

— Похоже, он в этом преуспел, — заметил Брунетти.

— Да уж.

Брунетти догадывался, что Лоренцони не раз переходил дорогу его тестю и что тот оценивал его в первую очередь как конкурента по бизнесу. Именно поэтому он оставил без внимания его нелестный отзыв о графе Лудовико.

— А теперь?

— Теперь… Все, что у него осталось, это племянник. — Брунетти почувствовал, что ступил на зыбкую почву, поневоле затронув больной вопрос; ведь и у графа Орацио не было сына, который продолжил бы его род, не было даже племянника, чтобы продолжить его дело. У него была только дочь, да и то замужем за человеком, гораздо ниже ее по происхождению, полицейским, которому никогда не подняться выше звания комиссара.

Страшная, жестокая война, которая толкнула отца графа Лудовико на преступление против человечества, по сути дела на геноцид, вынудила отца самого Брунетти, вступив в ряды пехотного полка в звании капитана, отправиться в Россию для борьбы с врагами Италии в ботинках с бумажными подметками. В результате битва с суровой русской зимой была проиграна; и те немногие, кому удалось выжить, а среди них и отец Брунетти, провели не один год в сталинских лагерях. Тот седой потерянный человек, который вернулся в Венецию в 1949 году, прожил остаток своих дней на капитанскую пенсию; дух его был сломлен, и Брунетти, будучи еще мальчишкой, видел, что это уже не тот веселый, жизнерадостный человек, каким когда-то был его отец.

Отгоняя тяжелые воспоминания о войне, о том, какую роль она сыграла в судьбах самых разных людей, ломая и коверкая их жизни, Брунетти решил сменить тему:

— Я тут попытался поговорить с Паолой…

— Попытался?

— Это не так-то легко.

— Сказать кому-то, что любишь его?

Взволнованный тем, что графу так легко удалось угадать его мысли, Брунетти не нашелся, что ответить.

— Гвидо?…

— Да? — Брунетти приготовился выслушать горький упрек, но… в трубке вдруг повисло нелегкое молчание. Наконец граф решил нарушить тишину:

— Я тебя понимаю. Тогда… В общем, я не хотел тебя обидеть.

Граф больше ничего к этому не прибавил, и Брунетти расценил его слова как извинение. Он подумал, что в течение долгих двадцати лет они избегали говорить о том, что, хотя его брак и сделал их родственниками, друзьями они так и не стали; и вот теперь — подумать только! — спустя двадцать лет граф предлагал ему свою дружбу.

Пауза опять затянулась. И вдруг граф сказал:

— Будь осторожен с этими людьми, Гвидо.

— С Лоренцони?

— Нет. С теми, кто похитил их сына. А ведь он был смирный, как овечка. И Лоренцони могли заплатить им выкуп. Я просто забыл тебе рассказать. А ведь говорят, что…

— Что?

— Один мой знакомый сказал, что он якобы слышал, будто кто-то предлагал им деньги.

— Всю сумму?

— Да, ровно столько, сколько требовали захватчики. Под немыслимые проценты, разумеется. Но, в любом случае, деньги ему предлагали.

— Кто?

— Не важно.

— А вы сами в это верите?

— Да. Потому что не сомневаюсь, так оно и было. Но они все равно его убили. Я уверен, Лоренцони нашел бы способ передать им деньги; но они убили его прежде, чем он успел это сделать.

— А как он, по-вашему, смог бы это сделать? Он был под постоянным наблюдением; полиция не спускала с него глаз. — Брунетти знал об этом из материалов дела; не только сами Лоренцони, но и их вклады находились под пристальным наблюдением со стороны блюстителей правопорядка.

— Гвидо, ты же сам знаешь, людей у нас похищают чуть ли не каждый день и получают выкуп; и в большинстве случаев в полиции об этом и не догадываются. Это не так уж сложно, было бы желание.

И Брунетти знал, что это правда.

— А вы не знаете, он… или они… словом, те, кто предлагал графу деньги, как-то связывались с похитителями?

— Нет. После второго письма наступило затишье, и деньги ему не потребовались. Ты сам это знаешь.

Из материалов дела следовало, что в полиции не знали, что и думать: никаких зацепок, никакой информации от тайных осведомителей, даже никаких слухов! Мальчишку схватили средь бела дня, и он пропал, исчез, словно растворился в воздухе, и полиция так и не смогла напасть на его след до тех пор, пока его, а точнее, то, что от него осталось, не обнаружили на каком-то заброшенном поле.

— Вот поэтому я и говорю тебе: будь осторожен с ними, Гвидо. Если они убили его, зная наверняка, что получат деньги в любой момент, тогда… это страшные люди. Опасные люди.

— Я буду осторожен. Обещаю вам, — сказал Брунетти. Его вдруг резануло: как часто он, не отдавая себе отчета, говорил те же слова дочери этого человека. — И… Большое вам спасибо.

— Не за что. Если услышу что-нибудь новенькое, непременно тебе позвоню. — И с этими словами граф положил трубку.

Какой смысл похищать человека, чтобы потом отказаться от денег? — недоумевал Брунетти. Состояние здоровья Роберто накануне похищения, судя по рассказам очевидцев, вряд ли позволило бы ему оказать сопротивление или попытаться бежать. Он был весьма удобной жертвой для своих похитителей; но, несмотря на это, они убили его.

А тут еще эти деньги. Невзирая на усилия правительства, необходимая сумма была у графа в руках; а ведь граф был человеком искушенным, и у него было достаточно связей, чтобы найти способ передать их похитителям.

Но ведь третьего письма так и не последовало! Брунетти принялся перебирать груду бумаг у себя на столе, ища отчет с места преступления, сделанный полицией Беллуно. Он снова перечитал первые абзацы: по их словам, тело было едва прикрыто слоем земли всего в несколько сантиметров толщиной, что послужило одной из причин того, что труп стал легкой добычей для полевых грызунов. Заглянув в конец отчета, где находился конверт со снимками останков, Брунетти вытащил те, которые были сделаны непосредственно на месте преступления, и разложил их на столе.

Да, так оно и было: останки лежали практически на поверхности земли. На некоторых фотографиях он увидел то, что, по его представлению, напоминало обломки костей, торчавшие прямо из травы, рядом с бороздой, в той части, где поле еще не было вспахано. Да, похоже, злоумышленники торопились, закапывая свою жертву; будто их вовсе не беспокоило, что тело смогут запросто обнаружить.

И кольцо. Кольцо… Надо полагать, что Роберто, как и его подружка, подумал сначала, что их хотят ограбить, и спрятал его в карман, а потом забыл о нем. Теперь об обстоятельствах похищения Роберто и его смерти можно было только догадываться.

Его размышления были прерваны внезапным вторжением Вьянелло; тот буквально ворвался в его кабинет, запыхавшись оттого, что бежал вверх по лестнице.

— Что? Что случилось?

— Ло… Лоренцони… — задыхаясь, выговорил тот.

— Что?

— Он только что убил своего племянника.

22

Вьянелло был сам не свой; казалось, будто страшная новость потрясла его до глубины души. Какое-то время он не мог вымолвить ни слова; только охал и пыхтел, держась за дверной косяк, и, опустив голову, старался перевести дух. Отдышавшись, он продолжал:

— К нам только что поступил звонок.

— Кто звонил?

— Он сам. Лоренцони.

— Что произошло?

— Не знаю. Он разговаривал с Орсони. Сказал ему, что мальчишка напал на него и ему пришлось защищаться.

— Что-нибудь еще? — спросил Брунетти, быстро поднимаясь из-за стола и выскакивая в коридор. Они с Вьянелло устремились к входной двери и дальше — к полицейским катерам. Брунетти поднял руку, чтобы привлечь внимание охранника.

— Где Бонсуан? — закричал он. Услышав его встревоженный голос, несколько голов, как по команде, повернулись в его сторону.

— На улице, сэр.

— Я только что ему позвонил, — сказал Вьянелло, поравнявшись с Брунетти.

— Расскажи мне все, что тебе известно, — потребовал Брунетти, рывком распахивая стеклянную дверь.

Кивнув Бонсуану, Брунетти прыгнул в уже ожидавший его катер и повернулся, чтобы помочь Вьянелло забраться на судно, которое уже тронулось с места.

— Так что там еще? — настойчиво повторил Брунетти.

— Ничего. Больше он ничего не сказал.

— Как он на него напал? Что у него было в руках? — Брунетти возвысил голос, силясь перекричать рев мотора.

— Не знаю, сэр.

— А что, Орсони не догадался спросить? — разозлился Брунетти, срывая свой гнев на несчастном Вьянелло.

— Он сказал, что не успел. Что тот положил трубку. Просто сообщил о случившемся, и все. Сразу же положил трубку.

Брунетти нетерпеливо постукивал ладонью по борту катера, и тот, будто бы подчинившись ему, вышел в открытые воды Бачино и пересек кильватерную волну вблизи от кормы водного такси. Мотор взревел, катер сорвался с места, и под оглушительный вой полицейской сирены они помчались по Большому каналу, пока наконец не добрались до частной пристани палаццо Лоренцони.

Ворота пристани были открыты, но на причале не было никого видно. Вьянелло первым выпрыгнул из катера, но оступился на верхней ступеньке причала и, соскользнув на нижнюю ступеньку, провалился в воду чуть ли не по колено. Едва ли обратив на это внимание, он повернулся и, протянув руку Брунетти, помог ему быстро выбраться из катера; тот, поднапрягшись, вспрыгнул на верхнюю ступеньку, и они стремглав припустились к главному входу и через открытую дверь — направо, к освещенной лестнице, ведущей на второй этаж. Наверху их уже ждала горничная, знакомая Брунетти еще с прошлого раза. Бледная как смерть, она застыла в немом ужасе, согнувшись и охватив себя руками, будто у нее нестерпимо болел живот.

— Где он? — выпалил Брунетти.

Горничная молча показала рукой на другую лестницу в конце коридора. Брунетти и Вьянелло бросились по коридору и взбежали по лестнице. На первой площадке они остановились и прислушались: ничего не услышав, они поднялись еще на один марш и уже на самом верху услышали едва различимый звук, похожий на мужской голос. Голос доносился из-за двери, расположенной с левой стороны площадки.

Брунетти прошел прямо в комнату. Граф Лоренцони сидел подле своей жены, держа ее тоненькую ручку обеими руками, и что-то тихо ей говорил. Со стороны могло показаться, будто это обычная мирная сцена семейной жизни: пожилой человек, сидя рядом с женой, о чем-то мирно с ней беседует и держит ее за руку. Но когда они опустили глаза, то увидели, что его брюки по колени, равно как и туфли, пропитаны кровью; кровью были забрызганы его руки и манжеты рубашки.

— Боже правый, — прошептал Вьянелло.

Граф поднял глаза, посмотрел на полицейских, потом перевел взгляд на жену.

— Не волнуйся, милая, теперь все будет хорошо. Со мной все в порядке. Правда. Ничего не случилось.

Брунетти услышал тихое чмоканье, когда его забрызганные кровью ладони отпускали ее руку. Граф поднялся и пошел к дверям. Но лицо графини оставалось бесстрастным; очевидно, она так и не поняла, что он сидел рядом с ней, разговаривал, а потом ушел.

— Сюда, — сказал граф и, выйдя из комнаты, провел их к ступеням, по которым они спустились на нижний этаж. По коридору с мраморным полом они прошли к комнате, в которой Брунетти уже дважды беседовал с ним. Граф распахнул двери, но заходить внутрь он, похоже, не собирался. Не говоря ни слова, он отрицательно покачал головой, когда Брунетти кивком пригласил его войти. Брунетти шагнул в комнату. За ним — Вьянелло, не отступавший от него ни на шаг.

Войдя в комнату, Брунетти понял, почему граф отказался последовать за ними. Верхняя часть занавесей на дальнем окне была пропитана кровью и забрызгана ошметками мозгов. Тело молодого человека лежало на полу у окна, в позе эмбриона. Его лицо оставалось практически неповрежденным, задняя же часть головы просто отсутствовала. По всей вероятности, выстрел был произведен в упор, и ствол ружья, должно быть, упирался прямо в подбородок. Брунетти подметил это гораздо раньше, чем отвернулся от страшного зрелища.

Он прошел обратно по коридору, думая о том, что теперь делать, надеясь на то, что его неожиданный уход из квестуры натолкнет кого-нибудь на мысль о том, что надо прислать сюда оперативную группу.

Графа нигде не было видно. Вьянелло шагал следом за ним; он тяжело дышал; так же, как тогда, когда на одном дыхании взлетел к нему в кабинет.

— Позвонишь им, чтобы прислали оперативную группу?

Вьянелло хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле, и он молча кивнул.

— Тут должен быть еще один телефон, — сказал Брунетти. — Попробуй поискать в одной из спален.

Вьянелло снова кивнул.

— А вы?

— Вернусь обратно и поговорю с ними.

— С ними?

— Я хотел сказать: с ним.

На этот раз кивок Вьянелло свидетельствовал о том, что он пришел в себя. Он повернулся и зашагал обратно по коридору, стараясь не смотреть в сторону комнаты, где лежал труп Маурицио.

Брунетти буквально заставил себя вернуться в комнату и заглянуть внутрь. Ружье лежало на полу, справа от тела, его блестящее ложе находилось всего в нескольких сантиметрах от лужи крови, которая медленно растекалась по полу. Два небольших коврика, сбившиеся в кучу, валялись на полу: молчаливые свидетели недавней трагедии. Скомканный пиджак Маурицио, залитый кровью, валялся прямо под дверью.

Брунетти повернулся и, крепко затворив за собой дверь, вернулся по лестнице туда, где оставил графа и графиню. Они сидели на своих прежних местах, только теперь на руках графа не осталось и следа крови. Когда Брунетти вошел, тот снова посмотрел на него.

— Могу я с вами поговорить? — спросил Брунетти.

Граф кивнул и снова отпустил руку жены. В коридоре Брунетти обратился к графу:

— Где мы могли бы с вами поговорить?

— А чем здесь плохо? — ответил граф. — Здесь, по крайней мере, я смогу присматривать за ней.

— Она знает о том, что произошло?

— Она слышала выстрел, — отвечал граф.

— Отсюда? Из этой комнаты?

— Да, да. Но потом она спустилась вниз.

— Туда?! — Брунетти почувствовал, как у него внутри все похолодело от ужаса.

Граф кивнул.

— И она… видела его?

Граф равнодушно пожал плечами.

— Когда я услышал ее шаги, — как она в тапочках идет по коридору, — я быстро прошел к двери. Я испугался, что она меня увидит, и попытался чем-то его прикрыть.

Брунетти вспомнил о пиджаке, валявшемся у дверей, и удивился про себя, какой от него мог быть толк.

Внезапно граф повернулся и направился к дверям ближайшей комнаты.

— Может, нам все-таки лучше поговорить здесь, — сказал он, пропуская Брунетти внутрь. Из мебели там были только письменный стол, стул и книжный шкаф, набитый фолиантами.

Граф обессиленно опустился в кожаное кресло прямо у двери. Откинув голову на спинку, он моментально закрыл глаза. Потом открыл их и посмотрел на Брунетти. И опять ничего не сказал.

— Вы можете рассказать мне, что произошло?

— Вчера вечером мы с женой собирались ложиться спать. Было уже поздно. Я сказал Маурицио, что хочу серьезно с ним поговорить. Он был явно не в своей тарелке. Нервничал. И я, признаться, тоже. Я сказал ему, что начинаю сомневаться во всем, что касается похищения Роберто, что, обдумывая, как это произошло, я пришел к выводу, что это должны были быть люди, хорошо знавшие нашу семью, Роберто, чем он занимается. Зная о его планах на тот вечер, они и решили подкараулить его у ворот виллы.

Граф закусил губу и отвернулся в сторону.

— Я все ему высказал, все. Что больше ни на йоту не верю, что его похитили, чтобы потребовать за него выкуп.

Здесь он остановился и замолчал; и молчал до тех пор, пока Брунетти не выдержал:

— А он? Что он сказал?

— Сначала сделал вид, что не понимает, о чем я, сказал, что были письма с требованием выкупа; что же это может быть, если не похищение? — Оторвавшись от спинки кресла, граф резко выпрямился. — Маурицио прожил с нами большую часть своей жизни. Они с Роберто выросли вместе. Как-никак, он был моим наследником…

Граф не договорил; его глаза вдруг наполнились слезами.

— Вот потому-то я и… — произнес он так тихо, что Брунетти едва его расслышал. Но больше он ничего не сказал.

— Что еще случилось вчера вечером? — спросил Брунетти.

— Я потребовал, чтобы он рассказал мне, что он делал в то время, когда моего сына похитили.

— Но в материалах дела сказано, что он был здесь, с вами.

— Да, это так. Но я точно помню, что он отменил деловой ужин, назначенный на тот вечер. Словно он намеренно хотел провести этот вечер здесь, с нами.

— Тогда он никак не мог этого сделать, — заметил Брунетти.

— Но он мог заплатить кому-то, чтобы это сделали за него, — продолжал настаивать граф, и Брунетти не сомневался, что именно так он и думал.

— И вы ему об этом сказали?

Граф кивнул:

— Сказал, что даю ему время все хорошенько обдумать. О моих подозрениях. Что, в конце концов, он сам может пойти в полицию. — Граф снова выпрямился. — Или… поступить так, как подобает человеку благородному.

— Благородному?

— Да, благородному, — веско повторил граф, но так и не потрудился объяснить, что это значит.

— А потом?

— Вчера он целый день отсутствовал. Его не было в офисе, потому что я звонил туда и спрашивал. А потом… Вечером моя жена уже легла спать, и он… ворвался в комнату с ружьем, я подозреваю, он специально ездил за ним на виллу. И сказал… Сказал, что я был прав. Начал говорить гадости о Роберто, ни единого слова правды. — Здесь граф уже не мог удержаться от слез; они градом покатились по его щекам, и он даже не пытался вытереть их.

— …Он говорил, что Роберто был никчемным, избалованным бездельником, и что он, Маурицио, единственный, кто разбирается в делах компании, и поэтому все должно остаться ему одному. — Граф бросил испытующий взгляд на Брунетти, желая удостовериться, отдает ли тот себе отчет в том, какую змею он пригрел у себя на груди.

— …А потом он подошел ко мне вплотную с ружьем в руках. Сначала я ему не поверил, не поверил ни единому его слову. Но когда он сказал, что все будет выглядеть так, будто я сам это сделал… якобы от тоски по Роберто. И я знал, что на этот раз он не шутит.

Брунетти ждал.

Граф громко сглотнул и вытер лицо рукавом. На щеках остались следы крови Маурицио.

— …Он подошел ко мне вплотную, целясь мне в грудь, потом поднял дуло и приставил к моему подбородку. Сказал, что все обдумал и что это будет выглядеть именно так. — Граф снова замолчал, мысленно переживая эту ужасную сцену.

— Когда он это сказал, в голове у меня помутилось. Нет, не потому, что я испугался, что он меня убьет; а потому, что это будет сделано хладнокровно, потому что он заранее все спланировал. И еще из-за того, что… он сделал с Роберто.

Граф снова замолчал, погрузившись в тяжелые воспоминания. Брунетти осмелился задать вопрос:

— Что случилось дальше?

Граф молча покачал головой:

— Не помню. Кажется, я толкнул его, может, даже пнул ногой. Помню только, что я оттолкнул от себя ружье, отпихнул его плечом. Я пытался сбить его с ног; но ружье вдруг выстрелило, и я почувствовал… как меня заливает кровь. Его кровь. И еще что-то… — Он остановился и принялся судорожно отряхиваться, охваченный ужасом, вновь и вновь переживающий этот кошмар.

Он посмотрел на свои руки, на которых теперь не осталось и следа крови.

— …А потом я услышал, как жена спускается по лестнице ко мне в комнату и зовет меня. Помню, как она застыла в дверях, и я быстро подошел к ней. А потом… Больше я ничего не помню, в голове какой-то туман.

— Кто же тогда позвонил нам?

— Наверное, я. Думаю, так. И вот вы здесь.

— Как же вы с женой оказались наверху?

Граф снова покачал головой:

— Не помню. Ничего не помню, правда. С того момента, как увидел ее в дверях, и до того, как появились вы, у меня в голове словно провал какой-то.

Брунетти взглянул на этого человека; по сути дела, он в первый раз увидел его таким, какой он есть, — без мишуры, без ореола его богатства, знакомств и влиятельных связей; перед ним сидел немолодой изможденный мужчина с мокрым лицом, в рубашке, пропитанной кровью.

— Если вы желаете привести себя в порядок… — начал Брунетти. Больше ему было нечего сказать. Даже когда он говорил это, то отдавал себе отчет в том, что делает это зря, что нельзя снимать эту одежду, по крайней мере, до приезда оперативной группы. Но сама мысль о том, что графа будут фотографировать в таком виде, была отвратительна, и потому он повторил:

— Может, вы желаете переодеться?

Сначала ему показалось, что граф сконфузился, но потом он окинул себя взглядом, и на его лице появилась гримаса отвращения.

— Господи, — прошептал он. Опершись на подлокотники, граф поднялся на ноги и неловко застыл, расставив руки, будто боясь прикоснуться к измаранной кровью одежде.

Заметив, что Брунетти внимательно наблюдает за ним, граф смущенно отвернулся. Брунетти проводил его из комнаты. Следуя за ним по коридору, он увидел, что граф остановился и вдруг резко качнулся в сторону, едва не ударившись о стену, будто его не держали ноги. Прежде чем Брунетти успел прийти к нему на помощь, граф удержал равновесие, оттолкнувшись от стены вытянутой рукой. В конце коридора он повернул направо, даже не дав себе труда закрыть за собой дверь. Проследовав за графом до конца коридора, Брунетти остановился у входа в комнату: из-за двери донесся шум льющейся воды. Брунетти заглянул внутрь и увидел разбросанную одежду, которую граф скидывал по пути в гостевую ванную комнату.

Брунетти ждал, по крайней мере, минут пять, но шум льющейся воды был единственным звуком, который можно было различить. Он продолжал прислушиваться, колеблясь, стоит ли пойти и проверить, все ли в порядке с графом, когда воду наконец выключили. И только тогда, во внезапно наступившей тишине, он услышал шум, доносившийся снизу, знакомые голоса и звуки, свидетельствовавшие о том, что прибыла оперативная группа. Поняв, что ему больше не нужно охранять графа, Брунетти заторопился вниз, туда, где наследник империи Лоренцони встретил свою страшную смерть.

23

Следующие несколько часов Брунетти провел как в тумане. Его чувства были сродни переживаниям пострадавшего от несчастного случая, будь то пожар или автомобильная авария; вспоминающего, как приехала «скорая помощь», как его на каталке везли в операционную, возможно, даже тот момент, когда над ним нависла маска с хлороформом. Брунетти стоял в той комнате, где погиб Маурицио, отдавал распоряжения, задавал вопросы, сам, в свою очередь, давал необходимые пояснения, но все это время его не покидало странное ощущение, что все это происходит не с ним.

Он запомнил, как смачно выругался один из фотографов, когда у него упал треножник и при этом чуть не разбилась камера; и как поймал себя на мысли о том, как глупо, должно быть, возмущаться по поводу чьей-то несдержанности здесь, в этом месте, учитывая, кто является объектом фотосъемки. Он запомнил, как приехал адвокат семьи Лоренцони, а чуть погодя медсестра, ухаживавшая за графиней. Он разговаривал с адвокатом, которого знал уже не один год, и объяснял ему, что они еще не скоро смогут получить тело Маурицио; по крайней мере, не раньше, чем будет произведено вскрытие.

И, объясняя ему это, он никак не мог отделаться от мысли, насколько все это абсурдно. Следы произошедшего были буквально повсюду: на стенах, занавесях, половицах; кровь уже начала просачиваться между досками паркета, и это напомнило Брунетти о пропитанной кровью рубашке графа, которую тот сбросил по дороге в ванную. Брунетти проводил лаборантов в ванную комнату и, показав им одежду, приказал собрать ее, пометить, а также обследовать ладони графа на наличие следов графита. Равно как и ладони Маурицио.

Он даже попытался расспросить графиню, но безуспешно; она, перебирая четки, лишь лепетала слова из молитвенника. Брунетти махнул рукой и, видя, что толку от нее все равно не добьешься, оставил ее наедине с Богом. И медсестрой, разумеется.

Кому-то пришло в голову принести диктофон, и Брунетти не преминул им воспользоваться, когда вторично расспрашивал графа, восстанавливая детали того злополучного вечера. Графу удалось смыть только физические следы того, что произошло; в его глазах застыл немой ужас от осознания того, что он совершил; а может, оттого, что пытался сделать Маурицио. Он еще раз изложил ход событий, то и дело останавливаясь и запинаясь, делая длинные паузы, во время которых он, казалось, терял нить повествования. Каждый раз Брунетти мягко напоминал ему, о чем они говорили, спрашивал, что случилось потом.

К девяти часам все уже было кончено; оставаться в палаццо больше не имело смысла. Брунетти отослал лаборантов и фотографов в квестуру и поспешно распрощался с графом. Граф рассеянно пробормотал «до свиданья». Он забыл, что, прощаясь, люди, как правило, пожимают друг другу руки.

Вьянелло тащился следом за Брунетти; вместе они зашли в первый попавшийся бар. Оба заказали по большому стакану воды, а потом — по второму. Странно, ни один даже не подумал о том, чтобы выпить, и оба с отвращением отвернулись от бутербродов, выставленных под стеклянным колпаком у края стойки.

— Ступай домой, Лоренцо, — сказал наконец Брунетти. — Больше мы уже ничего не сможем сделать. По крайней мере, сегодня.

— Ах ты, господи, вот бедолага, — вздохнул Вьянелло, вынимая из кармана несколько купюр и кладя их на прилавок, — и его жена… Интересно, сколько ей лет? Должно быть, едва за пятьдесят. А выглядит так, будто ей все восемьдесят. А то и больше. А теперь… она просто не выдержит.

Брунетти печально кивнул:

— Будем надеяться, что он как-нибудь все уладит.

— Кто? Лоренцони?

Брунетти кивнул, но больше ничего не добавил.

Вскоре они покинули бар. Бармен пожелал им спокойной ночи, но ни один из них даже не обернулся. У моста Риальто Вьянелло распрощался с Брунетти и зашагал в сторону причала, чтобы сесть на моторку и отправиться домой по обычному маршруту, минуя район Кастелло. Паромы перестали курсировать еще с семи вечера, и, чтобы добраться до дома, у Брунетти не оставалось выбора, кроме как, пройдя по мосту, вернуться назад вдоль Большого канала.

Перед его глазами стояла леденящая душу картина: тело Маурицио, распростертое на полу, и немые свидетели его страшной смерти: забрызганные кровью и мозгами стена и занавеси. Всю дорогу он не мог отогнать от себя это жуткое зрелище; даже когда поднимался по лестнице, кошмар все еще преследовал его. Из-за дверей донесся приглушенный шум телевизора: это домашние, собравшись в гостиной, смотрели еженедельный полицейский сериал. Как правило, Брунетти присоединялся к ним, чтобы поиздеваться над надуманностью сюжета или указать им на очевидные промахи и ляпы.

— Добрый вечер, папа, — прозвучало дважды, прежде чем он нашел в себе силы, чтобы выдавить ответ.

Кьяра появилась в дверях гостиной и заглянула в прихожую.

— Ты уже поужинал, папа?

— Да, мой ангел, — солгал он, вешая пиджак в шкаф и стараясь держаться к ней спиной.

Постояв минутку в дверях, она исчезла в гостиной. В коридоре тут же появилась Паола. Она почти бежала навстречу Брунетти, протягивая руки.

— Что? Что случилось, Гвидо? — еле выговорила она. Ее голос дрожал.

Брунетти по-прежнему стоял у шкафа, вцепившись в пиджак и копаясь в его карманах. Паола подошла к нему вплотную и обхватила его за талию.

— Что? Что сказала тебе Кьяра? — с трудом выдавил из себя он.

— На тебе лица нет. Случилось что-то ужасное? — Она поймала его руки, положив конец их бесполезной возне в карманах. — Что? — Она притянула его руку к губам и крепко поцеловала.

— Я не могу сейчас об этом говорить, — признался он.

Паола понимающе кивнула. Не отпуская его рук, она отвела его в спальню.

— Тебе лучше прилечь, Гвидо. Ложись, а я приготовлю тебе липовый отвар.

— Я не могу сейчас говорить об этом, Паола, — повторил он.

Ее лицо было серьезно и печально.

— А я и не хочу, чтобы ты говорил, Гвидо. Я просто хочу, чтобы ты лег в постель, выпил горячего отвара и поскорее заснул.

— Да, да, — пробормотал он, и его снова охватило странное чувство ирреальности происходящего. Некоторое время спустя он уже лежал, раздетый, под одеялом и пил обжигающий липовый отвар с медом. Паола сидела на краю его постели и держала его руку до тех пор, пока он не заснул.

Ночь прошла спокойно; он просыпался лишь дважды. Паола крепко обнимала его, а его голова покоилась на ее плече. Оба раза он бросал на нее сонный взгляд, и когда она принималась покрывать поцелуями его лоб, осознание того, что она рядом, успокаивало его, и он снова погружался в сон.

Утром, когда дети ушли в школу, Брунетти частично рассказал ей о том, что случилось. Она молча выслушала его, не задавая лишних вопросов, понимая, что сейчас он больше ничего не скажет. Прихлебывая кофе, она внимательно слушала его, не сводя глаз с его лица.

Когда он закончил, она спросила:

— Что ж, это, значит, конец всему?

Брунетти покачал головой:

— Не знаю. Мы ведь так и не поймали похитителей.

— Но если их нанял Маурицио, значит, он один во всем виноват.

— Если… — вздохнул Брунетти.

— Если что? — подтолкнула его Паола.

— Если он и в самом деле их нанял.

Брунетти замолчал. Паола слишком хорошо знала своего мужа. Бывают моменты, когда вытянуть из него что-нибудь невозможно: пустая трата времени и сил. Она кивнула, продолжая пить кофе и ожидая, что за этим последует.

— Тут что-то не так, — признался Брунетти. — Мне кажется, Маурицио был совсем не такой. Он не мог… просто не мог этого сделать.

— «Где грифель мой? Я это запишу, что можно улыбаться, улыбаться и быть мерзавцем», [29] — назидательно продекламировала Паола. Брунетти был слишком занят собственными мыслями, чтобы спросить, откуда цитата.

— …Мне казалось, что он был искренне привязан к Роберто, даже в чем-то опекал его. — Брунетти задумчиво покачал головой. — Нет, нет, я совсем не уверен в том, что он к этому причастен.

— Тогда — кто? — спросила она. — Родители не убивают своих детей просто так; отцы не убивают собственных сыновей.

— Знаю, знаю, — поспешно откликнулся Брунетти. Страшная, недопустимая мысль вдруг овладела его сознанием.

— Тогда кто? — настойчиво повторила Паола.

— Вот в этом-то и вся загвоздка. Похоже, что больше некому.

— А ты не можешь ошибаться на его счет? Я имею в виду Маурицио, разумеется.

— Ну конечно. Я могу ошибаться. Я могу быть кругом не прав. Ведь я не имею ни малейшего представления о том, что на самом деле произошло. И по какой причине.

— По какой причине? Кому-то потребовались деньги. Разве не это основная причина большинства похищений?

— На самом деле я не уверен, что это было похищение, — признался Брунетти.

— Но ведь ты сам только что говорил о похитителях.

— О да, несомненно, его похитили. И даже послали два письма с требованием выкупа. Но не думаю, что им на самом деле нужны были деньги. — И он рассказал ей о ссуде, которая была предложена графу Лоренцони.

— Как ты об этом узнал? — удивилась она.

— Твой отец мне рассказал.

Она улыбнулась; в первый раз за это невеселое утро.

— Нет, мне это нравится! Семейные тайны! Когда это вы с ним разговаривали?

— Неделю назад. А в последний раз — вчера.

— Об этом?

— Да. Ну, и о других вещах…

— О каких это других вещах? — подозрительно спросила она.

— Он сказал… Словом, что ты страдаешь, что ты несчастна.

Брунетти замолчал; он ждал, как она на это отреагирует. Ему казалось, что это единственный путь вызвать ее на откровенный разговор. И что это самый честный путь.

Паола долго молчала, затем поднялась и налила им обоим еще по чашке кофе, добавила горячего молока, сахара и снова села за стол.

— Господа мозговеды, — насмешливо сказала она, — называют это проецированием.

Брунетти отхлебнул кофе, добавил еще сахарку и с любопытством взглянул на нее.

— Ты ведь знаешь, как часто люди винят окружающих в собственных неудачах, как, стараясь уйти от проблем, зарывают голову в песок.

— Ты думаешь, он несчастен? Но почему?

— А что он сказал тебе? Почему я несчастна?

— Из-за наших с тобой отношений.

— Вот, значит, где собака зарыта, — просто сказала она.

— А твоя мама что-нибудь тебе говорила?

Паола покачала головой.

— Похоже, ты вовсе не удивлена, — подметил Брунетти.

— Он стареет, Гвидо, и, что самое страшное, начинает это осознавать. Так вот, я думаю, он сейчас переосмысливает свою жизнь, пытаясь понять, что для него важно, а что нет.

— Выходит, его брак — нет?

— Как раз наоборот. Он только сейчас начинает понимать, как для него это важно и как он долгие годы этим пренебрегал. Да что там годы! Десятки лет.

Они никогда прежде не обсуждали, вот так, открыто, отношения ее родителей; признаться, за долгие годы до него не раз доходили слухи о том, что граф неравнодушен к хорошеньким женщинам. И, хотя ему не составило бы особого труда проверить, насколько эти слухи соответствуют действительности, Брунетти никогда не спрашивал об этом прямо.

Итальянец до мозга костей, Брунетти был убежден, что мужчина, будучи нежно предан своей жене, может в то же время позволить себе маленькие слабости; по сути дела, предавать ее, изменяя ей с другими женщинами. Он не сомневался в том, что граф искренне любил свою жену; и тут же вспомнил о другом графе, Лоренцони: единственным проявлением его человечности была его трогательная привязанность к графине.

— Ну, не знаю… — протянул он, думая о том, что подобные проявления чувств делают честь обоим графам.

Паола перегнулась к нему и звонко расцеловала в обе щеки.

— Пока мы вместе, я всегда буду счастлива.

Брунетти отвернулся и покраснел как маков цвет.

24

Сценарий пьесы был известен заранее. В то утро Патта должен был выступить с заявлением по поводу вчерашнего инцидента. Брунетти представил, как Патта, оседлав своего любимого конька, произносит пламенную речь о двойной трагедии, постигшей это благородное семейство. А затем он заведет бесконечную песню о том, что человечество, пренебрегая основами нравственности, катится в пропасть, о подрыве устоев, на которых зиждется христианское общество, об утрате моральных ценностей… И так далее, в том же духе. Разумеется, не забудет и о вечных ценностях — таких, как брак, семейный очаг, воспитание детей… Каждая фраза Патты будет взвешена, тщательно обдумана и должным образом сформулирована; чтобы все так и дышало естественностью и неподдельностью — даже его напыщенно-помпезный вид; даже паузы, во время которых он будет прикрывать глаза рукой, будто ему самому невыносимо говорить о преступлении столь тяжком, что нет ему названия.

С такой же легкостью, скажем, он смог бы писать газетные передовицы, которыми к концу дня будут пестреть все перекрестки: «Скандал в благородном семействе», «Каин и Авель», «Похищение наследника империи». Чтобы избежать и того и другого, Брунетти позвонил в квестуру и предупредил, что придет только к концу обеденного перерыва; отказался он и от газет, которые принесла Паола, когда он еще спал. Поняв, что Брунетти рассказал о Лоренцони все, что посчитал нужным, и что больше от него все равно ничего не добиться, она решила, что самое время прервать разговор, и ушла на рынок за рыбой. Брунетти обнаружил, что остался один и что у него масса свободного времени; явление столь редкое, что он даже не мог припомнить, когда это было в последний раз. В итоге он решил навести порядок в книжном шкафу, коль скоро был бессилен навести порядок в собственных мыслях. Брунетти отправился в гостиную. Застыв у книжного шкафа, он подумал, что когда-то, много лет назад, он попытался расставить книги по языкам, но, потерпев неудачу, предпринял еще одну попытку, — на этот раз соблюсти хронологический порядок. Но, по мере того как дети подрастали, их любопытство положило этому конец; итак, теперь Петроний соседствовал с трудами святого Иоанна Златоуста, а Пьер Абеляр — со стихами Эмили Дикинсон. Он принялся внимательно изучать корешки беспорядочно расставленных книг, затем вытащил одну, затем еще пару, затем — еще одну. Но потом вдруг его охватила скука, и, разом потеряв всякий интерес к этому делу, он запихнул все пять книг обратно в шкаф.

Достав сочинение Цицерона «О границах добра и зла», Брунетти отыскал тот раздел, где говорится о нравственном долге и о добродетелях. Первая добродетель — это справедливость, то есть умение отличать правду от лжи, понимать взаимосвязь двух явлений, или, как говорит Цицерон, феноменов, а также их причины и последствия. Вторая — это умеренность, то есть воздержание от страстей. И, наконец, третья — это мудрость и терпимость по отношению к окружающим.

Брунетти закрыл книгу и сунул ее обратно, между «Капиталом» Карла Маркса и «Избранным» Джона Донна.

— Понять взаимосвязь двух явлений, а также их причины и последствия, — громко процитировал он, вздрогнув от собственного голоса. Оставив Паоле на кухне записку, он вышел из квартиры и заторопился в квестуру.

Когда Брунетти вошел в квестуру, время близилось к полудню; журналисты уже побывали здесь, отхватили жирный кусок пирога и отъехали; так что по крайней мере от красноречия Патты он будет избавлен. Поднявшись по боковой лестнице к себе в кабинет, он крепко запер за собой дверь и уселся за стол. Открыл папку с материалами дела Лоренцони и принялся внимательно изучать документы, страницу за страницей. Брунетти составил список известных ему событий в хронологическом порядке — начиная с момента похищения Роберто, случившегося два года назад, и заканчивая гибелью Маурицио. Список едва уместился на четырех листах.

Разложив листы перед собой на столе, наподобие зловещих карт Таро, Брунетти сосредоточенно воззрился на них. «Понять взаимосвязь двух явлений, а также их причины и последствия». Если Маурицио спланировал похищение, тогда все взаимосвязи и последствия легко укладывались в голове; жажда денег, положения в обществе, могущественных связей, даже самая обычная зависть могли вполне толкнуть его на преступление. Что, в свою очередь, привело его к попытке убийства собственного дяди; а за этим, в конечном итоге, последовал страшный финал: кровь на пиджаке, ошметки мозгов на занавесях, лужа крови на полу.

Но если предположить, что Маурицио невиновен, что он непричастен к этому преступлению, то все связи разом обрывались. Если дядя еще и может убить племянника, то трудно себе представить, чтобы родной отец решился на убийство собственного сына. Да еще к тому же такое хладнокровное, заранее спланированное убийство.

Брунетти поднял глаза и задумчиво посмотрел в окно. На одной чаше весов была его смутная догадка о том, что Маурицио не способен на убийство, что он не нанимал похитителей и не приказывал им убить Роберто; а на другой — вполне логичный сценарий, согласно которому граф Лудовико разнес ему голову выстрелом из ружья, и, если это правда… Тогда он вполне мог убить и собственного сына.

Брунетти пришел к неутешительному выводу, что ошибался, давая оценки окружающим его людям, а также их побуждениям. Как же легко он был сбит с толку безапелляционным заявлением тестя о том, что он один виноват в том, что его жена несчастна! Как же быстро он согласился с тем, что их брак под угрозой, когда на самом деле все было совсем не так, надо было просто разобраться; слава богу, что Паола положила конец его мучительным сомнением одним лишь «я тебя люблю».

Брунетти перетасовывал факты так и сяк, прокручивал все мыслимые возможности, но все равно все сводилось к одному — к виновности Маурицио. И все же, несмотря ни на что, он сомневался.

Он вспомнил о том, как Паола в течение многих лет подшучивала над его нежеланием расставаться со старыми вещами — пиджаком, пуловером, даже парой носков, если ему в них было удобно. Разумеется, это не имело никакого отношения к затратам на покупку новой одежды, просто он был убежден, что никакая новая тряпка, сколь красива или удобна она ни была, не сравнится со старой, гораздо более удобной и надежной. И внезапно он понял, что нынешняя ситуация чем-то похожа на его упрямство, нежелание расставаться с тем, что удобно, комфортно, но… безнадежно старо.

Брунетти собрал свои записи и спустился вниз, чтобы предпринять еще одну, последнюю попытку, поделившись с вице-квесторе своими сомнениями. Но все обернулось так, как он и ожидал: Патта с ходу отверг «это абсурдное, абсолютно беспочвенное предположение» о том, что граф может быть как-то замешан в том, что произошло. Хорошо еще, что он не стал настаивать на том, чтобы Брунетти извинился перед графом; в конце концов, это всего лишь его нелепые домыслы. Но даже эти домыслы затронули какие-то неведомые струны его души, и Патта, с трудом сдерживая закипавший в нем гнев, приказал Брунетти сию же минуту покинуть его кабинет.

Вернувшись наверх, Брунетти сунул свои записи в папку и положил ее в нижний ящик стола, который обычно выдвигал, чтобы поставить ноги. Но сейчас он пинком захлопнул ящик и переключил свое внимание на другую папку, которая появилась на его столе, пока он отсутствовал: на острове Виньоле с четырех моторных лодок, чьи владельцы, ничего не подозревая, обедали в таверне, были украдены двигатели. Ужасно захватывающее дело.

Телефонный звонок спас его от унылых мыслей по поводу предстоящего расследования. Это был его брат Серджио:

— Гвидо, привет. Мы только что вернулись.

— Но ведь ты вроде собирался там задержаться? — удивился Брунетти.

Серджио от души расхохотался:

— Да, но ребята из Новой Зеландии уехали сразу же после того, как сделали свой доклад, так что я решил последовать их примеру.

— Ну и как все прошло?

— Обещаешь, что не будешь смеяться? Это была победа! Настоящий триумф!

Правду говорят, что дорога ложка к обеду. Если бы Серджио позвонил ему в любой другой день, даже посреди ночи, выдернув его из постели, скажем, в три часа ночи, Брунетти был бы только рад; он с удовольствием выслушал бы рассказ брата о конференции в Риме, о том, как прошел его доклад и как восторженно его приняли. Но сегодня, когда Серджио пустился в рассуждения о рентгеновском облучении и о его последствиях, Брунетти едва слушал его, тупо уставившись на серийные номера моторок, с которых были украдены двигатели. Серджио толковал об изменениях в печени, а Брунетти в уме прикидывал разницу между пятью и пятнадцатью лошадиными силами. Серджио в который раз повторял вопрос, который кто-то задал ему о селезенке, а Брунетти тем временем выяснил, что только одна моторка из четырех была застрахована, и то на половину своей стоимости.

— Гвидо, ты меня слушаешь? — наконец спросил Серджио.

— Да, да, конечно, — встрепенулся Брунетти с притворным энтузиазмом, — это очень, очень интересно.

Серджио опять рассмеялся; его так и подмывало спросить, о чем он только что говорил, но он сдержался и вместо этого поинтересовался:

— Ну, как там Паола, как дети?

— Отлично, отлично, спасибо.

— Как Раффи? Все еще встречается с той девчонкой?

— Да. Мы все от нее просто в восторге.

— Ты и глазом не успеешь моргнуть, как и у Кьяры тоже…

— Что? — спросил Брунетти, не понимая, о чем речь.

— Появится поклонник.

Да уж. Брунетти не знал, что и сказать. Пауза явно затянулась; наконец Серджио спросил:

— Как насчет того, чтобы всей компанией прийти к нам поужинать? Скажем, в пятницу вечером?

Брунетти хотел было согласиться, но вдруг, неожиданно для самого себя, сказал:

— Давай я сначала посоветуюсь с женой, а заодно выясню, нет ли у ребят каких-нибудь планов на этот вечер.

— Гвидо, кто бы мог подумать, что мы до этого дойдем? — спросил Серджио неожиданно посерьезневшим тоном.

— До чего?

— Советоваться с женой, выяснять, нет ли у наших деток планов на вечер. По-моему, мы стареем, Гвидо.

— Да, пожалуй, ты прав. — Не считая Паолы, брат был единственным человеком, которому он осмелился бы задать подобный вопрос: — А ты что, переживаешь?

— По-твоему, это имеет значение — переживаю я или нет? Все равно мы бессильны что-либо изменить. Слушай, а почему такой серьезный тон? Ты чем-то расстроен, да?

— Ты уже читал сегодняшние газеты? — спросил Брунетти вместо объяснения.

— Да, в поезде по дороге домой. Это по поводу Лоренцони?

— Да.

— Тех самых? Твоих?

— Да, — коротко бросил Брунетти.

— Ужасно. Просто ужасно. Что им пришлось пережить! Сначала сын, а потом племянник. Даже не поймешь, что хуже…

Но было ясно, что Серджио, только что вернувшийся из Рима все еще под впечатлением пережитого успеха, не захочет говорить об этом. Брунетти это почувствовал и перебил его:

— Так я спрошу у Паолы. А она позвонит Марии Грации.

25

Двуличность — вот основная характеристика итальянского правосудия, а если быть более точным — судебной системы в целом, которая сложилась в стране якобы с целью защиты собственных граждан. В действительности же большинство граждан уверены: в то время, пока полицейские не занимаются розыском преступников, они прикладывают все усилия к тому, чтобы на скамье подсудимых оказались те, кто, по идее, должен их судить. Обвинительные приговоры — большая редкость, да и те, как правило, отменяются в апелляционном суде. Убийцы заключают сделки и выходят на свободу; заключенные, будь то маньяки, воры или отцеубийцы, получают ворохи писем от восторженных поклонников, словно какие-нибудь рок-звезды. Коррумпированное чиновничество и всесильная мафия вальсируют рука об руку, и каждое их па — очередной шаг к ниспровержению государства, а точнее, самого понятия об авторитете государственной власти. Хитроумный доктор Бартоло, в своей знаменитой арии «La vendetta», [30] по всей вероятности, имел в виду именно суд высшей инстанции, в котором высшую ценность представляет не правосудие, а умение с помощью словесных уловок и всевозможных ухищрений так или иначе обойти закон.

В течение нескольких последующих дней Брунетти, пребывая в крайне унылом расположении духа от осознания тщетности собственных усилий, размышлял о природе правосудия. Слова Цицерона о добродетелях и о взаимосвязи явлений не давали ему покоя; но все без толку, думалось ему.

Подобно троллю из волшебной сказки, прочитанной когда-то в детстве, троллю, который, невидимый и неслышимый, притаился под мостом, его записки покоились в нижнем ящике стола — невидимые, но не забытые.

Брунетти побывал на похоронах Маурицио, после которых у него на душе остался неприятный осадок. Он и сам не знал, что было более омерзительно — бесчувственные вампиры с камерами в руках, алчущие сенсаций, или осознание того, что покоится в тяжелом ящике, запаянном по краям свинцом, — с той целью, вероятно, чтобы уберечь его от сырости, царящей в фамильном склепе Лоренцони. Графиня на похоронах не присутствовала; и только граф с заплаканными глазами, обессиленно опираясь на руку поддерживающего его молодого человека, прошествовал по церкви за гробом человека, которого убил. Его мужественный, благородный вид, достоинство, стойкость, с которой он переносил страдания, повергли чувствительных итальянцев в состояние исступления — страну буквально захлестнуло сентиментальной волной сострадания к несчастному. Такого не было с тех пор, как американская пара, родители убитого в Италии мальчика, пожертвовали его органы итальянским детям — детям страны, в которой погиб их сын. Брунетти перестал читать газеты, после того как выяснил, что суд постановил рассматривать смерть Маурицио как «результат оправданной самообороны».

Брунетти погрузился в расследование дела об украденных двигателях. В этом было что-то болезненное: так человек с больным зубом, вместо того чтобы идти к врачу, причиняет себе еще большую боль, поминутно дотрагиваясь до него языком. В этой бессмысленной круговерти, где все перевернуто с ног на голову, если подвернулся шанс найти двигатели, то почему бы их не найти? Увы, это было слишком легко — украденные двигатели были вскоре обнаружены в доме одного рыбака из Бурано; у него оказались такие подозрительные соседи, что они сразу же заметили, как тот выгружал из лодки одну за другой какие-то подозрительные штуковины, и сразу же сообщили об этом в полицию.

Вечером того же дня, после триумфа с моторками, на пороге его кабинета появилась синьорина Элеттра.

— Buon giorno, Dottore, — ее голос был едва слышен; лицо спрятано за огромным букетом гладиолусов, который еле умещался у нее в руках.

— Ради всего святого, что это, синьорина? — изумился Брунетти, подымаясь со стула, чтобы освободить ей дорогу, убрав с ее пути второй стул, стоявший между ней и его столом.

— Лишний букет, — небрежно бросила она. — У вас есть ваза? — Она плюхнула букет на стол, а рядом положила какие-то бумаги, слегка помятые и влажные от накапавшей на них с мокрых стеблей воды.

— Должна быть где-то в шкафу, — ответил Брунетти, все еще недоумевая, почему она принесла ему букет. И почему вдруг лишний? Обычно цветы ей доставляли по понедельникам и четвергам; а сегодня была среда.

Она заглянула в шкаф, покопалась там, но, ничего не найдя, нетерпеливо махнула рукой и, ни слова не говоря, вышла из кабинета.

Брунетти посмотрел на цветы, лежавшие у него на столе, а затем на бумаги. Это были результаты анализов Роберто, присланные по факсу из Падуи от доктора Монтини. Он небрежно швырнул бумаги обратно на стол и посмотрел на гладиолусы. Они были живые, они излучали энергию; при одном их виде становилось легче на душе; Брунетти больше не хотелось думать о мертвом мальчике, переживать о нем и его семье.

Синьорина Элеттра быстро вернулась с роскошной вазой, которую Брунетти не раз видел у нее на столе и которой так часто восхищался.

— Думаю, это как раз то, что надо, — сказала она, наполнив вазу водой и ставя позади цветов. Затем она принялась аккуратно один за другим ставить их в вазу.

— Как это получилось, что у вас оказался лишний букет, синьорина? — спросил он и не смог удержаться от улыбки, глядя на синьорину и на цветы.

— Все очень просто: сегодня я подсчитывала ежемесячные расходы вице-квесторе и обнаружила остаток в пятьсот тысяч лир.

— Но откуда взялись эти деньги?

— Эти деньги полагалось ежемесячно отчислять на нужды канцелярии, — она воткнула ярко-красный гладиолус между двумя белыми, — ну, и поскольку сегодня последний день месяца, я решила кое-кому подарить цветы.

— Мне?

— Да, и сержанту Вьянелло, и Пучетти, еще букет роз ребятам из охраны.

— А женщинам из Иностранного отдела? — спросил Брунетти, удивляясь про себя, что, заказывая цветы, синьорина подумала только о мужчинах.

— Нет, — отрезала она, — последние два месяца им и так доставляют их дважды в неделю. — Покончив с цветами, она снова повернулась к нему. — Ну-с, куда вам их поставить? — осведомилась она, водружая вазу на край стола. — Сюда?

— Нет, пожалуй, лучше на подоконник.

Она послушно перенесла вазу и поставила на подоконник центрального окна.

— Сюда? — Она обернулась, чтобы проследить за его реакцией.

— Да, — ответил он, и его лицо озарилось улыбкой. — До чего же они хороши, синьорина. Огромное вам спасибо.

— Я рада, что они вам нравятся, Dottore, — ответила она и улыбнулась ему в ответ.

Брунетти прошел обратно к столу и хотел было сунуть результаты анализов в папку, но вдруг что-то остановило его, и он, разгладив их рукой, углубился в чтение. Но вскоре понял, что теряет время даром, поскольку это был ряд каких-то названий и цифр. Названия ему ничего не говорили; цифры с таким же успехом могли быть результатами соревнований по крикету или ценами на Токийской бирже. Сначала его охватило отчаяние; но прежде, чем он успел швырнуть бумаги в мусорную корзину, его вдруг осенило, и он, сняв трубку, набрал номер телефона Серджио.

После того как он добрых десять минут беседовал с Марией Грацией, уверяя ее, что они непременно будут к ужину в пятницу вечером, он попросил к телефону брата, который уже вернулся домой из лаборатории. Брунетти, которого порядком утомила учтиво-бессмысленная болтовня с невесткой, набросился на Серджио без всяких предисловий:

— Серджио, ты хорошо разбираешься в лабораторных анализах? Можешь объяснить мне, что означают результаты?

Серджио по-своему понял встревоженный тон брата и поэтому воздержался от расспросов.

— По большей части, да. Диктуй.

— Так… Глюкоза — семьдесят пять.

— Это уровень сахара в крови. Чтобы проверить, нет ли у тебя диабета. Семьдесят пять — это норма.

— Триглицериды. По-моему, две целых пять десятых.

— Уровень холестерина. Немного высоковат, но, в общем, ничего страшного.

— Лимфоциты… Одна тысяча.

— Что?!

Брунетти повторил значение.

— Ты в этом уверен? — выдавил Серджио.

Брунетти еще раз внимательно изучил показатели лимфоцитов.

— Да, тысяча.

— М-м… В это трудно поверить. Ты себя хорошо чувствуешь? Голова не кружится? — В голосе брата послышалось неподдельное волнение.

— Чего?

— Когда тебя обследовали в последний раз?

— Что? Нет, нет, это не мои анализы. Это… другого человека.

— О, слава богу. — Серджио облегченно вздохнул. Немного помедлив, он собрался с мыслями и спросил: — Что-нибудь еще?

— Нет, ты сначала скажи мне, что это значит, — настойчиво попросил Брунетти, встревоженный реакцией брата.

— Не могу ничего сказать; по крайней мере до тех пор, пока не буду знать о других показателях.

Брунетти зачитал ему оставшиеся показатели.

— Это все.

— Еще что-нибудь есть?

— Там, внизу, приписка, что… «снижена функция селезенки». И что-то еще о… — Брунетти замолчал, вглядываясь в каракули доктора, — что-то похожее на… «стекловидное тело», или «мембраны», не могу разобрать.

Серджио долго молчал; наконец он спросил:

— Сколько лет было этому человеку?

— Двадцать один, — до Брунетти не сразу дошел смысл вопроса, — послушай, почему ты сказал «было»?

— Потому что тот, у кого такие показатели, не жилец.

— Показатели чего?

— Он курил? — ответил Серджио вопросом на вопрос.

Брунетти вспомнил слова Франчески о том, что «Роберто был хуже любого американца» в том плане, что не выносил табачного дыма.

— Нет.

— Пил?

— Серджио, о чем ты? Все пьют.

— Не прикидывайся идиотом, Гвидо, — неожиданно вскипел Серджио, — ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Он много пил?

— Пожалуй, больше, чем следовало бы.

— Какие-нибудь заболевания?

— Нет, по крайней мере мне об этом ничего не известно. Если не считать последних двух недель до смерти, он был абсолютно здоров; в общем, ни на что не жаловался.

— Отчего же он тогда умер?

— От выстрела в затылок.

— Он был жив, когда его застрелили? — спросил Серджио.

— Ну да, разу… — начал было Брунетти, но вдруг остановился. Теперь он не знал, что и думать. — По нашей версии, да.

— Проверим, — быстро отреагировал Серджио.

— Сомневаюсь, что это возможно.

— А почему нет? У вас что, нет тела?

— По правде сказать, от него мало что осталось.

— Так это тот самый Лоренцони?

— Да.

Вслед за этим в трубке повисло тягостное молчание. Наконец Брунетти спросил:

— Скажи мне, что значат все эти показатели?

— Ты ведь знаешь, что я не врач… — начал Серджио, но Брунетти перебил его:

— Серджио, ты не на допросе. Мне просто надо знать. Для самого себя. На что указывают эти результаты?

— Смертельная доза облучения, — коротко бросил Серджио. Брунетти промолчал, и тот пояснил: — Во-первых, состояние селезенки. При отсутствии внутренних заболеваний это могут быть только последствия облучения. И содержание лимфоцитов в крови… просто чудовищно низкое. И легкие… Интересно, что от них осталось?

Брунетти вспомнил слова патологоанатома: судя по его легким, он «дымил, как паровоз, в течение многих лет». Такие легкие могли принадлежать курильщику со стажем, а не юноше двадцати одного года. В то время Брунетти не придал значения явному противоречию между выводами medico legale и заверениями Франчески, что Роберто на дух не переносил табачного дыма. Он поделился своими соображениями с братом, а затем спросил:

— Что-нибудь еще?

— Да все вместе: селезенка, легкие, состав крови…

— Ты уверен, Серджио? — спросил он, на минуту забыв, что разговаривает со старшим братом, только что с триумфом вернувшимся из Рима с конференции, посвященной последствиям взрыва на Чернобыльской АЭС и радиоактивного облучения.

— Да.

Брунетти вспомнил о путешествии Роберто по Европе, маршрут которого он мысленно начертил при помощи его же кредитных карточек; путешествии по бывшим советским республикам, столь же богатым природными ресурсами, сколь и боеприпасами, от которых они, после крушения империи, стремились избавиться любым доступным способом.

— Матерь Божия, — прошептал он, озаренный внезапной догадкой.

— Что такое, Гвидо? — спросил брат.

— Слушай, а как обычно перевозят эти штуки?

— Что за штуки?

— Радиоактивные материалы. Или как там их…

— Ну, это зависит от…

— От чего?

— От количества, разумеется, и от уровня радиоактивности.

— Приведи мне пример, — потребовал Брунетти и, устыдившись собственной бесцеремонности, поспешно добавил: — Это очень важно.

— Если это те материалы, которые мы используем для радиотерапии, то они доставляются в специальных контейнерах.

— Какого размера?

— Не больше чемодана. Может, даже меньше; это зависит от уровня радиоактивности и количества материала.

— А о других видах тебе что-нибудь известно?

— Существует множество видов радиоактивных материалов, Гвидо.

— Те, что используют для изготовления бомб. Понимаешь, он был в Белоруссии.

В трубке снова воцарилось молчание; и хотя Серджио не проронил ни звука, Брунетти казалось, что он слышит, как в его мозгу происходит напряженная работа.

— Ах, так, — сказал наконец Серджио, — ну, если контейнер выложен достаточным количеством свинца, он может быть очень маленьким. Как небольшой чемоданчик или кейс. Разумеется, он будет тяжелым, но малогабаритным.

— И этого будет достаточно? — изумленно выдохнул Брунетти.

— Не знаю, что там у тебя на уме, Гвидо, но если ты имеешь в виду, достаточно ли для изготовления бомбы, то да, этого будет более чем достаточно.

Разговор был исчерпан. Оба замолчали. Наконец Серджио предложил:

— Я могу проверить то место, где его нашли, счетчиком Гейгера. А заодно и тело.

— А это возможно? — спросил Брунетти, не вдаваясь в объяснения. Он надеялся, что брат и так поймет, что он имеет в виду.

— Думаю, да. — В голосе Серджио, несмотря на профессиональную уверенность эксперта, прозвучало что-то похожее на грусть. — Похоже, русским больше нечем торговать.

— Да поможет им Бог, — вздохнул Брунетти.

26

По роду своей работы Брунетти не раз приходилось сталкиваться с чудовищными преступлениями, на которые решаются люди, причиняя самим себе и друг другу страшное, непоправимое зло; но, несмотря на весь свой богатый опыт, то, с чем он столкнулся сейчас, просто не укладывалось в голове. Разговор с Серджио выбил его из колеи; даже подумать об этом было страшно. Для него не составило бы особого труда представить себе путь, которым оружие поставлялось в Европу и в каких количествах; напротив, он охотно верил в то, что торговля оружием шла полным ходом, даже если было известно, что покупатели — убийцы. Но это… Если выяснится, что то, что он подозревает и даже боится, — правда, тогда… тогда это такое великое зло, с которым ему прежде не приходилось сталкиваться.

Он ни на секунду не сомневался в том, что Лоренцони замешаны в нелегальных перевозках радиоактивных материалов и что материалы эти были предназначены для изготовления боеприпасов; ведь не для радиологических лабораторий они старались! Однако ему с трудом верилось, что во главе этих махинаций мог стоять Роберто. Все, что он о нем слышал, свидетельствовало о том, что Роберто был парень недалекий и безынициативный; вряд ли он бы решился на такое сложное и опасное дело.

Но Маурицио, любимый дядин племянник, подающий надежды юный бизнесмен, идеальный наследник империи Лоренцони? Он был молод, амбициозен, смотрел далеко вперед, оценивая открывающиеся перед ним заманчивые перспективы, связанные со странами Восточной Европы: новые рынки сбыта, новые деловые партнеры, новые прибыльные сделки. Единственным препятствием на его пути к обогащению был этот несносный Роберто, тупица и бездарь, мальчик на побегушках, — не человек, а нечто вроде любимой комнатной собачки.

Единственное, в чем сомневался Брунетти, было то, насколько сам граф был замешан в этих махинациях. Вряд ли такое опасное дело, могущее поставить под удар всю империю Лоренцони, могло быть предпринято без его ведома, а тем более без его согласия. Неужели он и в самом деле послал сына в Белоруссию с тем, чтобы тот вывез оттуда радиоактивные материалы? Однако кто бы мог с этим справиться лучше молодого повесы без царя в голове, спускающего папины денежки на шампанское и проституток? Кто станет проверять, что там у него в кейсе, если он навеселе и валяет дурака? Кому придет в голову досматривать багаж подвыпившего юнца?

Брунетти не сомневался, что Роберто едва ли догадывался о том, что везет. Его представление о мальчишке давало ему право это утверждать. Но как тогда получилось, что он умудрился схватить смертельную дозу радиации?

Брунетти попытался представить себе этого мальчишку, которого он ни разу в жизни не видел. Воображение нарисовало ему Роберто в номере шикарного отеля: проститутки давно ушли, и он остался один — с бутылкой шампанского и со смертоносным чемоданчиком, который назавтра должен отвезти отцу. Предположим, контейнер был плохо загерметизирован, и Роберто до конца своих дней так и не догадался о том, что он на самом деле привез домой, помимо странных, изнуряющих симптомов какой-то загадочной, необъяснимой болезни, которые заставляли его бросаться от врача к врачу.

Он наверняка поговорил бы об этом если не с отцом, то по крайней мере с Маурицио, единственным человеком его возраста, который смог бы его понять, потому что они вместе выросли и были как родные братья. А уж Маурицио, в свою очередь, сразу бы заподозрил, что здесь что-то неладно, а поняв, о чем толкует Роберто, сразу распознал бы симптомы, которые означали только одно: Роберто обречен.

Брунетти долго сидел у себя за столом, уставившись невидящим взглядом на дверь кабинета и размышляя о добродетелях по Цицерону. Он начинал, наконец, понимать, что тот имел в виду, когда говорил о взаимосвязи двух явлений и о том, что за ними следует. Единственное, что он пока никак не мог взять в толк, было то, как об этом узнал сам граф.

Цицерон в своем учении настоятельно рекомендовал воздерживаться от страстей. Но Брунетти знал, что если бы кто-то, не дай бог, хладнокровно убил его сына Раффи, он не смог бы последовать его совету. Он сделался бы неумолимым, безжалостным, жестоким; он больше не был бы полицейским, но только убитым горем отцом; и он не успокоился бы до тех пор, пока не поймал бы убийц и не расправился с ними. В любом случае, он нашел бы способ им отомстить. Говоря о нравственных добродетелях, Цицерон не допускал исключений. Но, несомненно, бывают случаи, когда обстоятельства заставляют тебя забыть о добродетелях; освобождают от обязанности вести себя обдуманно и корректно. Возмездие — вот единственное приемлемое решение, невзирая на все учения о добродетелях, вместе взятые.

Брунетти размышлял об этом до самого вечера; он опомнился, когда солнце уже село и в его кабинете, и так практически лишенном света, стало совсем темно. Брунетти поднялся из-за стола, включил свет и, достав из нижнего ящика папку, снова внимательно перечитал бумаги: медленно, страницу за страницей. На этот раз он не стал делать никаких пометок, хотя то и дело отрывал взгляд от бумаг и глядел в окно, будто надеялся увидеть там отражение мыслей, теснящихся в его голове. Полчаса ушло у него на то, чтобы завершить работу. Когда он наконец закончил, то, положив папку в ящик, аккуратно закрыл его рукой, а не ногой, как это обычно делал, и покинул здание квестуры, устремившись по направлению к Риальто и дальше — к палаццо Лоренцони.

Горничная, открывшая ему дверь, сказала, что граф никого не принимает. Брунетти попросил ее доложить графу о его приходе. Когда она вернулась с побелевшим от негодования лицом и крепко сжатыми губами, вне себя от подобной беспардонности, то сухо повторила: граф, мол, велел еще раз передать, что никого не принимает.

Брунетти сначала попросил, а затем потребовал, чтобы она поднялась наверх и передала графу, что он располагает новой, очень важной информацией, связанной с обстоятельствами смерти Роберто, и что он хотел бы переговорить с графом прежде, чем начнется новое, официальное расследование этого дела. Если граф будет настаивать на своем, заметил Брунетти, расследование будет возобновлено не позднее завтрашнего утра.

На этот раз, как он и ожидал, горничная, вернувшись, попросила его следовать за ней и, подобно мифической Ариадне, повела его новым, незнакомым маршрутом — сначала вверх по лестнице, затем по лабиринту коридоров — в ту часть палаццо, где Брунетти еще не бывал.

Граф был один в комнате, напоминающей небольшой офис, которая, возможно, прежде принадлежала Маурицио, поскольку там стояли компьютер, ксерокс и четыре телефонных аппарата.

Современные пластиковые столики, на которых громоздилась вся эта оргтехника, казались совершенно неуместными на фоне бархатных драпри, стрельчатых окон и открывавшегося из них вида на старинные готические башенки на крышах.

Граф сидел у компьютера за одним из столиков. Когда Брунетти вошел, он поднял на него вопрошающий взгляд.

— В чем дело? — Он даже не потрудился встать или предложить Брунетти стул.

— Я пришел обсудить с вами кое-какую новую информацию, — ответил Брунетти.

Граф напряженно выпрямился и сложил руки на столе.

— Для меня уже не существует никакой новой информации. Сына больше нет. Мой племянник убил его. А теперь и его нет. Для меня на этом все обрывается. Я ничего не хочу больше знать.

Брунетти окинул его долгим скептическим взглядом. Он даже не пытался это скрыть.

— Информация, которой я владею, поможет, как мне кажется, пролить свет на причины, по которым все это произошло.

— А мне, признаться, теперь без разницы, почему это произошло, — оборвал его граф, — для нас с женой вполне достаточно того, что уже произошло. Для меня теперь все кончено, ясно?

— Боюсь, что это невозможно… с некоторых пор, — мягко перебил его Брунетти.

— Что вы хотите этим сказать — «невозможно»?

— Существуют очень веские улики, указывающие на то, что это гораздо более запутанный случай, нежели похищение с целью получения выкупа, как это изначально предполагалось.

Неожиданно вспомнив о своих обязанностях хозяина, граф предложил Брунетти сесть и выключил компьютер.

— Какая информация?

— У вашей компании… или компаний обширные связи в Восточной Европе.

— Это вопрос или утверждение? — осведомился граф.

— Полагаю, и то и другое. Я догадываюсь, что вы имеете деловые связи в ряде стран Восточной Европы, но не знаю, насколько они обширны. — Брунетти выждал, пока граф соберется с мыслями, и поспешно добавил: — И какого рода заключались сделки.

— Синьор… я прошу прощения, забыл ваше имя… — начал граф.

— Брунетти.

— Синьор Брунетти, полиция ни на день не оставляла нас в покое в течение последних двух лет. Полагаю, у вас было достаточно времени, чтобы выяснить, насколько обширны мои деловые контакты со странами Восточной Европы и какого рода заключались сделки.

Брунетти понял, что это была явная провокация с его стороны, и потому предпочел промолчать.

— Что, скажете, я не прав? — не выдержал граф.

— Да, несомненно, нам многое удалось выяснить о ваших деловых контактах в странах Восточной Европы. Но это еще не все. По правде сказать, мне удалось разузнать еще кое-какие факты о вашей предпринимательской деятельности, до сих пор нам не известные, поскольку ни вы, ни ваш племянник ни разу об этом не упомянули.

— И что же это за факты такие? — небрежно спросил граф, давая понять, что его вряд ли чем-нибудь удивишь. Да и что нового, в конце концов, сможет сообщить ему этот навязчивый полицейский?

— Торговля ядерным оружием, — спокойно произнес Брунетти, но как только он выговорил эти страшные слова, его пронзила внезапная мысль о том, насколько ничтожны, неубедительны его доказательства, насколько поспешны его выводы, чтобы примчаться сюда, через весь город, и бросить ему в лицо подобного рода обвинение. Серджио не был врачом, и Брунетти так и не удосужился проверить, как тот ему советовал, счетчиком Гейгера, ни останки Роберто, ни место, где их нашли, на предмет радиоактивного излучения. Мало того, он даже не попытался больше узнать об их связях с Восточной Европой. Нет, он вскочил, будто ужаленный, и стремглав сорвался с места, подобно мальчишке, который завидел вдалеке фургончик мороженщика. И все ради чего? Чтобы порисоваться перед графом, разыгрывая из себя умного полицейского?

У графа вдруг задрожал подбородок. Его губы сжались в тоненькую ниточку. Он хотел было что-то сказать, как вдруг его взгляд метнулся в сторону двери: на пороге тихо и внезапно появилась графиня. Он вскочил и быстрыми шагами подошел к ней; Брунетти тоже поднялся, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Но когда он внимательней вгляделся в лицо женщины, остановившейся в дверях, кровь застыла у него в жилах; перед ним стояла высохшая, сгорбленная, дряхлая старуха, опиравшаяся на массивную деревянную трость, которую она сжимала… нет, не рукой, а, скорее, птичьей лапой. Брунетти заметил, что ее глаза сделались бессмысленно-мутными, будто свалившиеся на нее невзгоды навеки затянули их густой пеленой.

— Лудовико? — пролепетала она дрожащим голосом.

— Да, дорогая? — спросил он, беря ее за руку, бережно придерживая и вводя в комнату.

— Лудовико? — повторила она.

— В чем дело, дорогая? — спросил граф, склоняясь к ней; склоняясь, как показалось Брунетти, еще ниже, так как за последние дни она еще больше усохла.

Она помолчала, оперлась обеими руками на набалдашник трости и взглянула на мужа; быстро отвела взгляд, но потом снова перевела его на графа.

— Я забыла… — начала она и попыталась было улыбнуться, но, по всей вероятности, забыла и об этом тоже. Внезапно выражение ее лица изменилось, и она вдруг взглянула на мужа с невыразимым ужасом, будто перед ней предстал черный зловещий призрак. Она выставила руку с поднятой ладонью, словно пытаясь защититься от удара; но потом забыла и об этом, повернулась к нему спиной и, нащупывая тростью дорогу, побрела прочь из комнаты.

Граф и Брунетти прислушивались к стуку ее трости о мраморный пол коридора, становившемуся все тише по мере того, как она удалялась. Потом дверь закрылась, и они снова остались наедине.

Граф вернулся на свое прежнее место, но когда он сел и повернулся лицом к Брунетти, тому показалось, будто графиня за время своего кратковременного пребывания в комнате заразила графа своей старческой немощью: его глаза подернулись пеленой, уголки губ безвольно опустились.

— Она знает, — сдавленным голосом проговорил граф. — Но как вы об этом узнали? — прошептал он таким же безжизненным, как и у его жены, голосом.

Брунетти сел на стул и махнул рукой:

— Теперь уже не важно.

— А я что говорил? — вздохнул граф. Заметив удивление, отразившееся на лице Брунетти, он поспешно добавил: — Теперь уже это не имеет значения.

— Нет, — возразил Брунетти. — Разве не важно, почему погиб ваш сын? — Граф в ответ только пожал плечами. — Для нас это важно потому, что тогда мы сможем найти тех, кто его убил.

— Вы и так знаете, кто это сделал, — тихо сказал граф.

— Да, я знаю, кто их послал. Мы оба это знаем. Но мне нужны имена! — Брунетти приподнялся со стула, удивляясь, с какой страстью он произнес эти слова, но не в силах сдержать закипавшее в нем негодование. — Имена! — опять этот истерический тон! Надо скорей взять себя в руки. Брунетти опустился на стул и уставился в пол, устыдившись собственной несдержанности.

— Паоло Фразетти и Эльвио Маскарини, — без тени смущения отвечал граф.

Брунетти оторопел. До него не сразу дошел смысл сказанного; но когда он наконец понял, о чем идет речь, то не поверил; а когда поверил, то… Внезапно вся картина событий, постепенно вырисовывавшаяся в его голове, начиная с момента обнаружения останков Роберто на заброшенном поле, предстала перед его мысленным взором; на этот раз это было намного страшней, чем разлагающиеся останки сына графа Лудовико, — чудовищная, леденящая душу картина. Однако Брунетти отреагировал несколько странным образом: даже не взглянув на графа, он как завороженный вытянул из кармана записную книжку и записал в ней имена похитителей.

— Где мы сможем их разыскать? Вам известны их адреса? — Брунетти изо всех сил старался, чтобы его голос прозвучал ровно, будто бы ничего особенного не случилось, в то время как в его голове вихрем проносились вопросы, которые он должен был задать графу, пока тот не догадается, к каким фатальным последствиям привело его непонимание.

— Фразетти живет неподалеку от Санта-Марта. О другом мне ничего не известно.

Брунетти наконец вполне овладел собой; он поднял глаза и в упор посмотрел на графа:

— Как вы их нашли?

— Четыре года назад они выполняли для меня кое-какую работу. Так что… я и предложил им еще подработать.

Сейчас уже не было времени расспрашивать, какого рода работу они для него выполняли; сейчас ему необходимо было выяснить только то, что имело отношение к похищению Роберто.

— Когда вам стало известно, что Роберто облучился? — О другой причине Брунетти и помыслить не мог.

— Вскоре после того, как он вернулся из Белоруссии.

— Расскажите мне, как это случилось.

Граф сложил руки на столе и опустил на них взгляд.

— Это случилось в отеле. Шел дождь. Роберто не хотелось выходить на улицу. Он даже телевизор не мог посмотреть — все было либо на русском, либо на немецком. Так получилось, что в этом отеле… не смогли… ну, или не захотели… найти ему женщину. В общем, ему стало скучно. От скуки он начал думать, что же ему поручили на этот раз, — он поднял глаза на Брунетти, — вы уверены, что хотите знать все, от начала и до конца? Стоит ли все это рассказывать?

— Полагаю, что да, — ответил Брунетти.

Граф задумчиво кивнул, хотя, похоже, его мысли витали где-то далеко и он не расслышал ответа Брунетти. Прокашлявшись, он продолжил:

— Роберто сказал, — не мне, а Маурицио, — сказал, что ему просто стало интересно, с чего это вдруг нам пришло в голову отправить его через всю Европу в эту богом забытую Белоруссию? С тем, чтобы привезти назад этот маленький невзрачный кейс? Ему до смерти захотелось узнать, что там внутри; кейс был тяжелый, и он поначалу подумал, что там, должно быть, золото или драгоценные камни… — Граф помолчал, а затем добавил: — Просто изнутри он был выложен свинцом. — Граф снова замолчал, и Брунетти терпеливо ждал, думая о том, когда же он наконец продолжит.

— Может, он захотел их присвоить? — предположил Брунетти.

Граф решительно покачал головой:

— Нет, нет, что вы, он никогда бы на это не решился. Роберто в жизни ничего не украл; тем более у меня.

— Почему же все-таки он его открыл?

— Не смог удержаться. Ну, еще, как мне кажется, и завидно стало. Он думал, что уж Маурицио я бы точно рассказал, что там лежит, а ему — нет. Якобы мы ему не доверяли.

— И он вскрыл его?

Граф кивнул.

— Он сказал, что вскрыл его каким-то допотопным консервным ножом с деревянной ручкой, — они до сих пор пользуются такими в отеле. Когда-то мы с их помощью открывали пивные бутылки. Помните?

Брунетти кивнул.

— Если бы он не сидел один у себя в номере, он просто не смог бы вскрыть этот кейс. И ничего не случилось бы. Но дело было в Белоруссии, сами понимаете, они до сих пор используют эти ножи. Так что вот… он взломал замок и открыл кейс.

— И что же там было?

Граф окинул Брунетти удивленным взглядом:

— Вы ведь сами только что сказали мне, что все знаете.

— Да, да, именно так, но мне хотелось бы знать, как вы перевозили эти материалы. И в каком виде.

— Такие маленькие голубые шарики. Приблизительно как… ну, как кроличий помет. — Граф поднял руку и, слегка раздвинув большой и указательный пальцы, показал примерный размер шариков и повторил: — Да-да, как кроличий помет.

Брунетти молчал; опыт подсказывал ему, что бывают минуты, когда надо прекратить расспросы, дав человеку возможность собраться с мыслями, чтобы тот сам, подобрав подходящие слова, продолжил разговор; в противном случае человек может просто уйти в себя и вообще отказаться говорить.

Неожиданно граф снова заговорил, разорвав гнетущую тишину:

— …Он заглянул в кейс и сразу закрыл его, но этого было вполне достаточно. — Граф знал, что нет нужды ничего пояснять. Брунетти и так все было известно о последствиях смертельной дозы облучения, которому подвергся Роберто, и о том, к чему это его привело.

— Когда вы узнали о том, что он открывал кейс?

— Когда передали материалы перевозчику. Через некоторое время мне позвонили по телефону. Сказали, что кто-то пытался вскрыть замок. Но на тот момент прошло уже около двух недель. Все это время груз находился у перевозчика на пароходе.

Брунетти воздержался от комментариев по этому поводу. На этот раз.

— А как скоро у него начались проблемы?

— Проблемы?

— Проблемы со здоровьем.

— Ах, это… — Граф покачал головой. — Кажется, неделю спустя. Сначала я подумал, что это грипп или что-нибудь в этом роде. От получателя груза не было ни слуху ни духу. Но Роберто с каждым днем становилось все хуже и хуже. А потом я узнал о том, что он взломал замок… и тогда я понял, в чем дело. Иного и быть не могло.

— А Роберто вы об этом спрашивали?

— Нет, нет, что вы, в этом не было нужды.

— А он сам кому-нибудь об этом говорил?

— Да, я ведь вам уже сказал, Маурицио. Но только потом, когда дела его стали совсем плохи.

— И что дальше?

Граф снова уставился на свои руки, задумчиво отмеряя пальцами правой ничтожный размер шариков, которые убили его сына, разом перечеркнув его жизнь. Наконец он поднял взгляд:

— И тогда я принял единственно приемлемое в сложившейся ситуации решение.

— Вы приняли решение? — вырвалось у Брунетти прежде, чем он смог сдержаться.

— Да.

Сначала Брунетти подумал, что граф не захочет вдаваться в подробности, но тот продолжал:

— Если бы обнаружилось, что с ним на самом деле, то и остальное тоже открылось бы, вы понимаете, о чем я, — то, что мы занимались нелегальными перевозками радиоактивных материалов, по сути дела, контрабандой.

— Да, да, понимаю, — кивнул Брунетти.

— Для нас это значило бы одно — позор. Разорение. Я не мог допустить, чтобы это произошло, чтобы был опозорен наш род, древний род Лоренцони. После стольких лет… Я бы даже сказал, веков…

— О да, — прошептал Брунетти.

— И когда я все обдумал и понял, что надо делать, то, не теряя времени даром, договорился обо всем с Фразетти и Маскарини.

— Чья это была идея? Я имею в виду инсценировку похищения.

Граф пренебрежительно пожал плечами, давая Брунетти понять, что это уже не важно.

— Я просто объяснил им, что от них требуется. Единственное, что меня волновало, чтобы жена ни о чем не догадалась. Я не хотел причинять ей боль. Я просто не мог допустить, чтобы она страдала. Если бы она узнала о том, что натворил Роберто, что послужило причиной его смерти… Даже не представляю, что с ней стало бы. — Он виновато посмотрел на Брунетти, а затем снова уставился на свои руки. — Но теперь, как я ни пытался ее оградить, она все знает.

— Откуда?

— Она видела нас с Маурицио.

Брунетти подумал о сгорбленной дряхлой старухе, сжимающей высохшими птичьими лапками набалдашник трости. Граф хотел оградить ее от страданий. Спасти от позора. Ну да, как же, как же.

— А как же само похищение? Почему они так и не прислали третьего письма?

— Он умер, — отвечал граф безжизненным тоном.

— Умер? Роберто?

— По крайней мере так они мне сказали.

Брунетти кивнул, будто мог вот так, с ходу, все осмыслить и, следуя за ним по извилистому пути, преисполниться сочувствием к его горю.

— И? Что дальше?

— Я приказал им пристрелить его, чтобы все подумали, что именно это послужило причиной его смерти.

И пока граф продолжал и дальше распространяться на этот счет, Брунетти, внутренне холодея, мало-помалу начинал понимать, что это за человек; насколько непоколебима была его убежденность в том, что он поступил абсолютно правильно, что именно так и следовало поступить в данной ситуации. Похоже, он искренне верил, что все его действия были правомерны и оправданны. В его голосе не прозвучало ни тени сомнения или неуверенности в себе.

— Но почему они закопали его именно на том поле, около Беллуно?

— У одного из них был маленький охотничий домик в лесу. Там они его и держали, а когда он умер, я приказал им закопать его где-нибудь поблизости. — На какое-то мгновение его сухое лицо смягчилось. — Но я приказал им вырыть неглубокую яму. И похоронить его вместе с кольцом. — Заметив, что Брунетти опешил, граф пояснил: — Чтобы его все-таки нашли. Я старался ради его матери. Рано или поздно она все равно узнала бы. Я не мог допустить, чтобы она пребывала в неведении, постоянно думая о том, жив ее мальчик или уже умер. Она бы этого не перенесла.

— Понятно, — прошептал Брунетти, уставившись на графа, будто загипнотизированный кролик. — А что Маурицио?

Граф склонил голову набок; якобы ему потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, что у него был еще и племянник.

— Маурицио ни о чем не догадывался. Но когда вы снова заварили эту кашу, начали задавать все эти вопросы… он… В общем, тоже заинтересовался Роберто, обстоятельствами его похищения. Он хотел пойти в полицию, рассказать им всю правду. — Граф покачал головой, явно не одобряя такую слабохарактерность. — Но я не хотел, чтобы жена узнала. Если бы он пошел в полицию, то… она узнала бы обо всем, что на самом деле произошло, как погиб наш мальчик.

— И вы не могли этого допустить? — бесстрастно осведомился Брунетти.

— Разумеется, нет. Она и так достаточно настрадалась.

— Понятно.

Граф протянул руку, ту самую, пальцами которой он отмерял размер смертоносных голубых шариков, — радия там, плутония или урана, — шариков, которые убили его сына. Но тут произошло нечто странное; все было так, будто он неуловимым жестом подкрутил какую-то ручку, прибавив яркость на телеэкране, или убрал едва различимые помехи. Детали, на которые большинство не обратило бы никакого внимания. Но именно с этой минуты граф начал лгать. Надо отдать ему должное, он мастерски играл свою роль, сначала вибрирующим от волнения голосом повествуя о страданиях своей жены, потом перейдя к описанию событий того рокового вечера, когда погиб Маурицио. Но Брунетти видел его насквозь: фальшь была настолько заметна, как если бы он вдруг вспрыгнул на стол и начал срывать с себя одежду.

— В ту ночь он пришел ко мне с ружьем и заявил, что раскусил меня. Начал мне угрожать. Грозился убить. — Граф искоса взглянул на Брунетти, наблюдая за его реакцией, но тот и виду не подал, что давно уже догадался о том, что его сиятельство лжет. — …Ворвался ко мне в комнату с ружьем, — продолжал граф, — направил его на меня и заявил, что сию же минуту пойдет в полицию. Я пытался его успокоить, но он ничего не хотел слушать. Потом он подошел ко мне вплотную, поднял ружье и направил его мне в лицо. Ну, я и… Кажется, у меня, что называется, помутилось в голове. Дальше я ничего не помню. Только выстрел.

Брунетти кивнул, но только в подтверждение того, что прекрасно понимает, что с этой минуты все, что бы ни сказал граф, будет очередной ложью.

— А что же ваш клиент? — спросил он. — Тот самый, что купил материалы?

— Понятия не имею, — без запинки ответил он. — Это касалось только Маурицио. Он сам обо всем договаривался.

Брунетти поднялся на ноги.

— Думаю, на сегодня достаточно, синьор. Если желаете, можете позвонить вашему адвокату. Но потом я попрошу вас проехать вместе со мной в отделение полиции.

Граф был так удивлен, что даже не пытался этого скрыть:

— Это еще зачем?

— Затем, что вы арестованы, Лудовико Лоренцони. Вы обвиняетесь в убийстве вашего сына Роберто, а также вашего племянника Маурицио.

Удивление, отразившееся на лице графа, вряд ли можно было назвать наигранным.

— Но я ведь только что все вам рассказал. Вы разве не слышали? Роберто никто не убивал, его смерть была естественной… А Маурицио пытался меня убить. — Он рывком поднялся на ноги, но остался стоять за столом. Потом наклонился, начал перекладывать какие-то бумаги, затем слегка сдвинул клавиатуру. Ему явно больше нечего было сказать.

— Как я уже сказал, вы можете позвонить своему адвокату, но потом вы должны поехать со мной.

Брунетти видел, как граф постепенно сдает свои позиции; перемена была столь же незаметной, как и тот момент, когда он начал лгать. Хотя на этот счет Брунетти был спокоен: отныне поток лжи с его стороны не прекратится никогда.

— Я могу попрощаться с женой? — спросил граф.

— Да, да, конечно.

Не говоря ни слова, граф обогнул стол и, пройдя мимо Брунетти, покинул комнату.

Брунетти подошел к окну и задумчиво посмотрел на крыши. В глубине души он надеялся, что граф поступит так, как подобает благородному человеку. Он нарочно отпустил его, дал ему шанс; он понятия не имел, хранится ли в доме еще какое-нибудь оружие. Своим признанием граф загнал себя в угол: его жена знает, что он убийца, на его собственной репутации, равно как и на репутации его семьи, можно смело поставить крест; и наверняка у них в доме где-нибудь хранится оружие. Если он и вправду благородный человек, у него просто нет другого выбора.

Но вместе с тем Брунетти был уверен, что он этого не сделает. Никогда.

27

— Не понимаю, какая теперь разница, понесет он наказание или нет? — спросила Паола у Брунетти через три дня после того, как толпа охочих до сенсаций стервятников, насытившись подробностями скандального ареста графа, наконец успокоилась. — Сына у него больше нет. Племянника тоже. Графиня знает, что это он их убил. Его репутация навеки погублена. Кто он? Жалкий старик, который окончит свои дни в тюрьме. — Она присела на край его постели. На ней был надет один из его старых купальных халатов, а поверх — толстый вязаный свитер. — Тебе что, этого мало?

Брунетти сидел на постели, натянув одеяло до подбородка, и читал, когда Паола вошла в спальню с огромной кружкой горячего чая с медом. Протянув ему кружку, она молча кивнула, подтвердив, что не забыла про коньяк и лимон, и села рядом с мужем.

Брунетти отхлебнул обжигающего чая, а она тем временем отпихнула ногой газеты, в беспорядке валявшиеся на полу у кровати. На одной из страниц была фотография графа, рядом со статьей о мафиозной разборке в Палермо. Со времени ареста графа Брунетти ни разу не заговорил о нем, а Паола, уважая его чувства, удерживалась от расспросов. Но теперь она хотела, чтобы он наконец выговорился; и не затем, чтобы лишний раз посудачить о жестокосердии отца, убившего собственного сына; но потому, что, прожив с мужем долгие годы, Паола понимала, что это поможет ему облегчить душу, справиться с гнетущими его мрачными мыслями.

Паола спросила, что, по его мнению, будет с графом, и когда он начал говорить, время от времени брала у него из рук кружку и прихлебывала горячий напиток. Брунетти рассказывал об ухищрениях его адвокатов, которых теперь было уже целых трое, об их хитроумных уловках и о своем смутном предчувствии, чем может закончиться это дело. Он был не в силах скрыть (а тем более от жены) своего негодования и даже омерзения по поводу того, что два жестоких убийства, скорее всего, останутся безнаказанными, и графу будет предъявлено обвинение только в контрабанде, поскольку теперь он утверждал, что похищение Роберто спланировал и организовал… Маурицио.

Свою лепту, безусловно, внесли и продажные газетчики, немедленно призванные на помощь. И передовицы всех газет, не говоря уже о многочисленных редакционных комментариях, разом запестрели жалостливыми историями о несчастной судьбе благородного рыцаря, по воле рока жестоко обманутого коварным племянником, которого он вскормил и воспитал как собственного сына. Поистине несчастная судьба! Добрый человек, пожалев сироту, пригрел на своей груди змею, которая потом, спустя годы, нанесла ему смертельную рану, вонзив свои ядовитые зубы прямо в сердце. Капля камень точит; мало-помалу они добились того, что от них требовалось. Само определение «контрабанда» как-то забылось, будучи заменено на невразумительное «перемещение через границу запрещенных к ввозу товаров». И в результате те смертоносные голубые шарики, разрушительной силы которых было бы вполне достаточно, чтобы стереть с лица земли целый город, превратились в нечто из списка «запрещенных к ввозу товаров», вроде иранской икры или статуэток нэцкэ. Поле, где нашли останки Роберто, было проверено счетчиком Гейгера, но никакого радиоактивного излучения обнаружено не было.

Все бухгалтерские книги, отчеты и другие документы, принадлежащие Лоренцони, были изъяты, и бригада полицейских, экспертов-экономистов, бухгалтеров и программистов принялась за работу и корпела над ними не один день, пытаясь понять, куда же все-таки исчез тот злополучный кейс с радиоактивными материалами. Граф продолжал утверждать, что понятия не имеет ни о покупателе, ни о его координатах. Но все было тщетно: груз как сквозь землю провалился. Единственный подозрительный груз, который им удалось отследить, был контейнер с десятью тысячами одноразовых шприцев, отгруженный из Венеции и доставленный в Стамбул пароходом за две недели до исчезновения Роберто. Они связались с представителями турецкой полиции, но те заявили, что компания перевозчика в Стамбуле располагает всеми необходимыми документами, в которых указано, что контейнер был погружен на грузовик и отправлен в Тегеран, где его след благополучно обрывался.

— Он, он во всем виноват, — настаивал Брунетти с той же пылкостью, как и три дня назад, когда он доставил графа в квестуру. Тот даже тогда умудрился разыграть из своего ареста целый спектакль, потребовав, чтобы за ним прислали полицейский катер. Никогда еще Лоренцони никуда не ходили пешком, даже в тюрьму, с гордостью заявил этот благородный человек. Когда Брунетти отказался выполнить его приказ, граф вызвал водное такси, и таким вот манером он вместе с арестовавшим его полицейским спустя час прибыл в отделение полиции. Там их уже поджидали представители прессы; просто уму непостижимо, кто уже успел подсуетиться и позвонить стервятникам.

С самого начала все дело было представлено так, чтобы возбудить жалость к несчастному графу, сделав из него пострадавшего, жертву рокового стечения обстоятельств. Все было пропитано слащавой сентиментальностью, которая всегда так раздражала Брунетти в его согражданах. Откуда ни возьмись появились фотографии, рассчитанные на то, чтобы вызвать потоки сочувственных слез: Роберто на праздновании своего восемнадцатилетия, в обнимку с дорогим папочкой; старинное фото прелестной юной графини, вальсирующей в объятиях любимого мужа, оба блистательны, молоды, богаты; даже бедный Маурицио и тот мелькнул в одной из газет — камера запечатлела его шагающим вдоль набережной Рива-дельи-Скьявони позади своего кузена Роберто.

Два дня спустя после ареста графа в квестуре появились Фразетти и Маскарини, в сопровождении двух адвокатов его сиятельства. Да, подтвердили они, их нанял Маурицио, он сам все спланировал и объяснил им, что надо делать. Да-да, не сомневайтесь, Роберто умер естественной смертью; а этот злодей Маурицио приказал прострелить голову своему мертвому брату, чтобы скрыть истинную причину смерти. И оба настаивали на том, чтобы им провели полное медицинское обследование, чтобы выяснить, не ухудшилось ли их драгоценное здоровье за то время, которое они провели с получившим смертельную дозу радиации Роберто. Результаты анализов оказались отрицательными.

— Он это сделал, — упрямо повторял Брунетти, отбирая у Паолы кружку и допивая остатки чая. Он хотел было поставить ее на прикроватную тумбочку, но Паола забрала у него все еще хранившую приятное тепло пустую кружку и задумчиво сжала ее ладонями.

— И его посадят, не сомневайся, — заверила она Брунетти.

— Меня это не волнует, — отмахнулся он.

— Тогда что же тебя волнует?

Брунетти опустился пониже на подушках и поддернул одеяло повыше к подбородку.

— А ты не будешь смеяться? — Паола покачала головой. — Меня волнует… несправедливость.

— Неужели это теперь так важно?

Он выпростал одну руку из-под одеяла, забрал у нее кружку и поставил ее на тумбочку; затем сжал ее руки между ладонями.

— Да. По крайней мере для меня.

— Но почему? — спросила она, подозревая, что ответ ей уже заранее известен.

— Потому что я ненавижу таких, как он, этот граф, не привыкших отвечать за свои поступки. Он из тех, кто шагает по жизни легко и свободно. И никогда не платит по счетам.

— А ты думаешь, смерти его сына и племянника было не достаточно, чтобы оплатить счета?

— Паола, подумай только, что ты говоришь. Он нанял двух мошенников, чтобы убить мальчишку; сначала похитить, а потом убить. И хладнокровно пристрелил собственного племянника.

— Ты не можешь знать этого наверняка, — возразила она.

Брунетти покачал головой.

— Я просто не могу этого доказать и боюсь, что никогда не смогу. Но для меня это ясно как день. — Поскольку Паола никак не отреагировала на эти слова, их разговор на некоторое время прервался, и его последние слова повисли в воздухе.

Наконец Брунетти сказал:

— Мальчишка и так был обречен. Но подумать только, что ему пришлось пережить, — ты можешь себе представить? Сначала эта болезнь, потом заточение, а самое страшное — полная неопределенность, когда не знаешь, что с тобой сделают… Этого я ему никогда не прощу.

— Но ты ведь сам знаешь, это не тебе решать — прощать или не прощать, Гвидо, — мягко сказала Паола.

Брунетти улыбнулся и покачал головой:

— Знаю, не мне. Но ты ведь понимаешь, что я хотел сказать. — Когда она промолчала в ответ, он настойчиво повторил: — Правда, Паола?

Она утвердительно кивнула и крепко сжала его руку.

— Да. — Немного помолчала, а затем решительно добавила: — Да.

— А ты бы как себя повела? — неожиданно спросил он.

Паола отпустила его руку и откинула со лба прядь темных волос.

— Что ты имеешь в виду? Окажись я на месте судьи? Или на месте матери Роберто? Или на твоем месте?

Он снова улыбнулся:

— Ты хочешь сказать, чтобы я оставил все как есть, так? Я тебя правильно понял?

Она поднялась с постели и наклонилась, чтобы подобрать разбросанные по полу газеты; затем аккуратно сложила их и повернулась в сторону Брунетти.

— Мне тут недавно вспомнились слова из Библии… — начала она.

Брунетти вытаращил глаза; Паола всегда была настолько убежденной атеисткой, каких Брунетти за всю жизнь не встречал.

— Там, где говорится «око за око, зуб за зуб», — сказала она. Брунетти кивнул, и она продолжала: — Раньше мне это всегда казалось самой большой глупостью, которую мог изречь Господь Бог. Что это, по сути дела? Призыв к мести? Жажда крови? — Она прижала кипу сложенных газет к груди и отвела взгляд, собираясь с мыслями; потом снова посмотрела на Брунетти: — Но потом вдруг я поняла, что Его слова совсем не о том.

— Я тебя не понимаю, — признался Брунетти.

— Что на самом деле Его слова ограничивают нас в наших поползновениях; понимаешь, о чем я? Что, если ты, к примеру, лишился глаза, это значит, ты можешь требовать только глаз; а если ты потерял зуб, то можешь требовать только зуб, а не руку или, скажем… — она немного помедлила, — новое сердце. — Затем она снова улыбнулась, наклонилась и поцеловала его в щеку. Газеты негодующе хрустнули.

Выпрямившись, Паола произнесла самым обыденным тоном:

— Эти я сохраню. У нас есть в доме бечевка?

— Кажется, была где-то на кухне.

Она кивнула и покинула спальню.

Брунетти нацепил очки, взял с тумбочки Цицерона и углубился в чтение. Примерно через час раздался телефонный звонок. Кто-то взял трубку прежде, чем он сам успел это сделать.

Брунетти подождал минутку, но Паола не подозвала его. Он снова вернулся к Цицерону; признаться, ему сейчас не хотелось ни с кем разговаривать.

Прошло еще несколько минут. На пороге спальни появилась Паола.

— Гвидо, — сказала она каким-то странным голосом, — это звонил Вьянелло.

Брунетти положил книгу на постель и взглянул на нее поверх очков.

— Что случилось? Паола, что? — встревоженно спросил он.

— Графиня Лоренцони… — начала она, но вдруг замолчала и закрыла глаза.

— Что?!

— Она повесилась.

И, едва успев осознать услышанное, Брунетти выдохнул:

— Ах ты, господи… Вот бедолага.

Примечания

1

Обращение к человеку с высшим образованием, имеющему степень доктора. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Альдус Манутиус (Теобальдо Мануччи, или Мануцио, 1450–1515) — итальянский первопечатник, известный ученый.

3

Войдите! (ит.)

4

Начальник отдела полиции.

5

Букв.: «Изгнание из Хаммамета» (ит.)

6

Хорошо бы (ит.)

7

Как дела? (ит.)

8

Уйти от настойчивого оппонента с помощью уклончивого ответа (англ.)

9

Галерея Куртолда — ценное собрание картин в Лондоне. Самая большая из представленных в ней коллекций — дар фабриканта С.Куртолда (1932 г.).

10

Будь здоров (ит.)

11

Компас (ит.)

12

Паром (ит.)

13

Иностранный отдел.

14

Черный индийский дрозд.

15

Улица в Венеции.

16

Можно войти? (ит.)

17

Очень хорошо, ваше сиятельство. А как здоровье графини? (ит.)

18

Рад познакомиться (ит.)

19

Молоки каракатицы (ит.)

20

Здравствуй и прощай (лат.)

21

Идущие на смерть приветствуют тебя (лат.). Обыгрывается обращение римских гладиаторов к императору перед боем: «Здравствуй, Цезарь. Идущие на смерть приветствуют тебя».

22

«Обрученные» — роман известного итальянского писателя Алессандро Мандзони (1785–1873).

23

Ради бога (ит.)

24

Дядя (ит.)

25

Группа Доннера — группа из 87 переселенцев из Иллинойса под предводительством капитана Джорджа Доннера, отрезанная от мира снегами в горах Сьерра-Невада на севере Калифорнии зимой 1846–1847 гг.

26

Мороженое (ит.)

27

Катерина Корнаро (1454–1510) — последняя королева Кипрского королевства, отрекшаяся от престола в пользу Венецианской республики.

28

Перевод Б. Пастернака.

29

Шекспир. Гамлет. Акт I, сцена 5. Перевод Б. Пастернака.

30

Мщение (ит.). Ария из оперы Дж. Россини «Севильский цирюльник».

Content

Донна Леон
Честь семьи Лоренцони

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Примечания